Георгий Гулиа

МОИ ГУСИ-ЛЕБЕДИ

Рассказы о детстве

ТОПОЛЯ

Я запомнил их на всю жизнь. Они стояли напротив нашего дома, через улицу, чуть наискосок. Ростом вымахали с пятиэтажный дом — ровные, высокие, словно гигантские свечи. Четыре близнеца, четыре зеленых богатыря. Впрочем, зимою они оголялись, и тогда на фоне серого неба явственно прочерчивались устремленные ввысь ветви: толстые, тонкие, совсем нежные — с карандашик толщиной.

Но в память врезались не эти, оголенные, а те, с густою листвой тополя. В зеленую пору они бывали страшны. Иногда начинали они изгибаться вправо и влево, порождая шумный ветер, чуть ли не бурю. Они веяли грозно в течение нескольких часов кряду. И у нас под крышей все гудело, обрывались порою электрические провода, хлопали створки окон, звенели разбитые стекла. И все это — тополя!

Если бы вовремя срубили их, всегда бы стояла тихая погода и не приходилось бы прятаться дома. Из-за этих самых тополей очень часто набегали тучи. Подгоняли их именно наши тополя. Из туч били молнии, и гром грохотал над всем городом.

Когда тополя уставали, снова принимали смиренный вид, исчезал ветер, начинало светить солнце, и мы вылезали на улицу. Мы точно знали: как только начинают шевелиться листья на тополях — жди ветра. Если деревья вдруг согнулись в три погибели и резко выпрямились, значит, быть страшному ветру-урагану. А от того ветра дыбилось море, и вся округа превращалась в грохочущий ад. Люди торопились домой, ахали, охали, звали детей, игравших во дворе. А не проще ли было вовремя срубить тополя, если так уж опасна буря и от нее трясутся поджилки?

Мы с братом, в общем-то, ничего особенного против тополей не имели: пусть себе веют, пусть сносят крыши порывами ветра — это даже весело! Ведь сплошная благодать тоже надоедает…

Кто и когда посадил эти тополя?

Неизвестно кто, но одно определенно было: в прошлом веке! Со временем они раздобрели, сделались толстыми — в три обхвата, высокими очень и гибкими. Корни деревьев глубоко проникли в землю. Они разошлись и вширь — шагов на десять вокруг ствола. Это, доложу вам, были какие-то особенные тополя. Таких я в жизни не видывал!

Один наш сосед, глубокий старик, как-то сказал:

— Еще десяток таких тополей — и они сметут с лица земли все живое.

Я эти слова сам собственными ушами слышал. Не знаю, шутил он или говорил всерьез. Тогда я воспринимал всерьез, верил каждому слову: не будет же старик говорить неправду!

Рядом с тополями кто-то посадил виноград — «изабеллу». С каждым годом виноград взбирался все выше, обвивая тополя наподобие змей Лаокоона. В конце лета гроздья чернели высоко-высоко. Чтобы полакомиться ими, приходилось лазать на тополя. А это было не так-то просто. Один наш соседский мальчик свалился с дерева и несколько месяцев пролежал в гипсе. Но это ничего — ведь бывают же несчастные случаи, и не всем же падать. Большинству ребят везло: они набивали пазухи гроздьями и благополучно спускались на землю.

Однажды неразумные тополя так рассердились, что подняли целый ураган. Тот ураган нагнал несметное количество туч, а из туч посыпались молнии. Гром грохотал на весь мир.

Мы с братом стояли на застекленной веранде и любовались бурей. И вдруг сверкнула молния. Она прочертила небо наискосок и ударила — как бы вы думали, куда? Ну конечно, в самую макушку тополя, который стоял поближе к нам.

Тополь, как видно, не ждал этого. Он странно качнулся в сторону, отчего еще сильнее подул ветер. Потом что-то треснуло, и мы с братом грохнулись на пол — так было страшно! Мы дождались, пока затих гром, после чего поднялись и осторожно выглянули на улицу. Ничего — тополя продолжали бесноваться и нагонять бурю. Эта молния, казалось, не произвела на них никакого впечатления. Черт возьми, о чем думали эти гиганты?! Или они злы на кого-нибудь?..

Правда, вчера дети особенно резвились возле них. Один мальчик даже что-то вырезал на коре одного из тополей. Но разве можно обращать внимание на глупый поступок какого-то шалунишки? Мы с братом не без основания решили, что именно на этого шалуна и рассердились тополя.

Я не раз пытался залезать на деревья. Брат мой тоже. Не обязательно за виноградом, а просто так. Но нам мешали или мама, или бабушка. Они видели все, тополя были у них перед глазами, и нам не везло. Так и слышишь:

— Жора, куда полез?

— Володя, спускайся!

Старик сосед, о котором я уже говорил, как-то сказал нам:

— Дети, вы думаете, эти деревья глупые?

Мы молчали.

— Они не глупые. Они смышленые. Только дураки полагают, что они неразумные. А ну-ка, рассердите их — и увидите, что станет с вами.

— А что, дедушка?

— Что? Вы спрашиваете — что? Да они поднимут такой ветер, что всех вышвырнут в море. И даже запросто!

От этих слов дух у нас захватило.

— За что же вышвырнут, дедушка?

— А за все! Люди же дурные! Вот и получат по заслугам! А вы еще дурнее. Зачем ломаете ветки? Зачем кидаете камни в птичьи гнезда? Вы думаете, что деревья ничего не смыслят? Вон какие они высокие! Они все видят, все понимают…

И старик, сердито ворча, ушел к себе.

Потом он не раз заговаривал с нами об этом же. Не раз предвещал всякие напасти. Он был очень старый и очень мудрый. Однажды даже сказал, что он и тополя ровесники. Он якобы видел тоненькие плети, из которых выросли эти гиганты.

Стоило задуматься над его словами. Но где там! В одно ухо влетало, а в другое вылетало. У нас в голове был ветер сплошной.

Как-то брат сказал мне перед сном:

— Эти тополя будут жить миллион лет.

— Откуда ты это взял?

— Один дядя сказал.

— А почему не два?

Мне казалось, что миллион лет не так уж много для четырех зеленых красавцев. Если они способны подымать ураганный ветер, если им под силу мести пыль на улицах с неимоверной яростью, если ничего не стоит подымать волны на море, то прожить миллионы лет, наверное, не так уж трудно. А может, они будут вечно-вечно-вечно?

— Скорее всего!

К такому выводу пришли мы с братом.

Однажды нас поразил некий молодой человек, проходивший по улице и услышавший наш разговор про миллионы лет тополиного века.

— Пацаны, — сказал молодой человек, — вы, случайно, не с ума спятили?

— А в чем дело? — Мы немножко оробели.

— Вы знаете, что будет с этими деревьями через миллион лет?

— Нет, не знаем.

— Я в седьмом классе и все знаю.

Этот молодой человек был одет щеголевато: длинные брюки, начищенные до блеска полуботинки, белоснежная косоворотка.

— Пацаны, — продолжал он, — из этих деревьев через миллион лет получится антрацит. Вы знаете, что такое антрацит?

Нет, мы не знали, что за штука такая антрацит.

— Это каменный уголь, — пояснил семиклассник. И пошел дальше своей дорогой.

Нас было несколько мальчишек, и все мы словно языки проглотили.

О чем говорил этот щеголь? Какой каменный уголь? Это же невероятно! Это ужасно! В конце концов, это жутко!

Мы молча разошлись. Я и брат поднялись к себе домой и долго смотрели на тополя. Нет, это невероятно: никогда не превратятся в уголь эти стройные, сильные красавцы!

С тем мы улеглись и уснули…

Ночью тополя вдруг рассердились. Они, словно сговорившись, так раскачались, что подняли бурю. Такую сильную, что на чердаке стоял сплошной вой. Об этом бабушка утром рассказала, потому что мы с братом спали крепким сном и на этот раз ничего не слышали.

Ночью бушевала буря, а к утру тополя, как видно, устали, и стало тихо. Засветило солнце. Как ни в чем не бывало.

Но тополя ночью, наверное, переборщили: один из них так низко пригнулся к земле, что больше не смог выпрямиться и рухнул. А рухнув, перегородил улицу, и все фаэтоны вынуждены были ездить по другим улицам.

Мы с братом бросились со двора: неужели зеленый гигант валяется на земле?

Да, совершилось немыслимое: тополь лежал поперек улицы. И на его стволе, как на огромном мосту, перекинутом через реку, пританцовывали мальчишки. Им, казалось, было очень весело оттого, что немыслимый гигант лежит «во прахе и пыли», как лермонтовский гладиатор. Мы с братом даже обомлели. Как, тополь на земле? Тополь повержен? Кем? Какая сила одолела его? Ведь сама небесная молния ничего не могла поделать с ним…

И тут как раз появился наш старик сосед. Он глядел на дерево, на мальчишек, плясавших на теле его, на ветки, раскинувшиеся в стороны…

Глядел и улыбался.

— Свалился-таки? — сказал он, обращаясь к нам.

— Мы не видели этого, — сказал я.

— Ты, наверное, дрыхнул?

— Да, спал.

— А я видел, — сказал старик. — Человек не должен много спать, а то проглядит многое. Когда у этого молодца подкосились ноги, вдруг что-то хрустнуло. Я подумал, что это земля раскалывается. А потом над головой что-то ухнуло. Я решил, что это пушка стрельнула над самой головой. Я приподнялся, глянул в окно — и вижу, как на меня валится этот великан. Ну, думаю, пропал мой дом. Однако не достал, только веточками прошелся по стенке. Пыль обмел. Всего-то навсего…

Старик говорил об упавшем дереве уважительно, как о живом соседе. Мы очень пожалели, что в эту ночь спали как убитые.

— Послушайте, — продолжал старик, — представьте на минутку, что этот тополь был бы человеком-великаном. Кто бы для него смастерил гроб, чтобы похоронить его? Как вы думаете — кто?

Мы этого не знали. Да и кто это мог знать?! Просто такие мысли нам в голову и не приходили. Черт знает что — гроб для дерева!

Пока старик беседовал с нами, пришли какие-то люди с пилами и топорами. Они целый день распиливали ствол в нескольких местах; обрезали суки и ветви и оттаскивали расчлененное дерево в стороны, расчищая улицу. А к вечеру появились аробщики, они погрузили — с огромным трудом! — части ствола на арбы и увезли куда-то.

Мы долго не могли привыкнуть к тому, что тополиная семья вдруг уменьшилась. Казалось, вырвали гигантский зеленый клык в ряду крепчайших гигантских клыков.

Весьма возможно, что это был первый в нашей жизни шок: значит, гигант, которому сулили миллион лет жизни, может погибнуть запросто, за здорово живешь?!

— Дедушка, — спросил я нашего старика соседа, — что случилось с тополем? Отчего это он?.. А?

— Очень просто, — сказал старик.

— Да, наверно, просто, — согласился я.

— Просто-то оно просто, да не совсем. Этот тополь пал жертвой собственной гордыни. Не надо было злиться, сынок. Не надо было дуть с такой силой. Захотелось ему себя показать — вот и надорвался. Всегда надо быть добрее… Понял?

— Может, его разозлили? — спросил я.

— Может, это дети? — сказал мой брат.

— Все может быть. — Старик набил свой чубук табаком, зажег его от солнца с помощью увеличительного стекла. — Слушайте меня: чем ты сильнее, тем будь добрее. Это вам ясно или не ясно?

Мы сказали, что ясно, хотя было не совсем так. По правде говоря, с чего это малодушничать, если сила из тебя наружу прет?

Однако старик решил вдолбить в наши неразумные головы свою странную мысль.

— Вот если бы этот, — он указал на пустое место, где красовался тополь, — понимал, что не следует дуть так яростно, что не следует пугать людей и нагонять тучи на ясное небо, он бы здравствовал и по сей день. А то вон, наверное, печи им топят. Вот как бывает на этом свете…

Мы больше старика ни о чем не спрашивали. Но хорошо уяснили одно: первый урок не пошел на пользу тем, другим тополям: они время от времени продолжали бешено веять и нагонять страшные тучи с громами и молниями во чреве. И как-то жаль было их: такие большие и такие неразумные!

БАБУШКА И КРУГЛЫЕ ХЛЕБЦЫ СО СВЕЖИМ СЫРОМ

Я смотрю вдаль. Но не в ту, которая впереди. А которая позади, за грядами лет. Невооруженным глазом ничего не видать. Поэтому на помощь приходит сердце. Оно помогает. Оно зорче всякого глаза, даже самого острого. Таково свойство этого комка из мышц, день и ночь не знающего покоя.

Смотрю и вижу свою бабушку Фоти́нэ. Она такая старая, такая сухонькая, такая добрая и такая сильная.

Старой, очень старой она казалась мне тогда, в ту пору, когда мне было ровно двенадцать лет. Я пытаюсь скорректировать свои ощущения: да, разумеется, бабушка была очень стара, лет ей было этак за сорок. И мне было жаль ее. И брату моему Володе было жалко ее. Наверное, поэтому мы с ним очень часто доводили ее до слез своими жестокими шалостями.

А сухонькой была она по-настоящему: легкая, морщинистая, со впалыми щеками. Это жизнь сделала ее такою. А от рождения была она пухленькой. И девочкой росла она толстенькой. Старость началась в четырнадцать лет, когда ее выдали замуж. Моя бабушка рано сделалась мамой Фотинэ и еще раньше, то есть раньше, чем полагалось бы по ее годам, бабушкой Фотинэ.

И тем не менее она была сильной, вернее — бесстрашной. Она могла, например, одна спуститься на первый этаж, когда было очень темно — хоть глаз выколи! Она брала в руку коптилку и безбоязненно уходила в темень. Да какую еще темень! Южную! Когда все черти полосатые и хвостатые и разные чудища так и лезут к тебе со всех углов. Бабушка Фотинэ ничего не боялась! Она даже могла дремать в одиночестве, когда во всем доме не было ни души. А ежели порою в ночи раздавался выстрел, она выходила на балкон, чтобы узнать, что происходит в городе… Словом, это была бесстрашная бабушка…

Но не только: у бабушки было доброе сердце, и руки у нее были добрые. Ома так приятно ласкала и умела готовить разную вкусную еду. Бабушка могла, например, приготовить еду даже из крапивы. Это не раз случалось в голодный год. Она не раз добывала среди зарослей ежевики особую колючку — не очень колючую — и готовила, примешивая к ней орех, чудесную пищу, которую все хвалили. В ее руках любая трава делалась съедобной, не говоря уж об овощах и мясе.

Когда мне немножко грустно (это, говорят, бывает со всеми), я думаю о бабушке Фотинэ, и она мне кажется самой лучшей в мире бабушкой. Особенно когда вспоминаю ее хлебцы со свежим сыром. Особенно когда вспоминаю свою болезнь, от которой я чуть не умер. Наверное, я бы умер в двенадцать лет, если бы не бабушкины хлебцы со свежим сыром. Это, по существу, была для меня не пища, а лекарство, нечто вроде теперешнего пенициллина плюс стрептомицин, плюс рондомицин. Она-то меня и спасла, эта пища, ниспосланная свыше через бабушку Фотинэ.

Сейчас я объясню, какая связь между моей болезнью и бабушкиными круглыми хлебцами со свежим сыром.

Когда мне было двенадцать лет, Советской Абхазии шел всего четвертый год. А комарам и болотам — две тысячи лет от рождения Христа плюс миллиард от сотворения мира. И тем не менее люди повели борьбу против болот и комаров. Болота должны были быть осушены (разумеется, не в один год), а комары уничтожены. Особенно комар по имени анофелес, который с удовольствием разносил малярию. Укус — малярия, еще укус — еще малярия!..

Я не припомню дня и часа, когда меня укусил комар анофелес. Их летало в воздухе великое множество: анофелесы были тщательно перемешаны, подобно зернам, с другими, менее вредными комарами и мошками. И на лету их так же трудно отличить друг от друга, как в мешке одно кукурузное зерно от другого. Одним словом, этот разбойник укусил меня. Это могло случиться и на самодеятельном футбольном поле между тремя болотами с синеватой грязью на дне, и у нас, во дворе, возле канав, долгое время сохранявших воду и всяческую сырость, обожаемую комарами, и даже на бульваре, на берегу моря. Говоря откровенно, никто в городе не мог надежно уберечь себя от анофелеса. В том числе и я. В школе меня учили быстро узнавать анофелеса, но для этого анофелес должен был сесть на белую стенку, чтобы я смог явственно различить угол между вертикалью и комариным корпусом (немалярийный комар держит брюшко параллельно поверхности, на которой сидит).

И вот началась это самая малярия. Поскольку в городе Сухуме малярию могли лечить все, то есть не мог никто без изрядной дозы хинина, и меня не миновал хинин.

Я метался в жару день, два, три… Буквально горел, как в огне. Меня укутывали в простыню, смоченную водою и уксусом. На лбу круглые сутки лежала холодная салфетка. Ее постоянно менял отец, мать или бабушка, по очереди дежурившие у постели.

Малярию и просто лихорадку наши знали неплохо. Кто не болел лихорадкой! Она навещала людей по расписанию: ежедневно по вечерам или по утрам, через день, раз в три дня. Многие, готовясь к встрече с лихорадкой, загодя ложились в постель, пили чай, стопку водки или еще что-нибудь. Иные даже заранее начинали стонать и охать и точно знали, когда им можно будет встать и доковылять до порога.

Бабушка сказала, что у меня трехдневная лихорадка, ибо жар не спадал трое суток.

— Завтра он будет здоров, — твердо заявила она.

— Наверное, так, — сказала мама.

А бабушка начала вспоминать, кто болел именно три дня: Никуа́ла, Ми́ха, Чанта, Амтон, Диуан… Что, мало этого? И все они благополучно вставали на четвертый день. Ей очень хотелось верить в это. Ей нельзя было не верить, когда у старшего внука под мышкой было 41,5 градуса по Цельсию.

Терял ли я сознание? По-видимому, нет. Я слышал все, что говорили в комнате. Меня хвалили, меня всячески успокаивали, подбадривали.

Помню, как сейчас, мне хотелось только пить. И очень худо становилось по ночам: я впадал в забытье. А к утру температура спадала до 39 градусов, и я улыбался.

Отец пригласил врача. Но, собственно говоря, зачем? Хинин я получал, валерьяновые капли тоже, компрессы делались вовремя — от менингита вроде бы был защищен. Так понимали тогда.

Врач сказал:

— Если к утру температура не упадет до нормы, удвойте дозу хинина.

А она взяла да и не упала до нормы. К великому огорчению бабушки, которая как будто все предвидела. И ей стало не по себе, когда на четвертое утро ей сказали, что температура почти такая же, как ночная, — 41,5.

Однако бабушка Фотинэ быстро нашлась. Не снизилась температура? Ну и что? Значит, лихорадка четырехдневная. Кто вот точно так болел, дай бог памяти? Ну да: Смел, Иуа́на, Андрей, Илларион… И еще многие, многие… И на пятый день они вставали как ни в чем не бывало…

— Конечно, конечно, — соглашалась с нею мать. — Это как раз и есть четырехдневная лихорадка!

Вопрос был решен: завтра я встану. Тем временем дозу хинина удвоили, в ушах у меня звенело, я горел по-прежнему.

Стоял апрель. На дворе все цвело, сверкало и, казалось, плясало.

Я видел в окно розовые цветы груши, белые — яблони. Вдали гордо высились кипарисы, метались при каждом порыве ветра пирамидальные тополя. Было жарко на дворе, еще жарче — в комнате и совсем жарко — у меня в груди, в голове, во рту, под мышкой. Мои родные гасили пожар, как могли.

Настал пятый день. А жар не унимался. Дьявольский костер пылал еще ярче и жарче. Вокруг явно забеспокоились. Но бабушка Фотинэ вспомнила Якоба, Гача, Тимура, Гваджу… Все они переболели пятидневной лихорадкой и чувствовали себя прекрасно. Они живы и здоровы, пьют на пирушке по ведру «изабеллы» — и хоть бы хны! Нет, пятидневная лихорадка всем знакома и совсем-совсем не опасна, особенно для маленького, особенно для умного, особенно…

И она гладила мои волосы, целовала меня в щеки. У нее были карие глаза, немного тусклые такие. Но нынче они почему-то блестели, да так, что, казалось, их подменили. (Я не предполагал, что это слезы. При чем тут слезы, по ком плакать?)

Уксус лился рекой, вместо холодной воды появилась ледяная, дозу валерьянки увеличили вдвое, хинина — втрое. У меня в ушах звенели колокола городского собора. Я оглох почти как Квазимодо. А голос мой едва звучал, он медленно угасал по мере того, как жар во мне пылал все сильнее: градусник показывал 41,7!

Отец все чаще смотрел на меня горестным взглядом. Он недоумевал: что это привязалось ко мне? Может, вовсе не лихорадка, а тиф какой-нибудь?

Стал он шептаться с мамой в углу. А я все слышал. Что характерно для тифа? Высокая температура. Она была. А еще? Для брюшного — небольшая сыпь на животе, для сыпного — сыпь почти по всему телу. Так понимали тогда. При малярии важно питать больного, чтобы уберечь его от полного упадка сил, изнурения в борьбе с температурой. А при тифе, особенно брюшном, важна диета. А еще нужно принимать осарсол или каломель. Так обычно советовали фельдшера — наши друзья Скерис и Байковски, которые почти равнялись земским врачам.

Ко мне чаще стали являться и настоящие, известные врачи: один — детский — утром, а другой — терапевт — вечером. Так как добрую треть города постоянно кусал анофелес и ее лихорадило, то я не представлял чего-то особенного на общем фоне. Меня слушали — мое сердце, дыхание, аккуратно простукивали грудь, жали на печень и селезенку.

Моя бедная бабушка Фотинэ ошиблась: у меня не оказалось ни перемежающейся — однодневной или двухдневной — лихорадки, ни трехдневной, ни пятидневной. И тифа не обнаружили врачи. Я болел особым видом тропической малярии, которая не знает ограничения в количестве раундов, как при профессиональном боксе: болезнь просто добивает свою жертву, если вдруг подводит сердце. Меня сердце не подвело, оно бешено перекачивало кровь по всем сосудам, и в одно прекрасное майское утро я оказался в холодном поту, без температуры и без всяких сил. Надо ли уточнять, что на постели лежало не тело, а скорее, мощи двенадцатилетнего паренька.

Я еле шевелил губами. Мне ничего не хотелось. Даже воды. (Позабыл сказать, что, когда я окончательно оглох от хинина, мне его перестали давать за полной бесполезностью.) Болезнь, казалось, позади. Требовалось всего-навсего одно: оживить восковую фигуру, которая, как это ни удивительно, еще дышала. По утрам градусник показывал 35, а иногда 34,5. Куда же ниже?

Что делать? Чем кормить меня? Чем поддержать угасающий дух?

Я от всего отворачивался. Я не мог видеть хлеба, сыра, чая, кофе, молока, фруктов, зелени. Мне очень хотелось забыться, уснуть, чтобы никто никогда не мог меня растормошить.

Снова появились Скерис и Байковски. Уже со шприцами: мышьяк и прочее подкожно и внутримышечно — для оживления организма, боровшегося месяц и три дня против особого вида тропической малярии (возможно, мальтийской или еще какой-либо, а какой, не знаю точно).

Как же все-таки быть? Вдруг снова вернется эта самая проклятая малярия?! Нужны же силы! Но откуда их взять?

Отец ходил сам не свой. Мать превратилась в тень, пытаясь помочь мне хотя бы своей гастрономией. Но блюда неизменно попадали к моему брату Володе и маленькой сестре Тане, а я слабел с каждым часом. Но куда же слабеть дальше?

И вот тут бабушка Фотинэ попыталась взять реванш: в свое время она ошиблась в прогнозах, но теперь-то она знает, что делать!

И вот утром, часов в девять, когда я, повинуясь некоему жизненному инстинкту, приоткрыл глаза, бабушка Фотинэ вошла в комнату и склонилась надо мной. Я видел совсем близко ее морщинистое лицо и большие, полные грусти глаза. Она улыбалась: подумаешь, болезнь — преодолеем ее и бровью не поведем! Именно это хотела сказать бабушка, подавая мне тоненький круглый хлебец со свежим сыром и стаканчик темно-красного винца «изабелла».

И смотрел на бабушку, она — на меня, а потом мы вместе на эту вкусную круглую штучку.

— Съешь, — сказала бабушка как можно ласковей.

За ее спиной затаив дыхание стояли отец и мать.

— И выпей вот это вино, — добавила бабушка.

Я не понимал ее, с трудом соображал, чего она хочет от меня: разве воск способен понимать?

Бабушка присела ко мне на кровать.

— Позавчера Яне принес молока от своей коровы, — сказала бабушка. Она проговорила это так, словно начинала сказку, а я любил, очень любил ее сказки. — Яне сказал, что его корова лучшая в Абхазии. У нее рога в два аршина. У нее вымя с целый пуд. Она дает много молока. Я взяла у Яне три бутылки. Я попросила у Тараша сычуга телячьего. Я вскипятила молоко, положила в него сычуг, и на следующий день был готов сыр. Потом я положила сыр возле печки, где потеплее, и он сделался ноздреватым, тягучим, голубовато-белым, настоящим, свежим сыром…

Бабушка говорила тихо, неторопливо, вкрадчиво, словно вводила меня в сказочный сырный мирок. Я хотел было задать ей какой-то вопрос, но не смог: губы совершенно одеревенели и потрескались от жара.

— Я подумала, — говорила бабушка Фотинэ, — что неплохо бы испечь хлебец со свежим сыром. Конечно, для тебя. Я знаю, что ты очень любишь хлебец — круглый, с сыром. Правда, любишь?

Я кивнул (откуда-то вдруг взялись силы).

— Вот и хорошо!.. Я подождала еще день, чтобы сыр окончательно подошел, а нынче утром, чуть свет, испекла тебе хлебец. Он перед тобой. От него идет парок. Ты только понюхай, что за прелесть!

Она поднесла к моему носу тарелку с хлебцем. Да, хлебец и в самом деле чудесно пахнул.

— А еще подумала, что все мужчины любят глотнуть винца перед завтраком. Ты знаешь, чье это вино? — Бабушка подняла стаканчик с вином, чтобы я мог увидеть его на свет. — Это вино от Амтона Чоло́куа. Оно пахнет виноградными косточками. Вот какое это вино! Я немножко остудила его, потому что настоящие мужчины любят прохладное.

Я кивнул. Отец и мать переглянулись: я смог кивнуть! И слезы проступили на их глазах.

А бабушка продолжала:

— Может, ты сделаешь глоточек?

Если бы она предложила мне кусочек хлебца с сыром, я бы немедленно отвернулся. Но от вина, которое нравится всем настоящим мужчинам, я не отказался.

И я пригубил… Еще глоток… И еще один… Что-то прохладное прилило к сердцу. Кровь приятно ударила в голову, и я поехал, как на карусельном скакуне. Так было приятно! И я невольно потянулся к хлебцу с сыром. Отломил кусок белыми худущими пальцами. Еще кусок… И еще кусок. С трудом, но все же попытался разжевать. И это, как ни удивительно, мне удалось.

Бабушка присела поудобней на краю постели, и потихоньку влила в меня стаканчик вина, и скормила половину хлебца. А потом я больше ничего не помнил: я уснул.

А когда открыл глаза, то увидел бабушку в той же позе. И отца с матерью увидел. И мой брат Володя стоял у изголовья.

— Проснулся, — сказала мама. (Я, оказывается, проспал почти сутки.)

— Вот и хорошо, — сказала бабушка нараспев, — свежий хлебец готов, и винцо готово.

Я спросил (я и в самом деле заговорил):

— Этот хлебец вчерашний?

Бабушка воскликнула:

— Что ты! Совсем свежий! Сегодняшний! Только что из духовки!

Я снова выпил винца и поел. Хлебец мне показался вкуснее вчерашнего. И я снова уснул…

Так продолжалось две недели.

Я две недели шел, можно сказать, с того света. Две недели кормила меня бабушка из своих рук. А потом я присел в постели. Я уже ел сам и пил сам.

…С той поры прошла как будто целая вечность. Но как живая передо мной бабушка Фотинэ: я беру из ее рук ломтик горячего хлебца со свежим сыром и стаканчик — такой небольшой, граненый, старинный — с винцом «изабелла». Хлебец теплый-теплый, а вино прохладное-прохладное. А бабушка Фотинэ такая добрая-добрая…

И мне хочется, чтобы снова укусил меня комар анофелес, чтобы снова был жар, а потом пекла мне круглые хлебцы со свежим сыром моя бабушка Фотинэ и чтобы было мне обязательно двенадцать лет. Не больше!..

ДИЛИЖАНС

Мне позвонил мой сухумский друг Шамиль Капба. Он был предельно краток:

— Поехали в Тамыш.

— Куда?

— В Тамыш.

— Когда?

— Сейчас.

— То есть?.. — Я вдруг растерялся: как это сейчас? В Тамыш? И надолго? И я сказал в трубку: — А надолго?

— На часок. Туда и обратно на машине. Всего два часа. Погода замечательная. Воскресенье. Навестим мою тетушку. Сыр и вино… Идет?

— Хорошо, — вдруг согласился я.

«Значит, — размышлял я, — дорога туда и обратно и час в Тамыше… Всего, выходит, два часа с минутами… Два часа всего-навсего…»

И я вспомнил путешествие по точно такому же маршруту в мае 1920 года. На дилижансе Сухум — Тамыш.

Дай бог памяти…

Отец сказал как-то маме:

— Погода установилась: не прохладно и не очень жарко. Хороший нынче май. Поезжай с детьми к Кате в Тамыш.

— В Тамыш?! — воскликнула мама.

— Да, в Тамыш.

— Одна с детьми?

— Посажу в дилижанс. А через неделю приеду за вами.

— Сколько туда верст?

— По шоссе сорок пять.

Мама схватилась за голову: какой кошмар, какая даль — сорок пять верст!

Отец успокоил ее: ничего особенного — отъезд в шесть утра, а часов в восемь вечера Никуа встретит у тамышских духанов. Никуа — муж тети Кати, папиной сестры.

С точки зрения мамы, дело осложнялось еще и тем, что дети слишком маленькие: мне семь лет, брату моему Володе шесть, а сестре Тане всего год. Правда, она спокойная, здоровая девочка, и тем не менее…

К тете Кате собирались давно. Она очень звала погостить в Тамыше, тем более что в городе голодно и детей не мешает подкормить свежим молоком и сыром. Наша мама, Елена Андреевна, и сама хотела вывезти нас куда-нибудь. Но так далеко, в самый Тамыш? Как-то не подумала об этом, в голову ей это не приходило. Это же где-то у черта на куличках! Шутка сказать — целый день трястись в дилижансе…

— Говорят, что на дорогах пошаливают, — сказала мама.

— Одна болтовня! Разбойников всех переловили.

В ту пору Абхазией правили меньшевики. И в «Сухумском листке» сообщалось, что с бандитизмом покончено.

— Если из Тамыша ездят к нам, то, видимо, можно поехать и в Тамыш, — сказал отец.

Это было логично. И возразить тут нечего. Из-за того, что когда-то по дорогам шлялись разбойники, не сидеть же теперь безвыездно дома?

Мама сильно колебалась, но забота о детях в конце концов взяла верх: хорошо погостить у тети Кати, особенно этой весной, когда в городе даже хлеб и то с перебоями.

Мы с братом обрадовались поездке. А почему бы и нет? Что плохого в путешествии? Тем более, что дилижанс.

— Я поговорю с Патой Чантриа, — сказал отец.

Речь шла о владельце дилижанса — это был огромный детина с длинными усами и могучими плечами. Пата Чантриа и сам мог бы потягаться с любым разбойником. У него под блузой на левом бедре всегда висел здоровенный смит-вессон, который запросто буравил двухвершковую балку с пятидесяти шагов. Пате палец в рот не клади, что называется, парень не промах. А как пьет он на дорожных станциях! Словно лошади в его собственной упряжке (всего две плюс одна пристяжная). А поет как?! Едет, бывало, — не сидит на козлах, а стоит — весь в пыли, и горланит. Старинные песни поет о каких-то героях. И про любовь тоже. Запросто веселил пассажиров. В то время он играл еще и такую роль, как ныне радиотрансляция в купе поезда дальнего следования.

Одним словом, в нашем доме начался настоящий переполох: было решено ехать к тете Кате. В первую голову пострадали мы с братом: целую неделю мама обшивала нас, по нескольку раз примеряя холщовые рубашки, отрывая тем самым от игр и друзей. Потом нас стригли. Мой дядя Иосиф раздобыл где-то машинку и вместе с отцом взялся стричь нас. Но не совсем удачно — машинка оказалась ржавая. Хоть и поливали ее обильно фотогеном (то есть керосином), она тем не менее плохо работала. Мы с братом плакали навзрыд. Еще бы! Волосы у нас буквально выдирали. Какая же это стрижка?

Потом мама купала нас. Намыливала собачьим зеленым мылом. Не дай бог, если пена попадала в глаза: значит, плачь целые сутки. Глаза обжигало, словно крапивой. Вообще купание, насколько помню, нравилось одной только Тане. Чуть больше, может, брату, но для меня оно всегда оборачивалось сплошным страданием.

После недельной подготовки, выяснения семейных отношений с точки зрения гигиены мы ранним утром двинулись в центр Сухума, к Старому базару. Здесь, недалеко от колбасной лавки Адольфа Ратке и булочной Харлампия, находилась дилижансная станция. Это была не контора, простая харчевня. То есть более грязная, чем обычная, оттого и называвшаяся станцией. В дальнем, полутемном углу ее почти круглосуточно работал теневой театр «Карагёз». Черноглазый бесстрашный молодец, по имени Карагёз, нещадно и неприлично избивал полицейского. Публика ржала от удовольствия. Детей сюда не пускали. Я иногда смотрел представление через щелку в стенке. А публика — дюжина любителей чая и кофе. Больше и не могло вместиться в сей театр, где все роли, искусно меняя голос, исполнял на полутурецком, полугреческом и полуабхазском языках некий анатолийский грек.

Отца коробило от гогота заядлых театралов, и он, чтобы пресечь наше любопытство, сказал твердо:

— Марш туда! — и указал на пыльный экипаж.

У дилижанса стоял сам Пата Чантриа. Я жадно искал глазами знаменитый смит-вессон, в то время как хозяин дилижанса отдавал распоряжения зычным голосом. Какие-то молодые люди кидали наверх, на крышу дилижанса, сундуки и тюки, крепко привязывали их к решетчатым невысоким бортам. Чантриа не видел нас — меня с братом, а может, просто не обращал внимания на какую-то мелюзгу.

— Эй! — кричал он низенькому, тщедушному пассажиру. — Подавай, что ли, свою поклажу, чего рот разинул?!

— Куда подавать? — растерянно спрашивал пассажир.

— А вон — наверху звери! Не видишь? — Потом Пата Чантриа оборотился лицом к харчевне и загромыхал: — Айда Сухум — Дранда — Кодор — Тамыш! Айда Сухум — Дранда — Кодор — Тамыш!

Приметив отца, он улыбнулся, и усы его весело запрыгали. Заторопился к нему, энергично выкинув вперед правую руку.

— Трогаешься уже? — справился отец.

— Да, уважаемый Дмитрий. Где твои?

Пата Чантриа усадил сначала маму с малышкой, потом меня с братом. Достал из-за голенища сапога огромный кнут, словно собирался стегать пассажиров.

Наверное, полагалось так: на сиденьях друг против друга садятся четыре пары пассажиров. Тесно прижавшись к соседям справа и слева. Обычно одного пассажира — помоложе — возницы сверх нормы сажали на козлы рядом с собою. Однако расчетливый Пата Чантриа поступал иначе — в кузов пристраивал еще двоих, приговаривая: «Теснее, теснее! Поудобней чтобы!» Еще двух пассажиров, половчее, посылал наверх — к сундукам и тюкам. Троих сажал на козлах, а сам становился у лошадиных хвостов, широко упершись ногами, если не ошибаюсь, в рессоры…

— Пата, — сказал отец, — а дилижанс выдержит?

— Этот? — расхохотался Пата. — Уважаемый Дмитрий, мы полетим быстрее ветра.

— Пожалуйста, осторожно.

Пата Чантриа кивнул и весело гаркнул:

— Сухум — Дранда — Кодор — Тамыш! — И засвистел в воздухе кнутом.

И дилижанс неторопливо двинулся по булыжной мостовой через весь город.

Это было мое первое путешествие в дилижансе…

Ехали мы долго-долго, а до Красного моста еще не доехали. Этот мост был перекинут через реку Басла и обозначал границу города. За мостом начиналось Драндское шоссе, бесконечное, ухабистое, пыльное, узенькое — двум фаэтонам не разъехаться.

Очень-очень далеко от Красного моста — может, за целых две, а то и три версты — находилась местность Килашур, река того же названия и маленькая дилижансная станция опять того же названия. Здесь лошадей не распрягали. Голосистый Пата Чантриа наскоро выхлебывал полкварты вина «изабелла», давал попить воды лошадям, после чего продолжал путешествие в неведомую дальнюю даль. То, что лошади напились, было ясно: вода булькала в их чревах так громко, что слышно было не только в дилижансе, но и на самих запятках. (Пата Чантриа приделал к дилижансу нечто вроде запяток, рассчитанных на самых шустрых и бедных пассажиров.)

Уже солнце стояло довольно высоко над горой Аны́ха-Апаара́, когда мы пересекли мост через жуткую и могучую реку Килашур, на которую страшно было смотреть с трехсаженной высоты. Мне казалось, что конца не будет шаткому бревенчатому настилу и железному каркасу висячего моста. Я слышал, что в устье Килашура, в невероятных водоворотах, засасывающих на дно все живое, довольно часто тонули люди. Эти водяные воронки, может быть, достигали самого центра земли — вот какая страшная была река Килашур!

Благополучно миновав мост, Пата Чантриа во всю глотку затянул новую песню — про любовь и измену. Пассажиры, составившие компанию Пате Чантриа в килашурской харчевне, стали подпевать ему. Потом включился в нестройный хор еще один — бородатый пассажир, сидевший наискось от меня. Не выдержал и молодой человек, лежавший на вещах над нашими головами. Веселый дилижанс, окутанный пылью, как дымом, помчался со скоростью ветра (так мне казалось).

— Жора и Володя, — сказала мама, — не хотите ли хлеба с сыром?

Еще бы! Конечно, хотели, хотим и будем хотеть.

Мама подала нам по ломтю хлеба (наполовину с отрубями) и соленого-пресоленого сыра (после такого сыра можно выпить озеро воды).

В дилижансе стало душно: солнце припекало, и железный кузов нагрелся, словно консервная банка на костре. Нам все время хотелось пить. У пожилой женщины, которая сидела рядом с мамой, имелась бутылка молока. Однако молоко не могло заменить лимонада. А у мамы запас лимонада иссяк на первой же версте нашего путешествия. Мужчины же могли предложить лишь вино.

Мама сказала:

— Скоро Мачара. Будет вам вода, будет и обед.

Судя по пению Паты Чантриа, до Мачары путь лежал изрядный: так поют только в разгар путешествия, но отнюдь не перед концом его. У нас же с братом совсем пересохло в горле, а в ноздри набилась пыль. Пыль была и на наших пальцах — такая желтая, словно кукурузная мука.

Пассажирам казалось, что дилижанс неуверенно вихлял, будто вот-вот отлетят колеса. А на самом деле это повороты следовали непрерывно один за другим: то влево, то вправо. Шоссе походило на настоящую змею — ни одного прямого участка.

— Подрядчики здорово экономили деньги, — пояснил один из пассажиров. — Надували власть… Чуть-чуть подсыпали гравия на проторенной пешеходами тропе.

— А деньги себе в карман? — спросил кто-то.

— А куда же еще!

Пата Чантриа вдруг оборвал песню и принялся ругать пристяжную лошадь. Неизвестно, чем она не угодила ему. Он обзывал ее и гнилой таранью, и дрянной барабулей, и крысой, и драной кошкой, и еще кое-чем. «Дохлая кляча» было довольно мягкое выражение среди этого «еще кое-чего»…

Когда пассажирам стало невмоготу от жары, когда пересохло в горле у всех, а пот катился ручьями, кто-то крикнул на козлах:

— Мачара-а-а!

Так кричал, вероятно, матрос на судне Колумба, завидевший землю.

Действительно, дилижанс вскоре подъехал к мачарскому духану, и пассажиры буквально выкатились на пыльную площадку. Пата Чантриа сказал пассажирам:

— Голодные обедают. Жаждущие пьют чего кому надо. Лошади, к примеру, будут дуть воду из ведер. Поскольку мы не лошади…

Он не закончил. Загоготал. Пошел исполнять свой долг как по отношению к лошадям, так и к самому себе. Через несколько минут в дальнем углу духана вспыхнула разудалая песня — то ли перед первой рюмкой, как прелюдия, то ли после первой, как веление самого естества.

Мы вместе с мамой сели за столик поближе к окну, попросили мамалыги с сыром и две бутылки лимонада. Мама едва прикоснулась к пище, заявив, что совсем-совсем-совсем не голодна. Зато мы были голодны. И доказали это делом.

Примерно через час мы снова были в пути, снова глотали пыль и задыхались в послеполуденном зное.

Реку Мачару пересекли вброд. Пата Чантриа почему-то предпочел брод узенькому мосту. Наверное, ему было виднее. На противоположном берегу Пата Чантриа ловко спрыгнул на землю, взял под уздцы пристяжную и, выкрикивая проклятия, угрожая кнутом, повел дилижанс. Нам казалось, что не лошади тянут наш экипаж, а сам хозяин его, молодцеватый Пата Чантриа.

Когда горка была взята шумным приступом, Чантриа снова вскочил на свое место. Проклятия его удесятерились, а разок он даже выматерился (случайно), и дилижанс, гремя на камнях ободьями колес, словно пытаясь измельчить камни в порошок, поехал своей дорогой. Прямо к Гульрипши, где тоже предстояла передышка. Правда, маленькая.

Вдруг у речки Большая Агудзера Пата Чантриа прикрикнул на лошадей:

— Стой! Стой! Да стойте же, проклятые!

Дилижанс остановился. И снова раздался голос Паты Чантриа:

— Что с вами?

И мы, сидевшие в кузове, услышали:

— Ограбили нас! Ограбили! Помогите!

Мужчины бросились вон из экипажа. Мы с братом, сгорая от любопытства, перегнулись через борт и увидели нечто… Такого видеть воочию нам еще не доводилось. Разве что бабушка Фотинэ рассказывала…

«И вот шли они, шли, — говорила она, — и напали на них разбойники, которые в лесах скрываются. Такие страшные, лица их башлыками покрыты, револьверы на боку — огромные, из них пламя вылетает вместе с пулями. И шашки острые у них. Раздели разбойники бедных путников, оставили в одном белье — и были таковы!..»

Нам с братом показалось, что мы попали именно в царство бабушкиных сказок.

Дилижанс окружали полунагие мужчины. Говорили они все разом, но понять самое важное было не трудно: вот здесь, за крутым поворотом, их только что ограбили…

— Назад! — кричали полунагие, перепуганные насмерть мужчины.

— Куда же они подевались? — спрашивал Пата Чантриа.

— Они где-нибудь там, за поворотом. Назад! Назад!

— Назад?! — воскликнул Пата Чантриа. — Я пока что мужчина, господа! Я покажу этим негодяям, кто я! — После этого он обратился к своим пассажирам: — Госпожа Гулиа с детьми! Ложитесь прямо на пол. Вы, госпожа, тоже. И вы тоже! Мужчины, у кого есть оружие, лезьте на крышу! Зарядите! И слушайте мою команду. Готовы?

Размышлять было некогда: мы прижались к полу, мама прикрыла собою нас и сестру, другие женщины со страху пытались скрыться под сиденьями.

Пата Чантриа выстрелил в воздух. И закричал:

— А ну, негодяи, мерзавцы, трусы, ублюдки, выходите на дорогу! Будьте же мужчинами, похожими на свою мать! Я вам покажу, где раки зимуют!

Взмахнул кнутом, стеганул первую, вторую, третью лошадь. Животные, привыкшие, что угрозы их хозяина обычно расходятся с делом, на сей раз вздрогнули от боли и бросились вперед.

Пата Чантриа стрелял вверх, ругался, клял разбойников. Его примеру последовали несколько пассажиров: они тоже стреляли в воздух и что-то кричали. Оставляя за собой клубы ныли, дилижанс приближался к роковому повороту.

У самого поворота Пата Чантриа удесятерил свои угрозы, неимоверно палил из револьвера и неистово погонял лошадей. Мы неслись с грохотом и пальбой.

— Эй, где вы? — кричал Пата Чантриа. — Видал я вас, трусов этаких! Выходите, покажитесь на глаза Пате Чантриа!

Вот мы на самом повороте…

Мы уже на вершине шоссейной дуги.

Поворот уже за нами! А разбойников не видно…

Пата Чантриа продолжал палить еще некоторое время, пока не отъехал от гибельного поворота саженей на двести. Потом остановил лошадей и сказал:

— Садитесь все по местам! Теперь считайте, что мы уже в Тамыше!

Но не так-то просто было прийти в себя. Посему Пата Чантриа объявил:

— В Гульрипши будем стоять не меньше часа. Надо же подкрепиться после такого дела!

И еще раз — уже на радостях — пальнул в самый небесный пуп.

Мама целовала нас. Глаза ее были полны слез.

Пата Чантриа уверенно повел свой дилижанс дальше. И снова запел песню. Протяжную, старинную. Про каких-то добрых разбойников, которые вовсе не чета этим жалким трусам…

Пассажиры понемногу приходили в себя от пережитого. А нам с братом было очень весело. Сожалели только о том, что разбойники на самом деле оказались трусливыми. Вот увидать бы их в глаза и сразиться с ними! А то испугались выстрелов и угроз Паты Чантриа! Тоже мне разбойничьи!

А Пата Чантриа оказался прав: без особых новых приключений к вечеру мы добрались-таки до Тамыша, где нас встретили тетя Катя и дядя Никуа.

Когда мы с Шамилем Капба возвращались из Тамыша, я попросил остановить машину на правом берегу Большой Агудзеры.

— Это было вот здесь, — сказал я.

— Что именно?

И я поведал Шамилю историю про путешествие в мае 1920 года.

БИОГРАФ «ОЛИМПИЯ»

Николаю Эльяшу, профессору

Иллюзион…

Синематограф…

Биограф…

Кинематограф…

Просто кино.

Все эти слова суть синонимы. Употреблялись они в разное время и по-своему обозначают ретроспективное состояние этого вида искусства. Слово «кино» соответствует его высшему расцвету: тут и звук, и цвет, и широкий формат, и стерео…

Лично я застал кино в его юношеском возрасте: младенчество и детство уже миновали. Из двух сухумских биографов, как мне кажется, пальму первенства гордо несла «Олимпия». Впрочем, первый фильм, который мне довелось увидеть, — «Орлеанская дева» — шел в биографе «Ренессанс». Совладелицей этого предприятия была моя крестная мать Макрина Георгиевна Аджамова, урожденная Мамацева. Она затащила меня с кем-то из взрослых на сеанс. Самым потрясающим моментом была стрельба из пушек: она сопровождалась (как потом, много позже, это выяснилось) барабанным боем за экраном.

Биограф «Олимпия» находился на самой набережной, на бульваре. Это было удивительное — нет! — волшебное здание. Теперь-то я могу сказать, что сколотили его из досок. Но прежде оно казалось целиком мраморным, то есть высеченным из цельного серого мрамора с белыми прожилками. Возможно, эту иллюзию создавала серая клеевая краска, густо положенная на дощатые стены, и белые прожилки на сером фоне. Не знаю, теперь уж не ведаю, но все выглядело как настоящее мраморное.

Рядом с биографом «Олимпия» стояло большое странноватое здание театра барона Алоизи, а между ними располагался скетинг-ринг, на котором катались на роликах сухумские богатеи и их дети. Скетинг-ринг нередко превращался в площадку для лаун-тенниса.

Что еще можно припомнить?.. Да, вокруг биографа росли высокие пальмы, а через улицу, у самого моря, — могучие эвкалипты и магнолии.

Зрительный зал биографа — тоже, разумеется, весь мраморный — был поделен на три зоны, то есть первые, вторые и третьи места. Самые дешевые — третьи места. Они были ненумерованные, здесь подростки набивались битком — кто на скамьях, кто на полу, кто вдоль стен. Словом, как придется. Обычно этих неудобств никто не ощущал — все искупалось чудо-картинами. Надписи здесь читались хором, иногда это мешало таперу, который сердито ворчал: «Да помолчите же!» Этот тапер хорошо знал, когда играть вальс, когда марши, а когда такую беспокойную, тревожную музыку. Кажется, иногда ему помогал скрипач, особенно в моменты душещипательные, лирические. Впрочем, музыкальное сопровождение на третьих местах ценилось невысоко, на него никто не обращал особого внимания. Это там, позади, на первых местах иные физиономии кривились, если фальшивило пианино…

День похода в биограф в нашей семье начинался прекрасно. Царила благодатная атмосфера. И в этом были повинны мы — я и Володя. Мы вставали вовремя, бежали по воду, выносили мусор беспрекословно, были очень, очень послушными.

— Им захотелось в биограф, — угадывала мама.

Я это отрицал: просто мы хорошие — всего-навсего. Но эта милая ложь не нравилась Володе. И он заявлял откровенно:

— Мы хотим в биограф, мы будем делать все, что надо…

— И за хлебом сходите? — спрашивала мама.

— Сходим.

— И за пачкой чая в будочку?

— Конечно!

Делать нечего, придется нас отпустить в биограф.

До вечера все шло гладко: мы бегали взад и вперед, таскали воду, приносили хлеб и чай, даже подметали кусочек двора у нашего подъезда.

А часов в пять вечера мы причесывались и убегали с медяшками в карманах.

У кассы биографа уже толпились дети. Задолго до открытия окошечка. Мяли друг другу бока, пыхтели, потели. Всем хотелось быть первым в очереди. А когда начинала работать кассирша, подымалось настоящее столпотворение. Дети орали, визжали, пищали, «давили масло». Счастливым обладателям билетов с трудом удавалось выбраться из толпы: обычно они выползали на карачках — так было сподручнее и безопаснее.

Приобретя билеты, дети выстраивались у входа в третий ряд. Это был особый вход, в стороне от двери второго и первого рядов. Здесь повторялось все то же, что и возле кассы: опять «давили масло», мяли друг другу бока, визжали и пищали. Это было какое-то месиво — весьма подвижное, агрессивное и безрассудное.

Перед началом первого сеанса — мы обычно ходили на первый — появлялся здоровенный парень. Он расталкивал детей, кому давал пинка в зад, кому оплеуху. А бывало и того хуже: срывал шапку с пацана и кидал ее в толпу. Это считалось самым жестоким наказанием…

Я забыл сказать, что недалеко от биографа находилась музыкальная раковина, в которой играл военный духовой оркестр. Так было до революции. Оркестр играл и после революции, но уже не военный, а просто городской. После сеанса в биографе мы иногда — очень ненадолго! — задерживались, чтобы послушать, как смешно дуют в трубы два небольшого роста человека. Остальные оркестранты нас не очень интересовали. Правда, барабанщик был рослый детина, и он держал в руке медную тарелку, словно чайное блюдечко, и это было занятно…

Однажды, когда мы толкались у кассы, чтобы взять билеты на очередной боевик, ко мне обратился один пацан. Такой великовозрастный. Я его знал. И не только я, а многие ребята. Это был Ваня Поддубный. Но не тот Поддубный, а его тезка и однофамилец, известный хулиган в нашем квартале.

— Эй! — крикнул он, указывая на меня пальцем. — Возьми один билетик для меня. — И передал через головы ребят несколько медяков.

Это была очень почетная просьба или приказ — называйте как угодно. Деньги были приняты мною почтительно, и столь же почтительно куплен билет и вручен Ване Поддубному.

— Я тебя знаю, — снисходительно сказал Ваня и предложил мне семечек подсолнуха.

Это было высшим знаком внимания. Подарок был принят не без радости и компенсирован тремя ирисками. Ириски эти Ваня отдал кому-то из ребят, заметив при этом:

— Только бабы любят конфеты. Правда?

— Правда, правда, — согласился я.

— Читать умеешь? — спросил он.

— Умею.

— А этот пацан кто?

— Мой брат.

— Тоже читает?

— Тоже.

— Лады… Я сяду между вами, а вы читайте надписи вслух. Да погромче. Идет?

— Идет, идет!

Он небрежно оперся на мое плечо, и я почувствовал себя на седьмом небе. Многие мальчишки позавидовали мне в эту минуту. Сам!.. Ваня!.. Поддубный!.. Положил!.. Руку!.. Мне!.. На!.. Плечо!.. Тот самый Ваня, у которого в кармане острый нож — турецкий бейбут… Это же что-нибудь да значит!

— Слушай, — говорит он мне, — если кто тебя пальцем тронет, сразу беги до меня.

Я благодарно киваю.

— Ты знаешь, где я живу?

— Знаю. Возле бакалейной будки.

— Правильно!

Он обвел ребят, почтительно окруживших нас, суровым взглядом царя Миноса.

— А теперь — пошли!

И мы протолкались сквозь гущу ребят ко входу на «третьи ряды».

Когда нас впустили в зал и мы с разбегу грохнулись на самые лучшие, центральные места, Ваня громко обратился к ближайшим мальчикам:

— Пацанва, у кого из вас есть семечки?

Сразу протянулись к нему несколько рук.

— И ты бери, — сказал мне Ваня.

И я взял. Не без удовольствия.

— А что идет сегодня? — спросил Ваня.

— «Тарзан».

— «Тарзан»? А какая серия?

— Вторая.

— Фу ты черт! Я же ее видел. Ну ничего, посмотрю еще раз. Только читай погромче, а то я давеча половину слов не слышал. Какой-то болван неграмотный попался.

А когда погас свет и замелькали на экране первые кадры, я прочитал нараспев:

— «Тарзан». Серия вторая. Часть первая»!

— А ты не дурак! — дружески шепнул Ваня. — Давай читай!

— «Жизнь Мэри висела на волоске. К ней на помощь торопился Тарзан…» — старательно читал я.

Ваня поощрительно ткнул меня локтем в бок, и я взлетел повыше седьмого неба. По-теперешнему, может, к одной из черных дыр далеких галактик.

В продолжение всей первой части мы грызли семечки. Тапер играл на своем фортепьяно разные марши и вальсы.

Вани шепнул мне:

— Тебе музыка не мешает?

— Нет, — опрометчиво ответил я.

— А мне мешает. Я больше люблю блатные песни.

— Я тоже, — сказал я с готовностью.

После первой части в зале зажегся свет (это в то время было в обычае, ибо ленту крутил один механик на одном аппарате). Ваня негромко пропел надтреснутым голосом куплет известной песни, которая ему «очень, очень нравилась». Вот он, этот куплет:

Я — институтка,

Я — фея из бара,

Я — черная моль,

Я — летучая мышь…

Он дальше не мог. На глазах у него навернулись слезы. Ваня крепко сжал мне колено и что-то хотел сказать, но не мог из-за спазма в горле. Этот неожиданный порыв лиризма поразил меня. Я бы никогда не сказал, что у слезливого хулигана за пазухой длинный бейбут. Не хочу брать греха на душу: не знаю, пускал ли в ход Ваня Поддубный свой нож. Знаю лишь одно: его боялись все, особенно его ножа. О нем шла дурная слава не только в нашем квартале, но и далеко за его пределами. Однако я никогда не думал, что когда-либо увижу слезы на его глазах.

— Есть еще много хороших песен, — со вздохом сказал Ваня.

И тут началась вторая часть фильма.

После сеанса Поддубный выразил желание идти домой вместе со мной и братом и еще другими нашими товарищами. Хотя он смотрел вторую серию «Тарзана» во второй раз, он очень был взволнован.

— Пацаны, — сказал он, — как вы думаете, что будет с Мэри? Съест ее крокодил или не съест?

Дело в том, что красавица Мэри угодила в реку, которая кишела крокодилами. Один из них — такой ужасный, с огромной пастью и слезящимися глазами — направлялся прямо к Мэри. Уйти от негодяя было невозможно…

Я сказал:

— Ее спасет Тарзан.

Мой брат был не согласен.

— Ее съест крокодил, — сказал он.

Поддубный обомлел:

— Брось ты…

— Ей-богу…

— А ну, перекрестись!

Мой брат перекрестился не задумываясь.

Поддубный схватился за голову.

— Откуда ты это знаешь? — взревел он.

Володя испугался.

— Мне сказал механик, — сказал он дрогнувшим голосом.

Одни ребята сказали: «Это так», а другие: «Не так».

Ваня обвел всех нас мутным взглядом. От этого взгляда у меня мурашки поползли по спине.

— Пацаны! — заявил Ваня вполне официально. — На третью серию я не пойду.

Все мы молча выслушали это решение.

— Пацаны, — продолжал Ваня, — я пойду после вас. Сначала вы, потом — я. Если Мэри погибнет, я не ходок…

И мы поперли дальше.

Конечно, Мэри не погибла. Спас ее именно Тарзан. В самую последнюю секунду. Он буквально вырвал девушку из пасти крокодила…

Много еще всякого случалось на экране «Олимпии». Все пересказать невозможно. Да и не надо. Но не вспомнить «Тайны Парижа» невозможно. Невозможно потому, что главным героем был Мазамет — длинноносый детектив, воевавший против «банды вампиров». Во главе банды стояла некая Ирма Вап, из имени и фамилии которой легко получалось слово «вампир». Именно это и навело Мазамета на мысль о существовании «банды вампиров», или попросту бандитов, или, по-парижскому, апашей.

Этот фильм — в пяти сериях! — взбудоражил всех мальчишек. Мазамет нравился всем. Он действовал безошибочно. Банда перед ним была бессильна. Пересуды, вызванные фильмом, продолжались очень долго. Некоторым казалось, что Мазамет мог бы, если б захотел, покончить с бандой в конце первой серии и, уж во всяком случае, во второй…

А вот Ваню Поддубного волновало другое.

— Пацаны, — сказал он, — у Мазамета свой нос или приклеенный, как у клоуна в цирке?

Одни сказали:

— Свой.

Другие, чтобы угодить Ване, утверждали:

— Приклеенный!

Ваня долго обдумывал наши ответы. Потом махнул рукой и пошел прочь.

— Маханя ждет, — объяснил он нам («маханя» — значит «мама»).

…Биограф «Олимпия».

Волшебное здание.

Волшебные картины на белом матерчатом экране…

На этом месте теперь разбиты цветочные клумбы. А вокруг клумб асфальт. Оказывается, совсем немного места занимал биограф. Даже удивительно — как мог он уместиться на одной клумбе? Такой непостижимо огромный мир биографа, и так мало место́, которое он занимал! Это не укладывается в голове…

Ведь помню, как сейчас: огромный зал, нескончаемо длинный коридор, ведущий к третьим местам, необъятный экран, свободно вмещавший моря и океаны, горы и джунгли, поля и пустыни! Ведь все это было необозримо — без конца и края!

А эта незабываемая толчея у кассы и толчея у входа на третьи места? И всамделишный мрамор вокруг?..

Биограф «Олимпия»… Биограф «Олимпия»…

Быль это или легенда?

ПЕЧЕМ КУЛИЧИ

В феврале, самое позднее — в марте бабушка начинала сложные вычисления. Обычно они ни к чему не приводили. Тогда она открывала окно и обращалась к соседке:

— Эльпида! Эльпида-а!.. Когда в этом году пасха?

Если Эльпида выказывала неуверенность, то бабушка звала одну соседку, потом — другую, третью и четвертую. В результате устанавливалась некая дата. И все-таки бабушка Фотинэ сомневалась:

— Пасха — так рано? В апреле? А вот отец Михаил говорил — в мае. Неужели в апреле?

Если в сию «великую Пасхалию» вмешивалась мама, то все начиналось сызнова.

— Эльпида, — говорила она в открытое окно, — по-моему, не в апреле. Это в прошлом году в апреле…

В соседних домах поочередно открывались окна, в них появлялись женщины, и начиналось многоголосое, жаркое обсуждение. Хорошо, если на ту пору проходил монах брат Порфирий из команского подворья, что находилось неподалеку от нас. Он мигом разрешал все сомнения, и окна одно за другим захлопывались.

Уточнив дату, бабушка говорила:

— Очень мало времени.

Или:

— Времени — хоть отбавляй.

И еще:

— Леля, какие паски получились у нас в прошлом году, а?

— А куличи, мама?

— Куличи — так себе. Но паски не подвели.

Пользуясь выражением Льва Толстого, я бы сказал, что на кавказском наречии, а точнее — сухумском, пасками именовались высокие цилиндрические изделия из теста, яиц, ванилина, шафрана, сахара и кишмиша, а куличами — то же самое, только круглой, дискообразной формы, напоминающими в миниатюре «летающие тарелки». А творожная пасха на том же наречии называлась сырной, но она не пользовалась особым распространением из-за того, что творог требовал особого хранения. (О домашних холодильниках в те годы мало было слышно.)

— Паски? — вопрошала мама. — Моим паскам все завидовали. Еще с вечера Панджо говорил: «Госпожа Гулиа, ваша тесто до потолок поднимается». А ведь Панджо хороший пекарь.

Бабушка сказала:

— Леля, все дело в крупчатой муке. Ее достала Лиза.

— А дрожжи?

— Что дрожжи?

— От них тоже многое зависит. И от кислого молока тоже. Наш молочник утверждал: «Мое кислое молоко — лучшее лекарство для теста».

— Врет он, наш молочник. Я его просила, чтобы не лил воду в молоко.

— Что же он?

— Божился, что о воде не может быть и речи. Зачем вода, если есть молоко? — так он сказал.

— Я ему верю, — говорила мама.

— А я нет, — настаивала на своем бабушка Фотинэ.

Мама продолжала:

— Меня наперебой спрашивали: откуда такое тесто?

Бабушка сердилась:

— Как откуда? Мука — первый сорт? Первый. Желтков яичных не жалели? Не жалели. Кислого молока? Тоже. Дрожжи от Демиана — самые свежие. Формы мы мазали только лучшим маслом. Вот от всего итого и качество!

— Я так и сказала Любе.

— И что же она?

— Свое доказывала. Что я не так делаю, что надо иначе…

Бабушка смеялась:

— Пускай, пускай по-своему. И в этом году вместо паски получит булыжники. Разве можно есть ее паски? Зубы обломаешь!

Бабушку и маму захлестывали хозяйственные заботы. Паски печь надо. В этом нет сомнений. А куличи? Куличи, как всегда, пришлет Макрина Георгиевна, моя крестная мать. Надо печь только паски. Но где взять формы?..

Мама размышляла:

— Эльпида обещала. Я не люблю большие паски. А маленькие хороши только для детей. Где достать средние формы?

— У Лизы, — подсказывала бабушка.

— Не даст она. Ей самой нужны.

— А Люба?

— Не знаю. Смотря по тому, когда она собирается печь. Обычно она печет заранее, задолго до пасхи.

— Вот она и одолжит формочки.

— Ее формам не везет. Вот если бы у Нины взять… В ее формах кто угодно хорошие паски испечет.

— Пустое, — говорила бабушка, зажигая чубук от уголька. — При чем формы? Нужно голову иметь.

— Не скажи, — говорила мама, — дурной глаз существует. Я верю в это. Люба сама мне сказала: «Леля, я, наверно, выброшу эти формы. Они невезучие».

— Пусть научится лучше печь!

Крупчатую муку, оказывается, обещал Семен. Ему пришлют ее с Кубани. И часть уступит маме. Сахар входит в папин паек. А ваниль? Где добыть ваниль? Правда, один батумец сказал, что привезет контрабандный ваниль. И шафран — тоже…

Но Семену нельзя верить: он однажды уже подвел с мукою. Ох как подвел!.. Если придет кочерма́ с ванилью, наверняка и мука найдется на ней.

— Жалко, Елизбар умер, — говорила бабушка, — бывало, пошлешь к нему мальчика — и на́ тебе: и мука, и сахар, и масло! Теперь это как из сказки… Нет, Леля, нельзя откладывать: я завтра же займусь делом. Под лежачий камень вода не течет.

Мама прикидывала:

— Десять фунтов муки хватило бы за глаза. И на ачаф останется. А яиц надо не меньше ста. Чтобы и покрасить можно было.

— Сто — хорошо, — соглашалась бабушка.

— Люблю, чтобы цвет теста был желтый-желтый, — мечтательно произносила мама.

— Ну так клади побольше желтка.

— Не только в нем дело. Тут нужно знать: сколько яиц, сколько шафрана. Пережелтить недолго. Цвет должен быть светло-желтый… А запах?.. Помнишь, мама, какой аромат стоял у нас дома, когда мы вернулись из пекарни в пять утра?

— Еще бы! Эльпида спросила: «Что это такое?» А я говорю ей: «Паски испекли». — «Ай-яй-яй, — заохала Эльпида. — Как вам повезло, Фотинэ, как повезло! А у меня тесто не поднялось!»

На следующий день мама собралась к пекарю Панджо. Славному анатолийскому греку (он жил недалеко от нас, за углом). Мы с братом увязались за ней.

Только свернули за угол — навстречу нам такой плотный, солидный, улыбающийся мужчина.

— Елена Андреевна, здравия желаю!

— А, здравствуй, здравствуй! Как живешь? Где пропадаешь?

— Дела, дела! А вы куда направились?

— Тут недалеко, в пекарню. Собираюсь паски печь.

Мужчина расхохотался, погладил нас по голове, спросил, как здоровье отца. Мы с братом обратили внимание на его огромный револьвер в деревянной кобуре. Мы знали, что это маузер. И не могли оторвать глаз от оружия.

Позже мама сказала нам, что этот мужчина — большой человек, «наркомвоенмор Абхазии». Отец расшифровал это слово и объяснил должность дяди с маузером на боку: народный комиссар по военным и морским делам Абхазской Советской Социалистической Республики. Ого! Мы, стало быть, уже знали в лицо двух наркомов Абхазии: внешней торговли и по военным и морским делам. «Пусть говорят, что Абхазия мала, — решили мы с братом, — но у нее есть свои наркомы». И мы выпятили груди…

С Панджо у мамы произошел такой разговор:

— Мадам, сколько ви хочите пиксти?

— Как в прошлом году, Панджо: штук двадцать.

Панджо стоял в белом колпаке и халате. От него пахло дрожжами.

— Тогда соединяю с мадам Дар-ипа. Харащо?

— А у нее много форм?

— Не-ет, штуки десят.

— Только не ставь мои формы у самой дверцы.

— А дальше — плохо: паска горит. Мадам, я знаю. И хочу, чтобы лучший бил паска.

— Хорошо, Панджо, вот тебе три лиры задатка.

Панджо сказал:

— Мадам, ви будете делать паска ночью… Ночью… — Он чего-то прикидывал в уме. — Да! Ночью четверг.

— Со среды на четверг?

— Не-ет. Четверг и прямо пятница…

Мама сосчитала на пальцах:

— Значит, пятница — день, суббота — два, воскресенье — три…

— Как раз! — воскликнул Панджо. — Харащо получается: паска на третий день — самий кусный!

На том и сговорились.

Бабушка развила свою деятельность, а мама — свою.

По вечерам они обсуждали дневные успехи или разочарования.

— Сегодня мне предложили муку, — сообщала мама, — горькую-горькую. Я не взяла.

— А мне — сырую. Я говорю: почему с водой? А мне жулик отвечает: «Мамаша, она же из Новороссийска. Первый сорт. На море был шторм, только и всего». Я ему: «Мне нужна крупчатка». — «А это что?» — говорит жулик.

Отец работал за столом и время от времени отвлекался, чтобы оценить ситуацию с мукою и прочими припасами.

— А ты знаешь, сколько запросили за горькую муку? — продолжала мама.

— Сколько?

— Двадцать пять миллионов за фунт.

— Совсем обнаглели, — возмутилась бабушка. — Я знаю, где продают очень приличную муку, — правда, не крупчатку, — всего за десять миллионов.

Отец вставил словечко:

— Леонтий Салохин сказал, что учителям в семинарии будут выдавать муку. Кажется, американскую.

— Нет, нет, — возразила мама, — американская не подойдет. Пусть Салохин достает ее, но мне нужна кубанская.

— Только кубанская! Только крупчатка! — сказала бабушка.

Отец пожал плечами и, продолжая читать классные работы семинаристов — будущих абхазских учителей, добавил:

— А еще Салохин обещал сливочное масло…

— Это другое дело, — обрадовалась мама.

Мы с братом катались по полу и слышали все, ни одного слова не пропустили мимо ушей. Но какая нам была разница: крупчатка или не крупчатка, двадцать пять миллионов или десять?.. Главное, чтобы были паски и куличи, да крашеные яйца. А без них какой же праздник?

И вот настал сакраментальный четверговый вечер, а в ближайшее воскресенье — пасха. Нам сшили белые рубашки, короткие брюки до колен, бабушка где-то раздобыла белые штопаные носки.

И вот со всеми припасами — мукой, яйцами, дрожжами, ванилью, сахаром, шафраном, турецким кишмишем — двинулись в пекарню, к Панджо.

Первое, что мы увидели в наступающих сумерках, — длиннющую очередь. Женщины на низеньких скамейках — предстоит коротание ночи. Большинство из них с вязаньем в руках. Говор, смех, кашель простудный, чиханье — одним словом, все весенние прелести…

Мама заняла очередь рядом с мадам Дар-ипа и тут же вступила в оживленную беседу. Мы с братом нашли своих друзей и занялись не менее важными делами — разными играми.

Одна толстая женщина, вытирая руки о фартук, радостно возвестила:

— Первую партию форм уже посадили в печь.

— Значит, пошло? — весело спросил кто-то.

— Пошло, пошло!

— Выхожу я из дому, — сказала Дар-ипа, — а соседка мне навстречу с пустым ведром. Я чуть не вернулась. Как думаешь, Леля, печь паски сегодня или нет?

Мама отвечала:

— Не люблю, когда мне навстречу пустые ведра.

— А кто их любит, проклятых?

— От них одно невезение в жизни.

— Нет, — решительно заявила Дар-ипа, — не могу откладывать. Будь что будет!

И вот наступила ночь.

Очередь подвигалась медленно. Паски выносили в корзинах. Одни жаловались, что не повезло, другие проклинали Панджо, третьи радовались.

Мы уже клевали носом. Мама предложила нам идти домой. На смену пришла бабушка. Но тут женщины затеяли такие увлекательные рассказы, что мама не нашла в себе силы уйти.

Рассказы касались широкого круга вопросов: а) космогонии, б) неверности некой Клавдии, в) жадности мясника Дауда, г) лунного затмения, д) происхождения черепахи (оказывается, это ожившая жареная курица, покрытая тарелкой), е) землетрясения в горах, ж) конца света, з) появления на свет божий телка о двух головах и так далее и тому подобное…

Уходить от такой милой компании нам, детям, тоже никак не хотелось. Однако веки тяжелели сами по себе — на них уже висели фунтовые гири. Со временем гири эти потяжелели еще на полфунта. Тогда мы с братом поплелись домой, не раздеваясь, бросились на постель и провалились в сладостную бездонную глубину. Мы летели в нее безостановочно — только дух захватывало, и мы улыбались во сне…

Нас разбудили на рассвете: бабушка и мама несли плетеные корзины с пасками. Ура! — паски удались на славу: нам дали попробовать по ломтику…

Мама с удовольствием рассказывала отцу, как все завидовали, ахали и охали. А Панджо сказал:

— Мадам Гулиа, это патаму, что ви харощ челавэк. Харощ челавэк — харощ паска. Христос ане́сти!

Отец снисходительно слушал мамины восторженные рассказы и улыбался в усы. Он знал: разговоров теперь хватит на много месяцев вперед. Соседки долго будут судить и рядить, отчего и почему у одних все получилось как по заказу, а у других — нет. Тут дело не только в припасах, но и в судьбе, в дурном глазе…

А на улице нас уже ждала детвора, чтобы начать разные пересуды: у каких мам и бабушек что и как вышло с пасками. Но даже и у тех, кто расскажет про неудачу, повествование будет не трагическим, а веселым, радостным, и непременно вперемежку со взрывами общего смеха, как и подобает истым жизнелюбам.

ЛИРЫ ИЗ РУК НЕПТУНА

В те далекие времена в центре Сухума красовался огромный пустырь, кое-где заболоченный, а кое-где поросший бурьяном. Каждый год на нем устраивались традиционные скачки. В одном его углу было футбольное поле, на котором проходили встречи сухумских команд — «Унион» и «Унитас» (см. словарь латинского языка), а в противоположном — гоняли мяч мы, подростки. Таймы у нас измерялись не минутами, а часами, судей меняли несколько раз в течение одной игры, а состав команд зависел от количества собравшихся и состоял из пяти, двадцати и более мальчиков с каждой стороны.

Однажды в августовское утро, когда количество ребят на поле достигло чуть ли не полусотни, а кожаный, набитый сеном мяч грузно катился по траве, среди игроков появился высокий, видный мужчина в синем костюме. Он громко свистнул в четыре пальца. Игра была остановлена. В чем дело?

Незнакомец жестом подозвал нас к себе. Юные игроки обступили его тесным кольцом.

— Мальчики, — сказал мужчина, — вы меня не знаете, а вон тот дядя знает. — И указал на человека, стоявшего неподалеку. Мы сперва его не приметили. — Я комиссар по внешней торговле Абхазской Советской Социалистической Республики.

Неужели сам комиссар? Даже те из ребят, которые все еще продолжали чавкать жвачкой, приготовленной собственноручно из сосновой смолы, прервали это занятие. Прямо-таки непостижимо: сам комиссар среди нас!

— Я вижу, — продолжал комиссар, улыбаясь, — что мяч у вас неважнецкий. Дайте-ка его. Ого! Тяжелый! В нем что, солома или сено? Разве это мяч?

Мы с интересом ожидали, что же будет дальше. Неужели комиссар решил подарить нам настоящий футбольный мяч?..

— Дядя, — спросил наиболее отважный из нас, — а как ваше имя?

Комиссар громко рассмеялся.

— Молодец! Напомнил! Мне надо было с самого начала назвать себя. Зовут меня Володя Званба. И я действительно комиссар. Действительно по внешней торговле. Слушай, товарищ Тарба, покажи-ка им деньги.

Тот, который стоял в сторонке, вытащил из карманов несколько пачек.

— Это лиры турецкие, — сказал он, — а это итальянские. Валюта называется. А есть еще и франки. — И он подбросил кверху серебряную монету и ловко поймал ее.

На мой тогдашний взгляд, солидность двух незнакомых мужчин была уже вне подозрений. Я глядел на комиссара с откровенным любопытством и, по-видимому, даже подобострастием. Комиссар приметил меня и спросил:

— Ты кто будешь, мальчик?

— Центрфорвард, — гордо ответил я.

— Прекрасно! А как тебя зовут?

— Георгий. Жора.

— А фамилия?

— Гулиа, — ответил я.

— Постой, постой! Ты, случайно, не сын нашего учителя Дмитрия Гулиа?

— Сын, — смущенно сказал я.

— И у тебя есть брат…

— Вот он. Голкипер.

— Передай привет папе от Володи Званба. Хорошо?

Я кивнул.

— Не забудешь?

— Нет…

— Это все твои товарищи?

— Все.

— Вот вы-то все и нужны мне, — сказал комиссар. — А теперь слушайте меня внимательно. Я с вами хочу поговорить официально, как комиссар по внешней торговле Абхазской Республики. Только прошу соблюдать тишину.

Собственно, и так было тихо. Куда же еще тише? Было слышно, как стучат наши сердца.

Комиссар продолжил:

— На траверзе Кодорского мыса потерпел аварию пароход. Большой грузовой пароход. Вы слышали, как рычало море ночью? Все слышали?

— Все, все, — гаркнули обе футбольные команды.

— Так вот, капитану пришлось отводить пароход к берегу, там много камней, один из них повредил днище. Вода попала в трюмы. Вы же все знаете, что такое трюмы…

— Знаем, знаем! — раздалось в ответ.

— Тогда пойдем дальше. В трюмах находилась бязь. Материя такая, очень нужная городу, всей республике. Ее мы купили в Италии в обмен на наш абхазский табак. Это уж я говорю точно, потому что сам ездил в Италию и заключал сделку.

Несмотря на ранний утренний час, было очень жарко. Комиссар вытирал лоб платком. У него была лысина, и он нам казался очень старым. (Теперь, но прошествии многих лет, я подсчитал, что комиссару было тогда не более тридцати.)

— Ребята, значит, так: в трюмах много бязи, она вся скатана в ровные, гладкие «штуки». Вы, наверное, видели такие в мануфактурном магазине Диамандопуло… И вся, значит, теперь промокла. Пароход не утонул, он стоит в порту, его сейчас разгружают, но бязь может сгнить. Мокрую бязь нельзя ни хранить на складе, ни продавать.

— Надо высушить! — крикнул кто-то.

— Кто это сказал?

Молчание.

— Кто этот умник?

Мы вытолкнули вперед Женю Куценко.

— Ты? — Комиссар погладил Женю по голове. — Молодец! Догадливый! Конечно, надо высушить… Но как? Бязи очень много.

— Утюгом, — подсказал Женя.

— Это целую жизнь придется сушить… А вот у меня другое предложение. Нельзя ли бязевые штуки разостлать на этой огромной поляне? Можно. И тогда материя до вечера высохнет. И нужно поступить с нею только так. Мальчики, давайте расстелем бязь на траве. Каждому из вас я обещаю по нескольку лир. Вы на эти деньги сможете приобрести — если сложитесь — хороший футбольный мяч. Или ирисок накупить. Или баклаву. Как сами решите… Согласны поработать?

— Согласны, согласны! — почти не раздумывая, дружно закричали мальчики.

— Тогда за мной!

Комиссар пошел размашистым шагом на другой конец поля. Там уже стояли дроги, нагруженные «штуками». Вскоре подъехал и грузовик «Адлер» с цепной передачей на задних колесах. Он тоже привез мокрые «штуки».

— Ребята, слушайтесь вот этого дядю и начинайте! Раньше кончим — раньше пойдем домой! С деньгами!

Стаскивать с дрог мокрые «штуки» было не так-то просто. Мальчики нашли более простой способ разгрузки: они сбрасывали «штуки» наземь. Это было очень занятно, не хуже игры в футбол. Особенно когда одна «штука» свалилась на Женю Куценко и он заорал благим матом. Правда, больше из озорства, чем от боли.

Пока разгружали первую партию, пришли новые дроги. Но работа спорилась. И комиссар тоже стаскивал «штуки», подбадривая мальчишек.

Потом было решено разделиться на две группы: одна будет сгружать, а другая, чтобы не терять время, расстилать бязь на поле.

Горожане с удивлением наблюдали за тем, как поле из зеленого постепенно превращалось в желтоватое, кремовое — по цвету бязи. Когда они узнавали, в чем дело, то очень удивлялись сметливости комиссара.

— Единственный выход, чтобы спасти товар, — сказал один старичок.

— Можно было бы его сложить в порту…

— Чтобы сгнил? — едко вопросил старик.

— Зачем сгнил? Чтобы высох!

— Комиссар знает свое дело. Он же за границей бывает.

Иные, я это слышал, хулили капитана парохода. Да как же это можно, говорили они, допустить такой промах, днище повредить?! Что он, маяка, что ли, не видел? Котенок, а не капитан! Чтобы верно вести корабль при нынешней технике, достаточно не зевать и не спать. Вместо того чтобы товар сушить, следует предъявить иск компании, которой пароход принадлежит…

Ну, это были досужие разговоры, а дело, настоящее, важное дело, делалось на поле.

Разматывать мокрую «штуку» было нелегко. Во-первых, каждая весила не меньше пуда (если не больше). Во-вторых, мокрая материя ложилась на траву складками, и ее приходилось расправлять… Одним словом, лиры давались не без труда. Впрочем, это должно было быть ясно, если вдуматься в большущую надпись, которая красовалась на фасаде дома, обращенном к поляне: «Кто не работает, тот да не ест!» И еще имелась надпись, но она к делу не относилась. Она гласила: «Уничтожайте мух!» Советской власти в Абхазии в то время было год-два, и приходилось бороться не только с голодом и разрухой, но и с мухами (чтобы холера не завелась)…

Женя Куценко сказал мне:

— Я попрошу надбавку. У меня пузо болит от работы.

Не успел я его отговорить, как он уже торговался с комиссаром.

— Я не согласен за семь лир, — говорил Женя. — Я хочу все восемь.

— Ладно, — сказал тот, — получишь восемь. А я хотел было предложить десять.

Женя обомлел. Но слово есть слово. Вернулся к нам и начал разматывать новую «штуку».

Дроги и грузовик «Адлер» привозили все новые порции товара. Мальчики старались изо всех сил. Солнце стояло прямо над головой, пекло нещадно, но площадь все больше покрывалась материей, все новые «штуки» бежали по полю бежевой неровной дорожкой.

Появились уличные продавцы холодной воды «соук-су». Мы поначалу отказывались — ведь надо же платить. Но вскоре выяснилось, что комиссар уже уплатил за всю воду. Тут начался настоящий водопой. Некоторые умудрялись выдуть по два, а то и по три стакана. Бесплатное питье казалось особенно вкусным.

Бязевым «штукам» не было конца.

Женя Куценко сказал, что, наверное, это груз с трех пароходов. Мой брат Володя быстро что-то подсчитал в уме и сказал, что пароход может вместить и побольше. «Титаник», например…

— При чем тут «Титаник»? — перебил его Женя. — «Титаник» был пассажирский.

— Ну и что?

— Там пассажиры, а не груз.

— Послушайте, пацаны, — сказал здоровенный грузчик в капюшоне из рогожного мешка, — о чем вы спорите? Сначала каши поешьте. Вот это видали?

И он показал свою руку, на которой был вытатуирован орел с огромными крыльями. Он клевал грудь какой-то несчастной красавицы.

— Насчет «Титаника» и прочих морских посуд вы спросите меня… Потом… А сейчас — айда работать!

«Штуки» начали разматываться еще быстрее. Мы работали, как гребцы на спортивных шлюпках. Только форма приложения энергии была иной. С нас уже сошло семь потов.

Во время небольшой передышки было решено сделать наколки не откладывая в долгий ящик. К примеру, через день или два.

— Я знаю одного бывалого моряка, — сказал Сеня Миминошвили, грызя заусенец. — Он живет у старой крепости, под опрокинутой лодкой. У него есть иглы и японская тушь.

— За деньги? — спросил мой брат.

— Ясно, за деньги.

— Где же их взять?

— Тоже мне мыслитель! — сказал Женя Куценко. — Мы же сегодня получим. А сколько он берет, Сеня?

Сеня ответил:

— Пять лир с человека. Если татуировка только на руке.

— Живем! — весело крикнул Женя.

— И еще останется на ириски, — сказал Володя.

Словом, у нас появился новый стимул к работе. В самом деле, чего еще желать? Орел на руке и якорь возле большого пальца. Здорово!

Конечно, орел на руке — хорошо. Но еще лучше смотрится он на груди. Неужели наступит момент и орлиные крылья навсегда запечатлеются на моей груди? Сейчас, когда лира — вернее, лиры — почти в руках, можно и помечтать. Нет, ирисок я покупать не буду! Немного лир одолжу у Володи. Потом расплачусь с ним пустыми спичечными коробками. Ведь он же собиратель коробков, страстный коллекционер. Он даже где-то в порту раздобыл коробок, привезенный с островов Фиджи. Так ему сказал моряк.

Скорей бы кончалась эта проклятая материя и это горячее солнце!

Один грузчик вдруг крикнул:

— Шабаш, ребята! Груз на исходе!

Дрогали подтвердили, что трюмы пусты, весь товар налицо. Правда, у края поляны еще оставалась гора бязи, но она была уже не страшна. Разве тот, у кого будет орел на груди, может страшиться какой-то мокрой бязи и знойного августовского солнца?..

Часам к пяти вечера пустырь сделался бежевым. Зелень скрылась. На линейке подъехал комиссар Володя Званба, он собрал всех нас и сказал:

— Мальчики, вам сейчас выдадут деньги. Но это чистая символика…

— Что такое «символика»? — шепнул мне на ухо Женя, но я и сам не понимал.

— Ваш труд стоит многих лир, а не то чтобы десяти каких-нибудь. Но вы поработали на свою власть. Ясно?

Потом мы стали в шеренгу, и нам вручили по десять лир.

У меня в руках хрустела бумажка, а мне не верилось.

Я тут же помчался домой. За мною — Володя и мои друзья.

Да, я чуть было не позабыл сказать — комиссар Званба добавил:

— Считайте, что это лиры из рук Нептуна…

Дома нас всех с пристрастием допрашивали, откуда деньги. Когда мы объяснили, встал другой вопрос: почему мы их взяли? Разве можно было брать деньги? В беде надо помогать бескорыстно. А комиссар попал пусть в небольшую, но беду.

Отец долго выговаривал нам с Володей. Но ничего, мы спали в ту ночь прекрасно. (Лиры мы отдали на хранение маме.)

Орлиная татуировка, опрокинутая на берегу лодка с прогнившим килем и старый моряк под нею с иглами и японской тушью так и остались мечтой. Ибо наутро мы поняли, что обычный хлеб — самый обыкновенный! — дороже всяких татуировок. И хлеб, купленный на незнакомые лиры, оказался превыше всего на свете. То был хлеб насущный, хлеб трудовой…

ЗНАМЕНИТЫЙ ШИМКУНАС

Георгию Холопову

Он появился совсем неожиданно — такой белобрысый, пышущий здоровьем, не высокий и не низкий. Такой коренастый.

Когда мяч подкатился ему под ноги, он вернул его на поле, причем таким макаром, что игроки рот разинули. И было отчего: мяч завертелся в воздухе, как юла, описывая странную параболу, и, как бумеранг, круто свернул влево и чуть не влетел в ворота. Вот так крученый мяч!

Это было где-то в конце поля, в трех шагах от того места, откуда били «корнер», или угловой.

Матч продолжался: «Унион» выступал против «Унитаса». Игроки бегали по полю в своих повседневных ботинках, туфлях или просто босиком. Только у левого инсайда «Униона» имелись почти настоящие бутсы: он их сам себе сшил, ибо был сапожником. Звали его Леон, а фамилии никто не знал. Собственно, зачем она? Разве короли носят фамилии? А Леон был королем сухумского футбола: если он подавал «корнер», то мяч сам залетал в ворота. Впрочем, королей было в то время несколько: Дауд, Миша, Саад-бей, Рудольф… Дауд играл головой даже лучше, чем ногами. Миша бегал вдоль поля быстрее ветра, и мяч едва поспевал за ним. Саад-бей в воротах схватил бы не то что мяч, но даже пулю, если бы кому-нибудь вздумалось выпустить ее вместо мяча. Рудольф обводил всех так, как сам сатана не сумел бы сделать этого. Если бы каждому из них выдали казенные бутсы, гетры и футболку с номером на спине, то они вчетвером могли бы выиграть матч у кого угодно. Хоть у сборной Англии.

Сейчас с придыханием произносят имена Пеле, Бакенбауэра, Яшина… А они смогли бы играть в некошеной траве? Могли бы брать мячи голыми руками? Или бить голой ногой, до предела сжав пальцы, чтобы они не сломались? Или еще больше: любили ли они футбол так, как любил его Шимкунас? Кто на это ответит?

Так вот, тот самый белобрысый незнакомец, который послал мяч в поле, и был Шимкунас. Он еще раз обратил на себя внимание, когда чуть позже, стоя позади ворот, поймал мяч в броске «ласточкой». Он схватил мяч, который пулей пролетел в шагах шести от него. Словно бы кто-то нажал на пружину, и Шимкунас понесся за мячом быстрее самого мяча. Он схватил его обеими руками, прижал крепко к груди и тут же угодил в болото. Его вытащили, откуда-то принесли ведро воды и принялись отмывать. И когда его спросили, кто он, ответил:

— Шимкунас.

Оказывается, Шимкунас был голкипер, и он не мог и в мыслях допустить, чтобы мяч мог пролететь где-то возле него просто так — за здорово живешь! И для Шимкунаса не имело значения, есть поблизости болото или нет, посыпана земля осколками стекла или поросла мягкой травой. Главное для него — не пропустить мяч! Мяч обязан был находиться в его руках. Таков уж был этот черт Шимкунас.

А я? Вы вправе спросить, что делал я на поле? Сказать по правде — ничего особенного. Бегал за мячом, когда тот уходил за пределы поля, угодливо подносил его Саад-бею, или Мише, или Дауду и сосал ириски (копейка за две штучки). Разумеется, до «Униона» или «Унитаса» мне и моим товарищам было далеко, так же как «Униону» до «Борусии» или «Ливерпуля». Но и я мог падать в болото в погоне за мячом и бегать по полю два тайма, по шесть часов каждый. А уж чужую игру мог оценить не хуже современного судьи международной категории…

Шимкунас мне сразу понравился. Особенно этот его прыжок в болото (в то время в Сухуме не было стадиона с подстриженной травой и высокими трибунами).

Словом, Шимкунаса приметили, и хорошенько приметили. Он аккуратно приходил на матчи и тренировки «Униона» и «Унитаса». Однажды он сел в сторонке на землю, разделся и раскрыл небольшой чемоданчик с вещами. Синие суконные брюки он сложил аккуратно, так же как рубашку-безрукавку. Лакированные туфли и носки пристроил рядом, а сам надел голубую — как небо! — майку, обулся в настоящие бутсы с шипами, из чемодана достал шерстяные наколенники, гетры в полоску и кожаные перчатки.

Его окружила толпа мальчишек и не пропускала ни единого его движения. Когда, переодевшись, Шимкунас встал, он нам показался богом: такого спортивного одеяния мы и в глаза не видали!

Шимкунас попрыгал на месте, поразмялся, несколько раз глубоко вдохнул горячий летний воздух, а потом сделал приседания, прополоскал горло холодной водой, которую услужливо преподнес ему продавец-грек.

Леон крикнул:

— Шимкунас, постой в воротах!

Шимкунас обратил внимание на провисание перекладины, измерил шагами ширину ворот и занял место посередине. Мы видели, как он внимательно оглядел поле, оценил позиции игроков (тренировка шла у одних ворот).

Дауд стоял позади ворот, он отдыхал. На него глазели десятки ребят, в том числе и я. Когда он сплевывал, мы внимательно наблюдали за траекторией слюны. Кадык у него был острый, щетина жесткая, плохо бритая, глаза карие, волосы модной стрижки — ежиком. В матчах он играл в лаковых туфлях и шелковых контрабандных носках французского производства.

— Ребята, — сказал Дауд, — у кого есть семечки?

Семечек не оказалось, а от предложенных ирисок Дауд отказался.

— Сосите сами, сосунки, — снисходительно посоветовал он.

Между тем игроки стали бомбардировать ворота. Шимкунас делал саженные прыжки то вправо, то влево, то вверх. Мяч все время прилипал к его рукам.

— Не голкипер, а зверь, — восхищенно сказал Дауд.

Саад-бей, великий голкипер «Униона», с завистью наблюдал за Шимкунасом. Он не комментировал. Только бил себя ладонью то по животу, то по лбу.

— Послушайте, пацаны, — сказал Дауд, — этот Шимкунас — знаменитый голкипер. Он входит в первую пятерку мира. Он из Москвы. А может, из Петрограда.

Эта новость была ошеломляющей. Мы затаили дыхание: как, в первую пятерку мира?!

— А потом я еще такое сообщу, — сказал Дауд, — что вы разом опупеете.

Мы готовы были на все: опупеть так опупеть! Однако Дауд медлил со своим сообщением…

Шимкунас воистину был великолепен. Со стороны все казалось просто. Шимкунас падал на землю, а мяч у него на груди! Шимкунас протягивал руки влево в отчаянном броске — и мяч шел к нему в руки! Какой-то магнит, а не голкипер!

Сухумские футбольные бомбардиры поначалу били по воротам вежливо: как-никак, а голкипер — гость. Потом, ввиду явных неудач, нарастало остервенение. Били чуть ли не с двух шагов. Но куда там! Шимкунас поспевал всюду: в верхний правый угол, в верхний левый угол, книзу у самой стойки слева и у стойки справа. Когда Шимкунасу целились в живот, он изгибался, убирал живот, и мяч оказывался у него под грудью…

— Сволочь, а не голкипер, — произнес Дауд.

Саад-бей согласился с ним. Но заметил, что, имея такие перчатки, бутсы, гетры и наколенники, можно сыграть и получше.

— А как получше? — усмехнулся Дауд. — Он же не пропустил ни одного мяча!

Вскоре мой младший брат Володя увлек меня в сторонку, на край поля, где небольшая компания мальчишек сбилась в кружок. Здесь какой-то пацан сообщал необыкновенные подробности о знаменитом Шимкунасе.

Первое: этот Шимкунас живет у его тети, а столуется в ресторане у одного грека.

Второе: Шимкунасу предлагали выступить за сборную Европы. Отказался. Потом — за сборную мира… Тоже отказался.

— Против кого будет играть сборная мира? — спросил я.

Этого никто не знал.

— Может, против сборной Марса?

И этого тоже никто не знал.

Третье: Шимкунас в рот не берет спиртного. Даже лимонад — и то в меру.

— А в компании? — спросили мы.

— Выпивки избегает. Он дружит только с серьезными людьми.

— Выходит, что всякий пьющий несерьезный?

— Так считает Шимкунас.

Четвертое: Шимкунас за всю свою жизнь пропустил только три гола. После первого гола он плакал целую неделю. После второго хотел утопиться, но его удержали друзья. А может, не удержали, а из воды успели вытащить. Третий гол был неправильный, судья его не засчитал…

Кто-то спросил:

— Он Шимку́нас или Шимкуна́с?

Этого тоже никто не знал.

Потом вся наша компания вернулась к воротам, где стоял железный — в полном смысле этого слова — голкипер Шимкунас. Все старания сухумских бомбардиров взять ворота не увенчались успехом.

Вдруг мне бесконечно повезло: мне в живот угодил мяч, и я упал, но не выпустил его из рук. В глазах зарябило, в ушах раздался звон. Однако каким-то шестым чувством угадал, что ко мне тянутся руки Шимкунаса.

Я вскочил и торжественно вручил ему мяч. Я совсем близко увидел его голубые глаза, и в нос мне шибанул острый запах пота…

К своим я вернулся настоящим героем. Мне завидовали, меня спрашивали, каков Шимкунас вблизи и что он сказал, когда принимал от меня мяч…

Я что-то придумал на ходу, в меру сил дополняя легенду о знаменитом Шимкунасе…

А Шимкунас неистовствовал. Мяч летит в трех шагах от него, мяч точно пушечный снаряд, а Шимкунас берет его так, словно яблоко срывает с ветки. Мяч летит в угол ворот, а Шимкунас ловит его, словно комара у себя под носом. Мяч шаровой молнией пытается проскользнуть между ног, а Шимкунас, нагнувшись, едва заметно хватает его, точно желтую хурму. Для него мяч не мяч, а кишмиш! Пусть боятся летящего мяча робкие вратари, а для Шимкунаса он точно рахат-лукум — одно сплошное удовольствие!

— Ребята, — сказал Дауд, — я выдам сейчас пару своих мячей в левый угол, посмотрим, как запляшет Шимкунас.

И он быстро разулся, закатал брюки повыше, снял рубаху-косоворотку и выбежал на поле.

Мы все ждали, что будет.

Дауд получил пас, передал соседу, потом принял мяч головой, отдал на левый край, с края принял на грудь, пошел вперед и выдал сильнейший «шут»: мяч со свистом понесся в левый верхний угол ворот. Нет, это был не футбольный мяч, а ядро от римской катапульты. Какой герой остановит такой мяч?

Однако герой нашелся-таки! Им был Шимкунас: он ласточкой взлетел кверху, вытянул руки, прилепил к ним мяч и грохнулся наземь. Все думали, что он не встанет. А он встал и запузырил мяч под самое небо. Вот это была свеча!

Дауд снова попытался ударить по воротам. Но мяч ушел куда-то вверх и попал в витрину фруктовой лавки славного перса по имени Саэд. И Шимкунас даже пальцем не пошевелил: он знал, что мяч послан «за молоком». Вот это глаз, вот это расчет!

Дауд пожал руку Шимкунасу и стал одеваться.

— Ребята, — сказал он, — я вам скажу один секрет… Но его никто, кроме вас, не должен знать.

Дауд строго оглядел нас, попросил подать ему воды «соук-су» (полкопейки за стакан) и продолжал:

— Я узнал про одну клятву Шимкунаса. Знаете, какую?

Откуда нам это было знать?! А Дауд сказал доподлинно следующее:

— Шимкунас поклялся, что застрелится, если пропустит еще хотя бы одни гол в своей жизни. Ясно вам?

Мы невольно повернули головы в сторону ворот: Шимкунас взял очередной трудный мяч.

Дауд сказал:

— Теперь вам понятно, почему я второй мяч послал «за молоком», а первый ударил в угол слабее, чем мог?

Знаменитый Шимкунас не слышал этих слов: он стоял в воротах железно!

ЗА ПАЙКОМ

Сухум. Первые месяцы окончания гражданской войны.

Нет мяса, нет масла, нет сахара, очень мало хлеба. Бабушка наша Фотинэ с утра бродит вдоль штакетника и рвет крапиву. И не боится ожогов. Или она ухитряется обойтись без них?

Из крапивы она варит суп. Самый изысканный. Но прежде чем сварить его, необходимо добыть щепотку соли. А где ее взять?

— Жора и Володя, — обращается она к нам, — принесите мне морской воды. Вон стоят ведра.

Но кому охота идти к морю за десять кварталов? Нас ждет лапта, ждет футбол, и вдруг — какая-то морская вода?

— Что? — спрашиваем. — Таню купать?

— Нет, — говорит бабушка, — мне нужна соль. А соль в морской воде.

— А в лавке?

— Ее давно уже там нет.

Делать нечего, надо подчиниться бабушке. Тем более, что из окна второго этажа пальцем грозит мама.

Мы берем ведра — числом три: одно будем нести вдвоем, а два других — я в правой и Володя — в левой. Чтобы было веселее, мы подбиваем наших друзей на бытовой подвиг, и дюжина мальчиков с ведрами отправляется на берег моря, к стенам старой сухумской крепости.

Долго ли, коротко ли идем, но в конце концов благополучно возвращаемся. Правда, время за полдень, но надо же было и искупаться, побарахтаться в воде, покидать плоские голыши в море.

И еще: шли домой медленно, с длинными остановками, попутно разбив камнями несколько оконных стекол в бывшем трехэтажном складе Ла-Ферма…

У калитки нас поджидала нетерпеливая бабушка и, приняв ведра, опростала их. Солоноватую воду приняли оцинкованные корыта, вынесенные на солнцепек.

На следующий день мы вместе с бабушкой наскребли две щепотки белого порошка. Его вполне достало на суп из крапивы. Он получился вкусным. Особенно с хлебом, испеченным из отрубей или же с макухой, то есть жмыхами.

Очень хорошая получалась еда и из так называемой колючки — нежной поросли особого кустарника. Во дни благоденствии ее обильно приправляют грецким орехом, перцем и другими специями. В двадцать первом же об этом и речи не могло быть. И тем не менее отваренная колючка с солью (с той самой, из морской воды) казалась после крапивного супа сущим деликатесом. Ее тоже ели со жмыхами или полусырым кукурузным чуреком…

В один прекрасный день наш отец торжественно возвестил, что ему положили академический паек, как и многим другим учителям. Как явствовало из дальнейшего, наш ежедневный маршрут существенно менялся: вместо берега моря совсем другой конечный пункт — вторая трудовая школа. Это не так далеко от нас — через поляну и немного за угол…

Мама достала из буфетного шкафа судки, ручку к ним — и получилось трехэтажное сооружение.

— В них иногда носили нам обеды из ресторана «Лев», — сказала со вздохом мама. — Помнишь, Дмитрий, какие это были обеды? Первое — янтарный борщ, второе — сочные котлеты, третье — рисовая каша с вареньем…

Отец приступил к делу:

— Жора и Володя, завтра с вами пойдет мама с талонами и покажет вам, где брать обеды, а потом будете сами носить. Вы меня поняли?

А что, собственно, тут понимать? Мы это будем делать с удовольствием, тем более что каникулы, а дни длинные-длинные…

— Самое главное, — продолжал отец, — нельзя терять талоны. Без талонов — значит без обеда. Повторите.

Я и брат повторили и даже с некоторым удовольствием:

— Без талонов — значит без обеда.

— Это не все… — Папа сверкнул очами и туго закрутил усы. — Очень важно не пролить обед после того, как вам его выдали. Это тоже понятно?

Еще бы! Невелика премудрость…

На следующий день мама повела нас получать паек. В школу, в бывшую женскую гимназию. В свое время директриса гимназии Балбашевская Юлия Леонардовна (в ученической интерпретации — Леопардовна) построила большую кухню. В ней-то и готовили академические обеды.

Одна соседка сказала маме, что за обедом надо приходить пораньше.

— А почему? — наивно спросила мама.

Ей объяснили:

— Длиннющая очередь собирается.

Обедали мы обычно часа в четыре пополудни, после того как отец возвращался со службы. Значит, надо загодя. Но когда все-таки лучше? Знатоки утверждали, что лучше всего к часу.

— К часу? — воскликнула мама. — А что же делать до трех?

— Стоять в очереди.

Делать нечего, к часу так к часу! Было сухо, и мы направились к школе через поляну, срезая дорогу. А по улице было значительно дальше.

— Дети, — сказала мама, — в хорошую погоду вы ходи́те по этой тропе, а в плохую — по улице.

Мы дружно кивнули.

Знакомая поляна! Знакомые заросли бурьяна! Знакомые болота! Знакомые буйволы в болотах! Вся огромная поляна до последнего вершка была знакома, как собственная ладонь. Здесь мы играли в футбол, в лапту, здесь устраивали борьбу и драки. Можно сказать, родная до боли поляна!

Во дворе бывшей гимназии выстроился хвост длиной не менее ста саженей. Ничего себе очередь! А ведь всего-то час дня. Стало быть, надо являться пораньше…

Мама заняла очередь, а мы с братом принялись развлекаться — это довольно просто, когда тебе восемь или семь лет от роду. Во-первых, мы обнаружили (без труда) своих сверстников, во-вторых, под рукою оказались и пыль и камешки. Что еще? Да битый кирпич в углу двора, да кипарисы вдоль бетонитовой ограды. Словом, было где разгуляться…

Часам к четырем подошла наша очередь, мама предъявила талоны, у нее взяли судки, что-то налили туда, что-то положили, и мы отправились домой.

— Видели? — сказала мама.

— Что? — спросил и мы.

— Как талоны отрывают, как потом судки принимают и как отдают их обратно.

Поскольку ничего мудреного во всем этом не было, мы с братом уразумели нашу обязанность.

Дома уже ждал отец. Бабушка с мамой внимательно изучили содержимое судков.

— Кажется, борщ, — сказала бабушка, заглядывая в самый глубокий из трех судков.

— А не суп ли? — засомневалась мама.

— Пожалуй, суп. Только без картошки.

— Но с клецками. Смотри: одна, две, три… И еще… — Мама помешивала супоборщ или борщесуп половником.

— А на второе что?

— Ого! Кажется, котлеты. Из хамсы.

— Поглядим, что на третье…

— Пшенная каша с бекмезом…

Папа многозначительно покашливал, и мы вскоре уселись за стол. Академическая пища с чуреком из отрубей оказалась очень вкусной.

— А соли в супе достаточно, — заметила бабушка.

— Настоящая соль. Не морская, — сказала мама. — Морскую я сразу чувствую.

С этого дня мы с братом принялись снабжать семью академическим пайком. Тягомотную для взрослых очередь у кухни мы постарались превратить в неплохое развлечение. Кроме пыли, камешков, битого кирпича и кипарисов нашлось еще кое-что, а именно — мальчишки с царскими медяками. Мы с удовольствием играли с ними в расшибалку, пока медленно-медленно подвигалась наша очередь к заветной кухне.

Нам даже нравилось ходить за пайком. Правда, в дождь было неважно: укрыться негде, мамин зонтик ненадежен… Но что делать?..

Один здоровенный парень, почти дядя, придумал как-то любопытную штуку.

— Эй! — крикнул он мне. — Иди сюда и неси свой зонтик!

Меня и моих сверстников он ввел в какое-то помещение. Здесь было сыро и пусто. Под потолком висел на электрическом шнуре патрон без лампочки.

— Пацан, — продолжал парень, — если не дрейфишь, сунь свой зонт вон в ту дырку. Смелей, смелей, если только гайка держит!

Я поднялся на цыпочки и кончиком зонта коснулся патрона.

— Нет, нет! — запротестовал парень. — Ты сунь его в середину! Видишь дырочку?

Ну, я и сунул зонт в середину патрона, вот тут-то меня и тряхануло, да так, что чуть не окочурился. Но ничего, выдюжил…

— Молодец! — сказал парень. — Кто следующий? У кого гайка держит?

Это был довольно опасный аттракцион. Он повторялся в течение нескольких дней, пока кто-то не догадался запереть на замок пустующее помещение.

Мы с братом неплохо исполняли свой долг. Но вот однажды…

Однажды кто-то сказал, что «сегодня дают замечательный обед». Такого, дескать, в прежние времена и в ресторане «Сан-Ремо» не едали.

Сказать по правде, суп из хамсы и котлеты из хамсы у нас с братом в печенках сидели. И мы, получив обратно судки из кухонной раздаточной, заторопились домой.

Вот идем мы через поляну, несем по очереди судки. Очень поздно нам выдали паек, и мы шагали довольно быстро.

— А я знаю, что мы несем, — вдруг сказал Володя.

Он забежал вперед, резко повернулся и заглянул мне в глаза. Это был красивый, черноволосый мальчик. Крепкий, в отличие от меня, всегда ко всем дружелюбно настроенный. В то же время он не прочь был подраться с любым задирой. Особенно если требовалось защитить меня…

Я остановился. Поставил судки наземь.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросил я.

— Знаю.

— Так скажи же — что?

— Картофельный суп, мясные котлеты и кисель.

У меня аж слюнки потекли!

— Володя, — сказал я, — ничего такого я не слыхал! И кто тебе это наговорил? Может, наврали?

— Нет, я точно знаю. — И он снова перечислил: — Картофельный суп, мясные котлеты и кисель.

— Какой кисель?

Володя пожал плечами: чего не знал, того не знал! А какие, собственно, они бывают? Винные?

Верно, нам мама как-то сварила винный кисель. Когда мы болели испанкой, сестрою нынешнего гриппа. Вкусный был кисель.

— Мама тогда заняла картофельную муку у тети Эльпиды, — напомнил Володя.

— Верно!

— А вино нам привезли из деревни. От дяди Никуа.

— Тоже верно!

— А мама готовила…

— И мы ели…

Володя сел на траву: он устал стоять в очереди. И я тоже опустился рядышком.

— Коли суп картофельный, его сразу видно, — сказал Володя. — В нем обязательно должен плавать картофель.

— Как это плавать?

— Ну, лежать на дне. Это же все равно!

— Нет, это разные вещи, — сказал я.

— Ты вечно придираешься… Ты что, умнее всех?

Его слова неприятно задели меня. При чем тут «умнее»? И я решил пальцем постучать по его лбу — слегка! — чтобы дать понять, что зеленый он еще, чтобы язык распускать.

Я, можно сказать, хотел дружелюбно, а он взял да и ударил меня по руке. А я его в челюсть! Он оцарапал мне лоб. А я чуть ухо не оторвал ему! Мы покатились по земле, помяли бока друг другу, а потом немного успокоились.

— Картофельный суп! — упрямо крикнул Володя.

Тут уж я не выдержал, послюнявил себе ссадину на лбу и принялся исследовать содержимое судков.

Верхнюю кастрюлю я поставил в сторонку. Ту, которая чуть ниже, — рядом, а самую большую, нижнюю, оставил на месте.

— Смотри, — сказал я. — Что это?

Володя нагнулся, внимательно поглядел в кастрюлю, но, как видно, картошки не обнаружил.

— Что ты видишь? — спросил я.

— Ничего, — сказал он.

— Володя, — сказал я, — открой вон ту кастрюлю, которая рядом с тобой, и скажи, что в ней.

Через минуту Володя угрюмо сообщил:

— Ничего! Котлеты из хамсы.

М-да, дело швах…

Но меня осенило:

— Володя, возьми палочку и найди картошку в супе.

Володя походил по траве, раздобыл какую-то веточку, опустил ее в суп. Он пытался обнаружить картошку, но тщетно. Зато достал рыбешку — такую маленькую, малюсенькую…

— Это дочка хамсы, — сказал он.

— А может, сын… Что еще там?

Володя тщательно обследовал донышко, подругой рыбешки не поймал…

Вдруг над нами выросла знакомая фигура — это была мама. Она тревожно спросила:

— Где шляетесь? Что вы делаете?

Я хотел был о удрать, но Володя встал и бесстрашно сказал:

— Мама, этот суп из хамсы. А мы думали — картофельный.

— А что у тебя в руке?

— Палочка.

— А ну-ка, выбрось ее, и марш домой! Папа голодный — он ждет вас.

…Мы пошли, мама — сзади нас.

Володя все не унимался:

— Там должна быть картошка… Я знаю…

— Идите, идите, — говорила мама. — Чтобы это было в последний раз… Слышите?

Я радостно заявил, чтобы доставить маме некоторое удовольствие:

— А я очень люблю суп из хамсы… И котлеты из хамсы тоже.

На всю жизнь я запомнил этот день, эту поляну и особенно голубое небо над нею, которое смешно кувыркалось, когда мы с братом остервенело катались по земле…

УЧЕНЬЕ — СВЕТ

Ризабею и Дзыкуру Гулиа

Пришла пора идти в школу. Мне, а не Володе. Мне минуло уже ровно семь лет и пять месяцев, а Володя еще не дотягивал.

Школу выбирал отец по простейшему признаку: чтобы было до нее не особенно далеко и поменьше пересекать улиц, а то, не ровен час, недолго и под фаэтон угодить! Такой школой оказалась церковноприходская. Дорога к ней вела через городской пустырь — площадь, затем — немного тротуара и городской парк, где росли магнолии и высокие ели…

Как-то за обедом Володя неожиданно произнес:

— И я…

Все оборотились к нему.

— И я, — повторил он.

— Что ты? — изумился отец.

— О чем ты, Володя? — с явной тревогой спросила мама.

— И я хочу в школу.

Отец отложил ложку, вытер салфеткой губы и усы. Откашлялся.

— Ты еще маленький, — сказал он.

— Нет, — проговорил Володя, не подымая глаз от жиденького супа с фасолью.

— В чем дело, Леля? — спросил отец маму.

— Не знаю.

— А кто же знает?

— И я не знаю, — сказал я и получил удар в лодыжку: это Володя под столом орудовал своими ногами.

Папа подумал. А потом сказал, что шесть лет маловато. Обычно принимают с семи.

— Я не хочу, — заключил он резко, — чтобы меня обвинили в чем-либо незаконном.

Володя исподлобья взглянул на бабушку — всегдашнюю надежду нашу. Она не преминула ввязаться в разговор, поскольку он касался одного из ее внуков.

— Что тут незаконного? — возразила она. — Что мы, присваиваем что-либо? Обижаем кого-нибудь? Мальчик хочет учиться. Ну и на здоровье!

— Нет, нет, — сказал отец. — В школе так не положено. Возраст должен быть определенный.

— О боже! — воскликнула бабушка. — Разве это помеха? Всего-то один год!

Володя мрачно заявил:

— Все равно пойду.

Отец переглянулся с мамой. Та неопределенно пожала плечами. Отец побарабанил пальцами по столу.

— Ученье — свет, — серьезно сказал Володя.

Папа расхохотался, что случалось с ним не очень часто. Он обычно смеялся беззвучно, одними глазами и усами.

— Ладно, — сказал он, — иди, только меня не вмешивайте в это дело.

До Володи не очень дошло, что значит «не вмешивать». Что до меня — я вовсе не понял смысла этих слов.

Мама воодушевилась:

— Володя прав: попытка не пытка. Да и Жора без него не пойдет в школу. Правда, Жора?

Почувствовав, что Володя незаметно изготовился для нового тайного удара, я, естественно, кивнул.

— Не надо их разлучать, Дмитрий.

Бабушка погладила по голове сначала Володю, а потом и меня.

Отец был озадачен. Он не любил, когда кто-нибудь ловчил в самом маленьком, невинном деле. Он полагал так: все должно быть по установленным правилам и никто не может составлять исключения. Он это прививал нам всю жизнь. «Человек должен быть чист перед своей совестью, перед людьми». Это было его незыблемое правило. Однако оно мало нас касалось: разве мы не чисты перед людьми? Правда, третьего дня мы угодили камнем в соседское стекло и благополучно скрылись. Но ведь это не нарочно. Случайно…

Время шло, приближался первый школьный день.

Мы с Женей решали, какие взять в школу книги. Он сказал:

— У меня есть «История» Карамзина.

— А что это такое? — поинтересовался я.

— Не знаю. Но книга очень большая и тяжелая.

А что взять мне? Думал, думал и придумал: словарь Чудинова.

Володя тоже не дремал:

— А я — словарь Павленкова.

Я очень огорчился: Павленков вдвое толще Чудинова! Вдруг меня осенило: я возьму под мышки Чудинова и Библию.

Женя начал прикидывать:

— Кажется, есть на нашей этажерке «Мужчина и женщина». Если взять эти книги — полпуда потянут!

Володя сказал:

— Гоголь, чур, мой!

Вот черт, выбирает же! А что мне еще? Ах вот что: комплект журнала «Пробуждение», переплетенный тетей Ефросиньей! Ей-богу, недурно!

Я очень смутно представлял себе первый школьный день. Но твердо, чуть ли не с пеленок, зарубил себе на носу, что ученье — свет, неученье — тьма, что в школе сидят за партой и набираются ума.

Отец, как видно, переговорил со школьным начальством и сообщил нам: Володя тоже может пойти в школу при условии, что будет вести себя хорошо и прилежно заниматься.

И вот началась подготовка. Нас выкупали, остригли под машинку (нулевку), сшили нам белые полотняные блузки, выстирали короткие, по колено, брюки, починили сандалии.

Накануне мама напутствовала нас:

— Жора, Володя! Не шалите в классе. Не подсказывайте. На переменах ведите себя хорошо. Не дай бог узнают, что дети учителя Гулиа плохо себя ведут, — будет величайший скандал. Вашему папе просто скажут: «Раз вы не смогли воспитать своих мальчиков, не сумеете учить и чужих». А еще скажут: «До свидания!» Слышите?

Я поклялся, что и пальцем не шевельну на уроках. А Володя молчал. То ли он не ручался за себя, то ли присоединялся к моим словам.

— Ладно, Леля, — сказала бабушка маме, — нечего детей запугивать. Они умные, знают, как себя вести.

— Мама, ты их окончательно испортишь.

— Я?! — вспыхнула бабушка.

Мы с Володей обняли ее, поцеловали в морщинистое лицо. Я от души, а Володя только слегка приложился губами, словно к иконе. Это у него была такая привычка.

Бабушка прижала нас к себе и долго не выпускала из объятий. Я и до сих пор ощущаю тепло ее хрупкого тела и натруженных рук.

— Пусть все ваши хворобы перейдут на меня! — сказала она дрогнувшим голосом. — Дождалась-таки ваших школьных лет!

А на следующий день…

Уже в семь утра, когда солнце поднялось из-за горы Сама́та-арху, у нашей калитки начала собираться детвора. Раздавались нетерпеливые свистки, а кое-кто успел даже подраться и вываляться в пыли.

Огромные томищи книг мы с братом еще с вечера спрятали под лестницей на первом этаже. Мама дала нам бутерброды: черный хлеб, пропитанный каким-то растительным маслом, очень похожим по запаху на рыбий жир. Они были завернуты в вощеную бумагу.

— Съешьте на большой перемене.

Бабушка перекрестила нас и поцеловала в макушки. А отец молча наблюдал за этими церемониями. Он только сказал:

— В школу нельзя опаздывать.

Мы сбежали вниз, схватили нашу тяжелую ученую ношу и присоединились к ватаге, жаждавшей неких школьных знаний.

Меня немножко смутило одно обстоятельство: книг не было ни у кого, у всех пустые руки. Исключение составляли я, Володя и Женя. Мы буквально изнывали под тяжестью книг.

— Что это вы тащите? — спросил один из пацанов.

— Ничего, — ответил я.

Мы благополучно миновали поляну (пересекли ее по диагонали), потом, горланя, зашагали по тротуару и добрались до парка.

Один из мальчуганов сказал, что где-то здесь, в парке, под густым кустом живет китаец-фокусник.

— Он глотает мышей и лягушек, — сообщил наш товарищ. — Засовывает себе в глотку шпагу и делает разные фокусы.

Мы начали рыскать по тенистым дорожкам в надежде обнаружить фокусника. Но он куда-то исчез. Пришлось поворачивать в школу.

Что же бросилось нам в глаза на школьном дворе?

Мы часто слышали слово «бедлам». Папа как-то в шутку объяснил нам его значение.

— Это, — сказал он, — примерно то же самое, что вы устраиваете дома, когда оставляем вас одних.

Но позвольте: разве мы прыгали через забор? Лазали на стену? Ходили вниз головами? Орали, ревели, рычали, пищали, визжали, плевались, брыкались, бодались в одно и то же время?

Мы с братом и Женей скромно стояли у каменной ограды и от стыда не знали, куда девать книги. Не было ни одного мальчика, который прихватил бы с собой что-либо отдаленно напоминавшее книгу, тетрадь, карандаш или сверточек с завтраком. А мы точно в Академию наук собрались. Мы были прикованы к нашим книгам, новенькие пеналы лежали в наших сумках, свертки с завтраком шуршали в оттопыренных карманах штанов.

Наконец заработал школьный колокол. Он звучал зычно и упрямо, он созывал нас в классы. Это был вечевой набат.

Все бросились в школу. У входной двери произошла давка. Кто-то крикнул:

— Куча мала!

Стали «давить масло». Обширный двор наполнился пыхтеньем и рычанием. Молодые звереныши рвались к свету, который есть учение.

Мы попрятали наши ненавистные книги в парты. Нам достались передние, потому что всем хотелось назад, подальше от учительских глаз.

Гвалт в классе стоял ужасающий. Первый класс вел себя отвратительно, за исключением нескольких робких первогодников.

Прямо перед нами — можно сказать, перед нашим носом — стояла каштановая кафедра. Она возвышалась над партами. Оттуда, с ее величественной высоты, было видно все на свете.

— Эй, — услышали мы зычный голос и замерли. Это какой-то чумазый дылда поднялся на кафедру. — Я здесь свой в доску. Слышите? Я уже второй год грызу гранит. Слушайте меня: сейчас придет учительница, и мы будем петь «Святый боже».

После этого официального заявления он показал длиннющий язык и удалился на самую заднюю парту.

Он оказался прав во всем: вскоре явилась бледная, благообразная учительница.

— Встать! — крикнул уже знакомый нам дылда.

Мы поднялись.

— Здравствуйте, дети! — поприветствовала нас учительница. — Садитесь, пожалуйста!

Она поднялась на кафедру, открыла классный журнал и начала выкликать каждого по имени. При этом объяснила, что, услышав свое имя, каждый из нас должен говорить «здесь», а не «я» по-военному.

Когда дошел черед до этого самого дылды, он нагло заявил:

— Я!

— О чем я просила? — сказала учительница, помрачнев.

— Не знаю!

— Останешься и на третий год! Помяни мое слово.

Дылда хмыкнул и сделал вид, что обиделся.

Потом мы спели «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас…».

— Дети, — сказала учительница, — и буду писать на доске буквы, а вы отвечайте, что это за буквы.

Тут поднял руку наш друг по играм на поляне Степа Поповян.

— Встань и спрашивай, — сказала преподавательница.

— Я не знаю, что такое буквы.

Учительница направилась к нему:

— Совсем не знаешь?

— Совсем.

— А палочки знаешь?

— Какие палочки? Деревянные?

Тут класс громыхнул смехом. Раскатистым. От души.

— Дети, — строго сказала учительница. — Ничего смешного нет. Степа не знает, что такое палочки. Всего-навсего. Но он узнает. Садись, Степа.

Степа решил как-то оправдать свою неосведомленность.

— Я знаю все, учительница, — сказал он нагловато. — Я могу купить угли, которые для мангала, и сосчитать, сколько нужно пети-мети.

Учительница спросила:

— А почем фунт древесного угли?

Степа ответил, не задумываясь:

— Миллион рублей.

— Правильно. А пуд?

— Пуд?.. Пуд?.. — Степа что-то подсчитывал. — Шестнадцать миллионов.

— А полфунта?

— Пятьсот тысяч рублей… Я для мамы всегда покупаю на два миллиона.

— Садись, Степа. Ты хорошо считаешь.

Степа воодушевился:

— Я могу купить сахарин и зеленое мыло.

— Молодец, Степа!

— Меня мама посылает на базар. Я могу купить хамсу и камбалу.

— Молодец.

— И свинячьи почки.

— Будет, будет, Степа. Садись!

А Степа не унимался:

— Я вчера купил кишки…

— Ладно, ладно…

— У меня есть пузырь. — Степа живо достал из кармана высушенный бычий пузырь и мигом надул его.

Учительница начинала сердиться.

— Спрячь его! Я же сказала: садись!

Учительница снова взошла на кафедру, облокотилась на нее и начала так:

— Сегодня день у вас необычный: первый день в школе. Надеюсь, вы хорошо знаете пословицу: «Ученье — свет, неученье — тьма»…

А я думал о своем: о том, как потащу назад свою книжную ношу. А ведь тащить-то придется… Но я почему-то не подозревал тогда, что это ноша на долгие, долгие годы, пока окончательно не озарит меня свет ученья.

Но вот с тех пор прошло более полувека, и я спрашиваю себя:

«Говоря откровенно: озарил ли?»

ЮБИЛЕЙ

Маргарите и Владимиру Гулиа

У нас дома происходило не совсем обычное. Это мы хорошо понимали — я и мой младший брат Володя. А сестра Татьяна — едва ли, из-за крайнего малолетства (ей было около трех, а нам, мальчикам, соответственно девять и восемь). Бабушка Фотинэ очень суетилась — прибирала двор, бегала к соседям, собирала крапиву (благо она росла под забором почти вдоль всей нашей улицы). А мама шила, кроила, распарывала и снова шила. По-видимому, какую-то рубашку из грубого холста. Потом она стирала и вешала рубашку на яркое весеннее солнце. Снова стирала в воде, в которую густо была замешана обыкновенная зола из костра, что горел на земляном полу в бабушкиной кухне, и снова сушила на солнце.

Я слышал, что сказала наша соседка, которая вела беседу с мамой через забор.

— Елена Андреевна, — сказала она, — вы побольше золы набросайте и сушите на солнце — рубашка белее будет и мягче.

Мама таскала воду через улицу (самый ближайший водопроводный кран был во дворе соседа Джарагетти) и с неистовым упорством пыталась, елико возможно, отбелить и облагородить грубый холст. Время было трудное, в Абхазии всего год тому назад закончилась гражданская война, всего год тому назад установилась Советская власть. Помню, как мы умывались белой глиной вместо мыла, глиной, которую предприимчивые люди добывали в ближайших горах. А еще мы выпаривали в лоханях соль из морской воды. А воду таскали с моря — это версты за две от нас.

Над Сухумом плыла горячая весна. Нам казалось, что она, подобно ласточкам — а может, на их крыльях, — прилетела с юга и, обдав город благотворным дыханием, уходила дальше, за горы, на север. Воздух все больше наполнялся ароматом майских роз. Да что там розы! Каждая травинка по-своему благоухала, каждый лист на деревьях звенел по-особенному. Все свидетельствовало о том, что нынче, в 1922 году, весна наступает ранняя и теплая, то есть теплее обычной. На улицах появились продавцы холодной воды, точнее — увеличилось их число, и уже продавались печеные яблоки ранних сортов. Нет, дело определенно шло к лету.

И тут уж ничего не попишешь…

— Дети, — сказала нам мама, когда мы с братом вернулись из школы и сели за обеденный стол, — скоро будет юбилей вашего отца.

Мы с братом недоуменно переглянулись: это еще что за штука такая?

— Слушайте меня внимательно, — продолжала мама. — Тридцать лет тому назад… Слышите?.. Ровно тридцать лет тому назад ваш папа стал человеком самостоятельным, он составил абхазскую азбуку и начал преподавать в школах. Тогда ему было всего восемнадцать лет…

Мы знали эту книжку — такую тоненькую, в переплете. Читали ее в школе. Она была обернута в газетную бумагу для пущей сохранности.

— Так вот, будет юбилей, мальчики. Будет праздник. Очень скоро. И вы вовсе не должны шалить в школе, должны прилежно готовить все-все уроки.

Поставив перед нами тарелки с супом, в котором плавала непонятная зелень, мама занялась холщовой рубашкой, заметывая последние петли и пришивая мелкие костяные пуговицы. Ее очень заботил пояс — ведь к рубашке-косоворотке нужен приличный пояс. Абхазский пояс с серебряными бляхами давно выменян на кукурузу, так же как все географические карты — на молоко. Однако бабушка Фотинэ порадовала маму: путем сложного обмена добыт пояс (простыня — белая мыльная глина — зеленое мыло — пшено — солдатский ремень), и юбиляр наверняка может подпоясаться. Это действительно был солдатский ремень — широкий, неплохо сохранившийся.

С праздничными брюками дело обстояло так: форменные диагоналевые брюки учителя гимназии — это моего отца! — были реставрированы, выкрашены в темный цвет, где надо — заштопаны и выглажены. Получились почти новые брюки!

Отец ходил в дешевых сандалиях. А требовались для вечера ботинки. А где их взять? Но нам и тут повезло: на чердаке обнаружили — это мы с братом! — черные ботинки. Их почти износил отец, но выбросить пожалели. И вот пригодились-таки! Сапожник, работавший недалеко от нас под широкой мимозой, прибил набойки к ботинкам, как следует пришил дратвою подметки, обновил рант специальным инструментом и выкрасил верх под лак. Он даже шнурки достал новые, довоенные, чуть ли не времен начала мировой войны.

— Чем хуже новых? — сказал сапожник, возвращая нам ботинки.

После этого всю тяжесть подготовки к юбилейным торжествам пришлось испытать и нам, детям. Мы, мальчики, с мамой таскали ведрами воду (все с того же двора Джарагетти), потом нас мыли зеленым желеобразным мылом (поочередно) в оцинкованном корыте. Ну и натерпелись же мы! Это мыло буквально разъедало глаза, слезы текли ручьями.

В один прекрасный вечерок мы всей семьей двинулись ко второму государственному театру (позже — кинотеатр «Апсны»). В фойе театра играл духовой оркестр, перед театром толпились люди. Нас встретили, отца под руку увели на сцену, а бабушку и маму с детьми усадили в ложе на втором этаже.

Театр был переполнен. Мы сверху с удивлением разглядывали продолговатый зал, особенно занавес. Нам казалось, что занавес бархатный, а бахрома толщиною с добрую руку — из чистого золота. Бархат висел очень красиво — со складками, кое-где складки были оттянуты в стороны тяжелыми канатами — опять же из чистого золота, как и бахрома. Золото в сочетании с малинового цвета бархатом действовало на нас неотразимо.

А еще и люстра…

Люстра состояла из множества стеклянных бус размером с грецкий орех. Она представляла собою как бы конус, обращенный вершиною вниз, а поверхность конуса словно бы усеяна теми самыми бусами, а внутри полого конуса масса электрических лампочек — может, целая тысяча, может, миллион, а может, биллион. Это мой брат подсчитывал количество ламп. Спорить с ним было трудно: люстра ярко светила, и пересчитать все лампы — все равно что невооруженным глазом считать пятна на августовском солнце.

Три раза прогремел гонг. Мама сказала, что это именно гонг — это же ясно: у него низкий, гудящий звук. И тут случилось поразительное: бархат малинового цвета и золотая бахрома с золотыми канатами ушли куда-то вверх, наверное, сквозь крышу (а куда же еще?), причем не шелохнулась ни единая складка и не дрогнули канаты, точно все они были из единого материала (может, из дерева).

За занавесом оказалась сцена, а на сцене — много людей. Все они полукругом окружали нашего папу, который выделялся прекрасно отбеленной холщовой рубашкой и широким поясом. Он стоял ровно, как в строю, смотрел куда-то прямо перед собой, возможно, на нас. Но видел ли он нас? Было далековато от сцены до ложи, и в зале стоял полумрак, в то время как сцена невыразимо сверкала.

Вот что нас особенно поразило: папа со своими друзьями как бы стоял не на сцене, а на широкой аллее — с обеих сторон высокие, стройные кипарисы, они уходили вдаль, а в самом конце аллеи (может, за целую версту от нас) синело море, самое настоящее, живое море. Это было удивительно: что это, вышибли стенку, что ли, чтобы открылся вид на море?

А еще бросились в глаза цветы: их было так много на аллее, что просто удивительно! Цветы, цветы, цветы! Розы белые, розы красные, как в ботаническом саду!

Я забыл сказать, что, когда поднялся занавес, весь зал зааплодировал. И мы тоже. Мы аплодировали свету, цветам, кипарисам и морю, а остальные — неизвестно кому.

Потом выступил Иван Иванович Запорожский — учитель русского языка, папин сослуживец и мой будущий учитель. Был он небольшого роста, в свое время окончил Нежинское училище (то самое, в котором некогда учился сам Гоголь) и проживал в Сухуме из-за «слабости в легких».

Запорожский стоял — теперь я знаю, как это называется, — на авансцене, говорил «по памяти», не заглядывая в книгу, а потом прочитал адрес.

Папу он называл пионером на «ниве абхазского просвещения», говорил об азбуке, которую составил папа тридцать лет тому назад, будучи восемнадцатилетним молодым человеком, немало сказал он хороших слов и от имени своих коллег, преподавателей Сухумской учительской семинарии, и бывшего реального училища, и бывшей женской гимназии.

Потом он обнял папу, и они расцеловались. Бабушка и мама были очень растроганы, а нам, детям, показалось смешно: чего это взрослые дяди целуются?

Брат шепнул мне на ухо: не вижу ли я птичку на сцене? Я встрепенулся. Птичку? Какую еще птичку? Я долго искал ее глазами и не нашел! А брат нарочно не говорил, где она, и меня это начинало злить.

Пока я искал птичку, на смену Запорожскому выступили другие. Все они говорили о папе. Только о нем. Называли «наш уважаемый юбиляр», «наш коллега», «труженик на ниве просвещения», «отзывчивый и добрый»…

Брат наконец сжалился надо мной и сказал:

— Вон там, над морем, справа… Чайку видишь?..

И вправду там летала чайка. Как только я ее не увидел: ее трудно же было не заметить! Какое же это море без чайки!

А еще говорили на сцене: «Труд оценен друзьями», «Абхазия не забудет неустанных ваших просветительских забот», «Три десятка лет — это годы подвижничества»… И многое еще такое…

А папа стоял неподвижно, смирно, всех внимательно выслушивал. Лицо у него было свежее, чуть румяное, лоб высокий, без морщин, взгляд уверенно устремленный вперед…

Особенно запомнилась одна тетя. Такая беленькая с лица, с черными длинными косами. Она сказала со сцены:

— Я плыву из Поти в Новороссийск. Наш пароход у пристани. Мне сказали, что сегодня юбилей абхазского просветителя, и я не могла не прийти сюда и не могу не сказать слова…

На наш взгляд «тетя», а на самом деле студентка и, как сказала наша мама, «совсем молоденькая».

После каждой речи все с удовольствием хлопали в ладоши, все были веселы и что-то выкрикивали, как видно, хорошее, потому что бабушка и мама тоже радовались.

Занавес опустили после того, как папа сказал:

— Большое за все спасибо!

И он поднялся к нам в ложу. Его провожали молодые люди с цветами, так что все мы оказались среди цветов.

— Мы их заберем домой, — сказала бабушка.

Занавес снова взмыл вверх, куда-то поверх крыши, и глазам нашим представилась пустая сцена. Но вскоре вышел дядя в черном костюме и объявил начало концерта. Теперь нам хорошо была видна вся аллея, по всей ее ширине. Оказывается, и между кипарисами росли розы — где белые, где красные.

На сцене выступал семинарский хор. Молодые люди прекрасно пели и очень ловко танцевали. Они были в черкесках и башлыках. Но не все. И не все носили кинжалы. Но танцевали только те, у которых были кинжалы.

Хотя на сцене было любопытно, но не меньший интерес представлял собою зал. Внизу, под нами, — сплошные макушки: волосатые, с пролысинами, совсем лысые. И головы — черные, рыжие, бурые. Володя бросил вниз лепесточек белой розы, и легкое чудо природы упало кому-то на голову. Бабушка одернула Володю и почему-то погрозила мне пальцем.

Вскоре весь зал поразила некая заезжая певица. Она была белокурая, как Кримгильда, косы ниже пояса, губы словно рубины. Мама шепнула бабушке, что у певицы чулки фильдеперсовые, а туфли на французских каблуках (по-нынешнему — шпильках).

Певица пела итальянские песни. Голос у нее был чистейший. Талия и бюст в самую норму — какие бывают в сорок лет. Уж очень красиво она пела, и ей не давали покоя, заставляли бисировать. И не раз и не два. Мы с братом, поддавшись общему настроению, тоже кричали «браво» и «бис».

Наконец певица, изрядно устав, присела в глубоком поклоне. Но и тут публика не унималась. Тогда она сорвала с себя волосы, и взору изумленных зрителей предстал мужчина. Это уж был апогей! На этом концерт закончился, и вместе с ним — юбилейный вечер…

Мы возвращались домой. Была лунная ночь.

У каждого из нас, кроме отца, в руках была охапка свежайших майских роз.

Там и сям на перекрестках горели газовые фонари. (Их зажигали в сумерки, спуская на тросах до уровня человеческого роста, и вновь подымали — уже зажженными — с помощью небольшого ворота, прикрепленного к одному из столбов на тротуаре.) Если бы не луна, можно было без труда угодить в колдобины на улицах. А при подходе к нашему дому нас встретили дружным кваканьем согни сухумских лягушек — жительницы болот, которыми была богата главная городская площадь.

Мы поднялись в бабушкин дом (он стоял в одном дворе с нашим). Зажгли лампу «чудо», расставили по вазам цветы. Бабушка быстро вздула огонь в железной печке, и мы уселись за стол с белой скатертью.

Все были довольны. Были очень веселы. Отец про себя читал адрес, вложенный в папку с огромной серебряной монограммой. Юбилейное приветствие сослуживцев (оно хранится в доме-музее Дмитрия Гулиа) было оформлено художником Николаем Маевским: глобус, чернильница, книги, гусиное перо…

Бабушка достала кукурузный чурек (наполовину состоящий из отрубей), поставила на стол зеленую крапивную массу, смешанную с перцем и небольшим количеством (явно недостаточным) ореха, выложила зеленый лук, чеснок (очень полезен летом!).

Отец был поражен столь обильным угощением.

— Откуда? — спросил он удивленно.

Бабушка гордо молчала.

— Ешьте, — сказала мама.

Таня, несмотря на позднее время, вела себя как взрослая: спать и не думала и вместе со всеми собиралась ужинать и пить чай.

— Кто эта девушка из Поти? — спросил отец. — Она бедовая: представляете себе, сошла с парохода на берег и явилась на юбилей!

— А вдруг пароход отошел бы? — сказала бабушка.

— До третьего гудка она поспела бы, — заметила мама. — Всего два шага до пристани.

— А все-таки бедовая, — утверждал отец. — И речистая.

— И красивая, — сказала мама.

— Очень. Наверное, лет двадцать ей…

— Не больше…

Вкуснее всего был чурек со свежим луком. Довольно ломкий, хорошо пропеченный чурек казался лучше любого торта всех времен и эпох. И лук удивительный: перо длинное, упругое, ужасно хрустит на зубах, сок так и течет на изломах, потому что прямо с грядки!

Мама говорит:

— Ражден, зеленщик со Старого рынка, сказал: «Госпожа, этот лук что золото: вкусен, полезен для любого организма». Я говорю: «Ражден, я тебя знаю не первый год. Но никогда такого дорогого лука не видывала». Он говорит: «Госпожа Елена, подумай, какое нынче время! Не то что лук, а и редис что золото. А ведь без лука не обходится ни один абхазский стол. Конечно, можно и редис запивать вином, но это непорядок. Редис больше для чачи. Зеленый лук дает здоровье, так же как и чеснок. От испанки это первейшее средство. Да, да! Один мой друг умирал. Ни один врач, даже Меерович, у которого есть зеркало для просвечивания, ничего не мог определить. А я сказал: «Давай выпьем и закусим луком». Целую неделю — на пасху — закусывали луком и пили. И теперь мой друг любого быка повалит…»

Бабушка подкладывала нам крапиву. Отец ел молча и думал, как обычно, о чем-то своем. Может быть, о своей книге «История Абхазии», которую писал в то время, а может, о новых стихах.

Бабушка Фотинэ сказала:

— Наш сосед Ян Теледи сказал мне: «Фотинэ, этот кукуруз очень полезный пищ». А Ян очень умный, как все греки. А другой наш сосед, Чанта, сказал: «Нет ничего лучше зеленого лука. Это мед, сахар и чай для человека». — И обратилась к нам, детям: — Жора, Володя, Таня, ешьте лук и чурек — и вы будете здоровые.

Отец был далек от лука и чурека.

— Сегодня в театре не было того-то и того-то, — он назвал имена своих знакомых. — Где они? Не знали? Позавидовали? Нет глупей и завистливей абхазских князей и дворян. Но ведь эти не князья и не дворяне…

Мама, как всегда, как во все дни нашей семейной хроники, все смягчала, амортизировала. Она сказала:

— Может, они больны. Может, не знали. Может, в отъезде. Скорее всего, не знали. Они любят тебя. Они любят нас…

Отец хмурил брови. Он все знал. Все видел. И все чувствовал. Тридцать лет учил он грамоте абхазцев. Он насквозь всех видел, как то самое «зеркало» Мееровича. И когда он стоял на своем первом юбилее по стойке «смирно» перед своим народом, как сейчас в камне над собственной могилой в центре Сухума, он видел далеко. И твердо знал, что идет по верной дороге… И что не свернет с нее…

И вот бабушка Фотинэ преподнесла новый сюрприз — чай с сахарином. На два стакана бледного чая по таблетке сахарина. Это снова поразило юбиляра.

— Откуда?! — спросил он.

Но он, как всегда, не замечал никаких новшеств в нарядах своей жены: в этот вечер на ней не было золотой цепочки длиною в два аршина, подаренной ей в день свадьбы отцом ее, Андреем Ивановичем.

— Я нашла таблетки в нашем буфете, — сказала мама.

Этого объяснения для отца было вполне достаточно: человек, который мысленно жил в эпоху Рамзеса, Сезостриса и Гомера, вполне мог предположить, что в мае 1922 года в Абхазии, в столице ее Сухуме, в буфете Дмитрия Гулиа вдруг обнаружились таблетки маловкусного сахарина.

Мы выпили по два стакана горячего чаю. К чайному теплу прибавилось тепло железной печурки, и мы разомлели. Все было хорошо: юбилей, речи, слово незнакомой девушки из Поти, пение актера в женской одежде, духовой оркестр, аплодисменты зала, аромат цветов, сияние майской луны… И еще — эта крапива с орехом и незабываемый зеленый лук.

И я спрашиваю себя: сколько ни живу, с тех самых пор не едал более вкусного лука и чурека с отрубями пополам — в чем же секрет?

Повторяю: в чем секрет?

ЧУДЕСА СОВЕРШАЮТСЯ В НЕБЕ

Ю. Я. Б.

Вспоминаю: я чем-то был похож на первобытного человека — делал великие для себя открытия. Например: точно определил, что из-за горы Сама́та-арху́ ежедневно встает солнце, а вечером оно садится в самое море, сейчас же за сухумским маяком. И представьте себе — море не закипает, солнце не шипит, подобно подкове, которую бросает в корыто с водой кузнец Сурма́а. А по вечерам на небе сияет луна. Она во много раз больше чурека, который выпекает из кукурузной муки моя бабушка Фотинэ. И тем не менее сходство между ними огромное: поверхность их вроде бы неровная, на них какие-то пятна — размытые, с неопределенными очертаниями. Я знаю, отчего это на чуреке: бабушка поджаривает его на огне неравномерно. А вот откуда это самое на луне? Может, ее поджаривает горячее солнце? Но это едва ли…

Звезды — золотые гвоздочки — появлялись только по ночам. А куда они исчезали днем? Куда прятались? Светлячки скрывались в траве, это точно. Но есть ли трава на небе? Наверное, есть, если на нем живут звезды-светлячки.

Правда, краем уха я слышал нечто удивительное о «небесных светилах», о неких Галилее и Копернике. Мне было знакомо выражение «земной шар». Но оно, скорее, относилось к глобусу, который купил отец. Этот шар можно было вертеть — медленно, быстро и очень-очень быстро, если послюнявить ладони. Не скрою: мой брат Володя вертел ловчее меня. У него в руках глобус превращался в настоящий волчок…

Что же до облаков и туч, то как ни определяй их, было ясно одно: в них содержится вода. И вода часто капает на крыши, а с них по водосточным трубам — на землю. А если нету труб, то шлепается прямо в лужи. Запросто.

Да! Молнии тоже сверкают в небе. А не где-нибудь. Они во много раз ярче керосиновой лампы «чудо». Мы с братом не раз слышали от мамы: «Его ударила молния. И он умер». Но это она, по-моему, преувеличивала, просто пугала нас, чтобы в грозу мы не выбегали во двор, а сидели дома, чтобы не простужались, а были здоровыми и так далее. Да! Еще и послушными…

Благополучно миновав в своем познании мира век пещерный, каменный, бронзовый, железный, я вступил в нечто такое, отчего у меня мурашки по спине забегали: в век пара, в век электричества!

Век пара, сказать по правде, меня вовсе не удивлял. Разве не видел я, что ли, как на плите чайник закипал, как подпрыгивала крышка и как посвистывал у чайника носик?

А что электричество? Да нам его провели братья Яшиш, оно бежало по белому шнуру, протянутому на роликах. Стоило повернуть выключатель — и свет загорался. Ничего в этом особенного не было. И кривой столб на тротуаре, с которым соединили наш дом проводами, тоже был не бог весть что!

Самое удивительное, самое потрясающее летало в небе. Оно гудело. Оно почти касалось крыш, чуть ли не цеплялось за трубы. Вы угадали, это были аэропланы.

Может, бипланы «Блерио».

Может, бипланы «Фарман».

Может, аэропланы Русско-балтийского завода.

Они имели два крыла, два колеса или два поплавка, пропеллер, хвост и фюзеляж. Если колеса, значит, аэроплан, а если поплавки, значит, гидроплан. Я кое-что уже понимал…

Но были вещи и непонятные.

Например: почему один из аэропланов все время норовил пролететь именно над нашими головами, чуть не касаясь тополей, что стояли против нашего дома? И почему это летчик махал рукой? Кому? Мне? Брату? Мы в ответ тоже махали ему. И очень радовались, что летчик нас видит, а мы — его. Он был в кожаном шлеме и больших очках.

Несколько позже выяснилось, почему летчику так нравился наш двор и мы вместе с двором и тополями. Оказалось, что через улицу, в особняке, жили молоденькие девицы Кеоновы и приветственные жесты летчика относились к ним, и только к ним. Об этом громко судачили женщины в нашем дворе.

— Кеоновы сами признались, — сказала наша соседка, продававшая семечки за углом.

— Он что, женится на Оле? — спросила мама.

— Может быть.

— Она хорошенькая.

— Да ничего особенного. Только личико да восемнадцать лет.

— Это совсем не мало, — заметила мама.

Таким образом, корни наших с летчиком взаимных приветствий обнажились. Немножко было обидно, но ничего… Что поделаешь?.. А Оля Кеонова мне не нравилась: взрослая тетя — только и всего!

В нескольких кварталах от нас, на так называемых Новых планах, была большущая поляна. Аэропланы садились на ней. И одного из них я видел вблизи собственными глазами. Он очень напоминал «кукурузник» военных лет, но был гораздо слабее и на вид очень хрупкий. Плечи и голова летчика возвышались над фюзеляжем. Мотор странно тарахтел. Но винт крутился как бешеный. И ветер от винта устремлялся к хвосту и овевал нас с братом, хотя мы стояли довольно далеко от аэроплана.

Я уважал аэроплан больше солнца и луны, больше звезд и молний. А летчик был для меня почти богом! Еще бы! Весь он был обтянут кожей, в очках, важно садился на свое место, ему заводили мотор вручную, потом он «давал газ», и аэроплан, вздрогнув, выходил на старт (это слово я впервые услышал на Новых планах).

Когда аэроплан разгонялся, то казалось, что он не только не взлетит, а попросту рассыплется на части. Но неведомая сила подымала его к небу, и он начинал летать, подобно орлу.

Нет, солнцу с ним не сравниться никогда!

Я все чаще поглядывал на небо. Вот проснусь, открою глаза и прямо гляжу на небо: нет ли там аэроплана? Или заслышу гуденье — сразу глаза в небо.

Однажды со стороны моря раздались пушечные выстрелы. Это, говорили горожане, большевики воевали с меньшевиками. Аэропланы летали над горами, и от них отделялось что-то красное, вроде порошка. Потом громыхали выстрелы. Это, говорили люди, аэроплан указывал, куда стрелять.

Обычно аэропланы летали просто так, чтобы помахать крыльями девицам Кеоновым. И мне казалось, что созданы они не для войны, а для пущего ухаживания за Кеоновыми.

Несколько лет спустя после всех этих событий к нам прилетел красивый «юнкерс». Из гофрированного алюминия. На нем сидел летчик Шпиль. Такая была у него фамилия, и он был из Германии. «Юнкерс» — аэроплан пассажирский и мог брать с собой несколько человек. Когда он садился на знакомой мне поляне, то сбегался почти весь город. Белокурый плотный летчик просил сторониться, стоял на крыле и говорил:

— Тальше, тальше!..

Моей мечтой — разумеется, нескромной — было одно: притронуться пальцем к аэроплану. Этак чуть-чуть, чуточку, едва заметно. По сравнению с бипланами, которые летали над Сухумом несколько лет тому назад, «юнкерс» казался гигантом. С одной стороны, гигантом, а с другой — статным красавцем.

А как ревел его мотор! Как он ковылял по земле, все больше убыстряя свой ход! Как отрывался от земли и как взмывал он в самое небо! Все это описать невозможно, это надо было видеть самому.

Я просыпался по утрам и смотрел на потолок. Я говорил про себя: это небо. Я находил на нем какую-нибудь точку и говорил (тоже про себя): а это аэроплан…

Небо приобрело для меня особый смысл: оно было вместилищем не только солнца, луны и звезд и всякого рода птиц, но, главным образом, простором, на котором чувствовали себя вольно мои любимые железные птицы с пропеллерами вместо головы. Главные чудеса совершались в небе…

Приблизительно в то самое время я начал строить модели аэропланов. Это было довольно просто: берешь палочку, примерно в метр длиною, стругаешь ее перочинным ножом, потом к нему посредством алюминиевых пластинок прикрепляешь крылья, хвостовое оперение, приспосабливаешь резиновый мотор (кстати, алюминия было — завались: сосчитайте, сколько кружек у мамы, бабушки и у наших соседей!). Но это не все, нужен был еще и пропеллер. Его тоже мастеришь из куска дерева, «шаг» рассчитываешь на глаз.

Крылья, горизонтальный руль и киль строились из гибкого бамбука, расщепленного на тоненькие прутики, оклеенные папиросной (рисовой) бумагой с помощью гуммиарабика. (Рисовая бумага имелась у бабушки — она же была курящая!)

После этого — то есть после того, как модель была готова, — мы с братом и ватагой друзей шли на городскую площадь и запускали ее, предварительно намотав резину, которая, раскручиваясь, заставляла вращаться пропеллер. Бывало так, что модель пролетала несколько метров и плавно садилась на траву. Но чаще запуск выглядел несколько иначе: маленький беленький аэроплан взлетал довольно высоко, потом накренялся влево или вправо и врезался крылом в землю. Крыло, разумеется, ломалось, бумага повисала клочьями — требовался ремонт.

Мне кажется, что братья Райт мучились меньше, чем братья Гулиа. К услугам Райт был бензиновый двигатель, а к нашим? Резина? Которая часто рвалась? Которую нелегко было раздобыть?

В небо, как видно, всматривались не только мы с братом, мои друзья тоже обзавелись собственными авиастроительными материалами. Сколько голов, столько различных конструкций. Один мой друг принес модель, которая лучше всего летала задом наперед.

Мы удивлялись:

— Как это можно?

— Очень просто, — отвечал нам авиаконструктор, — у меня винт толкающий, а у вас — тянущий.

— Откуда ты все это знаешь?

— А у моей сестры есть кавалер, который знает аэропланы всех конструкций мира.

Крыть было нечем, и мы умолкали. Просто наблюдали за тем, как аэроплан летит хвостом вперед. Это было удивительно!

— А что, — посоветовали мы, — если хвост перенести назад, а пропеллер вперед?

Юный конструктор не ахти как разбирался в вопросах аэродинамики, он почесывал затылок, сопел, а потом молча запускал свою модель хвостом вперед. Представьте себе — она летала не хуже нашей. Правда, она здорово ковыляла в воздухе — будто пьяная. Чего-то ей недоставало. Но чего? Вроде бы все имелось: и крылья, и фюзеляж, и пропеллер, и хвост… Она походила на сокола, летающего хвостом вперед. Что-то странное, словом…

Но говорите что угодно, а странный аэроплан побивал на сухумской площади все рекорды: и дальности, и продолжительности полета, и различных там «бочек» и петель, в том числе и мертвых…

Однажды рано утречком у меня под дверьми собралась большая группа мальчишек. Каким-то образом я уловил их присутствие (они вели себя предельно спокойно). Вскочил как ужаленный и сразу вытаращил глаза: я увидел над ребячьими головами некую модель аэроплана — малюсенького «юнкерса» с бензиновым моторчиком. Такие моторчики встречались только в брошюрах.

— Что это? — спросил я.

— Самолет!

— А это?

— Мотор.

— Кто его сделал?

— Его прислал из Москвы один дядя…

Не без труда завели мотор, и он заревел, как настоящий. Самолет рвался вперед, но его цепко держали ребячьи руки.

Я от удивления рот разинул. Нет, это было свыше моих сил и моего понимания! Черт возьми, бензиновый моторчик размером со спичечный коробок!

— Сколько же он может пролететь?

— Сколько хватит бензина.

— А все-таки?

— Может долететь до Нового Афона.

— А дальше?

— Дальше — горы.

Обладатель мотора и самолета — белобрысый курносый Саша с Подгорной улицы — всех нас позвал на площадь. Он заявил, что побьет все рекорды, может быть даже мира. Такой у него аэроплан! Называется он так: моноплан со свободно несущим крылом. Словом, «юнкерс» в миниатюре…

Подтянув штаны, мы с братом бросились вслед за мальчуганами на площадь.

Там долго-долго вливали бензин в бачок. Потом долго-долго заводили мотор. А он не заводился… Потом снова вливали и снова заводили…

Когда всем надоело это занятие, а солнце начало припекать, вдруг моторчик застрекотал. Сашка прибавил газ, и малюсенький аэроплан задрожал всем телом. Его поставили на землю. Сашка сдерживал его довольно долго, поправлял рули высоты и глубины и вдруг отпрянул в сторону.

К нашему удивлению, аэроплан подскочил на метр и — полетел. Он летел, летел, летел над бурьяном, над болотами, над тропинками. Он взял курс к морю, но вдруг резко переменил его: дрогнуло правое крыло, и аэроплан повернул к горе Самата-арху, к тому самому месту, откуда солнце показывалось по утрам.

Мы чего-то орали, гоготали, визжали.

Аэроплан начал теряться из виду. Но вот — ура, ура, ура! — он снова повернул на сто восемьдесят градусов и ринулся в нашу сторону.

— Он планирует! — крикнул кто-то.

— Это же не планер!

— Все равно!..

— Нет, не все равно!

Аэроплан летел высоко; чтобы увидеть его, приходилось задирать голову. Потом он подлетел к нам совсем близко и рухнул наземь. Мы подбежали к нему — хвост торчал кверху, а в остальном все было в порядке.

— Сашка, — сказал я, — дай я подыму его…

— Нет, — сказал Сашка.

Тогда я отдал ему царский пятак, с которым всем везло при игре в расшибаловку, и Сашка смягчился:

— Ладно, подними его, только осторожно.

Я взял аэроплан на руки, точно ребенка, осторожно, весьма осторожно. Я понял: он был тяжелее воздуха. Вот это да! Это не то что шар братьев Монгольфьер! Тот был легче воздуха!..

Я посмотрел вверх — там светилось солнце. Но у меня на руках было нечто, что дороже самого солнца, — аэроплан! Именно на аэропланах летали ухажеры сестер Кеоновых и летал сам Шпиль…

Я бы все отдал Сашке за его бензиновый моторчик. Но у меня даже язык не поворачивался предложить что-либо. Что на свете дороже моторчика?!

С большим сожалением вернул я аэроплан Саше, отошел в сторону и с грустью улегся на теплую траву.

Я глядел в голубое небо, в самый пуп его: отныне моя душа принадлежала ему, то есть сотоварищу всех аэропланов на свете, без которого не совершится ни одно чудо на свете.

…И ЯВИЛСЯ ВОЛЫНЩИК

В один из декабрьских ненастных вечеров бабушка Фотинэ начинала считать дни. На пальцах. А потом спрашивала:

— Сегодня какое число?

Ей кто-нибудь отвечал — папа, мама, я или Володя. А сестра Таня слишком была несмышлена, чтобы заниматься столь сложным делом.

— Хорошо, — говорила бабушка. — Это по новому стилю?

— Да, по новому.

— Ведь новый стиль пришел к нам после революции?

— Да, после.

— А какое же это будет число по старому?

И снова начинала считать на пальцах. Ей обычно советовали прибавить или вычесть тринадцать дней: дескать, если число соответствует новому стилю, то надо вычесть тринадцать, чтобы получить значение по старому стилю, или прибавить тринадцать к старому, чтобы получить новый.

— Совсем запуталась, — признавалась бабушка и почему-то начинала отсчет с предыдущей пасхи. Потом провозглашала: — Скоро рождество!

Значит, будет праздник. Мама всплескивала руками и начинала думать вслух: что пошить детям, что приготовить к празднику на обед и ужин и какие нужны будут подарки к Новому году?

— Шить детям не обязательно, — говорила бабушка, потому что это было не так просто. — Леля, шить надо к пасхе. И даже обязательно. А вот овечку или поросенка я бы купила. Нельзя без них.

Потом начинали обсуждать немаловажный вопрос: к кому идти в гости и кого ждать к себе.

Мама говорила:

— Придут сослуживцы Дмитрия из реального училища, из гимназии и семинарии.

— Все, что ли? — вопрошала бабушка, хотя знала, что будут только немногие из них.

— А отца Георгия не будет, — говорила мама. — Он, говорят, где-то в Болгарии. А Макрина Георгиевна будет. Ян Теледи непременно зайдет.

Это были крестные — мои и Володи.

— Саша и Ефросинья непременно навестят. Да и к ним сходить надо…

А это были моя и Володина кормилицы.

Словом, пора наступала горячая.

Отец сидел за столом у лампы «чудо» и, казалось, ничего не слышал. Но это было не так. Потому что он вдруг спрашивал маму:

— А чем гостей поить и кормить будем?

Мама вдруг проглатывала язык, а бабушка тут же приходила ей на выручку:

— Ничего, Дмитрий, все у нас найдется…

И мы радовались: разумеется, будет все, раз бабушка так сказала.

— Учтите, — предупреждал отец, — сейчас уже два Новых года — старый и новый.

— Слышишь, Леля? — обращалась бабушка к дочери.

— А рождество?

— Что рождество, Леля?

— Мама, пойми же: ведь два Новых года нынче и два рождества.

— Как так?

— Так, так, — подтверждал папа. — Одно рождество европейское, другое — православное.

— Я знаю только православное, — заявляла бабушка. И снова принималась считать на пальцах. — Я спрошу отца Элизбара, как он скажет, так и сделаю. А впрочем, все сама знаю…

Маму больше всего занимала практическая сторона — когда и что готовить. Если четыре праздника — это одно, если два — другое, а три — это третье…

Отец покашливал в раздумье. Нам казалось, что он тоже что-то подсчитывает, а на самом деле он уже мыслями был далеко-далеко — где-нибудь в Древнем Египте, или Древней Греции, или Месопотамии, — потому что все свободное время писал «Историю Абхазии».

Когда мама вдруг обращалась к нему: «Дмитрий, что ты думаешь об этом?» — он долго не мог понять, о чем это она: его с небес низводили на грешную землю. И тогда его оставляли в покое. Мама и бабушка сами все обсуждали.

Когда казалось, что все уже решено, вдруг отец бросал камешек в успокоившийся пруд семейных треволнений. Он говорил:

— А про волынщика не забыли?

О боже! Верно, придет же волынщик, чтобы поздравить с рождеством. Раньше он появлялся только раз, а теперь что же? Два раза?

Волынку я и Володя любили. А вот волынщика очень страшились.

И чего это напомнил о ном отец? Во дворе воет ветер, сыро, темно, а тут еще и волынщик!

Володя шептал мне на ухо:

— Он живет в горах?

Разумеется, в горах. Где-нибудь у подножия Кавказского хребта…

— Где прикован Прометей? — продолжал брат.

Еще одна напасть в этот декабрьский вечер: несчастный страдалец Прометей! В одном из старых журналов, лежавших в кладовой, мы видели Прометея: он был прикован к скале, очень плакал, потому что грудь ему клевал орел. Такой огромный, свирепый орел! (Как выяснилось много позже, орел клевал не грудь, а печень.)

Ветер завывал под окном, шастал по чердаку, шевелил листвой совсем рядом, а напротив нас гнул к самой земле высоченные тополя… А тут еще этот самый Прометей!

— Володя, — говорю, — зачем ты вспомнил этого беднягу?

— Не знаю.

— Нет, ты знаешь.

— Не знаю.

— Поклянись мамой.

— Клянусь мамой!

— И папой!

— И папой!

— А спать ты сегодня будешь?

— Не буду.

— Почему?

— Потому что жалко Прометея.

— А я боюсь волынщика.

— Я тоже.

Все это шепотом, шепотом, шепотом, в самое ухо, в самую барабанную перепонку. Чтобы никто не слышал.

Верно, в эту ночь мы долго не могли уснуть. Володя — понятно почему: нынче он молился перед сном кое-как. Ну, а я-то? Ведь я бил поклоны не менее семи раз. И все равно плохо спал.

А утром мы встретились с друзьями за углом, на мостике большой канавы (а точнее, речушки). Были тут и Женя, и Сеня, и Саша, и Жора. Братья Ледины тоже заявились. Женя и Леня. А ведь дом их за три квартала от нас!

Я рассказал все, что знал, о волынщике, который скоро явится со своей волынкой. А что я знал?

Первое. Волынку делают из козьей шкуры. А свирель, которая поет, — из дерева, камыша какого-нибудь. Словом, если говорить откровенно, начистоту, если резать правду-матку, то обыкновенный бурдюк плюс свирель равняется волынке. Такова математическая формула. Ее придумал я. Кто не верит, пусть проверит. Вот так!

Второе. Волынщик спускается с гор. Живет возле Прометея. А что Прометей все еще жив, в том не может быть сомнения! Мясник Гиргуал Абатаа, который крадет быков в Карачае, сам видел молодого человека, прикованного к скале. И орла видел. И чуть не пристрелил птицу из берданки. Это истинная правда. Гиргуал Абатаа никогда не врал. Он правдолюбец. И очень сожалел, что промазал, вместо орла убил какого-то сокола. Нет, стрелял он хорошо, но что-то его подвело. Ведь бывает же!

Этот волынщик все шьет сам: черкеску — сам, чусты из сыромятной кожи — сам, бешмет — сам, архалук — сам, башлык — сам. Одним словом, все — сам. И даже бурку — сам!

Нет у него ни жены, ни детей, ни брата, ни сестры. Живет как может. И у него в горах не дом, а, скорее, шалаш, такой пастуший балаган, крытый папоротником. Ему не с кем разговаривать в горах. Это же ясно. Единственно, с кем он дружит, — это звери. Он понимает их язык, а они исполняют каждое его желание. Зверей он не трогает, а питается исключительно ягодами и дикими плодами.

Не совсем было понятно одно: зачем он сходит в долины, идет в гости к людям и играет для них на волынке? В чем тут секрет?

На этот счет — в результате долгих споров — все пришли к согласию: дело в том, что об этом его просят, умоляют. А впрочем…

Впрочем, волынщик до поры до времени оставался для нас загадкой. Непонятно было, например, и то, почему не оказывает он помощи бедному Прометею. Ведь можно же отогнать орла…

— Нет, нельзя, — сказал Сеня.

С ним согласился и Женя. Дело в том, что Прометей наказан богом, а волынщик не может, да и не желает идти против бога. Это было похоже на правду. И тем не менее не верилось, что бородатый, угрюмый анахорет так трусоват, что не смеет даже камешек в орла бросить.

— Когда я вырасту и буду командиром дредноута, — сказал Женя, — я непременно выстрелю в орла.

— А как ты достанешь его? Он же в горах.

На этот вопрос у Жени всегда имелся готовый ответ: на дредноутах дальнобойные пушки, ими можно поразить кого угодно и где угодно.

(Он с малых лет носил морскую форму, много позже окончил мореходное училище и воевал на Черном море в последнюю войну. Он безвременно скончался в Сухуми от полученной контузии на вверенном ему военнотранспортном корабле.)

Шли дни, приближался праздник, росло наше волнение. В последний раз мы видели волынщика год тому назад. Однако образ его поистерся в памяти, стойко оставалась только боязнь перед его непонятной жизнью. Он напоминал некоего старика из бабушкиных сказок, и это не совсем укладывалось в нашей голове, то есть праздничные дни — и странный волынщик.

Мама штопала наши носки, штаны, блузы, проверяла, все ли пуговицы на месте. А однажды утром заблеял в нашем дворе барашек, и мы бросились на это блеяние прямо из теплой постели.

На нас с удивлением смотрел милый барашек и с интересом — наша бабушка. Это был ее подарок нам. И мы с братом решили, что барашек будет жить да поживать с нами. Мы опустились перед ним на колени, и от него повеяло тугим запахом шерсти. Это был очень приятный запах, и нам с братом захотелось поцеловать барашка в черную блестящую мордочку.

Да, праздник надвигался. Скоро нам будут мыть головы зеленым мылом — самое неприятное во всякие предпраздничные дни. Мама сердилась на нас за то, что мы не так держим голову, не так стоим, не слушаемся и так далее. Самое приятное было купать маленькую Таню — она сама барахталась в корыте и ничуть не боялась мыла.

Следить за повседневными предпраздничными заботами нам было недосуг, хватало и собственных дел: школа, игры, различные уличные происшествия…

И вот однажды утром разбудила нас мама и велела одеваться. Она сказала:

— Он вот-вот явится. Сейчас играет у соседей.

Лично мне захотелось поглубже залезть в постель и с головой укрыться одеялом: я, видимо, трусил. А Володя, напротив, тут же вскочил и начал одеваться. Но, как всегда, не мог обнаружить своих носков и потянулся за моими. Вот тут спрыгнул на пол и я…

После неприятной чистки зубов, после отвратительного умывания холодной водой в студеном коридоре мы стали глядеть в окно.

Отец сидел за столом и пил чай: у него был свой распорядок, и он не терпел никаких необоснованных отлагательств.

Бабушка дала нам сыру и по большому ломтю рыжего кукурузного чурека. После этого оставалось только ждать: вот-вот явится волынщик…

И он явился.

Утро было мерзкое, моросил дождь. Тополя, неистовавшие еще вчера, стояли притихшие, насквозь промокшие…

Вдруг дверь отворилась.

И вошел человек в бурке.

Он, что-то пробормотав, сбросил бурку в угол.

Мама предложила ему стул. От угощения он отказался, выпил только стакан вина. Мокрый башлык волынщик скинул с головы и кинул на бурку.

Лохматые, давно не чесанные волосы, огромная борода, словно побывавшая среди диких колючек, усы, совершенно упрятавшие в своих волосяных дебрях рот, и щетинистые брови над глазами…

Трудно было понять, что выражается в лице волынщика, его попросту не было, то есть лица… В глазах матово прочерчивались три концентрических круга на сероватом фоне. Это и были зрачки.

Черкеска волынщика вся была в заплатах, причем почти все они серовато-грязного цвета. А вот чусты казались очень прочными и, я бы сказал, почти новыми. Такие чусты из сыромятной кожи иногда могут заменить калоши. Во всяком случае, это неплохая обувь для горных троп.

Под мышкой волынщик держал какие-то тряпки. Оказалось, что тряпки и есть волынка. Музыкант сунул в рот деревянную короткую трубку и начал дуть в нее что есть мочи. Волынка стала надуваться, приняла очертания, отдаленно напоминающие какое-то безногое животное с доброго подсвинка.

— С рождеством Христовым! — выговорил наконец волынщик и заиграл какую-то мелодию.

Мы с братом со страхом наблюдали за ним, держась поодаль от него — за маминой юбкой.

Волынщик играл, все сильнее прижимая рукой волынку, точнее — кожаный сосуд, наполненный воздухом, а свирель, соединенная с сосудом, пела то густым басом, то хриплым тенорком. Губы у волынщика, точнее — усы, зашевелились, и он замурлыкал. С трудом можно было различить какие-то слова.

Отец сидел напротив и с удовольствием слушал. Мама смотрела на волынщика благодарно, а бабушка недоверчиво поглядывала на знакомого пришельца.

Пока волынщик играл, мама собрала ему всякой еды, завернула в бумагу и положила в мешок, который мы только что приметили у ног волынщика.

Больше получаса играл волынщик, а потом встал, поклонился и стал собираться, что-то бормоча.

Отец сунул ему в кулак две серебряные монеты и сказал:

— Большое тебе спасибо за память. Приходи еще.

Вскоре мы остались одни — всей семьей. Только мокрые пятна на полу говорили о том, что недавно на этом месте сидел промокший под дождем человек.

— Ну? — обратился к нам отец. — Понравилось?

Мы с братом не могли перевести дух.

— Он их напугал, — гневно сказала бабушка. — Я бы этого чудака не пускала в дом. Грязный какой-то.

— Что ты хочешь? — возразила мама. — Он же с гор спустился.

— Будто в горах нет чистоплотных! — проворчала бабушка, поглаживая рукою головы мне и брату. — Фу! Какой дух! Надо окна открыть, проветрить помещение! — Потом она обратилась к нам: — А вы? Чего вы испугались? Да я его больше на порог не пущу!

Словом, когда прошел непонятный испуг и мы с братом обрели дар речи, помчались на улицу, чтобы рассказать товарищам о странном волынщике. Первому же попавшемуся другу мы сказали так:

— Мы совсем его не испугались. И он совсем не страшный.

А к концу дня легенда о волынщике обросла новыми подробностями. И это уже была подлинная биография живого соседа и сотоварища знаменитого Прометея, прикованного к скале.

ПО ВОДУ

Варламу Качарава

— Жора-Володя!

Это голос нашей мамы. Мы сидим под лестницей, не отзываемся.

— Жора-Володя!.. Вы здесь?

Мы молчим. Мы знаем: время близится к трем пополудни, скоро отец придет с работы, к его приходу нужна холодная артезианская вода. Она хороша особенно в августе, когда все горит под солнцем.

— Куда они подевались? Только что были…

Нет, идти по воду придется. Не миновать этого.

— Тут мы! Тут!

— Где это — тут?

Мы выходим во двор. На балконе стоит мама. В руке у нее глиняный кувшин — абхазская алькарацуа. Кувшин пористый, вода просачивается сквозь его стенки. Испаряясь, она охлаждает содержимое кувшина. Словно в аравийской пустыне. И поэтому мы с братом называем его алькарацца.

— Разве не слышите? Я уже охрипла.

— Нет, — нагло вру я, — мы ничего не слышали. Мы играли.

— Надо сходить к Лефтеру.

— Куда?

Мама разводит руками:

— Можно подумать, что первый раз слышите имя Лефтера. Вы что, с луны свалились?

Да нет же, не с луны. Но лучше бы с луны. Меньше было бы забот. Знала бы мама кое-что — наверняка не посылала б по воду. Да еще к самому Лефтеру!

— Долго вас уговаривать?

Мы молчим.

— Жора-Володя! Что с вами?

— Ничего.

— В таком случае берите этот кувшин, а второй стоит под лестницей. И живо к Лефтеру! Папа вот-вот появится.

— Иди, — говорю я Володе.

Он пожимает плечами и взбегает вверх по лестнице.

Черт возьми, мы с Володей словно в западне! Сеня не идет — он боится. Женя тоже трусит. Выходит, мы с Володей одни будем отдуваться. А ведь было как? Идут по площади Панджо и этот Вартан. К ним подходит Женя, и начинается драка. Сеня встревает в нее. Мы с братом бежим не то чтобы на помощь, а скорее разнимать дерущихся. И тут я получаю в морду, Володя — под коленку. Начинается настоящая потасовка. Панджо и Вартан едва уносят ноги. Отбежав на приличное расстояние, обещают вздуть нас как следует…

— Воды не хотите? Приходите к Лефтеру! — кричат они и грозятся кулаками.

Дело в том, что жили они недалеко от артезианского колодца Лефтера, все время торчали на улице — попробуй пройти мимо них! Мы их называли хулиганами, уличными мальчишками. Я не сомневаюсь сейчас в том, что в их глазах мы были отъявленными хулиганами и настоящими уличными мальчишками.

Как бы там ни было, задача перед нами стояла прямо-таки неразрешимая: идти или не идти к Лефтеру? Идти — значит, нарваться на драку, а не идти — значит, надо что-то объяснять матери. А что объяснять? Положение, что называется, безвыходное… Хотя бы Сеня или Женя сходил с нами. Но они наверняка трусят. Так же, как и мы… Володя очень точно определил наше положение.

— Хуже губернаторского, — сказал он с серьезным видом (он всегда мне казался серьезным).

— Чего вы стоите на солнцепеке? Слышите, Жора-Володя?

Это опять мама.

Мы идем со двора, сворачиваем налево и усаживаемся на травянистом тротуаре: надо все хорошенько продумать.

— И думать тут нечего, — возражает Володя. — Петух думал, думал да издох!

— Лучше заткнись! — предупредил я. — Ты хочешь получить в морду?

— Нет.

— Ну тогда думай… Что ты скажешь Панджо?

— Ничего.

— А Вартану?

— Тоже ничего!

— Ладно, в таком случае скажут они.

— А что? — поинтересовался Володя.

Я поднес ему кулак под самый нос:

— Видал-миндал?

Крыть ему было нечем. А все-таки как быть?

— Пойдем через Новые планы, — сказал Володя.

А какая разница? Все равно мимо Панджо и Вартана не прошмыгнуть.

— Тогда через Подгорную улицу.

Нет, и она, эта Подгорная, ничего не даст. Панджо и Вартан точно ястребы, у них зоркий глаз…

Володя молча встает, набивает себе карман галькой и решительно говорит:

— Пошли!

— Как пошли?

— А вот так! — Он бесстрашно шагает вперед.

Я следую его примеру: тоже запасаюсь камнями и тоже шагаю вперед. А поджилки у меня трясутся. Ей-богу!

Мы идем словно греки на Фермопильскую битву. Собственно говоря, у нас с Володей, как и у них, нет выбора. Только вперед!

Мы шли, прижимались к домам, чтобы не особенно выделяться. Шли озираясь. Кувшины были изрядной помехой. Но что поделаешь? Ведь поход наш связан именно с кувшинами. В случае внезапного нападения эта обожженная глина ни в чем не могла нам посодействовать. Она, скорее, потянула бы нас вниз, подобно гире, привязанной к слабому пловцу.

Каждый мальчик, вдруг выныривавший из подворотни, заставлял нас вздрагивать. Руки наши машинально опускались в карманы.

— Вартана не боюсь, — говорил Володя. — А этот Панджо любит драться головой. Ты сжимай челюсти. Слышишь?

— Слышу.

— Бей его в солнечное сплетение.

— Хорошо.

— Или ногою в пах.

Мы медленно подвигались вперед, не чувствуя августовской жары.

— Они нападают по трое, — продолжал Володя, и у меня волосы становились дыбом.

Скажу откровенно: мы больше на словах дрались. А на самом деле сторонились любого хулигана, любого задиры. Но нам не хотелось слыть овечками, и мы громогласно утверждали, что наша стихия — драка…

Время было предобеденное, и Вартан вместе с Панджо и другими пацанами наверняка ошиваются возле артезианского колодца. В общем, перспектива неважная…

Как ни странно, мы не встретили ни одного заклятого врага, даже не верилось: что же это такое? Неужели повезет?

Мы благополучно достигли двора Лефтера. (Это был некий мифический владелец артезианского колодца. Какая-то старуха взимала по копейке за каждый сосуд — ведро, кувшин или графин.)

Мы выстояли порядочную очередь. Володя приналег на ручку насоса, и холодная подземная вода потекла в наши кувшины.

Полдела сделано… Пронеси, господи!

Мы возвращались, по-прежнему прижимаясь к домам, используя каждый выступ как укрытие. Вот мы достигли некой площадки, где дети играли в футбол «в одни ворота», ибо для других ворот места недоставало.

Вдруг перед нами как из-под земли выросли Вартан, Панджо и еще какие-то сопляки.

— Вот они! — взвизгнул один.

— Так! — сказали Вартан и Панджо, хватая нас с братом за грудки.

— Что надо? — закричал я.

— Зачем дрался?.. Там… На поле… Помнишь?

— Нет, это был не я!

— Как не ты? — Панджо безжалостно накручивал мою рубашку себе на руку.

Вартан то же самое проделывал с братом. Нас окружали пацаны и галдели во вето глотку.

Неожиданно Володя резко присел и бросил на себя Вартана, не выпуская из рук кувшина.

— Ах так?! — вскричал Вартан.

Какой-то пацан дал мне подзатыльник. Я уткнулся лицом в грудь Панджо и сумел вырваться. Я побежал, а наперерез мне неслись босоногие бесенята.

Мне было нелегко — кувшин был слишком тяжел и дорог. Я мчался, делая круги, в центре которых находился Володя.

— Драпай! — крикнул я ему.

Легко сказать «драпай». А куда драпать? Лицо у Володи было в крови. Но и Вартан сморкался кровью. Я решил занять удобную позицию и попытаться отогнать преследователей своими камешками. Первая же галька угодила кому-то в голову. Над полянкой прокатился отчаянный вопль.

Володя бросился в мою сторону. Он уже был почти что рядом со мной, когда какой-то меткий стрелок угодил камнем в его кувшин.

У Володи в руках осталась одна ручка. И это привело его в ярость.

Он бросился на врагов. Те не ожидали от него ничего подобного. Володя сбил с ног первого же попавшегося на пути мальчишку и понесся дальше. Вартан и Панджо опешили.

Через секунду я увидел Вартана на земле, а Панджо спасался бегством.

Однако камни имелись в достатке не только у нас. В мою сторону полетел целый град — только успевай увертываться!

А Володя продолжал преследование. Он по-прежнему пребывал в ярости. Вдогонку ему летели гальки. Одна из них угодила в спину Панджо, и тот взревел.

Володя повернулся на сто восемьдесят градусов и атаковал пацанов, стоявших тесной кучкой. Это был настоящий бык, выпущенный на арену испанского цирка. Я сам впервые видел Володю в таком состоянии.

Пацаны рассыпались в разные стороны.

Я не знаю, чем бы закончилось это сражение, если бы не явилась к нам подмога в лице Нурбея Дзяпш-ипа. Он словно с цепи сорвался…

— Где? Кто? Кого? — заорал он, бросаясь то в одну, то в другую сторону. — Кого хватать? Кого бить?

Поле боя было очищено от неприятеля…

— Нурбей, — сказал я, — все это Панджо и Вартан.

— Эй, трусишки! — кричал Нурбей. — Давайте один на один!

Он был моложе меня и даже моложе Володи, однако драчун отчаянный. Он хвастал, что носит в кармане перочинный ножик. Но это, как я теперь понимаю, были одни слова, одно бахвальство…

Володя собрал черепки от кувшина. Я до сих пор не знаю, зачем он это сделал, зачем понадобились они.

Мы втроем пошли своей дорогой. У Володи на лице алела кровь его противника.

— Я дал ему кулаком в нос, — скромно сказал он.

В ближайшей канаве он умыл лицо и вытер его сухой травою.

— Я их отнесу маме, — сказал Володя, демонстрируя черепки.

— Да брось их, — посоветовал Нурбей.

— Нет, я покажу маме.

Надо было придумать легенду, объясняющую появление черепков и исчезновение кувшина с водой.

— Да вот же вода! — сказал Нурбей, указывая на мой кувшин.

— А другой кувшин?

— Подумаешь, другой! Разбился — и все!

— Верно! — обрадовался я. — Володя, ты разбил кувшин нечаянно.

— Я? — возразил Володя. — А почему я?

— Мы же не могли разбить его вместе.

— А почему не могли?

— Маму боишься? — съязвил я.

— Нет.

— А кого же?

— Никого!

Он говорил правду. Я всегда считал, что он храбрый, что он действительно никого не боится…

— Нурбей, — сказал я, — ты подоспел вовремя.

— Я их еще встречу, — погрозился Нурбей.

Мы присели на скамеечку, которая пустовала в этот час возле чужого подъезда.

— Вода потеплеет, — сказал Нурбей.

— Нет, — возразил я. — Смотри: кувшин мокрый.

— Ну и что?

— Это значит, что вода снаружи испаряется, а внутри остывает.

Нурбей не понял всей премудрости моих слов.

— Мы пошли, — сказал я и кивнул Нурбею.

У калитки меня задержал Володя. Он сказал:

— Лицо у меня чистое?

— Чистое.

— Крови нет?

— Нет.

— Слушай, Жора: кувшин разбил я!

И он первым ступил на двор и показал маме ручку от кувшина. Она не поняла, в чем дело.

— А мы вас ждем, — сказала мама и улыбнулась.

Мы вздохнули с облегчением.

ТУМАННЫЕ КАРТИНКИ

Зеленая лужайка и полдюжины детой на ее ковре — великое дело! Какие только разговоры не ведутся здесь! Какие только проекты не рождаются именно на этом месте, именно во время жарких споров! Особенно когда самому старшему из мальчиков не больше одиннадцати…

Однажды прекрасным июльским утром все мы были заняты очень важным делом. А заключалось оно в следующем: кто дольше вытерпит действие лупы, фокусирующей на тыльной стороне руки маленькую, яркую, жалящую, словно змея, точечку?

Лупа, если не ошибаюсь, принадлежала Жене Куценко. Размера она была среднего и не очень выпуклая. У нашего отца дома имелось более солидное увеличительное стекло, которым он пользовался при чтении очень мелких и неразборчивых текстов. Вот эта лупа жалила так жалила! После нее долго орали. Особенно если мальчик не подозревал, что ему прижигают ноги ниже коленей или руки, если они заложены за спину. Должен сказать, что не лучше было, если прижигали тебе затылок. Тоже, доложу вам, порядочная пытка!

Лично я долго не выдерживал. При первом же солнечном укольчике взвизгивал и убирал руку. Володя — тот молча выносил пытку, точно Муций Сцевола. Однажды даже паленым мясом запахло.

Володя был не одинок. Дружки у него тоже были терпеливые. Один из них даже щеку прокалывал себе французской или английской булавкой — и ничего! Это у него получалось вроде фокуса…

И полагаю, что вовсе не надо быть догадливым, чтобы и без моих объяснений понять, что мы в тот день не занимались изучением свойств увеличительного стекла, что мы были далеки от Галилея и Левенгука и проблем, обусловленных изучением макрокосма и микрокосма. (Мне и до сих пор нравятся эти слова, которые впервые услышал в детстве.)

На ту пору проходил мимо нас некий молодой человек, на наш ребячий взгляд достаточно великовозрастный. Звали его Гриша. Ходил он в длинных брюках. (Верный старческий признак.) Работал механиком в биографе «Ренессанс». Раз или два он позвал меня с Володей к себе в будку и даже дал нам покрутить ручку проекционного аппарата…

Он остановился возле нас, полюбовался на наши шалости. У него были серые глаза и гладко причесанные русые волосы.

— Покажите мне ваше стекло, — сказал он, улыбаясь.

Мы передали ему лупу. Гриша подержал ее в руках, повертел, посмотрел на небо через стекло. Потом подставил ладонь под луну и сказал:

— Фокусное расстояние небольшое…

Хорошо это или плохо — мы этого не знали.

— У меня было точно такое же, — продолжал Гриша. — Тоже выпуклое. Только с одной стороны. Я достал двояковыпуклое и построил волшебный фонарь.

Мы мигом повскакали со своих мест… Как? Волшебный фонарь? А зачем он?..

Гриша тут же объяснил:

— Чтобы показывать туманные картинки.

— Как в биографе?

— Нет, в биографе картины движутся, а здесь будут как бы нарисованные. Туманные, но как живые.

Я до сих пор не знаю, зачем Гриша объяснял нам устройство волшебного фонаря, зачем ему надо было связываться с нами. Разве недоставало работы в биографе? Видно, просто хороший был парень…

Он повел нас на середину улицы, где было много пыли, добыл палочку и присел на корточки. Гриша стал рисовать той палочкой чертежи на дороге. И при этом обстоятельно объяснял:

— Берется коробка. Лучше — железная. Побольше чтобы. Можно из-под конфет. А можно бидон керосиновый, только помыть как следует надо и высушить… Здесь делается такая дырка. Для объектива. А на другой стенке, против этой дырки, — из консервной коробки отражатель… Ваше стекло надо установить в дырке. А между отражателем и стеклом будет гореть свеча… Теперь нужна железная трубка, чтобы в нее входила другая трубка, поменьше. Хорошо бы самоварные трубы…

— У нас их много! — сказал Володя.

— У нас тоже! — подхватил Женя.

— Подберите, чтобы не толще руки. Понятно?.. Вот здесь ставится двояковыпуклое стекло. Хорошо бы от морского бинокля или подзорной трубы. Сюда еще одно стекло. А вот здесь — рамочка для кадров. — Гриша полез к себе в карман и вытащил кинокадры. — Это из «Кровавого герцога». Хорошая картина! Я еще вам достану. У меня дома есть и Вера Холодная.

Потом он встал, отряхнул пыль с рук и пошел своей дорогой.

Мы были чрезвычайно взволнованы: шутка ли — волшебный фонарь.

Я призвал своих друзей от слов перейти к делу. Для нашего предприятия годилось все: бинокли театральные и морские, а также полевые, подзорные трубы, телескопы и микроскопы. Словом, все состоящее из двояковыпуклых стекол. Саша сказал, что церковь совсем рядом с ним и чтобы о свечах не беспокоились.

Мы еще и еще раз изучили чертеж.

— Это несложно, — сказал я.

Сеня обещал притащить жестяные трубы и бидон керосиновый.

Сказано — сделано: к вечеру у нас во дворе выросла свалка из труб различного фасона и размера. Бидонов набралось на дюжину волшебных фонарей. Окуляры были добыты из полдюжины биноклей. Перламутровые и черные бинокли оказались без стекол. Ничего страшного — наше предприятие стоило того!

Саша притащил свечей разного калибра. Их хватило бы нам надолго.

На сегодня дела были закончены, и, глядя на молодую, только что народившуюся луну, мы принялись болтать о том о сем…

Володя сказал, что мама не скоро хватится своего перламутрового театрального бинокля. Это замечание никому не понравилось.

Я сказал строго:

— О чем это ты?

Володя резонно ответил, что о бинокле, который принес из дому, а разобрал его я.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ничего.

— Ну и заткнись!

Тем не менее камень был брошен — и в нашем пруду пошли широкие круги.

Сеня сказал, что если мать его или тетя начнут искать самоварные трубы, то вряд ли найдут их.

— Не найдут… Ну так что же?

— Ничего.

— Ну и держи язык за зубами! — посоветовали ему.

— Послушайте! — сказал один из Жор. — Что дороже: волшебный фонарь или какое-то барахло?

— Фонарь! Фонарь! — закричали все хором.

Я предложил более практическую тему для беседы: кто живет на луне? И живет ли вообще кто-нибудь?

Вот тут мы дали волю своей фантазии. Сеня сказала, что про луну прочел рассказ — или как его там — писателя Жюля Верна, но ничего про людей на луне не сказано.

Это было весьма примечательное заявление. Оно создало благоприятную почву, выражаясь по-современному, для научного симпозиума. Были высказаны различные точки зрения, которые сегодня уже потеряли всякое значение и поэтому не приводятся здесь. Но должен подчеркнуть, что мнения были весьма и весьма определенные, очень четко сформулированные и, я бы сказал, веские. Каждое даже мимоходом брошенное слово облекалось в окончательную форму. Вот это был симпозиум! Похлеще, чем в Академии наук!..

Наши ученые беседы были прерваны поздно вечером, и мы разошлись, с тем чтобы встретиться пораньше утром на этом же самом месте.

Я спал в ту ночь великолепно. Видел во сне разные туманные картинки — одну лучше другой. И кровавый герцог являлся в подземелье. И я наблюдал за ним из безопасного закоулка. И Володя дрожал, прижавшись ко мне…

Мастерская по изготовлению волшебного фонаря была организована у нас в сарае, где хранились дрова.

Мама сказала бабушке:

— Как бы чего не натворили — шныряют туда-сюда.

Да, мы шныряли, но не кидались камнями, не дрались, не орали, не били стекла. Мы были озабочены — только и всего. Не так ли вели себя братья Люмьеры, изобретая свой киноаппарат? Техника дело такое — требует максимума сил и внимания. И даже очень!

Дело в том, что киномеханик Гриша в общих чертах изобразил будущий волшебный фонарь. Нам самостоятельно пришлось конструировать многие детали. Например: горит свеча, коптит, разумеется, при этом. А куда выводить дым? Ведь об этом Гриша ничего не сказал. Словом, умельцы меня поймут, а прочим трудно все объяснить за недостатком времени и места.

Мы слышали еще, как мама говорила:

— Лишь бы не подожгли сарай… Жора-Володя, с чем вы там возитесь?

— Ни с чем!

— А что делаете?

— Ничего!

— Тогда выходите во двор, на солнышко…

Мы продолжали свое и к вечеру соорудили нечто. Сеня приволок из дому баночку каретного лака, и мы покрасили фонарь в черный цвет.

А отражатель надраили, словно медные поручни на корабле. Здорово все получилось!

Фонарь мы перенесли из сарая под нашу лестницу. Он был недоделан, все в нем было, что называется, на живую нитку. Но так или иначе он существовал, и вплотную встал вопрос о кинозале. Где показывать картинки? Мы ломали голову, но так ничего и не придумали. Всюду, как нарочно, было светло.

Володя внес дельное предложение:

— Подождем вечера и устроим биограф на лестнице.

Он явно имел в виду лестничную площадку, где экраном могли служить побеленные известью стены. Эта идея понравилась всем. Оставалось дождаться вечера.

Неужели никогда не кончится этот день?

Неужели не наступит нынче вечер?

Так хотелось, чтобы поскорее можно было направить объектив волшебного фонаря на белую стенку!

Мы не могли скрыть своей суетливости. Она проглядывала во всем, к чему бы мы ни прикасались.

— Лишь бы не зажигали пороха, — ворчала бабушка. Мамино настроение, как видно, передалось и ей. Она внимательно присматривалась к нам, но ничего страшного не обнаружила.

Но всему свой черед.

Вечер в тот день все-таки наступил и наступил в положенное время. Солнце закатилось за море, луна поднялась над горою, сумерки пали на землю. А за сумерками явилась настоящая ночная тьма. И вместе с темнотою пришел наш праздник.

Володя притащил на площадку заветный фонарь. Его мы поставили примерно на середину. Чтобы «экран» был повыше, пришлось под переднюю часть фонаря подложить том Гоголя в издании Вольфа. Таким образом, объектив задрался кверху.

Нам было очень тесно — зрителей набралось не меньше дюжины. Всем хотелось, чтобы старания были не напрасны и фонарь послужил бы кому только можно.

Володя предупредил:

— Не шумите — пахан дома.

У фонаря возились я и Женя. Ради истины скажу без хвастовства, что на последнем этапе я был главным. И на площадке сделался настоящим механиком, как Гриша.

— А я завтра иду в биограф, — сказал кто-то.

Соня заметил:

— Волшебный фонарь лучше.

— Как? — удивился один из Жор.

— А вот так! — сказал я.

Наступила наиторжественнейшая минута: «кадр» был заложен в рамку объектива, оставалось зажечь свечу в фонаре.

— У кого спички? — спросил я нетерпеливо.

Спичек ни у кого не оказалось.

— За спичками я не пойду, — сказал Володя.

Черт возьми, все было на мази, вот-вот волшебство станет явью, а тут из-за каких-то спичек идиотская проволочка!

В темноте кто-то вызвался сходить за спичками к соседям.

— Только я боюсь, — сказал он жалобно. — Кто пойдет со мною?

— Я, — согласился Володя.

Они спустились вниз и вскоре явились с коробком спичек.

— Храбрецы! — едко заметил я.

Потом чиркнул спичкой раз, другой, третий… Ну, слава богу, загорелась-таки! Поднес спичку к свече, зажег ее и стал «искать фокус», медленно вытягивая трубку объектива. Вдруг «зал» громко вздохнул как по команде и разом оцепенел: на стене появилась четырехугольная рамка «экрана». Картинка в самом деле была туманная.

Вдруг Володя крикнул:

— Вижу!

Он, кажется, один-то и видел.

— Где? Что? — спросил я.

Володя тронул объектив, и на стене отчетливо прорисовался герцог вниз головой.

— Стоп! — на радостях воскликнул я. И повернул «кадр» как полагается.

И вот тут-то все увидели кровавого герцога. Он злорадно улыбался.

Картинка хотя и называлась «туманной», но нам показалась она совершенно живою.

Потом я менял «кадры», а Женя их громко комментировал.

Свершилось, волшебный фонарь вроде бы зажил: работала свеча, работал отражатель, исправно работали все линзы. Чего же еще?

Дело давнишнее, хорошо проверенное во времени и пространстве, и смело могу заявить: мы были тогда на седьмом небе!

ПЕЩЕРЫ

Дмитрию Бигвава

Мы с братом Володей сделали сногсшибательное открытие: солнце в Сухуме, оказывается, вставало из-за горы Самата-арху, а к вечеру садилось прямо в море, за маяком. Позже были сделаны не менее важные открытия и изобретения. Но рассказ о них требует особого настроения и даже специальных терминов. Ну, например, нами были изобретены пращи оригинальной конструкции. С их помощью разбито не менее дюжины оконных стекол. А еще были досконально изучены баллистические свойства галек различной массы, гравитационных свойств и окраски, особенно траектории их полетов средь бела дня на соседней улице. Вот сколько специальных слов пришлось употребить, чтобы вспомнить о малой толике наших исследований и открытий. А что же будет, ежели углубиться в дело по-настоящему, да посмотреть в самый корень, да порассказать обо всем досконально?

Отложим до поры до времени воспоминания о различных замечательных исследованиях и обратимся лишь к одному из них — к подземным. Я имею в виду пещеры…

Первая, которую довелось увидеть нам «живьем», находилась на горе Самата-арху, позади учительской семинарии, где преподавал наш отец. А семинарию мы с братом посещали не бескорыстно: сторож Иван по распоряжению молодого учителя — милого Леонтия Салохина — отпускал нам папин паек: буханку очень черного, очень тяжелого хлеба и сгущенное молоко в баночках. Бывало так, что Иван запаздывал с подвозом провизии, и тогда мы, перейдя через холм, с опаской заглядывали в зияющую черную пещерную пасть. Мы страшились ее, и тем не менее нас тянули к ней исследовательские страсти.

— Али-Баба, — говорил Володя, поспешно отступая от густой черноты и чуть не падая навзничь.

Я тут же вздрагивал, меня начинала бить мелкая дрожь. Еще бы! Али-Баба и сорок разбойников из арабских сказок мгновенно вставали у меня перед глазами словно живые. Ведь эта пещера возле семинарии как две капли воды походила на ту, перед которой Али-Баба произносил сакраментальное «Сезам, отворись!». Единственное, что оставалось, — бежать, скорее бежать подальше от зияющего чудища!

И, только отбежав на почтительное расстояние, мы с братом приходили в себя, с трудом переводили дух.

— Я видел человека бородатого, — говорил Володя.

— Где?

— В глубине пещеры. — И он истово божился.

Возвращаясь домой от Ивана, мы шли медленно, отламывая от краюхи замечательного, плохо выпеченного, водянистого, незабываемого хлеба. Однако была и подспудная забота: все-таки донести до маминых рук остатки дневного рациона. Али-Баба оказывал в этом носильную помощь, но пути мы много болтали о нем и его пещере, что немножечко отвлекало нас от нашей драгоценной — не духовной! — материальной ноши.

Мы знали о существовании еще одной пещеры — сталактитовой, возле горы Гума, что недалеко от Сухума (в направлении севера).

Братья Иващенко — Жора и Игорь, наши соседи, — показывали нам кусочки сталактитов и сталагмитов. Хвастали своими походами в гумскую пещеру и на различные исторические развалины. Отец их писал книги по истории Абхазии и прививал своим сыновьям любовь к историческим реликтам…

Кроме того, мы были наслышаны о длиннющей чоуской пещере, в которой был прикован к стене легендарный джигит по имени Аброскид… Одним словом, спелеология как-то само собой вселилась в наши души, и нам грезились пещеры, пещеры, пещеры…

Обо всем этом мы говорили доро́гой с братом. Он, как всегда, очень серьезно относился к любой высказанной вслух идее.

— А говорят, есть еще одна пещера… Недалеко отсюда, — сказал я.

Володя вдруг остановился как вкопанный, хотел что-то сказать, но его отвлекло нечто более важное: в двух шагах от нас под деревянным штакетником росла высокая крапива.

— Бабушка нам сварит суп, — радостно сказал Володя, указывая на крапиву.

Это была явная проза, вкрапленная в чистую романтику спелеологии. Но ничего не поделаешь, в ту голодную пору грешно было проходить мимо сочной крапивы. И мы принялись срывать ее осторожно, осторожно, чтобы не обжечься, и складывать в букет. Нашлась поблизости и пожелтевшая газета, в которую мы аккуратно завернули ее.

— Хороший будет суп, — мечтательно сказал Володя.

— А соль у бабушки есть? — спросил я.

— Не знаю.

В те времена соль мы выпаривали из морской воды. Бабушка вот уже несколько дней просила нас сходить за водою, но какие-то очень серьезные дела отвлекали нас от ее просьбы (футбол, лапта, турник, кольца, французская борьба и так далее). Может быть, крапивный букет несколько сгладит нашу вину перед бабушкой Фотинэ?

Я так подробно говорю об этом будничном походе в семинарию, потому что именно в этот день мы твердо решили сходить в одну из пещер. Сказано — сделано. Но в какую?

Окончательное решение было принято совместно с нашими друзьями на поляне, где обычно играли в футбол. Съевши по одной ириске (пара — копейка) и по одному фри́нго (печеное яблоко по-гречески — копейка за штуку), мы остановили свой выбор на килашурской пещере. Находилась она примерно на левом берегу реки Килашу́р, примерно недалеко от села Михайловского, примерно среди ежевичных кустов, примерно на виду одной из башен великой абхазской стены, примерно… Словом, где-то «против неба на земле»…

Но разве этого адреса недостаточно в двенадцать лет? Разве молодая фантазия не подскажет, где эта самая килашурская пещера? В конце концов, поиск тоже дело…

И мы отправились…

Мы — это я с братом, Женя, Сеня, Жора, еще один Жора сбоку припека. Всего шесть молодцов. Взяли мы с собою спички, паклю на факелы и несколько пустых консервных банок с мазутом.

А дома?.. Что дома?.. Родители были уверены, что мы играем в футбол и, как обычно, до самого вечера.

Шли мы жарким июльским днем по тем улицам, которые поближе к морю. Шли, весело болтая, время от времени делая крюки, чтобы искупаться.

Потом вышли на окраину города и поплелись по Драндскому шоссе. Шли мимо старого кладбища, мимо сада «Синоп», мимо купален… И вот наконец показался железный мост через реку Килашур. А за рекой, совсем недалеко, — приморская башня великой абхазской стены. Мы уже знали, что стена эта начиналась возле устья реки Килашур, тянулась в гору, потом делала огромную «дугу» и сбегала к правому берегу реки Ингур. А длина ее чуть ли не сто верст…

Мы искупались недалеко от высокой приморской башни, облазили ее, измерили пядью толщину стены, которая оказалась больше двух аршин.

— Этой стене две тысячи пятьсот лет, — возвестил я.

— Ее видел сам Геродот, — сказал Володя, явно повторяя чужие слова, так же как и я.

Один из Жор, который сбоку припека, заявил:

— А в школе говорили, что какой-то ученый утверждал, будто ее построили в семнадцатом веке.

— Нашей эры?! — вскричали мы.

— Да, нашей.

А Жора ничего не понимал. Стоял смущенный, поочередно оглядывая каждого из нас. А мы покатывались со смеху.

— Чудак-человек, — объяснил ему Сеня, — да если бы ее построили в семнадцатом веке, об этом наверняка знала бы даже моя бабушка…

— И моя! — крикнул Володя.

— И моя! — сказал Женя.

Другой Жора, не этот, который сбоку припека, и не я, сказал так:

— Послушай, мудрец-молодец: семнадцатый век — это все равно что позавчера.

Володя заметил:

— Бывают же люди — такое сказанут, что только держись.

На этом закончился наш археологический спор, и мы двинулись вверх по реке, точнее, по-над самой рекой.

Кое-кто из нас успел уже проголодаться, и мы честно поделили куски кукурузного чурека, закусили кислой ежевикой, которая росла по обеим сторонам проселочной дороги, и обильно запили еду чистейшей горной водой прямо из Килашура.

О, как вкусен был пресный чурек, замешанный на прогорклой муке и отрубях! Как удивительно лакомы черные ягоды! И как опьяняюща вода! Ее можно было пить, пить, пить без конца!..

Мы выкупались в реке. Вода была холодная-холодная. Если бы не июль, влезать в нее было бы не так приятно.

Солнце уже перекатилось через зенит и покатилось дальше на запад, а мы все еще пребывали или на земле, или в воде, но никак не под землей.

Не могу сказать почему, не знаю даже кто, но кто-то из нас крикнул:

— Стоп!

А почему стоп? Мы что, у конечной цели? Пещера где-то здесь? Совсем рядом? Или впереди по ходу движения? Почему «стоп» именно сейчас, именно на этом месте?

Мы разбежались в разные стороны, и вскоре Володя заорал на всю округу:

— Сю-да-а-а!

Мы бросились на его голос. Володя сидел под скалой на корточках и пальцем указывал на небольшую дыру шириною с аршин и чуть меньше в высоту.

— Что это?

— Кротовая нора! — определил один из Жор.

— Там живут лисы, — сказал другой Жора.

Сеня лег на землю и недолго думая пополз в нору. Вот он влез по поясницу… Вот уже торчат его голенастые ноги… Вот и пятки исчезли в узкой щели.

Володя живо приладил консервную банку к палке, набил банку паклей, кто-то влил в нее мазут. И Володя последовал вслед за Сеней, потом пошли и остальные, тоже с факелами, оставив одежду на лужайке у самой реки.

Я замыкал цепочку. Но полз я не на животе, а лицом кверху: мне хотелось знать, что надо мною.

Над самым входом в пещеру словно бы кто-то пристроил огромный булыжник. Я полюбопытствовал, на что же опирается этот камень? И пришел к твердому выводу: ни на что!

А меня уже звали вперед, и я полз все дальше в кромешную тьму.

Так мы проползли, наверное, шагов двадцать. Мы ничего не боялись, но натужно пыхтели — уж очень узок был туннель. Вдруг послышался радостный возглас: это, оказывается, Володя зажег свой факел и обнаружил великолепную залу.

Мы один за другим с удовольствием поднялись во весь рост, вглядывались в потолок, но он оказался настолько высоким, что только угадывался.

Зажгли еще два факела и пошли вперед.

— Обрыв, — предупредил Володя.

Кто-то сбросил камешек и радостно воскликнул:

— Не больше сажени! Давай веревку!

Веревку привязали не то к крупному сталактиту, не то к камню и спустились вниз.

Нас ожидала новая зала, еще просторней первой. Ее потолок был весь в сталактитах.

— Вперед! — скомандовал я.

Но куда вперед? Во тьму? В полнейшую неизвестность? А как же тот камень над входом? Не свалится ли он от наших громких разговоров?

Нет, эти мысли тогда не приходили в голову. А появились они много позже, с годами, и при воспоминании о том камне мурашки пробегают по спине…

Мы спустились еще ниже — аршина на полтора, потом еще на полтора аршина… А залы все новые и новые. Одна просторней другой.

Вдруг послышался глухой шум. Мы прислушались: вода! Вода где-то в преисподней, вода где-то в центре земного шара!

Володя и Сеня посветили своими факелами. Однако свет их потонул в сплошном мраке.

— Овраг, — определил кто-то из нас.

Вода шумела где-то внизу — далеко внизу, под ногами. Видимо, мы стояли на краю подземной пропасти. Стояли молча. А река под нами все шумела, как на перекате, изливалась негромким водопадом.

— Дальше нельзя, — сказал я.

— Да, конечно, — согласились со мною друзья.

Я вдруг заторопился назад: то ли меня обуял страх, то ли неожиданно заговорила вполне естественная инстинктивная предосторожность.

— Сталактитов мало, — с сожалением сказал Володя.

— Внизу наверняка больше, — предположил Женя.

— А здесь прохладно, — заявили двое Жор.

Да, надо возвращаться. И возвращение на свет божий было несколько поспешным, но не походило на бегство. Перед тем как выползти наружу, мы решили доесть свою скудную еду.

— Здесь жуется лучше, — сказал Женя.

Ползли мы почти в том же порядке, как вползали в эту странную, почти без входа и выхода пещеру — настоящий подземный дворец, однако дворец малоприветливый.

Как же мы обрадовались, когда снова очутились на грешной земле! Как мы прыгали и орали при виде солнышка, словно чудом избежали смертельной опасности.

С криком и гиканьем бросились мы в воду. Поливали друг друга мириадами брызг, ныряли в неглубокую, светлую и холодную воду, пили ее горстями и просто так, подставив открытые рты встречному течению.

Небо показалось мне особой, невероятной голубизны, вода — настоящим хрусталем, очень похожим на вазу моей крестной матери Макрины Георгиевны. Зелень из обычной, июльской превратилась в сказочную, изумрудную. А золото солнца и пыль дорожную, тоже золотую, я будто увидел впервые. Все было здесь красиво, и сердце билось от великой радости, от ощущения полноты земного существования.

Солнце стало заметно багроветь. Надо было поторапливаться. Я подумал о папе, маме, бабушке. Стало яснее ясного, что придется держать ответ. Нас наверняка уже ищут на поляне. И, разумеется, не находят. Кто мог вообразить, что мы спустились в преисподнюю и, что ужаснее всего, могли не воротиться оттуда?..

Последние городские кварталы, отделявшие нас от дома, мы одолели бегом. Но как ни торопились, а прибежали затемно.

Бабушка стояла у калитки.

Мама тревожно смотрела с балкона второго этажа на поляну.

Отец возле нее дымил папиросой — признак его чрезвычайной нервозности.

Друзья наши мигом драпанули по своим домам.

Я и Володя обняли бабушку и не выпускали ее из объятий: она-то не даст своих внуков в обиду! Теперь нам с Володей совсем не страшно, и мы одним глазом наблюдали за папой и мамой.

Бабушка целовала нас в макушки и ни о чем не спрашивала, только сильнее прижимала к себе.

ПОСТИРУШКА

— Андреевна-а! Андрев-на́!

Я знаю, кто это кличет маму. Тетя Маруся — вот кто. Приоткрываю один глаз: конечно, рановато, но ведь тетя Маруся как раз-то и является в самую рань — ни свет ни заря. Потому что постирушка у нас — так сказала вчера мама.

Я не терпел ни стирок, ни постирушек. Мама употребляла уменьшительное только для того, чтобы не портилось настроение у отца: он тоже не любил стирку, потому что в тот день все шло у нас вверх дном.

Володя дрыхнул напротив меня. Или делал только вид. Потому что тетя Маруся могла разбудить даже спящего богатыря. Знает хитрец Володя, что придется таскать ведра с водою со двора, что напротив нас. Таскать через улицу, в то время как Женя, Сеня, Жора, еще раз Жора, Саша и другие пацаны играют, беснуются, словно назло нам.

Мама отвечает:

— Иду! Иду, милая, дорогая…

Маруся берет быка за рога прямо с ходу:

— А где зола, Андрев-на́?

— У моей мамы.

— Фотинэ Николав-на́!

Бабушка, как видно, держит мешок с золою прямо за пазухой. Я слышу, как она успокаивает Марусю: дескать, здесь она, зола бесценная! (Я хорошо знаю — сам видал! — как мешок с золою кладут в бак для варки белья.)

— А где дрова, Андрев-на́?

— Под лестницей, Маруся, милая ты моя…

Мама торопится вниз, она непременно должна как следует приветить Марусю — давнишнюю знакомую прачку.

У прачки все лицо в оспенных щербинках, руки у нее чистые-чистые от каждодневного полоскания в мыльной воде. Она спрашивает:

— Жора-Володя здоровы?

— Здоровы.

— Они принесут воды?

— Конечно, конечно, Маруся, дорогая моя.

Не дай бог, если Маруся обидится на что-нибудь — ее тогда и калачом не заманишь. По крайней мере месяца два…

Пока мама раскладывает костер во дворе, а бабушка тащит треногу и бельевой бак, Маруся всему двору сообщает последние городские новости:

— Вчера обокрали нашу соседку. На базаре. Все деньги стибрили.

Кто-то отзывается:

— Ох, ох, ох, бедная!

— В зеленном ряду…

— Все жулики там околачиваются, — говорит бабушка Фотинэ.

— А в мясном еще хуже.

— Куда хуже?

— Грека Мавриди ножом пырнули?

— Парикмахера?

— Нет, продавца «соук-су».

— Ох, ох, ох, бедный!

— А один гудаутский абхазец вылил бочку вина прямо на землю. Ну, ведер десять… Вот мой крест!

— Как? Зачем?

— Обиделся, — продолжала Маруся. — Кто-то сболтнул, что вино кислит.

— Ну и черт с ним! Пусть не продает кислое вино. — Бабушка всегда стоит за честность во всем.

— Кислое? — возразила Маруся. — Вино как мед! Клянусь своим здоровьем, Фотинэ Николавна. Вот мой крест!

Марусины сообщения очень интересны. Я высовываю голову из-под одеяла, а Володя наоборот — зарывается куда-то глубоко-глубоко. Вот черт! Он думает, что только он один умный.

— Володя, — говорю я, — надо вставать…

— Ох! — восклицает Маруся громогласно. — Совсем из головы вышибло: а ведь драка была вчерась.

— Где, где, Маруся? — Это спрашивает один дядя по имени Тара́ш, бывший князь. У него усы черные-пречерные и стоят торчком. Усы, говорят, он красит какой-то персидской краской.

— Слышишь, Володя? Про драку рассказывают.

— Слышу, — доносится Володин голос.

К нам в комнату входит мама.

— Вы не спите?.. Вставайте понемногу, мальчики, надо воды принести…

Мы сегодня не идем в иллюзион и поэтому не очень хочется таскать воду. Другое дело, если бы шел вечером «Тарзан» (третья серия)…

Мама стоит над нами. Потом гладит нам головы:

— Ведра внизу, мальчики…

И уходит.

А Маруся тем временем изображала драку, громко что-то выкрикивала, подражая драчунам…

Я сажусь на кровать, некогда принадлежавшую офицеру английских колониальных войск. А Володя вскакивает и — уже одет! Он говорит:

— Я принесу десять ведер — и все! А потом ухожу.

— Куда?

— На кудыкину гору.

Я знаю: это он нарочно. Куда пойдет без меня? Хотя всякое бывает, и осел летает. (Это уличное, очень смешное присловье.)

Маруся, помогая маме раздуть огонь под треногой, сообщает всему миру о том, какой она аджа́п-санда́л приготовила не далее как вчера.

— Баклажаны нарезала, помидоры тоже, картошки… И много-много перца…

— А соли? — интересуется кто-то из женщин.

— Соль я кладу чуть-чуть.

— Нет, Маруся, это не годится. Соль надо класть по вкусу.

— По вкусу, но потом. После!

— Нет, нет! Соль надо класть сразу же. Разве можно иначе?

— Слышите, Фотинэ Николав-на́? Она учит, как соль ло́жить.

— Сначала — соль… — не унимается ее «оппонентка».

— А потом?

Я живо представляю себе: Маруся подбоченилась.

— Что — потом?

— Потом аджап-сандал муж тебе на голову выльет!

— Нет, не выльет!

Мама привносит умиротворяющую прохладу в горячий громкоголосый спор:

— Можно — до, а можно — после.

Володя говорит мне:

— Я знаю, когда надо класть соль.

— Так скажи.

— Не скажу. Принесем воды — тогда и скажу.

Это он нарочно, чтобы подразнить меня. Я выхожу на балкон и вижу Марусю посредине двора, а из всех окон, как в цирке, любопытные женщины на нее глазеют.

Мама кладет нам в рот по ириске, как ласточка еду своим птенцам.

— Ешьте, а ведра там, внизу.

Делать нечего, надо идти по воду. Маруся, завидя нас, улыбается.

— А, мои милые помощнички!.. — говорит она ласково.

Кто придумал эту постирушку? Одно название — постирушка, а таскать воду не меньше трех дней!

Я беру ведра, и они бьются днищами о камни — это я нарочно, чтобы знали, что не так-то просто воду таскать со двора Джарагетти…

У самой калитки Володя садится на большущий камень, ведра — побоку и начинает разуваться.

— Что ты делаешь? — спрашиваю.

— У меня в ноге заноза…

Врет он! Что он, в постели занозил себе ногу?

— Нет, — поясняет Володя серьезно, — она у меня со вчерашнего дня…

Я сажусь на корточки, ведра — тоже побоку. Ну, где она, эта заноза?

Володя достает из кармана что-то вроде ржавого гвоздя и начинает орудовать им на большом пальце.

— Поплюй, — говорю, — а то заражение крови будет.

— Не будет.

— Много ты знаешь!

— А я помажу потом плесенью… которая под домом.

Вообще-то Володя прав. Он хорошо запомнил бабушкин совет: плесень лучше, пожалуй, подорожника или табака. И все-таки я запрещаю ему ковырять ржавым гвоздем ногу.

— Вот бы сейчас парочку ведер! — громко мечтает тетя Маруся.

— Слышишь? — шепчу Володе.

— Что из того, что слышу?

Я убежден, что никакой занозы нет в помине. Это рубец от прошлогоднего пореза. (Володя ступил где-то на разбитый унитаз и порезал ногу глубоко, глубоко.)

Сколько бы мы ни сидели у калитки, а вода нужна. Делать нечего — придется идти. И мы идем через улицу, пустую из конца в конец, потому что рано…

Самое страшное впереди: собака Джарагетти, чтобы она сдохла! Не знаешь, откуда она кинется на тебя. Но, о чудо! — нынче она привязана в конуре, и мы смело открываем тяжелую, из кованого железа калитку.

Потом наполняем четыре ведра и пускаемся в обратный путь. Во двор Джарагетти ведет прекрасный бетонный мосточек, на котором можно посидеть и опустить в канаву, которая под ним, ноги и руки. Вода в канаве вонючая, зеленоватого цвета. Володя утверждает, что в ней плавают рыбки. Но это не так: не рыбки, а головастики. Но вообще, может, и рыбки. Ведь ясно: где вода, там и рыба.

— Жора-Володя! — зовет нас с балкона мама. А к калитке спешит бабушка, чтобы встретить нас и поторопить и тем самым предупредить мамин гнев.

— Пошли, — говорю Володе.

Первые ведра полились в бак. Булькает вода здорово. Володя запускает пальцы в бак: хорошо!

Тетя Маруся уже повязала голову белым полотняным платком: значит, вот-вот начнет постирушку. А пока она продолжает сообщать мельчайшие подробности: а) драки, б) кражи, в) ссоры, г) готовки аджап-сандала и прочее, и прочее…

Володе, как видно, надоело валять дурака, то есть строить из себя недомогающего мальчика. Он шепотом предлагает мне поймать на удочку тех самых рыбок под мосточком Джарагетти.

— А где взять удочку, Володя?

Он бьет ладонью по карману коротких брюк. Черт возьми, этот Володя — настоящий фокусник! Чего только нет в его карманах!..

Бабушка целует нас в макушки и отправляет на ту сторону улицы, к Джарагетти. Она хочет избежать скандала — у мамы может лопнуть терпение. Все-таки тетя Маруся не должна оставаться без воды — дело есть дело. А в настоящий момент оно зависит целиком от нас. (Мама сама готова взяться за ведра, но она не оправилась еще от болезни, которую перенесла на ногах.) Она часто говорила:

— Лучше сделать самой, чем просить этих мальчиков.

На мосточке Володя показывает мне рыбок — таких юрких живчиков. Они ловко шныряют меж замшелых камешков. С трудом отрываемся от привлекательного рыболовства и шагаем за водой.

Собака начинает рычать. Но она, кажется, прочно привязана, а иначе давно бы бросилась на нас. Она злая, как лев.

— Вурдалак! — обзывает ее Володя.

Самое неинтересное в нашем теперешнем занятии — это глядеть на то, как неторопливо вытекает вода из медного крана. Вот если бы провели воду к нам во двор?!

— Воду? — говорит Володя. — А зачем?

— Как зачем?

Володе, кажется, не до поды. Его голова сейчас занята чем-то другим. Возможно, головастиками…

— Боже мой, как они мучают меня! — Это опять мамин голос.

Я поторапливаю Володю.

— Лучше поторопи кран, — говорит Володя. Действительно, при чем Володя, если вода течет как дохлая?

Вскоре мы с братом возвращаемся, неся по ведру в каждой руке. Они довольно тяжелые, черт возьми! Ручки режут ладони. И кому нужна эта идиотская постирушка?!

Понемногу бак наполняется водой. Уже много воды, а прачка все требует: еще, еще!

— Тетя Маруся, вам нужно целое море? — всерьез интересуется Володя.

Она хохочет:

— Ого! Какой смешной ты, Володя! Правда: мне нужно цельное море!

Я ущипнул Володю: нельзя ли придержать язык за зубами? Володя бьет меня ведром по колену. Чуть не покалечил меня.

— Идем за калитку, — говорю я сердито.

Он согласен. И мы сцепляемся так, что бабушка не в состоянии разнять нас. Она кличет на помощь маму. Нет, это нам не в жилу! И мы с братом быстро приходим в себя и живо отправляемся к Джарагетти.

Однако собака уже на свободе и сквозь кованую решетку калитки кажет нам свой длинный и красный, как перец, язык.

Мы садимся на мосточек, предварительно крикнув бабушке, что боимся собаки.

Бабушка Фотинэ переходит пыльную улицу, вызывает мадам Джарагетти и ведет с нею переговоры по поводу собаки. И тут выясняется, что мы с братом и еще какими-то хулиганами разбили у нее окно. Не далее, как вчера…

Бабушка грозит нам кулаком. Однако находит общий язык с мадам Джарагетти, и собака вновь посажена на цепь.

В это самое время мимо проходит кривой газетчик. (Он по вечерам бегом разносит газеты, трубным гласом оповещая горожан о самоважнейших событиях.) Это великовозрастный верзила. Он поет, сплевывая через нижнюю губу:

Катеринка молодая

Сына родила,

Не кормила, не поила,

В море бросила…

Поравнявшись с нами, останавливается, молча глядит одним глазом на нас и на наши ведра.

— Семь верст до небес — и все лесом, — неожиданно изрекает он. И спрашивает: — Гайка держит?

Мы с братом ничего, ровным счетом ничего не понимаем: какие версты, какие небеса, какой лес и при чем здесь гайка?

— Гайка-беш? — снова спрашивает он. Пополам по-турецки, что можно понять так: «Гайка-пятерочница?»

Мы не знаем, что и сказать…

Но, как видно, его никакая гайка не интересует, и он тут же продолжает свой марш, напевая:

Катя, Катя, Катерина —

Нарисована картина.

Катя — душка, Катя — свет,

Катя — розовый букет…

А солнце уже высоко над горою Самата-арху. Тополя не шевелятся, стоят, как огромные свечи — ровно-ровно. Словом, зной августовский…

— Нам повезло, — весело говорит тетя Маруся, — белье высохнет в один момент.

— Да, да, — вторят ей женщины. — Елене Андреевне всегда везет.

— Довольно? — спрашиваю тетю Марусю, вылив очередную порцию воды в бак.

Тетя Маруся, не поворачивая головы, бросает: «Нет».

Мы с братом снова и снова бредем к Джарагетти. И Володя задумчиво произносит несколько мудрых слов:

— А все-таки хорошо иметь кран во дворе…

Слава богу, наконец-то сообразил! Посмотрим, что он запоет, когда придется таскать ведра еще дня два. Ведь это же постирушка, постирушечка, черт бы ее побрал!

ЛИК ДЖИГИТА

Нури Акаба

Тетерь-то я знаю, что тянуло меня к живописи и к рисованию вообще. Это был зов предков, явление атавистическое, спрятанное где-то глубоко-глубоко в моих генах. Среди скопления разных там черточек, птичек, запятых и прочих значков, доставшихся мне от рыб, земноводных, парнокопытных, неандертальцев и прочих орангов, была некая особая закавыка, начертанная на генах неким жителем чоуской или сухумской пещеры, на досуге рисовавшем на каменной стене или валуне при помощи каменного резца. Словом, и меня с детства неведомая сила влекла к искусству доисторического предка. Однако в отличие от него, от предка, в моем распоряжении имелись: а) грифельная доска с грифелем, б) бумага и карандаш, в) кисти и акварельные краски, купленные в магазине Гогиджановой и г) несколько тюбиков масляных красок.

Комплект журнала «Пробуждение» на моей ранней стезе служения искусству сыграл особую роль. Начать хотя бы с того, что было очень увлекательно пририсовать жирным карандашом усы красивым женщинам, изображенным на журнальных страницах, или удлинить усы и бороды усатым и бородатым мужчинам.

В один прекрасный день отец сделал мне недвусмысленное замечание и подал грифельную доску, а журналы спрятал в шкаф. Потом он взял в руки грифель, и, не отрывая его от доски, изобразил лебедя. Это было чудо!

Я попытался подражать отцу и тоже изобразил, но не лебедя, а, скорее, свинью, настоящего хряка. Однако все изменяется на свете согласно учению древнегреческого философа: со временем мой хряк обрел очертания если не лебедя, то уж во всяком случае гуся или утки.

Мало-помалу я стал шагать через века человеческого развития и приблизился к сахарским наскальным изображениям. Мои человечки и животные то прыгали весело, то смиренно отдыхали.

Наконец настала пора срисовывания, а то и переводов рисунков на бумагу при помощи копировальной бумаги. В этом очень важную роль снова сыграл тот же комплект журнала «Пробуждение». Один за другим из-под моего карандаша выходили нимфы, наяды, тролли, сирены, дамы с зонтиками, некие господа в соломенных шляпах, загородные виллы в Швейцарии и прочее. Я был одинаково силен как в портрете, так и в пейзаже.

Наше — мое, брата и ближайших друзей — увлечение театром позвало меня к декоративному искусству. И я, кажется, и здесь преуспел. Во всяком случае, Жоры, Саши, Сени, Жени и другие восторгались моими декорациями, а я их игрою. Не думаю, чтобы Эдмонд Кин или Айра Олдридж доставляли зрителю больше удовольствия, чем мои друзья лично мне…

Опять же все течет, все изменяется…

Летом 1921 года отец познакомился с художниками-москвичами Ольгой Викторовной Лишевой и Сергеем Михайловичем Булаковским. И я их увидел у нас дома.

— Жора, — сказала Ольга Викторовна, — покажи мне свои рисунки.

— Декорации тоже? — спросил я.

— Все, что есть.

Ольга Викторовна занималась живописью и скульптурой, а муж ее — только скульптурой. Просмотрев мои рисунки периода становления (homo sapiens'а), художники похвалили меня. Я полагаю, из вежливости. Ольга Викторовна сказала:

— Жора, приходи в нашу мастерскую.

— Хорошо, — ответил за меня и за себя Володя.

Дело зашло дальше, чем это можно было предположить. То есть я и Володя стали посещать мастерскую Абхазского отделения Кавказского РОСТА (это на первом этаже дома, где ныне находится исполком Сухумского городского Совета). Здесь мы познакомились с художником Самсоном Надарейшвили и двумя мальчиками постарше нас: Женей Мееровичем и Лелей Самом. Первый был сыном знаменитого сухумского доктора, а другой — известного зубного врача.

— Жора и Володя, — сказала Ольга Викторовна, — забудьте про копирки и журнальные рисунки. Вот вам ваза — рисуйте ее. Вот бумага, краски, табуретки.

Рядом с нами уселись Женя и Леля.

А в это время скульптор Булаковский лепил в углу просторной мастерской огромную голову Карла Маркса, а Ольга Викторовна и Самсон писали большой плакат на тему «Помогите голодающим Поволжья».

Все в мастерской занимались делом. Были школьные каникулы, и торопиться нам было некуда. Скажу по правде, я увлекался живописью. От той поры сохранились мои рисунки. Ольга Викторовна хвалила их. Из всех четырех мальчиков, как видно, наибольшие успехи делал — прошу прощения за нескромность — именно я. Ольга Викторовна тайком от меня нарисовала карандашом мой портрет и подписала его так: «Юный абхазский художник Жора Гулиа (8 лет)». Сейчас рисунок этот висит у меня на стене.

В погожие дни гуртом во главе со старшими ходили мы за город на пленэр, и я чуть не стал французским импрессионистом. Представьте себе, объявился бы в Абхазии Мане или Моне, а еще того пуще — Ренуар или Сезанн. Черт знает что бы стало с нашим искусством, сколько хлопот выпало бы на долю искусствоведов, которым в то время хватало забот из-за Кустодиева и Юона, Гудиашвили и Петрова-Водкина. То ли дело хорошо задуманная и скомпонованная картина, которая во много раз точнее фотографии, снятой объективом Герца (светосила — полтора или два). Именно такие фотографии делались в мастерских Евкарпиди и Козлова. А потом блестящая ретушь, и человек получался как живой (а на обороте значилось: «Негативы сохраняются»).

Дома я тоже занимался живописью. Рисовал красками маму, бабушку, Володю. А отца вылепил в глине. Ольга Викторовна сказала отцу:

— Жора должен стать художником.

Лично я ни на что не претендовал: художником так художником.

Когда начались занятия в школе, Ольга Викторовна сказала:

— Жора, приходи к нам домой. После обеда. Будем заниматься.

— Хорошо, — ответил Володя за меня и за себя.

Жили Булаковские на горе Самата-арху, близ санатория «Азра», а еще точнее — близ пещеры, что зияла позади учительской семинарии. Мы приходили к Булаковским, облаченные в бурки и папахи и с папками под мышкой.

Однажды Ольга Викторовна сказала:

— Жора, напиши автопортрет.

Я удивленно взглянул на нее. Она сказала:

— Вот зеркало… Вот мольберт, картон и краски. Гляди сюда, а здесь пиши. Сначала сделай рисунок угольком. — И занялась другими. (Надо ли говорить, что занимались с нами Булаковские бескорыстно?)

Я посмотрел в зеркало. Присмотрелся получше. И увидел лицо какого-то мышонка — такого хилого, бледного, с оттопыренными ушами! Очень я себе не понравился. Мне показалось, что вижу себя впервые. Так вот какой я, оказывается! Уши большие, нос как у Гоголя, глаза грустные-грустные, шея тонкая-тонкая, губы бледные, щеки желтоватые…

Делать нечего — не всегда же художники пишут красавцев. Я же сам учусь на разного рода горшках, вазах и картофельно-овощных натюрмортах. Чем я хуже их?..

И снова обратился к своей физиономии, держа наготове тоненький мягкий уголек. Единственно, что мне нравилось в моем зеркальном отображении, — это велюровая куртка, которую сшила мама, распоров свой старый костюм. Куртка была темно-темно-коричневая, чуть не черная.

— Начинай, Жора, — сказала Ольга Викторовна.

И я начал…

Как теперь полагаю, стал рисовать себя по принципу: точка, точка, запятая, носик, ротик, подбородок и так далее. Сделал самый примитивный набросок углем. Работал я быстро и, как видно, напряженно.

Вскоре подошла ко мне Ольга Викторовна. Она внимательно изучила мое произведение. И вдруг сказала:

— Хорошо!

Еще постояла немного, хотела было что-то поправить, да раздумала.

— Хорошо, — повторила она. — Делай подмалевок.

Вот тут взял я в руки палитру, выжал из тюбиков белую, желтую, черную, коричневую и оранжевую краску.

Мазал я довольно густо. Мне нравилось, когда художники мажут густо. Более того, еще больше по душе были мне мазки мастихином — это вроде штукатурки на холсте или картоне. (С холстом в то время было туговато, но картон где-то находили — скорее всего, это была тара из-под различного рода купеческих товаров.)

Стрижка в то время была у меня «ласточкой». Поэтому я над бровями провел горизонтальную черную линию. Потом положил черную и коричневую краски на свою куртку, потом желтую и белую — на лицо. Я долго старательно размазывал на картоне краски. Черную и коричневую щедро положил и на волосы. И почти не тронул фон, который был сделан кем-то раньше. Если не ошибаюсь, я писал на неоконченной картинке…

Я собирался в тот же день — нет, в тот же час! — завершить работу над автопортретом. Однако Ольга Викторовна остудила мой пыл.

— Жора, — сказала она, — на сегодня достаточно. — И позвала к моему мольберту Володю, Женю и Лелю. И, к своему удивлению, я услышал:

— Ребята, смотрите, как Жора пишет. Для подмалевки недурно. Обратите внимание на колорит…

Володя молчал. Женя тоже. А Леля Бам спросил:

— А где нос?

— Будет нос. После, — пояснила художница.

— А губы?

— Тоже после. Хорошо, хорошо, — сказала Ольга Викторовна и позвала Самсона.

Долговязый Самсон, обутый в шикарные солдатские ботинки и защитного цвета брезентовые обмотки, потрепал меня по щеке и сказал:

— Пацан, кажется, что-то напишет.

Мы покинули добрых художников и направились к пещере. Женя сказал, что он заглянул бы в нее, если бы был у него карманный фонарик.

— А́ ну ее! — махнул рукой Леля. Он был старше всех нас, и ему было виднее.

— А я пойду, — сказал бесстрашно Володя и сделал несколько шагов вперед. Но я ухватил его за рукав.

— Не пущу, — сказал я решительно. — Скажу папе и маме.

— Ну и говори!

Женя попытался образумить Володю.

— Может обвалиться свод, — сказал он весьма авторитетно.

Володя послушался, но предупредил, что в следующий раз никто его не удержит. И швырнул камень в черную пустоту.

Здесь уже делать было нечего, и мы пошли восвояси — вниз по узенькой улочке.

Через несколько дней я снова стоял перед «мышонком с оттопыренными ушами», как прозвал брат мой автопортрет. Я на него не обижался. «Неча на зеркало пенять, коли рожа крива»… Я очень, очень не нравился самому себе.

Я снова клал на черную краску коричневую, потом коричневую на черную, накладывал на лицо белила, а на губы — киноварь. Немного погодя я снимал краску ножиком и подбирал другие цвета.

Ольга Викторовна поощряла мои «творческие поиски». Много позже я узнал, что именно так назывались мои попытки что-то делать со своим изображением.

Сергей Михайлович и Самсон давали советы, однако Ольга Викторовна возражала против них:

— Не надо. Пусть развивает свое виденье.

Сначала мне казалось, что нос на картине слишком длинен и тонок, потом, наоборот, что он короток и толст. Относительно пропорции у меня тоже были свои соображения. Но очень нравилась мне пуговица зеленовато-красного цвета. Я, кажется, изобразил ее натурально, и ничего менять в ней не хотелось. Но ведь пуговица, кажется, не главное в портрете.

Одновременно о портретом, то есть параллельно с ним, я писал пейзаж с натуры — крыши домов, на которые я смотрел с высоты балкона Булаковских. Володя занимался горшками, а Женя и Леля писали вазу с цветами.

Наступил день, когда Ольга Викторовна сказала:

— Довольно. Теперь его можно только испортить.

Все наше художническое общество пришло посмотреть на мой шедевр.

— М-да, — сказал Сергей Михайлович как бы про себя. — Может, подправить щеки и брови?

Самсон добавил:

— А губы? Что они, так и останутся малокровными?

Женя и Леля заявили, что надо бы портрет подчистить. А Володя молчал — по-моему, моя работа вовсе не нравилась.

Ольга Викторовна заключила:

— Нет, мы не будем трогать. Портрет закончен. — И обратилась ко мне: — Жора, это совсем неплохо. Когда высохнет краска, отнеси его домой и покажи своим… Нет, ничего не надо трогать. Пусть останется первозданным…

Много лет спустя я оценил ее совет. Может, это несколько и самонадеянно в отношении моего первого автопортрета, но, мне кажется, решение Ольги Викторовны перекликается со знаменитым советом «высоковельможного и превосходительного мессера Бенедетто Варки», который сказал Бенвенуто Челлини по поводу его автобиографической рукописи, что «эта простая речь… больше удовлетворяет в этом чистом виде, нежели будучи подскобленной и подправленной другими».

Может, именно это самое и имела в виду Ольга Викторовна?

Я задаю себе этот вопрос каждый раз, когда мне приходится бывать на могиле Булаковских на московском Новодевичьем кладбище. И всякий раз, когда гляжу на автопортрет «бледного мышонка с оттопыренными ушами».

РЕЛИКТЫ И РАРИТЕТЫ

Жить в Абхазии и не интересоваться историей и археологией почти невозможно. На каждом шагу свидетели прошлого, причем далекого. Один наш юный друг показал нам камень, на котором явственно был отпечатан рак или нечто ракообразное. А другой притащил тяжелый камень с изображением скелета рыбы, — может, это была кефаль или ставрида. А может, скумбрия. Не исключено, что даже форель. Одним словом, рыба.

Этот пацан с каменной рыбой назвал свой булыжник раритетом. Мы расхохотались и стали орать на всю поляну:

— Раритет! Раритет! Раритет!

Нам это слово почему-то понравилось. Мы не знали, что с ним делать, и продолжали горланить.

Вдруг я вижу перед собой человека в шляпе и пенсне. Немножко похожего на Чехова. Таких людей все почему-то называли профессорами. В самом деле, если глаза твои видят плохо и ты носишь очки, а на голове шляпа, значит, ты и есть профессор.

— Мальчик, — говорит профессор, обращаясь ко мне. — Поди сюда!

Я несмело подхожу к нему. Гляжу на него вопросительно.

— Ты знаешь, что это за слово «раритет»?

— Нет, — говорю я, краснея. — Этому слову нас научил вон тот мальчик.

— Так, — продолжает профессор, — ты произносишь слово, не зная его значения?

Я молчу.

— Так вот, слово «раритет» происходит от латинского. И означает что?

— Не знаю.

— Оно означает… редкость. Да, редкость. Древняя монета, например. Или древняя обиходная вещь. Понял?

Я кивнул и убежал. Даже «спасибо» не сказал. Все как-то неожиданно произошло.

Друзья обступили меня, и я им сбивчиво объяснил, что значит «раритет».

Каково было мое удивление, когда, придя домой обедать, я увидел этого самого профессора за столом.

Отец сказал мне:

— Познакомься: профессор Бунаков Александр Николаевич.

Профессор протянул мне пухлую белую руку.

— Это был ты? — спросил он.

Я кивнул.

— А это Володя, — сказал отец, представляя профессору брата.

После этого профессор в двух словах рассказал о том, как на поляне по дороге к нам познакомился со мной.

Но мой рассказ совсем не об этом, а об исторических реликтах и раритетах…

Однажды, когда мы с моими друзьями отдыхали в тени мимозы после очередных неистовых игр и шалостей, мой брат Володя вспомнил про каменную рыбу и про рака.

— А я знаю места, — сказал Женя Куценко, — где много старинных вещей. Они валяются почти на земле.

Я загорелся и вопросил:

— Где?! Где?!

— Знаю, — таинственно продолжал Женя.

— Секрет?

— Нет, не секрет.

— Тогда назови!

Женя сказал, что если немного покопать у Венецианского моста или возле римских ванн, то можно кое-что и выискать.

Венецианский мост… Римские ванны… А базилика? Которая за мостом…

— Тоже хороша, — подтвердил Женя.

Но где этот мост? Где ванны? Где базилика? Мы слышали о них, мы даже знаем, что они недалеко от Красного моста, где начинается Венецианское шоссе… Оно вьется по-над берегом реки Басла́. По что же из этого следует?..

А вот что, оказывается: мы должны сходить туда. Непременно! И должны найти старинные вещи. Непременно! И зарисовать те места. Непременно! Нас охватил такой энтузиазм, что мы поклялись когда-нибудь добраться до самого Прометея, который прикован где-то возле Клухорского перевала.

— Это просто, — сказал Володя. — Надо идти прямо, прямо, прямо по Военно-Сухумской дороге. И никуда не сворачивать.

Мы разинули рты.

— Ты знаешь дорогу к Прометею?

— Да, — скромно ответил Володи.

Все! Мы становимся археологами, историками, мы будем искать реликты и раритеты. Это решено. Притом бесповоротно!

Как всегда, сказано — сделано, утром отправляемся на Венецианское шоссе. Сбор у нашей калитки…

И вот ватага ребят, усиленно взбивая пыль на шоссе, растянулась цепочкой. Двигались мы вперед, все вперед, памятуя, что Венецианский мост где-то впереди.

В те годы (двадцатые) по инерции продолжали сохраняться старые названия исторических реликтов. Ибо, если говорить серьезно, непонятно, какое имеют отношение венецианцы к циркульному мосту неподалеку от абхазской столицы. Можно подумать, что венецианские купцы и миссионеры, приплыв в Абхазию, тотчас строили дорогостоящие и трудоемкие мосты. Верно, здесь, на берегу Черного моря, имелись и генуэзские и венецианские колонии. Однако мост под Аквой, столицей Абхазии, служил не венецианским, но абхазским целям. То же самое можно сказать о так называемых римских ваннах неподалеку от моста. Разве сероводородными источниками умели пользоваться только римляне? Но не это было главным в нашем путешествии. Мы шагали в прошлое, и оно должно было соответствовать нашим романтическим представлениям об истории: греческие воины, римские легионеры, квадриги и осадные машины, грозные сечи, посвист стрел! Вот настоящая история! Она уже была как живая перед нашими глазами благодаря учебникам.

Мы двигались гуськом, поджариваемые горячим солнцем. Мы знали, что существуют солнечные удары, но они нас как бы не касались. Они могли уморить кого угодно, но не нас.

Между прочим, мы много смеялись. Сеня рассказал нам анекдот, который запомнился на всю жизнь. Он остановил нас на обочине и начал так:

— Одного человека, который очень дрейфил при слове «разбойник», наставили умные люди. Они сказали ему так: «Как увидишь разбойника, кричи: «Кара-у-у-ул!» И тебя спасут». Намотал этот тип себе на ус мудрый совет и пошел. Ходил он, ходил, и вдруг перед ним вырастает разбойник. Такой усатый, с длинным бейбутом. Душа ушла в пятки, все смешалось в башке! И как крикнет этот тип во всю ивановскую: «Ур-р-р-а!»

Последнюю фразу Сеня произнес с трудом: он упал наземь и корчился от душившего его смеха. Мы тоже хохотали. Кое-кто за компанию тоже повалился на пыльное шоссе. И мы смеялись всю дорогу. Это же здорово: «Ура!» вместо «Караул!». (Теперь не кажется мне этот анекдот таким смешным. Интересно, с чего бы?)

Сеня так насмешил всех нас, что мы чуть было не проглядели римские ванны.

— Вот они! — взвизгнул Володя.

Через мгновение мы уже вброд переходили через Баслу, которая в это время года очень мелководна. И на том берегу, разгребая песок и землю, обнаружили некие мраморные сооружения и обломки. А в двух шагах от них из-под земли бил теплый родник с неприятным запахом.

— Сероводород, — сказал я.

Мы покопались немного, Володя, ко всеобщей зависти, нашел царский пятак. Я ничего не нашел, а остальные мальчишки прихватили по кусочку мрамора. Я сделал набросок местности, с тем чтобы дома покрыть его красками.

— Вот тут стояли бани, — сказал Жора (не я, другой). — Римлян хлебом не корми, но дай помыться в бане.

— Чудак-человек, — сказал третий Жора. — Купаться все любят. Я читал про одного фараона…

— А ты читай про другого, — сказал ему Володя. — Зачем им было строить здесь бани? Разве мало было моря?

— А Себастополис?

— Что Себастополис?

— А вот то!

Володя и Жора нахохлились, как петушки, сжали кулаки. Ученый спор грозил перейти в вульгарную рукопашную.

Я, как старший или один из старших, приказал им замолчать.

С одной стороны, было жаль, что драка не состоялась. Тоже мне ученые! Но с другой — не ради нее прошли мы пять верст. Подраться можно и на поляне — нашей милой эллинской гимнасии.

Через несколько минут мы снова мерили шоссе. Нас немного разморило, но анекдот про «Караул!» и «Ура!» продолжал веселить и поддавал нам бодрости.

Сеня начал философствовать:

— Если венецианцы шли по этой дороге, они должны были где-нибудь оставить венецианское стекло.

— Что? — разом вопросили мы.

— Не знаете? Венецианское стекло — самое лучшее в мире. Об этом сказал мне брат.

И тут мы принялись глядеть себе под ноги: авось да наткнемся на венецианское стекло. Ей-богу, сейчас бы я этого ни за что не сделал. Но тогда…

Где-то на полпути к мосту захотелось пить. Нашли мы какой-то родничок, а точнее, лужу, и сладко напились.

— Здорово! — произнес Володя, вдоволь нахлебавшись.

— Знали венецианцы, какое выбирать место! — Это Женин возглас.

Потом рвали мы ежевику, собирали на земле кислицу, находили разную падалицу под ничейными фруктовыми деревьями и топали дальше.

Шоссе выглядело почти пустынным. Изредка встречались фургоны, арбы или небольшие повозки. Чаще — всадники. Каждая встреча почему-то возбуждала нас, и мы находили соответствующую тему для болтовни…

— Где этот мост? — спросил кто-то из нас. — Что-то долго топаем.

— Я знаю где, — сказал Володя. — Он будет справа, на бугорочке.

Такое точное определение местоположения моста удивило всех. Откуда это знать Володе?

— Ты что, бывал, что ли, здесь?..

— Да.

— Что да?

— Бывал. Один раз.

Мы разинули рты.

— Так веди же, — сказал я.

— И поведу! — Он ускорил шаг.

И действительно, вскоре привел нас на пустырь, омываемый полукругом рекой Басла. На возвышении рос низкорослый инжир. Однако рос он не на земле, а на камнях.

— Мост здесь, — сказал Володя, топнув ногою.

Что-то не верилось. Однако мы явственно слышали шум воды. Прямо под собою. Потребовалось всего несколько минут, чтобы мы удостоверились, что стоим на вершине горбатого каменного моста. Слева от нас текла река. И справа текла река. А мы возвышались над нею на высоте нескольких саженей.

Женя сказал:

— Здесь проходила дорога. Там, на море, стояла Диоскурия. А в горах был еще какой-то город. А мост соединял их.

Он решил все просто и быстро.

— А при чем здесь венецианцы? — спросил Сеня.

Этого не знал даже Женя.

Мы тщательно обследовали мост. Полезли под него… Перешли на другой берег… Мост слишком оброс разного рода бурьяном и почти не был виден. Он, скорее, угадывался.

Потом начались поиски раритетов. Перочинными ножами и кольями ковыряли мы землю возле моста. Я нашел ржавую подкову. Мы ее тщательно изучили и решили, что она, возможно, венецианская.

— А как же стекло? — спросил Володя.

— Чудак-человек, — сказал Женя, — подкова важнее стекла.

Но и стекло вскоре нашлось. Это было толстое зеленое стекло, обкатанное речной водой.

— Вот это венецианское, — сказал Жора (не я, и не другой, а третий). — Чур, оно мое!

— Почему твое?

— Я нашел.

Мы решили, что так нельзя: все находки общие, а подарим их абхазскому музею. Это предложение было принято без особых прений.

Вскоре раритеты посыпались один за другим. И каждая находка сопровождалась неистовым гвалтом.

Что же мы нашли?

Какое-то кольцо, очень ржавое. Еще несколько подков. Пять гвоздей со странными шляпками: гвозди напоминали грибы. А еще нашли обломки белого стекла и ржавое железо, похожее на наконечники стрел. Нашли и камни удивительной формы и яркого блеска. Но это было явно не золото…

Я сделал набросок моста, для чего пришлось подняться на горку, откуда открывался красивый вид, а мост ясно обозначался на местности.

Ученые занятия лишены буйного веселья. А нам, как видно, требовалось и то и другое. Вот почему все несказанно обрадовались встрече с осликом, который пощипывал травку за большим валуном.

Вот тут мы отыгрались на нем. Ослику тотчас завязали хвост узлом, и он, к нашему великому удовольствию, брыкался. Женя щекотал ослику уши жесткой травинкой, и животное смешно водило ушами и фыркало. Наконец Володя уселся на него. Это был пример, и мы по разочку испытали блаженство, проехавшись на терпеливом ослике.

Потом нарвали побольше травы и угостили ею нашего четвероногого друга.

— А что, ослы были в те времена? — спросил Женя.

— В древности, что ли?

— Да, в древности.

Мы почти единогласно решили, что были. Ведь без ослов не обходилась ни одна эпоха.

— Подождите, подождите, — глубокомысленно сказал я. — А есть ослы среди нас?

— Есть! — сказал Женя.

По-моему, эта скромная констатации была одним из важных достижений нашей научной экспедиции.

АКАМБАШЬ

Он нам не представился, и мы не знали его настоящего имени. Поэтому называли просто Акамбашем — абхазским словом, что означает Буйвол. В жаркие летние дни он чинно пересекал наше футбольное поле, мельком оглядывал нас и шел себе дальше, лениво помахивая хвостом.

Его невозможно было напугать ни яростным криком, ни свистом четырехпалым, ни палочным ударом. Он двигался, как мы понимали, равномерно-ускоренно, и не было такой гравитационной силы, которая изменила бы его курс или нарушила скорость слоноподобной массы. Глаза у него были большие и умные, рога изогнутые, наподобие толстенной виноградной лозы, а морда — словно из батумской лакированной кожи! — всегда была влажная. Буйвол был хорошо упитан, но, по-видимому, не бездельник, поскольку мозоль от ярма отчетливо выделялась на мощной шее.

Футбол его вовсе не интересовал, не думаю, что его хоть чем-нибудь привлекали и дети — заядлые игроки. Он просто шел своей дорогой, к своей цели, а остальное его не занимало.

Однажды мой брат Володя ухватился за хвост Акамбаша и попытался остановить животное. Вы думаете, что Акамбашь обратил внимание на шалуна? Это было все равно что пытаться задержать поезд, вцепившись в буфер заднего вагона. Абхазский слон продолжал двигаться равномерно-ускоренно и даже не соизволил оглянуться.

Был случай, когда мы — несколько мальчиков — преградили ему дорогу: нахально стали в шеренгу, выпятив костлявые груди. Мы полагали, что Акамбашь включит тормоз Вестингауза. Ничуть не бывало! Он двигался подобно небесному телу, которое не свернуть с заданной траектории никакими усилиями, но крайней мере в пределах нашей Галактики.

Акамбашь глубоко вздохнул, широко раздув ноздри, и мы прочли в его глазах невысказанные слова:

«Эх, глупые вы, глупые! И чего только торчите вы здесь?»

И мы посторонились. Почтительно.

Не проходило дня, чтобы мы не видели Акамбаша. Мы не знали, откуда он и куда держит путь, но установить это было нетрудно — проще пареной репы! Просто нам было не до этого. Шагает, помахивая хвостом, и бог с ним!

Как-то мама нарядила меня и Володю к отбеленные парусиновые блузки, длинные брюки (как говорили тогда, навыпуск), белые носки, новенькие коричневые сандалии. Не помню, по какому случаю: то ли был какой-то праздник, то ли собирались в гости, то ли мы ждали гостей. Мама строго предупредила:

— Не ходите далеко. Берегите костюмчики — чтобы ни пятнышка! Я позову вас.

Мы обещали: во-первых, не ходить далеко; во-вторых, сохранить в идеальной чистоте одежду и, в-третьих, прибежать по первому ее зову. Чего от нас больше требовать?

С тем мы и бросились на футбольное поле, где уже шла жаркая борьба между двумя дворовыми футбольными командами. Нас, разумеется, без промедления приняли в игру: меня на одной стороне, а брата — на другой.

Не успели ударить по мячу, как кто-то истошно завопил:

— Акамбашь здесь! Акамбашь здесь!.. Сюда-а-а!

Игра, естественно, была прекращена, и мы гурьбой кинулись на зов. И вот оказались мы у довольно большого и вонючего болота. Воняло оно тиной и ничем особенно плохим. Тина была вязкая, серо-зеленого цвета, а само болото окаймлено высокой травой. В центре его нежился буйвол. Нежился словно в пуховой постели. Почти весь ушел в грязь: виднелись только глаза, рога да часть огромной спины — с квадратный аршин (а может, чуть побольше).

— Вот он! — крикнул один мальчишка, указывая пальцем на буйвола.

— Ну и что? — вопросил я.

И тут все разом загалдели. Ничего не понять было.

— Я нашел его, — с гордостью продолжал мальчик, такой рыжий, веснушчатый. Словом, желторотый птенец.

Женя обошел болото вокруг, среди которого островком утвердилась буйволовая спина. А сам буйвол ничего особенного не усматривал в том, что лежит в топкой тине в знойный день и наслаждается. Он смешно фыркал, когда мухи нахально лезли в самые ноздри. В глазах его отражалось полнейшее душевное спокойствие, — он их с трудом поднимал на мелькавших перед ним мальчишек. Полдневный зной иных убаюкивает. У нас был сосед, который засыпал ровно в полдень и продирал глаза часов в пять пополудни. Буйвол чем-то напоминал того соседа…

Мы долго ходили возле болота, бросали комки глины и небольшие камешки в буйвола. Но пронять его было невозможно: лежит себе не шевелится — эдакая серая глыба, почти гиппопотам.

Кого-то из мальчиков осенила поистине гениальная идея: что, если разбежаться и прыгнуть на спину этому лентяю? Главное — удержаться на спине, устоять, не бултыхнуться в грязь.

Я вношу несколько иное предложение: использовать буйвола как трамплин: разбежаться, прыгнуть, оттолкнуться ногами от буйвола, точнее, от его спины, и ласточкой перелететь на тот бережок.

Сеня сказал, что это пустяк. Один Жора возразил — вовсе не пустяк, а сложный трюк. Другой Жора утверждал, что прыгнуть на тот берег легче, чем удержаться на спине — в этом случае требуется большая сноровка. «А перепрыгнуть всякий дурак сможет».

Наш отчаянный друг Саша согласен был на все: ему, видите ли, безразлично как прыгать — лишь бы прыгать. Чем меньше болтовни и больше дела, тем лучше… И поплевал себе на руки, готовясь к прыжку. Он был великолепный центрфорвард, и, наверное, ему ничего не стоило разбежаться и прыгнуть. Он отошел шагов на двадцать и крикнул:

— Дайте дорогу!

Мы посторонились, образуя неширокий коридор. А Саша усердно плевал на руки и пружинил свое тело. Делал он это так усердно, что нам надоело.

Сеня крикнул ему:

— Или ты харкай, или прыгай! Одно из двух!

И тут Саша понесся. Это был не Саша, а сущий ветер, настоящий ураган. Он был острижен наголо, под машинку, лицо загорелое, мускулатура на ногах бесподобная. Если захочет, он запросто через все болото перескочит…

— Хоп! — вырвалось у Саши.

— Хоп! — крикнули мы, и Саша повис в воздухе. Ненадолго. На секунду, а может — и того меньше. Руки он выбросил вперед, вместе с ними и ноги. Голову опустил книзу, подбородком касаясь собственной груди.

— Мимо! — гаркнул Володя.

Так оно и случилось: Саша перелетел через буйвола, а до берега не дотянул. По шею погрузился в тину. Мы едва вытащили его, протянув суковатую палку.

Буйвол лишь глаза скосил на него, продолжая думать свою думу, тягучую, как сама тина, в которой нежился.

Сказать, что Саша выпачкался в грязи — неточно. Вымазался — тоже неточно. Грязь налипла на нем как штукатурка. Пока он слезливо охал, грязь высыхала с каждой минутой. Вскоре ее пришлось отдирать, она падала сухими комками.

— Что я скажу маме? — захныкал Саша.

Женя сказал, что ошибка была совершена в самом начале: не следовало делать столь длинный разбег. Кто так прыгает? Только завзятый неудачник.

— А как надо?

— Вот так, — сказал Володя, отходя от болота шагов на пять. Не далее.

Итак… Мы затаили дыхание. Я знаю: Володя везучий. Он наверняка прыгнет на самую спину.

Брат и не подумал плевать на руки. Он только сделал глубокий-глубокий вдох.

Разбег был короткий. Уверенный. Глаза прищурены для пущей верности…

— Раз, два, три!.. Хон!

Конечно же, Володя на буйволовой спине! Он стоит на ней обеими ногами. Пытается удержаться, словно канатоходец. Но почему-то раскачивается. Очень смешно. Будто понарошку. И вдруг бултых!

Володя благополучно свалился в болото. Прямо спиною. Аж густые брызги полетели в стороны.

Его вытащили так же, как и Сашу. И так же пытались соскоблить с него грязь.

Володя не унывал. Он сказал, что допустил ошибку: надо было левую ногу сразу же отставить назад. Как можно дальше. Тогда дело было бы в шляпе.

Вторая неудача озадачила нас, но не обескуражила. Женя сказал:

— Я знаю, как прыгать.

— Как? Ну как? — пристали мы.

— Не скажу. Я просто покажу. А ну разойдись, ребята!

Он решил прыгать с другой стороны. Тот берег выше. И травы меньше на том берегу. А разбега делать не следует. Надо с места.

— Вот так! — сказал Женя, присев, словно собирался нырять в море.

Внимание! Ребята замерли.

— Р-раз!

Женя в воздухе. Его ноги сработали точно пружины. Прыжок был очарователен. Во всех отношениях, за исключением одного: Женя соскользнул с буйволовой спины и очутился в болоте по самый пояс. Но прыжок был бесстрашный. Воистину!

Женя весело — без посторонней помощи — вылез из болота и с ходу заявил, что открыл секрет: прыгать надо с того берега, но не так энергично. И ни в коем случае не следует размахивать руками. И еще вот что: когда касаешься ногами спины, надо голову откинуть чуть назад…

Женя тоже в грязи. Но полон энтузиазма. Он немного пообсохнет и снова попытается…

Пока мы слушали его, Сеня занял место на старте. Он приседал, дышал глубоко, быстро вставал, подымался на носки.

— Что ты делаешь? — спросил я его.

— Готовлюсь.

— К чему?

— Разве не видишь?

— Ты просто делаешь вольные упражнения.

— Я? Вольные? Сейчас увидишь!

Вдруг Сеня сорвался с места, взмыл кверху и, ко всеобщему изумлению, опустился на спину. Но лучше бы он не опускался. Потому… Потому что полетел в болото головою вниз. Ноги его оказались в полной безопасности, чего нельзя было сказать о таком важном органе, как голова. Ведь он мог задохнуться. Однако он отчаянно дрыгал ногами, и о скорой гибели не могло быть и речи. Тем более, что мы вообще не верили в смерть. Она угрожала кому угодно, только не нам. Да и, говоря откровенно, на кой черт сдалась она!

Лично я учел опыт предыдущих прыгунов. Обогнул болото, чтобы заглянуть в глаза Акамбашу: не думает ли он вылезать? Как себя чувствует? Не очень ли раздразнили его прыжки? Словом, я провел некоторую исследовательскую работу, прежде чем совершить свой подвиг.

Буйвол, казалось, дремал. Время от времени он глубоко вздыхал, глаза широко раскрывались, и пречерные зрачки были полны не то раздумья, не то откровенной грусти.

Я тщательно осмотрел спину. Она была достаточно широкая. На ней сидела серая пятнистая лягушка. Я ее вспугнул и неожиданно для всех запросто прыгнул. И, о радость, я стою на спине! Я держусь прочно на ногах! Я совершил то, что не удалось другим!

Мои друзья аж рты разинули. А вот буйвол совсем не удивился. Словно так и надо было торчать мне на его могучей спине.

Да, я победил.

Теперь оставалось вернуться на твердую землю, к моим друзьям.

Я оглянулся вокруг: черт возьми, куда я попал и как мне выбраться отсюда?!

— Чего задумался? — кричали мне. — Давай прыгай!

— Шагни, шагни!

— Дуй на ту сторону!

— Нет, лучше сюда!

Я собрался с духом. Решил прыгать… В это время буйвол зашевелился подо мной, и я едва удержался на ногах.

— Ему надоело болото! — крикнули мне.

— Торопись!

И я поторопился: напрягся, собрал все силы, всю волю. И благополучно угодил в самое болото. Правда, всего лишь по пояс, голова осталась чистой. Выбрался на бережок самостоятельно. Победа была неполная, но все-таки…

А буйвол ждал новых подвигов с нашей стороны. Но охотников больше не нашлось.

Володя подошел ко мне и спросил в упор:

— Посмотри на себя. Что ты скажешь маме?

Я вздрогнул. Только сейчас вспомнил о чистенькой накрахмаленной одежде и мамином строгом предупреждении.

— А ты? — спросил я Володю.

Он подумал, подумал и сказал:

— Ничего.

— А все-таки…

— Скажу, что во всем виноват Акамбашь.

Пожалуй, Володя был прав. А кого же еще винить?

МОИ ГУСИ-ЛЕБЕДИ

Александру Кривицкому

Кто не видел снов?

По-моему, подобная постановка вопроса уже предопределяет и ответ. Разумеется, сны видели все. Не могли не видеть — я в этом убежден.

Человек к концу дня устает (тоже одно из моих потрясающих открытий, как говорится, на заре юности). Я не знаю, скапливаются ли к этому времени в организме какие-то ядовитые вещества, от которых клонит ко сну, или сонное состояние вызывается командами из высших нервных центров, но так или иначе — человек засыпает.

Ученые утверждают, что во сне организм делается вялым, снижаются его жизненные функции, в целом наступает общее ослабление двигательных и прочих рефлексов.

Мой первый сон, то есть первый запомнившийся мне, отнюдь не свидетельствовал о расслаблении организма и его жизненных функций. Напротив, я был в полном здравии, двигался свободно, очень легко и даже летал. Да, да, летал! Какое же это ослабление организма и его функций?!

Очередное мое открытие детских лет и состояло в том, что сон, то есть то, что мы видим во сне, каким-то хитроумным образом связан с происшествиями дневными, с нашей явью, со случаями в нашей жизни. В свое время, размышляя над подобными вопросами, я чуть было не превратился в физиолога-любителя. Но отвлекли от этого более важные и практические дела.

И все-таки я должен облегчить свою душу рассказом об одном примечательном сне, о природе которого, возможно, с большей научной точностью выскажутся физиологи.

Всегда хорошо начинать рассказ с начала (тоже мое открытие тех далеких лет). Последую этому правилу, которое никем не опровергнуто с достаточной убедительностью…

Жили мы — я, кажется, об этом говорил — на бывшей Полицейской улице, номер семь, позже переименованной в Советскую. С нашего балкончика на втором этаже открывался вид на горы (слева направо): Хат-Хуа, Гума и Самата-арху. Хат-Хуа иногда называли в просторечии Трапецией ввиду ее очертаний (довольно обширное ровное плато вместо полагавшейся вершины) или еще Батарейной, с тех пор как на ней была установлена дальнобойная артиллерия в первую мировую войну.

На плато горы Хат-Хуа было достаточно места не только для артиллерии, но и для горожан, любителей высоких мест, куда не долетал малярийный комар анофелес.

Среди прочих семей жило на том плато некое семейство, у которого водились особенные гуси. А может быть, лебеди. Чтобы избежать случайной ошибки, назовем этих птиц несколько сложней, но зато точнее: гуси-лебеди. Их была целая стая. Точно я не считал, но, наверное, не меньше дюжины.

В погожий день, точно в полдень, гуси-лебеди пускались в путешествие: они слетали с горы и, пролетев через весь город, плавно опускались на море, недалеко от бульвара.

Отец показывал нам гусей в полете: белая стая в голубом небе! Они очень напоминали тех гусей-лебедей, которые были нарисованы на голубой обложке книги, изданной Сытиным в Москве. Книжка так и называлась: «Гуси-лебеди». Это были русские народные сказки — одна из моих любимых книжек…

Однажды отец повел меня с братом на бульвар. Мы с удовольствием лизали мороженое, пили грушевый лимонад. Мороженое было отменным, а лимонад — и того лучше.

Потом мы смотрели на море, любовались далью, облаками, похожими на вату, и турецкими фелюгами.

Вдруг недалеко от нас показались гуси — белые-белые. Как это мы не заметили их раньше? Может, они скрывались за небольшими волнами?

Гуси плыли к берегу. Неторопливо. Казалось, просто качались на месте. Мы с братом не сводили с них глаз. Нам уже не хотелось ни мороженого, ни лимонада, ни даже сливочных тянучек. Достаточно было этого очаровательного, почти сказочного зрелища: белоснежные птицы-ладьи с красными носами!

Любовались гусями не только мы одни. У каменного парапета собралась публика — стар и млад. Одни называли птиц гусями, другие — лебедями. Когда мы обратились к отцу за разъяснениями, он улыбнулся и подтвердил прежнее:

— Гуси-лебеди.

Впрочем, разве дело в названии? Главное — птицы-красавицы, птицы из сказки, птицы и всамделишные, и в то же время придуманные. Словом, удивительные птицы!

Из толпы бросали в море яблоки, конфеты, кусочки хлеба. Однако птицы не обращали на угощение никакого внимания. Они гордо глядели прямо перед собой и понемногу приближались к берегу.

Кто-то выкрикнул:

— Они любят хамсу!

Нашлась и хамса. В море полетели рыбешки. Некий сердобольный рыбак не пожалел их ради сказочных птиц. Волночки легонько набегали на галечный берег. Они были зеленовато-голубые с белой каемочкой чистейшей пены. Откуда бралась эта пена, мы не совсем понимали. Не представляю себе этого и сейчас. Может быть, зарождалась она у самого берега, в расщелинах бетонных волнорезов, зеленоватых от мелкого мха? Может быть…

Гуси плыли прямо на нас. Но вскоре чуточку свернули вправо, где берег не был защищен бетоном. Публика, а вместе с нею и мы, понеслась к предполагаемому месту высадки птиц.

Вышли гуси на берег. Стряхнули с себя воду, выстраиваясь в стройный ряд.

Главный гусак — их предводитель — выступил вперед на полкорпуса. Он оглядел толпу, стоявшую слева, поинтересовался тем, что делается справа, и негромко гоготнул. При этом он, возможно разминаясь, взмахнул крылами. Остальные последовали примеру главаря и тоже проверили надежность своих мускулов и оперенья.

— Их четырнадцать штук, — сказал Володя.

— Они скоро полетят, — заметил кто-то.

Мне было не до счета. Я не сводил глаз с большого гусака-лебедя. Он был красив и так опрятен, что, пожалуй, превосходил в этом отношении сытинских гусей-лебедей. А ведь те, сытинские, здорово были нарисованы, и краски были великолепные, а белизна тех гусей-лебедей оттенялась особой прелестью голубого фона…

Главный предводитель, неловко переваливаясь с лапы на лапу, шибко пошел вперед. Потом замахал крыльями — все быстрее, все быстрее. И тяжелая птица уже в воздухе: вот пол-аршина над землей, аршин, полтора, два аршина!

Те же движения в том же порядке повторили и остальные гуси-лебеди. И вскоре вся стая оказалась в воздухе. Она подымалась все выше, все выше, направляясь прямо к горе Хат-Хуа, которая была прямо перед нею по курсу…

— Вот нам бы таких, — мечтательно произнес кто-то в толпе.

— Держи карман шире! — ответили ему со смехом.

Делать нечего, проводили гусей, стали расходиться.

По дороге мы спрашивали отца обо всем, что касалось гусей-лебедей: откуда они? чьи они? зачем они? чем кормятся? кто научил их летать? кто указывает им дорогу к морю и обратно домой?

Отец, сшибая палкой попадавшиеся на дороге камешки, обстоятельно отвечал на наши вопросы. Он очень серьезно относился к нам, впрочем, так же, как ко всему сущему. Касаясь породы птиц, он сказал, что, возможно, это прирученные дикие лебеди. Их много на Пицунде, на озере Инкит. Возможно, что они привезены именно оттуда.

— А почему тогда у них короткая шея? — приставали мы.

Отец признавался:

— Вот этого я не знаю. Действительно, шея для настоящих лебедей коротковата…

— А для гусей длинновата.

— Тоже правда.

Словом, было много таинственного во всем том, что мы видели собственными глазами. А то, что видели, — это сущая правда, без выдумки, сухумские старожилы непременно подтвердят это.

Мы с братом пришли к твердому убеждению: гуси-лебеди такое же чудо, как аэропланы, летающие в сухумском небо, — все эти «фарманы», «блерио» и прочие. В этом пункте у нас с ним не было разногласий.

А теперь о самом главном. Интродукция, правда, несколько затянулась, но она была необходима для того, чтобы дальнейшее, то есть главное, было понятно…

Спустя несколько дней приснился мне сои. Долгое время казалось, что это был не сон, а явь. Я был уверен, что все это произошло со мной средь бела дня, а не глубокой ночью. И ничуть я себя расслабленным не чувствовал, и все рефлекторные функции мои действовали прекрасно, как наяву, как в жизни.

Я летал. Ни больше ни меньше! Каким-то образом, непонятным для меня, оказался я на горе Хат-Хуа. Причем один, без отца, без матери, без брата.

Я бродил среди финиковых пальм и цветущих мимоз, шагал мимо самшитовых газонов, потом оказался среди роз, белых и ярко-красных. Вдруг картина сменилась, и я очутился на ромашковом лугу. И откуда их столько взялось! Ромашки высокие, головки крупные, стебли прочные, зеленые. Я сорвал две штуки, а больше не стал. Ведь логичнее было сорвать несколько роз и отнести их домой маме, чтобы она не говорила больше соседкам:

— Жора ничего не понимает в цветах…

Но зачем приносить их домой, если они вокруг? Ведь эдак и траву зеленую придется тащить к себе, но к чему?

Кто-то притронулся ко мне нежной рукой, повернул в другую сторону, и в той, другой стороне, совсем близко от себя, я увидел знакомую стаю гусей-лебедей. Они паслись на лугу.

Очарованный увиденным, явственно ощущая, как гулко бьется сердце, как зашуршала сочная трава под ногами, осторожно зашагал я навстречу стае.

Главный предводитель ее словно бы узнал меня. Почудилось, что он даже улыбнулся мне необычайной гусиной улыбкой. Его глаза сверкали подобно перламутровым пуговицам на солнце. Из этого я заключил, что гусак относится ко мне хорошо.

Мы шли навстречу друг другу. Я на всякий случай осмотрелся, чтобы убедиться, нет ли поблизости кого постороннего. Да, я был наедине с гусями-лебедями…

Гусак подошел ко мне, дружелюбно ткнул клювом мою коленную чашку (хорошо, что на ту пору все мои футбольные травмы на коленях зажили). И я не заметил, как очутился верхом на гусе. Прямо как на лошади! Шея у него была пушистая, гладкая, и я с удовольствием обхватил ее.

Гусак загоготал, взмахнул крыльями и взмыл кверху. Ей-богу, я чувствовал, как грудь моя наполнилась свежим воздухом, как в лицо подул приятный ветер, как надулась моя рубашка на спине…

Каково же было удивление, когда увидел я под собой родной город! Приметил и поляну, где проводил добрую часть суток. И дом свой увидел, а на балконе — папу и маму.

Потом мы пронеслись над Старым базаром, над колбасной лавкой Ратке, над большими базарными весами, на которых взвешивали сразу целые возы, и спустились на воду у самой пристани.

Воду я почувствовал мгновенно, потому что ноги мои по самые колени оказались в ней. Я вдруг подумал, что придется сушить сандалии на солнце, что они потеряют свой вид от того, что побывали в соленой морской воде…

Вскоре мой гусак легко оторвался от воды, и мы полетели к горе Хат-Хуа. На этот раз мы, видимо, взяли выше, и я задыхался от чрезмерной свежести воздуха. Мне даже стало холодно. Но всего-навсего на мгновение. (Я хорошо помнил папины слова о том, что чем выше, тем холоднее.)

Я опустился на своем чудо-самолете на зеленую лужайку. Но ненадолго. Мы снова полетели к морю, и я снова испытал великое счастье от полета и наконец понял, почему Икар так стремился к солнцу…

На этот раз я внимательно разглядывал город, пытаясь по различным знакомым предметам определить наше местоположение во Вселенной…

Гусак оказался очень добрым, и мы в тот день совершили несколько полетов над городом. Все было изумительно: и высота, и скорость, и воздух пьянящий, и свежесть необыкновенная, и необозримая красота, которую испытываешь, летая над родными местами…

Да, то был сон. Я больше никогда не летал на замечательной птице…

С тех пор прошло очень много лет. Я поседел. По абхазским понятиям — немножко рановато. Но до сего дня живо ощущаю все, что связано с теми незабываемыми полетами: свежий воздух, вздувшуюся рубашку за спиной, воду, достающую мне до коленей, и гибкую, пушистую, гладкую шею гуся.

Иногда мне хочется сказать: «Нет, то не был сон. Ведь должна же была быть какая-то разница между сном и явью! А разницы-то как раз и не было…»

Следовательно?..

Content

Георгий Гулиа
МОИ ГУСИ-ЛЕБЕДИ

ТОПОЛЯ

БАБУШКА И КРУГЛЫЕ ХЛЕБЦЫ СО СВЕЖИМ СЫРОМ

ДИЛИЖАНС

БИОГРАФ «ОЛИМПИЯ»

ПЕЧЕМ КУЛИЧИ

ЛИРЫ ИЗ РУК НЕПТУНА

ЗНАМЕНИТЫЙ ШИМКУНАС

ЗА ПАЙКОМ

УЧЕНЬЕ — СВЕТ

ЮБИЛЕЙ

ЧУДЕСА СОВЕРШАЮТСЯ В НЕБЕ

…И ЯВИЛСЯ ВОЛЫНЩИК

ПО ВОДУ

ТУМАННЫЕ КАРТИНКИ

ПЕЩЕРЫ

ПОСТИРУШКА

ЛИК ДЖИГИТА

РЕЛИКТЫ И РАРИТЕТЫ

АКАМБАШЬ

МОИ ГУСИ-ЛЕБЕДИ