Эдуард Дипнер

Деловая женщина

Если хотите, чтобы ваш бизнес был успешным, сожгите мосты.

Мысли вслух

Часть первая

“Нужно собраться, нужно думать о музыке, только о музыке”, – убеждала себя Люба.

Не думать о том, что новое платье неудобно, не обносилось, жмет подмышками, это все пройдет, когда она сядет за рояль, когда придет ее очередь. Главное – это еще раз мысленно пройти по всей сонате. Первая часть – moderato cantabile – должна прозвучать светло и радостно, и в то же время в ней – томительная загадочность, точно сияние звездного неба, все это у нее получится, – не сомневалась Люба. – Вторая часть – scherzo – праздник, деревенский, шумный, с плясками и шутовством, по-бетховенски грубоватый, мажорный. Эта часть у нее всегда звучала отлично, только не жалеть пальцев и клавишей! А вот третья часть – самая сложная, особенно финал – фуга, торжественная и величественная, растущая, переходящая в водопад звуков, и вот здесь у нее не хватало беглости пальцев, даже в консерватории на экзамене. И она мучилась, страдала. Скорее бы подошла ее очередь! А очередь все не подходила. На сцену поднимались бесчисленные немцы, французы, потом почему-то негр колотил по клавишам лихой джаз. Время тянулось бесконечно, Люба измучилась, и новое платье все больше жало и терзало ее. Может быть, о ней забыли, и обойдется, не придется страдать и позориться на глазах всей Европы, – подумала она.

Но потом на сцену вышла Мария Кузьменко, молитвенно сложила руки на груди, стеснительно-светло улыбнулась и сказала: “Люба Вайнер. Тридцать первая соната Людвига ван Бетховена, ля бемоль мажор”. Люба удивилась, как сюда, в Париж попала Мария и почему она говорит по-русски, но, наверное, так надо, решила она. Главное, думать о музыке и не думать о проклятом платье, и чтобы не подвели пальцы в финале сонаты. А пальцы не хотели слушаться, они не успевали, тянулись, опаздывали. Люба собрала последние силы, напряглась… и проснулась с бьющимся сердцем. Выпростала неловко подвернувшуюся правую руку.

Окно спальни белесым прямоугольником прорезало стену. Вчера, наконец, выпал долгожданный снег, и снежинки, подсвеченные фонарем в конце улицы, все еще кружились в предутреннем воздухе, заливая мир сказочным, фосфорическим светом. Значит, все муки концерта приснились ей, – облегченно подумала она.

На прошлой неделе пришла бандероль из Франции. Там, в Лиможе в марте должен состояться концерт любителей классической музыки. “International Competition for Outstanding Piano Amateurs” – значилось в красочном проспекте, и в числе этих ста Outstandings из тридцати стран со всего мира – ее фотография, как представителя Белоруссии, и программа выступления: 31 соната Бетховена, прелюдия си минор, французская увертюра Баха и интермеццо Брамса. Результат кипучей деятельности Марии Кузьменко, организатора и руководителя этого сообщества в Минске. Вот только поехать в Париж, жаль, не получится. Во всех туристических фирмах единодушно сказали: “Визу во Францию? Нет, невозможно. Даже если есть приглашение”. Подключилась и Мария по своим каналам, и там, по этим каналам подтвердили, что невозможно. Во-первых, эпидемия короновируса, Европа закрыта наглухо, во-вторых политика. Белоруссия в полной политической изоляции, в Турцию и Египет – пожалуйста, а в Европу – категорическое нет.

Ну что же, нет, так нет. Нужно вставать, одеваться, сегодня очередной напряженный день. Открывается новая школа в центре города, нужно встречаться с родителями, вчера звонили ей три мамы, просили принять детей, познакомить с новой школой, еще нет учителей по физике и английскому языку, предстоит беседа с кандидатами, заключить договор на доставку школьных обедов, подготовка к аккредитации новой школы… Десятки неотложных дел. До позднего вечера, пока держат ноги…

Двадцать минут разминка на беговой дорожке, взятой в аренду на зиму, легкий, на бегу, завтрак, очистить от выпавшего ночью снега машину… “Юра, ты опять задерживаешься, давай побыстрей, нельзя опоздать к началу занятий”.

1

За окном вагона потянулись пригороды, поезд замедлил ход, постукивая колесами на стрелках. Минск – с холодком где-то внизу, под ложечкой, поняла Люба. Нужно одевать, собирать разоспавшегося Вовку. За долгую дорогу она снова и снова перебирала, передумывала свой отчаянный шаг – бросить устоявшуюся, налаженную жизнь и метнуться через полстраны в неведомое. Нет, все правильно. Что ее ожидало в Новосибирске? Ставка преподавателя в музыкальной школе и беготня по частным урокам. С утра отвезла детей к свекрови, на двух трамваях. Как там они? Только поздно вечером, ноги уже не держат, забрать детей, что-то приготовить на ужин. Муж приезжает с работы поздно, пока доберется с Академгородка. Там он работает научным сотрудником, получает сто сорок рэ плюс районный коэффициент. Денег поучается достаточно много, но их все равно клинически не хватает, в магазинах пустые полки, а на рынке – просто неподъемные цены. Килограмм мяса – двадцать рублей, литр молока – пять рублей. Хорошо, что свекровь помогает, у нее многочисленные связи, она умеет доставать продукты. Хорошо, что есть своя квартира. Родители Любы, уезжая из Казахстана в Белоруссию, каким-то чудом сумели обменять свою трехкомнатную в Джамбуле на кооперативную однокомнатную в Новосибирске. И очень мерзла Люба сибирскими зимами в насквозь промороженных трамваях. Летом было легче, но сибирское лето коротко, на Оби не отбиться от мошки, а потом зарядят бесконечные дожди, холода. И дети болели без конца. Простудами, поносами. В позапрошлом году они втроем, со старшим сыном полетели в отпуск в Белоруссию. Папа достал для них путевки в туристический лагерь на озере Нарочь, и синеокая покорила сердце Любы. Чистые, пронизанные солнцем леса, полные ягод и грибов. Люба никогда не видела столько грибов, просто входишь в лес, и вот они растут, манят коричневыми шляпками. Голубые озера, в которых водится угорь. Копченые угри продавались прямо на дороге – старенький Golf на опушке, в стороне от дороги, и мужичок на обочине держит подвешенную палку – условный знак, потому что ловля угрей – это браконьерство. Люба читала в книгах об этом изысканном лакомстве, которое подавалось на стол знатным вельможам, а здесь можно было запросто купить копченого угря и насладиться божественном вкусом. А белорусские магазины! В Молодечно, где жили родители, в магазинах было всё! И молоко, и сметана, и творог, и даже мясо. А рынок в Молодечно, где все было дешевле и лучше, чем в магазинах! Горы яблок, по десять копеек за килограмм, груши, сливы. Домашняя сметана и домашний творог. Это была страна для жизни.

В прошлом году отца направили на работу директором завода на Урал, а трехкомнатную молодечненскую квартиру Людмила Сергеевна, папина новая жена, сумела выменять на трехкомнатную квартиру под Минском. Невероятно редкий, счастливый случай. Конечно, с большой доплатой, и не совсем в Минске, в пригороде, недалеко от кольцевой дороги – для детей – для Любы и сводного брата Виктора. Квартира была большой, свободной, хватит на первое время на две семьи, даже если Витька женится.

Витька, как всегда, опаздывал к поезду, и Люба стояла на опустевшем вечернем перроне, с двумя чемоданами, держа за ручку хныкающего Вовку.

– Привет, сестренка! – Витька вынырнул откуда-то из-за спины. – Извини, задержался немного по делам. Ну, давай, поехали, у меня машина, на работе выпросил.

Ехали по ярко освещенному вечернему городу, затем свернули за город, в темноту, проехали по ухабистой, с лужами, дороге, остановились перед громадой черного, с темными подъездами, с темными окнами, дома. На третьем этаже Витя открыл замок квартиры.

– Ну, все, приехали. Располагайся. Там, в спальне кое-какое бельишко, чтобы спать, на кухне – хлеб, молоко. Ты извини, мне еще на работу, по делам.

Квартира была трехкомнатной, пугающей нежилой, гулкой пустотой. С потолка косо свисали голые патроны с тусклыми лампочками. Люба потрогала стену и отдернула руку. Стены были вымазаны мелом, пачкающим пальцы, линолеум грязно-коричневого цвета постелен на полу кусками, с не заделанными стыками, без плинтусов, и при ходьбе из-под него выбивались струйки пыли.

Ну, ладно, завтра разберемся, сейчас накормить Вовку и – спать, спать, отоспаться в тишине за всю бесконечно долгую дорогу на жесткой вагонной полке.

Утро было хмурым и дождливым, низкие тучи ползли над землей, а за окном, сколько хватал взгляд, до самого горизонта – болотистая, пропитанная дождем равнина, кое-где вздыбленная бульдозерными кучами, без дорог, без людей. Без жизни. Без надежды. Люба сидела на колченогом табурете и рыдала. Куда она заброшена? Как можно жить в этом ужасном доме, на краю обитаемого мира, с этими ужасными полами и ужасными стенами, с голыми лампочками под потолком. Одной, с двухгодовалым сыном, и никто не придет ей на помощь. Муж с ней не поехал, у него защита кандидаткой диссертации в институте, решили, что Люба пока едет одна, устроится и освоится, а там видно будет. Старшего сына она определила на время к родителям в Новоуральск, в мае родители возьмут отпуск и приедут. А пока…

А пока – хватит лить слезы, мосты сожжены, и нужно собраться, нужно действовать. В первую очередь – устроить обоих сыновей в детский сад.

Это был колхоз. Самый передовой в районе колхоз имени товарища Гастелло, легендарного Героя, который в самом начале Войны протаранил. В общем, что-то он протаранил, и теперь Любе самой нужно было быть тараном. В детском садике “Колосок” заведующая замахала на нее руками:

– О чем Вы говорите? У нас детский садик переполнен, колхозники дожидаются очереди. Вы член колхоза? Ну вот, вступайте в колхоз, записывайтесь в очередь.

Раиса Николаевна повернулась было, чтобы уйти, но остановилась. В облике посетительницы было что-то необычное.

– А муж Ваш колхозник? Пока нет мужа? А кто Вы по специальности? Музыкальный работник? Консерватория? Пройдемте-ка ко мне в кабинет. В общем, так. Нам нужен музыкальный работник, но ставки пока нет. Все, что я могу для Вас сделать – принять Вас нянечкой, в дальнейшем, если покажете себя, я пробью у нашего председателя Лившица для Вас ставку.

– Я согласна, – сразу сказала Люба.

– В таком случае, пишите заявление о вступлении в колхоз. Оставьте заявление у меня, я все сделаю. Когда можете выйти на работу? Завтра? Отлично. А Вы хоть представляете себе, что такое работать нянечкой? – с сомнением спросила Раиса Николаевна. – Горшки выносить, полы мыть – умеете? А ну-ка покажите-ка Ваши руки. Ну, что же. Посмотрим.

Мысли вслух

Мы говорим: бизнес, бизнесмен, бизнес леди. Почему мы употребляем это неблагозвучное, скользкое американское слово? Неужели в русском языке нет такого понятия? Мой прадед Гаврила Борисов был московским купцом. Он делал дело, честное купеческое дело. Я тоже делаю свое дело, трудное дело образования детей. Мой отец говорит, что только тогда ты добиваешься успеха, когда честно делаешь то, что ты умеешь лучше всех, не ставя главной целью зарабатывание денег.

***

Первые ощущения детства – ласковое, светлое тепло, которое вырастало из небытия и потом обрело имя бабушка. Бабушкой был солнечный свет из окошка справа от манежика, где топала, держась за стол, Любочка. Бабушка кормила, пела песенки, укладывая спать. Все светлое и радостное, что окружало Любочку, было бабушкой. Мама появлялась иногда, от нее остро пахло лекарствами и чем-то чужим, неприятным. Мама ругалась. Оттого, что Любочка, заиграв      шись, не успевала, она шлепала Любочку, не больно, но очень обидно, сажала ее на холодный жесткий горшок, Любочка от обиды начинала тоненько реветь, и тогда приходила бабушка, утешала, и все становилось чудесным и радостным. А потом возник папа. Папу звали Андрюша, он не приходил, а врывался, вкусно пахнущий холодом улицы и работой, папиной работой, подхватывал Любочку, подбрасывал ее вверх, к потолку, и от этого в сладком ужасе замирало сердце. Бабушка ругала папу, но понарошку, не в серьез:

– Чи! Сначала переоденься и помой руки после работы, а потом тискай ребенка!

А папа, тоже понарошку, отговаривался, как маленький, и все трое понимали, что это была такая веселая игра. А мама ругалась всерьез. Она приходила с работы уставшая и ругала Любочку, ругала папу, даже с бабушкой ругалась, и Любочка начинала думать, что ее мама какая-то неправильная. Почему-то когда ее не было дома, всем было весело и хорошо, а когда мама приходила, точно тень пробегала по дому.

– Любочка, мама устала, посиди тихонько, не шуми, – говорила бабушка.

Любочка садилась на скамеечку, грозила своим куклам, чтобы не шумели, и все в доме – и бабушка, и дедушка, и даже папа ходили тихонько и переговаривались вполголоса. А еще мама колола Любочку шприцем в попу, чтобы она не болела. Было очень больно, и Любочка не могла сдержать слез, только на руках у бабушки успокаивалась. Но Любочка все равно часто болела. Корью, скарлатиной, воспалением легких. Жаркий, удушливый вал накатывал и накатывал на нее, стремясь утащить куда-то Любочку, и только глаза бабушки и папы были поверх этого вала, они защищали, отбрасывали страшный вал, он откатывался, проявлялся белый-пребелый потолок бабушкиного дома и родной бабушкин голос:

– Ну, вот, кажется, самое страшное миновало. Иди, Андрюша, поспи часок, ты всю ночь не сомкнул глаз, а тебе на работу, я тебя разбужу.

А еще мама была непохожей. Вот они с папой были похожими, оба золотисто-рыжими, не как все. Любочка любила выходные дни, когда папе не нужно было на работу, и они вдвоем ездили в город. Там было весело и интересно, Любочка сидела верхом на папиной шее, очень высоко, чтобы все было видно, и комментировала:

– Папа, папа, смотри – вон тетенька прошла рыжая, и собака пробежала, тоже рыжая. Как мы.

Папа покупал мороженое, они садились на скамейку в парке, и папа позволял лизать чудесно холодный сладкий шарик.

– Только маме не говори, чтобы не ругалась.

– А бабушке можно?

– Бабушке можно, только чтобы мама не узнала.

С папой было интересно. Он каждый вечер укладывал Любочку спать, и перед сном читал волшебные сказки. В этих сказках хитрая лисичка говорила тоненьким, сладким голоском, а медведь ревел страшным басом. Но Любочка не боялась медведя, потому что понарошку, и лисичка, рыжая как они с папой, всегда обхитривала глупого медведя. А еще папа заплетал ей косички. Если не заплетать косички, то тонкие паутинки-волосинки дочери скатывались в войлок, не расчесать. Когда папа их заплетал, было немножко больно, но Любочка терпела, потому что в косички вплетались ленточки и завязывались большими, красивыми бантами. Она трогала банты и счастливо вздыхала.

Любочка росла, и ее мир расширялся. Он выплеснулся за пределы комнат бабушкиного дома, и там, снаружи, было удивительное царство зелени и цветов. Высоко над ее головой шелестели листья, жужжали пчелы, бабочки складывали ажурные цветные крылышки, а на колючих ветках росли красные ягоды, их можно было рвать и запихивать в рот. Большие круглые ломти подсолнухов смотрели на солнце черными глазами в окружении золотистых ресничек, они сами были похожи на маленькие солнышки, и было можно из них выковыривать клейкие семечки с томительно-вяжущим вкусом.

В этом внешнем мире жили мальчишки. Мальчишки были наши, бабушкины внуки, их на все лето отправляли в бабушкин дом на Ростовской улице, и уличные. Мальчишки увлекательно играли в войну. За забором дома в овражке протекал ручей, за ручьем расстилалось поле, вдалеке за полем темнел лесок, и в этом самом леске засели враги. От натиска врагов нужно было отбиваться, справа, за кустом смородины был штаб, и там разрабатывались планы наступления. Бабушка одевала Любочку в короткие штаны и клетчатую рубашку, конечно, босиком на все лето, и мальчишки великодушно приняли ее в свой круг. Среди наших, бабушкиных, девчонок не было, одни внуки, двое у старшей дочери, трое у старшего сына, одна была внучка, долгожданная, ненаглядная. А уличные девчонки были все плаксы и задаваки, кроме своих кукол ничего знать не хотели, то ли дело Любка, никогда не жаловалась и не ревела, даже если расцарапает коленку.

Тонкая трещинка, появившаяся в Любочкиной семье, все расширялась. Сначала папа получил квартиру на своей работе. Там, на заводе, где он работал, что-то все время ломалось, и папа все это ремонтировал. Не сам, конечно, он там был главный, и без него никак было нельзя. Они уехали с мамой на эту квартиру, теперь папа приезжал в бабушкин дом только по выходным, и для Любочки наступали два дня полного счастья. Они с папой барахтались на диване, гуляли до самого дальнего леска, и никаких врагов там не было, наверное, враги боялись папы, он был большой сильный и главный, и враги разбегались от него в разные стороны. Папа уставал на работе, ложился отдыхать, и Любочка мерила его бабушкиным портняжным сантиметром.

– Ну, сколько получилось? – спрашивала бабушка.

– Три метра, – вздыхала Любочка.

Папа не выдерживал, начинал смеяться, Любочка обижалась, но потом они сразу мирились. Любочка трогала папины выступающие мослы и говорила бабушке:

– Мой папа самый сильный, у него самая большая косточка.

Мама приезжала редко, отдельно от папы, и всегда ругала папу. Говорила, что он плохой, что он предатель. Любочка не верила. Ведь предатели – это которые против нашей страны, и их сажали за это в тюрьму. А папа не был предателем.

Однажды папа приехал очень грустный и печальный. Он посадил Любочку на колени и сказал:

– Любуша, ты уже большая девочка, я хочу с тобой серьезно поговорить. Мы с мамой окончательно разругались и расстались. Она сказала, что уезжает в другой город и будет теперь там жить. А мне одному грустно и скучно. Давай, ты переедешь ко мне, и мы будем жить вдвоем.

Любочке было жалко папу, и она согласилась. Только как же бабушка?

– А к бабушке мы будем приезжать каждый выходной, – сказал папа.

И у них все устроилось весело и чудесно. Папин дом был прямо на заводе, только от цехов его отгораживала цепочка тополей и кустов. Кроме них с папой в доме жили дядя Виталий и тетя Лариса. Дядя Виталий был большой и толстый, когда сердился, он говорил “ёлки-палки”, но Любочка знала, что это понарошку, на самом деле он был очень добрый, а про ёлки-палки он говорил потому, что, наверное, он был охотник, ходил на охоту, где росли ёлки, но никого там не убивал, только дружил со зверями, а палками отгонял злых волков. А тетя Лариса была очень красивой, ласковой и тоже доброй. Вечерами, когда папа на кухне готовил ужин, они с тетей Ларисой перебирали красивые тряпочки и шили платья Любочкиным куклам. Папа сердился понарошку и говорил, что нечего с чужими детьми играть, нужно своих заводить.

Только по утрам было плохо. Папе нужно было рано на работу, он будил Любочку, одевал и полусонную относил на руках в детский сад. В детском саду было весело и интересно, только Колька дразнился и спрашивал:

– А почему тебя все время папа забирает? Всех забирают мамы, а тебя только папа. У тебя что, мамы нет?

– А потому, что мой папа лучше всех! – парировала Любочка.

Еще было плохо, что папа иногда задерживался на работе. Всех детей забирали, а Любочка оставалась одна, она боялась, что папа совсем не придет, и начинала потихоньку плакать. Папа прибегал, запыхавшись, просил Любочку простить его, была срочная работа, и слезы сразу высыхали. Если папа не опаздывал, они вечером шли гулять в парк, и папа рассказывал увлекательные истории. Про отчаянных пиратов, про храброго мальчика Джо, который ничего не боялся, сражался с врагами, и Любочке хотелось быть похожей на мальчика Джо. В пятницу папа приходил пораньше, они быстро-быстро собирались и скорее-скорее ехали к бабушке. А у бабушки было настоящее счастье и нестерпимо вкусно пахло только что испеченными пирожками. Жалко, что выходные быстро проходили, и в воскресенье вечером нужно было опять ехать на папин завод.

А потом случилось большое несчастье. После обеда в Любочкиной младшей группе укладывались спать на “мертвый час”. И почему называют так неправильно – мертвый час? Просто нужно отдохнуть и поспать после обеда.

– Любочка, к тебе мама пришла, – сказала воспитательница.

У мамы были неприятно ярко накрашены губы, она торопилась, и почему-то Любочке стало страшно, она хотела убежать и спрятаться, но мама крепко и больно взяла ее за руку.

– Так, быстро собирайся, – сказала мама, – мне некогда, поедем скорее.

– К бабушке? – спросила Любочка.

– Давай, не разговаривай, а собирайся. Ну, где твой шкафчик? – она нервничала и спешила, оглядываясь, как будто боялась, что ее поймают, не разрешат забрать дочь.

Она тащила Любочку за руку через весь город, Любочка хныкала и просилась к бабушке, а потом они долго ехали на поезде.

Это была больница, где работала мама. В комнате стояла железная кровать и стол, покрытый клеенкой. Любочка сидела на табуретке и смотрела в окно, а за окном ездили белые машины с крестами “скораяпомощь”, из этих машин небритые люди в белых халатах на носилках выносили что-то завернутое, и Любочке было страшно. Она думала, что теперь папа ее никогда не найдет, что теперь никогда не будет ни папы, ни бабушки, а только эта голая комната с белыми стенами и чужие люди с носилками за окном. Мама приносила и ставила на стол жестяные миски с противным супом и кашей, Любочке не хотелось есть, но мама ругалась, и приходилось глотать пополам со слезами.

Папа приехал на следующий день. Любочка со страхом думала, что сейчас мама позовет этих страшных небритых людей с носилками, они схватят, завернут папу и унесут на носилках, а она навсегда останется сидеть на табуретке перед голым, без занавесок, окном. Но мама села на железную кровать, обхватила голову руками и сказала:

– Забирай, ей с тобой будет лучше.

На папиных руках Любочка уткнулась носом в теплую, с родным запахом, грудь и сразу уснула. Она проснулась только тогда, когда поезд подъезжал к конечной станции. Папа сидел рядом и смотрел на нее, а у Любочки почему-то снова потекли слезы.

– Ну, вот, большая девочка, а все время плачешь, – сказал папа. – Все прошло, и я тебя больше никогда в жизни не дам в обиду. Давай-ка, вытрем слезы и умоемся, чтобы бабушка не увидела, что ты плакала.

Они уже подходили к бабушкиному дому, когда Любочка не выдержала и побежала изо всех сил, а на крыльце уже стоял дедушка и кричал на всю улицу:

– Бабушка! Приехали!

И это было большое счастье. А вечером, когда ложиться спать, они с папой пошептались и договорились заключить Торжественный Тайный Союз:

– никогда не ссориться,

– никогда не ругаться и всегда мириться,

– никогда не врать и только говорить правду,

– всегда защищать друг друга и помогать, если трудно.

Мысли вслух

Руководить – это значит не мешать работать хорошим людям. Важно найти такую “кнопочку” у человека, правильно его сориентировать. Как контролировать человека, если его пребывание на работе выходит за рамки “просто прийти – поработать – уйти”? Это часть его жизни. Он засыпает с мыслью о том, что принесет завтра детям, а просыпается с готовым решением. Подолгу засиживается за тетрадками совсем не в рабочее время. А в выходные несется на книжную ярмарку – вдруг что-то интересное привезли? Многие скажут: так не бывает! А настоящему педагогу по-другому никак нельзя. Дети – самый чуткий индикатор, этих не обманешь.

2

Второго мая приехали с Урала в отпуск родители с четырехлетним Андрейкой, и отец принялся за ремонт квартиры. Щетка на палке окуналась в таз, и смывался мел с потолков и стен, отчего линолеумный пол превратился в белесое, хлюпающее болото, а отец – в обсыпанное мелом привидение со шляпой из газеты на голове. Когда Люба привела вечером детей из детского сада, все долго смеялись над дедушкой и показывали на него пальцами, потом послали его отмываться в ванне, а Люба с Людмилой Сергеевной быстро отмыли и оттерли пол. Вымытый и посвежевший отец торжественно щелкнул выключателем радиоприемника, новенького, купленного в магазине, покрутил колесиком настройки.

– А то вы тут ничего не знаете, что творится в мире. А вдруг уже война началась?

Радиоприемник пробормотал что-то на иностранном языке, просвистел в поисках нужной станции, а потом сказал вдруг четко и ясно: “…принимаются меры по ликвидации аварии. Ситуация находится под контролем. Правительство Советского Союза заявляет, что нет никаких оснований для панических слухов. О развитии событий на атомной электростанции мы будем вас своевременно информировать”.

Что это было? Когда Правительство заявляло, что нет оснований для беспокойства, советские люди сразу понимали, что произошло что-то серьезное, опасное и нужно спасаться самим. Слухи распространялись со скоростью лесного пожара.

Взорвалась атомная электростанция в Чернобыле, это на Украине, но близко к границам Белоруссии.

Радиоактивное облако накрыло Украину и движется к Минску.

Сотни трупов на Украине.

Соседка вчера почувствовала себя плохо, головокружение, и ее положили в больницу.

Радиоактивность особенно опасна для детей, их нельзя выпускать на улицу, да и взрослым лучше сидеть дома.

Лучшее средство от радиации это йод, его уже раскупили в аптеках, а у кого есть йод нужно по капле добавлять в пищу. Самогон тоже хорошо помогает, только из своего жита, что сам вырастил.

В облисполком привезли индикаторы радиации, раздают по секрету только для своих.

Появились люди, которые могут достать индикаторы.

Ни в коем случае нельзя есть сырые овощи и фрукты, нельзя пить сырое молоко, потому что радиация.

Людмила Сергеевна тут же заявила, что больше ни дня не останется здесь, забирает обоих внуков и уезжает на Урал. Панику разрядил Витя, пришедший вечером с работы. Он работал на фирме и имел доступ к информации. Да, действительно, произошла авария на Чернобыльской атомной электростанции, да, действительно, есть опасность, но наша фирма связалась с верными источниками, идет мониторинг радиационной обстановки, и пока что превышения нет. Что это за источники информации, он глубокомысленно умолчал, сами должны понимать, но солидное и туманное слово “мониторинг” успокаивало. Решили – побыстрей закончить ремонт, а там будет видно.

***

Дом на Спортивной улице был первым в деревне Щетнице многоэтажным панельным домом. Он стоял особняком, серым страшилищем среди вольно расплывшегося самостроя, окруженного вишневыми и яблочными садами. Его собирались сдать к шестьдесят восьмой годовщине Великой Октябрьской, и уже сообщили наверх, чем будут отмечать славную годовщину, но никак не получалось, подводили железобетонщики, у них были обязательства в столице, в Минске, а уж до деревни руки не доходили. Тогда начальника строительного управления вызвали в обком и строго предупредили: если не сдадите к новому году, то пеняйте на себя, а мы уж сделаем оргвыводы. Были брошены все силы с других строек, работа шла круглосуточно, но не успели сделать облицовку фасадов и благоустройство вокруг дома, подписали обязательство устранить в первом-втором квартале. А пока дом утопал в строительной грязи вокруг и пугал черными щелями незаделанных стыков между панелями.

Линолеум в квартире был грязно-коричневого, безрадостного цвета, жестко бугрился и коробился. Андерс скрутил его в рулоны и вынес на помойку перед домом. Жильцы постепенно начинали осваивать дом, и помойка быстро росла курганом – памятником уходящей советской стройиндустрии – осколки разрушаемых перегородок, разбитые унитазы, пивные бутылки и мусор, бытовой и строительный. Из-под линолеума проступили неровности плит перекрытий и не подметенная, не убранная пыль и грязь. Ремонт растянулся на целых две недели, зато потом квартира приняла жилой вид – светлые, в цветочек, обои, мягкий, светлый рисунок линолеума, плитка в ванной¸ светильники на побеленных потолках, мебель из молодечненской квартиры, раньше лежавшая в разобранном виде.

Папа умел делать всё – зарабатывать квартиры и ремонтировать их своими руками, исправлять неисправимое, а главное, он учил добиваться и не сдаваться. Когда Люба училась в шестом классе, Клавдия Семеновна дала на уроке задание: придумать пионерский девиз. Люба старалась, но в голову ничего не приходило, лезло всем известное, затасканное, вроде “Пионер – всем ребятам пример” или “Вперед к победе коммунизма”. А когда папа пришел с работы, он сразу придумал то, что нужно:

– А помнишь, мы с тобой читали “Два капитана” Каверина? Какой девиз был у Сани Григорьева? “Бороться и искать, найти и не сдаваться!”

Этот девиз оказался самым лучшим в классе, и Клавдия Семеновна сказала, что с таким девизом нужно идти по жизни. Люба подозревала, что папа шел по жизни именно с этим девизом. Он был неисправимым романтиком. “А зачем нас нужно исправлять? – защищался он. – Британские ученые утверждают, что нас, романтиков осталось не больше десяти процентов среди всего человечества. Если нас взять и исправить, то жить на земле будет скучно и тоскливо”. Он боролся и искал на своих заводах. Это, наверное, очень трудно – быть главным на заводе, где работают сотни и даже тысячи рабочих, и нельзя ошибиться. Люба была один раз на папином заводе. Там все грохотало и шумело, со звоном проносились мостовые краны с подвешенными огромными, тяжелыми конструкциями, и люди с касками на головах казались пигмеями в опасном стальном круговороте, слепящими гейзерами сверкала электросварка, и желтый дым поднимался высоко вверх, под самую крышу, где и днем и вечером горели яркие лампы. Как папа разбирался и руководил этой неразберихой? Люба побыла там совсем недолго, опасливо прижавшись к стене, как к ней подошел мужчина в спецовке, наверное, мастер, и прокричал, перекрывая заводской шум:

– Почему посторонние в цехе? Что вы здесь делаете? А ну-ка покиньте цех!

3

Мысли вслух

Мужчины любят нас, женщины, не за наши достоинства, а за наши недостатки и слабости, трогательные, наивные слабости нежного существа, нуждающегося в мужской защите. За недостатки, которые потом, поле свадьбы, порой оборачиваются пороками: ленью, глупостью, эгоизмом. Неумением сопротивляться жизненным невзгодам, неумением зарабатывать и экономить деньги, стирать, убираться в доме и готовить еду. Неприученностью к ежедневному труду, к тем будничным мелочам, из которых и состоит жизнь. Хрупкая недавняя любовь не выдерживает сурового быта, и двое совсем недавно вывших влюбленных ощущают себя стянутыми сетью, которая называется супружеством, неуклюжим, несгибаемым словом, точно упряжь, сковавшая вольного мустанга и превратившая его в рабочую лошадь.

Андерс подозревал, что жена не оставит его в покое. Она посылала гневные письма в заводское партийное бюро в профсоюзную организацию и грозилась отобрать дочь по решению суда. Он понимал, что Любочка жене совсем не нужна, дочь была инструментом, средством воздействия на него, Андерса. Как быть, куда убежать от постоянной, нависшей угрозы? И как скрыться от косых, любопытных глаз на заводе? Решение нашлось: его пригласили на работу главным инженером завода в Темиртау, в тридцати километрах от Караганды, и Андерс сразу согласился. Новый завод, пусть небольшой, но – самостоятельная, интересная работа и новенькая, отдельная двухкомнатная квартира, с кухней и ванной. И наивная надежда, что там жена не достанет его с дочерью.

– Ну как ты будешь управляться один с Любочкой? – отговаривала его мама. – Оставь ее у нас, будешь приезжать на выходные.

– Нет, – твердо сказал Андерс. – Один, без Любаши, я иссохну от тоски. И потом, у ребенка должны быть родители, хотя бы один. А в каждые выходные мы будем приезжать, это недалеко. За нас не волнуйся, я уже договорился с детским садом, это рядом, а всю домашнюю работу я уже научился делать.

Любаша росла постреленком – полудевчонкой-полумальчишкой, в мальчишеских трусах бегала босиком по лужам после дождя, смело плавала рядом с отцом в Темиртауском озере и вместе с ним ловила окуньков с лодки. Ушли в прошлое ее бесконечные болезни, она загорела и окрепла.

У дочери явно был музыкальный слух. Они вдвоем много и охотно распевали детские и не совсем детские песенки – про черного кота, про алешины галоши и про мальчишек, несущихся по снежным горам, о старом клене, что стучится в окно, и о том, что всегда будет солнце. Они пели вместе со всей страной. Страна обновлялась, и воздух был наполнен песнями – радостными и грустными, трогательными и смешными. Пели, собираясь на дружеские посиделки, и просто потому, что хорошо и весело было на душе. Черные диски грампластинок с голосами Эдуарда Хиля, Тамары Миансаровой, Елены Великановой, Эдиты Пьехи раскупались, как горячие пирожки и звучали, звучали… в квартирах, в переносных радиоприемниках на городском пляже, оглушали динамиками, выставленными в открытые окна.

Пусть всегда будет солнце!

Пусть всегда будет небо!

Пусть всегда будет песня!

Это было удивительно, но Любаша уверенно вела мелодию. У знакомого по заводу Льва Торопцева было дома пианино, и они решили испытать девочку. Лева нажимал на клавишу, и Любочка должна была пропеть звук. Она ни разу не ошиблась! Все эти ля, соль, и до диез воспроизводила точно. Его дочь будет музыкантом, – решил Андерс. Это так красиво и романтично! Его голодное детство прошло в серой нужде, не до музыки, но он существовал где-то, этот волшебный мир, протянувшийся к небесным сферам, и там жили музыка, изящные, красивые вещи и благородные, возвышенные, прекрасные люди, это было царство любви и доброты.

– А как обрадуется бабушка! Правда, Любаша? Они с дедушкой приедут к нам в гости, а ты им сыграешь что-нибудь.

Купить пианино не составило труда. Сколько их, траурных произведений мебельной фабрики “Музтрест”, черных надгробий над неудавшимися попытками вырастить очередного музыкального гения пылилось в советских квартирах, занимали место! Возьмите, пожалуйста, отдам недорого.

Музыканты вырастают и идут дальше в мир музыки только в музыкальных семьях, исключения из этого правила крайне редки. Родители посылают дочку в музыкальную школу, чтобы научилась побренчать на пианино несколько вальсов, когда придут гости, опять же перед знакомыми, скромно опустив ресницы, похвастать: “такая вот у нас талантливая, в кого только пошла”, а знакомые будут уверять, что в родителей, опять же замуж за хорошего человека музыкально образованную дочь легче отдать. А тут выясняется, что в школе этой музыкальной задают каждый божий день по часу играть на этой пианине проклятой, и два этюда выучить по нотам, без ошибок, и от этих гамм – восходящая – нисходящая – снова восходящая – дуреют родители и дуреет сам несчастный ребенок. Всем нормальным детям хочется побегать, поиграть, а тут наказание – как прикованная к пианине этой. А еще эта китайская грамота – сольфеджио – с терциями, квартами и квинтами, ребенок понять в них ничего не может, родителю приходится садиться самому, изучать эти терции, и квинты, и ноты, и музыкальные ключи, иначе в музыкальной школе пригрозят отчислить, у них вон сколько желающих поступить. А еще соседи этажом ниже. Сначала они звонят в дверь и стеснительно говорят, что у них больная бабушка, нужен покой, а потом начинают грозить побить стекла в окнах и вызвать участкового. Выдержать пытку этих первых четырех лет могут только музыкальные родители, сами прошедшие через эту муку и выдержавшие ее. Подавляющее большинство не выдерживает, проклиная тот день, когда пришла в голову злосчастная идея. Но после первых мучительных лет, если выдержали, конечно, приходит привыкание, жалко становится денег и усилий, потраченных зря, нужно, дочка, уж потерпеть, окончить школу эту проклятую. И послушная дочка терпит, чтобы, получив свидетельство об окончании музыкальной школы и швырнув его родителям, больше никогда в жизни не садиться за ненавистный инструмент, укравший у нее восемь лучших лет жизни.

Как случилось то, что Любочка прошла это чистилище и стала музыкантом? Наверное, виноватым в этом был папа. Он садился рядом, когда уставали и уже не слушались пальчики, и слезы закипали на глазах, терпеливо подсказывал, какой ноте соответствует какая клавиша – белая или черная. Они вместе учили непонятные диезы и бемоли, скрипичные и басовые ключи, мажоры и миноры, малые и большие терции, и папа затевал игру: кто вспомнит песенку с малой терцией и квартой. Он интересно рассказывал о музыке и музыкантах и покупал пластинки с музыкальными сказками. На этих пластинках весело и задорно пел Буратино, коварная Одиллия плела свои черные чары, жалобно и трогательно пела Снегурочка, а в карнавале животных смешно топали слоны, и лебедь плыл по зеркальному пруду. Это был тот самый волшебный мир музыки, где всегда побеждали добро и красота, но попасть в этот удивительный мир было непросто. Очень много людей живут всю жизнь и не знают об этом мире, они не понимают и не любят настоящую, серьезную музыку, потому что ведут в мир музыки узкие и трудные тропинки, их нужно пройти, но чем дальше идешь, тем шире распахиваются просторы музыкальной красоты. Проникнуть в сказочную страну могут лишь те, у кого есть золотой ключик. Любочка сначала думала, что золотой ключик в мир музыки – это тот, что нарисован на нотах – изящный, с завитушками, так и хочется подержать его в руке. А потом поняла, что ключик – это терпение. Не у всех он есть. Вот у Вадьки из нашего музыкального класса совсем нет никакого терпения, он всегда торопится, путает ноты, и учительница Вероника Григорьевна его ругает.

В городе был концертный зал при музыкальном училище, и они с папой ходили на все концерты, которые давали учащиеся музыкального училища или приезжающие на гастроли столичные музыканты. Они с папой сами устраивали концерты, когда бабушка и дедушка приезжали к ним в гости. Программы концертов тщательно подбирались и репетировались. Папа не пожалел денег, сумел найти и купить небольшой, он назывался камерный, рояль дивного орехового цвета. У рояля, правда, не было верхней крышки, и ее пришлось делать из кедровой доски, шлифовать и покрывать лаком, и еще несколько молоточков были сломаны, одна ножка шаталась, но мастер-настройщик из музыкального училища все заменил, починил и настроил, зато это был настоящий рояль, и играть плохо на нем было просто нельзя. Когда приезжали в гости бабушка с дедушкой, их усаживали на стулья, и папа торжественно объявлял очередной номер:

– Карл Черни. Этюд соль мажор. Исполняет Любочка Вайнер, – и сердце бабушки сладко замирало: любимая внучка станет настоящим музыкантом!

***

Жена появилась вскоре. Позвонила вечером в дверь и вручила повестку. Проходить в квартиру не стала. Она изменилась: броский, дорогой брючный костюм, вызывающе-яркая косметика, бескомпромиссная жесткость во взгляде.

– Встретимся в суде, – торжествующе сказала она. – Там и поговорим.

Наш советский, самый гуманный и справедливый на свете суд всегда стоял на страже прав матерей, против разврата, рукоприкладства и пьянства мужей. Может быть потому, что судьями в гражданских делах всегда были женщины. Со строгими, не сомневающимися глазами, в мантиях за массивными столами. Бюсты – монументы Справедливости. Приговор суда был предсказуемым: ребенка передать матери, отцу разрешить свидания по договоренности с матерью.

В памяти Андерса стояли глаза его Любаши там, в жалкой комнатушке заштатной больницы, глаза виновато-растерянные, просящие о помощи. Отдать дочь, частицу самого себя, этой, ставшей для него чужой, неумной и мстительной женщине? И потом всю оставшуюся жизнь терзаться? Легче отсечь руку, менее болезненно.

– Ты победила, – сказал он. – Давай забудем прошлое и попытаемся начать все сначала.

Но не склеилось. Слишком много за последние годы они наговорили друг другу злых, обидных слов, эти слова и обиды стояли между ними непроходимым частоколом. Они все больше отдалялись друг от друга. Жену это устраивало, лишь бы сохранялась для знакомых видимость благополучной семейной жизни. Многие так живут, и ничего, привыкают, не всю же жизнь жить по любви. Теперь она работала рентгенологом с вредными условиями труда, получала дополнительный отпуск и привычно ездила одна в санатории по профсоюзным путевкам. А Андерс терпеливо ждал, когда дочери исполнится десять лет, и можно будет разорвать это нелепое сожительство в разных комнатах.

У них с Любашей уже давно был заключен Торжественный Тайный Союз, и они сбегали из дома, как школьники со скучных уроков. К бабушке, в дом на Ростовской улице, где их всегда ждали по выходным, и где можно было веселиться без оглядки. Ни тебе музыкальной школы, ни папиного завода с его грохотом и бесконечными делами-не-переделать. В отпуск дикарями в Крым, на Кавказ или на какую-нибудь сибирскую реку. Это были приключения, как в книжках Жюльверна, каждый раз неожиданные и увлекательные. У Любаши замирало сердце: а вдруг не получится? Но папа сам придумывал эти приключения, и у него получалось! Любашу для этих поездок в парикмахерской стригли под мальчика, она надевала короткие штаны с лямками и вполне сходила за мальчишку.

Особенно они полюбили Алупку, что на южном берегу Крыма. Долетали до Симферополя самолетом, а там садились на троллейбус – до Алушты. Троллейбус шел очень быстро, за большими окнами разворачивались, расстилались крымские степи, залитые необыкновенно ярким, крымским солнцем, а впереди уже вставали, росли горы, загораживая проход, и Любочке казалось, что троллейбус никак не сможет вскарабкаться на эти горы, но он, этот троллейбус, находил проход в горах и начинал подниматься на перевал. Троллейбусу было очень трудно, Любочка это чувствовала и изо всех сил сжимала кулачки, чтобы помочь ему. Дорога шла большими кругами, серпантином, и казалось, что не будет конца этому переваливанию с бока на бок и мельканью обрывов и скал, но вдруг серпантин кончался, и впереди распахивался простор… моря! Море было безбрежным, оно ослепляло солнечной дорожкой и далеко-далеко впереди смыкалось с небом. Горизонта не было, была лишь голубизна, солнечная, яркая, от которой захватывало дыхание и хотелось прыгать и кричать от радости. И воздух здесь был совсем другой, сухой жар степей сменился волной свежего соленого морского ветра. Троллейбус останавливался, ему нужно было отдохнуть от трудного подъема, все пассажиры высыпали наружу и стояли, любуясь морем. А рядом с автобусной остановкой была лавочка, и там папа покупал у горбоносого татарина чебуреки. Это такие пирожки, не как бабушкины, но тоже очень вкусные, с мясом, жареные в масле, и нужно было очень постараться, чтобы не испачкать рубашку, потому что внутри чебуреков был мясной сок, горячий и острый. Все равно потом папа доставал из кармана платок и вытирал Любаше ладошки и подбородок. И еще усы, которые вырастали от чебурека. И было очень смешно и весело. А потом все садились в троллейбус, и тот катил под гору, к морю, легко и радостно, только на поворотах очень сильно качало из стороны в сторону, и Любаша вцеплялась в папу, чтобы не вылететь в окно. До Алупки добирались на маленьком автобусе – пазике, это он так смешно назывался. Автобус карабкался по дороге к самым горам, круто обрывающимся к морю, а на самой высоте гор была вершина с веселым названием Айпетри – Ай! Петри! Ай-я-яй, Петри! Только самую вершину из автобуса никак было нельзя увидеть, очень высоко. А потом автобус осторожно спускался к самому морю, и слева, по берегу стояли красивые белоснежные дворцы, море плескалось совсем близко, и мучительно хотелось, чтобы кончилась, наконец, надоевшая жаркая дорога и можно было бы окунуться прохладную голубизну.

В Алупке они жили в съемной комнатке, далеко от моря, под самыми горами. Ну, не очень уж далеко, утром под горку бегом – пятнадцать минут, а вот вечером карабкаться уставшими за день ногами – полчаса. Но по дороге можно присесть на скамейку у автобусной остановки, отдохнуть, и потом мы же с тобой решили – как там: “… найти и не сдаваться!” Правда, Любаша? Зато там, наверху, было тихо и спокойно. Внизу, у моря, в Воронцовском парке играла громкая музыка, фырчали машины и автобусы, все эти громкие звуки тонули в море, к ним наверх не доносились.

У хозяйки комнаты Цили Соломоновны были черненькие усики на верхней губе и перекатывающаяся биллиардными шарами фамилия Цубербиллер. Так вот, оказывается, когда папа учился в институте, у них был учебник – сборник задач по высшей математике Цубербиллера, а Циля Соломоновна была сестрой этого самого учебника, и она очень обрадовалась, что папа знал ее брата.

В Алупке на море не было песчаного пляжа, такого, как в Алуште, где ступить негде, а были огромные округлые валуны, спускающиеся прямо в море, и было отчаянно здорово прыгать солдатиком с такого валуна в воду, чистую и прозрачную до самого дна, а потом растянуться на шершавом камне, нагретом солнцем, ну не совсем на камне, папа брал с собой Любашино тонкое одеяльце, и смотреть в звенящее от зноя прозрачное небо и на море, где беззвучно плыли маленькие, как жучки, лодки и катера. И даже яхта, с настоящими белыми, как снег, парусами. На такой яхте приплыл однажды к домику Ассоль капитан Грей, это потом он заменил паруса на алые, а вначале паруса были белые. Слева в море выступал причал на деревянных столбах, и к этому причалу приставал катер, большой, черный, и на этом катере, если купить билет, можно покататься, ну, не покататься, а сходить в морскую прогулку. Папа говорил, что моряки обижаются, когда говорят, что они плавают. Плавают щепки и доски на море, а настоящие моряки ходят в морские путешествия. На будущей неделе они с папой обязательно сходят в морскую прогулку до самого Севастополя. А пока они гуляли по прибрежному парку и ходили смотреть Воронцовский дворец. Это было настоящее чудо – словно парящая в воздухе белая раковина дворца и широкая мраморная лестница, спускающаяся к морю, с мраморными львами, сторожащими дворец. Папа в эту поездку отпустил бороду для форса, и был немножко похож на одного из воронцовских львов.

В Севастополь они отправились рано утром. Катер покачивался на волнах у причала, и было немножко страшновато прыгнуть с причала на качающуюся палубу. Когда закончилась посадка и матросы отдали концы, катер зарычал, как волк, задним ходом, бурля винтом, отошел от причала, развернулся, набирая скорость, поплыл, ой! пошел прямо в море, и открылась вся панорама Крымского берега. Вон там, позади, открылась Медведь-гора, она, в самом деле, похожа на лежащего медведя, и там находился пионерский лагерь Артек, про который в книжке рассказывал Аркадий Гайдар. А поближе, на скале, круто обрывающейся в море, стройным белоснежным минаретом высилось Ласточкино гнездо. Катер мчался по волнам, оставляя за кормой пенистый след, и чайки неслись за ним следом, камнем пикируя прямо в волны. Оказывается, от винта катера рыба оглушается и всплывает кверху брюхом, и тут чайки ее хватают на лету. От быстрого хода катера навстречу поднялся сильный ветер, и они с папой спустились вниз, на нижнюю палубу, но там через окна все равно было все видно, зато там был буфет, и продавалось очень вкусное мороженое на палочке, называется эскимо, и чебуреки. И там была удивительная встреча. Рядом с ними сидел человек, который оказался англичанином. Настоящим англичанином, он прилетел из Англии, чтобы посмотреть Крым. Он плохо говорил по-русски, и папа разговаривал с этим англичанином по-английски. Оказывается, папа не только все знает, но и умеет разговаривать на иностранных языках! Вот здорово – научиться говорить на каком-нибудь языке! Люба знала немножко слов на итальянском языке. На итальянском написаны все музыкальные термины – andante, moderato, presto, vivace ma non tropo… , но это просто отдельные слова, а вот говорить, как папа… Она обязательно научится.

В Севастополе они пробыли почти целый день.

Это удивительно и загадочно получается: в книжках написано про далекий и героический город, и в кино Любаша видела про героев-севастопольцев, как они на кораблях стреляли из пушек и побеждали турков. Или турок? Как правильно? Но это было в книжках и в кино, очень далеко, очень давно и немножко придумано. Как в сказке про богатырей. А теперь они приехали, и оказывается, что удивительный город Севастополь не придуман, а есть на самом деле. И набережная, где стоят памятники Нахимову и Корнилову, и корабли на рейде, только теперь не парусные, а военные, с длинными-предлинными пушками.

Папа рассказывал всё про Севастополь. Про то, как при царице Екатерине русские войска победили крымского хана, разгромили турецкий флот, и Крым стал нашим. И особенно про оборону Севастополя, когда была Крымская война, больше ста лет тому назад. Тогда англичане, французы и эти самые турки высадились в Крыму и хотели захватить Севастополь и российский флот. Но Севастополь не сдался. Адмирал Нахимов велел затопить корабли у входа в Севастопольскую бухту, чтобы вражеские корабли не смогли в нее пройти, а матросы сняли пушки с кораблей и заняли оборону вокруг города. Они с папой были на Малаховом кургане, и там сохранилось всё, как было раньше. Огромные, отсвечивающие тусклой бронзой пушки, сложенные пирамидами черные шары ядер и глиняные, оплетенные ивовыми ветками брустверы, чтобы укрываться от вражеских ядер. Если перегнуться через бруствер, то можно увидеть, где далеко внизу находились позиции англичан и французов. Они стреляли из всех своих пушек, и неприятельские ядра летали и падали вот здесь. Бумм! Бабах! А потом неприятельские войска шли в атаку, их было очень много, они взбирались на самый Малахов курган, и тогда наши матросы шли навстречу в штыковую атаку, и конечно, все англичане и французы не выдерживали и бежали. И сколько они, эти англичане и французы ни стреляли и ни атаковали, так они и не смогли взять Малахова кургана. Только вот непонятно, как наши матросы могли заряжать пушки – эти черные ядра были такими тяжелыми! Не поднять ни за что.

В Алупку возвращались вечером, на автобусе. Любаша сомлела после трудного дня, и ее, сонную, пришлось нести на руках.

Домой в Казахстан они, загорелые и накупанные, возвращались на самолете через Москву, и там, в Москве сделали остановку на два дня. Чтобы сходить на Красную площадь, в зоопарк и к дому, где родился папа. Только это было очень давно, и там он жил с бабушкой и дедушкой, когда был маленьким, меньше Любаши. Дом был двухэтажным и облупленным, его скоро сломают и построят на его месте новый, красивый. Зато недалеко от папиного дома жила папина тётя, ее звали тетя Тиля и она была сестрой дедушки. Квартира тети Тили была удивительной. Спальня у нее была на антресолях, это как будто второй этаж, и подниматься на эти антресоли нужно было по лестнице.

На Красной площади они с папой видели Спасскую башню с часами, точно, как на открытках, только она была очень высокой, и большая стрелка на часах шла не плавно, а скакала на каждую минуту, а когда она останавливалась на четверть часа, играла музыка – называлось куранты. И вымощена Красная площадь круглыми булыжниками, потому что во время парадов по ней идут танки, и когда они проходят мимо мавзолея Ленина, наверное, стоит ужасный грохот. А еще на Красной площади есть очень красивый собор, называется Василия Блаженного, но папа сказал, что это неправильное название, а правильно называть – Собор Спаса на рву, и построили его зодчие Постник и Барма в честь победы над Казанским ханством при царе Иване Грозном. Собор очень большой, а внутри – очень тесно, и наверх ведут очень крутые и узкие лестницы и такие высокие ступеньки, что без папиной помощи никак не залезть. А потом они ходили в мавзолей посмотреть Ленина. Все, кто приезжает в Москву в первый раз, обязательно хотят попасть в мавзолей, и поэтому там всегда длинная очередь, но очередь непрерывно движется топ-топ, в полшага, и пока они с папой двигались в очереди, произошла смена караула. У мавзолея всегда стоят солдаты с винтовками, называется смешно – караул. Караул, караул, спасите! Но папа сказал, что это торжественный караул, и никого они не караулят, а стоят, как неживые, как статуи, не шевельнутся, не моргнут глазом. И накануне смены караула из ворот Спасской башни вышли сменяющиеся. Они шагали медленно, с винтовками на левом плече, высоко задирая ноги в черных сапогах и топая ими по булыжникам. Они остановились напротив входа в мавзолей и с первым ударом курантов сменились. Эти караульные не были похожи на живых людей, и двигались, как, наверное, будут двигаться манекены, если их оживить. Или как деревянные солдаты Урфина Джуса в книжке про волшебника Гудвина. Но всем людям в очереди почему-то это очень нравилось. Когда они проходили в дверь мавзолея, Любаше очень захотелось пальчиком тронуть неподвижного караульного солдата, но она удержалась, потому что нельзя. Ступеньки шли вниз, там, внизу был неживой свет, и в гробу лежал Ленин, похожий на восковую куклу. И очень маленький, Любаша даже ойкнула, какой он был маленький. Почему так? Говорят – великий Ленин, и на площадях он огромный, широко ступает, и руку простирает вперед. А на самом деле оказался совсем маленький, как мальчик. Но рассмотреть всё было нельзя, потому что очередь двигалась без остановок, и уже нужно было подниматься по ступенькам наверх, на свежий ветерок и солнце.

***

Есть люди, умеющие удобно и надежно устроиться в этом мире. Они живут в своих городах всю жизнь, с самого рождения. В двухкомнатных квартирах, доставшихся от родителей. Нет, конечно, сделали евроремонт. Заменили обои. Были в цветочек, а стали современными, со сложным рисунком, заменили старый линолеум на ламинат, обновили всю сантехнику и установили новую кухню, заменили мебель, и теперь нет места на земле, уютнее их семейного гнездышка. Они не любят уезжать из него. Только на дачу летом, в выходные дни на стареньком, но еще очень крепком жигуленке. Жигуленок стоит в боксе в гараже. Глава семьи, назовем его Николаем Ивановичем, сумел пробить место в гаражном кооперативе, и теперь машина, хорошо смазанная и в полном порядке, защищенная от дождей и снегов, еще долго прослужит. Дача недалеко от города, тоже досталась в наследство от родителей Николая Ивановича. Раз в год Николай Иванович и Варвара Степановна выезжают из родного города – в санаторий по профсоюзной путевке для поправки здоровья, всегда в один и тот же – в “Красные зори”, в Воронежской области. Там они принимают ванны, всевозможные процедуры и поздоровевшие, очень довольные собой, возвращаются домой, к родным пенатам. После окончания финансового техникума Николай Иванович поступил на работу в производственный отдел местного завода Красный луч. Там он и работает до сих пор. Только вначале он работал рядовым сотрудником, мальчиком на побегушках, бегал по цехам, носил сводки, писал отчеты, но за прошедшие годы он продвинулся, стал старшим инженером, а теперь он работает начальником производственного отдела, посолиднел, скоро его будут провожать на пенсию, и тогда на торжественном собрании, посвященном этому событию, директор завода скажет прочувственную речь о скромном труженике, отдавшем двадцать пять лет служению родному заводу, ему вручат букет цветов, почетную грамоту, конвертик с денежной премией и… скоро забудут о нем. Потому что он не оставил следов своего пребывания. Он только верно служил.

Не правда ли, у Вас, наш усердный читатель, промелькнула мысль о том, где-то когда-то Вы встречали подобных литературных героев. Конечно, это Старосветские помещики Гоголя. Этот тип людей всегда был и навсегда останется во всех эпохах.

Андерс не принадлежал к этому типу людей.

Люба считала его торопыгой и неисправимым романтиком, а бабушка говорила, что у него шило в заднице. Он, действительно, не терпел долгого сидения на одном месте. И всегда торопился. “Любаша, скорей вставай, на работу опоздаем!” “Любаша, скорей одевайся! Что ты там возишься? Давай быстрее!” Всё быстрее, всё бегом. Женился-то он тоже второпях, отслужил три года в армии, увлекся и против воли родителей, назло женился. А скоро оказалось, что они с женой разные, несовместимые люди. Как вода и масло в стакане. Как лёд и пламя. И льдом, конечно, был не он. Но на самом деле, вовсе Андерс не торопился. Так получалось, что почему-то многие дела он делал быстрее, чем другие. В школе контрольную работу он делал быстрее, чем за пол-урока, сдавал тетрадь и отправлялся бездельничать на зависть остающемуся классу. Когда учился в заочном институте, то за год окончил два с половиной курса, чтобы догнать потерянное в годы армейской службы время. Когда работал конструктором, то делал чертежей в два-три раза больше других, чем вызывал недовольство начальника конструкторского отдела.

И все-таки он торопился. Как герой Пушкина, “и жить торопился, и чувствовать спешил”. Чтобы успеть увидеть, испытать, попробовать все многообразие открывающегося перед ним мира. Чтобы объять необъятное. Такие торопыги доставляют немало неудобств и неприятностей окружающим. И что он лезет всюду, куда не просят? Ему что – больше всех надо? Они получают больше всех шишек и ушибов. Конечно, Андерс ошибался порой. И ушибался, но никогда не считал кого-то, кроме самого себя, в этом виновным. Ошибся? Натворил дел? Сам виноват, сам должен исправить.

Андерс приходил на новый для себя завод и сразу же начинал менять, совершенствовать принятые, устаревшие и закосневшие методы работы. Это было интересно и увлекательно, нужно было увлечь новыми идеями работавших там людей, сделать их своими сторонниками, и, главное, чтобы им, этим людям, стало легче и производительнее работать. Конечно, главный инженер ограничен в возможностях, но Андерс никому не давал покоя. На заводе в Темиртау он построил новое заводоуправление, в старом было тесно, пристроил к заводу новый цех, чтобы рабочим было просторнее и легче работать, съездил на Урал, где делали подобные конструкции, подсмотрел, как они там работают, и все лучшее перенес на свой завод. Но проходили годы, и ему становилось скучно на старом месте. Все, что мог, переделал, и хотелось попробовать свои силы на другом, большом и интересном заводе. Он не боялся перемен, он знал, что сумеет, справится с любым новым делом. Он умел вкалывать. Не считаясь со временем и усталостью.

Жажду к перемене мест они с Любашей утоляли, путешествуя в папин отпуск, каждый раз в новые края. Одно лето они забрались в Сибирь на реку Обь. Она была почти как море, другого берега не видно, и по Оби они ходили на лодке с подвесным мотором, такая лодка была у папиного хорошего знакомого Валерия. В Оби водились осетры и стерлядки, их ловили на самоловы, мама дяди Валерия варила стерляжью уху и пекла пироги со стерлядками, а из осетров выдавливали икру в большую миску и ели ее с хлебом, черпая деревянными ложками прямо из миски. Икра была черной, с белыми прожилками и очень сытной, много не съешь. А еще на Оби был остров, сплошь заросший черной смородиной, прямо кисти черных ягод висели сплошь, и было трудно продираться сквозь смородиновые заросли.

А на следующий год они опять были на Черном море, только не в Крыму, а с другой стороны. Рядом с Сочи есть небольшая деревушка Хоста, там было не так много пришельцев, как в Сочи. В Сочи летом приезжает полстраны, там такая толкучка! На пляже в Сочи вообще не пройти, и место нужно занимать заранее, а в Хосте было гораздо свободнее, и комнату для проживания гораздо легче найти. Там на вокзале стоят местные женщины с бумажками “сдам комнату”, и Любаша с папой выбирали, к кому подойти. Выбирали, чтобы хозяйка была не злой, а доброй. Конечно, море на сочинском берегу не такое чистое, как в Алупке, бывает, что идут дожди, и купальник не высыхает за ночь, но зато там можно увидеть много нового. По берегу моря ходил поезд. Маленький, с открытыми вагончиками, и на этом поезде Любаша с папой проехали по всему берегу Черного моря. В Сухуми они были в обезьяньем питомнике. Там много маленьких обезьянок в клетках, и все – отчаянные попрошайки. Когда Любаша шла мимо клеток, все они протягивали лапки свозь прутья клеток, очень похожие на детские ручки и так жалобно смотрели на Любашу большими, грустными глазами! Они с папой на входе накупили заранее лакомства для обезьянок – орешки в кулечке, кусочки банана, но их все равно не хватило, пришлось сходить еще один раз. И все равно не хватило. Обезьянок было жалко, они сидели в клетках, как в тюрьме, и не могли прыгать по веткам, как в Африке, когда там был Доктор Айболит. И еще – они устраивали драки из-за каждого кусочка, что давала им Любаша.

После обезьяньего питомника они были в тиссо-самшитовой роще, в предгорье, там растут тиссы и самшиты, они вечнозеленые, их кожистые листики не опадают осенью. Но почему их называют вечно зелеными? Ведь нет ничего вечного на земле. И эти кустарники когда-то вырастут, состарятся. А что будет потом? Ой, лучше не думать о грустном, когда светит южное солнце и упоительно пахнет магнолия с огромными фарфоровыми чашками цветов.

Они доехали потом до самого Батуми. Поезд шел не торопясь вдоль берега моря, и из окошка было видно всё. Кипарисы, высокими зелеными свечками сбегавшими к морю, крохотные желтые пятнышки пляжей на берегу и само море, безбрежное, голубое, с громадами кораблей. Одни были военные, одни стояли на якоре, ощетинившись стволами пушек, другие, высоченные, многоэтажные плыли на юг, туда, где была Турция, неведомая, загадочная страна, где живут турки. Они носят белые чалмы и пьют турецкий чай из пиалушек, сидя у низеньких столиков прямо на ковриках, сложив ноги по-турецки. Любаша пробовала так сложить ноги и сидеть, но ведь это очень неудобно, и устают ноги. Гораздо удобнее сидеть на стуле. И почему турки делают так? У них что, нет стульев?

Мир огромен, многообразен, удивителен, и всей жизни не хватит, чтобы объездить и увидеть все уголки. Но есть в этом мире города мечты. Они прекрасны своими широкими проспектами и набережными, там солнце особенно ярко, и оно не обжигает, а ласково греет, поэтому там люди добры друг к другу, и нет место зависти и злобе. Скоро Любаше исполнится десять лет, и они уедут в один из таких городов, чтобы начать новую, счастливую, красивую жизнь. Все эти города мечты Андерса были южными. Одесса – жемчужина у моря, красавец Днепропетровск на берегу широкого, как море, Днепра, Киев, матерь городов русских. И очень важным было – не просто жить, но получить работу по специальности – стальные конструкции для строительства. В Днепропетровске был такой завод – завод металлоконструкций имени пламенного революционера Бабушкина, один из старейших и крупнейших в стране, там можно было пройти настоящую школу, стать первоклассным специалистом. Андерс написал письмо на этот завод и получил ответ: ”Нам нужны конструкторы, приезжайте, квартира – в течение двух-трех лет, если покажете себя”. Андерс был уверен – он покажет себя! Весной случилась командировка в Москву, он на день слетал в Днепропетровск и влюбился в город и в завод.

Мысли вслух

В деле образования детей мы несем большие риски по охране жизни и здоровья детей. Один мой знакомый бизнесмен сказал как-то: “ Если бы мне платили вдесятеро больше, и то я не занялся столь рискованным делом”. Это действительно ответственное дело. Ребенок подвижен, любопытен, он может споткнуться, ушибиться, пораниться, и мы должны все предусмотреть, чтобы этого не случилось. Нужно, чтобы лестницы были широкими и удобными, чтобы коридоры были просторными и двери открывались легко и в правильные стороны. Традиционные школьные парты на самом деле не удобны, ученикам приходится горбиться и некуда девать ноги, поэтому у нас в классах столы по росту учеников и стулья, тоже по росту.

4

Люба никогда не обольщалась по поводу своего сводного брата. Он всегда отличался непредсказуемостью, легкостью в принятии решений и необязательностью в выполнении обещаний. На этот раз он решил жениться. Удивлял не сам факт, что он так решил, а то, на ком он собирался жениться.

Надька была родом с Черниговщины, крепкая, мосластая собственница-хохлушка. Она крепко держала Витьку в своих руках и на свадьбе чуть не выцарапала ему глаза, потому что он пошел танцевать не с ней, а с подругой. Надька сразу же надежно обосновалась на кухне, и Люба скоро поняла, что та рано или поздно вытеснит ее и из кухни, и из квартиры. Люба подозревала, что замуж-то расчетливая Надька вышла не столько за Витьку, сколько за эту кухню и за эту квартиру. Ну и чтобы по окончания института, последний курс, не заслали ее в дальнее село.

Люба очень хорошо знала Витю, три года она была его старшей сестрой. Родители целый день на работе, и Люба руководила – проверяла его школьные дела, заставляла делать домашние задания, кормила обедом. Витька с детства был хилым и болезненным, и папа настаивал, чтобы он стал заниматься спортом. Сначала определили его в плавательный бассейн, но Витька тут же простудил горло и покрылся сыпью. Тогда удалось пристроить его в секцию борьбы. На этот раз повезло – пожилой тренер Степаныч любил возиться с мальками, и Витька увлекся борьбой, постепенно, медленно, но верно креп, набирал мускулы и уверенность. Но внутри он так и остался маминым сыном, нерешительным, рыхловатым. Надька руководила им, как бычком на веревочке, и Люба подозревала, что рано или поздно тот не выдержит домашней тирании, сбежит от семейного ига. Пока что две семьи уживались под одной крышей, но Надька четко провела границы твое-мое, Люба их соблюдала и учила детей – не соваться в чужую семью.

Жить всю жизнь в одной квартире с Надькой и ждать, когда непреклонная хохлушка вытеснит их? Нужно было что-то делать, искать выход, и тогда появилась идея – построить свой дом. Колхоз имени героического летчика выделял своим членам участки под застройку и ссуды на строительство дома.

Улица Короткевича коротким отрезком замыкала Щетницу, дальше шло ничейное поле, до самой Минской Кольцевой дороги. Эта самая дорога была совсем близко, по ней сновали машины, а в поле гуляли ветерки, и пахло пряными травяными запахами. Улица Короткевича была проложена специально для застройки, она располагалась на взгорке, над прудом с темной водой, и на этой улице все нужно проводить заново – дорогу от пруда, электроэнергию от местной подстанции, водопровод, газ, канализацию. Колхоз имени Гастелло был миллионером, самым передовым и богатым, и его председатель Арсений Семенович Хейфиц хотел, чтобы все в его колхозе было лучшим в районе, и детский сад тоже. Хотел, чтобы о его колхозе писали в газетах и говорили по радио. Арсений Семенович лично побывал в детском саду, познакомился с Любой.

– Говорите, консерваторию окончили, Любовь Андерсовна? И какую консерваторию? Новосибирскую? Отлично. Рассчитывайте на мою поддержку. Музыкальное развитие детей очень важно для подъема сельского хозяйства. Пианино у нас в детском саду, конечно, не концертный рояль, но мы пригласим настройщика и приведем инструмент в порядок.

Для Любы это был первый опыт занятий с детьми. Дети наивны, непосредственны, нужно с ними повозиться, чтобы завоевать их доверие и интерес. У Любы это получалось, и скоро о музыкальных успехах детей в детском садике “Колосок” стали говорить в городе. В газете “Вечерний Минск” появилась статья о передовом председателе колхоза Арсении Хейфице, который заботится о работающих в колхозе людях и о подрастающем поколении. В колхозном детском саду смело внедряются новые методы музыкального воспитания детей, и из этих детей вырастут настоящие строители коммунизма.

Однажды к Любе приехала молодая женщина.

– Ольга Белякова, – представилась она. – Я работаю в детском саду в Уручье, это на другом конце Минска. Услышала о Вашей работе и хотела бы познакомиться с Вами.

С первых же фраз Люба поняла, что перед ней – придумщица и вообще отчаянный человек. В Ольге жила неукротимая энергия, стремящаяся вырваться наружу. Она не могла и десяти минут усидеть на месте, и начинала ходить взад-вперед, не переставая говорить и помогая себе круговыми движениями рук. Она тут же вступила в спор с Любой: что важнее для музыкального развития детей – хореография или занятия пением, за десять минут они успели поругаться, помириться, почувствовать себя единомышленниками и даже стать друзьями.

Эта дружба продолжалась потом пятнадцать лет.

Всё стало постепенно налаживаться. Дети устроены в детский сад, накормлены, она сама кормилась в детском саду. Только вот с деньгами… Когда Люба в первый раз получала зарплату в кассе, она подумала, что кто-то ошибся. Пятьдесят рублей.

– А что Вы удивляетесь? – ответила ей Раиса Николаевна. – У нас колхоз, у нас такие ставки.

Как можно жить семьей на пятьдесят рублей? Только плата за квартиру и прочие коммунальные – больше двадцати рублей, что же остается? Деньги, привезенные из Новосибирска, таяли, как апрельский снег.

Муж успешно защитился и приехал, наконец, в Белоруссию. Юра был тяжел на подъем, сопротивлялся всяческим переменам в жизни и вообще был скептиком. Ну что же, здоровый скепсис нужен нам, неисправимым романтикам. Иначе жажда приключений и перемен может завести нас в опасные, непросчитанные дали и ситуации. А так – есть рядом близкий, очень сомневающийся человек, которому, а заодно и самому себе, нужно объяснить, доказать. И проанализировать. Юра устроился на работу в Минске в НИИ с малопонятным названием – институт тепло и массообмена, там он разрабатывал математические модели атмосферных явлений, предсказаний погоды и получал за это сто двадцать рублей. Очень сложная и, наверное, кому-то нужная работа, только белорусская погода была женщиной, переменчивой и ветреной, несколько раз в день менявшей настроение, и ей было невдомек, что ученые мужи в солидном институте составляют модели и прогнозы ее поведения. Конечно, сто двадцать рублей было больше, чем Любашины пятьдесят, но денег все равно не хватало. Росли мальчишки, им нужно было покупать новые ботинки и рубашки, правда Вовка донашивал одежду и обувь старшего брата, но…

Люба не спала ночами и думала, думала. Где взять деньги? Рядом, посапывая, спал муж. Он утром поедет в свой НИИ, будет заниматься своими никому не нужными математическими моделями, и его не касается, что завтра нужно платить за квартиру, и что у Андрюши совсем расклеились ботинки. Обо всём должна думать и заботиться она.

“Но ты не права, – убеждала себя Люба. – Юра добрый человек, хороший отец, много занимается с сыновьями, надежный, верный муж. Ведь не каждому это дано – вдохновение и полет”.

Но где же взять, где достать эти проклятые деньги?

Квартиру в Новосибирске сдали в кооператив, получили какую-никакую компенсацию, но эти деньги тратить нельзя, только начни – и мигом разлетятся. Эти деньги будут вложены в строящийся дом. Их будущий дом.

И тогда возникла Ольга со своей сумасшедшей идеей. Горбачевская перестройка уже вовсю шагала по стране, и энергичные, сметливые люди пользовались открывающимися возможностями. Идея заключалась в следующем: десять-двенадцать человек, конечно, женщины, в меру молодые и здоровые, мужиков допускать к этому нельзя, все провалят, нанимают небольшой автобус, накупают в магазинах недорогой ширпотреб – нитки, иголки, скатерки, мужские носки, женские лифчики, спички – и везут все это в Польшу. Ну и, конечно, водку – неизменную советскую жидкую валюту, конвертируемую и в польские злотые, и в американские доллары. Там они продают все это на рынке и на вырученные злотые накупают классные польские товары, их здесь, в Белоруссии с руками оторвут за хорошие деньги!

Значит, Любе предстояло стать торговкой, как эти развязные зазывалы-женщины на рынке: “А ну, подходите, лифчики женские, носки мужские, свежие, самый лучший сорт!” К тому же по-польски. Вот так, – думала Люба. – Сначала она стала колхозницей, специалистом по детским горшкам, а теперь будет торговкой. Но ведь бабушка в годы войны была колхозницей! Хрупкая молодая москвичка впряглась в не по-женски тяжкий труд, чтобы накормить своих детей, и выдержала это испытание. А после войны, не разгибаясь, шила на швейной машинке женские лифчики для продажи на рынке. Как причудливо повторяется история в судьбах поколений!

Люба сумеет пройти через всё это.

Потому что нет презренного, неблагородного труда, если этот труд – ради благородной цели – растить детей.

Польский язык оказался не очень трудным, со славянскими корнями, только напичкан чрез меры пшиканьем. А так, многие слова похожи: купить-продать по-польски – купье-спшедачь, здравствуйте – витайте, носки – шкарпетки, чулки – панчохи, платок – хустка. А вот лифчик по-польски – потешно – штаник, и галстук – краватка. Ольга удивительным образом сумела найти и организовать небольшой, очень потрепанный автобус с водителем Янком и компанию женщин в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти. Ехали до Гродно, затем пограничный переход Кузница, там, у пограничников Янко был своим человеком, его пропускали в обход длинной очереди, не задерживали Янко и на польской границе, он оживленно болтал по-польски с зелено-мундирными жолнерами, те мельком просматривали его документы и махали полосатыми жезлами – проезжайте. Далеко в Польшу не заезжали – в пятнадцати километрах – Сокулка или в пятидесяти – Белосток. Не всегда удавалось успеть, субботний польский рынок закрывался в семь вечера, и ночевали в автобусе, на узлах под голову, чтобы с утра пораньше распродать оставшийся товар. На рынке их уже знали и ждали. И появились постоянные покупатели. Дородная пани Кристина расплывалась лучезарной улыбкой, завидя Любу:

– Естеж, моя добра! Пшиехала! Цо приньошла?– и скупала оптом шкарпетки, панчохи, хустки и штаники. Немного дешевле, зато быстро. Нужно было еще на вырученные злотые затовариться польской парфюмерией и бижутерией. Флаконы с “Шанель-5” были, несомненно, польского розлива, но ничем не отличались от французских, и все надписи – по-французски. Возвращались поздно вечером, домой попадали ночью, измученные тряской в скрипучем автобусе, а завтра с утра – на работу.

Две поездки в месяц давали средства для жизни, но каждая поездка была риском, испытанием физических и нервных сил. Выезжали поздно вечером, чтобы рано утром оказаться на месте. Автобус битком, по самую крышу, набит чемоданами, сумками, кофрами, и восемнадцать женщин ютятся где придется, воюя с оживающими почему-то ночью вещами, норовящими придавить своих хозяек. Лишь один чемодан, самый огромный, чуть не в рост человека, всегда вел себя достойно. В нем перевозился легкий товар – спички, запалки по-польски. За уважительное к женщинам отношение его звали Герасимом, и он по-мужски оправдывал свое имя.

Однажды уже на подъезде к Гродно Янко резко затормозил: прямо посреди дороги неподвижно стояла плечистая мужская фигура.

– Чего надо? – высунулся из окошка Янко.

– Кого вэзешь? – кавказский акцент явно пробивался у незнакомца.

– Кого-кого? – засуетился Янко. – Пассажиров везу. А тебе что за дело?

– Твой пассажир пуст каждый – сто доллар положит. Понял? Пят минут. Бистро!

– Проходи сам, я тебе переднюю дверь открою. Сам разговаривать будешь.

Заскрипела открываемая дверь, справа, от стоящей на обочине машины отделились еще две темные фигуры, и когда все трое уже подходили, Янко резко рванул с места, закрывая дверь у них перед носом. Грабители метнулись к своей машине, и началась гонка по пустынной ночной дороге. Такое Люба видела только в голливудских фильмах. Бандитская машина, разогнавшись, шла на обгон, и Янко резко сворачивал влево, отрезая ей дорогу. Слышался визг тормозов, машина отставала и снова набирала ход, пытаясь обойти автобус справа, по обочине, и вновь Янко перерезал ей дорогу. Засвистели пули, кавказцы пытались попасть в задние колеса, но автобус был тяжко нагружен, и пули лишь утыкались в асфальт. Любе казалось, что эта гонка продолжалась вечность. Ни жива, ни мертва, скорчилась она на своем сидении, обнявшись с Герасимом и молила Бога, чтобы осталось жива. Чемоданы и кофры пришли в движение, грозя обрушится на низко склоненные женские головы.

Но никто не пищал, не вопил, не скулил!

Наконец, впереди показались огни – пост ГАИ на въезде в Гродно, и кавказская машина отстала.

– Это на вас чеченцы охотились? – спросил сержант у шлагбаума. – Вторую неделю наши за ними гоняются, не могут поймать. Но вот теперь целый наряд выделен из Минска, будем надеяться. А как тут у вас? Все живы? Ну, ты, мужик, молодец! Легко отделался. Две пробоины в заднем бампере. Благо, что в бензобак не попали.

***

Но нужно было приступать к строительству дома.

Вам никогда не приходилось строить свой дом? Уверяю вас, что это – увлекательное, но о-очень хлопотное занятие. Проще всего строить дом по типовому проекту. Правление колхоза закупило несколько типовых проектов, на выбор. Солидные альбомы – домики с красочными фасадами и с трогательными березками перед крыльцом. Только жить в этих проектах неудобно. Дело в том, что главными конструкторами в проектных институтах работают мужчины. А что мужчины понимают в устройстве дома? Кухни они проектируют маленькими, коридоры – длинными и узкими, санузлы – совмещенными. Наверное, сами они живут в домах, построенных по индивидуальным проектам, выверенных их женами, просторных и удобных, а вы, все остальные, живите в типовых, неудобных, но экономичных. У нас в стране экономили на всем. На расходе стали, кирпича и бетона. Не экономили лишь на здоровье людей. Конечно, типовой проект можно взять за основу и все внутри перепланировать, чтобы можно было жить. Но как только начнешь что-то менять, все остальное летит к чертовой матери, и уходит сон по ночам.

Общее руководство строительством дома взяла на себя Людмила Сергеевна. Она принадлежала к категории людей, которые не могут не возглавлять, не руководить, не воспитывать и не давать указания. Руководить отцом у нее не очень получалось, тот не скандалил, отмалчивался, делал вид, но поступал по-своему, и весь руководящий пыл обрушивался на Любу и Витьку. Витька понимал безнадежность сопротивления, научился ускользать и волынить с материнской диктатурой, он вообще был соглашателем, этот Витька, а вот Любе доставалось по-полной.

Будущий дом по идее Людмилы Сергеевны должен стать Главным Домом для Всей Семьи, куда все будут приезжать и отмечать. Он будет трехэтажным, со спальнями на верхних этажах, а на первом этаже – просторный холл с камином у дальней стены. Для начала она велела Юре уволиться из института всяческих обменов и стать главным строителем дома. Этот институт в последнее время стал задерживать зарплату – на месяц, на два – и скоро совсем перестанет платить, а мы с папой будем помогать вам деньгами. Витьку она обязала обеспечить стройку железобетоном и кирпичом. У тебя там Фирма, будь добр раскошелься на общее семейное дело. Витька не мог возражать матери, честно привез три железобетонные плиты перекрытия и два поддона с кирпичами. Выбить с него чего-то большего не получалось, и вся тяжесть строительства легла на безропотного Юру. Теперь он перестал быть похожим на кандидата математических наук, а стал напоминать заляпанного грязью прораба, только у прораба есть бригадир и телефон, чтобы вызывать кран и заказывать бетон на стройку, а у Юры были только наличные для расплаты с вольными каменщиками и экскаваторщиками. По случаю купили для него разбитый “Москвич”, без транспорта стройка никак не шла, и теперь Юра мотался по Щетнице, ловил левые экскаваторы и самосвалы, нанимал рабочих-строителей, покупал доски для опалубки и бетон для фундаментов. За нал получалось быстрее и дешевле.

Люба только диву давалась энергии и работоспособности мужа. Он был целеустремленным, если его устремить на какое-нибудь важное дело. Главное – чтобы была ясная и благородная цель и средства для ее исполнения. Вот со средствами был напряг. Уже подписаны в белорусских Вискулях Беловежские соглашения, и кредит, полученный в колхозе, в советских рублях, превратился в пыль. Хорошо, что предусмотрительный Юра успел закупить на старые деньги основные материалы для строительства – бетонные блоки, поддоны с кирпичом, железобетонные плиты, мешки с цементом, и все это богатство аккуратно, как это умеет Юра, сложено на площадке, заботливо укрыто от дождя.

Удалось, наконец, вылезти из земли – самая муторная, грязная работа с фундаментами. Вся площадка подсыпана свежим песочком, с ближайшего столба подведен электрический кабель, усердно трудится бетономешалка, с сытым хрустом перемалывая песок и цемент в раствор. Юрий нанял трех работяг-каменщиков, все трое явно с похмелья, мутные глаза, замедленные движения. Кирпичная кладка левого угла дома медленно росла. А на стопке поддонов неподалеку примостился странный человек. Юрий не заметил, когда и откуда он появился, но тот с неподдельным интересом наблюдал за происходящим и ёрзал от нетерпения, потом не выдержал и подбежал к работягам.

– Да что же вы творите? Кто же так работает? – он сунул Юрию небольшую, крепкую руку. – Леонид Палыч, можно просто Палыч. Где ты нанял этих халтурщиков? Гони их поганой метлой. Это не работа, а сплошной брак. Где у тебя уровень? – Палыч легко и непринужденно перешел на ты.

Юрий показал небольшой деревянный прибор.

– Да кто же таким уровнем работает? Уровень должен быть, как минимум, метровым. У меня есть такой, принесу. Вот смотри. Это же фасад, здесь шовчики должны быть ровненькие, аккуратные, и разделка – кто так разделку делает? – Палыч пнул ногой, развалив утреннюю кладку. – В общем так. Как тебя кличут? Юрием? У меня друг был, Юрой звали. Плохо кончил, между прочим. Я сейчас временно без работы, ты Юра, меня нанимаешь, и мы с Валерой, моим подручным, все устроим в лучшем виде. Лады? – как о давно решенном, заключил Палыч.

Леонид Палыч был небольшого роста, Юрию по плечо, худощав, белесая мальчишеская чёлка, и его можно было принять за подростка, если бы не глаза. Глубоко посаженные в глазницах на скуластом лице, они источали голубое пламя неукротимой энергии, сеточка тонких морщинок в уголках глаз и слегка курносый нос – он был никогда не унывающим человеком, с веселой насмешкой над жизненными трудностями: нужно только засучить рукава!

Как из воздуха, вдруг материализовался Валера – незаметный, неразговорчивый и незаменимый, понимавший своего шефа без слов и жестов, и Юрий только водил глазами вправо-влево: кирпичи, словно живые, плыли, выстраивались ровными рядами.

– Вот это вот не шнурка, – показал Палыч на мохнатую веревку, натянутую прежними горе-каменщиками. – А рулетка путняя у тебя, Юра есть? Так, Валера, намётом, принеси-ка нашу рулетку тридцатиметровую, шнурку, да, и уровень тоже.

Леонид Павлович был метростроителем. Проработал десять лет в Мосметрострое, а когда началось строительство метро в Минске, по комсомольской путевке перекочевал сюда, за десять лет построил две станции минского метро и дом на окраине Щетницы, вырыл пруд за домом, запустил в пруд карасей и отводил душу, ловил их на удочку. Жена, Наталья, тоже Павловна, отменно готовила карасей в сметане. Проработал Леонид Палыч больше двадцати лет на строительстве метро, в начальники идти отказался, работал бригадиром проходчиков, стала у него болеть спина от тяжелой работы и отказывать ноги. Уволился из метростроя на пенсию, заработал на подземных работах, не очень большая пенсия, но жить можно, подрастали дети – дочь и сын, учились в институтах в Минске. Жить бы и жить, ловить карасей и радоваться жизни, но к спокойной жизни Палыч не был приспособлен, он был преобразователем и строителем. Вместе со своим подручным по метрострою, сметливым молодым пареньком Валерой он брался за любые строительные работы – починить коровник для колхоза, построить сараюшку для соседа, садовый домик в дачном поселке в Антоново, неподалеку. Он давно присматривался к участку номер три по новой, строящейся улице в Щетнице. По словам односельчан, Юрий был вот таким мужиком, честным, без обмана и надувательства, платил хорошо. Только был он немного простодырым лохом. Мишка Дегтярь развел его на бетонных блоках, а тот даже не понял. Эта интеллигентная семья Лыковых недавно приехала в Щетницу из России, а Леонид Палыч был россиянином. И теперь он терпеливо учил Юрия тонкостям строительного дела.

– В строительстве, как, впрочем, в любом деле, важно, чтобы был хороший инстумент, – проповедовал он. – Рулетка, уровень, нивелир должны быть классными, и на это нельзя жалеть денег. Ну, нивелир можно взять взаймы, у меня остались друзья в метрострое. Строительные леса – подмости должны быть надежными, иначе никакой производительности не будет. Со строительными лесами посложнее, но добудем, обязательно добудем, сейчас все строительство в стране накрылось медным тазом, можно будет договориться.

Для Юрия и Любы Палыч был находкой и спасением. Они стали дружить семьями, Наталья Павловна оказалась доброй, сердечной женщиной, они были более чем на десяток лет старше, и относились к Любе с Юрой, как к своим детям. Но разумным и трудолюбивым, в отличие от своих собственных обормотов, из которых неизвестно что получится.

Однажды Палыч познакомил Юрия с еще одним занимательным жителем Щетницы. Володя Линник был художником. Художником-самоучкой. Художником-любителем. В далеком детстве мама отвела Володю в кружок – художественную студию при дворце пионеров, и отныне страстная любовь к живописи навсегда поселилась в сердце Володи. Он шел своим творческим путем. Прочитал массу литературы по живописи и остановился на французских импрессионистах, как единственной школе, достойной изучения и подражания. Затейливая игра света и тени, яркие, контрастные краски жили на Володиных полотнах. Художник не должен быть фотографом, добросовестно срисовывающим натуру, с ее обыденностью и серостью, утверждал он. Искусство потому так называется, что в нем должна присутствовать некая искусственность, возвышенность, в полотна художник вкладывает свою душу, мятущуюся и трепетную, а если он не сумел ее вложить, значит, получилась картинка, декорация, приятная, но бездушная, а не произведение искусства. Для своей живописной техники Володя выбрал пуантилизм, тоже от французов, это когда краски наносятся точками, долго, тщательно, и тогда детали, выполненные такой техникой, выделяются, выскакивают из общего фона картины, создают импрессию. Володя не признавал широких, грубых мазков, работал над своими полотнами бесконечно долго, накладывая краски слой за слоем, пока не получал задуманный эффект.

В советском колхозе-миллионере художника Володю Линника не принимали и не понимали – в его картинах сквозила затаенная печаль опавших листьев и темной воды. В художественном салоне Минска его тоже не одобрили. В картинах этого художника не присутствовал социалистический реализм, с бравыми тружениками, борющимися и стремящимися. Зарабатывать трудом художника на жизнь не получалось, а быть мазилой, выполняющим заказы по оформлению, Володя решительно отказывался. Поэтому он промышлял по строительству. Как Леонид Палыч. Володя был талантлив во всем – в своих картинах, которыми была тесно уставлена его небольшая квартира, в спорте – кандидат в мастера спорта по лыжам, в строительных делах – он не умел халтурить и делал все тщательно и добросовестно. Как истинный художник. Была у Володи одна слабость – иногда он входил в штопор, как это называла его жена Татьяна. С друзьями-приятелями по гаражам, после хорошо отработанного заказа. И не мог вовремя остановиться. Что тому было причиной? То ли по причине творческой личности, которая, как всем известно, требует напряжения эмоциональных сил, а затем нужно расслабление, чтобы снять напряг. То ли этого требовал поток финской крови в жилах Володи. Мама Володи Линника была финкой. Не в смысле острого оружия, которое носит за голенищем шпана, а в смысле финской женщины. В далеком сороковом, после финской войны, когда очищали Выборг от несоветских элементов, ее, девчонку, вместе с мамой вывезли в холодную Сибирь, там она, уже девушкой, встретила белоруса Линника, уехавшего в Сибирь на заработки за длинным рублем. А потом оказалось, что у белоруса Линника была семья в Гродно. Так что был Володя безотцовщиной. Помотавшись по Минску, финская мама нашла следы родственников в Финляндии, добилась признания ее жертвой сталинских репрессий и уехала в Финляндию. И теперь Володя, наполовину белорус, наполовину древний финн, рвался между двумя половинками своей генетики. Мама была уже старенькой, нуждалась в уходе и опеке, а жена Тамара была истинной белоруской, убежденной, образованной и воспитанной на лингвистическом факультете БГУ. И было двое детей, дочь Таня – ровесница Андрюши, красавица и задавака, в одном классе с Андрюшей учились, и Ян – еще совсем маленький.

5

Тетя Люся появилась в семье, когда Любе было тринадцать. Папа с тетей Люсей были знакомы очень давно, еще когда Люба была совсем маленькой.

Случайная встреча, случайное знакомство – и искра неосознанно пролетает между встретившимися людьми. Андерс тогда попал на очередное торжество в дом старшего брата. День рождения Марии Павловны, жены. Андерс не любил шумные сборища, в которые неизменно превращались праздники в этой семье. Собиралось множество незнакомых ему людей, много пили, много ели, громко и торжественно провозглашали витиеватые, показушные тосты, громко смеялись над анекдотами сомнительной свежести и сомнительной невинности. Но есть братский долг, и Андерс приехал в этот воскресный день из Темиртау с Любашей, сидел в дальнем углу, кормил дочь, старался быть незаметным, старался вежливо отсидеть положенное время…

– Слушай, брат, ты, как всегда, грустный и печальный, – на плечо легла тяжелая рука. Фред был навеселе, от него пахло хорошим вином. – Ну-ка, Любаша, подвинься, мы поговорим с твоим папой. Ты мне скажи, брат, только честно, ты женат или нет. Если женат, то почему всегда без жены? У нас праздник, все веселятся, а ты сидишь, нахохлившись, как сыч.

– Если тебе не нравится мое общество, то я мигом исчезну, не стану портить ваше веселье, – огрызнулся Андерс.

– Ну, вот, сразу в бутылку полез. Я же с тобой по-хорошему хочу. Как ты там, на новом заводе?

– Да все пока в порядке, осваиваюсь, вхожу в курс дела. Ты меня извини, брат, мы потихоньку, незаметно ускользнем, нам добираться в Темиртау добрых три часа, а завтра на работу рано.

– Ладно, не сердись на меня. Кстати! – вдруг вдохновился Фред. – Я хочу познакомить тебя с Люсей, она по мужу Маше дальней родственницей приходится, ей тоже в Темиртау добираться. И она тоже, как и ты, без супруга, – ехидно добавил он.

Андерс уже давно краем глаза заметил молодую женщину в дальнем углу на противоположном краю стола. Она сидела с маленьким сыном и не принимала участия в общем шумном веселье. Несколько раз их взгляды встретились, и в них промелькнуло некое понимание: они оба – случайные, инородные тела на этом празднике жизни. Люди пришли, чтобы привычно, как следует, наесться от пуза, напиться от горла, наговориться и насмеяться, чтобы потом было что вспомнить. А эти сидят под косыми взглядами и мешают общему безудержному веселью.

– Люся – она протянула тонкую руку.

В ее по-детски забавном имени, в тонкой фигуре, в грустных темных глазах Андерсу почудилась трогательная незащищенность.

– Так нам с вами по пути? – Люся озорно улыбнулась, и сразу пропала грусть, они почувствовали себя школьниками, сбегающими втихомолку со скучного, тягостного урока.

Автобус до Темиртау был переполнен, и так случилось, что Андерс с маленьким Витей на коленях оказался на переднем сидении, а Люба с тетей Люсей устроились сзади. Дорога была долгой, и Андерс рассказывал Вите сочиненную экспромтом сказку про злого колдуна, который никого не слушался, плохо себя вел, не чистил зубы по утрам и не любил волшебных слов: спасибо, пожалуйста и доброе утро.

– С тобой такого не случается? – каждый раз спрашивал он Витю, и тот честно мотал головой.

В Темиртау на автостанции они распрощались. Люсе нужно было добираться до дому трамваем, три остановки, а Андерсу с Любашей – пешком, совсем рядом, и договорились как-нибудь повстречаться, побывать друг у друга в гостях. Подошел трамвай, Люся, подхватив сына, легко вскочила в открывшуюся дверь, и Андерс понял вдруг, что она красива – тонкой, загадочной, манящей красотой. Но ведь у нее есть муж, да и сам он женат, и, похоже, что никуда ему не деться от жены, достанет она его.

Летом он определил Любашу в пионерский лагерь. Березняки были в тридцати километрах от города, и в субботу утром, наскоро сверстав неотложные дела на заводе, Андерс садился на свой спортивный велосипед. Любаша уже ждала его в воротах лагеря.

– Пап, ну почему так поздно? Ко всем уже приехали утром, и я уже целый час жду тебя.

– Ну, извини, Любаша, у меня со вчерашнего дня накопилось много несделанной работы, пришлось сегодня на заводе доделывать.

Они шли гулять в близлежащую рощу, и Любаша рассказывала о своих немудреных детских делах. Мальчишки задираются, дразнятся, на обед и на ужин все время каша и противный мутный компот, в туалете грязно и воняет, и вообще она соскучилась по бабушке, там лучше.

– Давай, ты, папа, заберешь меня и поедем к бабушке, я уже говорила с пионервожатой, она сказала, что если папа захочет, то можно отпустить.

– Ну, потерпи еще немного, осталось девять дней, ты же умеешь преодолевать трудности? Ты же пионерка, а пионеры никогда не сдаются.

– Сейчас еще скажешь – “бороться и искать, найти и не сдаваться”, – обиделась Любаша.

– Ну, ладно, не ворчи, ты же не гном Ворчун. В следующую субботу заберу тебя, и до конца лета будешь у бабушки. А сейчас – вон уже горн к обеду. Давай прощаться, я поехал.

Андерс гнал на велосипеде домой и убеждал себя, что пионерский лагерь – на пользу дочери. Она загорела и поздоровела. И вообще, нужно пройти через это – спать в палатке, ходить в походы, общаться со сверстниками. Это еще один урок жизненной школы.

Дорога домой шла мимо Люсиного дома, и он не мог не остановиться, не зайти на пять минут. В его квартире, на улице Калинина, была пустота и тоска, а Люся была дома, поила его, пыльного и потного, чаем с вареньем от бабушки Мокрыны, из Мерке, это самый юг, в предгорьях Ала Тау. Все было по-дружески и немного по-родственному. Муж Анатолий дома бывал редко. Он работал следователем областной прокуратуры и мотался по своим следовательским делам по селам и аулам.

Это была странная семья. Еще когда Люся училась в институте в Алма Ата, за ней, юной красавицей из маленького селения Мерке, стал усиленно ухаживать аспирант кафедры, некто Валерий Павлович. Он был звездой кафедры. Холеный и нагловатый красавец, не знавший отказа у студенток, натолкнулся на упорное сопротивление этой провинциалки, и вся кафедра с интересом наблюдала за разворачивающейся драмой. Люся видеть не могла столичного хлыща и демонстративно выбрасывала на помойку роскошные букеты, которые Валерий Павлович посылал в студенческое общежитие. За Валерия Павловича вступилась общественность, и Люсе настойчиво-вежливо говорили в комсомольском бюро, что Валерий Павлович – гордость нашего института, и ее вызывающее, недостойное поведение бросает тень… И тогда, чтобы раз и навсегда избавиться от закусившего удила ухажера, на предпоследнем курсе Люся выскочила замуж. Очкастый Анатолий учился на юридическом факультете и был душой студенческих компаний, играл шлягеры на гитаре и аккордеоне, и ни одна студенческая сходка не обходилась без него.

В наскоро образовавшейся семье была договоренность – они не мешают друг другу жить, без скандалов и нравоучений, но соблюдают внешнюю благопристойность. Анатолия это устраивало, он, любитель свободы, отлично чувствовал себя в бесконечных командировках, а его сердечные дела не интересовали Люсю. Она была поглощена интересной работой в лаборатории на химзаводе, подготовкой кандидатской диссертации, подрастал сын, работа по дому. Не давали скучать и заводские друзья, вместе учились в институте, они любили завалиться к Люсе и устроить пирушку с сухим болгарским вином Гмза или вытащить ее на остров на местном водохранилище, с ночевкой в палатках. А этот, свалившейся на ее голову родственник, всегда печальный, как тень отца Гамлета, был неким исключением. Ну, приходил временами, ну приезжал иногда на своем велосипеде, ну и что? Рыжий дылда, не похожий на ее химических друзей. Она постепенно привыкала к нему и даже находила общее между ними обеими – неустроенность в семейной жизни.

Зимой они с Любашей по субботам приходили к тете Люсе в гости, каждый раз – с сюрпризом для Витьки, купленном в детском магазине, – диапозитивы для Витькиного диапроектора. Завешивались одеялами окна, включался проектор, на белой стене появлялся Буратино в красном колпачке. Андерс в лицах и с выражением читал надписи к диапозитивам, и Витька тихонько верещал от восторга. За спиной у Андерса неслышной тенью перемещалась Люся, в легком халатике, она на кухне готовила чай для всех, с вафельным тортиком.

– Ну, всё, – говорила она, – чай готов, все – на кухню.

В этой домашности и в неустроенности обеих семей для Андерса была запретная томительность, с которой нужно было бороться. Впрочем, скоро, уже скоро он с дочерью сбежит в свой город мечты от постылой жены. И от этой запретной томительности тоже.

Мысли вслух

За двадцать пять лет через наши руки прошло около тысячи детей. Первые выпущенные нами шестилетки стали уже совсем взрослыми. Спустя годы со многими из них сохранились теплые отношения, традиционными стали встречи выпускников. Все они успешны в жизни и с теплотой вспоминают годы, проведенные в “Апельсине”. Нам не безразличны судьбы наших учеников, и мы стараемся сделать их пребывание в Апельсине необычным, интересным, запоминающимся.

6

В пятнадцать лет стать самостоятельной – не слишком ли рано? Но так случилось в жизни Любы. В следующем году она оканчивала среднюю школу, уже окончила музыкальную, и встал вопрос: что дальше? Какой путь выбрать? Было очевидно, что этим путем должна стать Музыка.

Служители музы Эвтерпы – особое племя людей, они живут в мире, недоступном простым смертным, в мире звуков и таинственных символов. Они умеют внимать особому языку, написанному крючочками нот на линейках нотного стана. Они обладают особенной памятью, и ученые, изучающие работу мозга, не могут понять, как в памяти человека могут умещаться ноты тридцати двух (!) фортепианных сонат Бетховена или тридцати пяти скрипичных сонат Моцарта. Разгадка феномена – в титаническом труде музыканта. Чтобы подняться на музыкальную вершину, он семь лет учится в музыкальной школе, затем – четыре года музыкального училища, и наконец, пять лет консерватории. Чтобы добиться успеха, учащийся музыкального училища должен каждый день заниматься вне стен училища по три-четыре часа. А студент консерватории – по пять-шесть часов. И так каждый день. Без выходных. Будущему музыканту нельзя болеть. Потому что время болезни оставляет прореху в его обучении, прореху, которую приходится латать, наверстывать пропущенное дополнительными экзерсисами. Если человек не обладает такой работоспособностью, ему не место среди служителей самой безжалостной из муз. А в это время…

А в это время его сверстники, которые учатся в каком-нибудь политехническом, время от времени посещают лекции и срывают цветы жизни, откровенно валяя дурака от сессии до сессии. А сессия, как известно, всего два раза в год. Несправедливо? Обидно?

Но если будущий музыкант пройдет через эти тернии, в которые он вступил давно-давно, еще в младенческом возрасте, то ему будет по силам любая ипостась: у него выработалась привычка к труду благородная (Некрасов) и особое, приобретенное устройство мозга, позволяющее находить ответы в самых сложных ситуациях, неподсильных трезвому расчету и логике.

Папа отвел Любашу в первый класс, когда ей исполнилось семь лет, но в школе ей сказали:

– Девочка, тебе нечего делать в первом классе, ты слишком хорошо читаешь, отправляйся сразу во второй.

Забавно, но история повторилась. Двадцать два года тому назад, когда папа пошел в школу, ему там сказали те же самые слова:

– Мальчик, тебе нечего делать в первом классе, ты слишком хорошо читаешь.

Это что? Гены, рыжие гены, которые передаются от отца к дочери, от дочери к внуку, затем от внука к правнучке?

Но школа школой, а теперь Любаше пятнадцать, и нужно решать, учиться ли, кроме школы, этой проклятой музыке. Ближайшее музыкальное училище было в Караганде, там жили тетя Нина, папина старшая сестра, и бабушка, любимая бабушка Сима. Бабушка уже жила в самой Караганде, в центре города, на улице Нуркена Абдирова. В прошлом году умер дед, и дом на Ростовской улице пришлось продать. Продать светлый и радостный родительский дом, где выросли все внуки, где царило счастье. Бабушка Сима попробовала жить у старшей дочери, Нины, но квартира дочери на задворках Караганды, на Федоровке была маленькой, там было очень тесно. У старшего сына Фреда – там она не ужилась с невесткой Машкой. Младший сын был очень далеко, да и слишком жарко для нее было в этом южном азиатском городе Джамбуле. Тогда они объединились с давней приятельницей Ефросиньей Павловной, у той тоже умер муж, и стали снимать на двоих квартирку. Молодые хозяева квартирки, хорошие знакомые Ефросиньи Павловны уехали по контракту на три года в Египет, строить там социализм. Двум аккуратным, чистеньким старушкам было уютно пить чай, обсуждать новости и принимать гостей – детей и внуков, выкраивающих минуты и часы, чтобы навестить их.

Словно плохо замешанный блин, расползлась на многие километры Караганда – шахтерский город. Глубоко под землей в удушливой тьме скрежещут цепи угольных комбайнов, гремят отбойные молотки, добывая на гора уголь, и растут черные египетские пирамиды шахтных терриконов, разбросанные по ровной, как стол, казахстанской степи. Шахта номер один, номер два, номер тридцать один бис… Шахтерские поселки жмутся к черным чудищам, это Старый город, обреченный на умирание. Вырабатываются угольные пласты, садится, проваливается земля в шахтерских поселках, перекашиваются, змеятся трещинами шахтерские жилища, и люди переселяются в новые, строящиеся районы – спутники Старой Караганды – Майкудук, Тихоновка, Федоровка, Михайловка. А поодаль, на нетронутых угольных пластах растет новая Караганда – Новый город, с широкими проспектами, стадионами, институтами.

Елена Марковна Миллер, преподаватель музыкального училища по классу фортепиано, строгая, сухопарая дама, удалось пробиться к ней через цепочку знакомых, прослушала Любашу и сморщила нос.

– Девочка, несомненно, музыкальная, но подготовка… где, Вы говорили, она окончила музыкальную школу? В Джамбуле? – она еще раз сморщилась. – Тогда все понятно. С такой подготовкой нечего и думать о поступлении в наше училище. Впрочем… – она смерила Любашу изучающим взглядом, перебрала Любашины пальцы своими сильными пальцами пианиста. – Можно попробовать. До вступительных экзаменов еще есть время, и я берусь позаниматься с Вашей дочерью. Но есть условие. Ты способна заниматься по четыре-пять часов в день, не думая об усталости?

– Да! – отважно ответила Люба.

Так начался Любашин испытательный срок. Она жила пока у тети Нины, на дальних задворках Караганды. Тесновато, но рядом – школа, которую нужно было кончать, и где тетя Нина работала учительницей. Сразу после школы – бегом на автобус, полчаса, чтобы в дороге почитать учебники и в уме сделать домашние задания, в полтретьего – час занятий в классе Елены Марковны, потом бегом, на автобус – в музыкальную студию клуба шахтеров. Туда по протекции Елены Марковны ее приняли на работу аккомпаниатором для певцов, за это платят сто двадцать рублей и разрешают заниматься после занятий с певцами, сколько хочешь, на студийном рояле. Вечером в восемь часов заскочить на десять минут к бабушке Симе, пообедать не успела, и бабушка кормит Любашу разными вкусностями. Но некогда. “Бабушка, я побежала, у нас в школе завтра контрольная по математике, нужно подготовиться”. Поздно вечером добраться, наконец, до тети Нины, сделать впопыхах домашнее задание и провалиться в пропасть сна без сновидений, чтобы завтра утром повторить все заново: школа, автобусы, музучилище, клуб шахтеров… Первое время было невыносимо тяжко, а потом привыкла, втянулась. Отсыпалась в воскресенье, когда не нужно было идти в школу. Зато в воскресенье можно было позаниматься на училищном рояле два лишних часа и неспешно погостить у бабушки.

Она справилась. В июне окончила среднюю школу с серебряной медалью, тоже семейная традиция.

А в июле предстояли вступительные экзамены в музыкальное училище. И это была развилка жизни: получится или нет? С первыми тремя экзаменами Люба справилась легко. По истории музыки попался билет “творчество Чайковского”, это она знала назубок, по истории партии тоже повезло – второй съезд РСДРП, как Ленин разругался с меньшевиками и основал партию большевиков. Любе всегда было смешно от этого знаменитого съезда. Их всего-то была горсточка умников, живших заграницей и ругавшихся друг с другом, обзывавших друг друга разными кличками. А сейчас об этом съезде написано множество книг, и нужно запомнить, кто что сказал, а в заграницу ездят только дипломаты и великие артисты, такие как Рихтер или Гиллельс. Диктант по сольфеджо тоже был простой, и Люба написала без ошибок. А теперь предстоял экзамен по специальности, и у нее замирало сердце и подкашивались ноги. В зале за большим столом сидела комиссия, профессора и педагоги, строгие и беспощадные, и Любе было страшно, оттого что она сейчас выйдет, сядет за рояль и забудет ноты. И голова была совсем пустой, из нее вылетело всё, что учила она. Люба ходила взад-вперед перед закрытой дверью и все больше трусила. Громом прозвучало, когда подошла очередь, и ее вызвали. Главное, не смотреть на строгую комиссию за столом, а смотреть на клавиши. Она не торопясь подстроила стульчик рояля по себе, подняла кисти рук, замерла не мгновение… и осталась один на один с Музыкой. Не было строгой комиссии за спиной, ушли волнение и страх, и только баллада Шопена, страстная, метущаяся лилась из-под ее пальцев. Она окончила балладу финальным аккордом, встала, повернулась и увидела одобрительную улыбку Елены Марковны за столом комиссии. Люба сама поняла, что у нее получилось.

На следующий день утром у списка поступивших, вывешенного на доске объявлений, было не протолкнуться, Люба вставала на цыпочки, но мешали головы впереди, наконец, она пробилась и увидела свою фамилию. Она поступила! Теперь бегом – к бабушке, закружить, обрадовать ее. И по дороге заскочить на центральный телеграф, дать телеграмму домой в Джамбул с единственным словом “поступила”.

Музыкальное училище располагалось в центре Караганды и в центре интенсивной студенческой жизни. Недалеко был Горный институт и недавно открывшийся Университет. Педагогический институт был не в счет, туда поступали те, кто проваливался на вступительных в Университет. Что касается медицинского, то там, у них было все обнаженно, все органы и части тела, они на занятиях в анатомичке резали трупы. Бр-р-р! А в музучилище был явный дефицит мальчиков, но девчонки – все, как на подбор, загадочные, как эльфы, красавицы. Нигде не умели так организовать капустники, с музыкой, с пением, с юмором, и на эти капустники сходился цвет карагандинской студенческой общины.

Это были семидесятые годы, когда вольнолюбивый дух, зародившийся в годы хрущевской оттепели, уже был задавлен мерным наступлением брежневского застоя взрослых и скучных родителей, когда цинизм и желание заработать легкие деньги уже накрыли столицы, когда люди перестали верить в светлое будущее. Железные скрепы, многие годы державшие в строгости и запретах страну советов, постепенно ржавели, опадали. Слегка приоткрылся железный занавес, и оттуда, из заграницы хлынули обалденные финские брючные костюмы, сапоги и музыка – Битлов, Луи Армстронга, Фрэнка Синатры и Джо Дассена.

Для Любы это был, наверное, самый яркий период в жизни. Освободилось место в общежитии училища, и ее поселили. Как иногороднюю и поступившую в числе лучших, комната на четверых, не нужно ездить через весь город на опостылевшем автобусе. Она получала повышенную стипендию, пятьдесят рублей и продолжала подрабатывать концертмейстером в клубе шахтеров – плюс сто двадцать, еще и родители подбрасывали. Ого! Она была богачкой, могла запросто пригласить своих друзей в кафе “Василек” и гордо расплатиться за всех. Купить бабушке пакетик ее любимых конфет “Мишка не севере”. У нее были теперь верные и сердечные друзья, много друзей, целый курс, но самыми близкими были Полина Фридман, Польчик, пианистка из ее, Ольги Марковны класса, восторженная и рыхловатая, недоумевавшая, как Люба может так крутиться и так везде успевать и Веня Журов, с филологического факультета Университета, знавший на память всего Евтушенко, достававший и приносивший для прочтения все номера “Юности” и “Иностранной литературы”. Они, ее друзья, слегка обремененные учебой, с вольным посещением лекций, наслаждались жизнью и свободой, легким флиртом, спорами за бокалом сухого вина о том, чья поэзия полнее отражает молодежные стремления – Бэлы Ахмадуллиной или Андрея Вознесенского, и чтением самиздата. А ей было некогда, хронически не хватало времени на личную жизнь. Ольга Марковна почему-то занималась с ней больше, чем с другими и задавала на внеклассную подготовку много больше, чем той же Полине, да еще работа в клубе. “За что мне такое? – жалела себя Любаша вечерами, валясь от усталости на общежитейную железную койку с провалившейся сеткой. – Мне уже семнадцать, жизнь проходит мимо, скоро я стану старой и больной, так и не встретив любимого человека, не испытав щемящей тайны большой и чистой любви, все некогда. Как-то не получалось у Любы встретить настоящую любовь. В школе девчонки влюблялись, дружили с мальчиками, и Любу никто не замечал. Может быть потому, что была она всегда самой младшей, и мальчишки ее всерьез не принимали? А может потому, что не красавица? Люба рассматривала себя в зеркало и вздыхала. Ничего яркого и выразительного. Вместо соболиных бровей – какие-то блеклые кустики. Люба пробовала подкрасить их карандашом, но тогда получалось неестественно, даже карикатурно. И нос, и подбородок у нее – мимо пройдешь – не заметишь. В училище на молодежных вечерах девчонки крутили любовь напропалую, а Любе было все некогда. А что если бросить это училище, поступить в Университет на филологический, как Веня. Или как тетя Нина, она ведь тоже училась на филологическом факультете в Пермском университете. И жить как все. Поймет ли ее папа? Должен понять. В июне Люба оканчивает второй курс и на все лето – в Джамбул, отоспаться, отдохнуть от нескончаемой беготни.

Любаша долго трусила признаться папе в своем решении. Папа же непреклонный, он рассердится,

сразу начнет про бороться и искать…

Но все обернулось не так.

– Ну, что же, – спокойно сказал папа. – Ты уже взрослая, у тебя уже есть паспорт, и ты вправе сама определять свой путь в жизни. Только я должен сказать тебе две вещи. Во-первых, ты моя дочь, хотя уже совсем взрослая и тебе уже семнадцать. Но ты останешься моей дочерью, и тогда, когда тебе исполнится двадцать семь, и ты выйдешь замуж. Ты останешься моей дочерью и тогда, когда тебе будет тридцать семь и у тебя будут дети. И когда у тебя появятся внуки, ты останешься моей дочерью. А во-вторых, – папа помолчал, а потом как-то странно посмотрел на Любашу. – А во-вторых, я тебе запрещаю бросать незаконченное дело. И не потому, что у меня есть какая-то власть над тобой, а потому, что потом, спустя время, ты перестанешь себя уважать за это и будешь горько винить себя. Потому, что уважающий себя человек никогда добровольно не бросает начатого дела. Ты сейчас на третьем курсе? Так вот, оканчивай училище, диплом на стол – и ты свободна в выборе дальнейшего пути.

7

Андерс уезжал в Днепропетровск, оставляя жене квартиру со всей мебелью, захватив с собою только дочь, рояль, тахту и раскладушку, чтобы было на чем спать первое время. Не слишком высокая плата за свободу.

Южный город-красавец привольно раскинулся по берегам воспетой Гоголем реки. Центральный проспект – почему-то не Ленина, как во всех советских городах, а Карла Маркса, тянется вдоль Днепра от железнодорожного вокзала, и на этой Карле-марле – десятки уютных варэнычных, где совсем не дорого, но обалденно вкусно – варэники з вышнямы, варэники з сыром – так называется творог по-украински – вареники с картошкой и даже с мясом, но это не пельмени, а тоже варэники. А в кафешке рядом можно взять чашечку кофе с кусочком киевского торта – бело-розовый крем тает во рту, а начинка похрустывает на зубах. И ни одного пасмурного лица, все улыбаются, радуются жизни. Недалеко – кинотеатр документального кино, вход и выход без перерывов, за двадцать копеек, там такие удивительные фильмы показывают: “Дiвовижно полюванне” – это “Необыкновенная охота”, фильмы про Африку, про путешествия по всем странам мира. А если устал или не интересно, то в любое время можно выйти на яркое украинское солнце, спуститься к набережной, широченной, с гранитным парапетом, со скамеечками и белыми акациями в прогалах между плитами. Там чинно гуляют, любуясь рекой, дамы с собачками и почтенные старички. Но долго гулять по набережной нет терпения, и вприпрыжку, по ступенькам – к пляжу, тоже широкому, из желтого песка, сбросить на ходу платьице и окунуться в теплую воду Днепра, а потом сидеть на чистом золотистом песке, и папа рисует веточкой на этом песке телевизионную башню, похожую на матрешку с широко расставленными ногами и торчащими врозь руками-антеннами. Ее будут строить в Ереване, а пока папа на заводе чертит чертежи этой башни. Папа работает конструктором на заводе, а завод называется очень весело – завод Бабушкина. Оказывается, был такой революционер Бабушкин. Он почему-то не взял себе другой, боевой и революционной фамилии, как все делали – Ленин, Сталин, Киров, Молотов, а остался со своей, милой и трогательной. А наша бабушка пишет, что скучает по Любаше и папе, и, наверное, они с тетей Ниной приедут в гости в Днепропетровск.

А еще если пройти по набережной, то можно дойти до острова Тараса Шевченко, туда ведет пешеходный мост, очень высокий, и по нему толпой идут люди, и туда и обратно, потому что на острове Тараса Шевченко очень интересно, там детский городок, качели, карусели и колесо обозрения. А еще можно переехать на трамвае на другой берег. Трамвай идет очень долго по мосту, и в окно виден весь Днепр с курчавыми, как зеленые барашки, островами, разбросанными тут и там, а под мостом проходят буксиры, тянущие здоровенные баржи, и прогулочные катера. В катерах сидят веселые люди, они машут платками, и Любаша машет им в ответ. На том берегу совсем мало загорающих и купающихся, зато можно переплыть на остров, он недалеко от берега, метрах в ста. Немного страшновато, но папа плывет рядом. А остров необитаемый, и среди ивняка – остатки костров, это сюда иногда заплывают дикари с луками и стрелами, в набедренных повязках из травы и перьями во всклокоченных волосах. Они и сейчас, наверное, прячутся в чащобе и скрежещут зубами. Конечно, дикари не настоящие, это такая игра у них с папой.

Поздно вечером они возвращаются на трамвае домой, загорелые, уставшие и счастливые. Андерс снимает флигель у двух добрых стариков на Рабочей улице, недалеко от Южмашзавода. На этом самом заводе делают ракеты. Космические ракеты, на которых в космос летают наши советские космонавты. Это большой секрет, и поэтому шёпотом говорят, что самые главные цехи завода, где делают ракеты – глубоко под землей, чтобы не узнали американские шпионы. А флигель, где Любаша живет с папой – небольшой домик в глубине двора, там две небольшие комнатки и газовая печка с плитой. Во дворе растут высоченные грушевые деревья, и на них висят янтарно-желтые груши, высоко-высоко, не достанешь, а когда подует ветер, груши падают прямо на землю и разбиваются, как маленькие бомбы. Вдоль улицы посажены абрикосовые деревья, и асфальт под ними усеян золотистыми шариками плодов. Но их никто не собирает, потому что они мелкие, а на рынке целыми ведрами продают абрикосы втрое крупнее.

Любаша угомонилась, уснула, а Андерсу не спится. За летний день дом накалился до нестерпимой жары, он выходит на двор, сидит на скамейке.

Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут – пришли пушкинские строки. Звезды здесь, на юге, действительно, яркие, иглистые. Как в Узбекистане, где он служил в танковом батальоне пятнадцать лет тому назад. Ну вот, исполнилась его давнишняя мечта, он отвоевал дочь, Кировский ЗАГС развел его с женой, и теперь он свободен, как птица. Только что делать с этой свободой? Ему уже тридцать три, Любаша быстро взрослеет, уже скоро она станет девушкой со всеми девическими проблемами и секретами, и ей нужны будут женские наставления. А ему самому? Женщины появились на обочине его жизни. Вера, слегка перезрелая девица, соседка по конструкторскому бюро, очкастая, ссутулившаяся над чертежной доской, верный товарищ и помощник, когда нужны таблицы Брадиса или нормативные документы. Галина, познакомился с ней случайно, крупная, пугающая здоровьем и энергией хохлушка, знающая толк в украинских борщах и домашних печениях. Галя, похоже, поставила себе целью откормить худющих Андерса и Любашу до украинских стандартов, и не остановится ни перед чем в достижении этой цели. А Андерс не может забыть тихих шагов Люси за спиной, там, в далеком Темиртау, ее тонкой фигуры и печальных глаз. Он работает ведущим конструктором в одном из бюро завода. Работает на сдельщине, зарабатывает двести пятьдесят в месяц, больше, чем начальник отдела. Интересная, но напряженная, выматывающая мозги работа. И что? Так всю оставшуюся жизнь? На заводе имени пламенного революционера Бабушкина люди работали многими годами на одном месте, никуда не уезжали, только разве уходили на пенсию. Андерс многому научился здесь и теперь готов двигаться вперед, в новые, неизведанные дали. К тому же надежды на скорое получение квартиры, увы, провалились. Завод строил новые дома для своих работников, но участок для застройки получил в густо заселенном районе города, в Чечелевке, и в ближайшие годы там ничего не будет. В отделе кадров ему намекнули, что скоро освобождается должность начальника отдела технического контроля, можно предложить себя. Но такая работа не для Андерса, он творческий инженер, а не чиновник. Ну, все. Хватит жалеть себя, нужно идти спать. Завтра воскресенье, и у них с Любой впереди занимательный день. С утра – первенство страны по баскетболу, и будет играть сама Ульяна Семенова – монстр ростом два десять из Прибалтики, а вечером – концерт самого Анатолия Соловьяненко, знаменитого украинского соловья, Гале с большим трудом удалось достать билеты.

Людская молва гласит, что люди везде одинаковы, две руки, две ноги, одна голова на плечах. Но это заблуждение. Живущие на земле люди очень разные, и это зависит не только от личных особенностей и характеров. Влияют на людей воздух, которым они дышат, пища, которую они едят, и конечно, солнце, освещающее их жизнь. Люди Севера бледны и неулыбчивы, их жизнь – постоянная борьба с суровой природой. Сибиряки живут в тайге, они угрюмы, бородаты и широки в плечах, сибиряки немногословны, им привычней ходить с рогатиной на медведя и ловить в сибирских реках пудовых тайменей. Уральский люд отравлен дымами металлургических и химических заводов, задавлен с демидовских времен тяжким трудом на этих заводах, он, этот люд, невысок, но жилист и, как сам Урал-батюшка, шутить-от не любит. Москвичи считают себя особым племенем, отмеченным ореолом столицы, избранным и просвещенным, не то, что темная провинция, у них в Москве есть Красная площадь, Третьяковская галерея и Большой театр, и они презрительно косятся на приезжих, атакующих московские магазины и вокзалы. Понаехали тут. Москва не резиновая. Это они особыми, избранными себя считают. На самом деле они – мелкие, затурканные мегаполисом людишки. Рано утром, не до конца проснувшись, они устремляются толпами в поезда метро и автобусы, чтобы там быть стиснутыми в невообразимой давке и духоте, чей-то локоть уперся в спину, а чужой портфель в щеку. И так – на другой конец города, с двумя пересадками, два с половиной часа до работы и за те же два с половиной часа вечером возвращаются обратно, в тесную коммунальную квартиру с общей кухней и со скандальными соседями. Москвичи не ходят на Красную площадь и в Большой театр, в выходные дни они вырываются из плена ненавистного города на дачи в ста километрах от Москвы, в переполненных электричках, так же в тесноте и толчее. От того москвичи неприветливы, сварливы и скандальны. А вот население южных краев…

Когда Андерс только пересек границу Украины, он поймал себя на мысли, что местный народ как-то крупнее, упитаннее и здоровее жителей Казахстана и Подмосковья. У них смуглая от южного солнышка кожа, румянец на щеках и довольство в глазах. Они живут в благословенном краю!

Известно, что чем меньше одежды на теле человека, тем откровеннее проявляется его внутренний мир. Летом Андерс получил на заводе профсоюзную путевку на двоих с Любой, в лагерь отдыха в Кирилловку, на берег Азовского моря. Конечно, это не Алупка с ее красотами. Выжженная, гладкая, как стол, приазовская степь до горизонта, мелкодонное, прогретое до температуры компота в столовой, и такое же мутное, море. Фанерные домики на песчаном берегу, две шаткие кровати с пионерскими тумбочками у изголовья, умывальник на улице у входа, все удобства – в скворечниках на дальней окраине лагеря, и капитальная столовая с кухней в центре. В столовую отдыхающие шли прямо с пляжа, полуодетые, чего уж смущаться друг друга, только что на пляже лежали рядом. Соседями Андерса и Любаши за четырехместном столике в столовой была супружеская пара из Жовтых вод, одних лет с Андерсом, но с какими телесами оба!

– Вы, простите, часом не болеете? – участливо спросила его Ганна Павловна после первого знакомства. – Уж больно вы худенькие, аж сэрдце займается, як на вас глянешь. Но нiчого, нiчого, поправiтесь, только вот кормят здесь не дуже богато. Вы добавкi просыть, не сумуйтесь!

Какие добавки?! Порции борща и вареников, которые развозили на тележках и расставляли на столах официантки с белыми наколками в волосах, показались Андерсу раблезианскими. Он едва одолевал половину. А все остальные? Его соседи добросовестно очищали тарелки и скорбно жаловались, что еще бы съели нибудь чего, ну да ладно, яблочками закусим, они горами лежали в вазах на каждом столе. Андерс украдкой оглянулся. Вся столовая деловито и сосредоточенно работала ложками. Ну а как же? Раз уж дают еду, на халяву, за профсоюзные деньги. И потом – раз уж приехали отдыхать и набираться сил… Андерс вообще-то считал себя спортивным, качал мускулы, играл в сборной заводской команде в баскетбол, но на азовском пляже выглядел едва ли не узником концлагеря среди толстомясого украинского люда, что часами, до шоколадной темноты загара, недвижно лежал под палящим солнцем. Что это? Национальная традиция или свойство южного человека, живущего в гармонии с щедрой природой, в меру добродушного, в меру ленивого и никуда не торопящегося?

Так что же делать? Куда-то писать, предлагать свою кандидатуру? Эти мысли все чаще одолевали Андерса. Ошибся ли он, переселившись в Днепропетровск, перейдя из главных инженеров на рядовую работу? Нет, ему нужно было пройти суровую школу этого завода, самую передовую в стране. Он выдержал испытание, приобрел новые знания и опыт.

Легко и свободно, со снисходительной улыбкой шагают по земле люди-счастливцы, баловни судьбы. Они отмечены перстом божьим, и им все удается в жизни. Им удалось родиться в благополучной, процветающей семье, поступить в престижный институт и успешно его окончить. А дальше – расстилаются перед ними светлые пути. Ковровые дорожки. Конечно, не без звонка высокопоставленного папы. Идут они по этим дорожкам, не замарав дорогих туфель и не испачкав холеных рук. Вверх по карьерной лестнице. Ведущий инженер в НИИ, молодой начальник отдела на процветающем заводе, советник в министерстве. Нет, они не карьеристы. Карьеристы – это те, что из провинции, обдирающие локти и колени, не гнушающиеся ничем, чтобы пробиться наверх. Они – баловни, не творящие зла. Перед ними услужливо открываются все двери. Они всегда приличны и достойны. Они – блестящая элита, украшающая общество.

Андерс не был баловнем. Голодное, полунищее военное и послевоенное детство, после окончания школы – чумазый шестнадцатилетний слесарь на машиностроительном заводе. Заочный институт, три года службы в танковых частях, после службы – сразу на завод. Но как-то получалось, что его замечали и предлагали. То ли из-за высокого роста, то ли из-за старательности, отношения к работе. А он никогда не отказывался, сразу соглашался. Он знал точно: нужно работать. Честно и изо всех сил, и тогда фортуна повернется к тебе лицом. Не может не повернуться.

В тот вечер Андерс задержался. Вызвали на монтаж конструкций по его чертежам. Небольшая неувязка, всё объяснил, уладил, пока возвращался, уже стемнело. За Любашу он не волновался, дочь привыкла к самостоятельности. С утра в школу, десять минут пешком, потом в музыкальную школу, две остановки на трамвае. Дома пообедать вчерашним борщом, папа наварил целую кастрюлю. Сделать домашние задания, позаниматься на рояле, сбегать в магазин, папа оставил деньги и список что купить, вот и день прошел, отчитаться перед папой вечером о проведенном дне. Показать дневник и выученные уроки.

В открытое окно послышались голоса.

– Пришел, пришел Андрюша, – говорила Наталья Ивановна, хозяйка, провожая какого-то мужчину. – Вы проходите, проходите, вон они с дочкой.

Андерс не поверил своим глазам: Лёва Торопцев, собственной персоной! Три года тому назад они работали вместе, тащили вдвоем тяжелый воз, называемый заводом. Когда Андерс уезжал в Днепропетровск, Лев, конечно, жалел, что лишается такого главного инженера, но отнесся с пониманием, не стал чинить препятствий. На прощанье сказал: “Ты там, в своем южном краю, или раю, уж не знаю, особенно не задерживайся. Посидишь за доской, отдохнешь от настоящей мужской работы, а я тебя все равно найду. Украина – это болото застойное, там ничего не меняется годами. Настоящие большие дела делаются у нас здесь, в Казахстане, и ты понадобишься”. Тогда Андерс не придал значения словам Льва, был его директор увлекающимся человеком, любил блеснуть фразой. А теперь…

– О! И Любочка здесь! Два голубка в гнездышке. А как выросла! И в музыкальной школе? А ты сыграешь мне вальс Вальдтейфеля? Вам в музыкальной школе про такого не рассказывали? А я вот узнал недавно про такого. Знаешь, как переводится? Лесной дьявол! Хо-хо-хо!– слова сыпались из Льва, как горох. – Как тебя нашел? Да я за тобой целый день охочусь. Был на заводе твоем, там сказали, что ты в командировке на целый день, узнал твой адрес, приходил днем, думал, Любашу застану, а она в музыкальной школе была. Все про тебя знаю, хозяйка твоя рассказала. И что не женился, и что работаешь, как проклятый, и что похудел, как щепка. Ну, вот что, – он посерьезнел. – Серьезный разговор. Я специально приехал за тобой, ну и за главным бухгалтером Заславским, помнишь Мыколу Федоровича? Он следом за тобой уехал сюда, в ваш южный рай, он отсюда родом. Я уже побывал у Мыколы. Помнишь его историю? Да, в тридцать восьмом он получил свою десятку, оттрубил ее в лагере под Карагандой, потом ему добавили. В общем, остался он в Казахстане, но как голубую мечту держал – вернуться до дому, до хаты. Вернулся, но за два года истосковался по настоящей работе и теперь согласился, даром, что на пенсии. На что согласился? Я что, не сказал, зачем приехал? Завод строится у нас. Громадина завод, не то, что ваша живопырка. Хе-хе. Меня назначили директором, и нужно начинать с нуля, собирать команду. А где же я найду таких – главного инженера и главного бухгалтера, как вы с Мыколой? Ваши кандидатуры уже согласованы в министерстве, квартиры вас ждут. А тебя мы женим, там у нас такие красавицы – не чета вашим хохлушкам. Ну, что, договорились? Письмо – гарантию из министерства я тебе пришлю тебе, только адрес правильный запишу, неделя тебе на расчет и сборы.

8

От Москвы до самых до окраин. Все больше от Москвы и все дальше к окраинам двигалась индустриализация необъятной Родины моей. Все меньше строилось в сердце страны, в России, все больше гигантов воздвигалось на окраинах, и ехали из Ярославля, из Рязани, с Урала, с Кузбасса мастеровитые русские люди в Таджикистан, в Узбекистан и Казахстан – строить и работать. Воздвигать и жить. В девяносто первом в единый момент они окажутся заграницей – миллионы русских людей, а индустриальные монстры, воздвигнутые ими, станут не нужными национальной элите новых государств – осколков нерушимого Союза, будут проданы за бесценок иностранцам или просто остановятся и будут медленно разрушаться и разворовываться. А сотни тысяч русских людей, трудолюбивых, умелых специалистов окажутся безработными.

А пока они едут на юг Казахстана, а вместе с ними едут и наши герои, чтобы строить фосфорный комплекс – Каратауский горнодобывающий комбинат, Новоджамбулский фосфорный завод и восьмидесятитысячник – завод строительных металлоконструкций.

Ехали, точнее, летели на самолетах, с остановкой на один день в Караганде, чтобы повидаться с бабушкой. А вещи и рояль едут поездом, папины друзья с завода помогли упаковать и погрузить в контейнер. Бабушкин дом на Ростовской улице, такой знакомый и родной с детства, почему-то стал меньше, да и бабушка с дедушкой сгорбились и немного усохли. Или это Любаша так выросла? Они с папой, как перелетные птицы, летают по стране, а на Ростовской улице все осталось таким же, как раньше. Впрочем, нет, не всё. Маленькие деревца, что они с бабушкой сажали, вымахали в два Любашиных роста, и уличные мальчишки выросли, не узнать. Посерел, покосился забор перед домом, облупилась краска на веранде. У бабушки по утрам болят руки-ноги-спина, и от этого грустно.

Уже стемнело, улеглась спать Любаша, спит и дедушка, выпил на радости от встречи с Андерсом. Завтра – самолет в Джамбул, и мать с сыном сидят вдвоем, тихонько разговаривают. За такое большое, трудное дело опять взялся младший сын. Как всегда, ему неймется. А у старших все по-прежнему. Нина так же работает учительницей в той же школе, у Фреда с Машей тоже мало что изменилось. Только их старший сын, Павел уехал учиться в летное училище в Воронеж, будет военным летчиком. А остальное все в порядке. Впрочем, нет. Скандальная неприятность у них. Может быть, ты знаешь, у Маши есть племянник, да, ты, Андрюша, его знаешь, конечно, он же в Темиртау живет с женой Люсей. Так вот, этого племянника Анатолия посадили на семь лет за взятки, он работал следователем и попался, Люся осталась одна, с маленьким сыном и очень болеет. Она работала на химзаводе и отравилась там, на химии.

– Что с тобой, Андрюша? Устал с дороги? Ну, пошли спать, завтра рано вставать.

Люся осталась одна. С маленьким Витей. И болеет. – Мысль долго не давала уснуть Андерсу. Он позвонит ей из Джамбула, выразит сочувствие. А может быть…

Если бы учредить приз городу, носившему в своей истории наибольшее число имен, то этот древний город наверняка получил приз. Собственно, городом тогда, в древние времена, он не был. Селение – стоянка для отдыха на одной из ветвей Великого шёлкового пути, когда караван переваливал через выжженные солнцем горы Каратау и спускался в долину речки Талас. А по пятам купцов шли разбойники, грабили отставших, отбившихся от каравана. Грабили и разрушали, конечно, и само селение, и каждый завоеватель давал оставленным руинам новое имя – Толос – Талас – Тараз – Аулие Ата. В тридцатые годы селение назвали в честь славного комиссара, сражавшегося с басмачами – Мирзояном, но в тридцать седьмом славного комиссара расстреляли, и город, да, уже город, назвали именем великого казахского акына Джамбула Джабаева, славившего в своих песнях Великий Советский Закон и его творца великого Сталина. Потом, уже после девяносто первого новые властители Казахстана обнаружат, что великий акын ошибался и вообще никогда не был в этом городе, и вернут городу древнее имя Тараз. В перекрестие путей купцов и кочевников вклинились и великие сталинские переселения народов, и город, как библейский Вавилон, стал смешением языков и народов. Узбеки, казахи, киргизы, корейцы, украинцы и русские, поволжские немцы, уйгуры, турки-месхетинцы – несть им числа – встречались в сердце города – на шумном и разноязыком азиатском базаре.

А на окраинах города спешно строились микрорайоны – первый, второй… пятый, шестой. Пятиэтажки из тонких железобетонных панелей, накалявшихся под южным азиатским солнцем так, что обитатели квартир чувствовали себя жителями тропиков. Но заходило солнце, и с Каратауских гор спускался на город прохладный воздух горных долин, вплывал в распахнутые настежь окна.

В трехкомнатную квартиру на третьем этаже такой пятиэтажки вселились Андерс с Любашей. Андерс, конечно, возражал: “куда нам вдвоем такие хоромы?”, но Лев был непреклонен. Во-первых, другой квартиры не было, а во-вторых, я же обещал тебя женить, завтра познакомлю с первой кандидаткой. В общем, чтобы получить ордер на заселение, пришлось записать в члены семьи карагандинскую бабушку. Знакомство с кандидаткой состоялось в ближайшую же субботу, в гостях у Торопцевых. Зрелая девица была незамужней преподавательницей литературы в городском заводе-втузе – что-то среднее между техникумом и институтом, такая вот гримаса советского всеобуча. Там завучем работала Эльвира Михайловна, жена Льва. Кандидатка Лиля весь вечер хихикала и усиленно строила Андерсу глазки, а Андерсу было неловко и гадко, точно выставили его на всеобщий позор с незастегнутой ширинкой. Они с Любашей честно проводили Лилю домой, и Андерс утешал себя: Лёва действовал из лучших побуждений.

Это случилось в следующую субботу. У Любаши были занятия в музыкальной школе, и Андерс решил побродить по городу. Он так до сих пор не позвонил Люсе и мучился сомнениями. Что он ей скажет? Ведь прошло почти три года с тех пор, как он уехал. Тогда перед отъездом Андерс поехал попрощаться, но Люси не было дома, и он привязал к ручке двери детский рюкзачок, бело-красный, с диафильмами для Володьки. Попрощаться навсегда, и за эти три года – ни одного письма, ни одного звонка. Андерс шел по улице Абая, был еще один великий акын у казахского народа – Абай Кунанбаев, по центральной улице города, и впереди замаячил желто-серый куб центрального городского телеграфа.

Как это произошло? Перед глазами у Андерса вдруг выплыл номер ее телефона.

У Андерса была отвратительная память на номера телефонов. Другое дело – стихи Пушкина или Евтушенко, они были живыми, они жили в памяти. Или математические уравнения и формулы расчета конструкций, там была четкая логика. Или названия звезд созвездия Ориона. Звезды были живыми, они сверкали своими арабскими именами – Сириус, Бетельгейзе, Альдебаран – разве можно забыть? Или даты великих битв и великих имен в истории. Чем только не набита наша память! А вот номера телефонов не задерживались в памяти Андерса, и он записывал их в карманную записную книжку, чтобы не терялись. Теперь время от времени терялись сами записные книжки, и Андерс записывал телефоны дважды, еще в рабочую тетрадь, что всегда у него валялась на столе. А тут, спустя почти три года… В каких тайных закромах памяти хранились эти пять цифр, и по какой причуде они всплыли вдруг на фоне центрального телеграфа? Знак свыше? Андерс припустил бегом, пока не забыл, и заказал междугородний разговор с Темиртау. Ждать пришлось долго, он уже собирался отменить разговор, скоро у Любаши закончатся занятия… Жестяной голос из динамика оглушил его: “Темиртау. Темиртау. Кто заказывал Темиртау. Кто заказывал Темиртау. Четвертая кабина”. В четвертой кабине было тесно, душно и пахло кислятиной. Из черной трубки шли гудки – три… пять… девять. Ну, все, не повезло, Люси нет дома, – понял Андерс, надо вешать трубку и идти домой. Но гудки вдруг прервались, и слабый голос произнес: “Алло?”

– Люся, это ты? – заторопился он. – Это Андерс. Помнишь такого?

– Андерс? Где ты? Как ты здесь оказался? – искренно удивилась Люся.

– Я в Джамбуле. Я теперь здесь живу и работаю.

– В Джамбуле? Ты меня случайно застал. Я уже не работаю, и должна была уже уехать…

– Куда ты должна уехать? – встревожился Андерс.

– Я уволилась с завода и уезжаю к бабушке, в Мерке. Володьку я уже туда отправила, а сама застряла. Нет билетов на самолеты во Фрунзе.

– А ты попробуй через Джамбул. Я могу тебя здесь встретить и посадить на автобус. Отсюда до твоего Мерке недалеко, и ходят автобусы. Запиши мой адрес: пятый микрорайон, дом два, квартира пятьдесят два. Дашь телеграмму, я тебя встречу в аэропорту.

В этот день Андерс прозевал обед. Ездил на монтаж, приехал поздно, столовая уже закрыта, конечно, можно пройти на кухню, там что-нибудь сообразят, накормят, но он решил съездить домой, дома что-то осталось после вчерашнего, и может быть, телеграмма от Люси. Телеграммы не было уже третий день, телеграммы не было и сегодня, не было дома и Любаши, сегодня у нее занятия в музыкальной школе. За двадцать минут управился, уже собирался ехать на завод, когда раздался звонок. На пороге стояла Люся. Серенькое платьице, зеленая трикотажная кофта как на вешалке висела на худых плечах, печальные тени под глазами, робкая, застенчивая улыбка. Андерс растерялся, стоял столбом.

– Ой! – спохватился он, наконец. – Проходи. Обедать будешь?

– Нет, я прямо из аэропорта, там перекусила. Ты говорил, что поможешь до автобуса добраться…

– Ну, конечно, машина у подъезда…

По дороге на автовокзал Люся поведала свою историю. Она работала в лаборатории на фосфорном заводе. Фосфор желтый, фосфор красный – сырье для минеральных удобрений, фосфор белый, засекреченный – страшное оружие, сжигающее все живое. И отравляет работающих с фосфором людей. Обычная советская расхлябанность. Люся работала в центральной заводской лаборатории. Четыре года работала с фосфором, в последнее время стала чувствовать себя совсем скверно. Врач заводской поликлиники хмурилась, рассматривая анализы, выписывала какие-то таблетки, ничего не помогало, только хуже становилось, и она отправила Люсю на медкомиссию. Приговор медкомиссии был: немедленно оставить работу, свежий воздух, фрукты-овощи, желательно, в сельскую местность, тогда может быть… Люся ловила сочувственные взгляды врачей: еще сравнительно молодая, и надо же…

Посадку в автобус до Мерке уже объявили, Андерс сбегал в кассу, схватил последний билет, подсадил невесомую Люсю в автобус и вдруг спохватился:

– Адрес, адрес! – закричал он в закрывающуюся дверь.

– Поселок сахзавода, улица Озерная, дом один, – донеслось из открытого окошка.

Он смотрел вслед уходящему автобусу. Цепь случайностей связала его с этой женщиной. Случайно пришедший на память номер телефона, случайно застал ее дома, когда звонил по телефону, билет на самолет до Джамбула в кассе аэропорта – тоже редкая случайность в пору отпусков, по какой-то невероятной случайности она застала его дома. Разорвись любое из этих звеньев – и они не встретились бы, может быть, никогда. Цепи случайностей складываются в закономерности – звучала в памяти неведомо где встретившаяся ему фраза. А может быть, он сам ее сочинил?

Андерс, наконец, придумал предлог, по которому прилично поехать в Мерке. Люся говорила ему, что будет работать учительницей в местной школе, а ближайшее воскресенье – День учителя! За ним, как за главным инженером, был закреплен видавший виды “Москвич 407”. Он написал заявление на имя директора – прошу разрешить использование… в нерабочее время… оплату расходов…

Лев пришел в ярость.

– Твой он, этот Москвич, в твоем распоряжении, ты и распоряжайся! Или чистоплюйство свое хочешь показать? А, понятно, это чтобы никто не смог тебя уличить. Чтобы никто пальцем не смог показать. Ну, ладно, если ты такой принципиальный, подпишу, чтобы совесть твоя была спокойной. Только, знаешь, ты это заявление в бухгалтерию не отдавай. Там над нами с тобой смеяться будут.

Бабушка Мокрына сидела у хаты на завалинке и судачила с соседками за внучку Люську.

– Ой, лышенько, за шо ж тако наказанье? Така тоща, така вся из сэбе больна! И ничого не йист. Каже, тошныть ее. Там в городе ее химией отравылы. З работы прийде и лежить. И шо робыты не знаю. Який муж? Нема в нее мужа. Был да сплыл, – шепотом, оглянувшись, – посадили его. И вот теперь одна на белом свете осталась с мальцом. Вот так же маты ее, дочка моя Клавка, болела, болела и померла. В ее же, в Люськины годы. И отец ее, Клавкин муж Сергей, следом за Клавкой, сердце у него, у Сергея, было. А теперь вот Люська. Какое замуж, Катерина? Больная она вся изнутри и на мужиков смотреть даже не хочет. Ой, лышенько!

Соседки понимающе качали головами и скорбно поджимали губы.

Голубая машина, не местная, точно не местная, развернулась и остановилась у хаты, обдав старух поднявшейся пылью, и из нее вышел долговязый, рыжий, определенно не местный, с большим букетом цветов. А следом выпрыгнула девчонка, тоже рыжая, похоже, дочка.

– Простите, – спросил долговязый. – Люся Воробьева не здесь живет?

Соседки переглянулись и посеменили – разносить по поселку удивительные новости про бабу Мокрыну Борисовну Бабичеву и ейную внучку Люську.

Вдоль отрогов горной страны Тянь Шань от Чимкента на западе до Фрунзе, нынешнего Бишкека, на востоке, нитью тянется дорога, и вдоль дороги, нанизанные на эту нить, с перерывами стоят селения. Очень разные. Если во всем селении нет ни единого деревца, у серых мазанок – кучи кизяков, в дорожной пыли возится чумазая узкоглазая детвора, и в глубокой задумчивости стоят вдоль дороги серые ишачки, то это – казахский аул. Советская власть долго приучала извечных кочевников к оседлой жизни, учила пахать землю и сеять хлеб, но пока трудно получается это у степняков, и колхозы казахские – животноводческие, с отарами овец и стадами верблюдов.

Если ладные, высокие дома под шиферными крышами строго выстроились во фронт вдоль дороги, чисто вымытые окна смотрят на путника из-за крепких, зеленой краской окрашенных палисадников, по обочинам дороги нет мусора, и никто не слоняется по селу без дела, будьте уверены – здесь живут немцы, переселенные с Поволжья в сорок первом. Они до сих пор по русски говорят с акцентом и учат своих детей в немецких школах.

А если вымазанные известкой белые хатки под соломенными крышами вольно разбрелись по косогору, если перед каждой хаткой цветет мальва – по местному рожа, и село тонет в вишневых и сливовых садах, то без сомнения, это украинское, хохлацкое село. Здесь, в благословенном краю поселились выходцы из Белиловок, Карпиловок, Бутурлиновок, что расположились в Воронежских землях, близ украинской границы. В семнадцатом веке их предки бежали с правобережной Украины, от гнета польских панов и разбоя банд Богдана Хмельницкого под руку московского царя, селились на вольных приграничных землях. Давно уже порвались их связи з рiдной маты Украиной, они уже давно не носят украинских вышиванок и не пляшут гопака на сельских сходках, но остались хохлами для воронежских русских и кацапами для полтавских украинцев. Грищуки стали писаться Грищуковыми, Шевченки – Шевченковыми, Бабичи – Бабичевыми. Жили, пахали землю, растили детей, пережили безвременье гражданской войны. Но в двадцать девятом беспощадном году пришел к Петру Бабичеву свояк, Гапкин мужик, что у красных служил, и сказал по большому секрету, что пришла из Москвы директива – которые зажиточные, тех в кулаки записывать, и этих кулаков арестовывать будут, дома, и скот отбирать и в Сибирь высылать. На тебя, Петро, наш комиссар Грицко, что при царе в босяках ходил, и на твою хату глаз положил, тебя, Петро, в списки записал, так что тикать тебе, Петро Миколаевич надо, куда подальше, пока не пришли к тебе в хату комиссары. А куда тикать-то? В Россию? Так достанут там его большевики. В Сибирь? Там морозы трескучие, не выжить там его жинке Мокрыне. Говорили ему знакомые казаки, что в южном ташкентском краю есть казацкие станицы, город там есть казачий, Верный называется, и не добралась туда пока большевицкая власть, а края там благодатные, и земли вдоволь…

Когда сказал Петро свою волю жинке своей, завыла белугой Мокрына и мокреть развела слезами. Недаром родители ее Мокрыной назвали. Когда родилась она, зарядил дождь на неделю, дороги развезло, к дьячку не добраться, чтобы дал дитю христианское имя, так и назвали девчонку Мокрыной. Пришлось Петру цыкнуть на нее. Уезжали ночью, тайком, оставляли всё, что нажили годами. Целый месяц добирались до ташкентского края, остановились в селе Мерке, там была казачья община.

Господь не дал Петру сыновей, а родились четыре дочери, старшие Клавдия и Катря, и младшие – Мария и Валентина. Мокрына Борисовна сама была неграмотной, но дочкам дала образование. Старшие после меркенской школы учились в техникуме во Фрунзе, вышли замуж за хороших людей, а Клавдия и Валентина выучились в университете в самой Алма-Ате, Клавдия – на учительницу, а Валентина – на врача. Там, в Алма-Ате Валька и замуж вышла, там и осталась, приезжала к матери в отпуск. А Клавдия встретилась в Мерке с добрым человеком Сергеем Воробьевым. Сергей Адрианович происходил из духовного сословия, был он греческой крови, черный, как грач, и выслан был как непролетарский элемент из Киевской губернии, работал бухгалтером на сахзаводе и души не чаял в красавице Клавдии. И все-то дочки у Мокрыны красавицами были, а Клавдия – всех красивше. Сергей Адрианыч всю войну прошел, слава Богу, не убитый, не ранетый вернулся, да видно, тяжко ему там, на войне-то досталось, стал на сердце жаловаться. Было у них двое деток, внуков бабы Мокрыны – старшая Люська – на всю деревню раскрасавица черноокая, греческая кровь от отца и красота от Клавдии в ней сошлись, парни сохли по ней, уехала в Алма-Ату учиться на инженера, и младший Сашко. И все было хорошо, работала Клавдия завучем в школе, да вот беда, напала на Клавдию лихоманка какая-то, за неделю скрутило ее, пожелтела вся из себя и померла, горе-то какое. Сергей Адрианыч любил Клавдию без памяти, а когда померла она, жизни у него не стало, иссох весь от горя и помер, следом за Клавдией направился. И вот теперь с внучкой Люськой беда приключилась. Совсем больная, как Клавдия была.

Больная-то больная, но стала баба Мокрына примечать, что понемногу оживать стала Люська. Этот долговязый, как звать его, баба никак запомнить не могла, то ли Ангельс, то ли Анрест, тфу, совсем памяти у Мокрыны не стало, и фамилия у него трудная, вроде как на три буквы, так он раз за разом стал приезжать, и каждый раз привозил для Люськи из города и яблоки, и апельсины и конфеты разные. А если в субботу не приезжал он, ходила внучка смурная и с бабой Мокрыной ссорилась.

***

Мария Павловна недолюбливала жену своего племянника. Слишком гордой та была, и с Толиком они плохо жили, Анатолий частенько приезжал, оставался ночевать. У него работа была такая, разъездная. А история с его арестом… Мария Павловна подозревала, что Людмила тайком подставила мужа и ничего не сделала, чтобы выручить его. Мария Павловна предлагала ей деньги на взятку, дать, кому нужно, но та только головой качала. Говорила, что бесполезно. А теперь она узнала, что якобы Людмила связалась с Андерсом. Своего младшего шурина Маша откровенно не любила. Она чувствовала, что Андерс – человек другой, враждебной породы и плохо влияет на ее мужа. Пять лет тому назад Фреду предложили работу в Москве, в Министерстве угольной промышленности. Андерс сразу же приехал, поздравлял брата, они говорили о том, как это важно – возвратиться в Москву, исправить ту несправедливость, что произошла с их семьей в далеком сорок первом. Маша ходила молча, поджав губы, а когда Андерс уехал, закатила мужу скандал: “Ты понимаешь, на что идешь? Здесь ты начальник, тебя все уважают, квартира у нас шикарная, в центре города, а что будет в Москве? Будешь мелкой сошкой в министерстве, квартиру нам дадут двухкомнатную в спальном районе. А обо мне ты подумал? Я в Караганде заведующая Дворцом горняков, меня все знают и уважают, а что я буду делать в вашей сраной Москве? А о сыновьях своих ты подумал?” И Фред согласился, сдался. Отказался от московского предложения.

А теперь Мария Павловна развила бурную деятельность. Съездила на Ростовскую улицу, брызгая слюной, восклицала, как это низко и подло, при живом муже заводить шашни. Да, возможно, что Анатолий оступился, но сейчас ему трудно, и ему нужно помочь. Вы, Серафима Гавриловна должны остановить своего беспутного сына. И потом, она же больная, эта Людмила. Отравление фосфором врачи не лечат, это на всю оставшуюся жизнь, я уж не знаю, сколько ей осталось. Вам это нужно, больную невестку?

Серафима Гавриловна только вздыхала. Она хорошо знала своего младшего сына. Если он принял решение, то возражать ему бесполезно. Но написала письмо, полное сомнений. Андерс ответил, что любит Люсю, что нужен ей и не сомневается, что они справятся с болезнью, будут здоровыми и счастливыми. А что касается страданий Марии Павловны, то Андерс не считает себя в чем-то виновным. Пусть во всем винит своего беспутного племянника.

Мысли вслух

Любовь. Она бывает разной – жгучей, пламенной и тихой. Любовь может обжигать и согревать. Любовь может поднять человека до сияющих высот и унизить его. Люди очень разнятся по темпераментам и по тому, что мы называем чистотой души. Ради мига блаженства влюбленные идут и на самопожертвование, и на унижение. Несчастная, неразделенная любовь может довести до самоубийства, потому что без любимой невозможно жить. А взаимная счастливая любовь может творить чудеса и излечивать от болезней, когда бессильна медицина. А бывает и так, что влюбленность обманчиво кажется любовью. Встретилась она, яркая, необычная, сошла с высот и ослепила. С первого взгляда. Или со второго. Но проходит время, и он начинает осознавать: то, что его очаровало – внешняя оболочка, мишура, а внутри – пустота, и тогда начинается драма человека, попавшего в капкан. Хватит ли у него сил понять это, вырваться из ловушки, в которую он попал, вырваться, оставив клочья кожи и собственной души. Современные ученые, копающиеся в наших внутренностях, клетках и генах, не нашли там такой субстанции – любовь, они утверждает, что это миф, придуманный поэтами, а вместо любви есть феромоны с очень сложными химическими составами. И что когда они разгадают эти химические формулы, то можно будет купить в аптеке пузырек с нужными феромонами, конечно, по рецепту о-очень дорогого врача, и вспрыснуть себе в ягодицу.

Настоящая, большая любовь – это когда двое, сблизившись, остаются загадками друг для друга, неисчерпаемыми источниками удивления. Они никогда не согласны друг с другом, они часто ссорятся, порой они готовы расстаться немедленно и навсегда, но вступает любовь, и они понимают, что жизнь друг без друга невозможна. Но если они добрались до самого дна, и больше нет тайны, а всё, что ранее казалось загадкой, разгадано, наступает отрезвление, холод. Иногда ненависть. Иногда привычка. Иногда желание найти загадку на стороне.

Накануне Нового года Андерс приехал в Мерке.

– Вам с Витькой – пятнадцать минут на сборы, – нахально заявил он Люсе. – У тебя же начинаются зимние каникулы. Так вот, каникулы будут проходить в Джамбуле.

Люся почему-то не возразила, правда, в пятнадцать минут не уложилась, уложилась в час с небольшим.

Назад, в Мерке Люся вернулась только девятого января. Чтобы получить расчет в школе.

Спустя полтора года она полетела в Темиртау, уладить дела по разводу с прежним мужем, и на улице случайно столкнулась с прежним своим врачом.

– Здравствуйте, Екатерина Петровна. Вы что, не узнали меня?

Екатерина Петровна, в самом деле, не узнала свою прежнюю пациентку в цветущей молодой женщине.

– Это Вы? – растерялась она. – И Вы еще живы?

Ох, непросто складывались отношения с тетей Люсей. Накануне у них с папой состоялся разговор. Папа смущенно говорил, что хотел бы, чтобы они с тетей Люсей жили вместе. Любаша понимала, что папа и тетя Люся любят друг друга, папа ведь был совсем еще молодой и красивый, и тетя Люся была красивой. Очень красивой. Любаша читала про любовь в книжках.

– Я согласна, – сказала Люба. Она была послушной дочерью.

Только как называть тетю Люсю? Тетей Люсей? Но ведь теперь она была уже не чужой тетей, а нашей. Людмилой Сергеевной? Это было совсем нелепо и ходульно. Конечно, папа хотел бы, чтобы она называла ее мамой, но язык не поворачивался. В конце концов, образовалось: мама Люся. Мама Люся сразу стала хозяйкой в квартире и начала придираться к Любе. Все-то она делает не так и неправильно. И заставляла носить противные теплые рейтузы. Любаша пожаловалась бабушке, она приехала погостить.

– Погоди, не торопись, – сказала бабушка. – Дело в том, что мы, женщины, делаем многое не так, как мужчины. Вот, например, белье мужчины выжимают слева направо, а мы, женщины, справа налево. Мужчины застегивают пуговицы направо, а мы – налево. Как мужчины снимают рубашки? Правильно, тянут за ворот, а мы задираем подол снизу вверх. Папа научил тебя все делать по-мужски, а твоя новая мама хочет, чтобы ты стала девушкой. У нас, у женщин есть свои секреты, недоступные мужчинам. А насчет теплых рейтуз – она права, девочкам приходится их носить, и ты уже скоро сама поймешь это.

Счастье Андерса не было безоблачным. Да, они с Люсей любили друг друга, и его холостяцкая квартира теперь наполнилась теплом и светом. Но глубоко, на самом дне души его любимой женщины таилось темное пятнышко – след прошлых, пережитых трагедий и обид, след тяжелой болезни, еще не залеченной, и проявлявшейся в горячи во рту, в неожиданной слабости и головокружении. Темное пятнышко временами росло, затмевая свет солнца и тихого семейного счастья, лишал сна, обиды и подозрения громоздились оно на другое, и наступал момент, когда накопившаяся чернота и горечь прерывали дыхание. И нужно было выплеснуть их наружу, чтобы можно было жить дальше. Поток обидных, несправедливых слов-обвинений обрушивался на Андерса, и он понимал, что возражать бесполезно, что должно пройти время. Оно проходило, Андерс тихонько открывал дверь, тихими шагами проходил на кухню, где в темноте, в оцепенении сидела на стуле Люся.

– Ты меня прости, я был неправ…

– Это ты меня прости, Аденька, я сорвалась, сама не знаю, почему. Пошли спать.

Они бросались друг другу в объятья, чтобы собственным теплом растопить липкий холод, вдруг вставший между ними. Но проходили две-три недели, и все повторялось. Это пройдет, – засыпая думал Андерс. – Гнездящаяся в ней болезнь проходит не сразу, нужно больше внимания, тепла и витаминов. Завтра воскресенье, и с утра мы организуем поход на базар.

Джамбульский базар назывался центральным колхозным рынком, но, конечно, на самом деле он был восточным базаром, шумным, живописным и грязным. С утра город просыпался от скрипа арб, блеяния овец и истошного рёва ишаков, приехавших на базар из дальних аулов. Базар был местом встреч. Здесь в толкотне можно встретить давнего знакомого, с кем за будничной суетой не виделся уже давно. Джамбулские модницы сходились здесь, чтобы обсудить длину юбок на ближайший сезон и услышать новости из первых уст.

Старый казах в чапане, стоптанных сапогах и неизменном лисьем малахае, несмотря на жару, потерялся в городской суете и растерянно ищет соотечественника из своего Орта-Жуза. Он обязательно встретит его, и они долго и громко, чтобы перекричать городской шум, будут жаловаться друг другу на этот несносный город, где женщины потеряли стыд, носят распущенные непокрытые волосы и легкие платья, а молодежь потеряла уваженье к старикам и говорит на урус-тили, на непонятном русском языке.

Сразу при входе, налево – ряды овощей и фруктов. Грудами на прилавках, в ведрах и мешках на земле лежат яблоки. Темно-красные наманганские, семиренка, переливающаяся светлой зеленью и медовой желтизной, и алмаатинский апорт – с детскую голову величиной, золотисто-румяные плоды, налитые соком. Тут же груши, янтарно-желтые и зеленые, урюк – азиатский абрикос – лежит насыпанный в жестяные тазы, и глаз невозможно отвести от персиков, покрытых шелковистым налетом, сливы – черно-синие, желтые, зеленые, румяная хурма и горы винограда – зеленые, прозрачные, темно-синие грозди. Дальше на прилавках – сушеные фрукты – кишмиш, чернослив, курага лежат живописными грудами, и над ними вьются осы. Андерс, Люся и Любаша с Витькой пробираются через толкающуюся толпу, Витька, как самый мелкий, постоянно теряется, и его приходится вылавливать и вытягивать за руку.

Отдельно от фруктового ряда – ряд молочный. Казашки привезли бидоны с пенистым кумысом и айраном. На прилавках горки курта – сушеного творога. Тоненькую, черноглазую Люсю пожилые казашки принимают за свою.

– Кызымка, жаксы курт алыныз – предлагают ей они. (Девушка, возьмите хороший курт).

– А? – не понимает кызымка.

– Свой язык нужно знать! – укоризненно ворчат казашки к вящему удовольствию Андерса.

– Почему свой язык не знаешь, кызымка? – ерничает он.

Дородные немки в белоснежных фартуках их соседнего колхоза имени Тельмана продают немецкие творог и сметану. Творог – словно свежевыпавший снег, мягкий и пушистый, а сметана – вязкая и тягучая, как мед. Мед тоже продается здесь рядом, в стеклянных банках. Липовый – янтарно-прозрачный, золотистый, с терпким вкусом – с горных долин Каратау, опалово-белый акациевый, темно-коричневый, с одуряющим запахом – каштановый. Глаза разбегаются от разнообразия, и Андерс не может сразу решится, что покупать. После семейного совета соглашаются, что, конечно, купят большую банку немецкого творога и сметаны и целое ведро яблок. А впереди – бахчевой ряд, грозными пирамидами ядер, как на Малаховом кургане, выстроились полосатые арбузы, янтарно-серые аршинные чуйские дыни выстроились в строгом карауле на-попа, и невозможно пройти мимо, не купить! Только где взять рук, чтобы донести до дома все это великолепие?

– А вот они все, голубчики, все четверо! – раздался из-за спины знакомый голос.

Это, конечно, Лев Евгеньевич, Лёвушка, дядя Лёва. Он приехал с женой Эльвирой на машине, и это решило все транспортные сложности. Дядилёвина машина была большой, в нее поместились и яблоки, и твороги, и даже большой арбуз и круглая дыня колхозница. Вот только Витьку не было куда девать, не хватило места, и его запихнули сзади, в багажник. А багажник у дяди Лёвы был большой и светлый, и там можно было бы поместить двух таких мальчишек, как Витька.

Зато, какой пир они устроили дома со всеми базарными вкуснотищами!

Мысли вслух

Основать свое дело. Эта мысль рано или поздно приходит к человеку, если он занят любимым делом. Если он стал специалистом в этом деле. Если он неравнодушный человек. Ну, сколько можно каждый день ходить на службу и делать подневольную работу, которую можно сделать лучше, чем ему велит делать начальник! И выслушивать указания и нотации. Все можно организовать так, что запляшут облака! И тогда перед ним встают проклятые вопросы:

– где взять денег на начало, на старт?

– где найти крышу, под которой заработает новое дело?

– одному не справиться, где найти помощников, единомышленников?

9

Дом рос, несмотря на политические и экономические бури, сотрясавшие страну. Родители Юры продали в Новосибирске гараж, стоявший без дела, отцу в Москве удавалось зарабатывать какие-то левые деньги, но дом, растущее дитя, как обжора Пантагрюэль, требовал все новой пищи, и деньги проваливались в его ненасытную утробу. Колхозному руководству удалось провести на улицу водопровод и построить электрическую подстанцию, но грянул девяносто первый, и газ и канализация так и не дошли до окраины Щетницы. Под канализацию вырыли выгребной колодец, а для отопления пришлось купить чугунного монстра – твердотопливный котел, и кандидату математических наук Юре пришлось освоить еще одну специальность – кочегара-угольщика. Он безропотно и жертвенно нес эту обязанность, его руки постепенно приобретали все оттенки угля от въевшейся пыли, угольная пыль сопротивлялась натиску мыла и мочалки у Юры под носом и в морщинках под глазами. Любе было искренне жаль осунувшегося, ссутулившегося мужа, но…

Они должны были пройти это. Мосты были сожжены.

Люба все оттягивала время заселения, хотя Людмила Сергеевна и торопила, настаивала. Она приезжала из Москвы наездами, требовала от Юры подробного отчета о расходах и устраивала ему разнос за бесхозяйственность. Юра просто кипел от возмущения: попробовала бы она сама! Люба, как могла, остужала его: потерпи, как приехала, так и уедет, ей просто нечем заняться, а энергии – некуда девать.

Людмила Сергеевна теперь стала знатоком строительных дел. Со старой, советской работы она уволилась: концерн, куда она ходила под видом работы, дышал на ладан, зарплаты платил от случая к случаю, зато организовал ей досрочный, за два года до пятидесяти пяти, уход на пенсию. Дома в Москве ей было скучно, нечем заняться, и папа купил ей на птичьем рынке щенка – маленького черного ягдтерьера Дэзьку, суматошную и энергичную, как сама ее новая хозяйка. Но Людмиле Сергеевне этого было мало, к тому же Дэзька выбрала себе хозяином папу. Конечно, обидно – кормишь ее, лучшие кусочки мяса для неё покупаешь, и не свинину, благородным собачьим породам нельзя свинину, только говядину подавай, а неблагодарная Дэзька ждет, не дождется, когда придет с работы Андерс, чтобы носиться с ним по парку. И тогда Людмила Сергеевна поступила на платные риэлтерские курсы. Новое слово в новой России, очень иностранное и очень модное. Звучит-то как – риэлтор! Как мушкетерская шляпа с развевающимся пером. Теперь эти риэлторы будут главными в вопросах строительства и недвижимости – то, что надо для Людмилы Сергеевны! Ко всему прочему, у нее появились реальные риэлтерские возможности: папа ушел из Министерства, где занимал высокий пост, и со своими товарищами на обломках министерства основал строительную фирму. Вскочил в последний вагон уходящего в будущее рыночного поезда, и теперь зарабатывал такие деньги, что ранее не снились. Часть денег вкладывалась в строительство нового дома, а часть…

Все участки под строительство по улице Короткевича были распределены, но где взять денег на строительство колхозникам еще недавно процветающего, а теперь загибающегося колхоза? Можно продать полученный бесплатно участок за деньги, за новые, зеленые баксы. Людмилу Сергеевну учили на курсах, что самое главное для риэлтора – это вложить. Вложить деньги в недвижимость, а еще лучше – в землю.

Недвижимость на то она и недвижимость, что никуда не двигается, никогда не падает в цене, а только растет, и умный риэлтор должен усечь, когда продать с выгодой ранее вложенную недвижимость и вложиться в новую. – Этот закон Людмила Сергеевна усекла и освоила. Раз и навсегда.

Сосед продавал участок рядом, и Людмила Сергеевна купила за три с половиной тысячи. Зеленых, конечно. Вложилась. Чтобы потом построить. Или перепродать.

Люба оттягивала время заселения – зимой холодно, дом не успел прогреться, весной растаяла зимняя грязь, не пройдешь без сапог, пусть подсохнет немного. Вселились в мае. Под жилье годился лишь первый этаж, второй и третий не были достроены и пока заколочены. На новоселье пригласили круг близких друзей – Леонид Палыч с женой Натальей Павловной, Линники – Володя с Тамарой, Ольга Беляева с мужем врачом и подруга по детскому саду Анна Резник с мужем, дальнобойщиком Гришей. Володя Линник подарил на новоселье свою картину – “Осенний день в парке”, Любе очень понравилась эта картина у Володи в доме: желтые и красные листья ворохом на аллее, обсаженной голыми тополями, аллея убегает вдаль, зовет вперед. Любе показалось это символичным: начало новой страницы жизни. И что-то ждет их впереди?

Детворы набралось четверо, двое своих – Андрюша и Вова, и двое Линников, их усадили за отдельный стол – к окну, а взрослые сидели у камина, в полутьме, смотрели на горящие поленья, пели песни Окуджавы, и Люба аккомпанировала на рояле. Муж Ольги Витя оказался очень симпатичным и интересным человеком. Он работал заведующим отделением в двенадцатой городской больнице и обещал вылечить всех, кто заболеет. Все было мило и интимно, немного подпортил только дальнобойщик Гриша, он напился, и Анне пришлось уводить его домой.

Ольга заявилась на следующий же день после новоселья, как всегда, без звонка, без предупреждения.

– Я ночь не спала, такая идея мне пришла в голову.

– Успокойся, угомонись. Что случилось?

– Я вчера вечером ходила по вашему дому. Слушай, подруга, там же жить невозможно. Это какой-то выставочный павильон, гулкий и пустой.

– Ну, это потому, что мы еще не обжились, не расставили мебель, дом еще не просох до конца, еще не выветрились строительные запахи…

– Да я не об этом, – прервала ее Ольга. – Вот вы сейчас отстроили первый этаж, а есть еще второй и третий. Вы что, в этих хоромах вчетвером жить собираетесь?

– Ну, почему вчетвером? Приедут из Новосибирска родители Юры, потом папа с матерью из Москвы приедут.

– Слушай, Люба, не морочь мне голову. И те, и другие родители живут в своих квартирах, и пусть живут на здоровье. Ты мне скажи, как вы с Юрой жить собираетесь?

– Как все живут, так и мы…

– Да все живут по-разному. Время сейчас такое. Время энергичных людей. Я вот что подумала – организовать в этом твоем доме частный детский сад.

– Ты в своем уме? Как это, просто взять и организовать?

– Да не просто. Совсем не просто, но… Ты мне скажи, на что вы с Юрой жить собираетесь? На твою нищенскую детсадовскую зарплату? Или ты собираешься всю жизнь челночничать? Или Юра у тебя умеет зарабатывать? В общем, так. Я уже все продумала. Ты знаешь, что уже появились новые русские и новые белорусы тоже? И что они застраивают Прилуки, селятся там, рядом с вами. И что им некуда девать своих детей малых? И что сейчас в Белоруссии пик рождаемости, это пишут в газетах, и все детские сады переполнены? А мы с тобой открываем детский сад, да в таком месте! Да к нам валом повалят, деньги девать будет некуда.

– А нам самим где жить тогда прикажешь? – растерялась Люба.

– Ну, это не проблема. Снимете квартиру, поживете пока, а там видно будет, купите новую, сейчас вон сколько предлагают, были бы деньги. Я продумала всё и про организацию этого дела. Мы с тобой открываем фирму на двоих, ты и я. Называется это обществом с ограниченной ответственностью, сокращенно – ООО, нужно только название придумать. Я беру на себя все организационные хлопоты и разрешения, открываем кредит в банке, чтобы достроить этажи, приобрести весь необходимый инвентарь, и к осени начинаем работать. Ты же на себя берешь все хозяйственные дела, всё, что нужно для детского сада, набираешь людей и все прочее, что нужно, ты это знаешь лучше меня. Ну что ты на меня вылупилась?

Люба, в самом деле, не могла прийти в себя, очень это было неожиданно. А потом вдруг прозрела, и вся картина будущего дела открылась перед ней. Это же здорово! С домом они, действительно, слишком размахнулись, а теперь будет то, что нужно. Перед мысленным взором представился будущий детский сад, светлый и просторный, счастливые, радостные дети играют на расстеленных коврах, бегают вокруг дома и нюхают цветочки на клумбах. Это будет лучший детский сад в стране, Люба сумеет организовать, и это будет дело на всю оставшуюся жизнь. Конечно, не все так просто, как представляет фантазерка Ольга, но они справятся, обязательно справятся! И больше не придется заниматься надоевшим, постыдным делом – торговлей в Польше. В последнее время там обострилась конкуренция, все больше белорусок стали ездить торговать за кордон, и уже случалось, что не все товары удавалось продать, возвращались назад с не проданным, да и цены в Польше стали снижаться, конкуренты стали сбивать цены.

Юра встретил идею об организации детского сада, как катастрофу, свалившуюся на его голову. Он с самого начала недолюбливал Ольгу с ее вечными сумасбродными идеями, а тут …

– Ты всерьез? – спросил он Любу. – Ольге что, она ничем не рискует. А мы с тобой? Где мы возьмем деньги на всю достройку и организацию? Кредит банка? Еще не факт, что тебе дадут. А если дадут, ты влезешь в такие долги, что за всю жизнь не рассчитаешься. Ты хочешь, чтобы за долги у нас дом отобрали? Чтобы мы нищими стали? – Он уже кричал, стучал кулаком о стол.

– Так. Прежде всего, успокойся. И не смей на меня кричать. Я еще ни копейки не потратила. Есть идея, и под эту идею нужно составить расчет. Технико-экономическое обоснование. Ты математик? Кандидат наук? Так вот, садись и делай такой расчет. А я посмотрю.

Они впервые за совместную жизнь разругались всерьёз, с оскорблениями и хлопаньем дверьми, с бессонной ночью, проведенной Юрой на диванчике с прихожей. Утром, невыспавшийся, он попытался помириться, но Люба была непреклонной. Ей смертельно недоели поездки в Польшу, ей хотелось нормальной, человеческой жизни.

– Я тебе сказала: технико-экономическое обоснование на стол, и тогда будем говорить, что делать и как жить дальше!

А как сделать это обоснование? Какой можно сделать расчет, если всё – сплошные неизвестные величины? Математика здесь бессильна. Это как расчет погоды в НИИ массообмена. Там тоже неимоверное количество величин и все переменные. Но расчет нужно было делать. Хотя бы для того, чтобы доказать этой упрямице, что берется она за совершенно безнадежное, убыточное предприятие. Юрий знал достаточно точно, сколько нужно денег для достройки дома. Сколько долларов. А вот с теперешними белорусскими рублями было сложнее. Они были несерьезными, эти зайцы и белки, словно картинки из детской книжки, в них никто не верил, все разумные люди всё считали в долларах, а потом переводили в “зайчики”. Зайчиков получалось очень много, и они скакали вольно и неопределенно, в зависимости от курса нацбанка. А курс этот плыл куда-то в неизвестность.

В общем, после трех дней головоломки, со всеми допущениями расходов на отделку, на приобретение мебели, да еще непредвиденные, у Юрия получилось, что нужно вложений на пятьдесят три тысячи долларов. Кроме того, текущие расходы – оплата за электроэнергию и воду, откачка канализации, заработная плата персонала питание детей и прочие расходы. А доходы? Сколько может заплатить родитель за содержание своего чада в частном детском саду? Юрий узнал, что в колхозном “Колоске” расходы по смете составляли в пересчете триста сорок долларов на ребенка. Это по смете. Что получалось на самом деле, никто не считал. Вся бухгалтерия в колхозе велась чохом, без всякого анализа. Если допустить, что родители будут платить по четыреста долларов в месяц, то получается… то получается… черт знает что получается!

Еще день Юра гонял цифры и вот он, предварительный вывод:

Текущие расходы окупаются, если детей будет не менее двенадцати. А чтобы окупить капитальные вложения, скажем, за семь лет, нужно иметь двадцать душ. Где их набрать в Щетнице, где колхозники перебиваются с хлеба на воду, точнее, с хлеба на водку?

Теперь они вдвоем с Любой, забыв размолвку, уточняли, корректировали расчет, искали пути экономии. Но общий вывод остался неизменным: чтобы детский сад был успешным, нужно иметь не менее двадцати детей.

Юрий знал точно: частный бизнес – сложное, малопредсказуемое и очень рискованное дело, а строить его с нуля – двойной риск. Успешно развиваются предприятия, начинавшиеся со стартового капитала – оставили наследство богатые родители или криминальные братки решили покончить с прошлым и стать уважаемыми бизнесменами. А среди тех, кто начинает с банковского кредита, успех приходит едва ли к одному из десяти. Банк выдаст кредит только под солидное обеспечение – под заклад дома. Дома, который он построил своими руками. Два года тяжелого, самоотверженного труда – и в один миг лишиться его? Ради чего? Ради сумасбродной идеи фантазерки Ольги?

Но Люба была непреклонной. Ей до смерти надоели челночные поездки, ночевки в автобусе, вся это базарная, нечистая суета. Юра в глубине души понимал ее. Он сам в мечтах по-другому представлял себе будущее семьи. Она – концертирующая пианистка, в бархатном платье дает концерт в огромном зале, гром аплодисментов, горы цветов. Он, молодой, подающий надежды ученый, в изысканном костюме, принимает поздравления, ведет научную работу, печатается в солидных журналах, идет по стопам отца, ответственного редактора солидного журнала. Дети, воспитанные и умные, с галстуками-бабочками, в хорошо начищенных ботиночках, идут по стопам родителей. Все в этом мире должно быть организовано разумно и справедливо. Миром должен управлять высший разум. Откуда на наши головы свалился этот беспорядок, когда выпускнице консерватории приходится выносить детские горшки и стоять на базаре, кандидату математических наук возиться в строительной грязи, а голодным детям ходить в рваных ботинках?

***

Стараниями Ольги удалось получить кредит банка, с погашением на десять лет, под двенадцать процентов годовых, конечно, в “зайчиках” – белорусских рублях, имевших тенденцию, как истинные зайцы, разбегаться и уменьшаться в размерах. Так что в течение первого года реальный размер кредита уменьшился наполовину, а в течение второго года вообще превратился в фантом.

Люба написала заявление и уволилась из детского сада “Колосок”.

Мосты были сожжены. Окончательно и бесповоротно.

Название будущего детского сада явилось Любе однажды перед рассветом. Скатилось откуда-то сверху и легонько золотистым мячиком стукнуло в лоб. Апельсин. Именно так, яблоком из Китая, называли невиданные в Европе плоды голландские мореходы. Именно таким, солнечным и сочным словом будет называться их детский сад. Он открылся в последних числах августа, в дни, когда загорелые и отдохнувшие солидные минчане возвращаются с пляжей Антальи и Канар, как кому повезет, определяют своих чад, старших – в школу, младших – в детский сад, и принимаются делать деньги. В первый же день пришли пятеро, родители трех девочек и двух мальчиков, все – из Прилук, из коттеджного элитного поселка. Через неделю принесли еще одну совсем маленькую девочку. И всё, шестеро детей, милых, обаятельных, трогательных. Но этих обаяшек нужно было кормить, закупать продукты, содержать трех нянечек и двух воспитателей, повариху, автобус с водителем, чтобы утром привозить, а вечером развозить по домам. Уже через неделю заявился врач из местной санэпидстанции, откуда только узнали? И появилось предписание: всем работникам сдать анализы и получить санитарные паспорта, завести дополнительные кастрюли и средства гигиены. Потом появился представитель пожарной охраны, строгий лейтенант в погонах, долго ходил по этажам, а потом заявил, что вынужден закрыть и опечатать заведение, потому что нет пожарных щитов, пожарных извещателей и системы автоматического пожаротушения, а также не разработаны пути эвакуации в случае пожара. С большим трудом Любе удалось уговорить лейтенанта пообедать после трудного дня и получить отсрочку на две недели, чтобы выполнить все указания, а проект системы автоматического пожаротушения заказать в известном лейтенанту проектном бюро.

– Только две недели! – заявил строгий лейтенант, прощаясь. – Я сам лично прийду и проверю.

Расходы росли, как на дрожжах, и не покрывались доходами. Где взять деньги, где взять силы для преодоления новых, непредвиденных задач? Где достать новых клиентов, хотя бы еще четырех, чтобы свести концы с концами? Люба с Ольгой сидели поздно вечером и думали, как спасти положение. Оставшихся денег хватит еще на три месяца. А дальше – закрываться?

– Во-первых, – нашлась Ольга. – Нужно отказаться от лишних расходов. Содержать автобус с водителем? Да пусть родители сами привозят и отвозят своих чад! Они все разъезжают на машинах. В исключительных случаях это может сделать Юра на своем Москвиче. И почему мы содержим трех нянечек? Одну сократить, обойдемся двумя. Во-вторых, нужно обратиться к родителям и предложить им оплатить вперед, на два-три месяца, они все богатенькие, вполне смогут. А самое главное, нас не знают в Минске. Нужна реклама, в газетах, по радио и на телевидении. И не нужно жалеть денег на рекламу.

Ольга была, конечно, права. Нельзя жалеть денег на рекламу, да только жалеть было нечего, денег не было. Люба позвонила папе и попросила помочь. Временно, с возвратом, шесть тысяч американских долларов.

10

“Как стать успешным”. “Как добиться успеха в бизнесе”. Яркие книжки с такими названиями заполонили полки книжных магазинов. Покупай, читай, учись, и успех обязательно придет к тебе! Книги маститых бизнесменов из Америки переводились на русский язык, и в них было все просто и ясно – нужна воля, энергия и расчет. Люба читала книжки, запасалась волей и энергией. А вот с расчетом было сложнее. Им, американцам, было проще, у них не было революций, денежных реформ и дефолтов. А у нас все это было, постоянно и не прекращаясь. Наступила осень девяносто восьмого года, дефолт, происшедший в России, конечно, катком прошелся и по Белоруссии, деньги, потраченные на рекламу, ухнули в пропасть дефолта, и экономика в стране стала колом.

Мстительная мысль засела в голове Юрия. Эти две фантазерки не слушали его, а все получилось так, как он предсказывал – полный крах безумных женских идей. Бесконечно жаль напрасных трудов, вложенных в авантюрное дело, но он же мужчина, глава семьи, и должен искать, прокладывать новые пути. Недавно приезжали погостить московские тесть с тещей. Они скорбно качали головами, и Андерс Иосифович предложил им перебраться в Москву. Тесть был одним из учредителей успешной строительной фирмы “Кодекс”, и идея состояла в следующем: первым в столицу уезжает Юрий, поступает на работу в этот самый Кодекс, показывает себя, зарабатывает деньги, с помощью фирмы тестя покупает в рассрочку квартиру и через год-полтора перевозит в Москву всю семью. Ну, а то, что осталось от дома в Щетнице, можно будет продать за какие-то деньги. Все умные бизнесмены сейчас делают деньги в Москве. Это не подлежало сомнению.

Всё в Москве для Юры сложилось удачно. Дело в том, что Виктор, сводный брат Любы, оказался неожиданно и вдруг крутым бизнесменом. Витька рос младшим, хилым и болезненным, мать Людмила Сергеевна постоянно шпыняла его, Люба, опекала, как старшая сестра, безответного Витьку. Но случилось так, что попал он в борцовскую секцию при дворце молодежи, и повезло ему с тренером, старым Степанычем. За четыре года Витя окреп, возмужал и получил звание кандидата в мастера спорта по классической борьбе. Это звание и помогло ему при поступлении в Минский радиотехнический институт, несмотря на тройки по физике и математике. В институте были сложности в классической борьбе с Политехническим институтом.

Борьба борьбой, но теперь пришли новые, рыночные времена, и группа выпускников радиотеха организовала фирму “Радиокомплект”. В Советском Союзе промышленность средств радио и связи была щедро раскидана по стране, тысячи снабженцев рыскали по просторам братских республик, выбивая по фондам, спускаемым из Москвы, радиолампы и транзисторы, конденсаторы и сопротивления. Но грянул девяносто первый год, приказал долго жить всесильный Госснаб, и ранее цветущая радиопромышленность остановилась без руководства и распределения сверху. Теперь разруливали ситуацию умные белорусские радиотехи. Они заключали договора с заводами-производителями, комплектовали и доставляли на заводы-изготовители все, что нужно.

Витя вошел соучредителем Радиокомплекта с долей десять процентов, но ему было скучно в этой конторе. Сотни тысяч радиодеталей, бесконечные списки – у Вити не хватало на эту мелочную и кропотливую работу терпения и усидчивости, и он основал свою собственную фирму “Страда”. Витина фирма занималась настоящим, горячим делом – купи-продай. Купить в Украине машину дешевой водки, провести ее через таможенные кордоны и выгодно продать в России, заработать за месяц четыре тысячи долларов. Купить у российских военных интендантов машину консервированной свиной тушенки, провести ее на Украину через уже знакомые таможенные пункты – еще три тысячи баксов, как с куста! И никаких тебе муторных списков, комплектаций и сидений за столом. И все время в разъездах. В последнее время жена Надька просто достала его. Стоит появиться Вите дома, так сразу – скандал: где пропадал, что делал, где заработанные деньги? Так и норовит выцарапать ему глаза. Деньги Вите самому нужны для очередного торгового оборота! А вот Леночка, новая секретарша “Страды” – совсем другая. Тоненькая и нежная, она заглядывает в глаза и постоянно повторяет: “Виктор Анатольевич, Вы такой умный. Вы такой талантливый. Как Вы умудряетесь держать в памяти столько цифр и фактов?”

Бизнес у Вити был увлекательным и успешным. И не важно, что украинская водка была немножко палёной, а консервы – немножко украдены со склада, главное – это успех. Но не хватало масштабов. Всего-то одна машина в месяц! При таких-то возможностях. Не хватало оборотных средств для закупки больших партий товара. Недавно верный человек с Украины под большим секретом подал ему блестящую идею. Там, на Украине случился очень большой урожай сахарной свеклы, и склады сахарных заводов просто ломятся от дешевого сахара, можно купить по пять рублей за килограмм, в то время как в России он стоит двенадцать-пятнадцать рублей, и можно хорошо наварить, если работать быстро. Только где взять оборотку? Витя придумал: “Кодекс”! Помимо строительства, коммерческий директор “Кодекса” Бухман занимался успешной торговлей китайским табаком и ворочал большими деньгами. Витя приехал в Москву, очаровал Бухмана и быстро подмахнул договор. По этому договору “Кодекс” выдавал Витиной “Страде” кредит в сумме шестьдесят тысяч долларов сроком на шесть месяцев, а за пользование кредитом “Страда” уплачивает Кодексу вознаграждение в сумме тридцать пять тысяч, долларов, конечно, под гарантии отца, учредителя и главного инженера. Напрасно Андерс убеждал приемного сына, что Бухмановская плата за кредит – грабительская, Витя быстро просчитал в уме (он не любил эти длинные бумажные расчеты): на полученные деньги он закупает, как минимум, шестьдесят тонн сахара, три большегрузные машины, один оборот машины смогут сделать за десять дней, ну, возьмем с запасом две недели, за пять месяцев, чтобы уложиться в срок, можно сделать десять оборотов и выручить… выручить… десять умножить на шестьдесят… минус расходы на транспорт и таможню… Ого! Можно выручить, как минимум, двести пятьдесят тысяч. И ты, батя, не жмотничай, здесь главное, действовать быстро и расставить нужных людей на всех этапах операции.

Главным ответственным за закупку, продажу и транспортировку Виктор Анатольевич назначил своего заместителя Николая Шевченко, а движение и учет денежных средств и работу с банками, по настоянию Бухмана, должен вести Юрий Лыков. Юра робко спросил было Виктора, а что он сам будет делать, но его осекли: конечно, общее руководство, как глава фирмы.

– Юра, мы с тобой – одна семья, – покровительственно похлопал его по плечу Виктор. – Делаем одно общее дело, и не сомневайся, мы тебя и Любу не забудем, когда будем делить прибыль. – Витя любил многозначительно называть себя во множественном числе.

Мысли вслух

Руководители – тоже люди, со своими характерами и особенностями. И слабостями. Есть авторитарные руководители, эти никому не доверяют, лезут во все детали и требуют абсолютного подчинения, и чтобы не было никакой самодеятельности! Они считают своим долгом распекать подчиненных за малейшие ошибки. Но ведь такой стиль руководства убивает всякую инициативу и отучает людей работать творчески. Рано или поздно такой руководитель уверует в свою непогрешимость и начнет делать ошибки, губительные для дела.

Есть либеральные руководители, мягкие и демократичные, они действуют увещеваниями и уговорами. Очень скоро подчиненные научатся пользоваться слабостями такого руководителя и станут откровенно увиливать от работы.

Лучший стиль руководства – создание коллектива единомышленников, работающих в одной упряжке. Это трудно, потому что свое место лидера нужно завоевать. Эрудицией, трудом, убежденностью. Но такой коллектив способен справиться с любыми проблемами и трудностями.

***

Уважающий себя человек никогда добровольно не бросает начатого дела.

Конечно, папа был прав. И Любе было стыдно за свою слабость. Она выбрала этот путь, трудный путь музыканта, и пройдет его. Только сейчас она на полпути. Ну, закончит она музыкальное училище, не самое слабое и не самое сильное в стране. Получит диплом – учительница музыки, а дальше? Музыкальная школа в далеком, сонном провинциальном городке, невыспавшиеся девочки, уныло нажимающие на клавиши рассохшегося пианино, комнатка при училище, и так всю оставшуюся жизнь? Люба видела таких служительниц Музы в Темиртау, в Джамбуле. Высохшие мумии с тусклыми глазами. Чем они живут? Кому они интересны? Нет, пока есть силы, нужно бороться и искать, найти и не сдаваться. Легендой училища был Толик Мирзоев, кстати, тоже ученик Ольги Марковны. После Караганды он поступил в Гнесинку – знаменитое московское училище, потом окончил Московскую консерваторию и сейчас он лауреат многих премий, ездит с концертами по всему миру.

– Ну что же, я думаю, у тебя может получиться, – сказала Любе Ольга Марковна. – Ты умеешь работать, это самое главное. Только оставь мечты о Гнесинском училище, о Московской или Ленинградской консерватории. Как бы тебе это объяснить? В мире музыки существуют закрытые сообщества – московское сообщество, ленинградское сообщество, и проникнуть в такое сообщество музыканту со стороны, из провинции, чрезвычайно трудно, если он – не яркая звезда. Да и звезду нужно раскрутить. Ты понимаешь, о чем я говорю? Толик Мирзоев не в счет, он безусловный талант, хотя я сомневаюсь, что он сумел попасть в Гнесинку без всякой протекции. Там же конкурсы на поступление просто заоблачные, есть из кого выбирать. Я могу посоветовать тебе только Новосибирск. Там еще жива старая советская школа, там еще есть открытость к талантливой молодежи, и нет столичной спеси. Но поступить в Новосибирскую консерваторию можно только окончив Новосибирское музучилище. Так уж устроен этот мир. Ну что же, дерзай, девочка.

Люба написала в новосибирское музыкальное училище, и ей ответили письмом, официально, на бланке, что возможен прием переводом на четвертый курс, с обязательным вступительным экзаменом, но без представления общежития. В Новосибирск она слетала сразу после экзаменов за третий курс, тайком от родителей, и – выдержала вступительный!

***

Сильва обрадовалась письму племянника. Андерс, сын ее старшего брата, царство ему, Иосифу, небесное, писал, что его дочь, внучка Иосифа, поступила в Новосибирское музыкальное училище, и просил о возможности приютить Любу, так звали девочку, хотя бы на первое время, поскольку мест в общежитии училища нет.

– Володя! – позвала она мужа. – Помнишь, я рассказывала тебе о младшем сыне Иосифа. У них с Симой трое – старшая дочь Нина, старший сын Фред и младший – Андерс. Двое старших у них путевые, нормальные, а вот младшего черт носит по стране. С женой развелся, уезжал куда-то, то ли на Украину, то ли в Белоруссию, а теперь, мне Сима писала, что вернулся в Казахстан. Так вот, у этого Андерса есть дочь, и она поступила в наше музыкальное училище. Я думаю, мы сможем ее у нас поселить, пока Юра служит в Армии.

– Как знаешь, Сильвочка, я не возражаю, места у нас хватит. А она, эта девочка, тоже, как ты, певица?

– Нет, Володя, Андерс пишет, что она пианистка, и что после училища будет поступать в нашу консерваторию. У тебя, случайно, нет никаких связей в консерватории, в случае чего, помочь девочке? У меня раньше были там знакомые, но теперь уже никого не осталось.

Сильва была младшей в многочисленной семье Вайнеров. Глава семьи, Иосиф Михайлович, выходец из екатерининских поволжских немцев, в начале века перебрался из Саратова в Москву и в тридцатых годах работал специалистом в Мосхлебе. Был Иосиф Михайлович интеллигентом и прекраснодушным идеалистом. “Мой предок приехал в Россию по призыву императрицы Екатерины, Россия стала его новой родиной, и я буду служить ей столько, сколько хватит моих сил”, – гордо заявлял он. В семье не говорили по-немецки, и всех без исключения своих сыновей и дочерей Иосиф Михайлович женил и выдал замуж за русских. Вот только Родина не оценила самоотверженности русского патриота с немецкими корнями – в сорок первом его самого и русские семьи его сыновей выселили из Москвы в ссылку – в голую казахстанскую степь, а самих сыновей отправили в уральские лагеря – валить лес и умирать. За то, что носили немецкую фамилию. В Москве остались две дочери. Старшая, Оттилия была Холмогоровой, и Лигия, она была Огневой.

В далеком детстве Сильва была отчаянной проказницей и неслухом. Стриглась под-мальчишку и сбегала с уроков. А в семнадцать лет неожиданно для всех вдруг, в одночасье обернулась красавицей. Как царевна-лягушка. И у нее прорезался голос – глубокое, чарующее меццо-сопрано. Ее без всякого музыкального образования взяли в театр музкомедии, и там она свела с ума режиссера театра Василия Юльевича Никуличева. Тот бросил семью и женился на молоденькой примадонне. Родились двое очаровательных детишек, Юлик и Наташа. Сильва пела Периколу в оперетте Оффенбаха, Стеллу в “Вольном ветре”, собирала аплодисменты и охапки цветов. Но счастье семьи не было долгим. С началом войны театр эвакуировали в Сибирь, в поезде Василий Юльевич заразился тифом и умер. Тиф не пощадил и Сильву. Она очнулась от беспамятства в госпитале в Томске. С остриженной под-ноль головой, без сил и без памяти. Без желания жить. Только мысль о детях, их приютили на время актеры театра, заставили ее собрать все силы для выживания. Тощая, как щепка после болезни, она не годилась для сцены, зарабатывала крохи случайными заработками, печатала что-то на машинке для театра, открывшегося в Томске. Как она выжила, как выкормила детей одна, в чужом городе, в безнадежно холодной Сибири, Сильва не любила рассказывать. Да, наверное, и не смогла бы. Все военные годы слились для нее в одну серую, смутную пелену, где острыми иглами торчали проклятые вопросы: где достать еду? Где достать какую-нибудь одежку для детей? Только в сорок седьмом ее нашел режиссер театра музыкальной комедии, открывшегося в Новосибирске, знавший в свое время Василия Юльевича и помнящий Сильву – Периколу. Ввел в состав труппы, нашел комнатку при театре.

Жизнь начиналась с нового листа. Сильва боялась, что не восстановится голос, потухший от скверной, скудной еды, от бесконечных простуд. На всю жизнь она запомнит этот день, когда, спустя семь страшных лет она снова вышла на сцену. Для той, московской девятнадцатилетней Периколы первый выход представлялся первым полетом птенца из родительского гнезда в мир солнца и радости, когда немного страшно высоты, но крылья, молодые крылья уже набрали силу, и нет мочи сидеть в тесном гнезде. Теперешней Периколе уже под тридцать, и ей предстоит экзамен, который определит всю ее следующую жизнь. Как ее встретит новосибирская публика? Не подведет ли голос? А если провал? Это будет провалом в бездну на всю оставшуюся жизнь. И немели кончики пальцев, дрожали ноги. Шепоток ассистента: “ваш выход” прогремел для Сильвы громом, она сделала несколько поспешных шагов из-за кулис в пугающее, залитое ярким светом пространство и… вдруг почувствовала. Нет, стала Периколой, дерзкой и смелой, юной красавицей Периколой. Ее вызывали на бис три раза. Это был успех, неожиданный и блестящий.

Сильва в один вечер стала знаменитостью Новосибирска, о ней стали писать в прессе, журналисты стали просить ее о встрече, чтобы поведать читателям о ее трагической судьбе, о возрождении, как птица Феникс. Сильва отклоняла их домогательства, она не хотела быть птицей, она не хотела выставлять на всеобщий суд свои еще не зажившие раны. Сильва хотела покоя и тишины, чтобы можно было спокойно работать, заниматься своим любимым делом, чтобы руки, наконец, дошли до ее бездомных, заброшенных детей. И хотелось тихого бабьего счастья.

Уступила она только одному – начинающему журналисту “Вечернего Новосибирска” Владимиру Лыкову. Он не был похож на остальных журналюг, он был интеллигентным, скромным и очень внимательным, не перебивал Сильву и не задавал глупых и грязных вопросов. На следующей неделе вышел номер “Вечернего Новосибирска” со статьей Владимира и фотографией Сильвы, статьей очень доброй и сердечной, а на следующем представлении “Периколы” Владимир сидел в первом ряду и после спектакля преподнес Сильве огромный букет цветов.

Жизнь постепенно налаживалась. Сильва получила квартиру, в центре по улице Калинина, Юлик и Наташа учились в школе, а вскоре состоялась свадьба – солистки Новосибирского театра музыкальной комедии Сильвии Никуличевой и журналиста “Вечернего Новосибирска” Владимира Лыкова.

***

Девочка оказалась рыженькой, в нашу, вайнеровскую породу, а не в Симину, борисовскую. Рыжей была бабушка по материнской линии, рыжей была сестра Лига, а у Борисовых все были жгучими брюнетами, – с удовлетворением подумала Сильва. Девочка застенчиво позвонила в дверной звонок и очень робела.

– Проходи, Любочка, не стесняйся, мы с тобой родня. Я твоего папу хорошо помню. Он еще в школе учился, когда наш театр был на гастролях в Караганде. Будешь жить в комнате нашего сына. Юре еще целый год служить в Иркутске, и комната совсем свободна. Вот только инструмента у нас нет…

– Не волнуйтесь, тетя Сильва, я буду заниматься в училище, я уже договорилась, – поспешила Люба.

Позже Сильва навела справки, у ее бывших сослуживцев в театре нашлись знакомые знакомых в училище, и Сильве передали, что девочка хорошая, не испорченная, трудолюбивая и способная, и Сильва совсем успокоилась. Любочка уходила рано, приходила поздно и совсем не мешала мужу Володе. У Владимира Алексеевича была напряженная работа, он был ответственным редактором журнала “ЭКО”, того самого, что издавался в Новосибирске под руководством академика Аганбегяна. Работа, требующая сосредоточенности и тишины в доме.

Мысли вслух

Наше учреждение образования является некоммерческим, то есть мы не имеем права извлекать прибыль из этой деятельности для личного потребления. Вся получаемая прибыль используется на нужды образования. Мы ежегодно вкладываем в развитие по 10 – 15 тысяч долларов. Это расширение площадей, ремонт и обновление помещений, покупка техники и оборудования, обучение персонала.

Требования в новосибирском училище были выше, чем в Караганде. Это витало в воздухе, это понимали все: только лучшие, самые способные, самые трудолюбивые попадут в консерваторию. В прошлом году конкурс на фортепианное отделение был восемь человек на место, в этом году будет не меньше. А для тех, кто не пройдет по конкурсу – распределение в районную музыкальную школу, куда-нибудь за Пелым. Все девчонки в ее классе в ужасе закатывали глаза и только говорили: как трудно, как трудно! А для Любы учеба не составляла труда, не нужно было метаться по городу, высиживать часы в клубе шахтеров. У нее была впереди ясная цель – поступить в консерваторию. У нее была возможность заниматься столько, сколько нужно, в училищном классе, и даже оставалось время – пройти по городу, посмотреть на замерзшую Обь, отдохнуть от занятий и помечтать. Сходить вечером на концерт Эмиля Гиллельса, билеты на концерты на хорошие и не дорогие места продавались прямо в училище, только если концерт, то обязательно позвонить тете Сильве, чтобы не волновалась.

По воскресным вечерам в квартире на улице Гоголя собирались посиделки. Приходила семья тетисильвиной дочери – тетя Наташа с мужем дядей Сашей, говорливым и громогласным Петровым. Его почему-то в той посиделочной компании называли по фамилии – Петровым, может быть, из-за его щегольской, вандейковской бородки? Или из-за его трубного голоса, которым он перекрывал все разговоры за столом? Вообще, на этих посиделках за столом все говорили громко и все вместе. Никто никого не слушал, но никто и не обижался на отсутствие внимания. На посиделки приходили, чтобы выговориться, и это у них всех хорошо получалось. Разговоры вращались вокруг новых премьер в театрах, новых, только что вышедших из печати книг и публикаций в журнале ЭКО. Часто на посиделки приходила чета Городецких, старые друзья тетисильвиной семьи. Их встречали общим восторженным шумом, двигались, освобождая место, стулья, и литературно-богемный гвалт возобновлялся с новой силой. Тихими мышками на дальнем краю стола сидели Люба и тетинаташина дочь Лена, на год моложе Любы, а напротив, во главе стола восседал Владимир Алексеевич Лыков, дядя Володя. Когда богемные страсти за столом утихали, исчерпав свежие новости, дядя Володя стучал вилкой по стоящему перед ним стакану, шум за столом сразу уважительно умолкал и дядя Володя извлекал из нагрудного кармана листок бумаги.

– А вот свежие новости из Академгородка, – провозглашал он, и на слушателей сыпались острые эпиграммы, шутки, каламбуры, встречаемые общим восторгом.

С особым трепетом обсуждались за столом письма от Юры, младшего тетисильвина сына. Юра служил в Иркутске, в войсках связи, и уже скоро должен был демобилизоваться. Большая фотография висела над столом. Коротко стриженый Юра в кителе, с сержантскими погонами, внимательно смотрел на Любу, и от этого взгляда ей не было деться никуда.

На вступительных экзаменах с консерваторию Люба почти не волновалась. Она знала точно, что подготовлена лучше других, она сумела собраться, отыграла сонату Скрябина до-диез минор блестяще и поступила в числе лучших, со стипендией и предоставлением общежития.

Анна Семеновна Барон была коренной ленинградкой, хотя окончила она Московскую консерваторию, и московская фортепианная школа, школа Генриха Нейгауза с ее глубиной и кажущейся простотой исполнения была для нее главной школой в жизни. В начале войны она каким-то чудом вырвалась из блокадного Ленинграда, растеряла свою семью на послевоенных руинах страны, профессор Виссарион Исаакович Слоним пригласил ее в Новосибирск, и теперь она жила в комнатке консерваторского общежития совсем одна. Да нет, не одна, с ней была великая Музыка и ее ученики. Им она передавала заветы своего великого учителя Нейгауза: “Музыка – это переживание через звук. Всё нерастворимое, непредсказуемое, неизобразимое, что постоянно живет в душе человека и есть царство музыки”. Сейчас Люба сидела перед Анной Семеновной и слушала ее неторопливую речь.

– Любочка, тебе предстоит сделать выбор, у тебя есть для этого право и возможность. Ты можешь пойти в класс Веры Николаевны, нашей заведующей кафедрой. Там, я думаю, тебя ждет блестящее будущее. У тебя будут сольные концерты в консерватории и в филармонии, Вера Николаевна сумеет оставить тебя в аспирантуре после окончания, обеспечить твою карьеру, по выбору – педагогическая или концертная деятельность. Но если ты решила остаться в моем классе, то ничего из перечисленного у тебя не будет. Так уж устроено наше музыкальное общество. Если ты останешься у меня, то тебя ждет тяжелый труд, но я постараюсь ввести тебя в царство Музыки, о котором говорил Генрих Густавович. Потому что есть этот мир и мир ярких, блестящих, но поверхностных исполнителей. Эта два мира существуют параллельно, но никогда не пересекаются. Делай выбор, девочка.

– Я уже решила, – сказала Люба. – Я пойду к Вам. Если только Вы согласитесь взять меня.

О том, что ее внучатая племянница поступила в консерваторию, Сильва узнала случайно. Люба была тихой и скромной девочкой, рано уходила в свое училище, поздно возвращалась, на вопрос “как дела?” кратко отвечала: “Всё хорошо, тетя Сильвочка”, и Сильва была спокойна. Любочка не пропускала занятий, училась хорошо, но, Сильва была в этом уверена, звезд с неба не хватала. Какие звезды могу быть у этой тихони и скромницы? На шумных воскресных посиделках, где все щедро выкладывали свои новости и успехи, Люба тихо и молча сидела на дальнем краю стола. У Сильвы все не хватало времени побеседовать с ней о будущем, после окончания училища. На ее, Сильвиных плечах была большая семья, нужно было заботиться о старшем сыне Юлике, у него были проблемы в семье, дочь Наталья часто жаловалась на своего непутевого и воинственного мужа Петрова, внучка Лена закончила школу, и ее нужно было куда-то определять, у мужа, Владимира Алексеевича была очень ответственная, сложная работа в редакции, а сам он был большим ребенком, и его нужно было постоянно опекать. Подходил срок демобилизации Юры, и у Сильвы голова шла кругом: куда устраивать младшего сына? Без Сильвы, без ее кипучей энергии, в этой семье ничего не делалось, и все держалось на ней одной. Случись, не дай Бог, что с Сильвой, они же все пропадут!

– Любочка, ты меня извини, я совсем замоталась, – сказала она как-то вечером. – Расскажи мне, как твои дела и что ты собираешься делать после окончания училища. Поедешь домой, к папе?

– У меня все хорошо, тетя Сильвочка. Я поступила в консерваторию. Я всё собиралась Вам сказать, что мне дали общежитие в консерватории, и я больше не буду Вас стеснять.

– Как поступила? Сама? Без всякой помощи? – искренне удивилась Сильва. – Что же ты молчала до сих пор? Володя! – крикнула она в закрытую дверь мужа. – Выйди на минутку. Наша Любочка поступила в консерваторию! И молчит, никому об этом не говорит. Что ты на это скажешь? Вот что мы сделаем: Юра сообщил, что демобилизовался и прилетает на этой неделе. По случаю этих двух событий мы устроим большой праздник. Позовем всех наших, и Юлика, и Городецких. А уж Петровы никуда не денутся.

В этот день Люба забрала у тети Сильвы свои немудреные вещички и устраивалась в общежитие. Конечно, ей повезло с общежитием. В центре города, десять минут ходьбы до консерватории, строгость, чистота и порядок. С соседками девочками она, конечно, познакомится. Могла ли она всего два-три года тому назад даже мечтать о таком? Нет, конечно, мечтала, только в ее мечтах все было по-другому, и само слово – кон-сер-ва-то-рия – торжественный и загадочный храм музыки, где обитают небожители от искусства, звучало для нее торжественно и страшновато. А теперь она, простая девочка из Казахстана, ходит по этим коридорам, и может запросто встретить профессора Слонима или звезду скрипичного искусства Вадима Репина. Конечно, она робела, и приходила предательская мысль: вдруг усатый швейцар в ливрее на входе схватит ее за руку и закричит страшным голосом: “А что здесь делает эта безвестная девчонка? Вон отсюда!” А она скажет: “А у меня пропуск! А у меня пропуск! Вот он! И я здесь учусь! Вот так!” И поскачет перед ним на одной ножке. Нет, конечно, скакать она не станет, а солидно достанет из сумочки ученический билет и пройдет мимо, задрав нос. И очень ей повезло, что ее взяла в свой класс Анна Семеновна Барон. Еще в Караганде в музыкальном училище Ольга Марковна рассказывала Любе об Анне Семеновне, как о последнем из могикан школы Генриха Нейгауза. Анна Семеновна, наверное, стала бы знаменитым пианистом. Как Мария Гринберг. Но в молодые годы она переболела артритом, пальцы у нее потеряли гибкость и беглость, но она сохранила искусство извлечения звука, и этому теперь учит своих питомцев.

Вечером в квартире тети Сильвы стоял невообразимый даже для этого сборища гвалт. Приехал всеми любимый Юрочка! За общей радостью встречи даже было, забыли про Любу, но тетя Сильва вспомнила, их, двух именинников, посадили рядом, во главе стола и все громко поздравляли, а Владимир Алексеевич прочитал собственные стихи, что-то о том, что время и молодость открывает нам новые радости, и шагать вам обоим не зная усталости. А подвыпивший Петров даже дурашливо крикнул “Горько!”, и на него зашикали. Юра не был похож на знакомых Любе музыкальных мальчиков. Он был высоким, сильным и стройным, в кителе с сержантскими погонами, он вырос из своих довоенных костюмов, а купить новый еще не успели, и смотрел на Любу тем же внимательным взглядом, что на фотографии, только волосы успели отрасти, от него исходил мужской, здоровый запах, и Любе вдруг захотелось, чтобы он обнял ее… Она смутилась от шальной мысли, покраснела и выбралась из-за стола.

Стояли последние дни лета. У Петровых – Натальи и самого Петрова был отпуск, и они уговорили Юру и Любу поехать к ним на дачу, на два дня, с ночевкой. Жигуленок у дяди Саши Петрова был стареньким, скрипел на ходу, но все перекрывалось гордостью и лихостью, с которыми Петров рулил по проселочной дороге на своей, собственной машине на свою, собственную дачу на берегу Оби. Машину швыряло на колдобинах, и троим на заднем сидении, кроме Любы и Юры там слева поместилась Лена, дочь Петровых, пришлось крепко держаться друга. Лена повизгивала на особенно крутых поворотах, но все равно было весело и непринужденно. На даче Петровых – островерхий шалаш и шесть соток бесплодной речной земли – сибирские комары давно заждались своих жертв и встретили прибывших радостным гулом. Спастись от них было можно, только вымазавшись скверно пахнувшей мазью. Время склонялось к вечеру, и дядя Саша Петров проявлял бешеную активность. Исчезнув на пять минут, он вернулся с судком мелких окуньков.

– Га! – восторженно заорал он, – глядите, что я достал у местных рыбаков! Сегодня у нас будет уха. Настоящая. Так! Женщины! Вам задание – чистить рыбу и картошку! Мужчины! Готовим дрова и костер!

Окуньки были мелкие, колючие и костистые, чешуя от них летела в глаза, липла к рукам, Лена оказалась совершенно не приспособлена к кухонной работе, и все пришлось делать Любе и терпеливой Наталье Васильевне. Уже смеркалось, когда в котелке над костром забулькала уха, и Люба отмывала руки и лицо в обской воде.

Следующий день был солнечным и жарким. Плавали наперегонки в теплой реке, лениво текущей в летнем зное. Люба неплохо плавала, папа в детстве водил ее в спортивную секцию в бассейн, но Юра был вне конкуренции, стройный и сильный, он плавал и кролем, и брассом так, что водный бурун оставался за его загорелым телом. Люба обгорела до поросячьей розовости на плечах и спине, саднило кожу, и Юра терпеливо смазывал ее ожоги сметаной, он специально за этой сметаной сбегал в поселок, выше по течению.

***

Вставать не хотелось. После вчерашнего приключения на Оби она всю ночь ворочалась в ожоговом жару. Болело всё – и кожа, и тело, но сквозь адское пламя на нее смотрели глаза Юры, и Люба не могла понять, что это было: внимание хорошо воспитанного молодого человека, всё-таки родственник, только что отслужил, или нечто большее. А вдруг… Все-таки, нужно вставать, идти в магазин, купить какой-нибудь крем после загара, потому что и нос, и вся кожа начнет шелушиться, она сама превратится в пугало огородное, как потом показаться Юре? Ну, еще немного поваляюсь, – решила Люба, – все равно никаких дел сегодня нет, каникулы, все разъехались по домам, и ей тоже нужно доставать билет на самолет до Джамбула…

– Ты всё еще спишь? – в дверь просунулась голова Тамары, подруги по комнате. – А там, на вахте тебя спрашивает один молодой человек. Ха-ха-ха! И, между прочим, очень из себя видный. Все скрываешь от подруг. Поторапливайся, а то я сама с ним полюбезничаю.

Что за молодой человек? Любу как ветром сдуло с постели. Она металась по комнате, пытаясь привести себя в порядок, а Тамарка пытливо поглядывала на нее.

– Ладно, не суетись, возьми вот мой крем, у тебя же сроду никакой парфюмерии не бывало. Давай я тебя намажу. И нарисую тебе лицо. Ну, вот, можно показываться на публике. Да, не в халате в своем обтрепанном! Ради такого случая можешь одеть мою кофту новую.

Это был Юра, терпеливо ждавший ее. Он достал два билета в театр Музкомедии, на вечер. На “Веселую вдову” Легара, оперетту, в которой еще недавно с огромным успехом пела тетя Сильва.

Владимир Алексеевич был серьезно обеспокоен. Было совершенно очевидно, что Юрочка влюбился. Ничего плохого в этом, конечно нет, и Люба – девочка чистая, серьезная и старательная. Однако между ними есть родственные связи. Правда, весьма далекие, но консультация хорошего генетика совершенно необходима. Речь ведь идет о продолжении рода, рода Лыковых. Этот род восходил от дворянских корней Черниговской губернии, не очень знатных, мелкопоместных дворян. Один из предков Владимира Алексеевича был женат на сестре Николая Васильевича Гоголя Елизавете, и одна из прабабок Лыковых послужила для великого писателя прототипом Пульхерии Ивановны, из “Старосветских помещиков”, а дед Владимира Алексеевича был надворным советником и служил в акцизном управлении в Ковно. Первая Мировая и последующая гражданская война разорвали в клочья российское дворянство, рассеяли его по миру и по сталинским лагерям. И вот уже потомственный дворянин Алексей Лыков, отец, служит в Красной Армии, а затем, злая гримаса безвременья, он чрезвычайный полномочный по изъятию хлеба у крестьян для снабжения красноармейских отрядов. В одной из поездок судьба свела его Ниной Александровной Благовещенской, дочерью статского советника, вышедшей из блестящей семьи петербургских юристов и литераторов и бежавшей из Петербурга от голода и притеснения комиссаров.

Владимир Алексеевич не питал иллюзий относительно своего дворянского происхождения, сведения о котором чудом уцелели в пожелтевших письмах, фотографиях, аттестатах, сохраненных его бабушкой. Он не считал, что это происхождение как-то возвышает его над другими, но для него существовало понятие дворянской чести, пронесенное его предками через столетия. Его будущие внуки будут потомственными дворянами, и это не просто символ. Меняются эпохи и правители, приходят новые времена, но должен быть, должен остаться стержень, за который цепляются люди, чтобы остаться Людьми.

Специалист по генетике нашелся в Академгороде, он тщательно изучил родословные и вынес вердикт: нет никаких объективных препятствий для будущего брака. Юрий и Люба получили благословение, оставалось получить согласие родителей невесты. В Джамбул полетела телеграмма: “Прилетаю девятого не одна”, заставившая Андерса с Люсей ломать голову.

Андерс встретил их в аэропорту. До поздней ночи сидели за столом за долгими рассказами – про жизнь и про погоду, и родители уже стали переглядываться: когда же дойдет дело до главных слов, ради чего приехали. И уже было пора расходиться, ложиться спать, завтра на работу, когда Люба сунула кулачком в бок Юре, и тот спохватился:

– Я, собственно, приехал просить руки вашей дочери…

Андерс понимал, что вот так, сразу согласиться как-то неприлично, Юрий может подумать, что торопятся избавиться. Он кашлянул в кулак и глубокомысленно сказал:

– Мы подумаем.

Люся потом долго пилила его: о чем ты собрался думать? Но настало, наконец, утро, и были произнесены неизбежные слова: мы с мамой согласны, будьте счастливы.

Свадьба состоялась зимой в Новосибирске, в той же посиделочной квартире, с тем же громогласным составом, только для джамбулских гостей пришлось подставить дополнительный столик из кухни. И разговоры за свадебным столом были теми же, театрально-богемными, только перемежались они приличными по случаю криками “горько!” с обязательными вставаниями и поцелуями. К концу празднества Люба с Юрой совсем сомлели, и даже неугомонный Петров клевал носом, но никак не удавалось утихомирить вошедших в раж Андерса с двоюродной сестрой Натальей. Предметами их совместного интереса стали многочисленные бутылки с иноземными яркими этикетками. Владимир Алексеевич привозил их как сувениры и украшения полок из своих заграничных поездок. А этим двум, слегка захмелевшим, хотелось исследовать и обязательно опробовать содержимое. И им это прощали. Ведь Андерс отдавал замуж свою единственную дочь!

Мысли вслух

Мы не вкладываем много денег в рекламу, потому, что “сарафанное радио” сейчас работает лучше. Больше половины клиентов приходят к нам по рекомендации тех, кто когда-то учился у нас. Я думаю, что это лучшая оценка нашей работы.

11.

С отъездом Юры в Москву Люба почувствовала себя спокойнее. В последнее время отношения между ними стали едва ли не враждебными. Семья постепенно и неуклонно разрушалась. Юра всегда был честным и трудолюбивым исполнителем, когда перед ним стояла ясная цель, но в периоды неудач и неопределенностей он терялся, плохо спал по ночам, ходил хмурый и невыспавшийся, злился, обвинял Любу во всех неудачах. Люба сама потеряла сон. Она ясно понимала, что затея с детским садом была неудачной, она что-то не учла, что-то не рассчитала. Но ведь она делала доброе, благородное дело, и почему от этих дефолтов должны страдать дети? Детсадовские дети, ставшие за эти месяцы ее родными детьми, и их родители, с тревогой спрашивавшие Любу: что же будет потом? Детям было хорошо в ее детском саду, утром, когда привозили родители, они бежали ей навстречу, веселые и радостные, крича: “Тетя Люба, мы п’иехали! Во сто мы сегодня будем иг’ать?” И скоро ей придется сказать им до свидания. Обмануть детей, обмануть их мамочек? После осеннего обрушения страна медленно восстанавливалась, училась жить по-новому. Ушел из детсада очень хороший мальчик Лёва, родители уехали заграницу, пришла девочка Катя, но восемь детей было слишком мало, Люба подсчитала, что при строгой экономии сможет дотянуть до Нового года, а там…

Да еще возвращать родителям взятые в долг шесть тысяч. Папа, конечно, простит, но Людмила Сергеевна будет еще долго пилить Любу за неумение распоряжаться деньгами. Училась бы у младшего брата! Не случайно она потребовала от нее расписку: “Беру взаймы, обязуюсь вернуть…”

Новый год приближался, и Люба решила устроить напоследок, на закрытие детского сада новогодний праздник, яркий и веселый, такой, чтобы надолго запечатлелся в памяти. Ольга посмотрела на нее, как на ненормальную:

– На последние деньги? Ты в своем уме? И кому это, кроме тебя, нужно? Думаешь, оценят эти богатеи и принесут тебе мешок денег? Даже не надейся. Нужно думать, как продать то, что останется после закрытия и как-то жить потом. У меня, кстати, есть хорошая идея – торговать камнями. Покупать мрамор в Италии и продавать его в Минске. Сейчас мрамор в моде и очень востребован среди богатых людей. На базе бывшего детского сада организуем выставку, торговый зал, мрамор будет разгружаться и храниться в подвальном этаже. Минимум расходов и хорошие деньги.

Но Люба была непреклонной – она устроит праздник для своих детей, чего бы это ни стоило! Подготовка к празднику заняла две недели. Люба узнала, что в молодежном театре Минска работает очень интересная пара – Александр и Татьяна Богдановичи – мастера по устройству детских праздников. Ребята действительно, оказались интересными, попросили совсем немного денег и с энтузиастом принялись за подготовку. Они сочиняли сценарий представления, вместе с Любой подбирали музыку, репетировали с детьми. В новогоднем представлении будут участвовать все дети – все восемь человек, музыкальное сопровождение на своем стареньком рояле берет на себя Люба, а зрителями будут родители, их предупредили, что могут привести на праздник своих знакомых и их детей, и совершенно бесплатно. Ну, если кто захочет помочь, сделать свой взнос на костюмы и подарки, то пожалуйста. За эти две недели Люба сбилась с ног, вместе с Аней Резник, та работала у Любы заведующей детским садом, доставали костюмы для детей, оборудовали сцену с занавесом, собирали по домам стулья и табуретки для зрителей, подбирали подарки для детей, всем разные – девочкам куклы Барби, удалось закупить через знакомых, мальчикам – импортные электрические машинки и наборы ЛЕГО.

Наконец, наступил день двадцать пятого декабря, день праздника. К двум часам к дому на улице Короткевича стали съезжаться машины. Их почему-то оказалось много, больше, чем Люба ожидала. В зале не хватило мест для зрителей, взрослых и маленьких, многие стояли, не хватило вешалок, и пальто пришлось разложить в столовой. Наконец, суматоха утихла, под звуки вальса из “Щелкунчика” раздвинулся занавес, и началась феерия. Зайчики и белочки, гномы и феи танцевали и пели на сцене, разыгрывали уморительные сценки, а когда из-за нарядной ёлки вышли огромный, двухметровый настоящий Дед Мороз – Саша с красавицей Снегурочкой, возбуждению в зале не было предела. Каждый из исполнителей получил по подарку, именно такому, о каком он мечтал.

Любу не держали ноги, пока всех не утихомирили, пока не закончилась очередь родителей, благодаривших ее за прекрасный праздник, пока все не разъехались, и уже не было сил наводить порядок после суматохи и праздничного разгрома.

– Ладно, Аня, сказала она, пошли по домам, разберемся завтра.

В эту ночь Люба спала без сновидений. Все прошло, все совершилось, все доведено до конца, и уже не было причин для новых тревог. Нужно пережить свершившееся. Сквозь утренний сон она слышала, как сыновья, деликатно стараясь не шуметь, позавтракали и ушли в школу. Не хотелось вставать, но звонил телефон. Кому она могла понадобиться в утренний час? Кто-то требует оплаты? Деньги у нее кончились, и никому Люба платить не будет. Пока Юра не пришлет из Москвы. Телефон все звонил и звонил.

– Да, – недовольно сказала она в трубку.

– Любовь Андерсовна? – незнакомый женский голос запнулся на трудном отчестве. – Я подруга Вашей клиентки, Варенцовой. Я вчера была на Вашем празднике, нам очень понравилось, и мне, и моим детям, у меня их двое, пяти и трех лет, и я хотела бы записать детей в Ваш детский сад. Когда можно мне приехать?

Едва Люба повесила трубку, телефон зазвонил опять. Еще одна просьба принять ребенка в детский сад. В десять часов перед дверью ее с Анной общего кабинета выстроилась небольшая очередь, и они с Аней в две руки заполняли договора, принимали деньги. Семь детей за один день, на следующий день пришли еще пятеро, потом еще одна девочка. Люба не могла поверить в случившееся. У них в детском саду уже был двадцать один ребенок! Они выжили, они теперь не закроются, они будут расти и развиваться. Три месяца Люба билась, старалась, тратилась на рекламу, и все было напрасным, а теперь вдруг случилось чудо. Но ведь это чудо было рукотворным, и совершилось оно совместными усилиями всего коллектива детского сада. Честным трудом Ани Резник, трудом воспитателей, трудом волшебницы-поварихи Степановны, всех тех, кто превратил холодный и гулкий дом в уголок радости для малышни.

Чудеса иногда случаются в нашей жизни, но чтобы они совершились, нужно работать. Работать, стиснув зубы, не жалея сил и не считаясь с усталостью.

***

Росли дети, двое мальчишек. Почему так случается, что у одних и тех же родителей вырастают очень разные дети? Вроде бы одинаково относились к обоим, не делали никаких исключений и предпочтений, а вот на тебе! Дело, видимо, в генетике, в непредсказуемом сочетании отцовских и материнских генов. Эти непредсказуемые гены могут передаваться через головы поколений, и вдруг оказывается, что мальчишка пошел не в отца, не в мать, а в деда по какой-то линии.

Старший, Андрюша не был похож ни на одного их родителей. Он был особенный, о чем он и провозгласил с первого момента своего рождения отчаянным криком. Напоминая о себе, он орал днем и ночью, с краткими перерывами на сосание материнской груди. Этот ангелочек с нежной фарфоровой кожицей и золотистым пушком на голове, по-видимому, случайно оказался на грешной земле и был совершенно не защищен от диатезов, поносов, простуд и солнечных лучей. День и ночь для Любы смешались в одну смутную пелену. Конечно, ни о какой подготовке к экзаменам в консерватории не могло быть и речи, и Люба оформила академический отпуск. Она носила Андрюшу по врачам, принимала врачей дома по протекции Сильвы Иосифовны. Те качали головами, говорили непонятные слова: “асфикция”, “гиперактивность”, “аутоиммунный синдром”, прописывали успокаивающие капли, а маленький Андрюша продолжал днем и ночью орать и пачкать пеленки, бесчисленное количество пеленок, они висели по всей квартире и не успевали высыхать. Только один из врачей, очень старенький, в пенсне, похожий на Чехова на портрете, сочувственно сказал Любе:

– Я не буду прописывать Вам таблеток и микстур. С Вашим малышом – особый, к сожалению, не столь уж редкий случай, и микстуры здесь бессильны. Я посоветовал бы Вам сменить климат, хотя бы на какое-то время. Больше солнца, больше свежего деревенского воздуха, свежих ягод и фруктов. Если только у Вас есть такая возможность.

Люба позвонила папе и полетела с Андрюшей в Белоруссию. Папа работал главным инженером большого завода в небольшом белорусском городке. И всё получилось. Людмила Сергеевна неожиданно оказалась заботливой бабушкой, и души не чаяла в первом внуке. Она кормила его свежей лесной черникой, поила отварами из каких-то трав и корней. Она вырывалась с работы, чтобы сменить Любу, та бежала в местное музыкальное училище, чтобы позаниматься на училищном рояле, и Андрюша затих. Целыми днями он мирно спал в коляске под ласковым летним белорусским солнцем, а в выходные дни они всей семьей выезжали в лес, бабушка Люся стелила одеяльце на лесной опушке, насыпала внучку горсточку черники в кружку, и он, перепачканный синими черничными потеками, часами увлеченно выуживал из кружки ягодку за ягодкой.

Любой овладела неторопливая деревенская оторопь. Она отсыпалась, часами бездумно прогуливалась с детской коляской по тихим улицам городка, играла прелюдии Шопена в музыкальном училище и гнала от себя мысль, что рано или поздно придется возвращаться в туго закрученную спираль новосибирской жизни. Предстоял последний, выпускной курс консерватории.

Что Андрюша был неземным существом, подтверждало то, что говорить он начал рано, на никому не известном, инопланетном языке. Говорил он много и убедительно, но ни одного слова в его речи понять было нельзя. Бабушка Сильва определила, что это был язык “дульди-мульди”. Только в четыре года в его голове щелкнул какой-то переключатель, и Андрюша заговорил по-русски, правильно и без всяких детских картавостей.

Инопланетяне живут среди нас. Они отличаются от земных обитателей, в том числе, цветом волос. У тысяч и тысяч нормальных людей волосы как волосы – черные, каштановые, пегие, серые, русые, а у этих – окрашены в вызывающе яркий цвет – от золота до меди. У инопланетян – тонкая и нежная, фарфорового цвета, кожа, покрывающаяся ожогами и волдырями, как только ее касается солнечный луч. Они вспыльчивы и обидчивы, и у них по-другому устроена мыслительная система. Им очень трудно запомнить таблицу умножения на семь, но проснувшись рано утром, пока нормальные дети спят и видят сны, такой ребенок, сидя голой попой на холодном полу, и сосредоточенно сопя, легко собирает космический корабль из железячек детского конструктора.

Вова был совсем не похож на старшего брата. Он родился через три года, когда Люба уже окончила консерваторию, и с первых дней пребывания на земле был молчалив и сосредоточен. Он быстро усвоил роль младшего, ведомого и слабого, послушного воле старшего брата.

В первом классе Андрюша учился из рук вон плохо. Ему было неинтересно все, что скучными голосами рассказывала на уроках учительница, и Дарья Игнатьевна сетовала Любе, что мальчик не слушает ее, витает где-то в облаках на школьных уроках и, будучи вызван к доске, не совсем понимает, где он находится. По тогдашнему веянию педагогической науки о раннем развитии детей Андрюша пошел в школу в шесть лет, его необычный, трудно развивающийся ум еще не подготовился к строгим рамкам школьной дисциплины, и учебу пришлось отложить на год. Через год дело пошло получше, видимо сказывалась ответственность старшего брата, которую тот безропотно взял на себя, но он искренно не понимал, зачем ему нужны эти скучные, неинтересные арифметика и чистописание. Гораздо интереснее делать правильные и нужные вещи своими руками. Как истинный человек не от мира сего, неземного, Андрюша постоянно попадал в казусные ситуации. Совал пальцы не туда, куда нужно, умудрялся, поднимаясь по лестнице, на междуэтажном перекрытии толкнуться носом в окошко, из чистого любопытства, и получить порезы этого самого, любопытного носа от разбитого стекла. И совсем уж невероятно: в десятилетнем возрасте увлекся гонять на отцовском мотоцикле с коляской, гонял по травяному полю за улицей Короткевича, где не только постов ГАИ, но и дорог никаких не было, но Андрюша умудрился нарваться там на дорожного инспектора, который реквизировал мотоцикл у несовершеннолетнего нарушителя.

А Вовик был лентяем. Интеллектуальным лентяем. Он приспособился в повседневной жизни так, что всю трудную работу делал за него старший брат. Зато в школе Вова был отличником. Он был читалкой, проглатывающим без разбора всю отцовскую библиотеку, и разнообразные знания, подчерпнутые им из книг, аккуратными, ровными рядами выстраивались на полках его памяти. Молчаливый, скромный Вовик знал ответы на все вопросы из географии, истории и ботаники.

Едва весной кончались постылые занятия в школе, Андрюша сердцем и душой устремлялся в Москву, к дедушке Андерсу и бабушке Люсе. На все лето, конечно, и с младшим братом.

Аня Резник поражалась: ”Как ты, Люба, можешь отправлять двух детей, десяти и семи лет, на поезде, без сопровожатого? Мало ли что может случиться с детьми в дороге!” Но Люба была спокойна. Она верила в неколебимую ответственность Андрюши, как старшего. Она знала, что на Белорусском вокзале мальчишек встретит папа. Бабушка Люся баловала внуков. Покупала им ботинки с роликами и велосипеды, водила в Макдональдс на Тверской и втайне от дедушки Андерса давала им возможность заработать настоящие доллары за выполнение ответственных работ на даче в Поварово. Доллары нужны были для приобретения гаджетов и приставок к компьютеру. У московских дедушки и бабушки была дача в этом самом Поварове, и мальчишек забрасывали туда на дедушкиной машине вместе с ягдтерьером Дэзькой на все лето под ответственность старшего, Андрея. Два раза в неделю дедушка с бабушкой приезжали, оставляли продукты, давали задания на предстоящие дни и строго спрашивали за выполнение предыдущих заданий. Конечно, задания были пустяковые – полить грядки с морковкой, прополоть клубнику, зато это была самостоятельность. Дедушкин дом становился центром активности всего детского поголовья дачного участка, где организовывались велосипедные гонки под радостный лай всех собак участка, походы на купанье в ближайшей речке, коллективные просмотры детективов по телевизору и обеды из стаканчиков с китайской лапшой, залитой кипятком. Авторитет Андрюши как старшего, был неколебим и непререкаем для всего поваровского дачного участка.

Андрей оканчивал среднюю школу, нужно было что-то предпринимать, чтобы он не загремел в армию и не потерял там остатки знаний. Было решено – Андрюша поступает в педагогический, девчоночный институт, там конкурс редко превышал двух человек на место, на более серьезные подвиги он, с его десятью ошибками в диктанте и незнанием на память таблицы умножения вряд ли был способен. Пришлось нанимать двух репетиторов, чтобы подтянуть к экзаменам математику и русский язык.

Андрюша поступил и проучился в педагогическом институте год. А затем произошло неожиданное.

– Мам, я перевожусь, – огорошил он как-то утром.

– Куда и откуда переводишься? – не поняла Люба.

– Перевожусь из педагогического в технический университет.

Мать не всегда понимала, что творилось в голове старшего сына. Он всегда был ответственным, послушным, но Любу не оставляла мысль, что он обитает где-то в другом измерении, и от этого происходили его неожиданные поступки. Так случилось и на этот раз. Андрей вдруг понял, что институт, в который его затолкали родители, ему неинтересен и не нужен. К всеобщему изумлению, вступительные экзамены при переводе он сдал на отлично, включая неподъемный для него русский язык, и стал одним из лучших студентов самого сложного – факультета информационных технологий.

А Вовка откровенно бездельничал в девятом классе, и чтобы он совсем не разболтался, Люба перевела его в частную гимназию “Альтаир”. В этой гимназии учащихся не очень мучили скучными физикой и математикой, зато пышным цветом расцветала их творческая индивидуальность. Отсидев необходимые четыре часа за уроками, альтаировцы с воодушевлением репетировали готовящуюся к постановке “Мастера и Маргариту” Булгакова. Конечно, всем девчонкам хотелось стать Маргаритами, а мальчишкам – Мастерами, но первых ролей на всех не хватало, и Вовке пришлось довольствоваться ролью Воланда. Он вздевал вверх руки и вещал загробным голосом. Получалось очень трагично и комично. Вовка понимал, что сыграть всерьез такую пьесу неподъемно для актеров-любителей, и премьера “Мастера и Маргариты” превратилась в веселую буффонаду, на сцене прыгали вымазанные сажей черти и скакали на метелках веселые ведьмы из седьмого класса, а Воланд восседал на помосте и едва сдерживался от смеха. В зале сидели родители и пытались узнать в забавных чертенятах своих детей.

Но опустился занавес, окончилось веселое, безмятежное время в Альтаире, и родителям нужно было придумывать, что делать с Володей дальше…

Мысли вслух

Просвещение, образование, обучение, воспитание. Четыре стороны единого процесса. Сколько существует Педагогика, столько не прекращаются споры о первичности и главенстве каждого из направлений. Безусловно, школа призвана просвещать ребенка, вступающего на жизненный путь, давать ему необходимый объем знаний для ориентации во все усложняющемся мире, защитить его от косности и суеверия, образовывать его знаниями из математики, физики, химии, истории, тем, что отличает образованного человека, ребенка нужно обучить пользоваться этими знаниями для решения новых сложных задач, которые встретятся ему, когда он выйдет на самостоятельный, взрослый путь. Наконец, школа не может стоять стороне от воспитания будущего гражданина Страны и члена Общества. В школе, в общении со своими сверстниками и педагогами он должен получить понятия о Добре и Зле, о Сочувствии и Помощи близкому. Как совместить все это в школьной программе? Здесь не помогут никакие циркуляры и положения, и необходимо искусство педагога, его умение найти ключи (а не отмычки) к сердцам детей. Да, педагогика это не наука, а искусство, сколько бы толстых томов ни писали мудрые мужи от педагогики.

12

Николай Шевченко вернулся из Украины и привез договор с сахарным заводом на поставку. Юра не поверил своим глазам – отпускная цена устанавливалась на уровне восьмидесяти центов за килограмм, но завод оставлял за собой право изменить цену в зависимости от рыночной конъюнктуры.

– Ты понимаешь, что это значит? – спросил он у Николая. – Это же произвол. Они могут в любой момент задрать цену, как им заблагорассудится. Разве можно заключать такие договора?

– Да я тоже возражал, – робко сказал Николай. – Но Виктор Анатольевич сам лично подписал. Без возражений. Нам с тобой остается только выполнять.

Работа у Юрия оказалась напряженной и сложной. Отследить передвижение каждой машины, прохождение каждой платежки. Банки норовили всячески оттянуть платежи, прокрутить полученные деньги в кредитах, и Юра требовал, ругался с банками, добивался своевременных платежей. Первый оборот прошел успешно, правда продать сахар в России удалось не по двенадцать, а по десять рублей за килограмм, но все равно, полученная прибыль была солидной. А вот на втором обороте стало происходить что-то непонятное. Украинский завод резко поднял цену – до восьми рублей за килограмм, а в Россию потек сахар из Кубы, и рыночная цена круто пошла вниз. Прибыль первого оборота быстро растаяла, и стали расти убытки. Нужно было срочно прекращать эту безумную авантюру, но неожиданно пропал Виктор. Как сквозь землю провалился, отключив телефон. Только на четвертый день Юрий дозвонился до Шевченко, тот мотался где-то на Украине и невнятно пробормотал, что он тоже не имеет связи с шефом.

– Делай, что хочешь, но найди Виктора, – кричал Юра в трубку. – И немедленно прекращай всякие закупки. Мы вылетаем в трубу.

Виктор Анатольевич появился через неделю, загорелый и хорошо отдохнувший. Только позже Юрий узнал от Шевченко, что шеф все это время проводил на одном из турецких курортов вместе со своей секретаршей Леночкой и запретил Николаю беспокоить его. Только в крайнем случае, по запасному, секретному телефону. Убытки от сахарной авантюры достигли уже значительных размеров, чтобы их покрыть и возвратить кредит, Витьке пришлось срочно продать почти половину своей доли в “Радиокомплекте”. А тридцать пять тысяч по договору с Лемексом внес из своих собственных средств его приемный отец, Андерс.

Так бесславно закончилось Витькино “сахарное дело”. Но горечь от сахара еще долго будет висеть над большой семьей Андерса. Позже Андерс понял, почему так сложилось это дело. Сахар всегда был очень значимым биржевым товаром. Это сезонный, всегда востребованный товар, не портящийся, его можно хранить на складах в ожидании выгодной конъюнктуры, а затем оперативно выбрасывать на рынок, получая огромные прибыли. Занимаются этим бизнесом крупные биржевые игроки, совместно устанавливая правила, и когда в серьёзную мужскую игру встрял этот мальчишка Воробьев… Кто он такой и откуда он вылупился? Когда он полез в воду, не зная броду, серьезные сахарные короли легко пустили мальчишку по ветру.

Впрочем, не всё в сладко-горькой сахарной истории было так печально. Витька после грандиозного семейного скандала удрал от ненавистной жены, оставив ей на память трехкомнатную квартиру, подаренную ему родителями, трехлетнего сына и теперь на съемной квартире наслаждался медовым месяцем с новой женой, очаровашкой Леночкой. Андерс после скандала оставил фирму “Кодекс”, постепенно превращавшуюся в банку с пауками, где, кроме него самого, уже никто не работал, а лишь делили оставшееся и сводили друг с другом счеты. Ушел, гордо бросив им на съедение свои, заработанные им самим деньги. Ушел, захватив наработанные им строительные контракты и связи в мире строительства, и теперь успешно вел строительный проект в Калужской области, выгодный контракт, который с лихвой покроет потери. Юрий тоже ушел из “Кодекса”, заработав двухкомнатную квартиру в ближайшем Подмосковье, рядом с кольцевой дорогой, ушел, получив связи в деловом московском мире, и теперь работал агентом в небольшой фирме, торговавшей оптом импортной мебелью. Единственной, глубоко пострадавшей стороной оказалась Людмила Сергеевна. Она не могла пережить разочарование от неудачного бизнеса своего ветреного сына, и во всем винила Юрия. Он недосмотрел, он провалил так удачно начатую операцию. Заодно винила она и Любу, та наверняка знала о сахарных событиях и строила козни, чтобы досадить мачехе. Она и Андерса считала виноватым. Во время приступов плохого настроения, которые стали случаться у нее все чаще, воспоминания о сахарном провале немедленно выплывали в ее горячечном мозгу, она никак не могла смириться, забыть. Черная туча разочарования, гнева, бессилия набегала, закрывала все светлое и доброе. Андерс терпел молча. Он понимал, что объяснения и оправдания здесь бессильны, и нужно время, чтобы лучи любви и доброты пробили безвременье мрака, чтобы свет возвратится… до следующего приступа.

***

Юра посылал деньги и звонил: “Давай забудем все недоразумения, что недавно возникли между нами. Ну, постигла нас неудача с детским садом, не нужно отчаиваться. Все можно начать с чистого листа. У нас с тобой теперь есть новенькая квартира в Москве, у меня – перспективная, хорошо оплачиваемая работа, тебе тоже найдем работу по специальности. Москва – город больших возможностей, наши дети получат достойное образование. Все будет хорошо, только порви ты, наконец, со своей ненормальной подругой Ольгой, она втянет тебя в новую авантюру!”

Но Люба сказала твердое НЕТ.

Уважающий себя человек никогда не бросает начатого дела.

Заново рождающийся детский сад стал ее детищем, третьим кроме двух сыновей, самым сложным и капризным. Все нужно было переделывать или делать заново. До сих пор ее детский сад был продолжением колхозного “Колоска”, только больше простора, света. А так не должно быть. Он, ее новый детский сад будет Апельсином, солнечным и радостным, он станет вторым домом для детей. И нужно все переделать. Не должно быть голых полов. Полы в детских комнатах нужно застелить ковролином, теплым и светлым. Не должно быть голых стен. Стены нужно украсить картинками, рисунками, детским творчеством. Детская мебель – все эти столы, стульчики, кроватки должны быть удобными, красивыми. А еще у детей должен быть простор для беготни. Ведь они – птички-непоседы. В беготне и в играх они познают мир, пока еще маленький, но расширяющийся в движении. Как жестоко то, что в переполненном “Колоске” дети часами сидят на стульчиках под жестким надзором воспитателей. Из таких детей не вырастут строители нового, меняющегося мира. Они всю жизнь будут терпеливо и бездеятельно сидеть на стульчиках, на стульях, в чиновничьих креслах.

Папа Андерс убедил Людмилу Сергеевну передать купленный участок детскому саду. Она поморщилась, но согласилась.

– Считай, что это наши с папой инвестиции в твой бизнес, – сказала она Любе. – Вот станете на ноги, будете получать прибыль, частью этой прибыли будете делиться с нами.

А пока что участок нужно было выровнять, оградить забором, засадить травой и цветами, установить там качели, горки, устроить игровые площадки и футбольное поле с воротами.

На окраине Щетницы замаячил газ. Его провели из города, и теперь нужно было провести газ на улицу Короткевича, купить и установить газовый котел. Дорого, но зато можно будет закрыть кочегарку в подвале и избавиться, наконец, от угольной пыли и грязи. На все требовались средства. Юре удалось продать квартиру в Москве, и вырученные деньги тратились на обустройство “Апельсина”. Нельзя экономить на детях! Деньги, вложенные в благородное дело, обязательно вернуться сторицей, рано или поздно, только нужно работать. Стиснув зубы, если трудно, иногда отказывая себе в чем-то, не считаясь с усталостью. Конечно, лучше рано, и чтобы хватило сил и этих проклятых денег, которые быстро кончаются.

Они были разными, родители детсадовских детей. И в тоже время было у них нечто общее. Они были новыми белорусами, общность людей, коих выделило новое, постсоветское время. В отличие от “новых русских”, они не носили малиновых пиджаков и золотых цепей на шеях. Они не афишировали свою жизнь и свою значимость, хотя селились особняком, не в городских пятиэтажках, а в загородных особняках, выросших в последние годы вокруг столицы. Деловая активность этих людей далеко не ограничивалась Белоруссией, они обладали удивительной способностью свободно перемещаться по миру, и такой же способностью обладали их капиталы. Этих людей связывали цепочки доверительных отношений, и в круг этих отношений попадали лишь те, то заслуживал их доверия. Люба попала в этот круг, и не случайно. Эти люди были молоды, как и то время, стремительное время перемен и становления нового образа жизни. Они видели в своих еще маленьких детях свое будущее, продолжение их собственной жизни. Их дети, попавшие в детский сад Любы, становились апельсинками, светлыми и радостными, детский сад стал продолжением их семей, и Любе начинало казаться, что она становится центром большой семьи, где апельсинки – ее дети, такие же, как Андрюша и Вовка, а родители апельсинок – ее близкие, сердечные друзья. Именно такими друзьями, искренно желающими – чем тебе помочь, ты только скажи – стали для Любы Вадим Ройзман, Константин Лобанок, Наталья Кручинкина, для детей которых Апельсин с первых шагов стал родным домом.

13

Любе позвонил Вадим Ройзман, на этот раз из Нью-Йорка. Там у него был бизнес, связанный с Белоруссией. У него случился контейнер американских детских мягких игрушек, удивительно дешевых, всего-то около пятидесяти тысяч долларов, с отсрочкой платежа на месяц. Вадим брался отправить контейнер в Белоруссию, а Вы уж, Любовь Андерсовна, реализуйте игрушки по своим связям, будьте уверены, это неплохой и честный заработок, да и Вашему Апельсину игрушки совсем не помешают. Игрушки оказались чудесными, не виданными ранее в советских краях. Но была загвоздка: эти буржуйские штучки не были аттестованы в Белоруссии. Есть такое канцелярское правило – на каждый товар, попадающий на официальные прилавки, должна быть оформлена бумага с круглой печатью, и дело совсем не в качестве и безопасности товара. Китайские игрушки, заполонившие полки магазинов, были пугающе уродливыми. Они были окрашены дикими расцветками, линяли при намокании и пачкали детские руки. Но они были разрешены к продаже, а вот на американские не было высочайшего разрешения. Торговые сети охотно соглашались брать игрушки на реализацию, но… Люба потеряла покой и сон. Ведь каждую из игрушек нужно было аттестовать, а это стоило вдвое дороже, чем сами игрушки. Игрушками были заполнены все полки подвала, и Люба совала их всюду, по детским садам, по знакомым и незнакомым, даже по заниженным ценам, лишь бы возместить затраты. Совсем некстати с внеочередной проверкой пришел лейтенант в пожарных погонах и дал предписание: в недельный срок освободить помещение от пожароопасного товара. А игрушки не кончались, контейнер был очень большим, в ночных кошмарах трогательные собачки, тигрята и львята превращались в диких зверей, наступавших на Любу нескончаемыми эшелонами, душившими ее, и она просыпалась в поту, с тяжко бухающим в груди сердцем. Выручали давние подруги по челночному бизнесу, рассовывали игрушки по рынкам, и Люба моталась целыми днями по городу, возвращалась домой поздно, валилась с ног, отказывающихся двигаться. И снова – мучительная ночь. Приближался срок оплаты за контейнер, а продано еще меньше половины. И где взять деньги, и черт ее дернул связаться с этим проклятым контейнером…

***

У Любы стали болеть и опухать колени, стало трудно ходить, и с этим нужно было что-то делать. Витю Белякова уже давно стали называть домашним доктором, добрый и сердечный человек, он бросал все свои больничные дела, чтобы помочь страждущим, найти нужного медицинского специалиста. На этот раз он поставил диагноз: ревматический полиартрит. Автоиммунное заболевание, которое возникает вдруг, по неведомым причинам, обычно после перенесенного стресса, когда в организме, подавленном перенесенными нагрузками, возникает дисбаланс, его иммунные, защитные силы устраивают своеобразную разрушительную гражданскую войну, и разобраться в этой войне сможет только редкий специалист. Если повезет.

Наталья Андроновна Марцинкевич была очень строгим доктором. Она защитила диссертацию по этой теме, и ее взгляд через очки в тяжелой роговой оправе не оставлял никаких шансов злым болезням.

– У Вас воспалены суставы, – объяснила она Любе. – А как бороться с воспалениями? Правильно, антибиотиками. Мы с Вами должны вытеснить воспаление из Вашего организма.

Антибиотики дали временное послабление, но потом все началось сначала, Наталья Андроновна заменила антибиотики на более сильные и увеличила дозировку.

– Мы будем бороться с Вашей болезнью до конца, – воодушевила она Любу. – К антибиотикам мы добавим иглоукалывание.

Бороться становилось все труднее, боли в суставах по ночам не давали возможности отоспаться, а утром нужно было все-таки вставать, через не могу, через непрекращающиеся боли, и идти в “Апельсин”, туда сегодня по вчерашней договоренности, должны приехать двое молодых художников из творческой студии, они брались сделать панно на стене при входе в детский сад. На этом панно под солнцем, оранжевым, как апельсин, будут летать бабочки, и резвиться дети среди зеленых холмов.

– Я нашла того, кто тебе по-настоящему поможет! – таинственно сообщила ей Ольга. – Это народный знахарь и ясновидец, я узнала о нем у верных людей. Он живет в деревне, принимает не всех желающих, а только по особой договоренности, и ставит на ноги еще не таких инвалидов, как ты. Его зовут Михаил, и он будет ждать нас сегодня в три часа. Конечно, сама понимаешь, ему нужно будет заплатить.

До деревни Янковичи не ходили автобусы, и повез их в эту деревню Юра на своем верном “Москвиче”. Изба Михаила была на краю деревни и ничем не отличалась от других изб, разве только входная дверь была низкой, и пришлось пригнуться чуть не в пояс. Мелкие окошки были закрыты занавесками, и в полутьме, у стены, напротив входа на лавке сидел косматый мужик.

– Здра… – сказала было Люба, распрямляясь после низкой притолоки, но осеклась под пристальным взглядом белесых, колдовских глаз, и почувствовала почему-то озноб во всем теле.

– Ну, что, ты уже заказала себе инвалидную коляску? – густым басом спросил ее мужик. – Поторопись, там у них очередь на три месяца. Можешь опоздать.

Люба не помнила, как выбралась из этой страшной, темной избы, как оторвалась от взгляда жутких, белесых глаз. Мужик ведь не спросил ее ни о чем. Неужели он прав, этот ясновидец? И ее ждет инвалидность в неполных сорок лет? Нет, она будет бороться, бороться. Несмотря ни на что, бороться, во что бы то ни стало!

На ближайшем приеме Наталья Андроновна уже не выглядела непререкаемой и уверенной в себе. Любе показалась она даже растерянной.

– У Вас особый случай, – глубокомысленно изрекла она, просмотрев анализы. – У Вас очень высокий показатель СОЭ. Девяносто восемь – это очень и очень много. Ваш организм активно борется против антибиотиков, которые я Вам прописываю. Еще увеличивать дозу – это бессмысленно. В Вашем случае есть, пожалуй, единственный вариант. Это соли золота, очень редкое и очень дорогое лекарство. У нас в стране пытаться достать его совершенно нереально. Производится этот препарат в Канаде, и если у Вас есть какие-то связи, то попытайтесь достать. А пока прекращаем антибиотики. Я объясню Вам, что происходит в Вашем организме. По какой- то причине, мне трудно определить, по какой, скорее всего, это какие-то высокие нагрузки, физические или психические, а может быть, сочетание этих нагрузок, так вот, по этой причине в Вашем организме произошел некий надлом, и Ваша иммунная система восприняла эти нагрузки как болезнь, атакующая организм. Если не противодействовать этому, то действительно, дело может дойти до инвалидности. Мои попытки как-то подавить Ваш иммунитет, увы, не дали результата. Соли золота, о которых я говорила, радикальное средство, подавляющее иммунитет. Это позволит нам с Вами пройти по узкой тропинке, выйти из тупика, в который Вы попали. Я объясняю это для того чтобы Вы ясно представляли всю сложность Вашего состояния, и чтобы Вы были моим союзником в борьбе с болезнью.

– И перестаньте ходить по ворожеям, ясновидцам и знахарям! – вдруг заорала она. – Если, действительно, не хотите оказаться в инвалидной коляске. Слышите? Я запрещаю Вам ходить по знахарям и ясновидцам! – Наталья Андроновна стукнула кулачком по столу так, что едва не сбросила на пол открытый перед ней ноутбук.

Доставка солей золота заняла десять дней и стоила безумных денег – двух с половиной тысяч долларов. Препарат должен был храниться в специальном термостате при постоянно температуре, и все это организовал Вадим Ройзман. Из Америки. Процедура лечения также была сложной. Наталья Андроновна поместила Любу в отдельную палату и строго изолировала ее от всех внешних контактов. После инъекции иммунитет подавлялся до нуля, и малейшая инфекция или простуда могла привести к фатальным последствиям. Наталья Андроновна входила к ней в палату в марлевой маске, с белыми перчатками на руках, брала анализы.

– Все идет нормально, мы с Вами сумели переломить ситуацию, только нужно потерпеть еще неделю, – и Люба чувствовала себя подвешенной на невидимых нитях, оторванной от земной жизни, которая беззвучно проплывала за плотно запечатанными окнами палаты. Безжалостная Наталья Андроновна даже отобрала у нее телефон. “Только пять минут в день, – изрекала она. – Поговорить с мужем и детьми. Вы должны сосредоточиться на процессах, происходящих в вашем организме, и никаких волнений и развлечений!”. Эта Марцинкевич верила в учение индийских йогов, и учила Любу, что только сосредоточенность и собранность душевных сил способна перестроить организм и направить его в правильное русло. Она принесла толстенный том “Энергетика Йоги”, тщательно отмытый и дезинфицированный. “Вот Ваша душевная и телесная пища на ближайшее время”.

Люба читала терпеливо, но словесная шелуха о чакрах и асанах не доходила до ее сознания. В голове билась тревожные мысли: как там без меня? Сумеет ли Юра рассчитаться за проклятый контейнер? Как и чем они там питаются без меня, три неумелых мужчины, одни? В Апельсин должна прийти очередная проверка, как они справятся без меня? Но в ежедневных коротких телефонных переговорах голос Юры звучал спокойно: все в порядке, с контейнером рассчитался, проверка прошла без происшествий, занимайся своим здоровьем, это для нас всех главное. И она занималась. Училась медитировать, занимать позиции в асанах, разминать и растягивать свои ослабевшие мышцы, распрямлять скованные болезнью суставы. Постепенно, медленно, день за днем, крупицы спокойствия входили в ее внутренний мир, она ощущала, как вместе с этим спокойствием в нее входила новая жизнь, не изведанная ранее, остро пахнувшая свежестью и желанием действовать, творить, радоваться самой и радовать всех окружающих.

Сколько прошло дней? Восемь или девять? Люба сбилась со счета. Но этот день наступил. Наталья Андроновна вошла в палату без всегдашней маски.

– Всё, пошевеливайтесь, – сказала она строго. – Сегодня после обеда выписываем Вас. Но не думайте, что это наша с Вами последняя встреча. Отныне два раза в год будете приносить мне весь объем анализов. И будете жить правильной жизнью. Как я Вас научила. Диета, движение, внутреннее спокойствие.

Люба вышла на свежий весенний воздух из пропахшей лекарствами палаты, вдохнула его полной грудью и чуть не задохнулась. Светило ласковое солнце, драгоценными изумрудами светилась новорожденная листва на деревьях. Ноги вдруг подломились, Люба так и села на ступеньках больницы, и слезы радости, восторга и счастья неудержимо полились из глаз. А навстречу уже бежал Юра, как всегда, немного опоздавший, встревоженный.

– Что случилось? Тебе плохо?

– Нет, – сказала Люба. – Мне хорошо. Я сегодня родилась заново.

Люба позвонила Вадиму. Ему она была обязана возрождением к жизни. Она еще не до конца с ним рассчиталась за доставленное лекарство.

– Все в порядке, – сказал Вадим. – Сочтемся. Сочтемся детским питанием.

– Ка-а-ким питанием? – не поняла она.

– Детским питанием. Ты знаешь, что это такое? Нет, ты конечно, не знаешь. Ты думаешь, что детское питание – это каши и супы, которые варят твои поварихи на кухне и пичкают ими твоих малышей? Так вот, детское питание – это индустрия! – Вадим не был чужд патетики и сильных выражений. – Это индустрия, которая зародилась, шагает по планете и завоевывает мир. Современные мамы теперь не кормят своих детей грудным молоком. Им не до этого. За них делает это американская фирма “Gerber”. В баночках этой фирмы заключено все, что нужно современному ребенку, и вы там, в Белоруссии, безнадежно отстали от современности. Гербер построил свои заводы по всей Америке, а теперь и в Польше. Гербер намерен охватить своим бизнесом и Белоруссию, и Украину, и Россию. В общем, так: я тебе даю адреса в Польше, это Жешув, небольшой городишко на юге, ты едешь туда, завязываешь связи и получаешь эксклюзивные права на всю Белоруссию. И не отнекивайся! Я тебе говорю, это честный и правильный бизнес! Раз ты взялась за воспитание и уход за детьми, будь добра, задумайся над их питанием и здоровьем.

Мысли вслух

Мы очень хотим, чтобы наши дети были похожими на нас. В них наши гены, мы столько вложили в них, наших детей, и пусть то, что не удалось нам, родителям, сбудется у наших детей. Но не получается. Они растут другими, не всегда понятными. Они живут другими увлечениями и другими интересами. Может быть, потому, что мир стремительно меняется, и мы, с нашими сложившимися привычками и системами мировоззрения, не успеваем за этими изменениями. Нам некогда, у нас – работа, и нужно зарабатывать на жизнь, нашей машине уже семь лет, и нужно заменить ее на современную, устарела и наша кухня, и наша мебель. Поток жизни влечет нас, и мы неожиданно вдруг обнаруживаем, что наши дети выросли и умеют делать то, чему мы их не учили, чему нам самим впору учиться у наших детей. Учиться у детей? А почему бы и нет? Дети чутки и восприимчивы ко всему новому. Их не стягивает жесткий корсет привычек и убеждений, приобретенных нами. Вот только, как связать воедино развязанные узлы?

И снова Польша. Поезд шел через Белосток, и Люба вспоминала свои недавние, всего три года тому назад, мучительные челночные поездки, стояния на рынке, смятые купюры в поясной сумке. И вот теперь она едет как бизнес-леди. Чтобы стать полноправным членом бизнес-сообщества, чтобы заключить договор – эксклюзивные права на детское питание в целой стране, и от сознания этого холодок подступал, нет, не к сердцу, скорее к желудку, – думала она. И холодели пальцы рук, как когда-то перед экзаменом в консерватории. Это нужно осознать, к этому нужно привыкнуть.

Преодолеть боязнь высоты.

Перед бабушкиным домом на Полевой улице росло дерево, у которого на большой высоте отходила от ствола толстая ветка. Папа поднимал Любашу, сажал на эту ветку и отходил в сторону.

– Всё, держаться, не трусить! – говорил он. – Встала, встала, держись.

А было очень страшно, если посмотреть вниз, слабость подступала к ногам и рукам, и этот страх нужно было преодолеть.

– Молодец! – говорил папа. – Теперь лезь на следующую ветку. Хорошо! Еще вверх.

Было упоительно весело и радостно залезть почти на самый верх, там усесться на развилку и оттуда, с высоты глядеть на мир, открывшийся перед ее взглядом. В этом мире все было другим: люди были невысокими, а про мальчишек на улице и говорить было нечего, они были совсем мелкими. Хотелось кричать в восторге: я выше всех, я не побоялась! Голова чуть-чуть кружилась. Или дерево слегка покачивалось на этой головокружительной высоте?

Так же, как тогда, в детстве, у Любы слегка кружилась голова. Она поднялась на другой уровень, она принимала на себя ответственность за большое, сложное дело. Ей, молодой и неопытной, доверяли, и от ее действий теперь будет зависеть – успех и новая высота, или провал. Только теперь не было сильных папиных рук, готовых подхватить, если она сорвется с высоты. Правда, рядом с ней на полке вагона сидела подруга Ольга, тоже поддержка и советчик, но в последнее время Ольга стала ускользать от их общих дел, стала реже бывать в Апельсине, ссылаясь на занятость. Она увлеклась новым своим делом – торговлей камнями, звала Любу поучаствовать, но та решительно отказывалась. Люба понимала, что на ней, и только на ней будут лежать все риски и вся ответственность за новое дело. Она была готова к этому. Уроки, преподанные ей первыми шагами в бизнесе, изменили Любу. Отныне она не повторит ошибок, таких как с игрушками.

На вокзале в Жешуве их встречала Кристина Завадска. Кристина была одних с Любой лет, в советское время училась немного в Москве по студенческому обмену и неплохо говорила по-русски. Для Любы это был шанс улучшить свой торгашеский польский, и они с Кристиной сразу же сошлись во взаимной симпатии. Кристина происходила из какого-то старинного шляхетского рода. “Но это не важно, – тут же заявила она, – не обращайте внимания на мои причуды, сейчас другое время”. Но не обращать внимания было нельзя.

Кристина жила в старинном особняке с садом. Там была конюшня, два рысака, на которых хозяйка совершала верховые прогулки, и не было никакого мужа. “Э, теперешние мужчины, на что они годны? Не то, что в доброе старое время. Нет, благородное польское шляхетство теперь уже не возродить”.

В Кристине было всего много. Откормленные телеса, посадка головы на гордой шее и доброта щедрого человека, готового делиться всем, что у нее есть, лишь бы найти достойного, жгучие черные волосы и строгая, классическая, слегка повядшая красота. За благосклонность таких красавиц в доброе старое время благородные шляхтичи пронзали друг друга копьями на турнирах и калечили друг друга, сбрасывая с коней. Где их теперь взять, благородных? Они эмигрировали на Запад, во Францию и за океан, там занимаются бизнесом, а волоокие красавицы-полячки напрасно ждут своих поклонников.

Завод Gerber в небольшом провинциальном Жешуве поразил Любу и Ольгу. Стерильная чистота, строжайший лабораторный контроль на каждом участке – это было непременным условием работы. Умные современные машины перерабатывали двенадцать сортов фруктов и овощей, куриное и телячье мясо, делая пюре, соки, супы, десерты и упаковывали их в широкогорлые баночки из специального закаленного, небьющегося стекла с забавным бутузом на наклейке. Все продукты закупались у польских фермеров и строго проверялись. Польские яблоки оказались слишком терпкими, не по стандарту Гербера, и завозились из Франции – сорта “golden delicious”, пока поляки не научатся выращивать этот сорт у себя. Были забракована польская курятина, теперь новая, правильная порода кур выращивалась на ферме под строжайшим санитарным контролем. Ни одно из вредных веществ, ни один плесневый грибок, ни один микроб не должен проникнуть в детский организм с питанием Gerber, самым безопасным, самым питательным, самым лучшим детским питанием в мире!

Строгий американец из отдела внешних связей с сомнением оглядывал Любу: молода, неопытна, не владеет английским. Но было письмо из головного офиса в Нью-Джерси, Вадим сумел организовать, и американцу пришлось уступить. По предварительному договору Люба должна была в двухмесячный срок открыть офис компании “Апельсин-Гербер” в Белоруссии, подготовить склад, пройти белорусский и герберовский санитарный контроль, разместить рекламу и наладить связи с торговой сетью в Минске. Gerber обязывался аттестовать свою продукцию в Белоруссии и назначить своего представителя в этой, новой для американской фирмы, стране.

14

В начале июня состоялся первый выпуск питомцев Апельсина. Им исполнилось по семи лет, осенью в школу, наступал новый период в их маленькой жизни, из которой три года, почти половина, прошла в Апельсине. Их, испуганных и недоверчивых, привели сюда мамы и папы. В первый раз их отрывали от родного дома, и это очень страшно – остаться в первый в жизни раз без маминой защиты.

Егору Сахарову – три года, его в детский сад привезла мама, и он сидит, низко наклонив голову, судорожно вцепившись в мамину руку. Маша Величко уже старожил Апельсина, ей всего два года, но она общительна и бесстрашна.

– Как тебя зовут? – подходит она к Егору.

– Сахал Игол, – сумрачно выдавливает из себя Егорка.

– Так вот, Сахал-игол, я теперь буду твоей мамой, а ты – моим сыном. Сейчас же собирай вот эти кубики и пошли играть, – Машенька говорит удивительно правильно, без картавости и сюсюканий, Красная шапочка из волшебной сказки, и Егорка послушно идет за ней, к удивлению и облегчению мамы.

Так они входили в жизнь детского сада, становились маленькими апельсинчиками, учились общению и дружбе.

А почему нужно прощаться с ними? Столько вложено в них доброты, знаний, и теперь им придется встраиваться в другой мир, в котором все будет иначе. Может быть, лучше, – успокаивала себя Люба, – а может быть… И было тревожно на сердце. А почему бы не продолжить, не организовать школу, начальную школу для них, выпускников детского сада? Почему бы не построить школу на соседнем участке? Эта школа рисовалась Любе великолепным зданием со страницы глянцевого журнала, с полукруглым фасадом и колоннами на входном портике. А внутри – Люба представляла себе планировку: просторные классы, в широкие окна льется солнечный свет, в каждом – по шесть – восемь учеников, не то, что в государственной школе, там по тридцать человек в классе, учитель не в состоянии дойти до каждого ученика. Дети же все разные, кто-то более способен и развит, быстрее думает и запоминает, кто-то медленнее. Значит, все тридцать двигаются вперед со скоростью самого медленного? А если этот самый медленный просто не хочет учиться, ведет себя вызывающе, срывает уроки? Отчислить из школы его нельзя, в стране обязательное среднее образование. Значит, учитель большую часть времени вынужден заниматься с этим маленьким негодяем, в ущерб остальным. Так не должно быть, и так не будет в ее, Любиной будущей школе! Проект новой школы захватил Любу, и она чертила планы. Нужно было все предусмотреть – раздевалки, туалеты, учительская, спортивный зал, столовая и кухня, котельная, коридоры, лестницы, пути эвакуации в случае, не дай бог. Наконец, все получилось и сошлось: начальная школа на семьдесят учащихся, десять классных комнат, трехэтажное здание. Люба заказала эскизный проект знакомому архитектору, за небольшие деньги, и скоро цветной альбом, альбом мечты лежал на ее столе. Теперь мечта должна обрасти материальными строительными ребрами. Ох, уж эти строители! Они мыслят сетками колонн, размерами плит перекрытий, стандартными лестничными маршами. Они не способны к полету. Первым, кто отрезвил, был отец, он был строителем, и ему Люба показала свою красочную мечту.

– Отдельное здание? И обязательно, с колоннами? Прекрасно. Только где взять денег на этот архитектурный шедевр? Что важнее – внешний вид или содержание? Правильно, содержание. Отдельное здание – это двойные расходы. На коммуналку, на персонал. Рациональнее сделать пристройку к существующему зданию. Ну, не совсем пристройку, давай построим здание рядом с детским садом и соединим их переходной галереей. Я берусь сделать чертежи, только уж извини, без дорических колонн. А соседний участок – пусть он останется площадкой, где будет выплескиваться энергия твоих питомцев. Какими средствами ты собираешься построить школу? Кредит банка и авансовые взносы родителей? И никаких богатых спонсоров? Так вот, все должно быть сделано с максимально реальным расчетом и с максимальной экономией. А что касается переходной галереи, даже трех галерей на каждом из этажей, то в этом есть определенная идеология. Смысл заключается в том, что твоя школа – это продолжение ранее начатого, это плавный и логический переход из одного качества в другое. В стенах галерей будут окна, много окон, и стоит лишь сделать три-четыре шага по светлой дороге, как твои бывшие дошкольники оказываются в новом для них мире – в школе. Для дошкольной детворы это стимул для движения вперед, для школьников – это связь с недавним прошлым.

Папа бросил московские дела и со своим портативным чертежным прибором переселился в Щетницу. Через неделю основы строительного проекта были готовы, с полными расчетами всех строительных затрат. Он брался построить трехэтажное здание общей площадью пятьсот квадратных метров за сто тысяч долларов. Не за двести двадцать, как Любе насчитал ее архитектор. Оставалось найти исполнителя. Это должна быть профессиональная строительная компания, способная вести работы в короткие сроки и с хорошим качеством.

Строители не любят строить на ограниченной территории, тем более, пристройка к существующему зданию, тем более, в жилой зоне. Негде развернуться со строительными вагончиками, с экскаваторами и кранами, со складами строительных материалов. Но звезды сошлись. Двое детей Надежды Николаевны Матуть, хозяйки небольшой строительной фирмы, воспитывались в Апельсине, старшему исполнялось шесть лет, скоро прощаться с детским садом, и Надежда Николаевна решилась. Решилась строить по еще не утвержденному, не прошедшему экспертизу проекту. Собственно, проекта еще не было, не было и сметно-финансового расчета, которым сопровождается всякое строительство, а были лишь рабочие чертежи, впопыхах начерченные Андерсом на его чертежной доске. Не было и времени, чтобы дожидаться завершения всей официальной проектно-разрешительной канители. Наступил май, работы нужно было начинать немедленно и закончить в четыре месяца, включая штукатурные, отделочные работы, иначе наступала осень с холодами, и строительство перетекало на следующий год, с непредсказуемыми последствиями. После застоя девяностых страна переживала строительный бум, цены на строительные материалы и работы росли, как на дрожжах, и год задержки увеличивал стоимость строительства в полтора раза.

Все-таки хорошо, что папа был торопыгой. Они сидели за столом втроем – Надежда Николаевна с одной стороны, и Люба с папой по другую сторону. Люба не узнавала отца. Откуда взялось столько напора, убедительности, самоуверенности? Он просто загипнотизировал бедную Надежду Николаевну. Он предстал перед ней столичным, московским гоголем. “Поверьте, я проектировал и строил не такие объекты по Москве”, – нахально сыпал он на оробевшую Матуть названиями своих строек и подавлял ее своим авторитетом. Он брал на себя всякую ответственность за технические решения, уверял, что будет вовремя выдавать все последующие чертежи, что будет лично принимать строительные работы.

Надежда Николаевна проработала в строительстве добрый десяток лет, сначала, после окончания института – мастером, прорабом, в середине девяностых на развалинах строительного управления организовала собственную фирму, небольшую, но мобильную, брала подряды под-ключ на небольшие объекты, знала все ухабы нелегких строительных дорог, но с таким арапом, как этот московский, не встречалась. Может быть, она отстала от современных тенденций в строительстве? Может быть там, у них в Москве уже начали работать по новому: сначала строить, потом разбираться? Ее одолевали сомнения, но, в конце концов, она согласилась. Обреченно вздохнула и согласилась работать по неутвержденным рабочим чертежам, согласилась на оплату работ не по пухлым сметам, а по обоюдно согласованным, укрупненным нормативам. Во-первых, не ахти какой великий объект, то ли школа, то ли жилой дом, на чертежах, что показал ей Андерс, как его? Иванович, он так и назывался: “Жилой дом по улице Короткевича”. Во-вторых, если работать быстро, то строительная инспекция не успеет добраться, Нина Николаевна знала всех этих инспекторов как облупленных, не поторопятся, если их не погонят взашей. А там пусть разбирается Любовь Андерсовна со своим столичным папашей.

– Пап, скажи честно, что за цирк ты здесь устроил, – недоверчиво спросила Люба, когда Матуть ушла.

Отец облегченно вздохнул:

– Успокойся, так было нужно. Это строительство, здесь ничего не добьешься без драм и комедий, без легкого надувательства. Вот я и надул щеки. Ты знаешь, сколько времени занимает весь процесс, если идти по установленным правилам? Два-три года. Задание на проектирование, эскизный проект, инженерные изыскания, согласования, разрешение на строительство, проект производства работ, рабочие чертежи в четырех разделах… и пошло-поехало, замучаешься бегать по инстанциям. Все это стоит денег, и больших денег. К концу всей этой бумажной работы стоимость строительства вырастет, как минимум, вдвое. Это во-первых. А во-вторых, ни одна проектная контора не возьмет на себя риск поставить трехэтажное здание почти вплотную к существующему, на это есть строительные нормы. Я очень сомневался, что твоя Нина Николаевна согласится работать практически на пальцах, на доверии, но, кажется, я заработал ее доверие. Так что считай, что я сэкономил тебе добрую сотню тысяч долларов. Ну, ну, конечно, не только тебе, а нам. Ты же, надеюсь, не исключила меня из своей семьи?

За неделю Андерс составил договор на строительство, и после двух дней ожесточенных споров Матуть подписала его. В славное советское время стоимость строительные работ, как и всё в Советском Союзе, была строго регламентирована. Толстенные сборники Единых Норм и Расценок определяли стоимость движения каждой лопаты, совершенного строительным людом, и вокруг обсчетов стоимости работ трудилась и кормилась армия сметчиков – людей, посвященных в дебри таблиц и многочисленных поправочных коэффициентов, людей, способных при старании сжать или растянуть, как гармошку, стоимость каждого строительного действа. Уже давно развеялась пыль от разрушения глиняного голема, именовавшегося Госстроем СССР, люди давно забыли, как выглядели советские рубли, разительно изменились строительная техника и строительные материалы, но белорусские строители по-прежнему работали по пыльным советским нормам, и минский строительный институт каждые три месяца выпускал сборники поправок к советским расценкам. Андерс и в прежние, советские времена не любил сметчиков и нормировщиков, а в последнее время в России полностью перешел на договорные цены. Встретились Заказчик и Подрядчик, трезво оценили свои возможности, нашли компромисс и зафиксировали цену. Ударили по рукам, как на рынке.

Надежда Николаевна пришла в ужас от предложения Андерса.

– Договорная цена? Вы что? Меня же проверяет налоговая инспекция, я держу трех сметчиков, чтобы расценить и расписать все, как они требуют. Без сметы никак нельзя.

И тогда Андерс нашел вариант.

– Давайте поступим так: мы с Вами, опытные строители, знаем истинные цены работ. В приложении к договору мы договариваемся о ценах на единицу работ: кубометр железобетона, кубический метр кирпичной кладки, плита перекрытия в деле, по этим нормативам я рассчитал предварительно общую стоимость, вот посмотрите и проверьте, а Ваши сметчики пусть на эту сумму сочиняют смету. Для проверяющих. Что они там насочиняют, меня не интересует.

На этом и сошлись.

***

Андерс осознавал: стареющим людям нужно жить рядом с детьми. Хотя признавать себя стареющим ну никак не хотелось. Ну, какой он старик? Бегает по двадцать километров летом, по пятьдесят километров зимой на лыжах, обгоняет молодых. Считай, в одиночку построил дом на даче, ворочал бревна на удивление соседям. Но в строительных делах стал он понемногу сдавать позиции. Не стал браться в одиночку за большие объекты, ему хватало теперь подряда на небольшие участки в общем деле. На сколько лет еще его хватит? На десять? На пятнадцать? И что дальше? А жена уже сдала окончательно, из последних сил тащила повинность в московском отделении фирмы “Радиокомплект”, подчищала огрехи, оставленные сыном Витькой. Попытка вытащить Любу с Юрой в Москву не удалась, они твердо стали на ноги в своем деле в Белоруссии. Непутевый Витя после авантюры с сахаром, кажется, стал осмотрительнее, работает на государственной службе в Минске. Внуки, когда были мальчишками, каждое лето проводили в Москве, теперь возмужали, учатся в институтах. Все тоньше становятся нити общения с детьми, и чтобы они не истончились окончательно, нужно переселяться в Белоруссию, – решили Андерс с Люсей.

Продана дача в Поварово, продана двухкомнатная квартира в Москве, в хорошем районе, а чтобы не рвать окончательно с Москвой, куплен пай на строительство двух однокомнатных квартир в ближайшем Подмосковье. Всегда можно будет вернуться, если не получится в Белоруссии. Да получится, конечно, все у них еще получится!

И получилось. На московские деньги куплена трехкомнатная квартира в центре Минска и, счастливый случай, удалось за небольшие деньги заполучить недостроенный дом с участком, рядом с лесом, совсем рядом со школой Любы. Теперь Андерс был загружен по горло.

Минская квартира была только что покинута строителями, и там нужно было все доделывать – шпаклевать и белить потолки, клеить обои, настилать полы, класть плитку, устраивать кухню. Все своими руками, Андерс не доверял халтурщикам, предлагавшим свои услуги на каждом углу. В своей квартире все должно быть сделано самим!

В доме у леса все было сделано по-советски убого, и Андерс чертил дом мечты, в котором они будут жить с Люсей, и в котором будет собираться вся их большая семья – дети, внуки, друзья. С пристроенной к дому просторной полукруглой веранды открывается вид на лес, широкая винтовая лестница поднимается на второй этаж, там две спальни с мансардными окнами. На первом этаже – столовая-кухня, где можно усадить два десятка родных людей и еще две комнаты. В центре дома – сверкающая изразцами печь-голландка, обогревающая оба этажа, в полуподвальном помещении – гараж на две машины, кладовые и подвалы. С левой стороны дома, через дорогу – сруб бани, а за домом – двадцать соток участка, где следовало насадить сад. За строительство взялся Володя Линник со своим неизменным подручным Славкой, и Андерс метался между тремя стройками.

Третьей стройкой было здание школы, и эта стройка занимала много времени. Андерс делал расчеты и чертежи – стен, этажей, кровли, проверял работы. Наступал конец месяца, приезжала Надежда Николаевна, и происходило действо, которое на строительном жаргоне называется закрытием процентовок. Люба не выдерживала накала страстей, уходила из кабинета, оставляя в нем отца наедине с Надеждой Николаевной. Дверь кабинета была прочной, надежной, но она не могла служить препятствием, и оттуда доносились стенания Матуть и мерный баритон отца.

– Вы знаете, что бетоно-растворный узел в этом месяце поднял стоимость бетона на двадцать пять процентов? Куда мне девать непредвиденные расходы?

–Знаю, Надежда Николаевна. Но, во-первых, цену они подняли в самом конце месяца, а весь бетон Вы оплатили в самом начале, по старой цене. Во-вторых, спросите со своего прораба. Он запорол фундамент по третьей оси, я заставил его разбить и залить заново, вот отсюда и перерасход бетона. Также Ваш прораб вывез лишние три самосвал грунта, вместо того, чтобы оставить его для обратной засыпки. А в-третьих, мы же с Вами подписали фиксированные цены на единицы стоимости работ. Непредвиденные расходы? Мы с Вами предусмотрели коэффициент на непредвиденные – один-ноль-пять. Пользуйтесь, если они возникли. Ваш прораб в процентовке за месяц завысил объем кирпичной кладки, мы с Юрием Владимировичем все померили. Если Вы просите оплатить это авансом, я не возражаю, но с пересчетом в следующем месяце. Кстати, вы отстаете от согласованного графика проведения работ, прошу добавить численность каменщиков…

Через полчаса злющая Матуть, красная как свекла, вылетала из кабинета, наталкивалась на Любу.

– Этот Ваш папа… откуда он только взялся на мою бедную голову?

15

Мысли вслух

Школа и родители. Сложное, но необходимое взаимодействие. Ведь родители выбрали эту школу среди других. Они отказались от бесплатной государственной школы и несут свои, заработанные ими деньги для образования своих детей. Родители считают своих детей самыми лучшими и самыми талантливыми, и это действительно так. Ему, ребенку, многое позволено в семье, он единственный, он продолжатель рода. Но вот продолжатель влился в коллектив таких же, как он, лучших и талантливых, и теперь ему приходится подчинять свои желания и капризы нормам коллектива.

Детское питание фирмы Gerber стремительно завоевывало страну. Упитанный малыш на этикетках призывно улыбался с полок магазинов, покоряя молодых мам и вытесняя на обочину российских “Фруто Няню”, “Агушу” и “Бабушкино лукошко”. Что здесь сработало? Профессиональная, испытанная на поколениях американских женщин реклама или наша неистребимая, кондовая советская уверенность в том, что там, за кордоном, а еще убедительнее – за океаном – всё-всё делают гораздо лучше, правильнее, чем в нашей убогой стране? Во всяком случае, заказы на баночки с улыбающимся карапузом росли, ширились, и приходилось держать целую команду, чтобы доставлять Gerber в магазины Минска, а уже поступали заявки из Витебска, Могилева, Бреста. Фуры из Польши прибывали и разгружались три раза в неделю. Gerber приносил деньги, и все эти заработанные деньги уходили на строительство, на развитие детского сада и школы.

Сомнения и вопросы без ответа громоздились в голове Любы, когда она просыпалась под утро и не могла уснуть: столько вложено сил и средств в то, что стало делом ее жизни – воспитание и развитие детей, сначала детсад, теперь школа. Всё новые вложения, всё новые деньги. А отдача? Кредит банка – около ста тысяч долларов, а сколько еще нужно вбухать в новое здание школы, чтобы она, эта школа заработала? И вот – подвернулся легкий, непыльный бизнес, без всяких затрат и головных болей. Отлаженная схема – разгружай фуры, развози американские склянки по магазинам и получай деньги. Так работают многие – закупают заграницей строительные материалы, лаки и краски, подержанные автомобили и запчасти к ним, одежду, обувь и продают на рынке. Она сама совсем недавно успешно занималась таким бизнесом, только наоборот, везла из Белоруссии в Польшу. Может быть, это ошибка – тащить на своих плечах неподъемный воз без всякой надежды на то, что это окупится? Может быть, стоит бросить это благородное, но, увы, неблагодарное дело и заняться тем, чем занимаются все, или почти все, по знаменитой формуле Маркса, видоизмененной и усовершенствованной: деньги – товар – деньги? Без высоких идеалов и терзаний. Вот так же случилось и с ее музыкальным образованием. Потрачены средства, вложено столько сил, а результат? Кому, кроме ее самой, нужен диплом Новосибирской консерватории? Это проблемный философский аспект: возможно ли и нужно ли обменять эстетические и моральные ценности на универсальную систему – деньги? Каждый из нас решает эту проблему по-своему. Нужно только определиться с измерителем ценностей.

Ну, ладно – думает она – довольно расплываться в бесплодных терзаниях, нужно заниматься делом. В окно спальни уже сочится рассвет, сегодня предстоит туго спрессованный заботами день, и нужно набраться сил в утреннем сне.

Уважающий себя человек никогда добровольно не бросает начатого дела.

Любе позвонила Кристина и сказала, что мистер Эндрю Полонски, американский шеф завода в Жешуве, намерен посетить Белоруссию, чтобы обсудить стратегию дальнейших действий. Американца встречали с помпой, поселили в лучшем отеле Минска и повезли в ресторан, конечно, “Астория” в Дроздах, с видом на водную гладь, и после второй рюмки “Беловежской” чинный американец растаял, оказался Анджеем Полонским, эмигрантом второй волны из Кракова, не забывшим езык ойчисты, и они вместе с Кристиной трогательно и слаженно пели “w zielonym gaiu”, песню его детства.

Анджей объехал все магазины, дотошно проследил цены, все операции движения детского питания и остался удовлетворен. Словом, все сложилось как нельзя лучше. Анджей перешел на польский, сказал, что руководство Gerber высоко оценивает действия Любы и Ольги, передал приглашение в ближайшем будущем посетить заводы компании в Нью Джерси и в Мексике, чтобы там, на месте обсудить стратегию продвижения продукции на восток. А пока наша с вами ближайшая задача – завоевание Украины! Вот уже второй год компания пытается проникнуть на украинский рынок, а там рынок – вчетверо больше белорусского.

– Мы там, в Киеве имеем двух наших агентов, – разоткровенничался Анджей, – двух местных украинцев. Но толку от них никакого. Украинцы эти еще хуже поляков – кипятился он. – Пинёндзы им давай, пробные партии товара давай, а вшиско без сенсу. Вы хорошо наладили дело в Белоруссии, поэтому наше руководство просит вас, пани Люба и пани Ольга, заняться Украиной. Не сомневайтесь, мы будем оказывать вам всяческую помощь и содействие.

***

К сентябрю новое школьное здание уже стояло готовым, отражая солнце отмытыми окнами, и Люба ходила по этажам и лестницам, представляя, как школа наполняется детскими голосами. Здесь все было предусмотрено и удобно – школьные классы, спортивный зал, учительская. Но сколько еще предстоит сделать! Провести отопление и электропроводку, оштукатурить и окрасить стены, настелить чистовые полы, закупить и расставить школьную мебель. С добавлением школьников кухня в старом здании уже не будет справляться, и ее нужно будет расширить. Все эти работы можно сделать, в лучшем случае, к следующему учебному году. А как быть с детсадовскими дошкольниками? В июне их, двенадцать выпускников детсада, на выпускном балу торжественно поздравили со вступлением в новую жизнь и пообещали им открытие школы. Но где найти место для первых первоклашек? Детсад переполнен, и нет отбоя от родителей, просящих места для своих отпрысков. Арендовать что-то в городе? Люба металась в поисках. Она не могла обмануть ожидания этих малышек, ставших за три года ее детьми, свято веривших в слово тети Любы. Она не могла терять их, это был росток, из которого вырастет дерево будущей школы. Арендовать здание? Предложений было достаточно много. “Горизонт”, еще недавно тяжелыми ящиками телевизоров входивший в квартиры советских людей, просел под натиском “Самсунгов”, “Сони”, “Филипс”ов, свертывал производство и сдавал в аренду свои бескрайние, уже никому не нужные площади. Но стоимость аренды… она съедала всё, и голова пухла от неразрешимости.

Решение нашлось неожиданно. Так бывает в жизни. Человек мечется в тупике, в лабиринте поисков, но ничего не находится… и в самый последний момент…

Людмила Сергеевна была человеком непредсказуемым в своих решениях и поступках. У нее, нерешительной и боязливой, вдруг возникало неуемное стремление к действию, когда отец уезжал на очередную свою стройку. Отцу звонили его старые знакомые, коллеги из России, когда возникали сложные инженерные задачи, и он, конечно, соглашался, сломя голову отправлялся, погружаясь с этой своей головой в дебри строительных головоломок. На этот раз он уехал в Белгород, там, на заводе делали какие-то сложные конструкции для нового московского небоскреба, и у Людмилы Сергеевны горело что-то в заду. Так бывает в школьном классе, когда по делам отлучается строгий учитель. Полная свобода! И хочется натворить что-нибудь озорное, дерзкое, неважно, что потом будут ругаться. Ну, поругают потом, а сейчас…

– Давай, разместим школу в этом году в нашем новом доме на Лесной улице, – предложила она Любе – дом все равно стоит пустой. Только не говори об этом папе.

– Ну, почему втайне от папы? Он же просто влюблен в этот дом и мечтает пожить в нем, когда вернется. Он столько вложил в стройку.

– Ничего, переживет. Зато мы с тобой…

Ну, ладно, успокаивала себя Люба, всего один год. Но нужно многое сделать за оставшееся время – поставить забор, завезти школьную мебель, организовать питание школьников, найти учителей.

У нее все получилось, и первого сентября открылась Школа. Первая ее школа, два класса первоклашек – трогательный росток будущего большого дела. Конечно, отец обиделся. Не потому, что он был против школы.

– Ну, почему за моей спиной, почему не позвонили мне? – и Любе было неловко, словно совершила она что-то постыдное.

16

Непогода застала их на пути к белорусской границе. Они выехали из Киева рано утром, сыпал снег, превращаясь на улицах в грязное месиво, а чем дальше, тем больше расходилась снежная замять, превращалась в метель. В старенькой машине плохо работало отопление, и лобовое стекло заледенело, оставалось лишь небольшое круглое окошко, в которое ветер остервенело бросал снежные заряды. Они договорились вести машину по очереди, до границы – Ольга, а после границы ее сменяет Люба. Триста километров до Минска оказались настоящей пыткой, растянувшейся на шесть часов.

Они с Ольгой работали в Украине уже второй год. Два украинца, которых нанял в Киеве Gerber для продвижения детского питания и завоевания украинского рынка, оказались пустышками. Много обещаний, слёзные просьбы – пришлите денег, стенания о сложности работать в Украине – и больше ничего. Два года – ноль продвижения. Но украинский рынок был для Gerber’а лакомым куском – процветающая страна, близко от завода в Жешуве, и руководство решило бросить в прорыв, на завоевание Украины белорусский десант. Две женщины легко и непринужденно, без жалоб и лишних разговоров организовали всё в Белоруссии, никуда теперь они не денутся, повязаны с Gerber’ом, поможем им с легковой машиной, конечно, не новой, старенький Golf из Европы, пусть скажут спасибо, и никаких денежных потоков, пусть зарабатывают сами.

А ведь сработало. Дело в том, что на этой самой Украине всеми делами заправляют мужики. Украiнскi жiнкi сидят по домам, варят своим чоловiкам вареники, и сдвинуть с места раздобревшего на варениках украинского чиновника неимоверно трудно. А вот сопротивляться улыбкам двух еще молоденьких женщин они не могли. Да и не к чему. Дуже прiемно было побалакати за життя з йiмы. Тем паче, что просили они, эти молодухи, не многого. Подписать бумагу о сертификации детского питания из Европы. Конечно, лучше всего не подписывать ничего, и эти балакания, эти разговоры тянулись бесплодно уже два месяца. Дело решил случай. У киевского главного санитарного врача родилось дитё, хилое, болезненное, капризное, и Панасу Григорьевичу не стало спокойной жизни дома. Лучшие врачи Киева прописывали дорогие лекарства, а дитё все хворало, ревмя ревело и дристало. В случайных разговорах с врачами санэпидстанции Люба узнала о беде в семье Главного и решилась на рискованный, отчаянный шаг – принесла в кабинет набор баночек Gerber’а.

– Панас Григорьевич, Вы меня извините, я к Вам от чистого сердца, – простодушной лисой вилась Люба. – Я узнала о болезни Вашего малыша. Поверьте мне, у моего первого сына было похожее, тоже диспепсия. Я сама долго мучилась с ним, пока по совету одного пожилого врача не изменила режим питания сына. Попробуйте покормить Вашего ребенка вот этими смесями. Уверяю Вас, что ничего плохого с ним не произойдет, но это шанс на выздоровление.

Кононенко поворчал, что мол, лезете не в свое дело, но баночки взял. Что сработало – то ли фруктовые и овощные пюре понравились санитарному малышу, то ли улыбка карапуза с этикеток на баночках, но через неделю Любе позвонили из приемной Кононенко. На совещании Панас Григорьевич долго и убедительно говорил о необходимости внедрять новые технологии в общественном питании, дал задание в недельный срок изучить всю документацию по Gerber’у и, если там всё в порядке, выдать санитарный паспорт. После совещания всё закрутилось стремительно, на полках киевских магазинов появились первые, пробные партии герберовских баночек, и теперь Люба с Ольгой ездили по окрестностям Киева в поисках терминалов, складов хранения, заключали договора с торговыми сетями. Гольфик держался изо всех своих немецких сил, не подводил, и возвращались они в съемную квартиру на Повiтрофлотськом проспекте измученные, но довольные – дело пошло!

Но везде нужно было платить. За сертификацию Гербера, за то, чтобы в магазинах баночки с улыбчатым карапузом не задвинули на заднюю полку, а выставили на видные места. Нужно было нанимать людей на складах, чтобы следили за запасами, своевременно завозили баночки в магазины и делали заявки в Жешув. Расходы росли, Анджей Полонский каждый раз долго и дотошно выговаривал, что платить больше не будет, и каждый раз приходилось уговаривать его, что еще немного нужно, чтобы герберовское питание вышла на первое место в продажах. Еще полгода, еще год!

Звонок Кристины поздно ночью застал Любу врасплох. Кристина говорила о том, что руководство фирмы Gerber высоко оценивает их работу в Украине и приглашает Любу с Ольгой посетить Соединенные Штаты и Мексику, где расположен головной завод фирмы. Поездка оплачивается фирмой, и билеты на перелет в Нью-Йорк из Минска уже заказаны, вылет – через неделю. У них оставалось пара дней для того, чтобы еще раз объехать все склады и терминалы, дать последние указания, убедиться, что все люди на местах и все знают, что делать. Через неделю в Киев приедет Анджей и будет присматривать, пока Люба с Ольгой будут развлекаться за океаном, – не без яда заметила Кристина.

Уже смерклось, но снежный буран не думал стихать, дорогу заметало сугробами, и машина еле двигалась в автомобильном потоке. Вторая скорость, третья, снова вторая. Указатели на дорожных стойках облеплены снегом, не рассмотреть, сколько проехали, и время тянется нестерпимо медленно. У Любы стали коченеть ноги, да и руки в перчатках замерзали. Не хватало только простудиться, разболеться. Совсем не к чему перед поездкой. В дорогу они запаслись горячим чаем в термосе, немного согревало, но скоро чай закончился. Наконец, в снежной замяти выплыл указатель: Могилев прямо, Минск – налево. Оставалось еще сто шестьдесят километров. На минской трасе было полегче, движение побойче. На заправочной станции в кафе удалось поесть горячего, хорошо согреться, и… потянуло на сон. Так и сидеть бы тут, в тепле, слушать негромкую музыку. Нет, нужно собраться, встряхнуться. До Минска не так уж далеко, ну два, ну два с половиной часа.

В Минск приехали уже в полночь. Сбросить с себя все за захолодевшее, заскорузлое, окунуться в горячую ванну и чувствовать, как горячими струйками возвращается жизнь в окоченевшее тело. А затем закутаться в теплое одеяло – и, покачиваясь на снежных сугробах, поплыть в царство сна.

Утром у Любы разболелось горло. Поездка в снежной вьюге не прошла даром. Ангина. Эти ангины преследовали Любу всю жизнь. И вот опять, совсем некстати. А времени до отлета оставалось совсем мало, а нужно собраться, а нужно как-то снарядиться, чтобы там, в Америке не опростоволоситься. Всё, что имелось в ее гардеробе, годилось для Белоруссии, ну, в крайнем случае, для Украины. Но не для Америки. Целый день Люба объезжала минские магазины, пока не нашла что-то приличное – брючный костюм свето-бежевого цвета, который, по уверению Ольги, шел к ее рыжей шевелюре. Еще нужно было купить приличный чемодан на колесах. Как-никак, летим в просвещенную страну. К вечеру она слегла с температурой, Юра поил ее отваром малины и анальгином и кое-как поставил на ноги.

Самолет Lufthansa летел до Франкфурта, там была пересадка на рейс до Нью-Йорка, с бесконечно длинным переходом в терминал B. Оставалось два часа до отлета, и Люба с Ольгой отправились в кафе. Это кафе было истинно немецким, с безбрежным выбором сосисок – от темно-коричневого до снежно-белого цвета. Ольга владела смесью языков – немного итальянского, немного английского и совсем немного немецкого. Выручил, конечно, всемирный язык жестов. А попробовать хотелось всего. Побывать в Германии и не попробовать немецких сосисок? Ольга заказала баварские, подкопченные, и они были изумительно вкусными. Ну и конечно, по бокалу знаменитого немецкого пива. Пиво оказалось холодным, это на Любино-то ангинное горло! В общем, в Нью-Йорк Люба прилетела с расходившейся ангиной, в испарине, и совсем без голоса.

Нью-Йорк встретил их обычной для зимы ньюйоркской погодой. Пронзительный ветер с океана завывал в ущельях авеню и стритов, редкие прохожие прятались в барах и Макдональдсах, и только желтые нью-йоркские такси безостановочно двигались по опустевшему городу. В одном из таких такси привез в свою квартиру их, Любу и Ольгу, Вадим.

Злосчастная ангина грозила испортить всю поездку. Перелететь океан, попасть в диковинную заморскую страну… и пролежать с воспаленным горлом, ничего не увидеть? Вадим срочно вызвал на дом врача. Врач, конечно, был из бывших русских одесситов. У них там, на Брайтон-Бич живет половина Одессы. Бывшей, легендарной, старой и доброй Одессы. И четверть бывшего Витебска. Семен Израилевич окончил в свое время Минский медицинский институт, успешно переучился в Нью-Йорке и лечил теперь по американской системе. Врачи Нового света разительно отличаются от наших. Наш врач любит и жалеет своего пациента. Он прописывает больному длительный постельный режим, никаких нагрузок, кучу безвредных порошков, пилюль и питьё тепленького чая с малиной и шиповником. Болей на здоровье с удовольствием! Американский врач по сравнению с нашим – просто изверг. В своих болезнях, в первую очередь, ты виноват сам. Не заботился о своем здоровье, не закалялся и нарастил толстый живот! Так вот, вставай с теплой постели и вступай в бой со своими хворями! А в наказание – получай трехзначный счет за визит врача. И никаких бюллетеней! Чтобы в дальнейшем думал своей головой о своем здоровье. Семен Израилевич прописал Любе… мороженое. При ее-то ангине. Чтобы клин клином выбивать. Может быть на другом, противоположном краю земли люди приобретают какие-то другие, не наши натуральные особенности? Ведь если смотреть из Минска, то они вообще ходят вверх ногами! Люба не стала рисковать, от мороженого отказалась, обильно пила горячий чай с малиной и аспирином, потела под теплым одеялом, и уже на завтра почувствовала себя лучше. Еще день традиционного бабушкиного лечения и – в путь! В жаркие страны. Жаль, что не удалось посмотреть Нью-Йорк. Как-нибудь, следующий раз. Ведь Gerber – это надолго, будут ещё поездки.

На полпути в Мексику у них лежал город истинного желтого дьявола – Лас Вегас. Максим Горький со своей пролетарской писательской простотой ошибался, называя так Нью-Йорк. Он просто не доехал до Лас Вегаса. Планируя поездку двух белорусских простушек, Gerber не случайно решил завезти их в Лас Вегас. Чтобы ошеломить, сбить с панталыку, дать понять, что есть великая Америка и её пророк Gerber.

Лас Вегас, действительно, ошеломил Любу. Изолированный пустыней, средоточие греха и развлечений, город, где день не отделен от ночи и грех – от райских высот и красот. Место, где собраны все чудеса остального мира, правда, уменьшенные, раскрашенные, залитые неоном, копии чудес. За два дня Люба и Ольга увидели и игрушечный, уменьшенный Нью-Йорк с настоящей, зеленой от океанских туманов, статуей Свободы, и Париж с игрушечной Эйфелевой башней, и Венецию с настоящими гондолами, извержение настоящего, прирученного вулкана, древний египетский Луксор с тщательно приглаженными львиными статуями, волшебно танцующие фонтаны Белладжио и даже настоящее, театрализованное сражение пиратов Карибского моря. Пизанская башня покорно склонилась перед ними, а Экслибур – замок короля Артура – ощетинился ярмарочными башенками. В музее восковых фигур на Любу смотрели как живые, Майкл Джексон, Элвис Пресли и Мухаммед Али – символы Америки и только Америки, ее шоу-бизнеса и спорта. Только московского Кремля, минского Верхнего города и площади Тяньаньмэнь не было в коллекции Лас Вегаса. Да, конечно, это всё осталось на другом краю земли, неизвестно где и совершенно не интересно для истинного американца.

Они не могли не испытать своего счастья в рулетке, Вадим снабдил их мелочью. Рулеточный круг равнодушно проглотил их фишки, но зрелище иссохших старух, окруживших рулетку и испепеляющих жадными взглядами скачущий шарик… Искусственный, обманный мир, бремя страстей человеческих подавляет, порабощает, влечет магнитной силой, иссушает, выплевывает использованный человеческий материал. Просто нужно понять, что всё это – шоу, яркая, волшебная сказка. Но нельзя жить в сказочном мире. Нужно стряхнуть с себя очарование этой сказки. Завтра утром – самолет в Мехико. В настоящий, трудный мир, где всё дается не удачей-неудачей, а трудом, кропотливым, нескончаемым. Неделя в Мексике, перелет назад, в другое полушарие и снова работа, где нужно преодолевать, ловчить, искать новые пути. Они стали шестеренками в грандиозной машине, перемалывающей тысячи тонн продуктов. Но с благородной целью – накормить, оздоровить наше будущее – растущую детвору.

***

Далёко-далёко за морем лежит удивительная, экзотическая страна Мексика. Страна тропических джунглей и пустынь, где растут гигантские кактусы, страна монументальных и загадочных ацтекских храмов и пирамид. Все мужчины там носят пончо и сомбреро, а женщины – мантильи. Все мексиканцы – потомственные ковбои, они носятся на мустангах среди кактусов и стреляют из пистолетов от бедра, а перестреляв своих врагов, тоже ковбоев, они виртуозно бренчат на гитарах и пьют жгучую текилу, чтобы заслужить благосклонность прекрасных мухерес – мексиканских красавиц в мантильях. Во всяком случае, так, начитавшись романов Майн Рида и Фенимора Купера, мы представляем себе эту загадочную страну. Хотя Фенимор Купер вроде бы писал не совсем о Мексике… но все же.

Страна, действительно, оказалась экзотической и многообразной. Там были и древние храмы, зарастающие травами забвения, циклопические пирамиды неизвестного назначения, и громадные кактусы, слепленные фантазией безумного скульптора – природой, и, конечно, сомбреро всех форм и размеров. Только мексиканские ковбои пересели с мустангов на старые, видавшие виды, битые американские автомашины, изрыгающие сизый дым, отчего в центре Мехико было трудно дышать – и высота, и смог. А вот герберовский завод на окраине города оказался образцовым. Стерильная чистота, современное умное оборудование, завораживающее движение – кружение линий упаковки, лаборатории, разрабатывающие новые виды питания. Как далеки мы, постсоветские, от этих высоких технологий!

Ученые-физики утверждают, что время течет неравномерно. Вблизи больших масс и событий ход времени меняется – то замедляется, то убыстряется. Человек, совершивший далекий полет в космос, по возвращении домой застанет другую общность людей и будеть чувствовать себя инопланетянином. Пока не привыкнет. Нечто подобное произошло с Любой. Полет в Новый свет был полетом в космос, на другую планету. Там говорят на других языках и живут в другом измерении. Две недели, проведенные в Америке, были плотно набиты событиями, чудесами и красками иной, неведомой жизни. И время там текло с сумасшедшей скоростью.

Это удивительное состояние после возвращения домой. Здесь, дома, время остановилось и ничего не происходило, все осталось таким же, как две недели тому назад, а Люба эти две недели прожила отрезок новой жизни, и богатство полученных впечатлений рвалось наружу, пыталось выплеснуться. Но как передать несведущим все то, что она увидела и испытала? Да, она привезла фотографии, красочные, необычные, но ее впечатления… Увы, наш язык неповоротлив и бессилен, и остается только действовать, работать. Менять мир к лучшему.

Первая поездка в Америку оказалась последней. Вскоре Gerber, великий и могучий, проглотит, как муху, компания Nestle. Nestle – это спрут, охвативший всю планету своими щупальцами. Nestle производит всё, чтобы людям, живущим во всех уголках земного шара, не нужно было размышлять о хлебе насущном. Люди земли! Nestle заботится о вас и думает за вас. Зайди в любой магазин, и с полок на тебя уставятся универсальные продукты Nestle – кофе, воды и напитки, шоколады, печенья, молоко, быстросупы, корма для животных и людей – словом, всё, в чем нуждается человечество. И никаких национальных фокусов – Nestle вместе с Макдональдсом решат все ваши пищевые проблемы. Сделает вас Человеком Мира. Таким же универсальным и нейтральным, как гигиенически стерильные продукты этих компаний. Ну, вырастет ваш вес и появится одышка. Фармацевтические компании снабдят вас нужными лекарствами и снадобьями для борьбы с болями и дальнейшего развития аппетита. Да здравствует Всемирная Организация Потребителей!

И снова Киев. Снова впрячься в бесконечную череду дел. За прошедшие две недели почему-то расстроилась система распространения Гербера. И снова нужно было втолковывать ледарям на складах:

– За что мы тебе, Панас, деньги платим? Чтобы ты не сидел на месте. За тобой закреплено восемь магазинов, вот и крутись, чтобы в этих магазинах всегда были баночки.

– А шо я моху зробыты? – оправдывался дюжий Панас с заплывшими глазами. – Воны мэнэ нэ дзвонят, а мэнэ трэба друху справу, мабудь, зробыты…

Целая неделя понадобилась, чтобы отладить всё. Можно было перевести дух.

В это утро Люба включила свой ноутбук и обомлела: на черном экране вспыхнула надпись. “Nestle Company have buyed the Gerber Company for $ 4 trln”. Это был шок! Они с Ольгой, кроме герберовских денег вложили почти все свои наличные и остались ни с чем, кроме долгов.

Конечно, Nestle не могла долго терпеть этого Gerber’а, пытающегося питать не охваченную часть населения земли – детей, и купила его с потрохами. Что значит для Nestle несколько миллиардов долларов! У этой компании есть свои люди и методы, и Люба с Ольгой оказались чужими, не своими, им показали на дверь.

Может быть, и к лучшему? Их семьи стосковались без них, пропадавших на Украине. Но за год работы они сумели развернуть целую систему распространения и продажи детского питания, она быстро развивалась. Еще немного, еще несколько месяцев, и эта система начнет приносить прибыль, а сейчас – кто погасит расходы начального этапа – аттестация, открытие складов?

И Люба решилась. В интернете она нашла адрес штаб квартиры Nestle в Швейцарии – небольшой городок Веве на берегу Женевского озера и два дня потела над письмом. Оно должно было быть деловым и кратким и в то же время объяснить сложившуюся ситуацию: бизнес в процессе становления, еще не сформировался окончательно, и если передавать его новым управляющим сейчас, то будут потери. Люба просила отложить передачу бизнеса на полгода и обещала за эти шесть месяцев отладить дело так, как это произошло в Белоруссии. В бюро переводов письмо перевели на английский, и оно отправилось в далекий путь. Без какой-либо надежды на ответ. Кто она такая? Человеческая пылинка перед монстром Nestle.

Но получилось! На седьмой день пришел ответ, краткий и деловой: им разрешалось продолжить работу на полгода, под контролем представителя Nestle. Это был успех. Представителем фирмы оказался… ну, конечно, Эндрю Полонски, он же старый знакомый Анджей Полонский. Анджей хорошо знал дело и не лез с указаниями, и уже через три месяца удалось погасить долги и выйти на прибыль.

Люба уезжала из Киева. Перевернута еще одна страница детективного романа, которым оказывалась ее жизнь. Завершен еще один поворот серпантина. Сколько их будет впереди?

Часть вторая

1

Наталья была Учителем. Это случилось как-то постепенно и непредвиденно. Наташа росла сорняком в этой семье. Матери Сильве некогда было заниматься дочерью, театр, гастрольные концерты занимали всё время, ей одной приходилось тащить семью, зарабатывать деньги. Старшему брату Юлику тоже было не до Наташки, он был звездой, талантливым математиком, еще в школе побеждал на всех олимпиадах. Все знали – Юлик Никуличев будет ученым, величиной в математической науке, и у Сильвы голова не болела за будущее старшего сына. Спокойный и очень самостоятельный, он уверенно шел своей дорогой. А вот что делать с дочерью? Росла Натаха увальнем, малоподвижной и невозмутимой. Театр отнимал у Сильвы все силы. Да еще гастроли… Оставить дочь дома на время гастролей Сильва не могла, вот и таскалась Натаха за матерью в длительных поездках, жила в гостиницах и гримерных, беспорядочной и суматошной артистической жизнью. В школе училась как получится. Но как-то всё-таки успевала. Школу окончила с тройками – четверками, и перед Сильвой стала проблема: куда приткнуть дочь. О театральной карьере, по стопам матери, речь не могла идти: никаких артистических задатков у Натахи не было. О серьезных институтах и речи не могло быть. Оставалось педагогическое училище, и Сильва готова была нажать на все педали, чтобы не сорвалось поступление, благо знакомств у Сильвы было – едва ли не полгорода. К ее удивлению, педали не понадобились – Наташа уверенно прошла по конкурсу. К Наташе вдруг пришло понимание – это её настоящее и будущее. Она будет учить детей. Каждое утро приходить в школу, каждое утро как подарок – встреча с детскими лицами, чистыми и любопытными. Она будет раскрывать перед ними мир доброты. И никаких кулис! Никакой театральной жизни, нарочито красочной и искусственной. Только простые, добрые отношения между людьми.

У нее будет много своих детей. Она вышла замуж за Сашу Петрова назло матери. Саша был чистым и правильным русским человеком. Ну, не было большой и яркой любви. Любовь – это сцена, это картонные, искусственные страдания, Наташа насмотрелась на эти страсти из-за кулис. Родилась дочь Аленушка, беленькая и чистенькая, как в старой русской сказке. А потом всё пошло как-то вкось. Нет, мама примирилась с замужеством дочери, Сашу Петрова приняли в богемный семейный круг, и он непринужденно занял свое особое место в этом кругу. Как экзотическое явление. Человек из народа со своими народными, деревенскими причудами. Семейные посиделки казались Наташе продолжением театральной сцены, где каждый играет свою придуманную роль. Не получилось у Натальи и с её мечтою о многодетной семье. Больше не случилось детей, одна дочь, и делом жизни для нее стала школа. Начальная школа, в которой она стала работать учительницей младших классов. Теперь жизнь Натальи разделилась на две части. В одной части была семья с громогласным мужем, который вдруг ударился в православие. Усердно начал посещать церковь, заставлял вместе с ним ходить в церковь жену и дочь, увешал квартиру иконами, утренние и вечерние долгие молитвы стали непременными обрядами. Наталья не противилась, механически повторяла слова молитв, но понимала, что православная истовость мужа была искусственной, она была таким же театром, как театр ее матери.

Саша родился и воспитывался в многодетной крестьянской семье, где религиозность была не истинной верой, а давней традицией, обрядом, усвоенным поколениями. Ему удалось вырваться из своей глухой деревни, он окончил техникум, стал городским жителем, редко общался со своими деревенскими родственниками, но приверженность к людям от сохи стала для него защитной реакцией, он рядился в нее, как в театральный костюм: посмотрите на меня, я отличаюсь от всех вас, городских, потерявших связь с землей, я человек из глубинки, из православного русского народа и горжусь этим! Он отрастил благообразную, псевдо-крестьянскую бороду и усы, и преподносил их, как символ его подлинной русскости. Наталья чувствовала фальшивость и театральность мужа, но не противилась, не восставала, терпеливо несла бремя постов и церковных молений.

Ее настоящая, искренняя жизнь была в школе. Светлые глаза детей, с их бесхитростными шалостями очищали Наталью от коросты притворства. Дети обожали свою Наталью Васильевну, она никогда никого не ругала, не наказывала, а если кто провинялся, то укоряла, и эти укоры действовали сильнее всяких криков и наказаний. Цикл начальной школы – четыре года, от робких первоклашек до выпускников, вступающих в другое школьное измерение, где будут пугающе сложные алгебра, тригонометрия и еще много чего другого. И где будут разные строгие учителя по всем этим разным предметам. Прощания с любимой учительницей всегда выливались в девчоночьи объятья и слёзы.

– А, можно, Наталья Васильевна, мы иногда будем приходить к Вам?

– Ну, конечно, девочки и мальчики, приходите, я всегда буду рада видеть вас.

Когда Наталье Васильевне исполнилось пятьдесят, стало трудно ездить каждый день через весь город в свою школу, ей предложили место инспектора в районном отделе народного образования, и Наталья согласилась. Теперь она занималась методиками, программами и инспекторскими проверками. Наталья терпеливо и добросовестно исполняла свою работу. Жизнь прошла, ее ждала пенсия, покой…

Когда в семье Лыковых появилась Любочка, словно огонек зажегся для Натальи в однообразном существовании. Любочка вместе с Наташиным сводным братом Юрой составляли пару, от которой было трудно отвести глаза. Любочка была дочерью Андерса, родственника из далекого Казахстана, Наталья познакомилась с ним давно, во время одной из гастролей Сильвы с театром в Караганду. Этот Андерс был каким-то сумасбродом. Развелся с первой женой, но забрал себе единственную дочь, колесил по стране, трижды сменил местожительство, женился во второй раз и работал главным инженером на каком-то там заводе. Когда он с новой красавицей женой приехал в Новосибирск на свадьбу дочери и Юры, Наталья пригляделась к нему и поняла, что никакой он не сумасброд, а просто не совсем обычный человек, непоседа, ищущий свое место в жизни. Любочка тоже была необычной в семье Лыковых. Сама, без всякого покровительства из Караганды пробилась в консерваторию, окончила ее в числе лучших, отказалась жить в семье Сильвы, какими-то неведомыми путями, с помощью Андерса, добыла квартиру в Новосибирске и тащила на себе свою семью – двоих детей и увальня Юру. Нет, Юра был очень хорошим, славным парнем, любимцем мамы и Владимира Алексеевича, способным будущим ученым, как брат Юлик, но его нужно было толкать, направлять и раскачивать. У Любы это получалось. А потом Люба бросила всё нажитое в Новосибирске и уехала в Белоруссию, чтобы начать всё с нуля. Истинная дочь сумасброда Андерса.

***

Они полетели погостить к Любе и Юре в Белоруссию втроем – мама Сильва, Владимир Алексеевич и Наталья. Наталья, конечно, знала, что эта скромная девочка Люба преуспела в своей далекой Белоруссии, выстроила Юру, построила и организовала свой частный детский сад, но то, что Наталья увидела, просто потрясло её. Трехэтажное здание, превращенное в детский сад. Именно такими должны быть детские сады. Вдали от шума городского, простор и свежий воздух, есть где детям побегать, поиграть. И дети, веселые и счастливые, бегают по зеленым лужайкам, поют, танцуют, вешают свои рисунки на стенах. И школа – новенькое здание, выстроенное специально под школу, в нем все было продумано и удобно. Небольшие классы для десяти-двенадцати учеников, большие светлые окна, удобные столы вместо казенных парт, спортивный зал, рядом, на участке – игровые площадки. Когда-то Наталья мечтала о такой школе, где в классах не по тридцать учеников, а по десять, и где у учителя есть возможность дойти до каждого. Но советская казенщина не позволяла этого, был стандарт – не более двадцати пяти в классе, но это правило постоянно нарушалось. Школы Новосибирска были переполнены, особенно в последнее время, Наталья видела эти школы, но что она могла сделать? Советская школа, с ее традициями, пусть несколько парадными, излишне зашоренными идеологией, но старавшаяся учить детей добру, постепенно, неуклонно скатывалась в болото безразличия. Ушли старые учителя, редкостью стал учитель-мужчина, способный справляться с современной оголтелой, распущенной детворой, и бремя образования тащили безропотные учителки, задавленные работой на полторы-две ставки, неподъемные портфели со школьными тетрадями для проверки дома. Чтобы заработать, чтобы как-то свести концы с концами. Потому-то и ушла Наталья на пенсию, не в силах выносить безрадостную картину краха дела всей её жизни.

Наталья, как очарованная, ходила по этажам, заглядывала в классы. Как, какими силами эта девочка Люба сумела претворить в реальность её, Натальину мечту?

– Наталья Васильевна, не могли бы Вы мне помочь. Школа наша только начинает работать, учителя наши стараются, но мало опыта… – Люба смутилась. – А Вам понравилось у нас?

– Любочка, о чем Вы говорите? Да я… Я за честь сочту, если смогу, – заторопилась Наталья. – Я сейчас совершенно свободна. Мне нечем заняться, да я и ничего в этой жизни не умею делать, кроме школы…

Сильва с Владимиром Алексеевичем уезжали, а Наталья осталась. Она теперь занимала должность заведующей учебной частью Щетинской начальной школы с окладом… Наталья никогда не получала столько денег и решительно воспротивилась, но Люба настояла. Правда деньги были непонятными, белорусскими, Наталья пыталась перевести их в российские рубли, получилось что-то очень много, а главное, их не на что было тратить. Люба с Юрой поселили Наталью у себя в доме, отдельная комната, на всем готовом, обед в школе, бесплатно, хотя Наталья и настаивала, чтобы высчитывали за питание.

В телефонном разговоре Саша громыхал и грязно матерился:

– Ты что задумала? Твою мать! Хочешь меня в домохозяйку превратить? Возвращайся немедленно, а то я…

– Что ты? Что ты раскричался? Работаешь ночным сторожем, не бей лежачего, теперь хоть семьей займешься. Все равно, делать тебе нечего. И перестань материться! Лучше займись дочерью. Как там её замужество?

Замужество дочери Лены было головной болью Натальи. Лена увлеклась солистом балета Новосибирского театра Георгием. Всё это, конечно, увлекательно и романтично. Точеный профиль, идеальная фигура, порхания на сцене, толпы поклонниц, цветы к ногам. Но пробиться в солисты Гоша не сумел, болтался где-то между кордебалетом и незначительными партиями соло. Денег – кот наплакал, и как с этим содержать семью? Родилась дочь, назвали как бабушку, Натальей. Трепетный Гоша был совершенно не приспособлен к семейной жизни. Он куда-то устремлялся, исчезал временами, всё чаще и чаще.

К Наталье пришло ощущение легкого, неожиданно свалившегося на нее счастья. Она просыпалась рано, еще в полутьме, и недоверчиво прислушивалась к окружавшей ее тишине. Неужели это случилось с ней? Не будет сегодня брюзжанья невыспавшегося после ночного дежурства мужа, не нужно будет поднимать с постели дочь, выталкивать ее из дома на нелюбимую работу, а внучку – в школу. Не нужно ломать голову над тем, как из скудных остатков вчерашних продуктов в холодильнике приготовить завтрак для всей семьи и потом слушать недовольное:

– Опять овсянка! Как она осточертела, эта овсянка! Неужели кроме овсянки нет другой еды на этой земле?

И самое главное – каждодневная головная боль – как свести концы с концами, как дотянуть до своей пенсии, до получки мужа и как с этими нищенскими деньгами существовать? У Наташки совсем развалились сапожки, а впереди зима, Наташка уже девушка, ей нужно как-то одеваться, чтобы не было стыдно перед людьми. Нужно будет опять просить денег у матери…

Стукнула дверь внизу, и дом постепенно наполняется веселыми утренними звуками. Нужно вставать, умываться, спускаться вниз, на первый этаж. А там уже кипит жизнь. В семье Любочки всё делается быстро и весело, не нужно никого понукать. Юра встает раньше всех, уже успел побегать по лесу, свеж и побрит, завтрак сметается за пятнадцать минут, Андрюша торопится в свой институт, Вовик – в частную школу “Альтаир”, у них там сегодня после уроков репетиция театральной постановки по мотивам “Мастера и Маргариты” Булгакова, и он оживленно рассказывает, как это будет здорово!

А у Натальи сегодня утром снова свидание со Школой. Свиданье с радостными детскими лицами и понимание её, Натальиной нужности. Она нужна молодым, малоопытным учителям в этой школе, нужна Любочке, начавшей и продвигающей светлое дело. И сегодня предстоит сделать массу дел. Написать программы для третьего класса, побывать на уроке новой учительницы Наденьки – Надежды Петровны Блажко, договориться с типографией о печати нового дневника для младших классов, после обеда должна подойти мама Толика Негоды, Толик неряха, невнимателен на уроках, и нужно договориться с его мамой, как исправлять положение. Съездить в РайОНО, познакомиться с инспекторами, получить методички. И еще много и много нужных, необходимых дел. Не забыть послать деньги в Новосибирск, там у них уже нечего есть. Наталью Васильевну полюбили в школе и учителя, и дети, Наталья это чувствует, и это счастье – быть нужной, любимой. Только где взять силы, чтобы обнять их всех и в то же время остаться строгой, не спуститься на всепрощение и сюсюканье.

Теперь она поняла Любочку, поняла, почему она бросила всё нажитое в Новосибирске и переселилась в Белоруссию. Потому что Белоруссия – это страна для жизни, настоящей счастливой жизни. В воскресенье Юра и Люба свозили её за город, на Минское море и в сосновый лес, совсем недалеко от Минска, и Наталья влюбилась в эту страну, такую красивую, чистую, светлую. Люба сказала ей, что это вполне реально – продать квартиру в Новосибирске и купить трехкомнатную в Минске. У Натальи закружилась голова от такой возможности, и она позвонила маме Сильве – заняться поиском вариантов. Поручать это дело Саше нельзя, он все испортит.

Мысли вслух

Яркие впечатления детства остаются с нами на всю оставшуюся жизнь. Детская память еще не замутнена переживаниями, тревогами, трудностями, с которыми мы будем жить в своей взрослой жизни, но она еще не защищена коростой, помогающей взрослым сопротивляться лжи и невзгодам. Дети очень впечатлительны и ранимы. Ко мне часто приходят взрослые люди, обращаются ко мне по имени-отчеству, и я вдруг узнаю в них тех трогательных девчонок и мальчишек, что когда-то, много лет тому назад, пришли в наш Апельсин трех-четырех-летками. Они окончили престижные европейские вузы, обзавелись семьями, стали солидными бизнесменами, но до сих пор хранят воспоминания о тех далеких годах, как об одной из самых светлых страниц своей жизни. Меня это трогает до слез. Это самая высокая награда за все, что мы делаем здесь.

***

Школа быстро наполнялась. Двенадцать первоклашек, проучившихся на Лесной улице, торжественно вступили в новое здание, и не стало отбоя от родителей, желающих отдать своих детей в школу “Апельсин”. У Аннушки Резник, назначенной директором школы, по совместительству с детским садом, каждый день выстраивалась очередь, и пришлось посадить в тесный кабинетик еще одного человека, чтобы заполнять договора на обучение, а Аня беседовала с родителями, показывала классы, вместе с Натальей Васильевной объясняла условия обучения. Каждый день добавлялось пять-шесть новых учеников, и уже к концу первой четверти школа заполнилась. Пятьдесят восемь школьников да сорок три в детском саду, и сразу обнаружились прорехи, не приходившие в голову раньше. Кухня оказалась слишком тесной, не хватало котлов для варки, и пришлось срочно расширять, закупать новое кухонное оборудование и посуду, устанавливать новые раковины, пришлось купить импортную посудомоечную машину – бешеные деньги, но без этого никак нельзя. Канализационный колодец теперь переполнялся каждые два дня, и нужно было найти надежного ассенизатора с машиной, заключить с ним договор. Пришлось срочно расширять обеденный зал за счет детского сада. Всё это свалилось на плечи и голову Юры, и Люба снова поражалась, как он успевал решать все эти бесконечные проблемы. В недавнем прошлом научный работник, кабинетный червь, терпеливо высиживавший восемь часов в тихом и бесполезном НИИ, теперь метался без устали по району, находил нужных людей. Делал большое, нужное мужское дело. Без его энергии, находчивости, невероятной работоспособности ничего бы не получилось – понимала Люба, когда поздно вечером он приезжал домой, измочаленный и валился без сил. Завтра его ждали новые дела. Надвигалась зима, новый отопительный период. Установленный в прошлом году газовый котел работал на пределе, нужно купить еще один котел, установить, наладить, решить головоломку с двумя параллельно работающими котлами, зарегистрировать новый котел в Госгортехнадзоре, сделать промывку, опрессовку отопления. Не стало хватать мощности электроподстанции, и нужно было менять трансформатор на более мощный, заключать новый договор с Энергосбытом. Люба недоумевала, как Юра разбирался во всех этих технических хитросплетениях. Но чумазые и озабоченные слесари и газовщики понимали его и слушались. Они разговаривали на непонятном техническом языке, Люба его не понимала, но всецело доверяла своему мужу. Каждое утро к дому на улице Короткевича подъезжали десятки машин, привозивших детей, а подъездная дорога…

В нормальных странах благоустройством дорог и улиц занимаются местные власти, муниципалитеты, что ли, как там их называют. В нашей стране чиновники заняты другим делом, они надзирают, требуют, чтобы все было в порядке, а если что не так, дают указания и предписания. Накладывают штрафы. Вот и пришлось Юре нанимать людей, строить подъездную дорогу, расставлять на ней дорожные знаки, устраивать автомобильную стоянку перед школой. Всё стоит денег. Нескончаемых денег. Назначение школы – учить детей, сеять доброе, вечное. Почему же им приходится заниматься дорогами, стоянками, канализациями и электроподстанциями? Они сеют доброе и вечное – воспитание детей, будущих граждан этой страны. Почему же страна, ее правительство не помогает им, а лишь насылает нескончаемые инспекции – санэпидстанция, пожарная инспекция, Энергонадзор, Госгортехнадзор, инспекция по безопасности – несть им числа.

Мой дорогой читатель. Вас не затошнило от перечня всех инспекций и бесчисленных технических дел?

2

Что-то нужно было делать в отношениях с Ольгой. Они вместе начинали, основывали и развивали детский сад, они были подругами, они в одной упряжке тащили и поездки в Польшу, и Gerber, в Минске и на Украине. Они были очень разными. Ольга не была красавицей, в чертах ее смуглого лица была некая неправильность, жесткость, но почему-то это привлекало взгляды мужчин, они видели в ее лице, в движениях гибкого, стройного тела загадочную, зовущую страстность. За многие годы работы Люба хорошо изучила свою подругу. Энергии, излучаемой Ольгиными глазами, надолго не хватало. При трудностях и сложностях Ольга быстро скисала, становилась апатичной, бесформенной, и ее приходилось тянуть, заставлять работать. Они с Любой были партнерами на равных, и делили поровну полученную прибыль. Почему-то только прибыль. Расходы и сложности Люба тащила на себе одна.

В последнее время Ольга все реже стала появляться в Апельсине. Приезжала иногда, равнодушно выслушивала рассказы Любы, получала деньги и уезжала. Ольге было некогда, она основала небольшую фирму по продаже итальянского камня, снимала небольшое помещение на проспекте Дзержинского, где работали только члены ее семьи – сыновья и их жены. Что-то было неладно и в ее отношениях с мужем. Витя работал заведующим отделением в двенадцатой городской больнице и был добрым семейным доктором для Любы. Что бы ни случилось со здоровьем у кого-либо в семье, Витя был палочкой-выручалочкой. Он договаривался со специалистами по разным болезням, и вот звонок: вас ждет завтра в пятнадцать часов Леонид Веремеевич, корпус четыре, кабинет двести тридцать, скажите, что от Виктора Степановича, без регистратуры, ну, конечно, есть благодарность, где-нибудь, пятьдесят долларов достаточно. Пробиться к такому специалисту официальным путем было, конечно, невозможно. Витю знали все в медицинском мире. А Ольгу всегда снедали авантюрные терзания. Ей были скучны ежедневные нудные хлопоты, эти дети противные, с которыми нужно возиться. Другое дело – итальянский мрамор. Из Каррары, Калакатты, Барильо. Клиенты – солидные бизнесмены, желающие устроить свои загородные виллы не хуже, чем там, у них, в сопровождении длинноволосых столичных архитекторов в артистических блузах. Профессиональная беседа: “Милочка, вот этот образец нам бы подошел, только прожилки… а можете Вы то же самое, только с прожилками цвета, скажем, морской волны, под цвет глаз супруги моего клиента?” “Да, конечно, только придется подождать с месяц, мы все Вам устроим, я восхищена Вашим вкусом”… И, конечно, поездки в Италию, страну мечты, страну голубого неба и изумрудного моря. А о чем можно говорить с мужем Витькой? О гнойных ранах, о тесноте в палатах, о том, что дети оставляют своих немощных старух-матерей в больнице, их некуда выписывать, и эти безнадежные старухи лежат на продавленных койках в коридоре…

– Люба, – однажды смущенно начала Ольга. – Ты совсем замоталась с этой школой. Посмотри на себя в зеркало. На тебе лица нет, тебе нужно отвлечься. Мой компаньон в Италии Винченцо пригласил меня на свой юбилей, такой вот неофициальный визит. Он вдовец, год как похоронил жену, ты понимаешь некоторую неоднозначность такого визита. Так вот, я ему сказала, что приеду с подругой, и он сразу согласился. Ты не волнуйся, Винченцо оплатит все расходы, он богатый, а для тебя это возможность отдохнуть, восстановить силы. Увидеть Италию. Договорились?

Люба, в самом деле, в последнее время чувствовала себя неважно. Обострились боли в суставах, голова забита бесконечными школьными проблемами, и каждое утро приходится за шиворот вытаскивать себя из постели. Да что это за каторга? Как раб прикован к веслу на галере, так и она прикована к нескончаемым делам школы. Да провались они все! За пару недель ничего не случится, обойдутся без нее. Тем более что главные дела и проблемы школы уже решены. Наталья Васильевна уверенно руководит обучением, да и Аня втянулась в директорство, ей так нравится высокая должность, на зависть всей Щетнице.

Люба летит в Италию! В страну Данте, Верди, Паганини и Россини. В страну, где родилась Музыка. В страну, где обязательно должен побывать каждый, причастный к этому Искусству. Она не могла не согласиться. Анна Семеновна, её преподаватель в новосибирской консерватории, была коренной ленинградкой, но когда речь заходила об Италии, её глаза увлажнялись. Колыбель музыки, где родилось великое Искусство.

Винченцо жил не в Карраре, где добывают мрамор, а на острове Сардиния, ну, какая разница, тоже ведь Италия, и туда, на Сардинию, в Кальяри даже летали самолеты из Минска, правда, один раз в неделю.

Boing 737 летел бесконечно долго, и внизу медленно плыла снежно-облачная равнина, освещенная солнцем. Ослепительно-белые ватные горы иногда обрывались, в синеве провалов проявлялась земля, с аккуратными бурыми и ярко-зелеными заплатами, расчерченная тонкими линиями дорог, и снова грудами наползали облака. Люба задремала и проснулась точно от толчка. Под крыльями самолета, сколько хватало глаз, расстилалось море. Оно было из голубого бархата, и на горизонте сливалось с небом. Их самолет недвижно висел в безбрежном сине-голубом коконе, и от этого перехватывало дыхание. Время остановилось, и казалось, что за бортом самолета не Земля, а явившаяся Любе во сне иная планета, где нет берегов, нет ориентиров, нет времени. Но вот впереди, охватывая горизонт, начал выплывать берег. Он был покрыт мелко курчавой зеленой шкурой, изрезанной овражками. Земля полого поднималась, щетинилась скалистыми вершинами. И вдруг впереди и справа поднялся пологий, классически правильный конус. “Неужели это Везувий?” – промелькнула мысль. И тут же проснулся голос бортового радио.

– Говорит командир корабля. Наш самолет пролетает над Италией. Справа по курсу мы пролетаем Неаполь. Наш самолет начал снижение, Просьба всем пассажирам…

Дальше Люба уже не слушала. Сказочный, легендарный конус Везувия медленно проплывал за окном, а за ним итальянский берег круто изгибался влево, и на этой дуге мелким бисером сеялся город. Неаполь! Консерватория Европы. Город неаполитанских песен, город Скарлатти, Россини и Беллини. Может быть, когда-нибудь Любе удастся прикоснуться к священным для каждого поклонника музыки камням города. А пока Boing по широкой дуге разворачивался, снижался, заходил на посадку, и стремительно надвигался скалистый берег. Скалы, выжженные солнцем, белые, серые, покрытые кое-где, как лишайником, темно-зелено-коричневыми пятнами, круто обрывались я ярко-голубое море. Сардиния. Казалось, что самолет сейчас врежется в это безжалостную стену, но вдруг скалы услужливо расступились, и среди них появилась зеленая долина.

– Только не называй этот остров Сардинией, – предупредила ее в аэропорту Ольга. – Они называют свою страну Сарденией и обижаются, если из называют сардинцами. Сардиния – это страна мелких рыбок – сардин, а они – гордые потомки сардов, и на континентальных итальянцев смотрят свысока. Такой вот, полудикий народ.

Винченцо встречал их в аэропорту. Он был невысок, крепок для своих шестидесяти, хотя и начал слегка полнеть. Его лицо напоминало скорлупу грецкого ореха – тёмно-коричневого цвета, испещренное глубокими, сабельными извилинами. Любу насторожило то, как он обнял Ольгу, как прошептал ей что-то на ухо. Неужели они любовники? – подумала она. И как это Люба вляпалась в эту сомнительную историю? Для чего Ольга так настойчиво уговаривала ее? И что она скажет Вите по возвращению в Минск?

– la mia ragazza, (моя подруга) – представила ее Ольга, и Винченцо крепко пожал руку Любы. Взгляд черных глаз Винченцо просверлил ее насквозь. Этот взгляд точно проник через одежду, раздел ее донага. Люба отвела глаза, пытаясь сбросить с себя холодную, противную оторопь, охватившую ее от этого бесцеремонного, жесткого взгляда. “Вот это да!“ – подумала она. А ведь Ольга небрежно говорила о Винченцо как о безвредном старичке с некоторыми причудами.

Громадный, как слон, ярко-красный “Мазератти” с трезубцем Посейдона на капоте подкатил, когда они вышли из здания аэропорта, безмолвный шофер подхватил их чемоданы, услужливо открыл двери, и Люба утонула в мягком кресле сзади. Она никогда раньше даже не видела таких шикарных машин. Мазератти мчался по широкому шоссе, и за окнами разворачивался густо застроенный, черепично-керамический город. Здесь горы не уже не казались такими суровыми. Одетые зеленым бархатом холмы спускались в долину, окружали ее мягким воротником. Машина свернула с шоссе вправо, к горам и, поднявшись по серпантину, подкатила к вилле у подножия горы.

– Questa e casa mia*, – широким жестом показал Винченцо.

– Да, – подумала Люба, – действительно, как ей говорила Ольга, Sardegna no est Italia**.

Особняк строил, совершенно очевидно, не итальянский архитектор. Приземистый, вырастающий из отвесной скалы, отделанный темным мрамором, он хмуро смотрел на мир узкими бойницами окон.

* Это мой дом

** Сардиния это не Италия

Скромный газон перед входом, с фонтанчиком искрящихся на солнце струй, и дорожка, усыпанная мраморной крошкой, мягко шуршавший под ногами.

Винченцо Пинтори был потомственным сардом, так называли себя жители Сардении. “Сардения – бедная, но гордая страна, – учил Винченцо его отец. – Мы умеем пасти овец, наши овечьи сыры – лучшие в мире, шерсть наших овец – это настоящее золотое руно. Но жизнь меняется, триста пятьдесят лет макаронники-итальянцы пытаются истребить нашу древнюю культуру. Бороться с ними – зачем? Чтобы они нас истребили? Мы делаем вид, что покорились, но мы всегда останемся сардами”. Отец основал фирму, которая ввозила из Италии мрамор для украшения и отделки домов богатых жителей Сардении, и Винченцо продолжил и развил дело своего отца. Руссия – далекая и загадочная северная страна, где нет мрамора, и где живут удивительно красивые, не похожие на сарденок женщины. Почему бы нет? Винченцо встретился с Ольгой на одной выставке в Неаполе. Она говорила по-итальянски с милым, смешным акцентом, в этой славянской женщине было обаяние, и там они с Винченцо договорились о поставке мрамора в Руссию. А в прошлом году у Винченцо умерла жена.

***

Любе и Ольге отвели отдельные комнаты в особняке. А на следующий день состоялся юбилей – шестьдесят лет синьору Винченцо. К полудню стали съезжаться гости – старые и новые amici – друзья по бизнесу и родственники. В основном, без жен, такое вот дружеское понимание – потерял Винчи свою верную подругу, еще не окончился траур, зачем ему напоминать о женщинах? В большом зале, уставленном небольшими столиками, прохаживались гости, служанки в национальных костюмах – длинные черные юбки, белые кофточки, отделанные блестящей мишурой – разносили блюда и напитки – темные, запыленные бутылки с мальвазией – густым, сладким сарденским вином, жареных поросят и блюда с сырами. Сыров было множество – твердые, мягкие, белые, темные, остро пахнущие. А затем торжественно, как на параде, вошел дворецкий в ярком красном камзоле с большим блюдом, на котором лежали круглые серые сырные бочонки и громогласно произнес:

– Касу марцу!

Оживление охватило всю гостиную, послышались возгласы: “О!”, “Bene!”, “Splendido!”

Люба с Ольгой сидели за отдельным столиком, и Винченцо, как радушный хозяин, преподнес им на блюде такой бочонок, большим ножом ловко, как фокусник, вскрыл верх бочонка и довольно рассмеялся. Любу чуть не стошнило – внутри сырной головки копошились черви!

Это был национальный сарденский деликатес, очень дорогой и экзотический. Но только истинный сард способен оценить такой сыр.

Люба чувствовала себя чужой, случайной на этом празднике. Она ловила косые взгляды гостей, как будто недоумевавших, что делают здесь две чужестранки. Было ли это в обычаях суровых, неулыбчивых сарденцев, или дух недавно ушедшей донны Пинтори витал в воздухе? Мужчины переговаривались негромко. Люба не знала итальянского языка, но музыка, в которой она жила много лет, была наполнена итальянским, и все эти andante, presto, vivace, итальянская музыкальность речи витала в разговорах гостей. В центре гостиной черным монстром возвышался рояль, и Люба решилась. Она подошла к роялю, откинула крышку, пробежалась по клавишам. Рояль звучал чисто и призывно. Что исполнить? – подумала она. Ну, конечно, O sole mio!

O sole,

O sole mio

Sta n’fronte a te,

Sta n’fronte a te.

Как луч солнца пробивает тучи, так звуки неаполитанской песни растопили вдруг траурный сумрак гостиного зала, и все потянулись к роялю, Дон Винченцо одобрительно улыбнулся, и Люба почувствовала неожиданно прилив озорной отваги. Пусть знают эти напыщенные синьоры, каковы русские женщины! Она заиграла “Santa Lucia”, и один из гостей запел чистым тенором:

Sul mare luccia

L’astro d’argento…

Следом, к общему восторгу, зазвучало “Funiculi funicula”, а “Torna a Surrento” уже пели все, встав с мест и обступив рояль. Музыка растопляет лед, даже лед суровых сарденских сердец, и Люба по просьбам играла и песенку Герцога из “Риголетто” – “la donna e’mobile”, и арию Канио – “Rigi, pagliaccio”, и даже “Nessun dorma” Пуччини, которую совершенно профессионально исполнил один из гостей.

Да, Сардения это вам не Италия, но обитатели Средиземного моря питаются солнцем и воздухом, которые пропитаны Музыкой, музыка струится в горных ручьях и в морском прибое, здесь пели даже камни, и Люба ощущала ее, эту музыку, всей кожей, всем своим существом.

Краем глаза Люба видела Ольгу. Та сидела в одиночестве, кусая губы, всеми покинутая, бледная. Крушение надежд. Обвал выстроенных планов. И кто тому стал виной? Ее подруга, теперь, наверное, уже бывшая. Где благодарность за поездку, что ей организовала Ольга?

Винченцо, конечно, был сavaliere, организовал поездки на катере, был отменно вежлив, но холоден с Ольгой. Ну, кто виноват, что Ольга была совершенно бесталанной в музыке? Точно холодным душем окатила Ольгу эта сцена, она вдруг предстала перед Винченцо мелкой, ничтожной. Униженной перед элитой Сардении. А ведь как много было надежд! Так рушится иногда тщательно продуманное и выстроенное здание. Кажется, всё предусмотрела, обо всем договорилась. Так во время умерла эта толстая крестьянская сеньора, освободив место для нее, Ольги. И вдруг такой неожиданный, непредусмотренный афронт.

***

После поездки в Сардинию разрыв Любы с Ольгой стал неминуем. Как случилось, что сердечная подруга, с которой рука об руку прошли семь трудных лет, стала чужим, завистливым, злобным, мелочным человеком? Она обвиняла Любу в собственных неудачах, требовала выплаты неустойки. Любе было тошно и противно, но она должна была пройти через это. После долгой, тягомотной торговли она выплатила Ольге неустойку и… почувствовала себя свободным, не связанным тягостными узами, человеком.

Но всё к лучшему. Ольга рвала не только с Любой, состоялся и ее развод с Витей Беляковым, добрым, сердечным человеком. Больше двадцати лет совместной жизни, двое сыновей, и всё – под откос. Во имя чего и почему? Несомненно, Ольга была яркой личностью, генератором идей. Но от высказанной идеи до её осуществления нужно пройти тернистым путем труда, терпения. Профессионализма. Иначе амбиции и осколки неосуществленных планов оставляют незаживающие раны, копятся обиды, рвутся нормальные отношения между людьми.

***

Нужно было думать, что делать дальше. А дальше нарастал клубок проблем. Младший сын Володя оканчивал школу, и его нужно было куда-то определить. Володя был способным мальчиком. Блестящий ум, цепкая память. Он был ходячей энциклопедией, откуда-то, из непонятных источников Володя знал всё. Происхождение солнечной системы и жизни на Земле, история всех народов и стран, как построена экономика и политика на любой точке земного шара, литература и искусство, ботаника и география – не было темы, в которой он не был знатоком. Люба недоумевала, откуда всё это берется. Конечно, такой бриллиант нуждался в огранке. Только где ее взять, эту огранку? Белорусский университет? Он не мог дать Володе того, что он заслуживает. Всё разрешилось, когда приехала погостить Кристина. Старая подруга из Жешува не забывала Любу. За последний год Кристина еще больше расплылась в размерах, но не утратила жизнерадостности и энергии. У нее появилось время, чтобы побывать в Белоруссии, увидеть Минск и посетить старые польские замки Радзивиллов, Чапских и Огиньских, и Люба возила ее на машине в Несвиж, Мир и Залесье.

– Твоему Вольдемару нужно поступать в Высшую школу бизнеса у нас, в Новы-Сонче, – безапелляционно заявила она Любе. – Ты знаешь, что это такое? Это лучший университет в Европе. Его основали американцы, и учат там американские профессоры, а они лучшие бизнесмены в мире. Там преподавание ведется на английском языке, и если твой зынек окончит этот университет, его возьмет на работу любая самая крутая фирма в Европе. Ты не беспокойся, я все устрою для твоего Володзека.

Все это чудесно, – думала Люба. – Помочь Володе получить современное европейское образование – это дать ему путевку в большую жизнь, он этого, несомненно, заслуживает, он может стать классным специалистом в экономике, а это очень востребовано в наше стремительное время. Но без родительской помощи Володя никак. Старательный, умный, но инициативы от него не добьешься. Это не Андрей. Тот, как бульдозер пробьет любую стену, сокрушит любое препятствие, которое станет на пути. И путь он выбирает сам, по каким-то ему одному ведомым мотивам. Вот только образование за границей стоит денег, и немалых. Где их взять, эти деньги? Да, школа стала приносить прибыль, но почти вся она уходит на погашение кредита, да еще развод с Ольгой оставил заметную брешь в бюджете.

Мысли вслух

Как часто мы объясняем успехи в жизни везению и фортуне. Попал человек в сложную, безвыходную ситуацию, и вдруг точно спасительный круг, появляется шанс. Мы привыкли делить людей на неудачников и везунчиков. Первым никогда и ничего не улыбается в жизни и всегда не везет, а вот вторым… Но ведь греческая богиня Фортуна легкомысленна и своенравна. Она, как истинная женщина, не может благоволить к одним и тем же. Она лишь дает шансы. А как воспользоваться этим шансом – это зависит от получателя. Неудачники – это те, кто проходят мимо, они боятся новизны, они цепляются за старое, боясь потерять. Они обвиняют в своих неудачах всех, кроме самих себя. Они привычно болеют своими хроническими, реальными и выдуманными болезнями и охотно принимают жалость окружающих. Их очень жаль – хорошие, правильные люди, вот не везет им. А успешным завидуют, и их не жалеют. Вон, какая удача им привалила! Советские люди твердо и непоколебимо знают, что благополучия и богатства нельзя добиться честным трудом. И гложет зависть к этим успешным, завистники не ведают об их ободранных локтях и бессонных ночах, когда нужно принять нестандартное, необычное решение, рискнуть многим, что у тебя есть, для того, чтобы подняться на новую жизненную ступень и увидеть новые, удивительные горизонты.

3

С Костей Лобанком Любу связывала давняя дружба. Двое Костиных детей прошли через детский сад и теперь учились в начальной школе. Костя был в сложных приятельско-деловых отношениях с Вадимом и знал обо всех Любиных удачах и неудачах.

– Привет, дорогая, – рокотал в телефонной трубке его баритон. – Я рад, что ты, наконец, расквиталась с этой стервой – Ольгой. Молодец! Только это давно нужно было сделать. Всё благородничаешь, боишься обидеть.

– А ты откуда про это знаешь? – искренне удивилась Люба. – Мы же старались не афишировать…

– Хо-хо! За кого ты меня держишь, Люба? Я даже знаю, сколько она с тебя содрала. Но я не о том. Мне нужна твоя помощь.

– Вот тебе раз! – снова удивилась Люба. – Все время ты мне помогал и направлял, а теперь… и чем же я тебе могу помочь? Кого-то устроить в детский сад или школу? Так для тебя никаких проблем, ты это знаешь.

– Да нет, дело в другом. И разговор не телефонный, нужно встретиться. Знаешь, а приходите вы с Юрой ко мне в гости, скажем, завтра. Столько лет с тобой дружим, а у меня в гостях ни разу не была. Все в бегах, все недосуг. Завтра суббота, и я вас жду к шести часам. И никаких возражений!

Костя жил в Прилуках, совсем недалеко от отцовского дома на Лесной улице.

Когда-то, еще в польские времена, Прилуки были усадьбой графов Чапских. От графского особняка, построенного в семнадцатом веке, в классическом стиле, с белыми колоннами, дорожка спускалась к пруду, справа над озером стояли хлебный амбар и броварня из красного кирпича, вокруг пруда вилась гаревая дорожка – для выездки рысистых графских лошадей, а дальше, за прудом, взбираясь на пригорок, тянулся лес – сосновый, светлый, солнечно-золотистый. В советское время в графском особняке разместили институт защиты растений и разные местные конторы – службу водопровода и канализации, Белэнерго и санэпидстанцию, а хлебный амбар не нашел применения и высился неопрятным кирпичным монстром. За ветхостью лет рухнула крыша. Местные власти старательно забивали горбылем вход в бывшую конюшню, но каждый раз кто-то неведомый отдирал доски – справить нужду среди куч мусора и обломков. А в девяносто первом на усадьбу положили глаз новые хозяева жизни, внезапно разбогатевшие, нетерпеливые и алчные. Сельсовет трудился в поте лица, разделяя территорию вокруг пруда на участки под застройку. Желающих было много, пришлось вырубать лес, до самых холмов, и быстро, как грибы после дождя, стали расти плоды неведомых архитекторов – вычурные, претенциозные, не пригодные для жизни. Нашелся охотник и на графскую броварню – ее превратили в некое подобие средневекового замка. Но строительный пыл скоро угас. На участке не оказалось ни водопровода, ни канализации, ни газа. Электроэнергию удалось провести – воздушкой, на деревянных столбах от сельской подстанции, но мощности этой подстанции явно не хватало, и стройка время от времени погружалась во тьму от перегрузок. Что касалось водопровода, канализации и дорог, то власти в сельсовете только пожимали плечами: не было ни проекта, ни денег, чтобы заказать проект, не говоря уже про деньги на строительство. Постепенно останавливались строительные работы. Кто-то из новых хозяев разорился, кто-то сел за решетку, кто-то сбежал за границу, предусмотрительно переведя нажитые непосильным трудом капиталы в закордонные банки. Брошенные особняки, с пустыми глазницами окон, с разинутыми в немом крике проемами дверей, стояли надгробьями неосуществленных дерзаний лихих девяностых, и бродячие собаки рылись в грудах строительного мусора.

Константин не торопился со строительством. Вместе с несколькими надежными друзьями по бизнесу удалось получить участок недалеко от недавно построенного жилого квартала, откуда удалось провести все коммуникации, да и асфальтовая дорога из Минска была недалеко. Дом был двухэтажным, в цокольном, заглубленном этаже располагался гараж на две машины, газовая котельная и небольшой бассейн, на первом этаже – кухня-гостиная и две детские комнатки, на втором – спальные комнаты. Костя с несдерживаемым удовольствием водил гостей по дому, и Люба восхищалась уютом и удобством этого жилища.

– Так вот в чем дело, – начал Константин, когда сидели за столом, и его жена, маленькая миловидная Агнесса угощала гостей чаем. – Та же знаешь про мою строительную фирму…

Это случилось в далеком и лихом девяносто первом, когда рушилось все, что строилось более семидесяти лет. Останавливались заводы, потому что директоров никто не вызвал на ковер в министерства и райкомы партии, никто и ниоткуда не спускал планы. А без этого они, директора, работать не умели. Останавливались строительные управления, потому что куда-то испарилось строительное министерство, и начальники управлений не знали, что строить и для кого строить, а самое главное, где взять деньги? Деньги пропали в государственных банках, они превратились в нал, за который торговали всюду – на рынках, в наскоро склепанных лавчонках и киосках или просто на улицах, на газетках, расстеленных на тротуаре. А на обломках империи пышно зацвели ядовитые цветы кооперативов и товариществ с целью превращения в пресловутый нал всего бывшего государственного, а ныне ставшего ничейным.

Строительная фирма, учрежденная пятью старыми добрыми товарищами называлось “Антей”. Нет, они не собирались вызывать на борьбу всех встречных, как это делал древнегреческий бог, но по его примеру – черпать силы и деньги из земли – строить жилье для людей. Люди всегда, во все времена нуждались и будут нуждаться в благоустроенных квартирах, это понимал Константин. Они распределили между собой основные направления деятельности:

– получение от городских служб участков под строительство и всевозможных разрешений,

– финансирование,

– организация строительных работ,

– проектирование новых домов,

– закупка строительных материалов и оборудования,

– защита от налетчиков, бандитов, и всевозможных инспекций,

– и многое, многое другое, из чего трудно складывается сложное и непредсказуемое строительное производство.

Союз единомышленников оказался удачным, и уже через полтора года первый антеевский дом вырос из земли. В то время жилья в Минске строилось мало, и квартиры покупались нарасхват, но с годами появлялись конкуренты, появился рынок жилья, и продажа построенных квартир выросла в проблему “Антея”. Под готовые, но не проданные квартиры приходилось брать кредиты банка, и оплата процентов по кредитам стали съедать прибыль строителей. Что-то нужно было делать, и Константин решил вовлечь в это дело Любу.

– Костя, о чем ты говоришь? – изумилась Люба. – Какой из меня строитель? Это вот Юра у меня умеет строить, а я же музыкант. Ну, вот еще пытаюсь детей учить и воспитывать. Пока без больших успехов.

– А я и не собираюсь поручать тебе строить дома. Понимаешь, мы все в “Антее” закоснели в старых, прежних методах работы. За десять лет у нас ничего не изменилось, а время ушло вперед, и нам нужен свежий человек, с нестандартным взглядом, с новыми идеями. Давай, поступим так: я ознакомлю тебя с нашей конторой, ты два-три дня походишь, посмотришь и потом выскажешь мне свое мнение. Договорились?

Злые языки в “Антее” называли отдел реализации квартир “отделом жен и любовниц”. Пятеро неторопливых и очень представительных женщин сидели в этом отделе. Пили чаи, обсуждали новости и дела семейные, иногда заходили покупатели квартир и нарушали это благоденствие. Приходилось бросать недопитый чай и заполнять договора, с заполненными договорами идти к финансовому директору – подписывать договор, направлять клиента в кассу, потом составлять акт приема-передачи квартиры, выслушивать претензии клиента, обещать исправить… беспокойство, конечно, но иначе никак нельзя…

Через три дня Люба сидела в кабинете у Константина и высказывала свое заключение: всю работу по реализации квартир нужно переделывать.

– Я не знаю, куда вы денете этих жен и родственниц, но с ними я работать не смогу. Мне нужно двое молодых ребят, заинтересованных в результатах работы. Как заинтересовать – отдел получает, скажем, два процента от суммы проданных квартир. Вы сколько сейчас платите банку за кредит? Шесть или семь процентов? Так вот, строительство должно вестись за счет авансовых платежей покупателей. Договора о долевом участии. Ваша реклама никуда не годится, ее просто нет, и люди приходят к вам случайно, ваших клиентов перехватывают на подходах ваши конкуренты, и вам приходится снижать стоимость квартир. Так нельзя работать с покупателями. Вы предлагаете им то, что у вас есть, а не то, что они хотят. Вы делаете отделку квартир по вашим стандартам – обои советских времен, унылый линолеум на полу и дешевая сантехника. Первое, что делает покупатель перед тем, как вселиться в новую квартиру – это содрать все, что там есть – вы видели свалки перед вашими новыми домами – и отделать квартиру современными материалами и хорошей сантехникой. Поэтому покупателя нужно спросить, что он хочет. Если он собирается отделывать квартиру сам – ну, что же, пусть получает ее в черном виде, без отделки. Пусть мы продадим квартиру по несколько сниженной цене, но скидка будет меньше, чем стоимость вашей отделки. А если он хочет получить квартиру с отделкой, то качество и все детали отделки нужно с ним обговорить на стадии заключения договора. И потом – планировки квартир – кто их вам делает? Гражданпроект? Там, наверное, одни мужики сидят. Вы спросите женщину: удобно ли ей будет жить в такой квартире? У них все по советским понятиям: маленькая кухня и огромный зал. Женщине-хозяйке нужна большая, удобная кухня-столовая и достаточно большая прихожая со встроенными шкафами. И потом – вы изучали спрос на квартиры? Наши клиенты, в основном, молодые семьи, и им нужны однокомнатные и двухкомнатные квартиры. Трех и четырехкомнатные квартиры продаются плохо, а у вас в ваших планировках их около трети. Если хотите добиться успеха, то нужно заставить вашего проектировщика все переделать. Конечно, я понимаю, всё, что я тебе сейчас сказала, для вас неприемлемо. Так что ты напрасно втягиваешь меня в это дело, – заключила Люба.

– Ну, ты даешь! – восхитился Константин. – Целую программу составила. Вас что – в консерватории учили правилам, как строить бизнес? – с интересом спросил он.

– Да, какие правила? – разозлилась Люба. – Все, что я сказала, лежит на поверхности, нужно только мозгами пошевелить.

– Ну, ладно, не ругайся, я не хотел тебя обидеть. Я согласен со всем, что ты сказала. Конечно, не всем это понравится моим коллегам, особенно то, что нужно будет куда-то пристраивать жен и родственниц, боюсь, что мы с тобой наживем врагов. Поступим так: я собираю учредителей, а ты выступишь перед ними со своей программой. Не боишься? Ну, значит, договорились.

***

Прошел год после лечения артрита в больнице у Марцинкевич, и Люба явственно почувствовала рецидивы болезни. Начали опухать и болеть суставы, стало трудно поднимать правую руку. Нужно было звонить Наталье Андроновне. Отповедь была краткой и суровой:

– Три дня Вам на сбор анализов. Записывайте. Впрочем, я вам лучше сброшу на электронную почту, иначе Вы все запутаете. Три дня! И никаких возражений! Иначе я с Вами и разговаривать не буду. Где проводить анализы? Это Ваша проблема, есть достаточно независимых платных лабораторий. В понедельник в четырнадцать ноль-ноль я Вас жду, – и отключила телефон.

– Ну, вот что, моя милая, – сурово взглянула она на Любу, просмотрев результаты всех многочисленных анализов. – Я Вас кладу на неделю, если будете себя правильно вести, за неделю справимся. Какие еще незаконченные дела? Никаких дел. Завтра утром в восемь ноль-ноль. Вы понимаете, что больше половины моих пациентов с Вашим диагнозом – уже инвалиды? Передвигаются на костылях. Вы этого хотите? Вы получите свои костыли, если будете так относиться к своему здоровью.

Только очутившись в постели, Люба поняла, как она устала за последнее время. В палате была абсолютная тишина, телефон у нее Наталья Андроновна отобрала, разрешив лишь один звонок в сутки, в одиннадцать часов. “Вы так и договоритесь с Вашим мужем – десять минут в одиннадцать”. Когда не было процедур – переливаний крови, капельниц – Люба читала старые, забытые книги – “Отец Горио”, “Джен Эйр”, вела неторопливые разговоры с Катей – соседкой по палате и размышляла. Катя была всего лишь на два года старше Любы, но выглядела на шестьдесят. Болезнь безжалостным резцом прочертила шрамы на ее теле – скрюченные пальцы на левой руке, плохо слушается правая нога, и приходится ходить с палочкой. “Сегодня с палочкой, завтра с костылями, а там, глядишь, и инвалидная коляска” – невесело шутила она.

А Любе было легко и покойно. Она подходила к окнам, глядящим на проспект. Там, далеко внизу, за сквером перед клиникой беззвучно плыли автобусы, машины. Там плыла другая, искусственная, суматошная, как в немом кино, жизнь, и Люба была лишь зрителем этого кино. Здесь, на шестом этаже время двигалось неторопливо и покойно. Приходили беззвучные сестры, приносили завтраки и обеды, ставили капельницы.

Все будет нормально,– успокаивала себя Люба. – Наталья Васильевна отлично руководит школой, Юра занимается всеми текущими, техническими делами, Анна отлично ладит с родителями и педагогами, ведет всю бухгалтерию и отчетность. Все классы школы заполнены учениками, школа окупает себя и даже приносит небольшой доход, можно вздохнуть свободно. Вот только кредиты, взятые в банке… В следующем месяце наступает срок очередного платежа, и нужно где-то найти деньги, дохода от школы не хватит, и нужно где-то перехватить. А еще заплатить за обучения Володи в Новы-Сонче, почти тысяча долларов каждый месяц. Она впряглась в эту колесницу, не терпящую промедлений и остановок, и нужно тащить ее до конца. Пожалуй, ей следует согласиться с предложением Кости Лобанка. Если дело в “Антее” поставить правильно, то это может принести хорошие деньги, это позволит развязаться со всеми кредитами и платежами. Вот только на школу совсем не останется времени. Может быть, это и к лучшему. Пусть научатся работать самостоятельно, без понуканий. Новое для нее дело? Анна Семеновна в консерватории учила ее, что нет непреодолимых дел, и только труд, труд и еще раз труд позволит преодолеть непреодолимое.

“Вот перед тобой новое, сложное произведение, написанное виртуозом, – говорила она, – и ты понимаешь, что у тебя не хватит ни беглости пальцев, ни памяти, чтобы вместить все обилие нот. Но ведь это произведение написал и исполнил человек, пусть неординарный, но человек из плоти и крови. Тебе нужно войти в это произведение всей самой, своим существом, чтобы понять логику автора, чтобы это произведение стало твоим собственным, и тогда преодолеется непреодолимое, тогда твой труд над ним не станет каторжным, а станет маленьким счастьем победы над самой собой”.

Из клиники Натальи Андроновны Люба вышла посвежевшей и хорошо отдохнувшей. Нигде ничего не болело! И хотелось работать, творить, расходовать откуда-то появившиеся свежие силы.

***

Офис для работы в “Антее” для Любы выделили на Логойском тракте, небольшой, как она и просила, а в помощники ей хитрец Костя предложил своего зятя Александра. Люба хорошо знала Сашу, его дочь училась в первом классе в Апельсине. Работоспособный, скромный, Саша быстро включился в работу. А работу предстояло отлаживать заново. Прежде всего – броское объявление на первой странице городской газеты бесплатных объявлений. Еженедельная газета издавалась многотысячным тиражом и раскупалась, как горячие пирожки. Бесплатной она была только по названию. Попасть на первую страницу да еще на пять выпусков стоило немалых денег, но Костя согласился. Зато звонки начались уже на третий день. А пока Люба воевала в Гражданпроекте.

ГИП – главный инженер проекта работал на этом месте еще с советских времен, дело свое знал на-зубок, а тут какая-то, как ему сказали, с музыкальным образованием, начинает его учить, как делать планировки квартир и вообще – строить квартиры. Проект нового дома по проспекту Дзержинского пошел экспертизу, утвержден, и никаких изменений там быть не должно. Не первый год проектируем, чуть не пол Минска застроено нашими проектами, и ничего, люди живут, не жалуются. Переделывать? Ничего переделывать не будем, все наши планировки соответствуют типовым проектам, утвержденным еще Госстроем и согласованным Министерством строительства и архитектуры. Вот так!

У Константина Лобанка был дар – своим благодушным молчанием, всей своей фигурой, излучающей уверенность и солидность утихомиривать любую бурю, вступать в разговор в нужный момент, чтобы разрешать разбушевавшиеся страсти в ожесточенном споре.

– Успокойтесь, Михаил Израилевич, – вступил он. – Мы с глубоким уважением относимся к Вашим проектам. Они, действительно, прекрасно сработаны. Но в последнее время мы столкнулись с небольшой проблемой. Вы знаете, мы работаем, в основном, в новых, развивающихся районах Минска, и наши покупатели, как правило, молодые семьи. Мы провели анализ, как покупаются наши квартиры, – Костя чуть заметно подмигнул Любе. – Вы знаете, в первую очередь расходятся однокомнатные квартиры, потом двухкомнатные, а трёшки, тем более четырехкомнатные стоят нераспроданными, даже когда идет заселение, и мы вынуждены снижать на них цены. Представляете себе – трешку продаем по цене двушки! Вы не волнуйтесь, что придется вносить изменения в уже утвержденный проект, эта работа будет оплачена, тем более что никаких изменений в архитектуру вноситься не будет, так только, внутренние перегородки передвинуть, и мы надеемся на Ваш опыт, на то, что эту работу Вы проведете достаточно быстро. Дом-то уже вылез из земли, так что нужно поспешать.

Теперь Люба по-полдня поводила в институте. Проектировщики были, в основном, молодые ребята, и они почему-то прониклись симпатией к Любе. Сгрудившись за одним столом, разбирали варианты – как передвинуть внутреннюю стенку, чтобы кухня стала побольше, как четырехкомнатную квартиру превратить в две двухкомнатные, а трехкомнатную – в две однушки. Заглядывал Михаил Израилевич, неодобрительно поверх очков наблюдал за кипением страстей, молча подходил, наблюдал, узловатым пальцем тыкал в эскизы: вот это не годится, вы нарушите прочность дома, а вот эту перегородку нужно расположить вот так. Уже через неделю определились со всеми планировками, а еще через неделю новенькие рабочие чертежи были у прорабов стройки. Михаилу Израилевичу удалось каким-то чудом убедить экспертов в отделе архитектуры, что проведенные изменения не существенны, и новую экспертизу проводить не следует.

– Слушай, Люба, как тебе это удается? На ходу переделать проект, без остановки строительства. Склонить на свою сторону старого хрыча Моисея. Продиктовать ему свои решения. Вас в консерватории учили этим чудесам?

– Нас в консерватории учили не бояться трудностей и не бояться нового. Но без твоей, Костя, железной руки у нас ничего бы не получилось.

Тем временем офис по Логойскому тракту захлестывала волна клиентов. Непрерывно звонил телефон, посетители толпились в коридоре у дверей, и пришлось срочно принять молодую девушку Оксану. Оксана отвечала на звонки и стучала по клавишам компьютера. Каждому клиенту нужно было терпеливо объяснить, почему выгодно покупать квартиру именно сейчас, пока она еще не построена. Потому что при покупке сейчас дешевле и можно оплачивать в рассрочку.

– А Вы не обманете? – спрашивали покупатели. – Квартиры еще нет, а я уже вношу деньги. Где гарантия?

Люба делала оскорбленное лицо.

– Вы сомневаетесь в надежности и честности “Антея”? Поинтересуйтесь, сколько жилья мы простроили за последние годы. Мы всегда вводили дома в установленные сроки, и за все время нашей работы – ни одного скандала, ни одного обманутого покупателя. Проверьте, пожалуйста, только имейте ввиду, если Вы будете долго думать, я не гарантирую, что квартиры не будут раскуплены.

Мы – звучало у Любы очень внушительно, и люди заключали договора, вносили деньги. Оксана вносила данные покупателя в договор и распечатывала его. Люба настояла, чтобы вся процедура оформления договора происходила здесь и в короткие сроки.

– Нельзя заставлять покупателей бегать по кабинетам, – настаивала она. – Или сажайте здесь начальника с печатью и с правом подписи, или доверьте это мне.

Одно из главных условий успешного бизнеса – завоевать доверие покупателей. По сути дела, она продавала воздух – еще не существующие, еще не построенные квартиры. Люба понимала, ничто так не действует на людей, как внимательное, терпеливое отношение. Вас не устраивает тринадцатый этаж? Давайте поищем, что у нас есть пониже. Ну вот, шестой этаж, только в другом подъезде. У Вас молодая семья? Один сынишка? Сколько лет? Еще не ходит в школу? Никак не определите в детский сад? Могу порекомендовать детский сад “Апельсин”. Слышали о таком? Недалеко отсюда и очень хорошие условия для детей. Но вернемся к Вашей квартире. Я советую Вам взять двухкомнатную, у нас есть варианты – побольше и поменьше. Вы хотели бы однокомнатную? Ну, хорошо, хотя однокомнатные квартиры у нас быстро раскупают, остается не очень много. Однокомнатные у нас достаточно большие, смотрите, столовая-кухня девять квадратных метров, большая комната с остекленной лоджией, выходит на проспект, Вы не волнуйтесь, шум улицы не будет Вам досаждать, мы устанавливаем звуконепроницаемые стеклопакеты. Кроме того, смотрите, большая прихожая с встроенными шкафами. Стиральная машина помещается в ванной комнате. Нет, всю плату вносить сразу нет необходимости, Вы платите сорок процентов, а остальное мы распределяем на полгода, с ежемесячными выплатами. Ознакомьтесь, пожалуйста, с условиями договора…

И так целый день, с утра до позднего вечера. К вечеру у Любы болели скулы от необходимости бесконечно улыбаться, она чувствовал себя измочаленной, точно разгружала вагоны. Семьсот пятьдесят квартир в доме, уже продано сто тридцать четыре, сегодня заключено четыре договора. На завтра Оксана записала на прием десять покупателей. Выдержит ли она это испытание, это ежедневное напряжение?

А деньги, сначала ручейком, затем рекой потекли на счета “Антея”. Уже погашены срочные кредиты банка, а в скором будущем можно будет оказаться вообще от банковских кредитов и вложиться в строительство еще одного дома неподалеку, в новом, застраиваемом квартале.

После длительной торговли учредители “Антея” согласились перевести отдел продаж на самоокупаемость и отчислять отделу один процент от выручки. Это были честно заработанные деньги, столько денег Люба никогда не зарабатывала, удалось оплатить банковские кредиты, взятые на строительство и развитие школы и что-то отложить на счету в банке.

Мысли вслух

Объем знаний, накопленный человечеством, стремительно увеличивается, усложняется техника, экономика, усложняются законы, по которым живет и развивается общество, и для того, чтобы общество гармонично развивалось и двигалось вперед, на посты руководства экономикой и обществом должны приходить высокообразованные молодые люди. Этой цели служит частное, платное образование, где работают высококвалифицированные наставники, находящие к каждому ученику индивидуальный подход. Так воспитывается элита общества, будущее страны и общества зависит от того, как будет подготовлено это новое поколение, наша смена.

4

Уже стемнело, нужно уснуть, набраться сил, завтра очередной напряженный день. Но сон не приходил. Люба пыталась разобраться в сложном переплетении событий. Детский сад, школа стали главным делом ее жизни, они успешно работают, классы заполнены, школа приносит прибыль. Но эта прибыль не может окупить те вложения, которые необходимы для того, чтобы все это работало. Она делает большое, необходимое обществу дело – растит, воспитывает, образовывает новое поколение, которое придет на смену родителям, и делает это лучше, чем государственные школы, ученики ее школы занимают первые места в конкурсах, на межшкольных олимпиадах. Почему же Любе приходится зарабатывать деньги на стороне, чтобы школа работала – сначала детское питание “Гербер”, теперь – строительство жилья? Во всех странах мира государство вкладывает деньги на помощь и развитие частного образования в той или иной мере. Там понимают, что частное образование, с индивидуальным подходом к каждому ученику растит элиту, тех, кто скоро придет в экономику, в управление государством, в культуру и образование, чтобы сделать страну лучше, более развитой и прогрессивной. Почему же белорусская власть ничем не помогает школе, лишь насылает бесконечные проверки – санэпидстанция, пожарная инспекция, отделы народного образования? Почему подъездные дороги, сети канализации и газификации – то, что должно обеспечивать власть – приходится делать и строить за собственные деньги?

Но ведь этих сторонних источников дохода не случилось, если бы не школа, если бы не знакомства с родителями ее учеников! Благодаря школе Люба вошла в ограниченный круг людей, умеющих делать деньги, она завоевала их доверие, она стала бизнес леди. Круг замкнулся. Только не оказаться загнанной белкой в этом колесе, в этом замкнутом кругу!

Довольно, нужно отрешиться от бесконечных мыслей, заставить себя выспаться. Завтра приезжают родители Юры – Сильва и Владимир Алексеевич.

***

Родители Юры приезжали уже третий раз. Сильва осознавала, что центр притяжения ее семьи сместился из Новосибирска сюда, в Белоруссию. С отъездом Наташи совсем захирела жизнь на улице Гоголя. Всенародно читаемый журнал “ЭКО”, где Владимир Алексеевич работал ответственным редактором, перестал издаваться. Основатель и главный редактор журнала Аганбегян уехал в Москву, стал ректором Академии народного хозяйства, и Владимир Лыков оказался не у дел. Он пытался писать стихи, статьи в “Вечерний Новосибирск”, страдал душой и сердцем. Уехали в Ташкент сердечные друзья дома Городецкие, старший сын Юлик разошелся с женой, уединился в своей новой, не понятной Сильве жизни, Саша Петров устроился на работу ночным сторожем, приходил к Сильве пьяным, скандалил и матерился, обвиняя ее в разрушении семьи. Дочь Лена никак не могла разобраться со своими случайными мужьями, и вообще хотела перебраться в Белоруссию, кстати, Сильва нашла для нее хороший вариант для продажи квартиры, а там, в Минске за эти деньги вполне можно найти хорошее жилье. В Минске Сильва отдыхала душой и телом, хотя не все здесь было ей понятно. Здесь все были при делах. Люба, как всегда, занята по уши, не совсем ясно чем, Юра пребывал то ли директором, то ли завхозом при школе, старший внук Андрей жил отдельно от семьи, в квартире Андерса и Люси, Юра сказал, что он сам захотел самостоятельности. И зачем эта самостоятельность, если есть где жить с родителями, ну женится, тогда понятно, будет жить своим умом. А младшего, Вовика Люба вообще отослала за границу, и теперь он жил в Польше, совсем один, не зная польского языка, каково ему там, бедному мальчику? Как будто нет других университетов. Ну, не очень хороший университет в Минске, можно было бы послать его в Новосибирск, есть, где жить, и Сильва с Володей приглядели бы. Нет, Люба несправедливо сурова к своим детям. Сильва уже хотела высказать ей все напрямую, но Владимир Алексеевич запретил, они даже поругались. Владимир Алексеевич всегда держал сторону Любы, и на этот раз заявил, что Люба хочет вырастить из своих сыновей самостоятельных, жизнестойких мужчин, и нечего нам с тобой вмешиваться.

В остальном всё было чудесно. Люба с Юрой жили теперь в доме на Лесной улице. Этот дом в свое время построил Андерс, потом в нем временно располагалась школа, потом… как-то все очень сложно запутывалось тут у них в Минске, ну да ладно, пусть сами разбираются. А дом был чудесным, просторным, с рубленой баней напротив, с большим участком, где росли яблони, груши, вишни и смородина. Дом был последним на улице, а дальше начинался настоящий лес, сосновый, светлый, и почти не было комаров, не то, что на даче у Петрова. Рано утром все уезжали по делам, и Люба, и Юра, и Наталья и возвращались поздно, а Сильва с Владимиром Алексеевичем жили благостной, неторопливой жизнью. Гуляли по лесу, ездили на автобусе в школу, она была совсем недалеко, и там заправляла делами Наталья, она была завучем в школе и просто светилась от счастья, когда приезжали родители. Она оставляла свои дела и водила их по зданию.

– Такой школы больше нет нигде, – восторженно объясняла она. – Ни в Белоруссии, на в России. Все классы светлые, дети сидят не за неудобными партами, одинаковыми и для первоклассников, и для старших классов, как везде в школах, а за удобными столами, и в каждом классе не больше двенадцати учеников. Поэтому они за урок усваивают вдвое больше, чем там, где тридцать пять человек в классе. А смотрите, какие игровые и спортивные площадки на территории! И есть спортивный зал в школе, если плохая погода. А после уроков многие дети остаются на продленку. Играют со сверстниками, делают домашние задания. Здесь их вводят в мир музыки и живописи. Вы посмотрите на детские рисунки, вон в коридоре на стене выставка их рисунков. А еще здесь готовятся и проводятся детские праздники. Дети поют, танцуют, играют пьесы, и конечно, на эти праздники собираются все родители детей. Вы не поверите, но когда вечером за детьми приезжают родители, они не хотят ехать домой, и едва дожидаются утра, чтобы скорее попасть в школу.

Юра мелькал иногда в коридорах, был всегда чем-то занят, на его плечах были и бухгалтерия, и все технические вопросы сложного школьного механизма. Но иногда у Юры образовывалось окно, относительно свободное время, и он вез родителей, показывал Минск. У Юры теперь была вполне приличная машина, немецкий Golf, не то, что у Саши Петрова. Минск был совсем не похож на Новосибирск, он покорял широтой и строгостью проспектов, зеленью парков, исключительной, неправдоподобной чистотой, какой-то особой строгостью и приличием в одежде и поведении жителей. Особое сочетание старых, советских традиций и нового времени, не тронутое модной расхлябанностью и пофигизмом, охватившими западный мир, а заодно и Россию в последнее время.

Всё было прекрасно, но Сильва вдруг ощутила какой-то ком внутри себя. Сначала она не уделила этому внимания, ну, переезд в другую страну, немолодой организм реагирует неадекватно, но ком не успокаивался, мешал жить, она пожаловалась Любе, та среагировала моментально, возник Витя Беляков, друг и семейный врач, устроил визит в клинику к местному медицинскому светилу. Рентген, анализы, фальшиво-ободряющие слова: ничего страшного, нужно поберечься, особого лечения не нужно… Сильва слушала и думала: зачем он успокаивает меня? Почему он не скажет правду? Жалеет, боится огорчить? У нее был дар проникновения в души и потайные мысли людей, она поняла: это приговор, и приняла его со смирением и твердостью.

– Так сколько мне осталось жить? Полгода, год? – взглянула Сильва в глаза профессору. Тот пожал плечами.

– Вы слишком поздно обратились к врачам. Потеряли время. На данной стадии медицина, увы, бессильна.

Она будет умирать в Новосибирске – так она решила. Чтобы не омрачать своими страданиями эту молодую, кипучую жизнь. Пусть они не знают правды, пусть она останется в их памяти здоровой, цветущей. И засобиралась – быстрее домой, Володя, там Лена и Наташа, они совсем не приспособлены к самостоятельности. Сильву отговаривали остаться, ну, хотя бы на месяц, но она была непреклонной.

5

Они летели на остров Тенерифе. Дело в том, что несколько лет назад отца втянули в члены timeshare - клуба. Есть у папы слабость – встревать в новые, заманчиво-неизведанные авантюры. Этот таймшер назывался “World-open”, в смысле, открытый мир, и обещал предоставить членам клуба апартаменты для отдыха в любой точке земного шара по желанию члена. Конечно, если там, в этой точке есть апартаменты и если член клуба платит положенные клубные взносы. И конечно, если в них, в этих апартаментах есть свободные места. На страницах проспекта “World-open” на хорошей бумаге молодые красавцы и красавицы сидели на снежно-белом песке на берегу ослепительно голубого моря, с пальмами на заднем плане, счастливо улыбались, и хотелось бросить к чертовой матери холодную, дождливую Беларусь и лететь, сломя голову туда, где белый песок, море и пальмы. У папы с детства была мечта – побывать на Канарских островах, на Тенерифе, собственно для исполнения своей мечты он и встрял в этот подозрительный таймшер. Очередь подошла к началу декабря. Ничего себе времечко. У цивилизованных европейцев бархатный сезон заканчивается в сентябре, на худой конец, в середине октября, но папа твердо заявил, что Тенерифе – это исключение, что это остров вечной весны и что декабрь там – лучшее время года. А когда папа начинает заявлять, то лучше с ним не спорить.

Дело осложнилось тем, что Людмила Сергеевна отказалась лететь на этот Тенерифе. У нее в разгаре была сложная комбинация с продажей-покупкой квартир в Подмосковье, в которую был вовлечен ее племянник Костя. Люба подозревала, что эта комбинация была предлогом, а на самом деле, ей не хотелось лететь черт знает куда зимой, в декабре. Прилетят на этот далекий остров, изведут уйму денег, – а там зарядили зимние дожди и ветры, сиди в какой-нибудь халупе и дрожи от холода. И папа предложил лететь с ним Любе. Люба мужественно согласилась, не пропадать же путевке! Тем более что только что закончилась, наконец, продажа квартир в доме на Дзержинского, она устала до изнеможения, и готова была лететь хоть к черту на кулички, чтобы отвлечься, отдохнуть. “А давай возьмем с собой Андрея, у него пауза в занятиях в университете”, – предложила Люба.

Летели с пересадкой в Мюнхене. До вылета самолета на Тенерифе оставалось три часа, как не использовать эти часы на баварские сосиски, ведь Бавария – это страна сосисок! Люба помнила пересадку три года тому назад во Франкфурте с Ольгой, но там было мало времени, чтобы разобраться со всеми немецкими сосисками, а сейчас… Они подошли к прилавку кафе и обомлели: сортов сосисок было множество – от чисто белых до светло-желтых, светло-и темно-коричневых, вареных, жареных и копченых. И соусов к этим сосискам было бесчисленное множество, всех цветов и консистенций. Пассажиры со всего света уверенно тыкали пальцами в блюда на витрине, и две молоденькие немки быстро выдавали им требуемое. В конце концов, они решились: папа на английском стеснительно объяснил, что они трое из России (что на самом деле они из Беларуси, он решил опустить), что они наслышаны о баварских сосисках, но совершенно на разбираются в их изобилии и попросил на Ваш выбор, фрау, три различных сосисочных комплекта, только не очень больших. Две фрау потрещали между собой по-немецки, первая спросила, по сколько сосисок Вам положить? По пять будет достаточно?

– No! – испуганно ответил Андерс. – Three sausages will be enough for us.

Белые сосиски, доставшиеся Любе, были совершенно несъедобны – вареные, безвкусные, видимо баварцы обильно поливают их какими-то соусами и горчицами, только как разобраться в многочисленных разноцветных приправах в пластиковых баночках? Тем более что объявили посадку на самолет до Тенерифе. В общем, разделили на троих три сосиски, доставшиеся папе. Они оказались восхитительными – поджаренные, с тонкой кожицей, они прыскали соком и наполняли рот божественным вкусом. Можно было бы повторить эти сосиски, но нужно бежать на посадку.

От Мюнхена самолет летел бесконечно долго, и уже кончилась земля, а самолет все летел, за краем земли, над океаном. Люба с долей скепсиса относилась к папиным восторженным ожиданиям на Тенерифе. Папа вообще был романтиком. Но был он не из тех романтиков, которых ветром, как перекати-поле носит по стране. Куда бы его ни заносила судьба – в Днепропетровск, в Джамбул, в Молодечно, в Киров – он умел вцепиться корнями в новую для себя почву, не жалея о прошлом, освоить ее, сделать этот уголок своим, лучшим местом на земле. Как у него это получалось? Наверное, потому, что он был трудягой, наверное, потому, что он был уверен, что справится с любым делом.

И на Тенерифе все получилось так, как предсказывал он. Их поселили в двухкомнатных апартаментах – это такая отдельная квартирка в одноэтажном домике, с современной кухней, с внутренним двориком, недалеко от моря, добротные кровати, чистое белье, диван для Андрея. Люба рассовывала вещи по шкафам, переодевалась после долгой дороги, а папа уже стучал в дверь: “Поторапливайся, пошли на море”. Море оказалось совсем рядом, пять минут ходьбы. Оно было теплым, ласковым, в нем купались вечерние звезды, и можно было побродить по щиколотку в морской воде усталыми босыми ногами. Город взбирался от морского берега пологим полукругом, сверкал праздничными огнями, а здесь, на песчаном берегу, было тихо и безлюдно.

– Ну, кто будет целовать деда за то, что привез вас в это райское место?

Люба проснулась от надоедливого солнечного луча, с вечера не догадалась задернуть шторкой окно, а солнечный луч пробрался в комнату и по-хозяйски тормошил, требовал: проснись, уже утро! Люба вышла на крыльцо и замерла. Весь открывшийся мир был залит звенящим солнечным светом, и лавина запахов обрушилась на нее. Воздух был плотным, замешанным на запахах моря, цветущих бугенвиллей, они яркими разноцветными фестонами подступали, свешивались с каменных стенок, и еще на чем-то, что Люба назвала запахом счастья. Ее мужчины рано утром тихонько, чтобы не разбудить, надели кроссовки и уже возвращались с утренней пробежки вдоль берега моря, потные и счастливые.

Так для них случились две недели счастья, незамутненного, безоблачного счастья. Это место называлось Costa Adeje, самый престижный, самый комфортный уголок побережья. Наскоро позавтракав, они спускались к морю. Собственно, это было не море, а океан. Атлантический океан, несший свои волны от Америки до Африки, и чтобы умерить силу волн, люди отгородили пляж каменным молом. Уголок рая на затерянном в океане острове. Горы полукольцом любовно защищали этот уголок от лихих океанских и жгучих африканских ветров, и ласковое солнце согревало его целый день, заходя лишь на отдых в воды Океана. Солнце было действительно, не жгучим, а ласковым. Папа объяснял сложно и путанно, что здесь сошлись какие-то прохладные океанские и воздушные потоки, и в результате получился остров вечной весны. Любе не хотелось вникать в эти сложности. Она сидела на коврике на теплом песке, и не хотелось думать о чем-то сложном, просто сидеть и смотреть на удивительный, сказочный мир вокруг. Ее мужчины плавали наперегонки к молу и обратно, и трудно было различить, кто из них внук, а кто дед. Впереди на горизонте полукруглым сливочным тортом плавал в океанских водах остров Ла Гомера, и крохотный жучок катера спешил к нему. А вокруг, на пляже, на темно-золотистом песке шла неторопливая жизнь. Справа, ближе воде, наверняка – испанцы. Две молодые упитанные черноволосые женщины на циновке увлечены разговором, тараторят, перебивая друг друга, а их многочисленные малые дети, кто в трусиках, а кто и без, самозабвенно копошатся в мокром песке на берегу, упоенно счастливые и грязные. Семья слева от Любы, по-видимому, англичане. Чопорный джентльмен сидит в шезлонге в шортах и рубашке с короткими рукавами, с пухлой газетой в руках, соломенная шляпа защищает от солнца, а рядом на пластиковом лежаке под пляжным зонтиком (два евро в час – охотно предлагают загорелые до черна пляжные кабальерос) – его добродетельная супруга. Белобрысый и белокожий отпрыск получает от родителей длительные инструкции, как себя вести и понуро бродит по песку, останавливаясь временами, чтобы высыпать песок из сандалий, сделав три круга, возвращается и садится на лежак рядом с матерью. В его тощей, сгорбленной фигуре Люба читает тоску и смирение.

А вот и русская семья идет по берегу. Он – догадывается Люба – состоявшийся бизнесмен, средних лет, с начинающим обозначаться брюшком, она – лет на десять моложе, в экстра модном купальнике, стреляет глазками из-под искусственных ресниц, и несчастный пятилетний мальчишка под постоянными окриками: “Витя, ты куда пошел? Витя, тебе нельзя в море, ты простудишься! Витя, веди себя приличнее, не строй рожи! Витя, не контактируй с местными аборигенами, они грязные и заразные! Витя, не огорчай свою маму”!

Люба ощущает себя в хрустальном шаре. Много лет ей приходилось бороться и искать, найти и не сдаваться. И вот теперь не нужно бороться и искать. Просто жить, наслаждаться многообразием и красотой жизни. Но солнце припекало, и Люба шла к воде. Океан принимал ее в свои объятья, ух! освежал, и уже не хотелось ничего, только нежиться в ласковых, горько-соленых волнах. Но время двигалось к полудню.

– Мальчики, на берег, собираемся!

Они шли в Меркадону, супермаркет, недалеко, через дорогу. Там, в этом супермаркете было всё, что душе угодно. Папа немного знал по-испански и страшно этим гордился. Девчонки испанки в рыбном отделе таращили на него глаза – длинный, тощий, седой. Папа тыкал пальцем в витрину:

– Esta pesca, por favor, tres. (рыба, три штуки, пожалуйста).

– limpiar? – (Очистить?) – интересовались испанки.

– Si, limpiar, – отвечал папа.

– Cabeza cortar? (Отрезать головы?)

– Si, cortar.

И им вручали трех морских окуней, нежно-розовых, очищенных от чешуи и внутренностей, просящихся на сковородку. А еще в этой Меркадоне было множество вкусностей, от которых текли слюнки: помидоры, пылающие рубинами, налитые соком, горы салатных кружев, сыры всех возможных видов – от сливочно-белого до темно-коричневого, твердого, как камень, авокадо – заморский фрукт со сливочным вкусом. Местные вина – натуральные, сухие, белые – blanco, красные – tinto и розовые – rosado – в литровых картонных коробках стоили одно евро за литр! Дотащить тяжеленные пакеты под полуденным солнцем – это было, конечно, испытанием, но зато обед – на маленьком дворике, в тени пальмы за круглым пластиковым столиком – превращался в лукуллово пиршество. Морские окуни, поджаренные на настоящем, натуральном оливковом масле, с хрустящей корочкой, салат, приправленный белым сыром и авокадо, легкое вино – м-м-м…

Конечно, это было волшебство – разом перенестись из холодного, слякотного Минска с изматывающими проблемами в уголок рая, отгороженного хрустальными стенами от всех земных забот. Здесь и время текло по-другому, неторопливо и безмятежно. В два часа дня здесь всё замирало. Закрывались лавки и магазины, пустели улицы. Наступала siesta – освященная веками испанская традиция послеобеденного отдыха. Собственно, и в рабочие часы они, эти испанцы, не очень утруждали себя – думала Люба. – В отличие от нас, северян. У нас вся жизнь – борьба. Борьба с холодом, – Люба до сих пор вздрагивает, вспоминая, как она мерзла в Новосибирске – борьба, чтобы заработать кусок хлеба для семьи, борьба с чиновниками, сидящими в многочисленных инспекциях и управлениях. Наши правительства раз за разом объявляют об очередной борьбе – о битве за урожай, о борьбе со снежными заносами, о борьбе с пьянством, о борьбе угнетенных народов Африки, которым нужно обязательно помогать. Почему мы не можем жить так, как живут жители этого благословенного острова? Может быть, потому, что мы родились не там, где следует? А может быть, люди сами создают себе трудности, чтобы их преодолевать?

В часы сиесты пляж пустел, и можно было бесплатно попользоваться лежаком и зонтом от солнца – детское озорство – вот вам назло, суровым вымогателям денег на пляже – и вволю наплаваться, набродиться по мокрому песку, шлепая по мелким, набегающим волнам.

А вечером, когда спускались сумерки, набережная оживала другой, вечерней жизнью. Папа надевал белые штаны – у него была слабость к белым штанам. Как у другого искателя приключений – Остапа Бендера. Люба облачалась в лучшее из своих вечерних платьев, даже Андрюше придавали приличный вид, и отправлялись на вечернюю прогулку. Мощеная желтой керамической плиткой широкая дорога плавно огибала морскую гавань. Восходящая луна подсвечивала мачты тесно стоящих на причале яхт и серебрила дорожку в океане. После гавани дорога поднималась вверх, берег круто обрывался вправо вниз, а здесь, наверху по левую сторону лепились небольшие ресторанчики и кафешки. Зазывалы-официанты широко расставляли руки:

– Senior, por favor, en nuestro café, lo que quieras (пожалуйста, в наше кафе, что желаете).

Внутри звучали гитарные переборы, голоса. Наконец, они выбрали – низкий женский голос пел о любви. В небольшом зале было полутемно, ярко освещена лишь небольшая сцена, где гитарист перебирал струны. Андерс заказал мороженое для Андрюши и два бокала вина. Раздался шелест платья, и на сцену вышла певица. Гитарист задумчиво прошелся по струнам, замер на высоком тоскливом звуке, и полилась песня. Это была знаменитая Paloma – Голубка:

Cuando sali de la Habana, valgame dios,

Nadie me ha visto salir sino fui yo,

Y una linda cuachinada como flor,

Se vino detras de mi, que si se or…

Андерс тронул Любу за плечо:

– Пошли, потанцуем.

Площадка перед сценой была пустой, и они танцевали свободный танец, с кружением под ритм набегавших песенных волн. В молодости Андерс был неплохим танцором, в те далекие времена на танцплощадки в городских парках еще на вторгся современный свободный стиль, и танцевали классику, старательно осваивая движения и шаги, подсмотренные в заграничных фильмах. А Люба вообще была музыкально одаренным человеком.

У них всё получалось. Магия южной ночи, магия глубокого, тоскующего голоса певицы, и на них сошло вдохновение. Прекратились стуки вилок, разговоры за столами, и десятки пар глаз уставились на них. Шаг, еще два шага, остановка, разворот влево, кружение… Песня закончилась на высокой ноте, и папа, как истинный caballero, преклонил колено перед Любой. Раздались хлопки, им аплодировали, как артистам.

Что делают с нами эти волшебные южные ночи, полные романтики и тайн!

А потом зазвучал фокстрот, и Люба с папой лихо отбацали его. Нет, без непристойных движений, только классика жанра, к восторгу посетителей. К этому времени ресторанчик был уже полон, не хватало мест, и новые пары уже кружились на площадке перед сценой.

Блаженную череду ничегонеделания папа прервал на пятый день: завтра с утра едем на экскурсию по острову. Экскурсионный автобус подошел к восьми часам, покружился по району, собирая клиентов, выбрался на широкое шоссе и, набирая скорость, помчался на восток, вдоль океана. Остался позади оазис с пальмами и цветами, слева простиралась выжженная солнцем пустыня, поднимающаяся к горам, таким же голым и каменистым, а справа, сколько охватывал глаз, тянулся океан, рябой от мелких волн. Так вот какой он, этот остров мечты. Пустынный и безжизненный, и только в тех местах, где человек любовно приложил руки, там появляются уголки рая, уголки вечной весны и счастья.

Люди! Прекратите войны, перестаньте грабить и убивать друг друга, перестаньте воздвигать промышленные монстры, изрыгающие дым и копоть, отравляющие землю и реки! Природа столь ранима, и во власти людей – сделать ее безжизненной пустыней или бережно сохранить ее для блага и ныне живущих, и будущих поколений.

Экскурсовод, молодая женщина, рассказывала попеременно на испанском и на английском языках, и папа переводил, непонятно с какого языка, наверное, больше с английского, английский он лучше понимал. Так вот, до прихода на остров испанцев здесь жили гуанчи – высокорослые, могучие и почему-то светловолосые люди, переговаривавшиеся на больших расстояниях особым свистом, не знавшие слова божия и не желавшие покориться пришельцам. Поэтому испанцам пришлось всех их уничтожить, и мужчин, и женщин и детей. Конечно, с болью в сердце, но во имя всемогущих и всемилостивых Иисуса Христа и Девы Марии. А в память о гуанчах испанцы воздвигли на берегу океана статуи их вождей, и нам предстоит увидеть эти статуи. Автобус свернул с магистрального шоссе вправо и стал спускаться к берегу. Небольшой городок назывался Канделярией, там находилась базилика святой девы канделярской, почему-то с черным лицом. Может быть, лик девы почернел со временем, а может быть, Дева потемнела лицом, видя истребление аборигенов острова? Бронзовые вожди гуанчей, числом девять взирали свысока на базилику скорбной девы. Они были действительно, величественны, могучие великаны на высоких помостах, но совершенно безвредны, не могли переговариваться свистом и пускать смертоносные стрелы в своих врагов.

6

Сильва категорически отказалась лечь в больницу. “Мне совсем немного осталось пожить на этой земле, – говорила, – и я хочу прожить остаток жизни среди своих и в своей квартире”.

В поездке на двух поездах из Минска до Новосибирска она совсем измоталась и сразу слегла. Болезнь, тайно прятавшаяся в глубине ее тела, открыто и жестко заявила о себе, и Владимир Алексеевич со страхом обнаруживал все новые следы болезни в чертах своей жены. Словно шрамы от сабельных ударов, они появлялись в ее лице. Днем приходила дочь Лена, сидела у постели, долго и нудно уговаривала мать лечь в больницу, я договорилась, в отдельную палату, там отличный уход, а мы каждый день будем приходить… на что Сильва отвечала категорическим “нет”. Каждый день приходила медсестра из клиники, очень аккуратная, еще не старая женщина, ей Владимир Алексеевич доплачивал, и она добросовестно ухаживала за больной.

День проходил в суете, и наступала ночь, бесконечно долгая, бессонная, с подступающей болью. Сильва оставалась один-на-один со своей болезнью, и нужно было вспомнить всё-всё в спиралях ее сложной, многоэтапной жизни. Первые ростки памяти из далекого детства, что-то мрачное, беспокойное, тревожное. Она была последышем, некстати и не вовремя появившимся на свет, и старшим, взрослым было не до нее. Все непонятно рушилось в хорошо налаженной жизни служащего компании “Карлъ Герхардтъ”. Как безумный смерч, налетела революция, гражданская война, голод, разруха, сам Герхард уехал в Германию, и Иосиф Вернер оказался безработным, без средств существования. Он уходил из дома утром, пытался что-то обменять из семейных вещей на хлеб, но у него это плохо получалось. Многочисленную семью спасали от голода старшие сыновья. Отто работал слесарем на заводе “Красный пролетарий”, так теперь стал называться завод Бромлея, получал рабочее снабжение, Ося устроился счетоводом на хлебозаводе и тоже приносил еду в дом. А мама Тиля совсем растерялась. Она ничего не умела делать в этой суровой жизни. Дочь учительницы бальных танцев Блау умела только вязать скатерки и кружева. А кому они сейчас были нужны, когда главным в жизни стал хлеб? Раньше, до этой проклятой революции всю работу по дому делала прислуга, а теперь, когда прислугу пришлось рассчитать, квартира Вернеров в Барашевском переулке постепенно зарастала грязью и беспорядком. Когда вечером приходил папа, приносил что-нибудь съестное, мама в слезах начинала жаловаться ему на беспросветную нужду. Папа терпел, а потом начинал ругаться, почему-то по немецки. В семье говорили по русски, немецкого языка никто, кроме Отто, не знал. Общая неустроенность в семье тяготила Сильву, и она норовила прямо с утра удрать на улицу, благо, что ее отлучек никто не замечал, все были заняты своими делами.

На большом дворе бился пульс настоящей жизни. Мальчишки играли в красных и белых, конечно, никто не хотел быть белым, и белыми становились по очереди, по считалке. Девчонки играли в куклы и дочки-матери, но Сильве эти девчачьи игры были совсем не интересны, то ли дело – в войну с мальчишками. В центе двора стоял дом-не-дом-сарай-не-сарай, в нем жила семья блаженного Никодима. Сам блаженный из дома не выходил, смотрел на детвору в окошко и блаженно улыбался. Самая увлекательная игра называлась вокругдома, с настоящими засадами, стрельбой тра-та-та из деревянных ружей, и конечно, всегда побеждали красные. Предводителем красных был Витька из пятой квартиры, он был большой, сильный и никого не боялся. Сильва смотрела на него снизу вверх, а Витька покровительственно похлопывал ее по плечу – ничего, на дрейфь, малыш! Однажды Витька собрал вокруг себя самых-самых смелых и преданных, и они шептались о чем-то секретном. Сильва была мелкой, ей удалось незаметно пробраться и подслушать. Витька готовил отчаянный план: вооружившись до зубов, совершить рейд до Чистых прудов. Для этого нужно было выйти за калитку в воротах, железных, неприступных воротах, которые бдительно охранял дворник и блюститель порядка татарин Рахматулла, затем пройти по Барашевскому переулку мимо церкви – бывшей церкви, с нее сорвали крест и разгромили, теперь она ощерилась черными проемами и там укрываются страшные разбойники. И еще мальчишки с соседнего двора могут напасть, они давно уже задирались, хвастались, что раскровенят рожи нашим. Потом пересечь Покровку, тоже страшную улицу, там носятся трамваи, там толпа разного опасного народа, милиционеры со свистками и свернуть на Чистые пруды. А вот там! Там настоящее раздолье! И пруды эти Чистые, и скамейки, сиди, сколько влезет или бегай по берегу! А на прудах плавают, как их? – гуси-лебеди, и на них можно будет поохотиться. Из рогаток. Только чтобы про поход никто-никто не знал, а то прибегут тетки-родители и все сорвется.

В опасный поход Витька отобрал трех самых надежных, малышню не брали, но Сильва вцепилась в Витьку – не оторвешь. “А как вы обманете Рахматуллу? – верещала она. – Он вас всех насквозь знает. А я смогу! – заскакала Сильва на одной ножке. – А я смогу!”

Сильва была артисткой. Заполошенная и запыхавшаяся, она подбежала к татарину: “Дядя Рахматулла, там, в первом подъезде горит у вас что-то!” И пока дворник, схватив метлу, бросился к подъезду, четверка отважных, а следом за ними Сильва выскочили за калитку, едва не попав под колеса ломового извозчика.

Рассвет уже сочился в окно спальни, а Сильва вновь переживала детский смешной поход. Все оказалось не так опасно и романтично, как расписывал Витька, на стайку оборвышей никто не обратил внимания, Чистые пруды оказались совсем не чистыми, а грязными, плавали на этих прудах осыпавшиеся листья кленов и мусор, никаких гусей там не было, все живое в голодной Москве было давно выловлено и съедено. Возвращались домой молчаливые и смущенные, а Рахматулла сразу ухватил Сильву за ухо и так, держа за ухо, повел к папе.

– Этот вашь дочкя – настиящий хулигян и омманьщик! – брызгая слюной, говорил он папе.

Папа был добрым и никогда не наказывал своих детей, только ухо еще долго болело.

Начинался новый день, и его нужно было прожить. С наступлением утра с новой силой возобновлялись боли, и нужно было их вытерпеть, чтобы не разбудить Владимира Алексеевича, родного Володечку, дождаться прихода медсестры Настеньки, она приходила к девяти часам, и время до ее прихода тянулось бесконечно долго. Стрелки часов на стене напротив притягивали магнитом, и Сильва отводила глаза, считала до ста, но почему-то сбивалась со счета, глаза жадно возвращались к циферблату. А безжалостная стрелка прошла всего-то ничего. Нужно терпеть. Нужно терпеть…

Наконец-то полдевятого, открывалась дверь Володиной комнаты… наконец-то звонок в дверь. Долгожданный, спасительный. Пришла Настенька, она сейчас сделает укол, и Сильва провалится в туманное беспамятство.

Владимир Алексеевич поражался выдержке своей жены. Взбалмошная, нетерпеливая и беспокойная, она стойко терпела боль, кусая до крови губы. Он садился рядом, брал исхудавшую руку в свою ладонь, и они тихо говорили о прожитом, пока не начинал заплетаться язык жены.

Далекое детство – голодное, бродяжье врезалось в память Сильвы, оно было полно открытий, оно было трамплином, неожиданно для всех вознесшим ее, босоногого постреленка на сцену самого популярного московского театра. Как это случилось?

Жизнь в Москве постепенно налаживалась, Сильва училась в школе в Лялином переулке, десять минут ходьбы от дома, звезд с неба не хватала, особенно не любила она противную математику. Но приходилось терпеть, чтобы не расстраивать папу. Неожиданный поворот случился в шестом классе. Учительница пения, Квашня, как ее звали в школе, толстая и нудная баба, уходила в декретный отпуск. “Это чтобы родить еще одну квашню, только маленькую”, – шептались девчонки, и по этому случаю в классе стоял тарарам: “Ура! Пения больше не будет!”

Но в самый разгар торжества в класс вошла директриса, и вместе с ней вошел длинный и тощий как жердь стручок, так его окрестили мальчишки.

– Это ваш новый учитель пения Никодим Христофорович, – объявила директриса и ушла.

Стручок не был похож ни на одного школьного учителя. Он шикнул на мальчишеских главарей, окопавшихся на задних партах, а когда их главарь и атаман Семка попытался выкинуть очередное свое коленце, Стручок схватил его за ухо и пообещал оторвать и это и другое. А потом Стручок вытащил из кармана своего балахона странную штуку, похожую на букву U на подставке.

– Проверим ваш слух, – сказал Стручок. – Это камертон. – Он щёлкнул камертон ногтем, и тот пропел нежным звуком. – Ля-а-а, – пропел Стручок.

Сначала он проверил Семку. На камертоновскую ноту Семка проревел что-то невообразимое.

– Садись, бездарь, – сказал Стручок и щелкнул его по затылку.

Когда подошла очередь Сильвы, она вдруг почувствовала, что в глубине ее тела появился чудесный родник, готовый вылиться светом неизведанной музыки.

– Ля-а-а, – пропела она, когда Стручок щелкнул по камертону прямо перед ее носом.

– Еще раз, – уставился на эту девчонку-мальчишку учитель, и тогда внутренний родник хлынул из Сильвы, поднявшись вверх, к потолку класса.

– Ля-а-а-а, – пропела она так, что в классе наступила тишина. Тишина созерцателей, пораженных внезапным чудом.

– Поразительно, – пробормотал Стручок. – Вы где-то учитесь музыке?

– Нет, – смутилась Сильва. – А что, разве нужно учиться?

Случай, сошествие планет изменило судьбу Сильвы. Стручок был Мефодием Никодимовичем Пряничниковым, происходившим из духовного сословия Самарской губернии. Мальчиком пел в церковном хоре, был замечен и прославлен среди губернских любителей пения как обладатель яркого дисканта, а дальше судьба забросила его в Москву, пел он в храме Христа Спасителя а дальше – московские купеческие попойки в ресторанах, и голос Мефодьки – к тому времени уже тенор, взмывавший к задымленным потолкам харчевен – был замечен самим Саввой Мамонтовым, и был он введен в солисты Частной русской Оперы на Дмитровке. Больших высот там Мефодька не добился, сказалось отсутствие музыкального образования, но терпели его в театре, несмотря на увлечение кабацким духом. А в восемнадцатом году пришли в театр революционные матросы и установили, что отныне искусство принадлежит народу, что театр отныне будет называться Театром совета рабочих депутатов, и что поповскому отродью Пряничникову места в этом театре нет. Неприкаянно болтался Пряничников по Москве, жил где придется, у старых друзей, пока кто-то их этих друзей не порекомендовал его учителем в школу. Впрочем, в школе в Лялином переулке он долго не задержался, случались у Мефодия запои. Но теперь у него появилась явственная цель в жизни. Дети, чистые, не испорченные мерзкой советской казенщиной, дети с серебром в горлышке, они будут искуплением всей его непутевой, угарной жизни. Он создал детский самодеятельный театр-студию, он отыскивал талантливых детей. У самого Мефодия ни семьи, ни детей не случилось, и вот теперь мальчишки и девчонки с Покровки и Маросейки стали его семьей. Он добрался до самого Ярона – худрука Московской оперетты – их судьбы когда-то в юности пересекались, и Гришка Ярон пробил Мефодию подвал для его студии.

А Сильва стала звездой детского театра, пока судьба не свела ее с Васенькой Никуличевым.

Сильва умерла однажды ночью, без стонов и жалоб. После похорон жены Владимир Алексеевич продал квартиру на улице Гоголя и окончательно переселился в Белоруссию, к сыну и невестке. Туда же, в Белоруссию уехали и Петровы – Саша с дочерью Леной и внучкой Натальей.

Мысли вслух

Система образования должна отвечать структуре общества. Нынешний век гуманизма провозгласил: все люди равны! Да, все люди равны в своих правах. Но так уж устроено общество людей – оно разделено пластами с разными способностями и разными возможностями, одни живут в замках из слоновой кости, другие ютятся в тесных квартирках и сельских домах с удобствами на улице. Одни еле сводят концы с концами от получки до получки, от пенсии до пенсии, другие могут позволить оплату высококлассного образования для своих детей, ведь их дети должны стать продолжателями дел своих родителей – технически образованными, инициативными, способными решать сложные задачи нашего времени. Государственная система обязательного, весьма среднего образования со школьными классами по 30 – 40 учащихся не может дать возможность развернуться способным, талантливым детям. Поэтому обществом востребовано частное и элитное образование, с разными уровнями подготовки и разными направленностями обучения. Родители выбирайте!

***

Когда в Любе пробудилась это странное и страстное увлечение танцами? Наверное, с того, давнего фламенко. Оставались три дня сказки на Тенерифе, когда папа принес билеты на шоу “Ромео и Джульетта в ритме фламенко”. Люба слышала и знала немного о фламенко. Музыка и танец, родившиеся более четырех веков тому назад в среде иберийских цыган, со временем впитывали в себя еврейские и андалусские мотивы и движения. Теперь они сложным искусством, испанским национальным достоянием. Это нужно было увидеть и услышать!

Потом Люба пыталась представить всё увиденное и услышнное выстроенным в логическую цепочку. Но не получалось. На сцене Piramide de Arona бурлила, кипела пламенная южная феерия. Конечно, это были совсем не лондонские шекспировские страсти. Томительно-страстные стоны гитар, переходящие в бешеную дробь каблуков танцоров, кипение пламенных юбок сеньорин, грациозные кружения кабальерос, серенады идальго и ответные мольбы знойных красавиц. И вдруг на сцену высыпали два враждующих племени – одетые в красное Монтекки и в черное – Капулетти. Они готовы были уничтожить, испепелить друг друга в смертельной схватке. Водопад звуков, движений, жестов подчинялся общему ритму, волнами от lento до prestissimo лился он со сцены в зрительный зал, на собравшихся с разных уголков Европы немцев, шведов, англичан. И они сидели потрясенные этим праздником жизни. Картины сменялись картинами, и Люба сбилась со счета, сколько их было – восемь или девять, и только когда прозвучал финал, и вся труппа высыпала к рампе, низко кланяясь, зрители встали как один. Овациям не было числа, танцоров, музыкантов и певцов долго не отпускали, и они снова и снова повторяли фрагменты представления.

Комфортабельный автобус отвозил их к своему побережью – Costa Adehe, и всю обратную дорогу чинные европейцы не могли успокоиться. “Das ist fantastic!”, “Wonderful!”, “Amusing” – звучало с разных углов автобуса, а трое русских сидели молча, стараясь запечатлеть в памяти феерическую картину.

Музыка связывалась у Любы с пластикой движений. Вальсы Чайковского, полонезы Шопена, танцы Брамса, Сен-Санса, Дворжака таили загадку движущегося, прекрасного человеческого тела, вся музыка была движением. Люба догадывалась об этом еще в детстве, когда на экране бабушкиного телевизора “Рекорд” появлялась сетка, похожая на сказочного жука, и звучала тихая музыка. Под эту музыку было чудесно кружиться, представляя себя феей из сказки. Волшебство танцевальных движений таилось в музыке, которой она занималась, но было все время как-то недосуг, не до этого. И вот в этом фламенко она вдруг осознала неразрывность трех муз – Эвтерпы, Мельпомены, Терпсихоры.

Она должна овладеть искусством танца!

Объявление о наборе в школу бальных танцев “Танго” какими-то неведомыми путями судьба забросила на ее на стол, и она позвонила…

– Театрально-спортивный клуб “Танго” – ответил приятный баритон.

– Я хотела бы записаться к вам…

– Очень хорошо, приезжайте, мы принимаем всех желающих.

– Но мне уже пятьдесят семь…

– Это прекрасно, – ответил голос. – Танцам все возрасты покорны.

С трепетом и сомнением входила Люба в клуб. Ей скоро стукнет шестьдесят. Куда она со своими артритными суставами? Она переоделась, стала к станку. Вступила музыка, и волна легкости охватила ее. Люба не заметила, как окончился урок, лишь струйки пота по спине и ощущение приятной усталости во всем теле.

После пятого занятия Павел Ярцев подозвал Любу, задумчиво рассматривал ее, трогал свой подбородок, словно утверждаясь в своих мыслях. Павел был душой и мозгом клуба. Мастер спорта по спортивным танцам, четвертьфиналист чемпионата мира.

– Вы делаете успехи, и мне нужно искать Вам партнера. А где я его Вам найду? В вашем возрасте… – он скептически хмыкнул. – Вы знаете, у меня есть предложение, только не принимайте его сразу в штыки. Есть у меня неприкаянный парнишка, всё при нем есть – и рост, и грация, и чувство темпа. Только стержня внутреннего у него нет, не может он быть лидером, жидковат, да и побаливает часто. А лет ему всего двадцать. Как Вы на это смотрите?

– Да я, в принципе, не возражаю, только не будет это выглядеть несколько… экстравагантно, что ли?

– А давайте попробуем. Только роль лидера придется Вам взять на себя. И тогда всё сойдется.

Костя оказался на редкость удачным партнером. Среднего роста, чуть повыше Любы, тонкокостный, нервный и чуткий, он улавливал малейшие движения Любы, и возникала удивительная гармония совместного парения в воздухе танца. Павел внимательно наблюдал за необычной парой, вскоре отодвинул свою жену Светлану и сам принялся ставить их первый танец – аргентинское танго. Это был его проект, в котором он удивительным образом сумел угадать и соединить несоединимое – зрелость партнерши и трепетность молодости. На первом же конкурсе для начинающих в Минске эта пара заняла первое место.

Предстоял международный турнир в Санкт-Петербурге, и теперь занятия шли пять дней в неделю, по три-четыре часа. Кроме аргентинского танца, Павел ставил медленный вальс и квикстеп, а костюмеры сбились с ног, выбирая, подгоняя костюмы для любимчиков шефа. Для аргентинского танго Косте нужно было подобрать черную рубашку со свободно облегающими рукавами и черные же брюки. Нет, эти не годятся, слишком просторные! И снова перебирается весь гардероб клуба. А для Любы – бальное платье светлого, праздничного цвета, нет, не бело-розового. И не желтого. Наконец, остановились оранжевом, цвета восхода. Все это нужно было подогнать по фигуре и по росту, подшить, подстрочить.

Медленный вальс партнеры танцевали в классическом венском наряде – фрак с белоснежной манишкой и крохотной черной бабочкой на партнере и венское бальное платье с глубоким вырезом и пышным шлейфом на даме. Квикстеп исполнялся в комбинации – фрак – оранжевое аргентинское платье.

Люба никогда прежде не была в Петербурге и мечтала увидеть красоты Невского проспекта, Исаакиевский собор, пройтись по набережной Невы, хотя бы одним глазком заглянуть в Эрмитаж. Но тщетно! Уже через два дня начинался турнир, и Павел снова и снова прогонял всю программу танцев. А еще была проблема с прической. Косте просто, его жесткие черные волосы продрали на косой пробор и набриолинили, а над Любашиными непокорными кудрями полдня трудились парикмахеры, сооружая нечто необычное, густо орошая прическу лаком. Куда пойдешь с таким украшением на голове?

Настал день и час. Танцевальная зала залита ярким светом люстр, и паркет плывет в этом свете подобно водной поверхности, боязно ступить – поскользнешься! Слева, в полутьме – судейская коллегия, справа – зрительские ряды, заполненные до предела. У Любы подгибались ноги, и мелкий озноб охватывал все тело. Нужно собрать в комок всю волю, отбросить все мысли, танец и только танец! Они выступали в первой группе – кому за пятьдесят – и соревновательных пар в этом возрасте было немного – всего шесть, поместились в одном заходе. Замер в ожидании зал, подобно скульптурным группам застыли танцевальные пары… Грянула музыка танго, и дуновение музыки смело враз пепел страха и неуверенности. Любе казалось, что ещё никогда она не танцевала с такой легкостью. Потом было страстное кружение в медленном вальсе. На последний танец – квикстеп –они остались одни. Больше никто из заявленных в возрасте “за пятьдесят” не отважился на столь быстрый и рискованный танец. Долго не смолкали аплодисменты, и Люба с Костей стояли, раскланиваясь, усталые, опустошенные. Квикстеп окончательно склонил мнение жюри в пользу пары из Минска. Первое место и переходящий приз!

По возвращении из Петербурга Люба неожиданно почувствовала себя плохо. Её артритные суставы терпеливо и на последнем пределе вынесли всю нагрузку последнего года, но настало расслабление, и они отозвались болью во всем теле, и некуда было деть ноющие руки, и ничто не помогало от горячей боли в спине. Наталья Андроновна ответила на звонок резко и категорично:

– Немедленно! Сегодня же! Где Вы пропадали всё последнее время? Ваше место в палате ждет Вас. Танцами занимались? Вам больше делать нечего! Немедленно прекратить все Ваши коники, и если я ещё узнаю, то ищите себе другого врача!

Неделя полного расслабления, и Люба почувствовала, как устало всё ее тело. Да, от танцев придется отказаться. Ведь ей скоро шестьдесят. Неделя с капельницами каждый день, со сном по десять часов и чтением легких детективов.

Мысли вслух

Для чего люди живут? Что есть главное в жизни? Тысячелетиями лучшие умы человечества пытались ответить на этот вопрос. Но нет на него однозначного ответа. Потому что все люди разные, и не только физически. Каждый из нас строит систему ценностей для себя. На одном размахе этой волны – жизнь ради удовольствий. Ведь мы этого достойны, мы зарабатываем деньги, чтобы тратить их. Но жажду удовольствий не утолить, их хочется всё больше и скоро придет разочарование, понимание, что всё потрачено впустую. Но есть другой полюс – стремление к познанию окружающего нас безмерного мира, шаги вперед, всё дольше. Это трудно, это риск потери, но нет большего удовлетворения, чем сознание того, что ты ЭТО СДЕЛАЛ, и уверенность, что никакие преграды тебе не страшны. Ты справишься!

7

Люба была совершенно спокойна за дела в школе. Там была Наталья Васильевна. Невозмутимая, никогда не повышающая голос, она управляла всем процессом обучения. День для Натальи пролетал незаметно и наполненно. Нужно было разобраться со всеми программами и методиками по всем предметам и классам, ознакомить с ними учителей, завести классные журналы, поприсутствовать на уроках, проводимых учителями, и потом обсудить, как избежать отдельных промахов.

Среди дня в дверь ее кабинета вдруг просовывалась голова школьного повара Настеньки:

– Наталья Васильевна, обед! Вам сюда принести или?

– Спасибо, Настенька, я вместе со всеми…

Заканчивались занятия в классах, но все дети оставались. Выполняли домашние задания. Мальчишки, разделившись на две команды, играли в настоящий футбол во внутреннем дворе под надзором строгого судьи со свистком – учительницы физкультуры Стефании Вячеславны, а девочки отчаянно болели за своих или играли в тихие девчоночьи игры.

“Апельсин” преображал детей. Это была особая семья, где все были равны, независимо от общественного положения родителей и талантов детей, где не было место ссорам и обидам. Самые капризные, эгоистичные, ленивые из них, попав в апельсиновую школу, очень скоро, к изумлению родителей, менялись в поведении, становились терпеливыми и трудолюбивыми.

Наступал вечер, съезжались на машинах родители – забрать своих чад. Но тем не хотелось домой. “Папочка, ну, еще полчасочка! Пожалуйста! Мы не доиграли”. И родители терпеливо ждали, понимая, что “Апельсин” стал для их сыновей и дочерей первым и главным домом.

Наталья добиралась до дома пешком, это было недалеко, и не могла насмотреться на полыхающие яркими осенними красками деревья и кусты. Несмотря на возражения, Люба платила ей большие деньги. Собственно, Наталья не могла разобраться с этими белорусскими деньгами, они не были похожи на российские, да и Наталье они были не к чему, она жила на всем готовом, а зарплату Юра отсылал в Новосибирск, там еле сводили концы с концами.

Наталью Васильевну уважительно слушались даже самые задиристые учителя. Лишь одна из них, склочная и неумная – Пригода – никак не могла смириться. “Понаехали тут – из России, устанавливают свои порядки”, – ворчала она в коридорах. А с Натальей Васильевной она вступила в спор: “Нельзя учить белорусских детей по российским программам, у нас свои программы, разработанные Министерством, и свои национальные традиции”.

– Дети везде одинаковы, милочка, – ответила ей Наталья Васильевна. – И в России, и в Белоруссии, и в Африке. Они могут вырасти добрыми или злыми, в зависимости от того, что в них заложат родители и мы, педагоги. А Вас я не держу, – добавила она.

И Пригода осталась в изоляции от всех учителей школы. А затем уволилась.

Люба отвела Наталье отдельную комнатку в квартире, и ей было покойно. Она делала свое любимое

и нужное людям дело, она грелась в теплых отношениях, которые сложились в семье её брата Юры. В её семье было не так. Там властвовал громогласный и скандальный Петров. Именно так, по фамилии звали ее мужа Сашу в семье мамы Сильвы. В последнее время Саша ударился в религию, заставлял всех заучивать длинные, непонятные, на церковно-славянском языке, молитвы, часами, до ломоты в ногах и потемнения в глазах, простаивать церковные службы, соблюдать многочисленные посты и грозил наказанием господним за малейшее несоблюдение канонов.

Наталья понимала, что благочестие мужа – наносное, поверхностное, дань моде на религиозность, всплывшей вдруг после распада советской религии. Она знала, что истинное христианское добро – не в показушном фальшивом благочестии, а в доброте, которое люди несут своим близким. Но молчала, терпела, знала, что на всякое возражение последует скандал с длительными нотациями. С тоской она думала о том, что уже скоро явится сюда, в Минск Петров с семейством, и придет конец ее идиллии.

Он приехал вскоре. Удалось выгодно продать квартиру, гараж, машину в Новосибирске и приобрести трехкомнатную квартиру на девятом этаже на улице Ольшевского. Пришел контейнер с вещами, и все заботы по размещению вещей пали на плечи безропотного Юры. Он нанимал рабочих, расставлял мебель, заключал говоры с ЖКХ.

– Всё! – решительно заявил Наталье Петров, – отныне ты ни одного дня не будешь работать. Мы заработали себе право на отдых.

– Но ведь я зарабатываю. На что мы будем жить, если я перестану работать?

– Ты ничего не понимаешь в жизни. Здесь, в Белоруссии всё совсем не так, как в Новосибирске. Я сейчас переоформляю свою и твою российские пенсии. Здесь и пенсии больше, и цены в магазинах ниже. На две наши пенсии мы прекрасно заживем.

И Наталья обреченно промолчала. Не возразила.

Квартира на Ольшевского оказалась не очень удобной – длинный коридор, обширная прихожая, проходная комната, две крохотные спальни, многочисленное семейство Петровых постоянно ссорилось и скандалило, пытаясь захватить лучшее место.

В семье Петровых не любили работать. Дочь Лена, ровесница Любы, уже давно нигде не работала, в последнее время заметно прибавила в весе, тяжело переваливалась на опухших ногах, постоянно жаловалась на высокое давление и многочисленные болезни.

Внучка Наташа окончила учительский техникум, но работать в школе не хотелось, и она устроилась на работу кладовщицей в промышленном районе, на другом конце города, добираться приходилось двумя автобусами. Восемь часов она просиживала в холодном складе, время от времени отпуская какие-то товары и подписывая накладные. Там она познакомилась с юрким прощелыгой Димкой, на пять лет моложе Наташи. Димка был местным, жил с родителями в собственном доме, и туда он перетащил свою новую жену. Димка перебивался случайными заработками и баловался наркотиками. Все заработанные Натахой небольшие деньги он отбирал, оставляя гроши на пропитание. Семейная идиллия продолжалась недолго. После очередного наркотического захода Димка выгнал на улицу беременную жену, и Наталья, в чем была, вернулась в квартиру на Ольшевского.

Отрадой для Натальи-бабушки была внучка Александринка. Она хорошо училась в школе и готовилась поступать в Университет.

В семье Петровых почему-то рождались одни девчонки. А временные мужья Натальиной дочери и внучки как-то быстро куда-то пропадали. Не стало исключением рождение еще одной, второй правнучки – Тани. Жизнь в квартире на Ольшевского превращалась в ад, и Наталья запиралась в своей маленькой спаленке, чтобы не слышать бесконечные препирательства – кому стоять у плиты, кому идти в магазин, кому выносить мусор, кому стирать пеленки.

Белорусские пенсии, оформленные Петровым, оказались совсем небольшими, денег хронически не хватало, всё было на грани выживания. Выручал Юра. Он не мог смотреть на надвигающуюся нищету, привозил, совал деньги.

В свое время на оставшиеся от продажи новосибирской квартиры деньги Петрову удалось купить дачный участок в сорока километрах от Минска. Туда не ходили городские автобусы, и возил туда Петровых, конечно, все тот же Юра. Участок в садовом товариществе был маленьким, четыре сотки с тесным скворечником-домиком для спанья. Жалкие грядки с луком и огурцами, до ближайшего магазина полчаса пешком. Наталье было там неловко, неудобно, и она ждала, когда приедет Юра, привезет продукты, отпросится, ссылаясь на нездоровье, в город. Там она ложилась на кровать лицом к стене. Чтобы не видеть, не слышать. Жизнь потеряла смысл, жизнь постепенно уходила из ее никому не нужного, исхудавшего тела.

Свеча жизни Натальи угасла ночью, бесшумно и незаметно.

Саша Петров настоял почему-то, чтобы похоронили жену на кладбище недалеко от садового участка, куда не добраться никаким транспортом. И Юре теперь приходилось раз в месяц возить семью Петровых на тихое деревенское кладбище.

Вскоре уйдет из жизни Саша Петров, всё реже станут навещать могилу дочь и внучка. Покосится и поникнет простой деревянный крест, и зарастет сорной травой всеми забытая

могила.

8

Владимиру Алексеевичу отвели отдельную комнату в квартире. Кровать, письменный стол, удобное кресло, полки с книгами, окно выходило на улицу, но стеклопакеты отсекали уличные шумы. Рядом – туалет с умывальником. Всё, что нужно для жизни. Но жизни не было, она осталась где-то за стенами, и он мучительно пытался разобраться во всем этом.

Всю свою жизнь Владимир Алексеевич Лыков был нужен людям. Сначала это был “Вечерний Новосибирск”, вывший обычной бульварной газетой, кормящейся на мелких городских новостях и рекламе. С приходом в редакцию Лыкова в газете появилась рубрика “наука, техника, человек”, и в этой рубрике стали печататься ведущие новосибирские ученые, экономисты, писатели. “Вечерний Новосибирск” стал самым популярным печатным изданием города, и за его выпуском выстраивались очереди. А потом яркой звездой вспыхнул журнал “ЭКО”, и академик Абел Гезович Аганбегян предложил Лыкову место ответственного редактора. Семнадцать лет напряженной, творческой, с полной самоотдачей, работы. В редакции кипели, бурлили новые, непозволительно смелые идеи, печатались самые видные экономисты страны – Абалкин, Шаталин, Заславская. Журнал жестко критиковал нынешнее положение в экономике, открывал новые горизонты, разъяснял, звал вперед. “ЭКО” скоро стал самым популярным изданием в стране, даже популярнее “Кругозора” с его пленками-записями хитов современной музыки. Он передавался из рук в руки и зачитывался до дыр.

Как меняется время! Можно представить себе сегодня научно-технический экономический журнал, которым бы зачитывались тысячи читателей?

Работа в редакции для Владимира Алексеевича была всем, и где-то на окраине была семья. Сильвочка, опекавшая Володеньку, ограждавшая от всех жизненных тягот. Он сидел в своей отдельной комнатке, и когда приходил громогласный Петров, Сильва шикала: “тихо, Владимир Алексеевич работает!” Был сын Юра, успешный, правильный, обещающий стать ученым-математиком. Появившуюся невесть откуда Любу Владимир Алексеевич принял сразу, без колебаний. Она была собранным, целеустремленным, добросердечным человеком, в отличие от суматошных и бестолковых Петровых. Эта девочка везде успевала, находила работу, строила Юру и, самое главное, эта семья стала растущим и цветущим побегом на засыхающем древе Лыковых. Даже не побегом, а продолжением рода черниговских дворян Лыковых. Родились один за другим двое чудесных мальчишек, и сердце Владимира Алексеевича наполнялось благодарностью и доверием к этой девочке. И даже когда она уехала, бросив всё нажитое, в Белоруссию, он один из всех семьи оценил и одобрил этот безумный поступок. Там, в далекой, цветущей стране было будущее его сына.

А потом случился обвал в жизни Владимира Алексеевича. Наступила столь долгожданная и в то же время неожиданная горбачевская Перестройка, Аганбегян уехал в Москву, знаменитые советские экономисты перестали печататься в журналах, они теперь работали в столичных институтах, претворяя в жизнь свои идеи, и журнал “ЭКО” захирел. Он продолжал издаваться по инерции, но стал бледной тенью прежнего. Почва ушла из-под ног у Владимира Алексеевича, и не хватало воздуха для жизни. С инфарктом он оказался на больничной койке. Там, в больничной палате, родилось первое его эссе-размышление о выборе жизненного пути, о долге и обязанностях члена семьи и общества.

Теперь у него остались две точки опоры – Сильва и семья сына Юры в далекой Белоруссии. А потом умерла Сильва, и Владимир Алексеевич теперь уже окончательно переселился в семью Юры и Любы. Они оба рано уходили на свою беспокойную работу, и он оставался один в большой молчаливой квартире. Люба оставляла ему мелкие поручения, и Владимир Алексеевич брал трость и сеточку, шел в магазин, покупал хлеб, молоко – какой-то посильный вклад в общее семейное дело. Плохо слушались ноги, трудно разгибалась спина – сказывались многие годы малоподвижности, сидения за редакционным столом, и приходилось садиться отдохнуть на скамейку у автобусной остановки.

Он пробовал писать о событиях в своей жизни, но получалось сухо и формально, он скоро понял, что если и были какие-то литературные способности, то они погибли, задавлены журналистикой. Лучше получалось со стихами. Они давались мучительно трудно, но в них сквозила мысль, это были стихи-откровения, стихи-размышления. Стихотворений набралось более десятка, Люба собрала их и издала небольшой книжечкой-брошюрой – для родных, близких, знакомых. Для Владимира Алексеевича это был, наверное, самый трогательный подарок в теперешней жизни. Вечером возвращались с работы Юра и Люба, за столом обсуждались дела дневные, и он ощущал себя членом этой трудолюбивой семьи.

Его навещали внуки – Андрюша и Володя, и шли долгие разговоры. Обо всём. Внуки были очень разными, не похожими друг на друга, но оба искали для себя пути в жизни. И у них получалось. Жило, развивалось, цвело древо Лыковых.

Тягостно было по ночам. Постепенно затихали звуки дневной жизни, и в наступившей тишине лишь отмеряли такт старинные стенные часы – фамильная лыковская реликвия. Юра отключил у них перезвоны, отмечающие часы, но Владимиру Алексеевичу казалось, что маятник отсчитывает остаток его жизни. Сна не было, приходили неясные, тревожные воспоминания, и птицей, запертой в клетке, трепетало сердце. Таблетка нитроглицерина под язык снимала тревогу, он забывался коротким сном, и снова – тишина и нескончаемая тьма за окном. На случай сердечного приступа Юра устроил для отца тревожную кнопку. Однажды пришлось ей воспользоваться. Врач “скорой помощи” определил инфаркт, и машина отвезла отца в больницу.

Владимир Алексеевич Лыков умер в больнице в Щетнице в возрасте восьмидесяти лет и похоронен на местном кладбище.

***

Мысль о своем, собственном доме всё чаще посещала Любу. Безусловно, в городской квартире меньше хлопот, но шумы, стуки в соседних квартирах не могут заглушить никакие стены и перегородки. Руки Любы тосковали по черно-белым клавишам, музыка все чаще приходила к ней по ночам. Но. Пианино в городской квартире? Она понимала, что музыка, которую нельзя выключить – это мучение для соседей, что есть у некоторых из них малые дети и старые родители.

Папа Андерс построил дом в деревне Нарочь, у леса, в двухстах километрах от Минска, и раз в неделю, в субботу они с Юрой приезжали навестить. Дом стоял на окраине, рядом с лесом, они не могли надышаться лесным воздухом, наслушаться тишины, наполненной голосами птиц. Жить в таком доме, встречать по утрам солнце, выращивать цветы и плоды земные, наслаждаться тишиной и свободой – это стало мечтой Любы.

После работы в “Антее” на счете в банке лежала неприкосновенная сумма, да еще деньги вырученные от продажи квартиры в Новосибирске –это были средства на строительство своего дома. Конечно, на весь дом их не хватит, но на начало…

Но где строить? Людмила Сергеевна тут же предложила – в прошлом году они с папой по случаю купили участок в селе Антоново, в восьми километрах от Минска, в бывшем имении графов Чапских. В советское время на некотором расстоянии от села располагался дачный кооператив для избранных. Места в кооперативе получали только высокопоставленные столичные чиновники и генералы. Место действительно, было исключительным. Пять минут пешком от автобусной остановки, рядом – лес, где располагалась зона отдыха завода “Интеграл”. В лихих девяностых, когда всё стало разрешенным, зона между селом и забором дачного кооператива была разделена на четыре участка под застройку для своих людей. Но так случилось, что владелец первого от села участка неожиданно разорился, был уличен в неких махинациях и в результате исчез бесследно, а потомки махинатора выставили участок на продажу. Кончался срок освоения, местные власти грозили отобрать участок, поэтому потомки торопились, продали по сходной цене.

Принять столь щедрый подарок из рук Людмилы Сергеевны было опасным делом для Любы и Юры. Рано или поздно она напомнит об этом, о своем вкладе, о том, как она облагоденствовала эту бестолковую семью… Но папа Андерс занял стойкую позицию: мы строим наш общий дом, и пусть в этом доме будет уголок для родителей на старости наших лет. Было решено на семейном совете: дом будет большим, и в нем будет место и для престарелых родителей, и для будущих семей двух сыновей. Получалось три этажа, не меньше, и главным строителем был назначен, конечно, Юра.

В участке было шестнадцать соток, густо заросших в пояс высотой, разнотравьем, а в центре торчал на скорую руку сколоченный сортир – единственный строительный вклад бывших хозяев. Когда трава была скошена и разобран сортир, Юре открылся ровный правильный четырехугольник с выходами с фасада – на проторенную сельскую дорогу и с тыла – на грунтовку. В трех колодцах на углу оказались электрокабель, водопровод, канализация. Всё рядом, идеальное место для строительства.

***

Юра не сразу заметил мужичка, остановившегося на углу и с интересом наблюдавшего, как Юра гонял по участку двух нанятых им парней. Парни были явно с похмелья, бестолково тыкали колышки для разметки фундамента будущего дома, косо натягивали шнурки. Юра раздражался, кричал на работников, проверял разметку рулеткой, вновь и вновь переставлял колышки. Всласть насмотревшись на бестолковую работу, мужичок подошел поближе, сунул Юре заскорузлую руку.

– Я слышал, тебя Юрой звать? А я Анатоль Макарыч, можно просто Макарыч, меня все как Макарыча знают. Так вот, Юра, гони ты этих проходимцев подале, толку от них не будет, а найми меня, я по случаю без работы оказался.

– Ну, положим, я соглашусь. А как платить тебе за работу, Макарыч?

– А, не волнуйся, договоримся. Я тут навел справки о тебе, люди говорят, что честный человек, не обманешь, и с тобой можно работать.

– А ты что, в одиночку будешь работать? Дом ведь большой.

– А, ты за это не волнуйся, есть у меня подручный, если надобно будет, найду нужных людей. Да и ты, Юра, вроде бы с руками и ногами, когда нужно, подключишься.

Макарычу было чуть за пятьдесят. Его, русского человека, родом из Донецка, вся жизнь на стройках, судьба мотала по стране, пока не осел он в тихом белорусском селе. И удалось ему избежать извечного профессионального зла этой профессии. У строителя нет крыши над головой. Зимой руки в рукавицах примерзают к металлу, а летом негде укрыться от палящего солнца. Дожди не щадят строителя, зарядили в самый раз, когда экскаватор приехал на площадку – отрывать котлован под фундамент, и бедняга вымок до пупа. Сапоги месят неистребимую грязь стройплощадки и бетонную смесь. Все строительное дело – авралы и надрывы. Миксер привез бетон, миксер ждать не может, и нужно срочно, через не могу принять этот бетон, разровнять лопатой по опалубке, а опалубка не выдержала, вот-вот расползется, и строитель, кляня чертей, матерей и самого господа бога, утыкает, выравнивает, принимает этот распроклятый бетон. К вечеру руки-ноги отваливаются от усталости. А тут заказчик привез деньги! Вожделенную зарплату, которую уже ждать устали. Ну как не завалиться в кабак всей бригадой, сбросить с себя заскорузлую робу, сбросить с себя тоску и усталость! Выпили по-первой, по-второй, и уже нет тормозов, а есть рядом самые близкие, закадычные друзья по стройке.

А на следующий день крупной дрожью заходятся руки, голова как чугунный котел, и нет никаких сил идти на работу без опохмелки. И пошла в загул строительная бригада, пока не закончатся заработанные тяжким трудом деньги, пока не отоспятся, не отлежатся после перепоя. А стройка остановилась. До следующего аврала, до следующего надрыва.

Кстати. Почему у нас зарплату выдают два раза, а то и раз в месяц. А у них там, за кордоном – каждую неделю?

Анатолий Макарыч был непьющим, был хорошим семьянином и держал в шорах своего неизменного и безропотного подручного Витьку. Витька понимал своего шефа с полуслова и вертелся юлой.

Макарыч был нетороплив, немногословен, но дела на стройке дома шли отменно. Местный электрик протащил из колодца на углу кабель, соорудил временную стойку, повесил на неё рубильник. Кран разгрузил ни весть откуда привезенную бетономешалку и бак для воды, самосвалы привозили и разгружали щебень и песок. Юра только поворачивался и платил по наводке Макарыча деньги.

Строительство дома – это всегда маленькое чудо. Так же, как рождение дерева. Ты зарываешь семя в землю, и там, в темноте, холоде и сырости семя лопается, выпускает вниз корешки, чтобы крепко ухватиться за землю, и тянется вверх, к солнцу хрупкий побег, пробивает тяжесть почвы. Он растет, набирает силы, чтобы стать со временем тонкой ивой или могучей сосной. Так же, в глубине, в сырости и грязи закладываются корни будущего дома, его фундамент. Ещё вчера участок радовал ровно постриженной травкой, а сегодня экскаватор навалил груды земли, безжалостные колеса самосвалов месят грязь, прокладывая глубокие колеи, зияет посредине бесформенное жерло – котлован, и в это жерло безвозвратно уходят деньги. Заработанные тобой деньги, почему-то всегда больше, чем ты рассчитывал. Зарядили нежданные дожди, участок превратился грязное месиво, и хочется завыть от беспомощности и тоски: когда это всё закончится? Да, только отчаянные люди решаются на это опасное дело с непредсказуемыми последствиями – строительство собственного дома.

Макарыч знал и умел всё в строительстве, и даже самая его безобразная фаза – фундаменты – прошла на удивление гладко. Снят и аккуратной горкой сложен растительный слой, никаких бесформенных груд глины, всё аккуратно увозил самосвал. И даже зловредные дожди подчинялись общему порядку, задержались где-то по дороге. Заранее подготовлены и сколочены из досок щиты опалубки, и вот уже исполнительный Витька вместе с Юрой – не утерпел, включился в процесс – под руководством Макарыча устанавливают и прочно сколачивают эти щиты.

Было совершенно очевидно, что в строительстве их нового дома не обошлось без добрых высших сил: все необходимые коммуникации, включая газ и телефон, – рядом, никаких проблем с получением разрешений на подключение, есть подъездная дорога, только лишь нужно было укрепить ее щебенкой, и наконец, благословение свыше, истинная находка – Анатолий Макарыч.

Дом получался сложным и громоздким. В цокольном, полуподвальном этаже помещался инженерный узел – ввод электроэнергии, воды, газа, канализации, стиральная машина, столовая с кухней, – чтобы жить на первое время, пока будет отстраиваться первый этаж, небольшая спальня, санузел и встроенная сауна.

Всё оказалось гораздо сложнее на втором этаже – главном этаже, на котором будет протекать самая активная часть жизни, где все будут встречаться – четыре поколения большой семьи. Левая сторона отводилась родителям – спальня и жилая комната, середину занимал зал, с диванами и креслами, с выходом в детскую гостевую комнату. Там будут развлекаться внуки, там они будут ночевать в выходные дни. Справа – дверь в спальню Любы. И не хватало места для главного жизненного центра дома – кухни-столовой. Она должна была быть большой и светлой, с окнами и дверью, выходящими в сад, с большим столом, за которым усаживалась бы вся большая семья – четыре поколения. Ну, не вмещалась эта столовая в очерченные рамки дома – девять на двенадцать метров, и пришлось вынести ее свободным крылом, парящим над садом. Пришлось подвести под пристройку фундамент, зато внизу, под столовой образовался обширный гараж. В этот гараж можно теперь сложить все стройматериалы, бесхозно раскиданные по стройке – доски, брусья, мешки с цементом и штукатурными смесями, бидоны с красками, ящики с напольной и стенной плиткой, а также верстаки с инструментами, циркульную пилу – бесчисленное количество материалов, без которых не обходится ни одна стройка. И теперь у дома выросло второе крыло. Как гигантская птица, он обнимал крыльями внутренний дворик.

Макарыч кряхтел, но принимал все изменения планировок и конструкций дома, давал дельные замечания. Всё делалось по эскизам на листах бумаги. Потом, когда дом вырастет, Люба закажет проект знакомому архитектору в мастерской, и всё будет согласовано и утверждено.

А пока дом рос невиданно высокими темпами. За лето удалось подвести дом под крышу, включая третий этаж. Этот самый третий этаж предназначался для семей сыновей. Ведь когда-нибудь ветры судеб прибьют их к родительскому гнезду! А пока этаж загородили временными стенами – до весны.

9

Диплом университета в Новы-Сонче, отпечатанный на дорогой бумаге на польском и английском языках, был престижным в Европе. Большая часть выпускников университета оставалась в Польше. Страна недавно вступила в Евросоюз и теперь стремительно развивалась. Брюссель щедро дотировал экономику своего молодого члена стартовыми инвестициями, и в Польшу хлынул американский и европейский бизнес. Выпускников с дипломами Новы-Сонча охотно брали на работу польско-американские совместные предприятия. Другие выпускники отправлялись в Великобританию. Слетать туда, в Лондон уговорила Володю Маша Годунова. Они учились на одном курсе, вместе защищали дипломный проект, и у Маши были зацепки в Лондоне – какие-то родственники занимались там бизнесом.

Лондон не поразил и не вдохновил Володю. Всё было будничнее и серее, чем на открытках – Биг Бен, тающий в лондонском тумане, Тауэрский мост, громады Вестминстерского и Букингемского дворцов, колонна Нельсона на Трафальгарской площади – всё показалось ему скучным и обыденным. То ли погода была тому виной – на целый день зарядил мелкий, злой дождик, то ли то, что они поругались с Машей из-за какого-то незначительного пустяка.

И Володя вернулся в Минск, где его престижный и дорогостоящий заграничный диплом оказался незначащей бумагой: в Белоруссии плохо понимали как польский, так и английский. А пока он разыскивал своих друзей по “Альтаиру”, надо же отдохнуть после дальних странствий. Все старые альтаирцы как-то устроились в этой жизни – кто-то уехал заграницу учиться да так и не вернулся, кто-то, как Сергей Негода, занимался собственным бизнесом – гонял из Европы старые автомашины, ремонтировал, наводил на них блеск в собственном гараже и выгодно продавал.

У Любы пухла голова – где и как устроить младшего сына. Выручил Костя Лобанок, прозвонил:

– А подошли ко мне твоего Володю. Его чему-то научили в Европе, а мне нужны нестандартно мыслящие головы.

Среди прочего бизнеса у Кости было собственное производство полиэтиленовых губок для мелких хозяйственных целей. Губки пришли на смену мочалок и тряпок у домохозяек и массово закупались заграницей. Никому в голову не приходило заняться этим мелким делом. А Костя угадал. Кроме него никто в восточной Европе не делал губок. Рынок сбыта быстро рос, захватил всю Белоруссию, перекинулся на Россию, Украину. А потом насытился. Производство больше не росло. И с этим нужно было что-то делать. Искать новые пути, генерировать новые идеи.

Владимиру Алексеевичу отвели отдельный небольшой кабинет на фабрике. Он честно ходил на работу, добросовестно собирал информацию о производстве, снабжении и сбыте, анализировал, как его учили в университете, находил мелкие погрешности. И так каждый день на протяжение целого года. И никаких прорывов, никаких новых идей, новых предложений для развития бизнеса.

– Нет, Люба, твой сын – не то, что ты. Он дисциплинированно ходит на работу, свою зарплату зарабатывает, но пороха не выдумает. Я ожидал от него большего.

И опять головная боль для Любы и Юры. Нельзя же с дипломом европейского университета просиживать штаны, работая мелким клерком.

Положение спас дед Владимир Алексеевич. Он разыскал телефон бывшего шефа по новосибирской редакции журнала “Эко” Аганбегяна. Абел Гезович теперь был почетным ректором Высшей школы экономики в Москве.

– Владимир Алексеевич? – голос Аганбегяна был бодрым, несмотря на возраст. – Где Вы теперь живете и как Ваше здоровье? Рад услышать Вас. Радеете за внука? Тоже Лыкова и тоже Владимира Алексеевича? Это чудесно. Жизнь повторяется и обновляется в наших внуках. А что он окончил? Университет в Новы-Сонче? Что же, это прекрасно. Рад буду рекомендовать его нашим профессорам. Только Вы знаете наши принципы – никаких поблажек и скидок, прием на общих основаниях. Пусть рассчитывает на собственные силы. Впрочем, надеюсь, что Ваш внук пошел в Вас, и всё совершится к нашему с Вами удовлетворению.

Решено было не рисковать здоровьем Владимира Алексеевича, и Володю в Москву повез отец Юра. И всё получилось, Володя прошел конкурс – одиннадцать человек на место. Наверное, рекомендации Абел Гезовича тоже имели значение. Обучение было платным и не дешевым, но чего не сделаешь для будущей карьеры сына!

Для Володи это были, пожалуй, одни из самых безоблачных и счастливых дней в жизни. Лекции читали лучшие экономисты страны, приглашались специалисты из Америки, Великобритании. Лекции ошеломляли смелостью и новизной мысли. Это был период, когда на смену романтикам перестройки начали приходить более трезвые, имеющие практический опыт специалисты. Они не боялись признаться в своих сомнения, и лекции порой превращались в дебаты, в поиски трудных, спорных решений. А вечерами в общежитии спорили до хрипоты, до глубокой ночи. Молодые люди, собравшиеся здесь, сознавали, что они возьмут на свои плечи судьбы российской экономики и не боялись этого.

На заключительном, выпускном собрании ректор Владимир Мао произнес речь, надолго запечалившуюся в памяти выпускников:

– Я хочу, чтобы вы, отправляющиеся в самостоятельный путь, представляли себе, что настоящее время, то, что мы с вами переживаем – это время глубоких переломов в судьбе человечества, и что экономическая наука, сложившаяся за многие века, включая классическую теорию Адама Смита и Джона Милля, не в состоянии ответить на вопросы современности. Классическая теория утверждала, что только свободное предпринимательство и свободный рынок двигают вперед производство. Но череда экономических кризисов привела к необходимости государственного регулирования свободного предпринимательства, и вот, воздвигаются громоздкие, неуклюжие системы и попытки втиснуть свободное предпринимательство в государственные рамки. Классическая экономическая наука утверждала, что частная инициатива гораздо эффективнее государственных систем. Но на примере стремительно развивающегося Китая мы видим, что это не всегда справедливо. Частный бизнес не всегда способен вложиться в современные наукоемкие и очень дорогостоящие производства, и нужно вмешательство государства. Я хочу вас уверить, что страны так называемого третьего мира очень различны по структуре, традициям и менталитету, и нельзя насаждать везде одни и те же, стандартные схемы ведения бизнеса. Вы меня спросите: а какова же роль нас, ученых экономистов в этой пестрой картине? Наша роль – глубокий анализ сложившейся ситуации и принятие решения. Нестандартного, но единственно верного решения. Экономические реформы Людвига Эрхардта в Германии, Ден Сяопина в Китае, Егора Гайдара в России, реформы в Финляндии и Аргентине были различны по подходам, они были разработаны только для специфики отдельной страны.

Вы отправляетесь в самостоятельное плавание в сложной, растущей, но еще не сложившейся экономике нашей страны, и я желаю вам успехов на этом нелегком поприще.

Куда идти работать? Для Володи было очевидным – конечно, в BP – British Petroleum! Эта международная компания уже много лет работала в России в сотрудничестве с Роснефтью. Они принесли в Россию самые современные, головоломно сложные технологии добычи нефти и сложнейшее оборудование. Там было интересно. Роберт Дадли – руководитель компании внес в работу дух инициативы и поиска. Там платили хорошие деньги, и диплом ВШЭ был проходным билетом в компанию.

Короткая поездка домой, в Минск перед началом работы. Собрались, как обычно, на квартире Негоды. С каждым годом редели ряды альтаировцев. Кто-то уехал заграницу, кто-то, как Володя, в Россию, но остался дух Альтаира – дух вольницы и поиска новых дорог. Пустели бутылки с сухим вином, рассказам и воспоминаниям не было конца. А Володе было грустно. Он не пил – выпросил у мамы машину – поздно до Щетницы не добраться. Почти все были свои, знакомые, лишь одно лицо как магнитом притягивало его.

–Кто это? – спросил он у Сергея.

– Алена? Подруга моей жены. Хочешь, познакомлю?

Рука у Алины оказалась маленькой, крепкой. Горячей.

– Вы извините, я засобиралась домой. Я живу на другом конце города.

– А я на машине. Если позволите, я подвезу Вас.

Алена показалась Володе совершенством. Черноглазая красавица, ясность в глазах и словах, никакого жеманства, гибкость и изящество в движениях. Он высадил Алену у подъезда, заходить домой не стал, но договорились о встрече завтра в парке. Володя ехал домой и вдруг понял, что влюбился. Влюбился по-настоящему, впервые в жизни.

Муж у Валентины Леонидовны ушел из жизни рано, оставив ей трехкомнатную квартиру в Минске, дачный участок и двух дочерей. Со старшей дочерью не повезло, она была инвалидом с детства, и матери приходилось неотлучно находиться при ней. Зато младшая Аленушка выросла ярким цветком. Красавица, умница – всё было при ней, всё ей удавалось. Валентина Леонидовна души в ней не чаяла и отдавала всё, что могла, младшей дочери. В детстве она устроила Алену в школу танца, и Аленушка выросла в настоящую звезду. Особенно ей удавались томные и сладострастные восточные танцы. В составе белорусского ансамбля она совершила поездку в Арабские эмираты, и там ей рукоплескали арабские шейхи, предлагали остаться…

А дальше как-то не пошло. Ансамбль танца, где блистала Алена, рассыпался, принцы и шейхи остались там, в знойных Эмиратах и больше не попадались по пути, вместо яркого праздника жизнь тянулась скучной лентой. Каждый день – одно и то же. Безгласная и бездвижная старшая сестра, тупо глядящая невидящим взором, мелко суетливая мать, угодливо заглядывающая в глаза: “Ну, что будем делать, доченька? Может быть, тебе на работу как-нибудь устроиться?” Устраиваться на работу ох, как не хотелось, да и куда устроиться? Алена отучилась год на компьютерных курсах, но сидеть целый день за ноутбуком? Целый день белого света не видеть? Кончались деньги, оставленные папой, правда, можно было продать садовый участок, он был совсем ни к чему, а что дальше?

И вот эта неожиданная встреча. Конечно, Володя на был ни принцем, ни шейхом, но Москва, но иностранная компания…

События развивались стремительно, и уже через неделю заговорили о свадьбе. Она состоялась по всем свадебным канонам. Сказочно прекрасная невеста в пене белоснежных свадебных кружев, стройный красавец жених в черном фраке, поездка по Минску в шикарном авто, десятки гостей в ресторане…

А поздно вечером молодые разругались вдрызг, с разводом, навсегда! – Алена приревновала Володю к школьной подруге, с которой он танцевал на свадьбе, вместо того, чтобы сидеть прикованным к невесте, и Любе стоило большого труда, чтобы помирить и успокоить их.

Люба долго не могла уснуть. Что за выбор сделал ее добрый и нерешительный сын и как он сможет жить с этой капризной, самолюбивой, непредсказуемой женщиной? А утром молодые уезжали в Москву, чтобы поселиться в Долгопрудном, в десяти минутах езды от Москвы, в однокомнатной квартире деда Андерса. В свое время они с Людмилой Сергеевной продали квартиру в Москве и купили две однушки в ближайшем Подмосковье. Квартиры сдавались внаем за небольшие деньги.

***

Со старшим сыном Андреем было всё по-другому. В Андрея не нужно было вкладывать деньги. Он сам, без чьей-то помощи перевелся из девчоночьего педагогического института в технический университет на самый сложный и престижный факультет – информационных технологий и успешно его окончил. Устройство на работу? Это тоже решилось просто. Андрея взял на работу Виктор. Тот самый, с его нескончаемыми и плохо заканчивающимися идеями.

Последней блестящей идеей Витьки была покупка линии по производству печатных плат. На последние деньги, оставшиеся после выхода из “Радиокомплекта”. Линия не была задействована и пылилась на одном из складов. Но какие открывались перспективы! На линии можно было печатать пластиковые карточки, сначала для внутрифирменного потребления. Такие карточки были очень востребованы и заказывались заграницей. А потом можно перейти к банковским пластиковым карточкам, и это было бы просто золотым дном! Но этому грандиозному плану воспрепятствовала Людмила Сергеевна.

– Всё, Витенька, – заявила она. Нам с отцом недоело оплачивать твои аферы. Эту свою линию ты продаешь ЦНИИТУ – я с ними уже договорилась, и за это они берут тебя на работу.

Институт с громоздким и труднопроизносимым именем – “Центральный научно-исследовательский и производственно-технологический институт организации и техники управления“ был основан еще в советское время, как флагман высоких технологий управления народным хозяйством и располагался на Партизанском проспекте. После распада Союза громкое название института заметно потускнело, и институт пробавлялся разовыми заказами – устанавливал и пускал в ход электронные приборы на отдельных заводах Белоруссии. Заводы сопротивлялись, как могли, но следовал звонок сверху – нужно было содержать государственный институт, и они платили деньги.

Линию институт взял, но без оплаты, расчет – исходя их будущих, весьма сомнительных, прибылей от работы линии. Зато взял на работу Виктора – заместителем по внешним связям. Для Витьки, простите, Виктора Анатольевича, это было то, что надо – вся служба в разъездах, поменьше сидеть за столом, поменьше бывать дома. Андрея он взял на работу программистом без определенных заданий, и теперь он маялся неприкаянно. Все работники института были заняты своими делами, дядя Виктор редко бывал на работе, и Андрей искал и не мог найти себе применения. В конце концов, он сам нашел себе работу – в новой белорусско-турецкой компании “Лайк”. Было сложно добираться до работы из Щетницы, и Андрей поселился в квартире деда Андерса на улице Ольшевского. Дедушка с бабушкой переселились во вновь построенный дом на Нарочи, и квартира стояла пустой. Андрюша деловито хозяйничал в квартире и так же деловито искал спутницу в жизни.

Программисты не бывают на смотринах невест – на встречах друзей и знакомых, им некогда заниматься такими несерьезными пустяками, они живут в виртуальном мире и ищут подобных себе в интернете.

Даша была баскетболисткой, в ранней молодости подававшей большие надежды и входившей в молодежную сборную страны. Потом была травма, положившая конец спортивной карьере, но она осталась в спорте, окончила Университет физической культуры, поступила в аспирантуру и теперь готовила диссертацию с модным названием: “Применение современных методов компьютерной диагностики в тренировочном процессе”. Вся семья Козловских была университетско-спортивной. Папа Александр Стефанович в молодости играл в гандбольной сборной и теперь служил на кафедре Университета, а мама Людмила Васильевна работала в хозяйственном управлении.

Как случилось, что совсем неспортивный Андрейка попал в это спортивное стойбище? Случай? Или мы подспудно ищем для спутника в жизни что-то новое для нас, необычное? Семья была крепко белорусской, с польскими корнями, уходившими в далекое прошлое. А в прошлом был маёнтак (имение) в вёстке Каролине, в двадцати верстах от Минска. Маёнтак был поделен между Козловскими и братом Людмилы Васильевны так, что земля этого самого братца врезалась клином в имение, и не было никакой возможности договориться по-родственному, и цену тот заломил неразумную, хотя земля ему не была нужна – был братец городским жителем. Такими были основные ценности, сложившиеся в семье: достойное место на кафедре университета и наследный маёнтак в Каролине. Андрей с его непонятной работой в непонятной фирме, долгими сидениями за компьютером не вписывался в общий семейный строй. Правда, он был здоровым, как бык и пахал за двоих в Каролине под руководством Александра Стефановича. К тому же неожиданно выяснилось, что Андрей зарабатывал большие, немыслимо большие деньги в своей непонятной фирме, и за это ему многое прощалось.

Мысли вслух

Мы вкладываем в наших детей всё, что имеем – наши знания, наши возможности совершенно бескорыстно, не рассчитывая на возврат. Но нельзя пытаться растить из них себе подобных. Хотя и очень этого хочется. И тогда у них, наших птенцов, отрастают крылья, и они улетают из родного гнезда в неизведанные, новые дали. Они уходят от нас в другие, не похожие на наши, жизненные уклады, они становятся другими, начинают жить иными интересами. Это больно ощутить и принять как должное, нам, родителям. Главное – это, несмотря ни на что, не потерять, сохранить тонкие, но прочные нити, связывающие нас с нашими детьми. И тогда сохранится связь поколений. Тогда наша жизнь не окажется прожитой впустую.

Как-то, как само собой разумеющееся, Андрей поселился в квартире на улице Якуба Коласа, там он был нужнее. Да и до работы проще добираться. В квартире было тесно, кроме родителей в отдельной комнатке жила бабушка, но решение Александра Стефановича было непреклонным. В этой семье всё было непреклонным, не терпящим возражений. И Андрей слушался, покорялся. К счастью, у Любы случилась возможность однокомнатной квартиры для молодоженов в доме на Логойском тракте, что строил “Антей”, с оплатой по рассрочке. Дом уже заканчивался строительством, и скоро молодая семья вселится в новенькую квартиру.

10

Мария Кузьменко была очень деятельным, открытым и совершенно бескорыстным человеком – сочетание исключительно редкое во все времена. У Марии была собственная небольшая фирма, занимавшаяся редким бизнесом – программным обеспечением туристических мероприятий. Когда Вы уступаете настойчивости некой туристической конторы и отправляетесь в поездку по Швейцарии, по европейскому кольцу или вокруг земного шара, Вам невдомек, что за безупречной организацией этих сложных турне стоят программисты, всё рассчитавшие, всё предусмотревшие, чтобы Ваш отдых не нарушала ни одна непредусмотренная случайность. Туристический бизнес бурно развивается в наше время, и у Марии были связи со всем миром. Это приносило неплохие деньги, но главным содержанием в жизни Марии была Музыка, во всех ее проявлениях. За собственные средства Мария арендовала помещения в центре Минска, в Троицком предместье. В небольших комнатках стояли купленные по случаю старинные клавикорды, клавесин, лютни. А в зале на помосте красовался концертный рояль “Petrof”. Чешский инструмент, производство которого было основано выходцем из Томска Антонином Петровым и ставшего со временем мировым брендом, отличался лирическим, бархатным звуком.

Мария была организатором и душой белорусского Общества любителей музыки. Оказывается, есть такая международная организация для непрофессиональных музыкантов. Этих людей объединяет трогательная и бескорыстная любовь к хорошей, истинной музыке. Их не так много, этих людей в отличие от фанатов попсы и рок-музыки, собирающихся тысячами на стадионах, затыкающих уши наушниками, откуда непрерывным потоком льется ритмичный грохот ударных инструментов. Наверное, рок-музыка действует как наркотик, отключая сознание от серости будней, от необходимости как-то строить свою жизнь?

Мысли вслух

Бескорыстное служение искусству – меценатство – удел немногих, искренних, чистых душой людей. Они делают большое общественно значимое дело – несут людям доброе, вечное. Пусть сегодня узок кружок любителей классической музыки, потому что не безграничны возможности мецената. Но почему наше государство с его громоздким Министерством культуры стоит в стороне от этого благородного дела? Ведь даже небольшие инвестиции в развитие хорошей музыки приобщают к высокой культуре сотни людей, делают общество чище, добрее, благороднее.

Концерты в небольшом зале за небольшие деньги собирали три-четыре десятка верных слушателей, был постоянный коллектив исполнителей, когда-то учившихся в музыкальных школах и училищах, и даже свой доморощенный композитор Максим, писавший и исполнявший небольшие, живописные музыкальные пьески. Иногда приглашались для исполнения девочки из старших классов музыкального училища, именуемого почему-то модным словом колледж. Каким-то образом Мария узнала о Любе, о ее консерваторском(!) образовании и вцепилась в нее цепкой хваткой.

– Но я уже больше тридцати лет не садилась за инструмент, – защищалась Люба.

– Ничего, позанимаетесь, вспомните. Наш рояль в вашем постоянном распоряжении.

Рояль, действительно, был чудесным, тепло звучавшим во всех регистрах. Звукам было тесно в небольшом зале, они заполняли его целиком, жили в нем. Самым замечательным было то, что ее пальцы помнили клавиатуру, что музыка всё это время дремала в ее памяти, и теперь она рвалась выплеснуться в фейерверке звуков. Ну, некоторые ноты запали в памяти, как порой западают клавиши в старых инструментах. Она осталась музыкантом, несмотря на все перипетии в ее жизни, и это наполняло Любу светлой радостью.

Первым выступлением Любы был концерт в костеле Девы Марии, и она открывала это концерт. Она выбрала для себя прелюдию си минор Баха-Зилотти, и очень волновалась, словно в давние студенческие годы. На возвышении в костеле был установлен старый знакомый Petrof из концертного зала. Люба пришла заблаговременно, опробовала рояль и поразилась: под готическими сводами костела он звучал совсем не так, как в маленьком зале.

Собор, превращенный в концертный зал, быстро заполнялся слушателями, люди стояли в проходах. Но вот постепенно утих гомон рассаживающихся, устраивающихся людей, наступила тишина. Люба подняла руки… и полились звуки знаменитой прелюдии. Звуки поднимались вверх, волнами от pianissimo до forte заполняя огромное пространство костела, и Люба ощутила всем своим существом, что у нее получилось. Что она вернулась в мир Музыки.

Теперь ей был нужен, был необходим инструмент дома. Пианино, не рояль, и конечно, Petrof, другие инструменты для нее просто не существовали. Купить такое пианино в Белоруссии было невозможно, но были предложения из Чехии и Германии, и уже скоро пианино Petrof, восхитительного шоколадного цвета, стояло в доме.

Люба стала непременным участником всех концертов, организуемых Марией, она теперь неизменно открывала эти концерты. Постепенно сформировался репертуар ее выступлений – отдельные части французской сюиты Баха, соната Равеля, тридцать первая соната Бетховена и конечно, Шопен. Всё это было когда-то отыграно в консерватории и теперь возвращалось в памяти.

Концерты были выездными, в бывших усадьбах польских магнатов. В Залесье – имении Огиньских, в замках Радзивиллов – Мирском и Несвижском. Концертные залы были торжественно распахнутыми, с великолепной акустикой. Люба представила, как еще не очень давно в этом зрительном зале, развалившись в креслах, сидела польская знать в раззолоченных камзолах, со шпорами на высоких сапогах, а за роялем сидел робкий пианист, выписанный из Варшавы, и лились из-под его пальцев полонезы Огиньского и вальсы Шопена. Канула в прошлое та жизнь, но осталась музыка Шопена, и теперь они звучали – прелюдии и полонезы, словно возрождая прошлое, отсеивая временное, наносное, оставляя вечное – Музыку.

И вот – этот красочный проспект – концерт с ее, Любы участием в Лиможе. Еще совсем недавно мир был открыт, поездка во Францию – никаких проблем! Но вот – этот коварный, непредсказуемый короновирус мстит людям за открытость и беспечность. Воздвигнуты кордоны, рогатки. Надолго ли это? Вернемся ли мы когда-нибудь в светлое прошлое?

Мысли вслух

Короновирус, случившийся неожиданно, как гром небесный среди чистого неба, поражающий людей в разных частях света смертоносным копьем – что это такое и откуда он взялся? Наверное, это наказание человечеству за попытку смести все государственные и этнические границы. Мир становился всё более открытым для движения людей и товаров. Торопясь, опережая время, создавались межгосударственные, межэтнические плёны, скользящие по поверхности земного шара. И тогда обнажились глубинные, темные силы, слепо поражающие человечество. Чтобы спастись от неведомого врага, люди второпях стали городить кордоны, запреты, рогатки. Постепенно сошел на нет страшный и странный короновирус, но рогатки и недоверие остались. Мир всеобщего доверия оказался разорван в клочья амбициями политиков, пришедших к власти на этой темной волне. Мир стал готовиться к новой войне,

бессмысленной и беспощадной.

***

Жестким обручем кольцевой дороги стянут Минск. Всё, что внутри обруча – город, а что снаружи – область. Город постепенно уплотняется, застраивает свободные площади внутри кольцевой дороги, и только на северо-востоке, в направлении на Москву город вырвался из тисков и начал свободно распространяться – район застройки Уручье, далее – по направлению к Жукову Лугу. Это был Смолевический район, перспективный, но с малоэтажной застройкой. Здесь переплетались транспортные магистрали – на Борисов и далее на Москву, в международный аэропорт “Смолевичи”.

Главой администрации района был Георгий Николаевич Белевич – бывший полковник КГБ, сохранивший честь и благородство чекиста старых добрых времен. Мечтой Георгия Николаевича было – создать в районе кластер промышленности и городской застройки, и ядром застройки должен был стать микрорайон Слобода, с высотными жилыми домами.

Утром нежданно-негаданно к Любе в “Апельсин” заявился Костя Лобанок.

– Две минуты тебе на сборы – и поехали.

– Куда? – изумилась Люба.

– Узнаешь на месте.

– А почему так, без предупреждения, без звонка? Что случилось?

– Говорю тебе – узнаешь на месте. Я тебе хоть раз что-нибудь плохое предлагал? Вот и на этот раз. Хватит разговоров, поехали.

Костя остановил машину за городом, на обширной, свободной площадке.

– Вот здесь нужно построить два двенадцатиэтажных дома. Я ушел из “Антея”, забрав свою долю, там сейчас полный застой, мои бывшие товарищи заняты не делом, а дележкой того, что осталось, и я учредил новую фирму, получил в администрации района участок под застройку. Участок идеальный, свободный, все коммуникации близко.

– Всё это хорошо, но зачем ты меня сюда привез?

– А ты будешь директором моей строительной фирмы.

– Ты с ума сошел. Я ничего не понимаю в строительстве.

– А тебе не нужно ничего понимать. У меня есть профессиональная команда строителей. Эдик Рознер – классный специалист, знает все строительные управления и имеет с ними контакты, Николай Петко умеет работать с техническими инспекциями, у него здесь всё схвачено, а Петр Белов – свой человек в силовых кругах, сумеет защитить строительство. Все они отличные специалисты своего дела, прекрасные исполнители, но они – навозные жуки, не способные подняться выше своего уровня. Дело в том, что МЧС района согласовало только шесть этажей зданий. А нужно, чтобы было двенадцать, в крайнем случае, девять. А как это сделать – это твоя задача. Ну, и, конечно, реклама и организация продажи квартир – это ты умеешь.

В районном отделении пожарной инспекции капитан в погонах раздумчиво и снисходительно оглядел Любу.

– Так Вы – новый директор управления? Нет, согласовать высотное строительство я не могу. Дело в том, что у нас в районе нет машин для тушения пожаров свыше шестого этажа.

– Так давайте закупим такую машину, – наивно наступала Люба. Я берусь пробить этот вопрос в администрации.

Капитан откинулся назад в своем удобном кресле и уставился в окно кабинета.

– Это невозможно, – терпеливо, как малограмотной, объяснял он. – Машина эта дорогая, редкая, и выделяется только по фондам и только тем районам, где есть высотные дома. В нашем районе это исключено.

Получался заколдованный круг: строить высотные дома нельзя, потому что нет средств для пожаротушения, а машину для тушения на случай чрезвычайной ситуации приобрести нельзя, потому что нет высотных домов. У Любы голова шла кругом. Как выйти из безвыходной ситуации?

Решение пришло утром, перед рассветом, и она заспешила в администрацию района.

– Георгий Николаевич, у меня есть предложение. Оно немного рискованное и даже, пожалуй, авантюрное, но оно должно дать результат. Вы пишете официальное гарантийное письмо, что предпримете все меры по приобретению пожарной машины сазу же после пуска в эксплуатацию первого дома, а я даю ход этому письму. Зато мы с Вами построим первый красавец-дом, и я надеюсь, что это будет началом.

МЧС-ный капитан с ухмылкой прочитал гарантийное письмо.

– Это Вы впарили Георгию Николаевичу эту ненормальную идею? Честное слово, будь Вы мужчиной, я послал бы Вас подальше. Но… К тому же я с глубоким уважением отношусь к Георгию Николаевичу. Так и быть, я согласовываю Вам девять этажей.

– Двенадцать! – безапелляционно заявила Люба.

– Ну, Вы просто нахальничаете. Я и так сделал Вам уступку.

– Да не нужны мне Ваши уступки. Мы делаем большое дело – развитие района, – наступала Люба. – Эти два здания, по мысли Георгия Николаевича, должны стать флагманами развития. А Вы мелочитесь. Уступки мне делаете. Вы патриот района или как?

– Ну, хорошо, – начал сдавать капитан. – Я свяжусь с Белевичем, и мы примем окончательное решение.

Главный инженер архитектурной мастерской едва не расцеловал Любу.

– Как Вам это удалось? Дело в том, что наш проект – многократного применения. Фундаменты рассчитаны на двенадцать этажей, и нам удалось в этом варианте здания создать гармонию, и потребительскую, и зрительную. А в шесть этажей здание смотрится, как обрубок нелепый. За неделю мы выдадим Вам полный комплект документации.

А тем временем Эдик Рознер уже развернул работы. Вырыт фундамент, и грохают сваебойки, забивая сваи. Дом оказался действительно, привлекательным. В цокольном этаже размещались магазины, коммунальные службы, рядом с домом – стоянки для машин, площадки для детей и отдыха. Дом стремительно вырастал из земли, и не было отбоя от звонков желающих купить квартиру в нем. Выстроилась очередь, и пришлось принимать работника в помощь по оформлению договоров долевого участия.

– Ну, вот, – сказала Люба Константину. – Я свое дело сделала, вторая очередь пройдет успешно и без меня. А у меня в моей школе дел – не переделать.

11

Телефонный звонок застал Любу врасплох.

– Любовь Андерсовна? С Вами говорит Светлана Зере, из оргкомитета “Леди Босс”. Вы знаете о нашем проекте?

Да, Люба знала об этом, ежегодно проводимом шоу-проекте, но он казался ей натужно-шумным, несерьезным и балаганным. Пресса и телевидение выхватывали отдельные сцены из этого шоу, где участницы попадали в искусственно созданные ситуации. Было ли ей это нужно? Конечно, реклама, но сомнительного толка. К тому же дел у Любы было невпроворот – летний лагерь в Щетнице, подготовка к новому учебному году…

– Я, право не знаю, – тянула она.

– Я Вас понимаю. Вы занятой человек. Знаете что? Найдите время, загляните ко мне, побеседуем, вот, запишите адрес нашего комитета.

В небольшом кабинете всё располагало к доверительной беседе, на стенах висели фотографии сцен из прошлогоднего проекта, да и сама Светлана излучала доброту и обаяние. Неслышная девица принесла две чашки пахучего чая.

– Располагайтесь поудобнее, я постараюсь ненадолго Вас задержать. Наш проект проводится уже седьмой раз. Он поддерживается Альфа-Банком, редакцией еженедельника “Аргументы и факты” и другими серьезными спонсорами. Мы стараемся сделать этот конкурс максимально интересным, но средств не хватает, и поэтому нам приходится прибегать к взносам участниц. Не стану от Вас скрывать, что на каждое место из двенадцати участниц мы получаем массу конкуренток, и наша строгая комиссия производит отбор. Лишь в Вашем случае приглашение идет от нас самих. Мы следим за Вашей работой в сфере образования и считаем Вас одной из самых успешных женщин в Белоруссии. Почему мы рекомендуем Вам наш проект? Дело в том, что Вам предстоит неформальное общение с представительницами разного вида деятельности в нашей стране, Вы приобретете добрых и верных подруг, и это очень поможет в дальнейшем продвижении Вашей школы. Кроме всего прочего, наш проект будет очень интересным для Вас. Отвлекитесь на три месяца от будничной работы, я думаю, это будет полезно и для Вас, и для Вашей команды, погрузитесь в мир необычных приключений. Наконец, и это немаловажно, о Вас и Вашей школе узнает вся Белоруссия. Ну, договорились?

– Да, Вы умеете уговаривать, – улыбнулась Люба.

В конце концов, она почувствовала, что устала от ежедневных, бесконечных забот. Неужели она не имеет права расслабиться, поиграть в эту, по-видимому, действительно увлекательную игру?

Среди двенадцати участниц собрались представительницы самых различных видов бизнеса. Алла Кашкан занималась поставками газового отопительного оборудования, фирма Юлии Забабухи вела работу по разработке и монтажу систем безопасности, у Ольги Гринкевич была багетная мастерская, Наталья Бураковская возглавляла адвокатское бюро, Ирина Тарасевич представляла крупного производителя бумажной продукции, а Екатерина Барнакова успешно пекла незамысловатые, но очень вкусные пряники. Все участницы были в возрасте от двадцати двух до… В общем, Люба оказалась самой старшей.

Наступал первый этап в серии приключений “Леди Босс”.

– Завтра вас познакомят с бытом белорусской вёски, – сказала Светлана Зере. – Поэтому я советую оставить дома туфли на высоких каблуках и вечерние платья. Оденьтесь попроще, чтобы быть ближе к земле. И оставьте, пожалуйста, дома ваши мобильные телефоны и планшеты.

Автобус покатил по Слуцкому шоссе, затем свернул направо, асфальт перешел в щебенку, и автобус остановился перед большой избой. Это был маёнтак – крестьянская усадьба с огородом и службами. Стайка берез шелестела листвой за огородом, а в отдалении чернел лес. Сразу за избой начинался огород – картофельное поле, грядки с луком, огурцами, горохом. Невысокая дверь в избу была закрыта на щеколду, а за дверью, за просторными сенями им открылась большая комната с печью и длинным столом, с лавками по бокам. На полках по стенам стояла кухонная утварь – горшки, плошки, деревянные ложки. Пахло свежеиспеченным хлебом. Две двери – справа и слева вели в светлицы с широкими лавками и закромами с постельным бельем. Хозяева усадьбы вот только что отлучились ненадолго и скоро вернутся в обжитый угол. Лишь большой рыжий кот сидел на припечке и недоверчиво смотрел на вошедших, вторгшихся в его вотчину.

Первой спохватилась Алла Кашкан:

– А наш автобус! – А автобус уже пылил в отдалении.– Вот так номер! – залилась смехом Алла. – Вот так вот, девоньки. Эта проверка нас, горожан, на пригодность к сельской жизни. Жизни без мобильных телефонов, интернета и телевидения.

Алла была самой деятельной в компании, и ее почему-то все слушались.

– Так, нечего охать и ахать, беремся за дело. Разделяемся на три бригады, одна колет дрова, топит печь и носит воду, вторая отправляется копать картошку и занимается кухней, а третья задает корм свиньям, вы слышите, как они вопят вон там, за загородкой?

Люба вызвалась в первую бригаду. Перед домом стояла колода с воткнутым в нее колуном, а под свесом кровли круглела стопка поленьев. Так, нужно поставить полешко на колоду, размахнуться колуном, как это делал Юра еще когда только строился дом в Щетнице, и… Но на деле всё получалось по-другому. Колун оказался тяжеловат для ее рук и попадал он почему-то не по серединке полена, а по краю, полено соскакивало с колоды, и всё приходилось начинать сначала. Только с шестого или седьмого раза Люба попала точно, и полешко с сытым шорохом развалилось на две половины. Теперь каждую половинку следовало расколоть на четыре, и это было полегче. Люба сняла с себя ветровку. Свежий ветерок охладил потные плечи, и работа постепенно налаживалась. Теперь нужно было отнести наколотое к печке, но непокорные дрова при колке почему-то отскакивали от колоды и вольно раскатились по всему участку, их нужно было собирать по одному. А как затопить печку Люба знала хорошо. Сначала открыть вьюшку у печи, заложить в топку кусок бересты, зажечь его, спички оказались на месте, на припечке, и бережно кормить робкий огонек мелкой щепой, а когда огонь вырастет и осмелеет, подкладывать дрова покрупнее. И вот уже занялся в топке веселый, озорной зверь, и значит, нужно прикрыть слегка вьюшку, усмирить озорника.

– Ха-ха-ха! Посмотри, на кого ты похожа! – Алла совала ей карманное зеркальце.

Как хорошо, что ее сейчас не видели ее школьные преподаватели! Растрёпанные волосы, сажа на щеке. Ну да ладно, потом приведу себя в порядок.

Наколотых дров оказалось маловато, и снова – война с колуном и поленьями – кто кого? Теперь Любе помогала Наталья Бураковская. Они с Аллой наносили воды в кадушки на кухне и в свинарнике. Колодезь с журавлем был в отдалении, за службами, коромысло и деревянные, с обручами, ведра – в сенях. Оказалось, что носить воду на коромысле – совсем непростое дело. Коромысло больно режет непривычные плечи, вода плещется на ноги, и надо попасть шагами в ритм плавно раскачивающихся ведер, не сбиться с этого ритма. А до дома – черт знает как далеко, гораздо дальше, чем если без коромысла. А еще нужно снять с себя проклятое коромысло и опрокинуть тяжеленные ведра в высокие кадки. В общем, Алла с Натальей вымокли до трусов, и теперь отжимали юбки, вывешивали на просушку, одевались в хозяйское.

Трудно пришлось с кормежкой свиней. Они хрюкали, визжали, требовали еды. А чем их кормить? У Кати Барнаковой еще не атрофировались сельские корни. Ее бабушка жила в вёске, держала поросят, отказывалась переезжать в город, и Кате приходилось по выходным навещать бабушку.

– Чем кормить? А тем, что остается на кухне. Картофельные очистки ни в коем случае не выбрасывать, и где-то должны быть мешки с мелкой крупой. Всё это запарить в баке и остудить. Проще было с курятником, располагавшимся правее. Насыпать птицам зерно в кормушки из мешка, стоявшего в закроме, налить свежей воды и собрать еще теплые яйца из гнезд.

Повезло поварам-кухаркам: картошка оказалась на редкость крупной и чистой, в закроме у печки стоял мешок с мукой, на припечке – три краюхи свежего хлеба, укрытые полотенцами, а в подполье, под тяжелой крышкой с кольцом в сенях… Чего только там не оказалось! Большой бидон с молоком, крынка с топленым маслом, курица, ощипанная и разделанная, большой шмат бело-розового сала, кадушка с квашеной капустой.

Звонкий крик Катерины: “Бабоньки, обедать!” – и потянулись новоявленные крестьянки к рукомойнику, плескались, как девчонки, смывали пыль и грязь, причесывались, приводили себя в порядок. А когда толкающейся гурьбой вошли в избу, только ахнули в изумлении. На столе, покрытом чистыми скатертями, исходил паром чугун – куриный суп с клецками, горками на плошках высились румяные картофельные драники, огурцы, зеленый лук, нарезанное ломтиками розовое сало и свежий хлеб – крупными ломтями.

– А теперь – сюрприз! – Катерина выставила на стол литровую бутылку горелки.

– Откуда ты ее выудила? – наперебой спрашивали подруги.

– Не скажу! Секрет-секрет! В подполье, как специально для нас приготовили.

Честно, поровну разлита по кружкам горелка, несколько мгновений тишины…

– За нас, девоньки! – сказала Алла, и хор голосов ответил ей: “За нас!”

Горелка обожгла Любе рот, но появилось ощущение бесшабашности, полной свободы от условностей. И здоровый аппетит после работы и свежего воздуха.

– Ну, вот что, – выступила Алла, когда стук ложек начал стихать. Она уверенно занимала теперь роль лидера. – Не будем рассиживаться. Нужно доделать начатые работы, убраться за собой как следует, и сходимся здесь к вечеру за чаем.

Уже смеркалось, посреди стола стояла самовар, плошки с мёдом и горка свежеиспеченных кренделей. Неяркий свет керосиновой лампы-семилинейки со стеклом, странно преобразил лица женщин, погрузил их в полутьму, в воспоминания, в прошлое.

– Таких вёсок, как эта, уже не осталось в Белоруссии, – грустно заметила Катерина.

Еще не так давно, тридцать – тридцать пять лет назад страна жила деревней. С утра по воскресеньям скрипели возы, визжали поросята. Это жители весок везли на городские рынки изобилие земли – картошку, огурцы и, конечно, возы яблок – малиновку, семиренку, антоновку – старые, добрые сорта, доставшиеся от дедов и прадедов. Везли битую птицу, конечно, сало – жемчужно-розовое, аппетитное, везли туши забитых и разделанных свиней и поросят на откорм. Везли белоснежный творог и сметану, в которой ложка стояла. Всё это изобилие было дешёвым, добротным, и горожане спешили на рынки – запастись снедью на неделю. Деревенская молодежь ездила на работу в прилежащие к вёскам города, жили в общежитиях с понедельника по пятницу, чтобы в последний день недели вечером вернуться домой. Там, в селе был их настоящий дом.

Город развращал. Если в селе работе не было предела – уход за скотиной, работа в поле и на огороде, а еще – наколоть дров, натаскать воды из колодезя посреди вёски, то в городе – отбыл восемь часов, и гуляй целый вечер. Молодежь уезжала из села безвозвратно, оставались старики и инвалиды, они теперь жили на нищенские пенсии да на то, что внуки из города в помощь пришлют. Хирела и ветшала белорусская деревня, закрывались сельские мастерские по распиловке леса, занозистые и сучковатые белорусские доски замещались строгаными досочками из Польши и России, а строевой белорусский лес эшелонами уходил в Польшу. Дичали и зарастали чертополохом яблоневые сады, некому стало собирать яблоки, и они ковром устилали землю, портились и гнили. В городских магазинах белорусские яблоки заменили румяные скороспелки из Польши.

– И почему это так происходит? – грустно произнесла Ирина Тарасевич. – вот я недавно была в Польше, там у них деревня богатеет и процветает, а у нас всё хуже и хуже…

Разошлись уже поздно, и Люба долго ворочалась, не могла уснуть. Лавки были широкими, но гладкими и твердыми, и тоненький матрасик не мог смягчить этой глади. Как они, местные жители, спали на этих мучительных плахах? Наверное, нужно было очень сильно устать, чтобы свалиться мертвым сном и пробудиться с первыми лучами солнца.

Автобус пришел на следующий день после полудня, всю дорогу до Минска клевали носами, и ныли уставшие руки, ноги, спины.

***

Следующим испытанием был сплав на байдарках по Свислочи. Водная стихия не была чуждой для Любы. Это было очень давно, она была еще маленькой и с жила с папой в Темир-Тау. У папы была лодка с подвесным мотором, и они гоняли на этой лодке по водохранилищу. Там всё было легко и весело. Можно было улечься на носу лодки, опустить руки в воду, слушать рокот мотора, плеск разрезаемой волны и смотреть, как проплывают далекие берега. А в отдалении бесшумно парили над водой яхты. Они были сказочно, не по земному прекрасны. На палубах яхт под белоснежными парусами сидели загорелые люди, такие же прекрасные, как яхты, и Люба мечтала – хоть раз в жизни поплавать на яхте.

Байдарка – очень коварная лодка, не в пример папиной. Садишься в глубокое сиденье, у тебя на поясе завязывают брезентовый фартук, дают в руки весло с двумя лопастями и отталкивают от причала. Дурацкая байдарка тут же норовит перевернуться набок, и веслом нужно поймать равновесие, словно клоун на канате с шестом-балансиром. Теперь нужно сделать гребок этим самым веслом, всё равновесие теряется, и тебя вылавливает из воды тренер-байдарочник. Только с четвертого раза Люба научилась этому цирковому равновесию, и байдарка стала слушаться ее, плавно и бесшумно разрезала воду.

Тренировки проходили на байдарках-одиночках, а финал состоялся на двойках, а это было в два раза труднее, потому что в паре гребцов должно произойти на каком-то незримом уровне взаимопонимание и взаиморавновесие. По жребию в пару Любе досталась Валя Левченко, и это было бедствие. У Вали полностью отсутствовало чувство равновесия, это бывает с людьми малоподвижными и инертными. Сделав гребок, Валя неуклюже валилась набок и, несмотря на потуги Любы, обе оказывались в воде. Четыре раза на пути к финишу их вылавливал тренер, но всё-таки они пришли третьими, видимо, у других было еще хуже. А первыми были Алла Кашкан и Наташа Бураковская. Они вырвались вперед сразу же и доплыли да буйков, ни разу не перевернувшись.

Исполнилась голубая мечта из далекого детства – им предстояло плавание на яхте в Минском море! И сразу же их осекли: плавать на яхте – оскорбительно для настоящего яхтсмена. На яхтах не плавают, а ходят, запомните это раз и навсегда! Яхты были небольшие и назывались SV20 – Сила Ветра номер двадцать. Яхты стояли у причала и были сказочно красивы. Желтизна бортов и палубы, по которой можно ходить только босиком – оставьте на берегу свои туфли и тапочки! – аккуратно увязанные белоснежные паруса, высоко ввысь вздымающиеся мачты. А пока им предстояло пройти сложную морскую науку с трудными терминами – гика-шкот, стаксель, грота-фал, бейдевинд и оверштаг – все это нужно было заучить на память и не перепутать шкоты с фалами. Команды на каждую яхту выбирались по жребию – по три человека плюс опытный матрос из яхт-клуба. Алла и Наталья вытянули по первому номеру, и Любе ну, о-очень хотелось попасть в эту команду. Она зажмурила глаза… и не было сил посмотреть на выпавший номер. Алла выхватила номерок из ее рук и завопила: “Первый!” И это было маленьким счастьем: три подруги в одной команде!

Каждый день, если позволяла погода, они проходили трудную науку плавания, ой! хождения на яхте под парусами: как поднимать главный парус, он назывался гротом, в отличие от стакселя, это нужно крутить за рукоятку лебедку, укрепленную на мачте, парус лениво разворачивается, морщится и хлопает на ветру, и нужно быть начеку, потому что гик, это такая круглая штуковина, прикрепленная мачте, норовит под ветром перекинуться на другой борт и по ходу влепить тебе по лбу.

Но вот, парус наполнился свежим ветром, матрос за штурвалом выводит яхту на простор и наступает блаженное время. Слегка накренившись под ветром, яхта разрезает носом легкие волны, светит солнце и ветерок обвевает разгоряченный лоб. Волшебный полет чудо-птицы над водной гладью. Но впереди – самое трудное. Яхта приближается к поворотному буйку и матрос за штурвалом кричит: “Приготовиться, поворот оверштаг!” Яхта огибает буек справа и рулевой крутит штурвал. Заполоскался, захлопал парус, потеряв ветер, теперь нужно очень точно поймать момент, чтобы перекинуть гик на левый борт, и тогда парус наполняется ветром, почти остановившаяся яхта делает рывок, накреняется на другой борт… ура! Мы победили!

Они, экипаж яхты номер один, победили, пришли первыми в финале. Они победили землю, они победили водную стихию, и теперь им предстояло подняться в третью стихию – небо. На вертолете. И не как пассажиры, а за рычагами машины. Вы скажете, что это сказка – слабая, не обученная в авиашколе женщина поднимает в небо сложный и опасный аппарат. Но ведь эти женщины управляли целыми предприятиями, занимались сложным и опасным делом!

Вертолеты были производства американской фирмы “Robison”, изящные двухместные стрекозки, гнутый прозрачный пластик открывал неограниченный простор во всех направлениях. Конечно, Люба, как и все остальные, неоднократно поднималась в воздух. В уютном кресле, пристегнутая ремнем. Мощный лайнер, взревев моторами, взмывал в небо, и в окно иллюминатора можно было видеть мелкую землю внизу и наплывающие облака. В вертолете всё было совсем по другому. Когда Люба в первый, ознакомительный раз поднялась в воздух на пассажирском кресле, сердце ушло в пятки. Как когда-то в далеком детстве на высоком дереве у бабушкиного дома. Земля с мелкими мальчишками – далеко внизу, кажется, что верхушка дерева раскачивается и вот-вот сбросит ее на землю, и надо изо всех сил держаться за сук, на котором она сидела. Вертолет покачивался, кренился, делая поворот, вертолет казался казался мелкой мошкой в безмерном пространстве, и Люба изо всех сил вцепилась в кресло. Пилот, сидевший слева, повернул к ней голову, понимающе улыбнулся, и Любе стало стыдно своего страха. Нужно преодолеть страх, нужно быть выше этого! Ведь ей выпала необыкновенная удача. Кому из людей, оставшихся внизу, на земле повезет так, как ей – испытать острое чувство причастности к миру птиц?

Потом были долгие занятия на земле, в учебном кабинете, на тренажерах. Всё движение вертолета управляется одной рукояткой и педалью. Машина чутко отзывается на каждый поворот рукоятки, всё нужно делать плавно и уверенно. Самое страшное – это то, что у вертолета нет тормозов и у пилота нет права на ошибку.

Зачетный полет. Люба – в кресле пилота, справа – инструктор Николай, готовый прийти на выручку. Еще раз мысленно повторить все движения, сосредоточиться, собрать в кулак все внимание. Повернуться к Николаю: я готова, ответный кивок: вперед, вверх! Самое простое – оторваться от земли. Вертолет набирает высоту, легкое движение рукоятки вперед – летим! Только не расслабляться, не расплываться в свободной неге! Теперь нужно сделать круг над летным полем, рукоятку – чуть влево, вертолет накреняется, плавно разворачивается. Одобрительный кивок инструктора – она всё делает правильно. И самое трудное и опасное – это посадка. Скорость уменьшается почти до нуля, вертолет завис над летным полем, еще чуть-чуть ниже, еще чуть-чуть… С легким толчком машина касается колесами земли. Уфф! У нее получилось! А к вертолету уже бегут Алла и Наталья с поднятыми вверх большими пальцами. Наша команда снова на высоте!

Покорены три земные стихии, и теперь предстоял экзамен на присутствие духа – интервью ушлым репортерам из газет и журналов. Люба одна перед столом, где сидят жюри и эти самые, зловредные. Их подбирали специально, чтобы задавать безжалостные вопросы и смотреть, как будет извиваться, выходить из положения жертва. Первый вопрос был, конечно, такого рода:

– Любовь Андерсовна, мы знаем, что бизнес, которым Вы занимаетесь – образование – малоприбыльный, а порой убыточный, что в него, в этот бизнес нужно вкладывать всё больше и больше, без твердой надежды, что это когда-то окупится. В то же время мы знаем Вас как успешного распространителя детского питания и как руководителя весьма прибыльной строительной компании. Что же заставляет Вас заниматься этим бесперспективным делом, вместо того, чтобы зарабатывать честные и хорошие деньги, как это делает подавляющее большинство бизнесменов?

– Спасибо за вопрос, – ответила Люба. – Я, простите, не расслышала Вашего имени-отчества. Леонид Маркович? Очень приятно. Вы, Леонид Маркович, видимо, считаете целью любого бизнеса зарабатывание денег. Это не совсем так. Погоня за прибылью рано или поздно приведет к тупику. Да, можно раз-другой сорвать большие деньги, такие ситуации случаются, но затем каждый раз приходят конкуренты, и благоприятная возможность закрывается. Только высокий профессионализм, только регулярное вложение инвестиций в дело могут обеспечить длительный, устойчивый успех. Что касается образования, то это не наша вина, а наша беда, что приходится вкладывать деньги в дороги и в газовые сети. Во всех цивилизованных странах этим занимается государство. Все страны мира, включая Россию, дотируют частное образование. Это длительные инвестиции в будущее страны, они окупаются, когда в производство и науку приходят высокообразованные люди, бывшие ученики школ. И только наша страна вкладывает большие деньги в государственные школы и считает частное образование пасынком. Выживет – хорошо, не выживет – тоже хорошо. Да, мы с мужем и с помощью наших родителей вложили большие средства в это важное общенародное дело, и Вы смотрите, какими темпами развивается наша школа! Она уже вышла на самоокупаемость, и мы надеемся, что так будет и в дальнейшем. И последнее: любое дело должно приносить не только деньги, но и радость творчества, радость от выполненной благородной задачи. Иначе, чем же жить?

Второй вопрос был не менее коварным, и задал его знакомый журналист, Люба вспомнила его имя:

– Любовь Андерсоновна, Ваша фирма “Апельсин” – семейная в первом поколении, а в семейных фирмах принято передавать дело от родителей – детям, от детей – внукам. Ваши же сыновья заняты совсем другим бизнесом и совсем не участвуют в делах родителей. Что это? Это их выбор или Вы хотите оградить их от сложного и опасного дела, которым занимаетесь?

– Спасибо за вопрос, Андрей Викторович. Ваш вопрос достаточно сложен, и на него не может быть однозначного ответа. С одной стороны – семья, в которой растут и воспитываются дети. Но мы с мужем не ставили перед собой задачи вырастить себе подобных, вырастить своих клонов, тем более, что наши сыновья очень разные по темпераменту и склонностям. Мы много вложили в наших сыновей, но, самое главное, мы стремились вырастить их честными, благородными, трудолюбивыми людьми, не способными на обман и подлог. Льщу себя надеждой, что это у нас получилось. Но мы оставили за ними выбор жизненного пути, и каждый из них сделал этот выбор. Наше время – это время стремительных изменений, когда появляются новые, перспективные профессии – программист, технолог нефтедобычи, и оба наших сына оказались на острие технического прогресса. Оба они успешны, живут своими семьями, но остаются нашими детьми, готовыми прийти нам на помощь, если это понадобится, и мы с мужем считаем это одним из главных наших достижений.

Краем глаза Люба увидела одобрительные кивки в жюри.

Финал конкурса проводился в Президент-отеле – самом большом и престижном зале страны. Собрались журналисты всех значимых газет и журналов, действо снимало для показа на экране центральное телевидение страны. Огромный зал быстро заполнялся, и в десятом ряду, справа уже сидели родители Любы – Андерс и Людмила Сергеевна. Занавес распахнулся, открыв обширную, залитую ярким светом сцену, и под аплодисменты вышли участницы, все двенадцать в вечерних платьях. Они шагали по сцене, сходясь, расходясь, сплетаясь в потоки и снова рассыпаясь по сцене, подобные звездам-моделям на показе мод. Гремела музыка, участниц сменяли звездные артисты – певцы, и снова на сцене появлялись участницы. Каждой из них предстояло показать на экране, закрепленном на сцене, зарождение и становление своего дела. Кто-то получил это дело по наследству, кому-то помогли родители.

Когда на сцену вышла с микрофоном Люба, на экране появилась фотография маленькой девочки из далекого Казахстана. Девочка росла, окончила школу и музыкальное училище, вот она в далеком Новосибирске, окончила престижную консерваторию. А дальше – объездив половину рухнувшей в одночасье страны, оказалась в Белоруссии, нянечкой в сельском детском саду. Всё опять начиналось с нуля, как и всё в этой стране. Вот первые дети в своем, построенном своими руками детском саду, вот первые, малочисленные ученики начальной школы. Детских лиц постепенно их всё больше и больше появлялось на экране, пока они не заполнили его целиком. Внимательные детские лица за столами в учебных классах, счастливые детские лица, играющие, бегающие взапуски по площадке, старательно, с высунутым кончиком языка, рисующие красками на листках бумаги, поющие в хоре, играющие на сцене, и в центре этой яркой детской жизни, в окружении педагогов – она, Люба Вернер.

Жюри сразу же выделила трех лучших среди участниц – Алла Кашкан, Люба Вернер и Валентина Неизвестная. Голоса жюри разделились между двумя первыми, но решающее слово оставалось за председателем – заместителем председателя правления Альфа-Банка Татьяной Самойленко.

– Победителем конкурса становится Валентина Неизвестная, – объявила она.

И все промолчали, все знали, что фирма Валентины “Бел Аудит” осуществляла аудит-контроль за деятельностью Альфа-Банка.

А затем состоялось торжественное награждение участниц индивидуальными призами. Приз “Леди Элегантность” был вручен Алле, приз “Леди Оптимизм” – Любе, “Леди Совершенство” – Валентине Неизвестной. Никто не был забыт, никто не обойден вниманием. Наталья Бураковская получила приз “Леди Вселенная”, а Надежда Ручанова – приз “Завидная невеста”.

Отгремели фанфары, задернут занавес, всех Леди пригласили за праздничный стол. А Люба отказалась, ее ждали Юра с машиной и родители. Она вдруг почувствовала давящую усталость от двухчасового напряжения. Скулы сводило от необходимости расточать бесконечные улыбки, ноги устали от церемониального шествия по сцене. Она быстро переоделась и забилась в угол машины. Хотелось только одного – отдыха и покоя.

Юра вел машину по вечернему Минску, а перед внутренним взором Любы тонкой ниточкой проходило, прокручивалось всё, пережитое там, на сцене, на экране. Маленькая девочка в доме бабушки на Костромской улице, школа, первые уроки музыки, суматошная жизнь в Караганде, музыкальное училище, новосибирская консерватория и долгие часы занятий за фортепиано. А потом – обрушение прежней жизни, и всё приходится начинать сначала. Детский сад в сельской школе, беспросветная нужда, когда нужно экономить каждую копейку. Поездки в Польшу. Строительство дома. Первые дети в своем детском саду, первые шаги школы.

Через всё это нужно было пройти, чтобы стать одной их самых влиятельных деловых женщин в стране. Стать Lady Boss.

Content

Эдуард Дипнер
Деловая женщина