Эдуард Дипнер

Часы

Часы

Газеты, как и некоторые другие крупные предприятия, интересны не столько тем, как они делаются, сколько тем, что они вообще существуют.

Карел Чапек, «Как это делается»

На Кутузовском проспекте в глубине Багратионовского сквера лицом к проспекту высится стодвадцатиметровый стакан, называемый «Башней-2000». Сторожевая башня, караулящая вход в новую Москву – Moscow-city. Праздный любопытствующий провинциал, приехавший в столицу, пройдя через ворота сторожевой башни и разинув рот от необычного зрелища, попадает в стеклянную трубу моста Багратиона; долго идет, протискиваясь сквозь толпу таких же, как он, любопытствующих, глядя на серые воды Москвы- реки, и наконец проникает в царство бизнеса, словно сошедшее с открыток с панорамами Манхеттена или Шанхая. Но вернемся назад, в Багратионовский сквер. На небесно-голубом равнодушно-стеклянном фасаде «Башни» в стометровой высоте горит кольцо необычных часов. У этих часов нет стрелок, их заменяет шлейф ресничек, отсчитывающих минуты, и круглые рачьи глаза, отмечающие часы.

Эти часы впервые зажглись ровно в полночь, отделившую старый век от нового. Мой детективный рассказ – о том, как это случилось.

Солидные и маститые писатели обычно предваряют свои произведения словами «Все изложенные здесь события мной выдуманы и не имеют отношения к действительности. Все кажущиеся совпадения совершенно случайны». Я лично не солидный и вообще-то не писатель, а инженер- строитель, волей случая взявшийся за перо, и вообще-то не за перо, а за компьютер, с перьями теперь напряженка. Так вот, я уверяю вас, что все изложенные здесь события – чистая правда. Я заметил, что иной раз в нашей жизни бывают ситуации не менее сложные и запутанные, чем сможет придумать самый хитроумный сценарист. И еще – то, что порой в этой нашей жизни люди начинают вести себя, как актеры на сцене. Впрочем, то, что весь мир – театр и люди в нем – актеры, еще раньше меня заметил Вильям Шекспир. Я и не претендую на первенство.

Итак, я поднимаю занавес…

1

Я коренной москвич в четвертом поколении. К вашим услугам. Я и родился в Москве, только это было очень давно, и столица тогда была совсем другой. В Барашевском переулке, вихляющей дугой уходящем вправо от Покровки, рядом с церковью Введения во Храм Пресвятой Богородицы, что в Барашах, когда-то стоял старый двухэтажный дом номер десять. Там я и родился. Правда, тогда, когда я родился, на церкви не было креста, его снесли в двадцатых годах, и в неопрятно разрушающемся здании бывшего храма разместили завод электроизделий. Там шумели и гремели станки, в бывший церковный двор, заваленный мусором и тесно уставленный штабелями с изделиями, въезжали для погрузки грузовики. Тот старый дом с деревянным перекрытием и облупившейся штукатуркой, где я родился, давно снесли, и я уже не узнаю моей Москвы с кривыми переулками, с дворами, обнесенными высокими заборами. Многое с того времени изменилось. Впрочем, я сам приложил руки к строительству новой, современной Москвы.

Я вернулся на свою малую родину (а впрочем, какая же она малая, эта моя родина?) спустя много лет после того, как был увезен из нее трехлетним малышом. Теперь я жил на шоссе Энтузиастов, у самой кольцевой дороги, и ездил на работу на потрепанной «шестерке». Я ехал через центр по Новому Арбату, проезжал раскрытую книгу здания СЭВ, затем Кутузовский мост, справа на меня высокомерно глядела сливочная, готически ступенчатая пирамида гостиницы «Украина», а сразу за ней меня приветствовал поднятым копытом бронзовый Конь на высокой скале посреди открывающейся площади. «Привет!» – говорил я Коню, и он склонял передо мной свою породистую голову. Всадник на Коне – это был героический князь Багратион – не замечал меня. Отклонившись назад, сурово нахмурившись, замахнувшись шпагой, он смотрел куда-то высоко в небо. Бронзовый князь не одобрял всей этой суеты за его спиной, всей этой новизны, в которую рядилась Москва. Сразу за хвостом Коня меня ждало мое место работы – новая строящаяся башня столицы. Как в давние времена стареющие императрицы Российской империи рядились в новомодные пышные наряды, так и теперь стареющая красавица Москва – императрица, управляющая новой империей – Россией, – спешно рядилась в модные западные наряды, в холодный безразличный блеск стеклянных фасадов, взметнувшихся высоко в небо.

2

Нелюбопытный и нетерпеливый читатель может пропустить эту главу. В ней я попытаюсь объяснить, как устроены и как работают запутанные и трудноуправляемые процессы, которые называются промышленным строительством.

Всякое строительство начинается тогда, когда появляется или, если хотите, рождается Заказчик. В один прекрасный день (извините за штамп, но для нас, строителей, это в самом деле прекрасный день) Заказчик, у которого по каким-то причинам появились деньги, чтобы потратить, решает построить что-то, чего до сих пор не было на земле, – завод, стадион или башню. Я не знаю, как и откуда появляются эти деньги, мир финансов очень сложен для меня, простого инженера. Я только знаю точно, что когда денег нет или очень мало, то это беда. А когда денег очень много, это почти всегда становится большим злом. С моей точки зрения. У меня лично много денег никогда не было, так что я, возможно, ошибаюсь. Так вот, когда Заказчик решается стать на этот крайне рискованный, сложный и скользкий путь, он ищет и находит Архитектора. Не путайте, пожалуйста, нас, строителей, с архитекторами. Мы ходим в грязных сапогах по земле, которую называем стройплощадкой, а те живут в башнях из слоновой кости и мечтают осчастливить человечество новым, невиданным ранее архитектурным чудом. Мне лично кажется, что архитекторы специально задаются целью, как навредить и испортить жизнь нам, строителям, придумать такое, что сделать имеющимися у нас средствами невозможно. В день, когда Архитектор показывает свой проект Заказчику, тот начинает понимать, что на строительство нужно значительно больше денег, чем у него есть, и начинается долгий и мучительный процесс приближения заоблачной мечты Архитектора к земным возможностям Заказчика. Если им удалось достичь компромисса, то это значит, что старт состоялся. Заказчик основывает управление строительством и объявляет конкурс (на строительном жаргоне – тендер) на право стать Генеральным подрядчиком стройки. Выбор генподрядчика – лукавое действо. Хорошо известные и не очень хорошо известные строительные фирмы подают на тендер свои заявки, показывают свои достижения, рисуют радужные перспективы, обещают построить быстро и дешево, но Заказчик знает, что в этих обещаниях изрядная доля вранья. Все строители – хронические вруны. Это у них профессиональное. А как вы хотели? Строительство – непредсказуемый процесс. Например, вырыл Строитель грандиозную яму под фундамент, собирается залить ее бетоном, а тут, как назло, зарядили проливные дожди, и яма превратилась в озеро, а стройплощадка – в болото. Целую неделю Строитель откачивает воду, осушает площадку, выставляет опалубку, готовится принять бетон, а тут грянули суровые морозы, яму засыпало снегом, Заказчик запрещает бетонные работы, и снова – жди у моря погоды. На стройках работают одновременно несколько разных строительно-монтажных организаций, они мешают друг другу, срывают красиво разработанные графики строительства, и все сроки летят в тартарары, к чертовой бабушке и еще дальше, в непечатные просторы русского языка. Опытный и мудрый Заказчик знает, что верить строителям на слово нельзя, и выбирает генподрядчика по каким-то другим, мне не ведомым соображениям.

К вашему сведению, все строительные работы делятся на общестроительные и специальностроительные – это металлические конструкции, отопление, вентиляция, электроснабжение и многие другие инженерные работы. В давние славные советские времена специальные строительные работы выполняло Министерство монтажных и специальных строительных работ, сокращенно Минмонтажспецстрой. Мы были строительной элитой и смотрели свысока на этих копающихся в земле строителей. Минмонтажспецстрой был широко известен в узких кругах. Он строил космодром в Байконуре, чтобы запускать в глубины космоса ракеты, и Севмашзавод в Северодвинске, чтобы запускать в глубины океанов подводные лодки. С наступлением новых времен рассыпалось, как карточный домик, могучее и славное министерство, ушли в свободное плавание заводы, монтажные управления преобразовались в акционерные общества, но отдельные фрагменты министерства продолжали жить, пытаясь сохранить связи в сумбурном, бессвязном мире. Таким фрагментом был Илья Дмитриевич Писарев, бывший замминистра и бывший второй секретарь Московского гор- кома КПСС.

Строительство Новой Москвы было задумано Юрием Михайловичем Лужковым, а архитектором стал Борис Иванович Тхор – 6-я мастерская Моспроекта. Долго выбирать генподрядчика не пришлось. По настоятельной рекомендации управделами президента Павла Бородина им стал Беджет Пацолли и его фирма Mabetex.

Как случилось то, что косовский албанец, вышедший из заштатной и полунищей окраины Европы, стал главным строителем России, получившим из рук Ельцина диплом и звание Заслуженного строителя России? Эта детективная история берет начало в 1973 году, когда глава швейцарской фирмы «Интерпластик» Макс Гигакс рискнул проникнуть за железный занавес и получил фантастические возможности зарабатывать большие деньги. Гигакса поразило то, как легко, за совсем небольшие взятки можно сделать строительные контракты в Советском Союзе. Герой моего повествования Беджет Пацолли был учеником Гигакса. Как часто в нашем сложном мире талантливые ученики превосходят своих учителей! Учредив свою собственную фирму, Пацолли ринулся по дороге, проложенной учителем, и конечно, вытеснил его из России. Извините, мэтр, подвиньтесь, Ваши приемы и масштабы устарели. В связке с Пацолли шли и косовские сербы братья Каричи, те, что ныне в фаворе у главного строителя Беларуси, ее президента. Но это отдельная история. В 1992 году неведомыми путями Пацолли получил контракт на реконструкцию завода в Якутске. Правда, любопытно: где Косово и где Якутск? И там состоялось его судьбоносное знакомство с мэром Якутска Павлом Бородиным; они сошлись во вкусах и методах ведения бизнеса, и фирма Пацолли Mabetex раз за разом получала все новые строительные контракты в Якутске. Вскоре незаурядные организаторские способности Пал Палыча Бородина привели его в Москву, где он стал управляющим делами президента, и сразу же его албанский друг волшебным образом получил невиданные, ослепительные контракты: реставрация здания Государственной Думы, реконструкция резиденций Ельцина «Волжский Утес» и «Бочаров Ручей», реконструкция «Внуково-2» и гостиницы «Золотое кольцо», реставрационные работы в Кремле и, конечно, генподрядный контракт на строительство «Москва-сити». Швейцарский банк «Banco del Gottard» работал с полной нагрузкой, перемалывая миллионы долларов. Хорошо известно, что швейцарские банки умеют хранить секреты, и все было бы гладко и безоблачно, но случилось непредвиденное. Советник банка Филипп Туровер родился в Советском Союзе и имел израильский паспорт, но был истинным швейцарским гражданином. Швейцарцы обожают свою изумительную страну и готовы защищать ее честь и достоинство от любого покушения. Хотите – верьте, хотите – нет, в массе своей они очень честные и порядочные патриоты. Филипп не мог поверить своим глазам. Настоящая преступная банда орудует на его новой родине. Они открывают миллионные счета в швейцарском банке для того, чтобы купить очередную виллу в Швейцарии, пусть на подставное лицо, но ведь они преступают законы, и им нет места здесь! Он напросился на прием к генеральному прокурору Швейцарии Карле дель Понте и рассказал ей о чудовищных злодеяниях, которые творит фирма Mabetex, работающая в России. Карла дель Понте связалась с генеральным прокурором России Юрием Скуратовым, и скоро Филипп Туровер в швейцарском посольстве в Москве вручил тому 49 папок с 4919 страницами копий счетов и документов о деятельности Беджета Пацолли в России. Из этих документов следовало, что Пацолли перевел свыше 60 миллионов долларов на личные счета граждан России, в том числе Павла Бородина и двух дочерей Ельцина, что Бородин получил от своего друга миллион долларов наличными, бриллиантовое колье и драгоценные часы, что контракты на работы в Кремле завышались на 30–60 процентов! Скуратов открыл в России уголовное дело № 18/221042-98. Интриге мог бы позавидовать сам Шекспир: ведь фигурантами дела было ближайшее окружение президента и едва ли не сам безнадежно стареющий президент! Следом уголовное дело открыла в Швейцарии Карла дель Понте. Назревал грандиозный международный скандал, и все силы российских правоохранительных органов и юстиции были брошены на тушение этого пожара. Были призваны лучшие мастера компроматного жанра, состряпавшие видеопленку скверного качества, на которой человек, похожий на генерального прокурора, забавлялся в постели с девицами в квартире на Большой Полянке. Срочно ночью пленку показали на государственном телеканале, а на следующий день лично президент предложил Скуратову уйти по-хорошему. Уголовное дело передали правильному следователю Руслану Тамаеву, и тот закрыл его за отсутствием состава преступления. Потому что при ближайшем рассмотрении на документах, представленных Туровером, не было обнаружено подписей Бородина. Зато было заведено громкое уголовное дело на этого гада Туровера – за неуплату сотни рублей за проживание в гостинице. Жаль, что не удалось достать, как ни старались, эту ведьму Карлу дель Понте. А ведь она довела дело до конца. Павел Бородин был арестован в аэропорту Нью Йорка, препровожден в Швейцарию, отпущен под залог пять миллионов швейцарских франков, а затем осужден заочно швейцарским судом – приговорен к штрафу в 300 тысяч швейцарских франков.

Выдающаяся деятельность Бородина была высоко оценена на Родине – ему, в то время уже занимавшему высокий пост Государственного секретаря никогда не существовавшей страны – Союзного государства «Россия – Белоруссия», была присуждена степень доктора политических наук за защиту диссертации «Социально-политическая стабильность – основное условие развития России» и звание профессора политологии и экономики. Доктор таких вот наук – политических. Признаюсь честно, до написания этого рассказа я не подозревал о существовании таких наук и к госпоже Науке относился с большим уважением, не зная о столь темных пятнах в ее биографии.

А что с его другом Пацолли, за которым давно охотились германский Интерпол, полиция Швейцарии и налоговая гвардия Италии? Он обвинил во всех смертных грехах управление делами президента и своего закадычного друга Бородина, разорвал контракт на строительство Moscow-city, унося с собой все полученные миллионы, и ушел в большую политику на своей родине Косово. Там он преуспел, не случайно став косовским президентом: на российские деньги Пацолли финансировал косовских боевиков, в чем был уличен итальянской полицией («Новая газета» № 21 от 27 марта 2000 года).

3

Я начал работать на этой стройке в 1999 году, когда Mabetex еще значился генподрядчиком комплекса. Вообще-то, его действия как генподрядчика сводились только к распределению денег. На российские деньги он нанимал работников в Москве, на российские деньги он нанимал исполнителей заграницей. Представительство Mabetex на строительстве возглавлял лысоватый, сухопарый, многоопытный Иван Семенович Оголь.Мабитексовские поставки комплектов для остекления фасада башни шли по сложной схеме с множеством промежуточных звеньев. Стекло Light Blue производилось где-то в Юго-Восточной Азии, отгружалось в швейцарский кантон Тичино, там на местном заводе из него делали стеклопакеты, готовые стеклопакеты поступали в небольшую мастерскую Винченцо Ветрано в том же кантоне, там к ним добавляли структурные элементы, передавали фирме Mabetex и отгружали в Москву. Каждому понятно: чем больше передаточных звеньев и чем шире география, тем больше рас- ходов. Можете себе представить, сколько стоили эти стеклопакеты?!

На строительство требовались, кроме всего прочего, металлические конструкции, и Оголь предложил разместить их изготовление в той же Швейцарии. Но это был явный перебор, и конструкции, по авторитетному совету Ильи Дмитриевича Писарева, были отданы российской фирме «Стройсталь», где я в то время работал. Так я оказался в пестрой компании строителей «Москва-Сити» и стал непременным участником строительных оперативных совещаний.

Строительная оперативка – это своеобразное представление, комедия дель арте, построенная по своим, десятилетиями освященным канонам.

Очередную оперативку ведет заместитель генерального директора ОАО «СИТИ» Александр Андреевич Серегин. Он дотошный и въедливый, часами, до полного изнеможения участников ведущий нудное действо. Сегодня его жертва – строительное управление «Строймонолит», ведущее бетонные работы. Основные, крупные объемы здесь управление уже выполнило, остались недоделки тут и там, мелочь, ничего не заработаешь, и вот уже неделя, как начальник стройуправления снял всех рабочих на другой объект. Сам Мальцев на оперативку не приехал, послал прораба, и Серегин с видимым удовольствием издевается над беднягой. Тот, потея и запинаясь, говорит о трудностях, переживаемых его управлением, о том, что на втором этаже ему мешают работать электрики, ведущие монтаж, а в атриуме «Стройсталь» разложила свои конструкции, невозможно работать, но Вадим Семенович лично проводил совещание и обязал…

– А почему Вы не обратились ко мне лично? Я бы навел порядок, – юродствует Серегин.

– Вадим Семенович Вам звонил, но не смог дозвониться… – ужом выкручивается прораб.

Мы, два десятка руководителей стройки, уныло слушаем эту тягомотину, понимая ее бесцельность и безнадежность. Сами-то мы отлично знаем друг друга и по делу умеем договариваться о совместной работе без вмешательства заказчика, он только навредит делу.

В конце концов Серегин взрывается:

– Передайте Мальцеву, что если в течение трех дней он не исправит положения, то я доложу о его безответственности лично Иосифу Николаевичу.

Иосиф Николаевич Орджоникидзе – заместитель Лужкова, курирующий строительство. Конечно, он не будет опускаться до каких-то бетонных работ, но угроза эта серьезна, и «Строймонолит» уже на следующий день начинает создавать видимость работы.

Ведущей театральной звездой оперативки был Оголь. Когда Серегин вызывал Ивана Семеновича, зрительный зал замирал в предвкушении высокого искусства, прекращалось шуршание газет и разговоры вполголоса. Оголь поднимался, выдерживал вступительную паузу и начинал говорить о глубоком уважении, которое его фирма Mabetex и он лично питает к руководству строительства. В задних рядах проносится шепоток: «У Оголя сегодня дела совсем швах». Серегин пытается приземлить докладчика, но сбить его трудно. Он вдохновенно описывает достижения своей фирмы, которая в условиях недостаточного финансирования со стороны уважаемого заказчика… Серегин хлопает ладонью по столу.

– Хватит, Иван Семенович, петь осанну! Почему до сих пор не закончено остекление западного фасада? Вы же заверяли нас месяц тому назад. Где машина со стеклом?

Машина со стеклопакетами из Швейцарии еще не грузилась из-за финансовых разборок, но Оголь отстреливается до последнего патрона.

– Александр Андреевич, машина на подходе, мы следим за ее передвижением по всей Европе. Как только…

– Черт возьми, – взрывается Серегин. – Где же она?

Голос Оголя поднимается до трагических высот.

– Александр Андреевич, мы не можем держать наших представителей на всех перекрестах и таможенных пунктах. Вы нам за это не платите!

Из папки выхватывается пачка листов, Оголь машет ими.

– Вот, мы посылали восемь факсов.

Мы на галерке потешаемся. Представление удалось.

Я мотался по стране, размещая изготовление конструкций, проверяя и принимая их. Шахту лифта изготавливал в белорусском Молодечно мой родной завод, а несущие конструкции атриума – переплетения из нержавеющих труб – были очень сложны, и за них взялся только Ульяновский авиастроительный завод.

Но вот конструкции атриума смонтированы, и создается новая и парадоксальная ситуация: на смонтированные мной конструкции крепится остекление, и генподрядчик Mabetex становится субподрядчиком «Стройстали»! Какое унижение для гордой фирмы г-на Пацолли! Мы сидели втроем – Серегин, мой шеф Кравцов и я – и приняли соломоново решение: фирма г-на Ветрано разрывает контракт с Mabetex’ом и заключает новый со «Стройсталью». Так началась моя работа с улыбчивым и хитрым итальянцем. Ветрано всегда приезжал Россию в сопровождении Мирослава Новака – словака, работавшего в Швейцарии. Мирослав хорошо владел русским языком, что позволяло нам работать без международных инцидентов. Вот тут я узнал, по какой цене поставлял стеклопакеты г-н Пацолли: в полтора раза дороже, чем получал Ветрано! Конечно, то, что позволялось Mabetex’у, не позволялось нам, простым россиянам. Деньги за поставляемые стеклопакеты шли неведомыми, кружными путями, минуя нас.

Остекление атриума – это «Glass wall», сплошь стеклянная стена, в которой, как в зеркале, без искажений отражается весь окружающий мир, где все элементы выверяются с точностью до долей миллиметра. Мы с моими ребятами-монтажниками разобрались в сложной технологии монтажа, и работа шла, но скандал, поднятый Карлой дель Понте, добрался и до нас. Уличенный в мошенничестве Пацолли в благородном негодовании разорвал контракт с московской мэрией и скрылся с глаз, унося полученные деньги, не заплатив никому. Вместе с ним исчез Ветрано, оставив неостекленным половину атриума, бросив на произвол судьбы беднягу Луиджи. Итальянец Луиджи заведовал складом стеклопакетов, прибывавших из Швейцарии, не знал ни слова по-русски и говорил на ужасающем южном диалекте итальянского. Я, знавший язык Данте в объеме школьного учебника, объяснялся с Луиджи в основном всемирным языком жестов. Также помогая себе жестами, с добавлением изысканных итальянских ругательств, Луиджи объявил мне, что остающиеся на складе три десятка стеклопакетов он выдаст только с оплатой ему, Луиджи, наличными по полной стоимости.

– No! – ответил я ему на рафинированном итальянском.

– Che nessuno lo prendo! (в смысле, пусть никому не достанутся), – заорал Луиджи, добавив что-то из своего языкового арсенала.

Я смутно вспомнил, что когда-то слышал эту фразу на театральной сцене, не помню, кто это произнес – то ли шекспировский Отелло, то ли Карандышев Островского. Но то, что произошло потом, было похоже на театральный фарс:

Луиджи схватил лом и начал крушить в осколки все, что было на складе. А настоящей трагедией стало мое положение: я подрядчик, атриум остеклен только наполовину, и у меня – ни стеклопакетов, ни чертежей, ни каких-либо понятий, где и как эти стеклопакеты делаются, ни представления, где находится это загадочное Тичино и как туда попасть.

Реакция Серегина на происшедшее была классической в том же стиле:

– Знать ничего не хочу. У Вас есть контракт? Вот и исполняйте.

И тут я вспомнил о Мирославе Новаке. Он же давал мне свой номер телефона и приглашал приехать в гости! Я хронически неаккуратен в своих записях, записываю все на случайных клочках бумаги, за что меня нещадно ругает моя жена. Но это был особый случай, записка с телефоном Мирослава счастливым образом нашлась в куче моих бумаг, я позвонил, объяснил ситуацию, и Мирослав, добрейшей души человек, ответил: «Приезжайте, помогу». С этим мы с Кравцовым и пришли к Писареву. Илья Дмитриевич только хмыкнул:

– Вы и в самом деле думали, что кто-нибудь в этой сраной конторе вам поможет? И не надейтесь. А Серегина я знаю как облупленного. Скользкий и подлый человек. Но мы пробьемся. То, что у вас есть контакт с вашим, как его? С Новаком? – это отлично. А как добыть визу в Швейцарию? Есть надежный путь. Покупайте тревел-тур по Швейцарии, кстати, отдохнете, посмотрите эту удивительную страну и сделаете дело.

Оставшиеся три дня я лазил по атриуму, обмерял, сопоставлял с уже выполненным остеклением и составил все – чертежи, спецификации, количество недостающих стекло- пакетов.

В Цюрих мы летели втроем – Валентин Кравцов с женой и я. Это была удивительная, незабываемая поездка. Традиционно известный образ Швейцарии – это снежные пики и горнолыжные трассы, но есть и другая Швейцария – равнинная. Буколическая страна, сошедшая с праздничных открыток, тщательно постриженная и отмытая, спокойная, неторопливая, с коровками, пасущимися на изумрудных лугах, со старинными живописными замками и озерами, в которых отражаются сахарные пики Альп.

Дорогие мои читатели. Я догадываюсь, что вы проводите свой ежегодный отпуск в Хургаде или Анталье, загорая до черноты на пляжах под палящим солнцем, отмокая в море и запивая все это великолепие пивом. Рискните один раз в жизни – купите тревел-тур по Швейцарии. Вы окунетесь в удивительный мир. Сверкающий красавец- автобус повезет вас по дорогам этой сказочной страны, где на изумрудных лугах у подножья заснеженных гор пасутся трогательные швейцарские коровки. Только из их молока можно сделать знаменитый швейцарский сыр, который вошел в пословицы из-за своих сплошных дырок. Вы побродите по улочкам сказочного городка Stein-an-Rhein, где фасад каждого дома – картинная галерея, и насладитесь зрелищем Rheinfall – каскада водопадов, где Рейн клокочет белой пеной, разбиваясь о скалы. Вы побываете под мрачными сводами Шильонского замка, вырастающего из вод Женевского озера, и насладитесь видом женевского фонтана, мощной струей бьющего в небеса. Ваши глаза будут разбегаться при виде калейдоскопа настоящих швейцарских часов, продающихся здесь на каждом углу. Вы познаете вкус настоящего фондю и услышите переливы йодль-пения. Вы поймете, почему русские люди от Карамзина и Достоевского до Ленина так трогательно любили Швейцарию. Кстати, в советские времена нам говорили, что Основатель именно здесь, в Швейцарии, разработал теорию и тактику Революции, но я очень в этом сомневаюсь. Воздух Швейцарии дышит миром и спокойствием, никаких революций ни в прошлом, ни в будущем!

Воздух Швейцарии удивительно чист и свеж, он пьянит и кружит голову. В нашей travel-группе было двадцать человек, в том числе восемь семейных пар, очень добропорядочных и правильных, три девицы в рисковом возрасте за тридцать и я – свободный человек. Временно свободный. От жены. От детей. От внуков.

Одна из девиц звалась Татьяной. Судьба впервые свела нас на Рейнском водопаде. Она шла впереди и, заглядевшись на пенные струи, споткнулась и едва не упала, но волею судьбы рядом был я, ловко подхвативший ее. Очень подходящий случай для знакомства. Она поблагодарила, смутилась и окинула меня взглядом пушкинской героини. Скоро выяснилось, что Татьяна старательно учит английский язык, и мы с потугами, но с увлечением болтали с ней на языке Байрона. В Женеве, финальном пункте поездки, был прощальный ужин, мы с Татьяной сидели рядом, чокались бокалами, и она шепнула мне: «Приходите на берег озера в девять».

Женатые мужчины, кому за пятьдесят, признайтесь честно, кто бы из вас устоял? Увы, она не пришла ни в девять, ни в половине десятого. Она рвалась, она страдала, но более благоразумные ее подруги крепко держали Татьяну за руки. Вот так вот, не получился из меня Евгений Онегин. Может быть, оно и к лучшему. Бог знает, что мы с ней натворили бы под этим романтическим швейцарским небом!

На следующий день мы с Кравцовыми улетали в Лугано. Тичино – самый южный, итальянский кантон Швейцарии. Закрытый с трех сторон горами и обращенный к югу филиал рая на земле. Самолет летел над Альпами, и я любовался феерической картиной, открывшейся из иллюминатора: острые горные пики и долины между ними, покрытые самым чистым на земле снегом и залитые самым ослепительным на земле солнцем.

Мне не спалось этим утром в гостинице. Солнце только вставало, выбрасывая стрелы лучей из-за розовой кромки гор, и вся эта волшебная картина – горы, встающее солнце и небо необычайно чистых красок, – опрокинувшись в захватывающем дыхание кульбите, отразилась в идеальном, без единой морщинки, зеркале озере Лугано. Кафешка в двух шагах от берега была уже открыта. Я заказал insalata italiana e uno bicchiere (бокал) di vino rosso.

– Che vino? – поинтересовался официант.

– Ticinese, naturalmente, – ответил я, и он понимающе улыбнулся.

Я сидел за столиком, цедил вино, впитывая всеми порами моего тела фантастическую картину безумного художника, расстилавшуюся передо мной, и чувствовал себя случайным грешником, незаслуженно, по ошибке заброшенным в этот уголок земного рая. Я понимал, что больше никогда в моей жизни не повторится эта картина, эти впечатления, и старался запомнить, запечатлеть их в памяти на всю оставшуюся жизнь.

Кстати, на заметку Вам, мой читатель, когда Вы попадете в Тичино. Вино из Тичино – vino ticinese – делают на небольших семейных заводиках и не экспортируют заграницу. Это лучшее вино в мире, можете мне поверить. Но все его достоинства можно оценить, только сидя на берегу озера Лугано.

А контракт на поставку недостающих стеклопакетов состоялся удивительно просто и быстро, как и должно все совершаться в этой сказочной стране. Мирослав представил меня директору фирмы, и на следующий же день все было готово – короткие сроки, невысокие цены…

Вот тогда я понял, как и почему удавалось всем этим пацолли, ветрано и каричам беспрепятственно грабить мою страну. Долгое время мы, советские инженеры, были невыездными, варились в собственном, отечественном дерьме, в то время как цивилизованный мир стремительно уходил в новые решения и технологии. Пацолли и Каричи совместно с чиновниками от строительства делали большой секрет из этих технологий. Широкими спинами они отгораживали от нас все новое.

Настал новый, двадцать первый век, моя страна стала свободной и открытой, и я верю, что уже никогда этим стяжателям не будет места в ней.

4

Эта оперативка была 8 декабря, традиционно нудная, все основные работы уже выполнены, и недавно состоялось торжественное открытие башни. По этому случаю мы, строители и монтажники, чисто вымыли шеи и надели наши самые яркие галстуки; нас выстроили в ярко освещенном вестибюле, и мимо нашего фронта двигалась процессия. Впереди шагал Орджоникидзе, он широко и кругло размахивал руками, объясняя, как он строил и воздвигал. Маленький, неприметный Лужков в неизменной кепочке блином казался инородным телом в этой блестящей кавалькаде. Юрий Михайлович остановился и сказал нам несколько приветственных фраз, мы вежливо похлопали, и на этом все закончилось. Не было ни шампанского, ни накрытых столов, ни кавказских тостов, и было обидно за зря отмытые шеи. Положение спасли мои друзья-сербы. Эти сербы обязательно были на каждом российском строительстве. Я не знаю, как, какими путями они проникают на наши стройки, но, в целом, это неплохие ребята. Они истинные славяне, хорошо говорят по-русски, держат слово, и с ними было легко договариваться

– Мы это так не оставим! – заявил Слободан – начальник среди сербов. – Прошу всех к нам.

Мы тесно набились в сербскую каптерку, сдвинули столы, и тут же на них появились пузатые бутылки с сербским пивом и какая-то незамысловатая закуска.

– Пиво без водки – деньги на ветер! – провозгласил Слободан, и мы охотно с ним согласились.

Между прочим, русская водка, добавленная в сербское пиво, вовсе не портит его, даже наоборот, украшает. Как хорошо, что я в этот день был без машины! Мы пили за успех нашего общего дела, за всех строителей, за сла- вянское братство, потом за все хорошее, потом… Я уже не помню, за что.

Оперативка шла нудно и дежурно. Но вдруг мобильник Серегина звякнул особым звонком. Серегин сказал мобильнику: «Хорошо», – и поднялся.

– Так, Неплюев, Вы тут заканчивайте оперативку. Мальцев, Оголь, – он назвал еще семь фамилий, включая мою, – пойдете со мной к Ирине Константиновне.

Мы поднимаемся и гуськом двигаемся в другой, малый совещательный зал. Импозантная моложавая дама с красивым, надменно недобрым лицом, Ирина Константиновна Гаазе была генеральным директором ОАО «СИТИ» и воро- чала всеми деньгами, протекавшими через строительство. Всегда театрально вычурно одетая, с тщательно уложенной, только что из салона, прической, она обладала диким нравом и в своем кабинете орала благим матом, невзирая на лица. Исключением был, пожалуй, наш Илья Дмитриевич, поднять голос на него Ирина Константиновна не осмеливалась. Гаазе была доверенным лицом самого Орджоникидзе, и ей было позволено все.

Через два года проверкой деятельности ОАО «СИТИ» займется Московская счетная палата и выяснится, что более трети из 900 миллионов долларов, ушедших на строительство, утекли неизвестно куда, что контракты заключались без предварительных расчетов и смет, et cetera, et cetera… Но ведь известно, что в России так уж повелось: чем крупнее уголовное дело, тем труднее его распутать…

Кроме Гаазе в зале сидела Маша Черняк. Заместитель директора успешной фирмы «Эдлайн», Черняк, несмотря на свои тридцать пять, для всех была просто Машей. Ей это очень шло и помогало как-то непосредственно решать сложные проблемы. Ирина Константиновна была заметно взволнована.

– Серегин, ты всех привел? Садитесь, господа, я собрала вас по заданию Иосифа Николаевича. Он сам не смог приехать и поручил мне переговорить с вами. Приближается двухтысячный год, и нам поручено на нашем здании смонтировать часы. Эти часы будут символом Миллениума, они начнут отсчет нового тысячелетия, и это нужно сделать до первого января. Маша, покажи.

Маша развернула компьютерную картинку. На голубом стеклянном фасаде здания на стометровой высоте горел яркий круг электронных часов.

– Я никого не могу обязать, – продолжала Гаазе, – но это задание правительства Москвы. Кто добровольно возьмется за эту почетную работу?

После паузы, пока мы таращились на Машин плакат, поднялся Оголь.

– Ирина Константиновна, – как всегда торжественно начал он, – это очень почетное задание, и оно по силам нашей фирме. Но насчет срока Вы, наверное, пошутили. Такие дела за три недели не делаются. Мы беремся все это сделать к первому января 2001 года, в крайнем случае к первому июля.

– Иван Семенович, перестаньте паясничать! – взвизгнула Гаазе. – Я не собираюсь шутить с Вами. Еще раз повторяю, это задание правительства Москвы!

Наступила томительная пауза. Я сидел позади всех, размышляя, и решение задачи вдруг развернулось передо мной. Со мной такое иногда бывает – что-то щелкнет в голове, и вот оно, готовое решение во всех подробностях. Правильное или неправильное – это уже другой вопрос. Я уже бегло просчитал в уме, увидел, как это можно сделать, представил себе конструкцию и ее монтаж. Я поднял руку.

– Минмонтажспецстрой берется.

Я испугался, что Оголь свернет себе шею, настолько стремительно он, как и все остальные, повернулся и уставился на меня.

Потом Оголь долго шипел на меня:

– Ты что, совсем свихнулся? Кто тебя за язык тянул? Ты соображаешь, куда лезешь? До Нового года – двадцать дней. Ни проекта, ни чертежей, вообще непонятно, как лепить эту штуковину на стеклянный фасад. Я знаю, ты отчаянный мужик, но здесь ты точно сорвешься, обгадишь себя и Илью Дмитриевича. Поверь мне, я монтировал этот фасад и знаю, что это просто невозможно в такие сроки.

Конечно, он был прав. Нормальным, таким, как Оголь, людям это не под силу. Я думаю, никто, включая Гаазе, не верил в то, что все это можно исполнить в столь короткие сроки. И что найдется ненормальный, кто решится на это безнадежное дело. Но команда сверху была дана, и система сработала на исполнение команды. Ну, не получится в установленный срок – поругают, дадут новый срок, эка беда! Нельзя же перечить высокому начальнику. Так была построена советская система строительства, такой она остается до сих пор.

Всякий строительный проект, если его пустить по накатанной колее, проходит следующие стадии: составление задания на проектирование – согласование и утверждение задания – разработка проекта в одном из проектных институтов – согласование проекта в многочисленных инстанциях – утверждение проекта – составление сметы на строительные работы и, конечно, ее согласование – разработка рабочих чертежей. Все это занимает как минимум четыре месяца. Затем следует разработка проекта производства работ и его согласование в многочисленных инспекциях. Растет и пухнет папка документов с многочисленными подписями и печатями. Дальше идет размещение изготовления на одном из заводов – составление и согласование договора – еще три-четыре месяца – наконец начинаются монтажные работы – составляются и согласовываются графики производства работ – и совещания – инспекции – проверки – и снова совещания. В работу вовлечена масса людей, и никто не рискует и не несет ответственности, все обложено бумагами и согласованиями. Оголь очень хорошо знал все эти строительные процедуры, и его оценка сроков – год – была весьма оптимистичной.

Только я был ненормальным романтиком и думал по-другому. Я был очарован Машиным проектом, и вся идея – часы как символ Миллениума – захватила меня.

– Все свободны, – коротко сказала Гаазе, – Дипнеру и Маше остаться. Серегин, ты тоже свободен.

Маша была хорошим компьютерным дизайнером, совершенно не разбиралась в конструкциях, и с ней было легко работать. Мы немного пошептались, и я изложил Гаазе условия: договор должен быть подписан в течение двух дней, подрядчик – «Стройсталь», субподрядчик – «Эдлайн», аванс – 70 %, перечислить в течение двух дней.

– И еще, Ирина Константиновна, – сказал я, – мои условия: времени в обрез, и поэтому оградите меня от вся- ких комиссий, согласований и совещаний и особенно от помощи Серегина.

В своем кабинете Илья Дмитриевич выслушал меня, походил взад-вперед, улыбнулся:

– Я знаю об этом проекте. Вы правильно поступили. Я позвоню Ирине Константиновне, она редкая стерва, но придется с ней работать, выбивать деньги.

5

Вряд ли когда-нибудь в моей жизни было более напряженное время – эти три недели. На мне замыкалось все – расчеты, разработка чертежей, работа изготовителей, декораторов, светотехников, монтаж системы подогрева, элек-тронной системы управления, разработка проекта монтажа, просчет всех затрат и стоимостей, составление договора. Нужно было предусмотреть каждую мелочь, всё расписать по дням и даже часам. И везде проблемы, что-то не учтено, разработанный график понемногу сползает, срывается.

Сама задача была очень сложной. Несущая конструкция часов должна быть малозаметной, но прочной и жесткой. На высоте свыше ста метров ветровые нагрузки увеличиваются вдвое, ветер там не задерживается городской застройкой и гуляет вольно, но конструкция должна быть предельно легкой, ведь она будет висеть на хрупком стеклянном фасаде. Она должна противостоять ветрам, дождям, снегопадам и морозам, не должна покрываться изморозью и обледенением. Ей не позволено дрожать и вибрировать. Громадина диаметром шесть метров должна быть изготовлена с точностью до долей миллиметра и на сумасшедшей высоте совпасть с заранее выполненным креплением. В конструкции должны быть предусмотрены отверстия для проводки проводов и подогревающего кабеля, для крепления всех элементов электронных часов. У меня нет права на ошибку! Решаю, что основным элементом часов будет тор – бублик из нержавеющей трубы диаметром 114 миллиметров. Эту трубу нужно точненько свальцевать и сварить. Такая работа под силу авиастроителям – Воронеж или Ульяновск, но у меня нет времени на поездки и перевозки. Кто же в Москве сможет изготовить такую конструкцию? Отзывается завод «Энергия», что в Королеве. Да, там, где делают ракеты. В то время, в конце девяностых, там не делали ракет. Вся космическая программа была свернута, и огромные пролеты цехов знаменитого завода пугали пустотой и мертвой тишиной, но остались люди – рабочие и инженеры, умеющие делать уникальные вещи, и им было позволено брать заказы со стороны, чтобы выжить, свести концы с концами.

Это был инструментально-механический цех, отличные ребята-инженеры Епишин и Макаров и, конечно, рабочая бригада. Им всем надоело вынужденное безделье, и мы с ними обсуждаем мои торопливые чертежи и эскизы.

– И это будет висеть на самой верхотуре башни, у всей Москвы на виду? – спрашивает меня бригадир Петр Никитич. – Это здорово! Не волнуйтесь, сделаем все в лучшем виде.

Я подробно объясняю мои требования, какие размеры необходимо выполнить особенно точно, и на моих глазах за неделю рождается многоглазое чудо, сверкающее серебристым пламенем. Это королёвские ребята по своей инициативе сделали электрополировку.

Самое тяжкое для меня начинается ночью. Закрываю глаза, и перед мысленным взором проносится, прокручивается весь суматошный день: не перечислили деньги за нагревательный кабель, нигде нет троса диаметром 11,5 миллиметра, придется брать трос диаметром 13 миллиметров; заказана машина для доставки конструкции из Королева в центр Москвы, но «бублик» не вписывается ни в какие габариты, для провозки нужно получить специальное разрешение, ГАИ должна на два часа остановить всякое движение по маршруту, а сделать это можно только ночью; на площадке необходимо соорудить тщательно выверенную деревянную постель; там должен дежурить автокран, нужно предусмотреть специальные мягкие стропы для разгрузки, чтобы не повредить, не поцарапать поверхность; нужно научить стропальщиков, как цеплять. Ой, забыл проверить болты для крепления. Тяжесть ответственности придавливает, гнетет. Так, спокойно. Нужно отбросить скверные мысли и хорошо отоспаться, завтра – опять туго закрученный день. Еще есть небольшой запас времени, и все еще можно поправить. Получилась хорошая и по-настоящему красивая конструкция, уложился в массу 450 килограммов, по моим кондукторам и по моей разметке на высоте 96,2 метра на фасаде просверлены отверстия для крепления часов. В четыре часа утра просыпаюсь в холодном поту: приснилось, что ошибся с размерами отверстий. Прокручиваю в уме. Нет, все правильно, но жесткость чашек для часов нужно проверить еще раз. Хватит ли прочности болтов крепления? Боже милостивый, когда это все закончится?

С утра еду к Владимиру Ильичу Травушу, главному конструктору «СИТИ», просматриваем с ним все мои расчеты, он ободряюще улыбается – все в порядке. По два-три раза на день меня ловит Серегин и начинается: «Где конструкции? Как выполняется график? Почему не информируете?» Ему нужно докладывать Гаазе, он трусит, мотает мне и так вконец истрепанные нервы.

Наконец, 24 декабря поздно ночью удалось привезти на площадку конструкцию. Мой бригадир монтажников Коля Гапчук все сделал правильно, разгрузил, разложил и собрал.

Утром приезжают Кравцов с Писаревым, и мы любуемся лежащей перед нами на снегу фантастической фигурой. Громадная баранка с ресничками-минутами соревнуется в блеске со свежевыпавшим снегом, вынесенные на тонких трубках круглые плошки-часы похожи на глаза инопланетного чудовища.

Первый день реальных успехов, но самое главное еще впереди. Приезжают из «Эдлайна» декораторы, светотехники, монтеры, привозят целую машину оборудования, кабелей и проводов. Времени в обрез, и они работают в три смены, на морозе, в тонких перчатках, лишь иногда прерываясь, чтобы отогреть коченеющие руки. А мы с Колей Гапчуком готовимся к монтажу. Громадное, хлипкое и хрупкое полутонное сооружение предстоит вознести на стометровую высоту вдоль стеклянного фасада, там, на высоте, освободить от транспортной рамы и траверсы, выверить с точностью до миллиметра, притянуть болтами к этому стеклянному фасаду, но так, чтобы, не дай господи, не повредить этот самый фасад; не дай господи, не зацепить, не порвать паутину проводов и кабелей, опутавших часы. Не дай господи, не повредить хрупкие пластиковые колпачки, ограждающие светодиоды; не дай господи, не стукнуть этот фасад при подъеме! И все это зимой, на морозе и наверняка ночью.

Я думаю, что цирковые номера под куполом не отрабатываются с такой тщательностью, как мы с Колей отрабатывали эту операцию. В бригаде шестеро украинских хлопцев из Тернополя, приехавших в Россию на заработки, все – асы монтажного дела, отработавшие со мной больше года, и мы проходим с ними раз за разом, до мелочей, все этапы предстоящей работы. Долго и тщательно я подбирал монтажную лебедку. Она должна быть тихоходной, с плавным ходом, с большим барабаном для троса и очень надежной. Нашел такую, но она весит 350 килограммов, вручную не поднять, и мы устанавливаем на крыше легкую лебедочку, с ее помощью поднимаем основную лебедку и бухту троса – 140 метров. Весь сложный подъемный механизм нужно тщательно закрепить и выверить, вывести силовой и управляющий кабели, укрыть от снега, соорудить монтажные люльки, с которых предстоит работать. Лифты на башне еще не работают, и я по четыре-пять раз в день поднимаюсь по лестницам на тридцать четвертый этаж. Восемьсот ступенек вверх – восемьсот ступенек вниз, и снова восемьсот вверх… К вечеру ноги становятся чугунными и подламываются в коленях. Я читал, что есть такой вид спорта и что проводятся соревнования по скоростному подъему на небоскребы. Так вот, после таких тренировок я вполне мог бы…

Наступает двадцать девятое – день штурма высоты. Отгоняем толпу зевак и устанавливаем ограждение. Можно начинать, но нет автокрана. Вчера вечером ругался на строительном диалекте с механиком: кран к девяти, кровь из носу! Но вот уже десять часов, одиннадцать, а крана нет, вышел с базы, а где он? Начинаю понемногу сходить с ума.

– Коля, вот деньги, беги, ищи левака. Нельзя срывать монтаж!

Но где там, какой левак может быть в этой сумасшедшей предновогодней городской суете! Кран появляется без двадцати двенадцать, он застрял в пробке где-то на Ярославском шоссе, и у меня уже нет сил материть его.

– Коля, давай вперед!

Гапчук собран и спокоен, он проверяет рации, еще раз инструктирует хлопцев. Я отхожу в сторону, чтобы не сорваться, не вмешаться без толку в дело. Предстоит сложная и четкая совместная работа двух механизмов – автокрана и лебедки на крыше. Старт! Коля работает ювелирно. Вот перевалили через выступающий вперед стеклянный атриум, и гигантский паук медленно-медленно приближается к фасаду. Теперь предстоит еще один цирковой трюк – отстропить, освободить автокран на уровне наклонного стеклянного атриума, покрытого свежим снежком, там Коля заранее навесил лестницу. Поднимается ветер, мотает, относит в сторону моего паука, злобно пытается хлопнуть им по стеклянному фасаду. На канатных оттяжках повисли, держат его мои хлопцы. Нет, обошлось. Коля Гапчук работает четко, отдавая команды по рации, медленно и плавно подводит конструкцию к фасаду, медленно и плавно мои часы ползут вверх. Монтажники бегают по балконам, перехватывают оттяжки, ведут груз. Десятый этаж, одиннадцатый этаж… тринадцатый… Стоп, все встало.

– Коля, в чем дело?

– Эдуард Иосифович, нет энергии!

Бегу на подстанцию. Оказывается, какой-то идиот на стройке вздумал что-то подключать на девятом этаже и вырубил электроэнергию. Два часа ищу этого идиота, а он ушел обедать! Уже исчерпаны все мои активы специфического строительного языка. Потеряно время, короткий зимний день сменяется сумерками. Медленно ползут вверх, уменьшаясь в размерах, мои часы. Двадцатый этаж, остановка, монтажники перебрались на балкон следующего этажа. Двадцать первый этаж, двадцать второй… двадцать пятый… тридцатый… Остановка.

– Коля, в чем дело?

– Эдуард Иосифович, лебедка не тянет.

– Как не тянет? Лебедка на 600 килограммов, с запасом! Поднимаемся      наверх,      снова      восемьсот      ступенек, а там, на крыше, застаем жуткую картину: стосорокаметровый трос заполнил весь барабан, в несколько слоев, и забил, заклинил лебедку. Вспоминаю, что лебедка рас- считана на трос 11,5, а снабженцы привезли трос 13. Не подумал, упустил, ошибся. Осталось-то всего четыре метра, чертов паук болтается на ветру на стометровой высоте, ни вверх, ни вниз, и это катастрофа. Но у меня есть Коля Гапчук.

– Эдуард      Иосифович,      будем      поднимать      ручными талями.

– А тали есть?

– Есть только одна, нужна еще одна для перехвата.

– Садись в мою машину, поехали искать. Возвращаемся уже поздним вечером, включаем прожектор. Мои хлопцы-монтажники стоят группой, сму- щенно мнутся.

– Эдуард Иосифович, у нас поезд через два часа.

Они уже почти год не были дома, на новогодние праздники их ждут жены, семьи. Они так долго ждали этого дня. Для меня это был еще один нокдаун, второй за вечер.

Вообще-то в повседневной практике после двух нокдаунов боксера снимают с ринга, но я цепляюсь за канаты, пытаясь удержаться на ногах.

– Вот что, хлопцы, – говорю я, – троих из вас я отпускаю, а остающихся, даю слово, отправлю завтра. Знаю, что трудно с билетами, но гарантирую, что достану и отправлю. Вы мне верите?

Ребята совещаются и договариваются, что остаются Микола, Грицко и Михаил. Да и у нас с Гапчуком есть руки. Полметра вручную подъем на тали, перехват, еще полметра, еще перехват. Немеют руки, глаза слепнут от лучей прожектора. К одиннадцати часам добрались до места. Сумасшедшая мысль: а вдруг не совпадут крепления? Что тогда? Но все совпало. Помогаю спустить люльки, отсоединить раму и траверсу, завести и затянуть болты крепления.

– На сегодня все, отбой, заканчиваем завтра утром. Автобус увозит рабочих, а я, едва живой, еду домой ночной Москвой.

Тридцатое декабря, день удач. Утром опустили траверсу и тали, завели внутрь здания пучки проводов и кабелей. Ничего не разбито, не повреждено. Стою внизу, задрав голову, и не верю, что мы совершили это чудо. Кто-то сильно хлопает меня по плечу, оглядываюсь – Оголь.

– Ну ты, Эдуард, даешь! Не верил, не верил!

– Знай наших, Иван Семенович!

Подъезжает Серегин, знакомые строители, вертят головами.

– Слушай, а как ты умудрился это сделать? Они не свалятся нам на голову?

Я посмеиваюсь.

– Полезайте наверх, посмотрите.

На больших черных машинах подъезжают Орджоникидзе, Гаазе, Писарев, пожимают мне руку, благодарят. Илья Дмитриевич доволен, смеется.

– Иосиф Николаевич, я же говорил Вам, что школа Минмонтажспецстроя жива и никогда не подводит.

– Харашо, маладцы, – говорит Орджоникидзе. – А когда загарится?

– За два дня закончим монтаж и наладку, включим вовремя.

Наверху, на тридцать первом этаже колдует Володя Макаревич. Собирает электрическую схему, прогоняет командоаппарат, настраивает систему.

А хлопцев я отправил домой, на Украину, только пришлось просить Писарева о помощи. Билеты достали через какую-то бронь правительства Москвы.

В предновогодний вечер сажаю в машину жену Люсю, и мы едем смотреть новоявленное чудо – мои часы. Как только мы подъезжаем, в темноте ночи вспыхивает огненное кольцо, гаснет, и вот по кругу побежали реснички- минуты. Володя Макаревич прогоняет часы в режиме наладки. На площади перед башней – толпа людей, задранные вверх лица. Отсчитываются последние часы уходящего века, а я стою, опустошенный, и грущу, самому не понятно, о чем.

Потом я задавал себе самому вопрос: зачем мне был нужен этот напряг, эта бешеная гонка, эта жизнь на грани срыва? Неужели нельзя жить размеренно и спокойно? И не находил ответа. Больших денег мне это не принесло, славы – тоже, да я за этим и не гонюсь. Прежде всего, это нужно мне самому. Такие события – яркий фейерверк на сером полотне жизни. Я сам, по своей воле устроил себе этот экзамен и выдержал его. Это была моя вершина, она покорена. Будут у меня и другие вершины.

Я не сноб и не стяжатель лавров, но иногда всплывает в памяти, приятно щекочет самолюбие мысль, что я оставил после себя следы, за которые не стыдно. Они разбросаны по Москве и не только по Москве, и можно подойти, постоять, спросить холодный металл:

– Ты помнишь обо мне? Я нарисовал тебя на листе бумаги, я прожил с тобой эпизод моей жизни, я мучился с тобой, и ты мне покорился.

Надменный металл не помнит, но помню я.

Художник

1

– Сережа, а нарисуй испуганного человека.

Сережа задумывается на минуту, и вот на листе бумаги возникает картинка: высокий забор из сплошных, скучных, серых досок, над верхним обрезом – пальцы уцепившегося за них человечка, а между пальцами – разбежавшиеся в ужасе глаза под взметнувшимися вверх бровями и вспаханный морщинами лоб. Это была занимательная игра – несколькими движениями карандаша изобразить задание. У Нины хранились Сережины эскизы. Веселый – круглый, как колобок, откинувшись назад и выставив пузо, заразительно хохочет. Злой – под густыми взъерошенными бровями – пронзительный, напряженный взгляд. Были здесь Дождик – лужи с веселыми пузырями – и Солнце – отразившееся в тех же лужах. Четкие, летящие карандашные линии.\

Они были очень разными, Нинины сыновья, старший Сережа и младший Саша. С Сашей было все ясно – как две капли воды похож на отца, Виктора, и внешне, и темпераментом. Неулыбчивое аскетичное лицо с породистым, четко вылепленным крупным носом, жесткая щетина волос. Целеустремленность и упорство в достижении цели, затаенная тоска по не совершившемуся и обида на несправедливость.

Жизнь действительно была несправедлива к Виктору. Его детство прошло в Москве, единственный сын инженера Гертера, отдельная квартира в Хамовниках, выходящая окном на Москву-реку, а дальше, за рекой, – Нескучный сад – праздничная картина, запечатлевшаяся навсегда в памяти. И конечно, двор, полный друзей. Кумиром и заводилой мальчишек во дворе дома был Егорка, льнокудрявый физкультурник с ткацкой фабрики. У Егорки были ярко-голубые веселые глаза, задорный курносый нос и округло вылепленные мускулы торса. Он мог двадцать раз подтянуться на дворовом турнике с преданностью – ноги вытянуты в струнку под прямым углом. У Вити так не получалось, но он очень старался, наращивал мышцы, хорошо учился в школе. Все было светлым и радостным в том далеком детстве, а потом и в юности.

Отца Вити почему-то не арестовали в тридцать седьмом, хотя забрали почти всех, кто работал с ним рядом на патронном заводе. Но страшные дни, месяцы, годы ожидания ареста, когда просыпаешься ночью от каждого шороха, не прошли даром для него. Стало прихватывать сердце, два раза лежал в больнице после сердечных приступов. Может быть, потому-то и не арестовали? Он умер накануне войны, прямо за рабочим столом остановилось инженерское сердце. Это было первым из ударов, разрушивших хрустальную московскую мечту Виктора. С началом войны, в августе сорок первого краснопетличные энкавэдэшники выселили их с мамой из московской квартиры и шестнадцатилетнего Виктора отправили в Севураллаг валить лес на благо Родины. Маму Ольгу Александровну, урожденную Савицкую, забрали тоже, эшелоном вывезли в Казахстан. Тогда не разбирали – русская или нерусская, было не до этого, раз фамилия немецкая, значит, враг, значит – долой из Москвы. Виктор освободился из лагеря в сорок шестом. Деятельная Ольга Александровна писала письма во все инстанции, что она инвалид, нуждается в опеке и уходе, Виктор – единственный сын, больше некому о ней заботиться, и добилась, наконец. У нее действительно были больные ноги. Виктор определился с работой на завод имени Пархоменко учеником токаря, а учителем его стал пленный немец Дитер, маг и чародей токарного искусства. Он научил молодого и старательного ученика всем премудростям сложного и тонкого дела. Как затачивать резец под чугун и как под твердую сталь, как выбирать скорость оборотов станка и как добиваться гладкой и чистой поверхности обтачиваемой детали. В сорок восьмом Дитер вернулся к себе в Германию, а Виктор стал лучшим токарем в инструментальном цехе завода.

Жизнь понемногу налаживалась, он встретил Нину, растут сыновья, но прошлая обида болезненной, незаживающей занозой застряла в памяти. Стоило ему выпить, как пережитое прошлое черной пеленой затемняло ему мир, и Нине нужно было много терпения, чтобы утихомирить мужа.

У Сережи все было не так, как у отца и младшего брата. Бесформенный, картошкой нос, точно, как у Нины, все черты лица – округлые, незавершенные; непокорные, слегка вьющиеся волосы и взгляд, устремленный в себя, словно какая-то затаенная мысль постоянно мучает его. Непредсказуемость и тягучесть была и в поступках, в характере. На ранней детской фотографии он – пухленький, очаровательный ангелочек, радостно улыбающийся, – сидит с детским мячиком на бабушкином диване. Первый внук в только что построенном бабушкином доме, и бабушкины надежды на новую, светлую и счастливую жизнь. Пережито, слава богу, голодное послевоенное безвременье разрушенной страны, и на Сереженьку не могут нарадоваться счастливые родители и счастливые бабушка с дедом. Но потом, после рождения младшего брата Саши, все пошло как-то вкось и вкривь. Был Сережа первенцем, баловнем, центром всеобщего внимания, но вдруг появляется новая кукла, и Сереженька уходит на второй план. Неосознанная, затаенная ревность и соперничество будут сопровождать братьев всю жизнь.

Сережа все схватывал на лету, легко и без напряжения. Рано, в пять лет, научился читать, хотя специально никто его этому не учил. Читал все, что попадалось, без разбора, и второй том Пушкина, еще из Москвы, потрепанный и любимый Ниной, и «Жизнь животных» Брема, тоже из Москвы, разрозненные тома, чудом сохранившиеся после всех переездов и переселений, и «Милый друг» Мопассана. Нина недоумевала, что он понял в этом «Милом друге», но его, скорее всего, увлекал сам процесс чтения. А Нине было некогда всерьез заниматься воспитанием старшего сына. Работа в школе, проверка тетрадей, уборка-стирка-готовка, капризная свекровь, пеленки младшего сына поглощали все время. А лето Сережа проводил, конечно, у бабушки в загородном доме, там свежий воздух, там был простор, друзья-мальчишки, там ему было лучше.

В школе Сережа учился ни хорошо, ни плохо, середнячком, при том что все предметы давались ему легко. Ему не нужно было зубрить, долго сидеть над домашними заданиями, просто все это ученье было Сереже неинтересно. Кроме русской литературы и рисования. На уроках литературы он мог поразить Евгению Ивановну, прочитав наизусть «Узника» Пушкина или «И какой же русский не любит быстрой езды…» из «Мертвых душ», то, что не задавали. Или вдруг заявить, что Пушкин писал не по вдохновению, а по необходимости заработать деньги. Евгения Ивановна, пышная формами, экзальтированная дама, обожала Сережу и с придыханием высказывала Нине, какой у нее замечательный сын, и как тонко он чувствует русскую литературу. Учитель рисования и черчения Михаил Григорьевич ставил Сереже только пятерки. У Сережи Гертера была легкая рука, безошибочно очерчивавшая контуры предметов, а искусство перспективы он понял и поймал с первого же слова.

– Вашему сыну нужно совершенствоваться в рисовании и живописи, – настойчиво говорил Михаил Григорьевич Нине.

Она пропускала это мимо ушей. Какая живопись? Разве можно чистым искусством заработать на жизнь? Нина прошла через это. В юности она увлеклась богатством и красотой русского языка и мечтала стать лингвистом. Два курса в университете на филологическом факультете, а потом суровая действительность жизни заставила ее оставить университет, и пришло понимание того, что души прекрасные порывы и необходимость зарабатывать средства существования расходятся по разным дорогам. Вот и работает Нина учительницей в младших классах, привыкла, научилась радоваться общению с детьми, убедила себя, что нести детям доброе и вечное – ее призвание. А красота и богатство великого и могучего – это осталась с ней, это красота и богатство ее души.

Как случилось то, что старший сын все больше отдалялся от нее, все больше уединялся в своей комнатушке? Молчаливый и замкнутый, он жил в мире книг. Мир этот поражал мать разнообразием и взаимной несовместимостью: Рэй Бредбери, Артур Кларк и Зигмунд Фрейд, книги по истории и растрепанный том «Жизнеописаний наиболее выдающихся живописцев» незнакомого автора Джорджо Вазари. Откуда, какими путями достает он эти редкие книги? Юношеские увлечения, думала она, пройдет, перемелется. В семье уже давно сложилось понимание того, что сыновья должны пойти по стопам отца на производство. А живопись? Пусть она останется увлечением, украшающим серость будней.

Вот так, по литературе и рисованию – пятерки, а по остальным предметам сын переползал с троек на четверки. Не потому, что неспособный, а по лени и небрежению.

– Сережа, почему ты меня позоришь? – время от времени возникал педагогический, как язвил сын, разговор. – Анна Михайловна опять упрекала меня, что ты не сделал домашнее задание, грубишь ей на уроках.

– Опять эта мымра-математичка, – морщился Сережа. – Достала она меня.

– Это не она, это ты ее достал! Она несчастная женщина, у нее болеют дети, муж выпивает, а тут вы портите ей и без того тяжелую жизнь. А Денис Евгеньевич жалуется, что на уроках физики ты о чем-то мечтаешь, не слушаешь его объяснения…

– Да что мне его объяснения? – отговаривался сын. – Я и без него знаю закон Ома. Я «Занимательную электротехнику» Перельмана давно уже прочитал. Ну ладно, не нудись, так уж и быть, исправлю я оценки и по математике, и по физике, чтобы не приставали к тебе.

Он набрел на этот салон случайно. Болтался бесцельно по улицам, томимый бездельем, какой-то неясной безысходностью. На его Федоровке – рабочем поселке на задворках Караганды – вообще была серая тоска. Грязная улица с обшарпанными пятиэтажками, через дорогу – унылый подслеповатый куб заводской проходной, справа от него – ржавые ворота, из которых выезжали ржавые грузовики с какими-то железками в кузове. Дальше, за заводом, – карьер, вздыбившийся безобразными кучами песка с клочьями полурастаявшего грязного снега. Снег в поселке никогда не был белым, он даже падал серыми хлопьями, а упав, тут же покрывался черными разводьями. По улице шли одетые в серое, безразличные люди, не отрываясь, смотрели вниз, себе под ноги, чтобы не оступиться, не поскользнуться на затоптанном снегу, чтобы спрятать глаза от серого неба, низко нависшего над черной землей.

В городе было не так томительно. Ходили автобусы, туго набитые людьми, плотно стоявшими на остановках. В витринах магазинов стояли манекены с нелепо раздвинутыми, неподвижными руками. Стайка смеющихся девушек прошла мимо, занимая почти весь тротуар, так что Сереже пришлось посторониться, и он еще долго смотрел им вслед, недоумевая, чему они могут радоваться. Девчонок Сережа не принимал и не понимал. Все они были ломаки, жеманно хихикали и болтали всякую чепуху, стреляли глазками, бездумно зубрили школьные предметы. О чем с ними можно говорить? Разве что – дай списать домашнее задание, а то я не успел…

На фасаде была надпись: «Художественный салон “Эврика”». Сережа поморщился: от этого салона, и особенно от эврики, за версту несло мещанским самохвальством.

Салон – это что-то такое напыщенное, напудренные дамы и кавалеры раскланиваются и приседают в реверансе, разводя руками, как манекены в витрине. Он прошел было мимо, но почему-то остановился. Надпись была легкой, стремительные буквы выстроились в безупречную строку, а язычок у «Э» изящно поддразнивал Сережу. Потоптавшись, он толкнул дверь, легко и услужливо расступившуюся перед ним. Внутри салон был освещен ровным, теплым светом. Он нерешительно переминался с ноги на ногу, не зная, что предпринять. Невысокая и стройная молодая женщина, какая-то очень ладная, Сережа не смог сразу разобраться, почему она ему так понравилась, вышла навстречу.

– Вы что-то хотели?

Сережа конфузливо топтался, стащив с головы шапку, мял ее в руках, беспомощно озирался.

– Вот я шел мимо, хотел посмотреть…

– Если Вы хотите посмотреть экспозицию, у нас, извините, вход платный.

Только сейчас он заметил слева изящный столик с надписью: «Ваш взнос – на развитие и продвижение искусства» с горкой монет и бумажек рядом. Тут же – настенная вешалка с несколькими висящими на ней плащами. Сережа вытащил мятый рубль из кармана, повесил свою не совсем чистую, с прорехой на рукаве куртку и прошел, стыдливо осознавая неприличность в открывшемся ему пространстве своих видавших виды ботинок и мятой рубашки с залоснившимся воротом. Помещение было небольшим, очень чистым и светлым, на стенах висели картины в рамках.

– Можно посмотреть? – спросил он у женщины.

– Да, конечно, и даже купить можете, если что понравится.

В том, что этот недотепа может что-то купить, Валентина Николаевна очень сомневалась, тем не менее в стеснительности и неуклюжести парнишки была некая необычность, и она краем глаза наблюдала за ним. У Валентины Николаевны был наметанный глаз на посетителей. Обычно они скользили равнодушными взглядами по скромным этюдам, висевшим на стенах, потом подходили к ней:

– Скажите, а нет ли у Вас чего-нибудь такого? – они пальцами крутили в воздухе. – Поярче!

– Нет, поярче у нас нет.

После этого посетители из вежливости спрашивали, а почем эти, кивали и уходили. А этот подолгу останавливался перед каждой картиной, разглядывал молча, особенно долго он стоял перед небольшой картиной Эрика Блюменкранца, несомненно, лучшей на ее выставке. Это был пейзаж в стиле Левитана – тихий уголок карагандинского парка. Парнишка приглядывался к картине справа и слева, молча шевелил губами. А тем временем помещение наполнялось гулом голосов. Молодые веселые люди с мольбертами в руках раздевались, переговаривались, шутили. Валентина Николаевна подошла к новичку.

– Извините, выставка временно закрывается, у нас сейчас начинаются занятия в студии.

– Занятия? А… А можно мне? Попробовать? Только у меня с собой ничего нет…

– Хотите попробовать? – какое-то озорное любопытство толкнуло ее. – Хорошо. Эрик, у нас есть свободный мольберт?

Сегодня темой занятий была классика – гипсовый бюст на смятой, складками скатерти. Валентина Николаевна ходила, наблюдая за рисую- щими. У Наташи, как всегда, было неважно с пропорциями, она не чувствовала их, лоб и подбородок выходили неестественными, и Валентина Николаевна терпеливо поправляла ее. У Кости хромал рисунок, его штрихи были несмелыми, он долго, мучительно искал верный контур. Только Эрик, как обычно, творил легко и быстро. Изящ- ный, но мертвый, холодный кусок гипса на нарядной салфетке. Эрик был легким по характеру, и Валентина Николаевна не знала, что с этим делать. Несомненно, большие способности, верная рука, но не было твердости характера; все, что он делал, было скольжением по поверхности. Уже заканчивалось время, отведенное на урок, и она подошла к новичку, неловко скорчившемуся за самым задним столом. Это было удивительно. Голова, обрисованная четкими, уверенными линиями, казалась живой, застывшей в мучи- тельном развороте, все пропорции были пойманы. Несомненно, в рисунке были недостатки, не были проработаны полутени на гипсе, черты лица были смазанными – то, что дается длительным опытом, – но у этого парня было главное – твердая рука, верный глазомер.

– Вы где-то учились раньше?

Он смешался, боднул шишковатым лбом.

– Нет, я сам.

– Всем внимание, урок закончен, – объявила Валентина Николаевна, – будем подводить итоги. Галя Выхина. У Гали есть успехи. Но посмотрите на складки скатерти. Они же совсем плоские, Гале необходимо продолжать работать с тканью. Косте нужно отрабатывать рисунок. У него хорошо получаются тени, но рисунок неуверенный, а дается это работой и только работой. Занимайся дома с простыми геометрическими телами – конусами, кубиками, шарами. А еще я хочу представить вам, друзья… Кстати, как Вас зовут? Сережа? Вот его рисунок. Давайте устроим коллективную разборку. Вы, Сережа, не против? Ну и отлично. Только не обижайтесь на критику. Кто начнет? Эрик?

Этот Эрик был задавакой и любителем покрасоваться. Он начал говорить об игре света и тени, о свете падающем и отраженном…

– А мне нравится, – просто сказала Наташа, – как бы там ты, Эрик, ни умничал.

Валентина Николаевна Иванченко окончила Высшую художественную школу в столице – «Вышку» в просторечии. Преподаватели говорили, что у нее есть большие способности и пророчили ей карьеру в живописи, но художником Валентина Николаевна не стала. Не чувствовала в себе божественной искры. Она была женщиной и понимала, что служить высокому искусству можно только отрекшись от всего личного, принеся в жертву семью и благополучие. Не была она способна на жертвенность, и решила служить Аполлону расчетливо и с пользой. Продав загородную дачу, оставленную родителями (эта дача была ей совсем ни к чему), Валентина Николаевна открыла небольшой выставочный салон на улице Ерубаева и стала собирать молодых, подающих надежды художников. Ой, каким непростым было начало! Сколько кабинетов пришлось пройти! Для стартовой выставки она наскребла полтора десятка работ, своих, пылившихся на родительском чердаке, да еще помогли старые друзья по школе. Но в отделе по культуре при Горсовете ей откровенно дали понять, что без опоры на национальную культуру салону не позволят работать. Пришлось повесить, по рекомендации этого отдела, бездарную мазню Жаныбекова, вообразившего себя великим сыном казахского народа. Этот Жаныбеков теперь регулярно приходит, дурно пахнет, надолго рассаживается в центре зала и надоедает Валентине: «Почему до сих пор не продали мои картины? Я нарисовал еще три, завтра принесу…» Приходится терпеть, выкручиваться, объяснять, что места нет, нужно подождать. А молодые ребята потянулись к Валентине. После строгого отбора она оставила пятерых самых способных, да еще пришлось держать Фариду Беклемишеву, полную бездарность, но без национальных кадров никак нельзя.

Ребята были молодые, все очень разные, и Валентина терпеливо занималась с ними. Учила тому, что знала и умела сама: как владеть карандашом, углем и кистью, как натягивать и грунтовать холст, как класть тени… Удачные этюды выставлялись на продажу, и постепенно салон приобретал известность. Стали поступать заказы – на натюрморты, на букеты цветов и на портреты, большей частью по фотографиям почивших родственников. Валентина понимала, что такого рода заказы опасны для художника: можно скатиться к иллюстративности, потерять тонкое ощущение жизни на полотне, но нужно было как-то существовать, зарабатывать деньги. Понимала она также, что из Миши Визильтера никогда не получится подлинного художника, слишком увлекался он цветовыми эффектами, зато его букетики и слоники охотно покупались непритязательной публикой.

Большие надежды подавали трое. Эрику – легкому, стремительному и в жизни, и в творчестве – не хватало усидчивости, терпения, тщательности в работе, отчего его картины носили характер незавершенности, эскизности. Что делать, таков был его характер, а характер художника неминуемо проявляется в его работах – так философствовал профессор Вязников в Вышке, и только пережитая трагедия или высокое чувство способны изменить общее восприятие жизни художником. Эрику это не грозило – у него была состоятельная семья, и он свободно скользил по жизни.

Костя был прямой противоположностью Эрику. Медлительный неулыбчивый тугодум, он обладал исключительной работоспособностью. Всегда недовольный собой, он снова и снова смешивал краски, пока не добивался своего. Его картины были его собственным отражением – вязкая тяжесть обнаженной земли, несокрушимость стволов деревьев, тугая, маслянистая зелень листвы. Костя шел дорогой поиска и тяжелого труда, где много неудач и редко-редко мелькает озарение. Хватит ли у него работоспособности, чтобы выйти на признание ценителей искусства?

Всего труднее было с Натальей Горелой, чувственной и неуравновешенной, с ломким характером и резко меняющимся настроением. В периоды духовного подъема у Наташи получалось все, ее рука становилась твердой, глаза горели вдохновением. Но проходил эмоциональный заряд, и Наташа превращалась в дохлую рыбу, как называл ее состояние бесцеремонный Костя. Она даже менялась в лице, точно это была другая, не похожая на ту, вдохновленную. В это время Валентина Николаевна оставляла свою ученицу в покое, женским видением понимая бесполезность давления, и Наталья сидела, сложив руки, наблюдая все происходящее безучастно и тоскливо.

В рисунке новичка было что-то необычное, что Валентина угадывала за дилетантскими неправильностями, и весь он был неправильный, угловатый, неотесанный, стеснительный. Потом, после занятия, он остался, подошел к ней, мялся, топтался нерешительно.

– Я вот… Хотел бы… А можно я к Вам на занятия ходить буду?

– Конечно, можно, Сергей. Только ты должен понимать, что все это – и холсты, и краски стоят денег.

– Я понимаю. А сколько нужно платить?

– Ну, мы не устанавливаем единую плату, ребята платят, кто сколько может. Это добровольно, на общее дело.

Сережа перестал получать тройки в школе. У них с отцом состоялся мужской разговор, результатом которого стала договоренность: деньги на занятия в студии – только при условии «без троек», и это условие твердо выполнялось обеими сторонами. Нина удивлялась, видя, как на глазах меняется сын. Студийцы молча приняли Сережу в свою среду. Это был другой, ранее не ведомый для Сергея мир, где обязательным было неброско, но стильно одеваться и где были встречи друзей на квартирах. На этих встречах слушали музыку на костях – не ту, что неслась из черных тарелок репродукторов, а ту, что записывалась на рентгеновских снимках и продавалась на черных рынках, – Элвис Пресли, «Beatles», «Rolling Stones». На этих дружеских встречах обсуждали то, что удавалось услышать ночами сквозь вой заглушки, и выпивали. Душа художника, рассуждал Эрик, должна отрываться от земли, должна витать в тонкой ауре и тумане образов и эмоций, лучше всего для этого подходит виски, да вот где его достать? Поэтому довольствовались коктейлями из болгарского сухого вина, сдобренного презренной водкой, с добавками неведомых ароматов из секретных пузырьков.

Все это стоило Нине немалых денег, но она экономила, выкручивалась, скрывая многое от Виктора. Муж был совершенно нетерпим к этому баловству. Огорчало ее то, что Сережа стал частенько приходить поздно и в крепком подпитии, а она не спала, слушала шаги на лестнице. Сын все больше отдалялся, замыкался в своем собственном мире, запирался в своей комнате. Его комната в квартире, размером всего-то два на три, превратилась в хаотический склад странных вещей. С радиорынка-развала Сережа притащил груду радиодеталей – стальные шасси, радиолампы, мотки проводов, динамики, жучки конденсаторов и электросопротивлений. Целую неделю до глубокой ночи по квартире гулял сладковато-трупный запах горелой канифоли и доносился треск настройки – Сережа паял, собирал коротковолновой радиоприемник, выводил через окно на крышу сложную антенну, благо, что квартира была на пятом этаже. Обедать-ужинать ему было некогда – «Ой, мам, потом, вот пропаяю выходной каскад…», и Нина приносила ему суп и котлеты в мисочках, а утром еле расталкивала полусонного, выпроваживала в школу – десятый класс, скоро выпускные экзамены. Наконец, эта схема из проводов и радиоламп, разложенная на столе и развешанная на стене, заработала, и теперь ночами Сережа не спал, слушал сквозь вой и треск помех вражеские голоса и запретную музыку.

Виктор долго терпел, но не выдержал.

– Вот что, сын, – заявил он решительно, – завалишь выпускные экзамены – выкину всю твою эту требуху на помойку, ты меня знаешь.

И Сережа смирился, взялся за учебники, сдал все экзамены на четверки, принес аттестат зрелости, небрежно швырнул его родителям:

– Вот вам, подавитесь!

Отец вскочил с кулаками, и Нине едва удалось смирить разбушевавшихся мужчин. Сергею был представлен выбор: или он поступает в институт, или идет в рабочие на завод, рядом с отцом. Детство закончилось, и если он думает, что получит хоть копейку на свои бездельные занятия, то глубоко ошибается. Сережа выбрал Горный институт. Без всякого труда сдал вступительные экзамены, был зачислен, но уже в третьем семестре отчислен за непосещение лекций и неуспеваемость и загремел на два года в армию.

2

Институт не был нужен Сергею. Он решил, что станет настоящим художником. Только так сумеет он завоевать сердце Наташи. Наташа Горелая не была похожа на других девчонок, глупых и невежественных. В десятом классе девчонок было большинство – пятнадцать на десять ребят, и на что они были способны? Списывать на уроках, томно закатывать глаза и беспрерывно трещать – о новом кинофильме с душкой Тихоновым в главной роли, о новой модной прическе, как у Бриджит Бардо, о тряпках и, конечно, о мальчиках. Наташа была совсем другой, необыкновенной, тонкой и неземной. Сережа восхищался ее акварелями, в которых жило весеннее небо, прозрачные лепестки цветов, неопределенно смутные, тающие в воздухе силуэты людей. Она сама была акварельной. Облачко пепельных волос, акварельные, изменчивого цвета глаза – от ярко-синего, пронзительного, до прозрачно-голубого. Полураспустившийся бутон нежных губ, трогательный остренький подбородок. Ее лицо было неуловимо переменчивым, как и ее настроение. Наташа могла прийти в студию в модных джинсах, обтягивавших стройные ножки (и у Сережи перехваты- вало дыхание, магнитом притягивался взгляд) или в темном монашеском платье, плотно застегнутом на ее тонкой шейке, и мировая скорбь таилась в хрупкой девичьей фигурке и остановившемся взгляде. А он, Сергей, был неотесанным медведем, неуклюжим, неловким. Разве мог он сравниться с блестящим и галантным Эриком? Сережа молча страдал, мучился… и работал стоически и самоотверженно.

Валентина Николаевна на занятиях рассказывала о секретах мастерства в живописи, и он открыл для себя тайну прозрачного неба. Нужно нанести на холст темный подслой, затем укрывать его тонкими мазками светлых красок, и в какой-то момент случится волшебство – небо распахнется в глубину, в картину ворвется воздух. Теперь он писал только пейзажи. Разъезженная грунтовая дорога, тянущаяся между безлюдных, безмолвных полей к светлому, сияющему горизонту. Игра солнечных бликов в тополиной листве на фоне сливочных облачков, белье, полощущееся на свежем ветру. Его пейзажи жили своей природной жизнью, и люди там были не нужны.

У Нины на стене висит последний портрет, написанный Сережей, – внучка Юленька как живая, застенчиво- радостно смотрит на бабушку.

Это случилось в понедельник. Или во вторник? Нет, точно в понедельник. В воскресенье Сергей с приятелем Белкиным ездил на пригородном поезде рыбачить на речку Солоничку. После целого дня, проведенного на солнце, горело лицо и шелушился нос. Валентина Николаевна встретила его с сияющей улыбкой.

– Ты, Сережа, сегодня именинник. На твой пейзаж нашелся покупатель. На тот, который тебе не нравился, с кувшинками в озере, ты считал его слишком слащавым. А простым людям это кажется красивым. Я понимаю, что в твоей последней работе с сохнущим бельем больше реализма и жизни, но вряд ли кто-то захочет повесить твое белье у себя в квартире на стену. Покупают букетики цветов и собачек, греющихся на солнышке. Такова реальность, и с этим нужно считаться, чтобы зарабатывать на кусок хлеба. Вот, кстати, твоя доля – тридцать пять рублей. Не маши руками, ты честно заработал.

Приятели встретили новость с восторгом.

– Это тебе так не пройдет. По нашей традиции, сегодня обмываем твою премьеру.

Собрались вечером вчетвером на Наташиной квартире, родители у нее уехали в отпуск по профсоюзной путевке. По дороге в магазине накупили водки, вина и консервов для закуски – «Завтрак туриста», «Сайра в томатном соусе» и непременная тушенка – Костя настоял. Наташа сварила картошку, она стояла посреди стола, исходя свежим паром. Было шумно и весело, радиола непрерывно играла пластинку с новым, только что появившимся хитом – бархатным баритоном Джо Дассена, каким-то чудом его удалось достать Эрику. Много пили и спорили. Сережино лицо пылало от вчерашнего солнца, от счастья быть полноправным членом общества настоящих художников, от того, что рядом была Наташа в легкой домашней одежде, трогательно милая и близкая. Спорили о месте художника в обществе. Эрик утверждал, что художник отмечен свыше своим даром, что он должен стоять над серой мещанской массой, и нес прочую чушь, о чем Сережа честно и с прямотой ему заявлял. Костя помалкивал, уплетая свою любимую тушенку, лишь изредка вставлял меткие, совершенно трезвые фразы. Выпили за первый успех начинающего художника, за нашу надежду и опору Валентину, за процветание мира искусства, за успех… Потом еще за что-то. Язык у Сережи стал заплетаться, а ему так хотелось высказать умные, точные, правильные мысли, рождавшиеся в мозгу, но Эрик куда-то исчез, а рядом оказалась Наташа, и он, запинаясь, стал говорить ей о своей любви… Наташа улыбнулась, взяла его за руку:

– Пойдем…

Она отвела его в спальню, закрыла дверь… Выключила свет…

Она отдалась ему привычно и буднично, бесстыдно, без любви и страсти.

Сережа был потрясен этим суррогатом любви. Он заметил, как понимающе переглянулись Костя с Эриком, когда они вышли из спальни.

Они совокупляются, как бродячие собаки на улице, – эта мысль сверлила висок.

Остаток вечера был скомкан, и все разошлись. Поздним вечером он впервые в жизни напился до потери сознания, не помнил, как пришел ночью домой, без денег, с порванной рубашкой и следами блевотины на штанине. Смутно помнилась какая-то подворотня, лохматый мужик, с которым он пил водку прямо из бутылки и которому рассказывал о роли художника в обществе. Мужик соглашался, но говорил, что одной бутылки не хватит… Раскалывалась голова и подступала тошнота. Он целый день провалялся в постели, а утром пошел в отдел кадров, оформился работать электриком на заводе с громоздким названием РГШО – по ремонту горношахтного оборудования.

Встречаться с Наташей было свыше его сил, но то, что произошло тогда в ее квартире, вошло в сознание как неизлечимая болезнь, как крушение всей его жизни. Наташа, ее тело, ее запах неотступно преследовали Сергея, снились ночами, и спастись от этого дурмана можно было только погрузившись с головой в работу. Или в алкогольное забвение.

Он больше не будет посещать занятия в студии. На первую же рабочую получку Сережа накупил красок и соорудил мольберт в углу своей комнаты. С Валентиной Николаевной он договорился, что будет приносить свои работы на продажу и получать сорок процентов от вырученного.

Отныне мир для Сергея Гертера разделился на две половины. В одной существовали люди. Они ели и спали, ходили на работу. Врали друг другу. Пили водку. Грязно матерились и кулаками, в кровь били своих сожительниц. Совокуплялись по привычке и рожали детей, которые, вырастая, становились такими же, как их родители. Ходили на работу и там, на заводах и шахтах, бездумно делали никому не нужные вещи. Они покрывали землю мусором и отравляли воздух выбросами из заводских труб.

Другой половиной мира была живопись. В этой половине жила природа, чистая и незамутненная, еще не искалеченная людьми. Изумленными глазами смотрели на мир незабудки на лесной поляне, трепетали на ветру листья тополя и низко склонялись к воде плакучие ветви ивы.

Работа на заводе с полвосьмого до полпятого была необходимостью для существования, и он делал свою работу механически, но добросовестно, таково было условие, поставленное отцом.

– Ты меня не позорь. Я проработал на заводах уже двадцать лет и ни разу не имел замечаний по работе. Есть такое понятие – рабочая совесть, и уж будь добр, неси достойно звание рабочего.

Отец, Виктор Генрихович Гертер, застенчиво улыбался Сергею с Доски почета перед проходной завода. Он был токарем от бога, лучшим на заводе, лучшим в городе. За свою карьеру он лишь однажды сменил место работы: с завода имени Пархоменко в Старом городе перешел на пресловутый завод РГШО на Федоровке ради трехкомнатной квартиры в пятиэтажной хрущевке.

Кончался рабочий день, и Сергей, наскоро вымывшись, схватив мольберт, спешил за город в поисках новых уголков натуры и новых красок. Рыжими песчаными откосами отражались в воде берега рукотворного Федоровского водохранилища, а посредине вырастал из глубины островок, заросший ивняком. Все это нужно было эскизно нанести на картон, пока солнце еще светило, отражаясь вечерними багровыми отсветами в водной ряби, схватить и запомнить сочетания цвета и тени, чтобы потом дома запечатлеть их на полотне. Все мамины старые простыни ушли на холсты, и приходилось покупать новые. Вечерами при искусственном освещении нельзя работать с красками, и он до глубокой ночи готовил подрамники, натягивал полотно, грунтовал и углем наносил рисунок будущей картины, зато в дневные часы по субботам и воскресеньям работал напряженно, до рези в глазах. Угасал воскресный день, и ему было необходимо расслабиться, выйти из плена лавины красок, обрушившихся на него, снять душевное смятение. Смеркалось, и во дворе дома за грубо сколоченным столом его уже ждали Сашка и Гришка – слесаря из ремонтного цеха.

– Ну, Серега, ты даешь! Магазин уже закрывается, выходной пропадает!

Соображали на троих, потом посылали Гришку за второй. Наступало блаженное ощущение свободы духа. Сашка Битюгов становился, конечно, самым близким человеком, и Сережа вдохновенно повествовал ему о своей новой находке – игре света и теней на водной глади. Сашка внимательно слушал, тупо кивая стриженой головой, но у него была своя тема разговора и свое, особое мнение о качестве водки в магазине: лучше покупать у бабки Настасьи. И дешевле, и крепче бьет по мозгам.

Нина нервничала: уже совсем темно, а сына до сих пор нет. Она выходила во двор, разгоняла по домам пьяную компанию, забирала Сережу. Он не противился, шел, неровно загребая нетвердыми ногами. Завтра утром – на работу, начинается новая, бесконечно долгая неделя.

У Сергея появился друг. Долговязый, тощий и нескладный Белкин носил очки минус семь, отчего его глаза за этими диоптриями казались размытыми и смотрящими куда-то вкось. У Белкина было неоценимое качество – он мог молчать часами, сидя в Сережиной каморке и наблюдая за его работой. Они познакомились в студии Валентины Николаевны, куда Белкин забрел совершенно случайно, по рассеянности. Он ходил вдоль стены с развешанными картинами, пытался рассмотреть безнадежно близорукими глазами, почти касаясь полотен своим выдающимся носом. Особенно долго стоял он перед Сережиным «Островом», волшебно выступавшим из вод Федоровского водохранилища. Сергей подошел к незнакомцу, они разговорились, и Белкин неожиданно проявил недюжинные знания в живописи. Он обожал Левитана и говорил, что Вы, товарищ Гертер, идете по стезе, проложенной русскими художниками, в отличие от романтической манерности Камиля Коро и Клода Моне. Реализм и только реализм отличают русскую школу пейзажа, Айвазовский не в счет, его трудно назвать русским художником, а вот Левитан…

3

Нина чувствовала, что слезы умиления вот-вот выступят на ее глазах. Еще бы – персональная выставка ее сына во Дворце горняков! Празднично одетые, они с Виктором ходили по выставочному залу. Малому залу, не главному, конечно. Валентина Николаевна в вечернем платье, сияющая, как именинница, встретила их у входа, долго говорила о выдающихся способностях их сына. Картин было не очень много, наверное, около двадцати. Нине они были все знакомы, она их видела в той или другой степени законченности на мольберте в Сережиной комнате, но здесь, одетые в нарядные рамы, при ярком освещении эти скромные картинки выглядели совсем иначе, и Нина была просто ошеломлена.

Недавно она устроила очередную педагогическую беседу с Сергеем. Как тебе не стыдно! Эти твои пьянки во дворе на глазах всех! Мои учителя отводят глаза при встрече по утрам в понедельник. Что у тебя общего с твоими собутыльниками? Пожалей отца, он просто бесится от твоего поведения. И что за свинарник ты развел в своей комнате? Сам не убираешься и мне не разрешаешь.

Сергей молчал, отводил глаза.

– Ну ладно, я все понял. Между прочим, вот, – он протянул отпечатанный проспект «Персональная выставка карагандинского художника Сергея Гертера». – Придешь посмотреть?

Мысль о персональной выставке пришла к Валентине Николаевне уже давно. За пять лет, с того случая, когда стеснительный и неуклюжий подросток забрел в ее студию, Сергей стал настоящим мастером. Он мгновенно впитывал все то, что она смогла передать, чему ее научили в Высшей школе, а теперь ее ученик шел своим путем. Сережины работы становились все более глубокими… и своеобразными. Она писала своему бывшему учителю профессору Вязникову о том, что появился художник с незаурядными способностями, и просила приехать, посмотреть его работы. Профессор, несмотря на занятость, нашел время, приехал, долго рассматривал, хмыкал, хмурился.

– Это всё за последний год? Хм. Несомненно, неординарные способности, несомненно, трудолюбие. Только у Вашего Гертера… Он что, немец? Да, понимаю. У него много от дилетантства, от незнания и неумения. Я не стану сейчас разбирать его ошибки, Вы их сами прекрасно видите. Вот если бы Вы прислали ко мне вашего Гертера на обучение, то надеюсь года за два сделать из него художника. Персональную выставку? Что же, хорошая идея. В вашем художественном захолустье это будет очень полезно, всколыхнет интерес к искусству, да и для Вашего ученика может сослужить большую пользу. Его имя нужно продвигать, а персональная выставка – это первый шаг к признанию.

Валентина вытащила Вязникова в отдел культуры горкома партии, и это было решающим шагом. Сидевшие там деятели глубокомысленно кивали головами в ответ на цветистые речи профессора и заверили, что вопрос будет провентилирован и найдет понимание в руководстве. Выйдя из горкома, Никодим Петрович долго стоял, глубоко дыша и подняв лицо к небу.

– Подождите, голубушка, дайте старику отдышаться и прийти в себя после этих затхлых кабинетов. Меня чуть не стошнило от ваших партийных невежд. И такие люди определяют развитие культуры в нашей стране!

– Никодим Петрович, Вы держались молодцом, спасибо Вам большое, Вы так заливали им про отечественных рембрандтов и репиных…

Сергей потерянно ходил по залу, пытаясь для себя собрать воедино все, что происходило. Его картины, каждую из которых он знал до последнего мазка, в которых он вложил частицу себя самого, одетые в щеголеватые рамы, теперь отчужденно смотрели со стен, они стеснялись своих парадных, незаслуженных нарядов. Его самого мама втиснула в новый, только что купленный, мышиного цвета неудобный костюм, и он, как и его картины, чувствовал себя неловко и стеснительно в этой нарядной раме. Он боялся, что чужие люди, безразлично рассматривавшие его работы, вдруг повернутся и станут показывать на него длинными, обидными пальцами. С торжественного открытия выставки он позорно бежал, и Валентине Николаевне пришлось придумывать для заведующего отделом культуры какую-то историю, почему виновника торжества нет на мероприятии. Впрочем, Садыков не огорчился нимало, его больше занимало, как он сам выглядел на презентации и как это событие будет отражено в городской газете «Социалистическая Караганда». Редактор ни за что не соглашался пропустить заметку ближе третьей страницы, как Садыков его ни уговаривал. У редактора была твердая установка горкома – первые две страницы должны быть посвящены успехам тружеников города и деревни.

Кто-то сзади тронул Сергея за плечо.

– Привет, Серега!

Оглянулся – Эрик Блюменкранц, слегка потускневший, слегка потрепанный.

– Ну ты молодец! Поздравляю. Очень хорошие работы.

– Спасибо. А сам ты как поживаешь? Что-то я твоих работ давно не видел у Валентины.

– Да не пишу я больше, бросил. Понял, что художник из меня не получится. Нет во мне твоей основательности и работоспособности. Твоего таланта. После твоего ухода рассыпался наш кружок. Костя работает в «КарагандаГИПРОуголь», знаешь такой проектный институт? Ему некогда. А Наталья выскочила замуж, подвернулась ей партия, уехала в Алма-Ату. Теперь Валентина весь свой бизнес делает, в основном, на тебе.

– Какой бизнес? – не понял Сергей.

– Простодырый ты, Сережа. Валентина твоими картинами торгует, а тебе платит копейки. Думаешь, она эту выставку ради тебя устроила? Ради себя самой. Чтобы раскрутить твое имя и, конечно, свой салон. Ну, будь здоров, трудись на благо Родины.

Серое облако вдруг окутало Сергея. Ему вдруг стало тошно. От Наташи, выскочившей замуж. От Валентины Николаевны, торгующей его картинами. Да пусть себе торгует, без Валентины ему, Сергею, никогда бы не удалось пробиться. Только от слов Эрика исходил какой-то дурной запах. От слонявшихся людей, скользивших без- различными взглядами по его картинам. Он вдруг увидел свои работы их отстраненным взглядом, точно не он сам их написал, а кто-то другой. Картины как картины, ничего выдающегося. Как он раньше не замечал явные ляпы этого художника? Закат над озером. Когда писал этот закат в своей каморке, ему хотелось передать романтику грусти. А что получилось? Краски аляповаты и раздражающе ярки, облачко в правой части неестественно повисло и вот-вот упадет на землю… А клен над дорогой нелепо растопырил руки- ветви… Краска стыда залила его лицо. Как на загородном базаре мазилы-ремесленники выставляют на продажу искусственных ватных лебедей и томных красавиц, так и он посмел выставить на всеобщий позор свои пряничные, дилетантские картины. Возомнил себя художником! Да какой ты художник? Маляр недоразвитый. Ни на что не годный. Больше он никогда не возьмет в руки кисть!

Жизнь Сергея потеряла смысл, превратилась в череду будничных,бессмысленно повторяющихся действий.Утром вынырнуть из ночного омута в клочья разорванных, путаных снов, с мерзким вкусом во рту и пустотой в похмельной голове выскользнуть из дома, стараясь не попасться на глаза родителям. Рабочий день начинается с разнарядки, мастер обязательно пошлет его на самый скверный участок. В ночную смену вышел из строя мостовой кран, и черт его знает, что там случилось, то ли обрыв цепи, то ли сгорел электродвигатель. К обеду в голове немного проясняется, он разобрался с поломкой крана, там коротнул контроллер, его пришлось заменить, кран пошел. Сережа включается в привычный рабочий ритм, и текущие проблемы вытесняют тоскливые мысли. Но приближается конец смены и с ним – проклятые вопросы. В последнее время отношения с отцом накалились до предела, и ноги не несут домой. Мать пытается примирить их, но оба упрямо стоят на своем, и растет отчуждение в семье. Чем занять вечер? Одно светлое пятно в беспросветной мгле – друг Белкин, безотказный, все понимающий Белкин – ходячая энциклопедия. Он прочел, наверное, все, что есть на свете, книги на русском и половину книг на английском языке, отчего вконец угробил зрение и в своих очках-биноклях с толстенными линзами слеп, как крот. На весь вечер они заваливаются в кафе-столовку на Ерубаева. Сережа по дороге заскакивает в магазин, покупает пол-литровую бутылку и шкалик; одной бутылки на двоих не хватает, а две – перебор. Еще он приплачивает старшей официантке Дуське, чтобы оставляла на столике в углу табличку «Занято» и закрывала глаза на принесенную водку. «Вы только не нахальничайте, чтоб бутылки на столе не стояли, чтобы все шито- крыто было». Теперь часами можно вести беседы на любые темы – о живописи, о литературе, о женской подлости и преимуществах мужского общения…

Через две недели его выследила Валентина Николаевна, подсела к столику.

– Сергей, что случилось, куда и почему ты пропал? Ты что? Совсем перестал работать? Твоя выставка имела успех, клиенты спрашивают о твоих новых работах. Что мне им отвечать?

Он тупо молчал, уставившись на залитую пивом клеенку.

– Все понятно, – вгляделась в него Валентина, – зашел в тупик. Да? Хочется большего, а уменья и опыта не хватает. Так вот, милый мой, работать, трудиться нужно, мастерство не приходит само. А ты сдался, поплыл по течению, – ей хотелось растормошить, разозлить Сергея, разбудить в нем самолюбие. – Нечего ответить. Топишь свои неудачи в вине. Ах, какой я несчастный! Ах, как мне не везет! А ведь сам профессор Вязников увидел в тебе способности и готов принять тебя на учебу. Но ты, конечно, гордый и непреклонный.

Она нашла и Нину в школе, долго ждала в коридоре, когда окончится урок и прозвенит звонок на большую перемену.

– Нина Исаевна, у меня к Вам серьезный разговор насчет Сережи. Он потихоньку губит себя. То, что с ним происходит, – это творческий кризис, так это называется в наших кругах. Это случается с эмоциональными личностями, а Ваш сын – человек, несомненно, больших способностей. Понимаете, так бывает, художник развивается, поглощает в себя окружающий мир, а если этот мир узок, то рано или поздно происходит насыщение. Одни и те же окружающие пейзажи, один и тот же ритм жизни, и он внутренним взором видит, что остановился в своем движении. Если художник требователен к себе, то начинается самобичевание, он начинает осознавать недоработки, промахи в своем творчестве, ему кажется, что он бездарен, больше ни на что не годен, и он не может сам вырваться из этого порочного круга. Что делать? Нужно сменить обстановку, может быть, уехать в другой город, завести новых друзей. Я разговаривала с моим старым учителем по Высшей школе, профессором, и он сказал, что готов заниматься с Сергеем, сделать из него настоящего мастера. Правда, это стоит денег, Вы должны понять. Я не знаю, какое решение Вы примете, но если ничего не менять, то Ваш сын просто сопьется в компании своих теперешних друзей.

4

О Жене, младшем брате Нины, десять лет разницы, в семье говорили с некоторым придыханием. Был он нестандартным. Рос Женька последышем, крутился среди старших и незаметно вырос в вундеркинда. Отличник в школе, он в шестнадцать лет пошел работать на завод, в институте учился заочно, тоже отличником, в двадцать пять стал главным инженером, и дальше Женьку понесло. Стремительно, как и все, что он делал, женился, скоро развелся, и начались Женькины метания по стране – Темиртау, затем Украина, Белоруссия. А теперь он работал директором завода на Урале, завел новую семью, но не посолиднел, остался прежним Женей, неугомонным и тощим, увлекался спортом, хорошими книгами, учил английский.

В Нинином детстве Жека был для нее забавной игрушкой. Он сидел рядом, когда Нина делала уроки, и повторял за ней незнакомые слова.

– Жека, запомни: в Северном Китае, – говорила она разинувшему рот малышу.

Спустя два дня он напоминал:

– Нина, а Нина, всеверномкитае.

– Что всеверномкитае?

– Ну, ты велела мне запомнить.

Жека терпеливо выносил все ее тормошения и игры, потом как-то незаметно вырос, но духовная близость сохранилась, и, уже став взрослым, он в шутку напоминал ей:

– Всеверномкитае – я до сих пор помню.

Нина написала Жене, и он тут же ответил: пусть Сережа приезжает, приму, устрою, сделаю все, что могу.

Поезд Караганда – Свердловск был пассажирским, неторопливым, шел до Свердловска больше суток, подолгу стоял на всех станциях и полустанках. На привокзальных перронах толпились закутанные в платки бабки с корзинами, тонкими голосами зазывали проезжающих:

– А вот пирожки, пирожки горячие, токо испеченные! С мясом, с картошечкой!

– Шанежки сметанные, блинчики горячие!

– Яички каленые в дорогу! Яички!

– Вино домашнее, смородинное! Вино домашнее!

Пассажиры в полосатых пижамах и тапках на босу ногу выскакивали из вагонов, покупали и пирожки, и шанежки, и вареных кур в промасленной бумаге. Сережа лежал на верхней полке, смотрел в окно на проплывавшие бескрайние степи и приземистые одинаковые станционные здания. Кончилась до смерти надоевшая скукота карагандинской жизни, когда приходилось каждое утро через силу брести на завод, на опостылевшую работу, а вечером после работы ноги не несли домой, и нужно было придумывать, как убить время до ночи. Сердечный друг Белкин уехал в отпуск к тетке, а приятеля-собутыльника Витьку посадили на пятнадцать суток за пьяный дебош. По счастью, не забрали его самого, Серегу, тогда отец совсем бы сжил его со света. Впереди ждал Урал, суровый и живописный, с горами, поросшими елями, с бурными реками и снегами по пояс. Сергей еще ни разу не выезжал из Караганды. Только вот два года службы в армии на Мангышлаке, на Каспии, но там была тоска смертная – безлюдье, солончаки, поросшие жалкими былинками горькой полыни, непрекращающиеся суховей и зной.

В Кокчетау в купе подсели два парня одних лет с Сергеем. Они пробирались на севера за длинным рублем. Идея была проста, как булыжник. Там, на северах, пасутся стада диких оленей, их там тысячи, прямо до горизонта, у оленей растут панты, это такие рога молодые, а за панты дают бо-о-ольшие деньги, только их надо добывать и переправлять в нужное место. Сергей безуспешно пытался объяснить Вовчику и Сашке, что панты растут у маралов на Алтае, а не у северных оленей. Те знали точно все про панты и оленей, к ним приезжал старый друг Вовчика, он уже три года занимается этим делом, так у него карманы просто набиты пачками денег. Парни были сердечными и не дураками выпить, так что остальное время в дороге пролетело незаметно. Утром проводница еле растолкала Сережу. Охотников за оленями в купе не было, вместе с ними исчез из кармана кошелек с остатками денег и сумка с вещами.

Дядя Женя встречал его в Свердловске на вокзале, с машиной, поморщился при виде помятого, с сивушным запахом племянника без денег и без вещей, но промолчал. Зато в квартире в Среднеуральске его сразу взяла в оборот Людмила Сергеевна, дядина жена, благо, что было воскресенье. Загнала в ванну, отобрала всю одежду – в стирку, заставила переодеться во все чистое, дядино. А когда вышел из ванны, заявила без церемоний, чтобы оставил все прежние привычки, твой дядя – директор завода, и ты своим поведением нас не позорь, иначе тут же вылетишь обратно в свою Караганду. Квартира была трехкомнатная, большая, и Сергею отвели отдельную комнату с видом на металлургический завод.

Трубы за окном извергали разноцветные дымы, на улицах припахивало аммиаком и сероводородом, а горы с елками далеко на горизонте были невысокими и не выдерживали сравнения с мощным промышленным пейзажем вокруг города – три завода полукольцом брали его в осаду. Но все равно это было лучше, чем однообразная серость карагандинской Федоровки. Городок был небольшим, но очень деловым, рабочим, серьезным. Серьезным и деловым был и уральский люд – неулыбчивый, немногословный, невысокий ростом, но жилистый и хваткий. Так это сложилось на Урале еще с демидовских и строгановских времен, это впитывалось поколениями. Даже безалаберные и безответственные советские годы не смогли изменить уральской рабочей хватки. Дядю Женю с его саженным ростом было видно издалека, когда он шел по цехам завода. Родственные связи с директором Сергей старался скрывать, совсем это ни к чему, но утаить не удалось, только на вопросы он буркал:

– Ну и что, что родственники, он сам по себе, я сам по себе.

Он ощущал некое очищение от шлаков, накопившихся в нем в последнее время, и физическое, и духовное. Словно выздоравливание после долгой болезни. Воевать с тетей Люсей было совершенно бесполезным делом, она прицепилась, как клещ, и заставляла чистить и убирать комнату, бриться каждый день, стирать в машине «Малютка» штаны и рубашки и даже гладить после стирки, начищать ботинки и менять носовые платки. Пришлось напрочь забыть о выпивке. В семье был сухой закон, не пили и на заводе: директор строго карал выпивох, безжалостно выгонял с завода, и к этому привыкли.

Все свободное время Сергей бродил по окрестным лесам, впитывая суровую красоту Урала. Лес начинался сразу через три квартала, он подступал к городу мелким бесом шаловливых елочек, гибких девчонок-березок, мелкорядьем осин, отделяясь от жилых кварталов полосой неряшливых, заросших бурьяном огородов с мелкой картофельной ботвой. Если пройти это цепляющееся за штаны мелколесье, то оно распахнется открывшимся простором Нижнего пруда – запруды речки Шайтанки. Беспокойная и своенравная речонка отдыхала в этой запруде в своем беге с гор, набирая силы, чтобы, перекатившись через плотину, устремиться к деловитой реке Чусовой. У Сергея перехватило дыхание от открывавшейся ему картины. Опытный декоратор – уральская природа – искусно скомпоновал этот пейзаж. Холодная пластина пруда являла Сережиному взору драгоценную палитру красок – палево- жемчужных, переходящих в голубизну отраженного неба, а дальше – в аквамарин и малахит, там, где к противоположному берегу подступали склоны бокастых, рытого бар- хата гор. Темно-зеленые ели вперегонки взбегали по этому склону, становясь чем далее, тем выше, строже и солиднее, назидательными монахами указывая перстами в прозрачное небо, и, повинуясь этим знакам, небо начинало хмуриться, одеваться в седую бахрому облаков. И тотчас же исказилась палитра водного зеркала, меняя краски на сталь и свинец, игривые ветерки с гор начали гоняться друг за другом, оставляя на глади озера росчерки серебристой чешуи. Недовольно зашумели, замахали мохнатыми лапами ели, вот уже грифельной плитой вздыбилась вода, а из-за обреза гор повалило рванье седых туч, острые холодные струи внезапного дождя взрыли, сгладили брусчатку мелких злых волн.

Но изменчива и быстротечна погода на Урале, ветер яростной метлой смел за горизонт небесный мусор, откуда ни возьмись выкатился колобок деловитого уральского солнца, построил яркую дугу над городом. Тяжело вздохнули старики-ели, роняя драгоценные камни капель со своих лап, и омытое небо затеяло волнительную любовную игру с зеркалом воды, перебрасываясь слепящими мячиками лучей.

Сергей часами сидел на колоде упавшего дерева на берегу, пытаясь запечатлеть в памяти неуловимую игру красок, не в силах оторваться от завораживавшей картины. Да, картины, будущей его картины, рождавшейся сейчас в его подсознании. Это поклонение лесу, волшебству разговоров воды и листвы жило глубоко в его душе, было наследственным, фамильным. Отец, проживший всю свою зрелую жизнь безвылазно в Казахстане, глухо ненавидел плоскую, безлесную степь и мечтал о лесном крае. Несколько лет тому назад им с мамой посчастливилось достать путевки в дом отдыха «Баянаул», что в Павлодарской области. Мама потом рассказывала, как трепетно отец трогал стволы, не мог насмотреться на баянаульские сосенки, росшие среди нагромождений скал. Они возвращали ему счастливое детство, московский Нескучный сад. У отца была затаенная мечта: вот выйду я на пенсию, и уедем мы куда- нибудь в Россию, купим домишко на опушке леса, будем слушать шелест листвы, перестук дятла и кукушку. Обязательно кукушку.

Кукушки жили в уральских лесах. Однажды в субботу, наскоро позавтракав, сказав тете Люсе, чтобы не ждали на обед, Сергей отправился в дальний поход по лесам. Конечно, тетя Люся тут же собрала, навязала ему котомку с бутербродами. Только чтобы до темноты вернулся. Тропка через плотину Нижнего пруда поворачивала налево, вилась вдоль берега, а затем круто поднималась по горному склону, кружась, обходя валуны, нависшие над ней, пересекая ручейки, сочившиеся из-под камней. Тучи непотревоженной мошкары жили здесь, лезли в глаза, надрывно зудели в ушах. Пришлось остановиться, достать скверно пахнувшую мазь, что тетя Люся навязала, как он ни отнекивался. Теперь лесной гнус не так досаждал. Вот тебе и надоедливая тетушка! Хорош бы он был, распухший от укусов мошкары! Тропка вывела его на макушку склона, откуда открывался вид на город внизу. Фантастическое, завораживающее зрелище: кварталы, расчлененные улицами, были упакованы в жемчужную пелену и перевязаны разноцветными лентами дымов из спичек-труб, обступивших город. Букашки автобусов медленно ползли по улицам, пытаясь вырваться из этого кокона, но студень дымов вязко сковывал их движение, возвращал их назад в месиво рукотворного муравейника. Темно-зеленая бугристая овчина леса окружала плененный город, оставляя для беглецов только ниточки просек. Плененный город – так он когда-нибудь назовет свою будущую картину. Они, его будущие картины, складывались на полках памяти. Только ему самому нужно измениться, преобразиться. Мелкие пейзажики с кувшинками на стоячей воде, веревки с сохнущим бельем, букетики сирени в вазах – то, что он оставил на той выставке в Караганде, – все это недостойно настоящего художника. Вся его жизнь в Караганде было копанием в тине будней, это Сергей понял для себя. Он вырвется из этой тины. Он станет настоящим художником!

Лес прервался за горной грядой, и широкая долина развернулась перед ним. Впереди маячил новый склон. Погруженный в размышления, Сергей не заметил, как все изменилось вокруг. В долину с окружающих гор обрушилась лавина черных туч. Они погасили неяркое, ненужное солнце, стало темно и страшно. Зловещая тишина разрядилась адским грохотом. Молнии жили во тьме, освещая разрядами черные, шевелящиеся клубы туч, молнии одна за другой били в землю вокруг Сергея. Справа в тридцати метрах, слева, впереди, совсем рядом… А затем кто-то там, в небесах, открыл заслонку, и хлынул ливень. Он лил стеной, мгновенно насквозь промочил Сергея, превратил долину в пузырящееся водное пространство. Серо-коричневые потоки устремились вокруг его ног, а молнии продолжали бить в кипящую лаву, освещая ее причудливыми всполохами холодного голубого огня.

Дьявольская феерия закончилась так же стремительно, как начиналась. Тяжело ворочаясь и теснясь, глухо ворча, темная масса устремилась к выходу из долины. Светлея и голубея, очищалось от скверны небо, и вот уже выглянуло из мути застенчивое солнце, извиняясь за погром, устроенный небесными пиратами, и принялось деловито сгонять грязные потоки метлой лучей, сушить мокрую траву.

Людмила Сергеевна, или тетя Люся, – Сергей метался перед выбором, как ее называть, – не оставила без опеки новоявленного племянника. Двадцать семь лет и никакого интереса к женщинам! Каждым мужчиной должна руководить и направлять его твердая женская рука, без этого мужчина зарастет грязью, будет совершать необдуманные, роковые ошибки и вообще пропадет. Кстати, в ее отделе на заводе Химмаш работала очень хорошая девочка Светлана, двадцать два года, самая пора замуж, но почему-то не получалось. Не первая красавица, но симпатичная, скромная и без дурных замашек, самая подходящая кандидатура для Сережи. Но вот как их познакомить, свести? Люся не спала несколько ночей, вырабатывая сложный, но надежный план. Конечно, втайне от мужа, он может все испортить. План сработал в ближайшую субботу. Они втроем с Женей и Сережей шли на вечерний семичасовой киносеанс в «Восход» на новый, недавно вышедший на экраны фильм «Белые росы» c Санаевым и Караченцовым в главных ролях. Люся три дня заранее готовила своих мужчин к этому событию, заранее по знакомству купила билеты, потому что фильм был что надо, билетов не достать, и по рассеянности вместо трех купила четыре билета. Но ты, Женя, не волнуйся, лишний билет оторвут с руками. И надо же так случиться, что на ступенях кинотеатра стояла… Светлана в новеньком голубеньком костюмчике, растерянно-пугливо озираясь по сторонам.

– Света, добрый вечер, а что ты здесь делаешь? – фальшиво удивилась Люся.

– Да я, Людмила Сергеевна, хотела в кино, – доверчиво исповедалась Светлана, – но билетов в кассе нет. Вот и ловлю лишний билетик, может быть, повезет.

– Какая удача! – радостно воскликнула Люся, – а у нас как раз – лишний билет. Познакомься, это мой муж и мой племянник. Мальчики, это Светлана, она работает со мной.

Сергей сидел рядом с этой новенькой, чистенькой Светланой, наблюдая за ней уголком глаза. Фильм был, по его мнению, так себе, что-то слащавое, водянистое, будничное. Ностальгия по уходящему в прошлое глухому деревенскому бытию. А Света, сцепив на коленях руки, уставилась на экран, время от времени доставая откуда-то платочек с острым запахом духов и вытирая катящиеся слезы. Сергей еле досидел до конца. Когда зажегся свет и все потянулись к выходу, неловко толпясь и переступая, он невольно дотронулся до впереди стоящей Светланы, а та оглянулась и вздрогнула, как ужаленная. «Тоже мне недотрога», – неприязненно подумал Сергей.

Этим вечером ветерок дул с гор, отгоняя индустриальные запахи, и после смрадной духоты зрительного зала свежий воздух хотелось пить полной грудью.

– В такой вечер не хочется идти домой, – сказала Люся, – особенно после такого фильма. Давайте погуляем. Кстати, проводим Светлану домой. А фильм очень хороший, – тараторила она. – Мы же жили в Белоруссии, и я должна вам сказать, что вся простота и сердечность белорусской жизни передана очень точно и верно.

Молодые – Сережа и Светлана – молчали, и Люся забеспокоилась. Так долго и тщательно подготовленный план может дать осечку. Нужно что-то срочно предпринять.

– Ой! – вдруг остановилась она. – Я совсем забыла, что договорилась о встрече с соседкой после кино, она меня уже ждет. Давайте поступим так: мы бежим домой, а Сережа, так и быть, проводит Свету.

Увы, Люсина инициатива не сработала. Сергей просто не знал, о чем можно говорить с этой простушкой. Аккуратненькая, скромненькая, тихонькая мышка, она была ему совсем не интересна. Проводил до подъезда, пытался по дороге выдавить что-то про погоду. Она отвечала односложно, и Сергей вздохнул облегченно, когда дошли до дома, благо это оказалось недалеко.

***

– Серега, а Серега, твой этот родственник тово… Тю-тю…

– Что тю-тю? – не понял Сергей.

– А то, что уволят его, в смысле снимут с работы.

– Это за что же?

– Да ни за что. Просто не дадут ему работать.

– Как же так? – недоумевал Сергей. – Сам же говорил, что он толковый директор и не чета прошлому.

– Так-то оно так. При нем завод по-другому заработал, и люди стали больше получать, и премии каждый месяц, и план выполняем, и порядок на заводе установил железный, и штурмовщина эта проклятая прекратилась, а только дорогу он перешел кое-кому. Наш прежний директор Евсеич выжал с завода все, что мог, я уж не знаю, то ли он металл продавал на сторону, то ли взятки с заказчиков брал, люди разное болтают, только не случайно он в горком слинял. Евсеич на место директора хотел своего главного инженера пропихнуть, Сенчина. Вот уж обалдуй этот Сенчин! Пустое место, только свой в доску, и они вдвоем продолжали бы доить завод, на охоту в рабочее время ездить. А тут твоего родственника из Москвы неожиданно прислали, он бездельников и пьяниц с завода повыгонял, своих людей поставил. Только Евсеич ему не простил, копал под него, что уж он там накопал, не знаю, только теперь, когда Евгений Исаевич в отпуск уехал, эта шобла в его отсутствие все подготовила, чтобы его снять. Так на заводе говорят. Многие жалеют директора, хороший он человек, честный, работать при нем стало легче, заработки поднялись. Только нас ведь не спрашивают, дела там, наверху, творятся, – Володька пальцем указал в потолок.

Разговор этот происходил на кухне директорской квартиры. Хозяева уехали в отпуск в Крым (три года уже дядя Женя работал как проклятый без отпуска). Сергей остался за хозяина в квартире, конечно, с кучей строжайших инструкций от Людмилы Сергеевны. А на заводе товарищи по работе, слесари-электрики Володька и Максим, вцепились в него мертвой хваткой:

– Третий месяц работаешь, а прописку зажал. У нас на Урале так не положено. Работать ты, похоже, умеешь, дело знаешь, а вот без прописки тебе дороги не будет, так и знай.

– Ладно, – уступил Сергей, – будет вам прописка, только чтобы все аккуратно было.

После работы закупились в магазине вином, какой-никакой закусью и завалились в директорскую квартиру. Володька с Максимом робели, думали, что там шикарно и богато. А вот мы расскажем на заводе, как живет директор! Но все оказалось скромно и даже бедновато, никаких ковров и чешской мебели, простой стол на кухне, советские табуретки, холодильник «Саратов» с пустыми полками,телевизор «Электрон» черно-белый. Ребята разочарованно бродили по полупустым комнатам. Только книг было много да лыжи в углу классные, да несколько картин на стенах. Картины небольшие, но тоже были классные, настоящие, не какие-нибудь репродукции, Володька понимал в этом толк. Оказалось потом, что рисовал их, эти картины, Сергей. Володька даже присвистнул: «Ну ты даешь, Серега! Настоящий художник!»

– Да, не богато, – заключил Максим, – а мы-то думали: директор! Директор! У нас начальник цеха лучше живет. Я у Жандарова из цеха обработки дома был, он просил проводку на кухне наладить. Так у него куда богаче!

В общем, получалось, что директор был нормальным человеком, с завода ничего не тянул, да и Серега – хороший малый, вот Володька и разоткровенничался.

– И еще я тебе, Серега, скажу: уйдет твой родственник – тебе тоже лучше будет уйти с завода. Эти крысы, что придут командовать, никого не пощадят, и тебе тоже не поздоровится.

Скрыть от тети Люси по возвращении из отпуска домашнюю пьянку, конечно, не удалось. Плохо мытые стаканы со следами вина, пустые бутылки, забыл выбросить. Отчитала как мальчишку. Но не до этого было. Сразу, как приехал из Крыма Евгений Исаевич, нагрянула на завод комиссия с заданием, накопали предостаточно. Председатель комиссии заперся с директором в кабинете и посоветовал ему написать заявление, уйти по собственному желанию.

– Я Вам, Евгений Исаевич, рассказать всего не могу, сами понимаете, но работать Вам здесь не дадут, замучают проверками и выговорами. Решайте сами.

5

Сергей ехал домой. Всего четыре месяца провел он на Урале, но за эти месяцы произошло нечто, изменившее его. Точно содрали старую, заскорузлую, больную кожу, и теперь нарастала новая, живая, ранимая. Нижний пруд, освещенный скупым солнцем, в раме суровых елей стоял перед его внутренним оком. Точно дитя в утробе матери, будущая картина пруда проснулась, толкалась, просилась наружу. У Сергея дрожали руки от неуемного желания схватить кисти и писать, писать. Он так и назовет эту картину: «Нижний пруд», все мельчайшие детали, тончайшие переливы красок хранились в его фотографической памяти. Нужно изменить жизнь, заполнить ее трудом, творчеством, и пусть будет то, что будет! Нужно ломать тину застойного, унылого существования, и не обязательно тебя ждет успех, будут неудачи, обязательно будут неудачи, только не нужно отчаиваться и сидеть сложа руки. Тот, кто прошел через испытания и неудачи, добьется успеха. «А ты раскис тогда, после этой дурацкой выставки во Дворце горняков», – бичевал он себя. Да, мир жесток и несправедлив. Мир был жестоко несправедлив к дяде Жене. Мама называла своего младшего брата последним романтиком. Только почему последним? Он же не был донкихотом, не сражался с ветряными мельницами, он делал свое правильное, очень трудное дело, и то, что мелкие, подлые люди одержали над ним победу… Да никакую победу они не одержали. Тогда, когда он написал заявление об уходе, Сережа пришел, чтобы утешить, рассказать, что многие простые люди на заводе сочувствуют ему. Но дядя Женя был спокоен и даже весел.

– Ты думаешь, что я в горе и печали? Что они победили и унизили меня? Не дождутся. Конечно, обидно, когда сделал правильное дело, а потом приходят негодяи и тебя из-под носа обкрадывают. Но ведь то, что мне удалось на заводе, я делал не для себя. Это останется людям, которые там работают. Я знаю, что сделал большое, хорошее дело, я сам стал богаче, потому что приобрел неоценимый опыт. Я стал сильнее, потому что знаю, что способен на большие дела. А теперь меня зовут на новый большой и интересный завод в Киров. Буду работать там главным инженером. Приезжай. Будет интересно. А судьба и жизнь человека – в полоску, темное обязательно чередуется со светлым. Если не будешь сидеть сложа руки.

Картина будет на большом полотне, решил он. Небольшой холст не сможет вместить уральские просторы. Все предыдущие его работы были небольшими, камерными, а эта… Эта будет его первым настоящим полотном. Сергей не торопясь, основательно готовился к нему. Сколотил раму, долго, тщательно натягивал холст, дважды прогрунтовал и дал просохнуть, прислушиваясь к гулкой музыке туго натянутой парусины. Сидел в тишине, запершись в своей комнатенке. В дороге, в поезде он готовился к встрече с мамой и отцом, ему хотелось сказать им так много хороших слов. Но почему-то не получилось. Замученное учительской работой лицо матери, уставший после смены отец, младший брат Сашка собрался жениться, и родители больше ни о чем не могли думать, как о пред- стоящей свадьбе. Все были слишком заняты своими мелкими делами, и Сережины добрые слова застряли в горле. Все обошлось неопределенными междометиями: «Как дела?» – «Нормально». – «Ну и ладно». Ничего не изменилось в доме на Федоровке, только он, Сергей, стал другим, и не с кем было поделиться новыми мыслями и впечатлениями. Нелепо погиб единственный близкий друг Белкин. Он был слепым как крот в своих очках-биноклях. И неосмотрительно неловок. Попал под машину, переходя улицу. Откровенный разговор получался только с будущей картиной. Она постепенно вырисовывалась, проявлялась, как проявляется фотоснимок в ванночке с проявителем. Сначала углем точно и верно обозначились контуры гор, плотины, затем переливами темного изумруда оделись ели, карминными капельками ягод улыбнулась рябинка на переднем плане, серебряной чешуей ожила, потекла вода, и в бездонную глубину распахнулось небо над пру- дом. День пролетал стремительно, было жаль тратить драгоценные минуты на еду, мама приносила в тарелке, он съедал, не ощущая вкуса, но вот за окном начинало смеркаться, и Сергей в досаде бросал кисти. Нужно было дожить до следующего утра, он выходил, бродил весь вечер за городом. Возвращался поздно, падал в темную пропасть сна в ожидании утра, когда можно было снова взяться за работу над картиной. Ему хотелось довести ее до совершенства, и каждый мазок приближал финал. Нижний пруд смотрел на своего создателя безмятежно и сладостно. Еще мазок, еще… Кажется, все… Но почему картина получилась такой статичной, такой пряничной, точно поздравительная открытка? Многодневный труд, в который он вложил частицу самого себя, – и слащавая мазня в результате.

«Неужели я совсем бездарен?» – снова и снова всматривался он в свое творение, мучился, не находя ответа. Ответ пришел к нему рано утром, когда жидкий рассвет только начал синеть в окне. Ожидание грозы! – вот что потерял он в своей картине.

Зловещее облачко в правом верхнем углу, из-за гор, только-только начало заливать горизонт мраком предстоящей бури, и все замерло в тягостном ожидании неизбежности, неотвратимости беды. Жизнь, настоящая, без лака и глянца, тревожным пульсом теперь билась над водой Нижнего пруда. Сережа бессильно опустился на табурет. Неужели получилось? Да, в реальности нет ничего статичного. Неподвижность – это застой, угасание, медленная смерть. Пусть проходят грозы, они и только они смывают накопившиеся шлаки и будничный мусор.

Теперь висящее на стене законченное полотно начало мешать Сергею. Вот здесь, на завитке волны неудачно лег мазок, нужно поправить, чуть-чуть оживить елку в левом нижнем углу… Но ведь этому не будет конца, нужно остановиться. Перед его внутренним взором уже вставал «Плененный город».

– Сережа! Это ты! – радостно встретила его Валентина Николаевна. – А ты изменился. Ты просто преобразился. Где ты пропадал все время? Ты что-то принес? А ну, показывай. Такое большое полотно? Это что-то новое для тебя.

Сергей долго, путаясь в бечевке и оберточной бумаге, развязывал принесенную картину, молча прислонил ее к стене.

– Ну вот.

Валентина вдруг прервала поток слов, молча опустилась на стул, долго смотрела на полотно.

– Как это ты сумел? Это же… Ты сам-то понимаешь, что ты сделал? Неужели сам, самостоятельно дошел до такого? У меня нет слов. Ты что, хочешь оставить ее у меня в салоне? На продажу? И какую цену ты бы назначил? Пять тысяч? Ты с ума сошел. Может быть, она того стоит, но не сейчас, а несколько погодя. Да только никто в нашей Караганде не в состоянии ни оценить ее, ни выложить такие деньги. Я тебя не понимаю. Пойдем ко мне в кабинет, поговорим.

Они сидели за чаем, Сергей рассказывал о своих уральских приключениях, о своих планах.

– Понимаете, Валентина Николаевна, я не хочу ее продавать. Но разрешите, чтобы она у Вас повисела. У меня появилась идея – написать серию, что ли, из уральских пейзажей, я просто переполнен этим, боюсь забыть свои впечатления. А картина эта мне мешает, отвлекает. Можно я иногда буду приходить к ней на свидание? Мне нужно, чтобы они, будущие картины, перекликались, что ли.

– Да, конечно, Сережа, я искренно рада за тебя. Я всегда верила, что ты найдешь себя. А картина пусть повисит, только нам с тобой нужно сделать для нее достойную раму. Как ты ее назвал? Нижний пруд? Не совсем удачное название, ну да ладно, это решение автора. Я бы ее назвала «Ожидание грозы» или что-нибудь в этом роде. Тревожное ожидание чего-то грозного волнами исходит от твоей картины и не оставляет равнодушным зрителя. Ты большой молодец, и я восхищаюсь тобой.

Работа над вторым полотном выматывала Сергея. Не получался туман над городом. Он должен быть висящим, прозрачным, наполненным тяжелым дыханием заводских труб. Сергей снова и снова комбинировал краски и в досаде бросал кисти. Это была сверхзадача, и он должен был ее решить. А для этого ему нужно перемениться самому. Тем временем в доме шла подготовка к свадьбе. Сашка, молчаливый и незаметный, оказывается, тишком окончил горный техникум, работал на шахте, сумел найти где-то умницу и красавицу Галю и теперь женится на ней! Все это происходило на периферии жизни Сергея. За то время, когда он барахтался в своих исканиях и сомнениях, младший брат деловито и обстоятельно, кирпичик за кирпичиком, надежно и основательно строил свою судьбу. Оказывается, он вступил в жилищный кооператив, помогла бабушка Сима, продавшая после смерти деда свой дом на Костромской улице, тот самый дом, из которого он, Сережа, в раннем детстве бегал в трусах купаться в речушке, и теперь молодожены вселятся в новую просторную квартиру.

Он взглянул на себя в зеркало. Оттуда, из зазеркалья, смотрел малознакомый человек с больными глазами, неухоженный, с неопрятной щетиной, с грязными, отросшими ногтями, со спутанными, отросшими волосами, в потрепанных, заляпанных краской сатиновых штанах. Чего он, этот человек, достиг в жизни? У него нет друзей, родители махнули на него рукой и мало обращают на него внимания. Еще недавно он вообразил себя художником, способным писать настоящие полотна, но вот – поставил перед собой новую задачу и – оказался бессилен перед ней. Заканчиваются деньги, заработанные в Среднеуральске, и у него нет даже приличного костюма на свадьбу брата. Мама, правда, говорила, что отец одолжит свой старенький костюм, но Сергей гордо отказался.

Денег на новый костюм одолжила ему Валентина Николаевна под обещание сделать несколько натюрмортов- букетиков на продажу. За неделю он рассчитался с Валентиной, и теперь стоял, рассматривал свои букетики, висевшие на стене в салоне. Ромашки и лютики в стеклянной вазе на белой скатерти с яблоками на переднем плане, ветки сирени, небрежно брошенные перед зеркалом на туалетный столик, букетик гусиного лука в стеклянной банке с каплями воды на ней. Право, неплохо, набил руку, людям нравится…

«Ну да ладно, – договаривался он с самим собой, – будем считать это работой над этюдами. Работой над беглостью кисти. Даже великие не брезговали такой работой».

– Сережа… – негромкий голос за спиной, острой спицей пронзивший все его тело, остановивший биение сердца.

Он повернулся медленно-медленно, чтобы не спугнуть, не разрушить этот сон. Наташа. Шесть лет прошло с того памятного вечера, шесть лет он гнал от себя ее лицо с бездонными озерами глаз, люто боролся с памятью, навеки вычеркнув то, что произошло тогда. Она мало изменилась, только истончилась ее бестелесная фигурка, тени легли в подглазьях и за скулами да шаловливые искринки ушли из ее глаз. Единственная женщина, существовавшая для него на свете.

– Узнал? А я следила за тобой, переписывалась с Валентиной. Ты куда-то пропал на несколько лет, а потом возродился. Как птица феникс. Я специально приехала, чтобы посмотреть твой «Нижний пруд». Я всегда верила в тебя. И не ошиблась, – Наташа говорила лихорадочно быстро, словно хотела словами отгородиться от его взгляда. – Ты большой молодец, Сережа. Не то, что мы, все остальные. У тебя большое будущее, – шершавыми, стертыми словами она заполняла пустоту. – А я, – она попыталась улыбнуться, но получилась жалкая гримаса, – у меня все хорошо. Растет дочь, с мужем я разошлась. Работаю мелким редактором в мелком издательстве. Рада была тебя увидеть. Ну, я пошла. Она повернулась и убегала от Сергея, легко лавируя меж стоящих людей. А он стоял столбом. Опомнился, только когда Наташу беззвучно, как во сне, поглотила входная дверь. Расталкивая мешавших людей, бросился за ней. На улице Наташи не было. Она исчезла, растворилась, не оставив следов, словно встреча привиделась Сергею. Как случилось, что он упустил, не задержал ее? Он обязательно отыщет ее. Увы, в той, бывшей, квартире на улице Нуркена Абдирова жили другие люди.

– Горелые? Нет, не знаем, мы обменялись с ними три года тому назад, это был какой-то сложный обмен, они уехали. Нет, мы не знаем, куда.

Оставалась одна надежда – Эрик, все и всех знающий.

– Сережа? – искренно удивился он в проеме двери. – Ну проходи. Видел твою последнюю картину, снимаю перед тобой шляпу, – Эрик шутовски развел рукой с воображаемой шляпой и тут же посерьезнел. – Извини, я дурак, завидую тебе. Белой завистью завидую. Вот и корчу из себя черт знает что. Ну что ты застрял в дверях, проходи. Что с тобой случилось? Наташу? Нет, давно не видел.

Эрик замолчал, взял за руку столбом стоявшего в прихожей Сергея, провел в комнату, усадил на стул, сам уселся напротив.

– Так вот оно в чем дело. Послушай меня внимательно. Конечно, есть у меня кое-какие хвостики, чтобы ее найти. Только…

Эрик вскочил со стула, походил по комнате, постоял у окна.

– Так и быть, расскажу тебе ее историю. Я уж не знаю, что произошло между вами тогда, много лет назад, только замуж она выскочила и уехала, чтобы тебе досадить. Родила девочку, но семейная жизнь у нее не сложилась. До меня доходили слухи, что Наташа стала выпивать, и крепко, якобы муж даже помещал ее в лечебницу. Ты же знаешь ее неуравновешенную натуру. Потом они разошлись. Родители Наташины забрали у нее дочь, воспитывают внучку. А Наташа… Она уже сменила несколько раз место работы, долго нигде не задерживается. Пойми меня правильно, Сергей. Я не советую тебе искать Наташу. Она сломает тебе жизнь. Прости за патетику, но ты стал Художником с большой буквы, ты наделен высшими силами, чтобы служить искусству и людям, и ты не имеешь права, слышишь, не имеешь права разменивать жизнь по пустякам. Хотя, что я говорю, какие пустяки! Решай сам, Сережа. Я только хочу тебе добра.

В этот день Сергей напился. В одиночку, чтобы заглушить поднявшуюся в душе бурю. Еле приполз домой, обрушился, не раздеваясь, на свою неприбранную холостяцкую кровать, а утром стал горстями собирать расползающееся сознание, лепить, воссоздавая вчерашний день. Сначала – его ромашки-незабудки на стене салона, потом – взрыв голубизны ее глаз, и все смешалось, перепуталось в дыму этого взрыва, откуда выплыли чеканные строки голоса: ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА… Он никак не мог вспомнить, кто это сказал. Он в самом деле не имел права: сегодня – свадьба брата Саши.

Свадьба Сашки прошла как любая свадьба. С фатой невесты и закованным в негнущийся черный костюм женихом, криками «Горько!», медленно-церемонным вставанием брачующихся («Боже, что за ужасное слово!» – восставало Нинино лингвистическое сопротивление), с их медленно-церемонными поцелуями. Нина панически боялась за Сергея, вчера поздно пришел пьяным, но, на удивление, старший сын вел себя строго и скромно, слегка пригубил из рюмки. Зато Виктор явно перебрал, выступал с длинными, путаными речами, его пришлось увести, пока не забуянил, Сережа помог. Когда все разошлись, и горы посуды сложили в ванну, на завтра, не было сил вымыть, она осталась один на один со старшим сыном. Сидели напротив, говорили о каких-то мелочах, и Сергей с неожиданной болью открыл для себя, как изменилась мать. Потускневший и поредевший, когда-то буйный, золотистый факел волос, ввалившиеся виски и скорбные морщины у уголков рта. Помада губ, нелепым пятном выделявшаяся на ее сером, измученном лице. Бессильно обвисшие плечи. Не изменился лишь нос задорной картошкой, точь-в-точь как у сына. А сын погрузился в свои собственные проблемы и интересы, и ему нет дела до того, как стареет мать.

– Устала, наверное, от суматохи со свадьбой? – выдавил Сергей и увидел, как слезинки показались в уголках маминых глаз.

– Я устала от всех вас, трех мужиков на моей бедной шее,– светло, сквозь слезы улыбнулась она.– Тянете врозь, каждый в свою сторону, и мне – хоть разорвись. Вот и ты. Я вижу, что с тобой что-то происходит, но от тебя слова не добьешься, все сам, все в одиночку.

– Ой, мам, я боюсь в это поверить, но… Можешь себе представить: Валентина Николаевна недавно сказала, что готовится выставка в Москве, в Доме художника на Крымском Валу, выставка работ художников – жертв сталинских репрессий, и мне, моим работам, будет уделено пять или шесть мест. Представляешь себе – в Москве, на Крымском Валу! До открытия выставки осталось два месяца, а у меня еще ничего не готово.

– В Москве? В Центральном доме художника? Да я скажу отцу – он с ума сойдет от восторга.

– Пока не говори, это еще не окончательно утверждено. Вот когда все будет готово, тогда и скажем. Ладно? А сейчас пошли спать, а то тебя уже ноги не держат.

Ты не имеешь права. Ты должен. А почему я кому-то должен и почему я не имею права? Проклятые вопросы, и на них нужно найти ответы. А для этого нужно разобраться в себе, в смерче событий, обрушившихся на него. Ты не имеешь права барахтаться в тине неопределенностей, ты должен выбрать свой путь. Ты уже наворотил в своей жизни немало бессмысленных глыб, и настало время самоочищения и самоопределения. Время разбрасывать камни и время собирать камни. Сломя голову ринуться в погоню за призраком любви? Наворотить еще кучу бессмысленных глыб? Для тебя настало время выбрать главное и откинуть прочь все постороннее, мешающее.

Никогда еще Сергей не работал так вдохновенно. В жизни художника бывают периоды, когда отгремят бури эмоций, уйдут за горизонт смерчи тревог и обид, когда он вступает в оазис спокойствия и мира с самим собой. Тихо шелестят над головой пальмы вдохновения, остался позади тяжкий путь по пустыне в поисках пути, среди бесплодных барханов в песке вязли ноги, песок застилал глаза, и вот оно – освобождение, когда вырастают крылья, когда он погружается в нирвану спокойствия, сливаясь воедино с предметом творчества. Невидимые стены отгораживают художника от внешнего мира, уходят прочь мелкие эмоции и нужды, и время приостанавливает свой ход. «Плененный город» рождался, проявлялся на холсте, как в детстве проявлялась переводная картинка, освобождаясь от мокрой бумажной пелены. Город тонул под жемчужной дымкой в полукольце гор, в браслете неистово суровых уральских лесов.

Открывалась дверь его комнаты, неслышно входила мама с тарелками в руках, он съедал принесенное, не ощущая вкуса, не отрывая взгляд от картины, проваливался в сон, когда темнело, и вскакивал при первых лучах восходящего солнца. Но вот наложены последние мазки, и больше нечего добавить. Еще два дня картина будет мирно спать, бережно укутанная от взглядов, пока высохнут краски, пока утихнет кипение страстей художника. Они должны остыть – создатель и его детище, – чтобы встретиться на свидании, как двое влюбленных после разлуки, чтобы снова и снова ловить знакомо-незнакомые черты.

6

Шел девяностый год, переломный для страны и для судеб людей, живших в ней. Только что пала Берлинская стена, разрушился железный занавес, разделявший два мира, и ветры перемен веяли над затхлым, уходившим в небытие старым миром. Воссоединение послевоенной Германии в единое государство разбудило идею воссоединения немецкой нации. Полтора миллиона советских немцев жили в этой стране, разбросанные по ее необъятным просторам. Потомки призванных императрицей Екатериной II, они нашли в России свою вторую родину, тяжким трудом преобразили дикие степи Заволжья, сделав их житницей России. По ленинскому декрету в 1918 году немцы Поволжья официально и торжественно вошли в семью народов страны, став Республикой Поволжских немцев. Но грянула Война, и по сталинскому указу, безвинно и бессмысленно, они, как и многие другие народы, были изгнаны из своих домов, рассеяны по Сибири, Алтаю, Казахстану. Они были объявлены вне закона и на многие годы лишены гражданских прав. Само слово немец стало проклятьем, символом неисчислимых бед и лишений, обрушившихся на страну. Но почему тысячи и тысячи ни в чем не повинных людей должны нести ответственность за злодеяния безумного фюрера их далекой пра- родины? Не потому ли они были объявлены виновниками, что истинная вина за просчеты и поражения лежит на другом усатом злодее – диктаторе их теперешней родины?

Но шел девяностый год, страна очищала себя от скверны сталинских лет, стряхивала наслоения лжи и несправедливости. Советские немцы просили у правительства Горбачева только о возможности говорить на родном языке, сохранять свои обычаи и учить своих детей в немецких школах. За эти права боролось Всесоюзное объединение «Возрождение», но им было отказано, и многие тысячи граждан страны, носители немецких фамилий (кстати, как и носители еврейских фамилий), потянулись на выезд. Страна лишала себя деятельных, трудолюбивых, добросовестных граждан.

Считал ли Сергей Гертер себя немцем? Он и сам не мог ответить на этот вопрос. Две его бабушки были русскими, два его деда – немцами, обрусевшими немцами, не знавшими языка и обычаев своих предков. Он был воспитан в русских обычаях, учился в русской школе, впитал в себя русскую культуру. Но куда денешься от корней, жесткими колючками привязывавших его к пятому пункту в паспорте? Почему в западных странах нет этого проклятого пятого пункта? Все граждане Соединенных Штатов – американцы, независимо от происхождения, цвета кожи и языка, все жители Франции – французы, даже носители арабских фамилий и мусульманских хиджабов. В моем темно-красном российском паспорте уже нет этого проклятого пункта, я россиянин, но мой сосед по лестничной клетке, тоже российский гражданин, – еврей, а в доме напротив живут семьи армян, грузин и таджиков. Мы с ними не дебатируем по национальным вопросам и изъясняемся на одном языке, хотя и посещаем разные храмы. Но не таится ли в этом мина замедленного действия, если экстремисты Ближнего и Дальнего Востока и Запада будут продолжать вести взрывоопасную возню вокруг языковых, религиозных и прочих разностей людей? Современная цивилизация, глобализация, унификация, стандартизация делают прозрачными границы государств и этносов, но ведь не стирают их, как нельзя стереть из генетической памяти прошедшую историю, обычаи и культурные особенности наших предков. Люди рождаются разными, живут в разных климатических регионах, и эта разность должна обогащать, а не разъединять. Принадлежность к другой этнической группе не должна стать клеймом.

***

Выставка «Художники – жертвы сталинских репрессий» была организована Всесоюзным сообществом советских немцев «Возрождение», и Валентине Николаевне пришлось употребить всю свою энергию и влияние, чтобы получить доступ к выставке для Сергея. Решающим было, конечно, слово Никодима Петровича Вязникова. Пять мест, их нужно было отобрать, выстроить некую логику этой небольшой коллекции. Готовы были две картины из уральского цикла. Третьей работой, завершающей цикл, должна была стать «Гроза в горах», продуманная и выношенная. Но картина не шла. Сергей сделал два эскиза, но все было не то, получалась какая-то мешанина тусклых кра- сок, не выстраивалась композиция, и он решил отложить этот сюжет на будущие времена, на созревание. Времени оставалось мало, Валентина Николаевна торопила. Что-то отобрать из прошлых работ, из той злосчастной выставки во Дворце горняков. Сергей остановился на «Острове», потухшим вулканом поднимающемся из вод Федоровского водохранилища (водохранилище – какое громоздкое и казенное, шипящее, как змея, слово, нужно заменить его на… Ну, например, на озеро, морщился он), написано все скверно, сейчас сделал бы совсем по-другому, но нет времени, единственное, что совершенно необходимо, – это оживить, сделать прозрачным небо, сделать тревожными закатные краски. Еще две картинки он отобрал из натюр- мортов. Яблоки на столе под светло-голубой скатертью и букет бабушкиной сирени в стиле Кончаловского. Безусловно, не самостоятельные, подражательные работы, но хорошо, тщательно отработанная техника. Он очень старался в свое время, когда писал их.

Москва накатила на Сергея мощной волной с первых шагов на Казанском вокзале, едва не сбив с ног, когда, выпав из вагона и разинув рот на купол над перроном, он еле увернулся от телеги носильщика с горой чемоданов и свертков. Москва спешила, толкалась, ругалась, суетилась, бренчала трамваями, выла и грохотала поездами метро. Она была совсем не похожа на умильно-пасторальную картину Чистых прудов, что жила в воспоминаниях и рассказах мамы, и героически-патриотическую эпопею Хамовников, описанную отцом. «Ты должен обязательно побывать на Барашевском переулке и найти наш дом, поклониться ему. Покровка и Замоскворечье – это настоящая, не искаженная и не перестроенная Москва». – «Да что ты понимаешь в Москве? Настоящая Москва – это Нескучный сад и Хамовническая набережная!» – наперебой увещевали его родители.

В карагандинском управлении по культуре Сергею выдали командировочное удостоверение на десять дней, деньги на проезд и суточные из расчета 2 р. 60 коп. за день проживания. А еще его долго инструктировали там.

– Вы, Сергей, простите, как там Вас – Викторович? – будете там представлять нашу Караганду, нашу республику, так не уроните!

Сережа обещал не уронить и вообще…

Дом художника на Крымском Валу оказался огромным нелепым зданием с множеством залов, лестниц и коридоров. По коридорам стайками ходили бородатые художники с воспаленными глазами, и Сергей мыкался по этим коридорам, не зная, к кому обратиться. Он ощущал себя лишним, инородным телом в кипящем водовороте озабоченных людей, хлопавших многочисленными дверями, размахивавших руками и беспрерывно переговаривавшихся на странном диалекте, отдаленно напоминавшим русский язык. Уже второй час он бесплодно ходил по Дому, третий, четвертый раз обходя бесконечные переходы и мелькавшие двери. Одну из бесчисленных дверей он случайно толкнул. Там, за дверью, была тишина, и за одиноким столом сидела, подперев подбородок рукой, одинокая маленькая грустная девушка. Сергею она показалась похожей на васнецовскую Аленушку.

– Можно к Вам обратиться? – спросил Сергей.

– Да, – грустно ответила Аленушка.

– Я вот хотел спросить…

– Спрашивайте, – печально сказала Аленушка.

– У меня вот командировочное удостоверение, я приехал…

– Давайте, – с тоской произнесла сказочная дева.

Аленушку звали Надей, ее посадили в эту маленькую комнатушку три дня тому назад, чтобы организовать выставку репре… ой, в общем, каких-то потерпевших художников, толком не объяснили каких. И вот уже третий день она…

Теперь их было уже двое, и аленушкина грусть постепенно проходила. Аленушка-Надя как-то сразу уверовала в тягучую тяжеловесность этого провинциала в плохо подогнанном, мышиного цвета костюме с торчащими карманами, в скверных, нечищеных ботинках. Он не был речист, но глыбой стоял за спиной, когда она пробивала в отделе кадров поселение Сергея в гостиницу на ВДНХ, разыскивала в запасниках Дома художника присланные из Караганды посылки с картинами на выставку и отвоевывала зал для самой выставки. Выставка, конечно, была провозглашена, но к ней, к этой выставке нужно было приделать ноги, иначе ничего бы не состоялось. Шел девяностый год, страна тонула в переменах, митингах, демонстрациях и дискуссиях, и никому не было дела до каких-то там принятых решений и постановлений. Ветры перемен, сквозняки сво- боды и пыльные бури разрушений веяли над страной, грозя обрушить все ранее построенное и плохо пригнанное. Уже не было Советского Союза, но еще не была построена Россия, мучительно возникавшая из хаоса обломков прошлого. Откуда у этой худышки-девчонки берется кипучая энергия, недоумевал Сергей. А Надя неутомимо бегала по кабинетам, нашла давно отпечатанный, но забытый за ненадобностью плакат:

Художники – жертвы сталинских репрессий Выставка в Доме художника Крымский Вал, 10

Этот плакат теперь красовался на входе в здание со стороны набережной. В помощь Сереже Надя притащила своего сокурсника по Строгановке лохматого Макса, добыла молотки, гвозди (ей многозначительно объяснили в хозяйственном управлении, что все рабочие сейчас или на митингах, или переоформляются в связи с изменением государственности), и теперь она руководила мальчиками, где, куда, как и что вешать. По каким-то одной ей ведомым каналам Надя напечатала проспект выставки и посадила на входе в зал смотрительницу – серую мышь Луизу Никодимовну. Выставка открылась! Она была единственной в Доме. На другие запланированные не нашлось организаторов в общей неразберихе и суматохе. Конечно, работы Сергея занимали центральное место.

Это было Возвращением. Пусть виртуальным, но возвращением после сорока девяти лет изгнания из Москвы его родителей, изгнанием жестоким и неправедным. Здесь, в Москве, были его корни. Вряд ли родителям удастся вернуться, но ведь вернулся мамин брат дядя Женя! О нем – особый разговор. В прошлом году он пробился. Стал главным инженером Всесоюзного объединения и теперь на законных правах жил в Москве, правда, на самой окраине, у кольцевой дороги. В первый же день открытия выставки Сергей нашел его квартиру, и сегодня дядя Женя с Людмилой Сергеевной, празднично одетые, ходили по залу, смотрели, приобщались к высокому искусству.

А Сергей потерянно бродил за ними и снова, как на той далекой выставке во Дворце горняков в Караганде, пытался понять, осознать, разобраться в том, что произошло. Настал миг его вознесения на Олимп, его произведения, выстраданные в сомнениях и труде, его труде, выставлены на главной площадке страны, в центре Москвы. Но не было у него ощущения торжества. Картины, бывшие такими близкими и своими на мольберте в тесной комнатушке на Федоровке, а теперь одетые в нескромные, вычурные рамы (Надя настояла: «Ты, Сережа, ничего не понимаешь в этом деле, нас в Строгановке учили, как надо подавать предметы искусства!»), эти его картины смотрели на своего автора чужими, не узнающими глазами. Как на своей первой выставке, много лет тому назад, Сергей чувствовал, что им было неловко, непривычно, стыдно на этом подиуме. Словно провинциалок насильно нарядили в пышные наряды и выставили на публичное обозрение.

Надежда, радостно оживленная, подбежала к нему.

– Сережа, на твои картины нашлись покупатели. Они хотят купить две или три картины, только их нужно правильно оценить.

А Сергею было все безразлично.

– Ты как-нибудь сама. Я в этих оценках ничего не понимаю, – и сбегал от злосчастной выставки в Третьяковку, где часами стоял перед картинами Левитана, в Замоскворечье, где бродил по старой, настоящей, не перелицованной Москве.

Картины покупали советские немцы, массово уезжавшие в Германию. Их ждала родина предков, они за бесценок продавали или даже бросали нажитое за многие годы добро, но в память о другой родине – мачехе, отвергшей их, они везли трогательные картинки, написанные их соплеменником.

Телеграмма застала Сергея врасплох: «Срочно приезжай отцом плохо». Он бросил все, доверив все свои выставочные дела Надежде.

– Сережа. Если что… Приезжай, не стесняйся. Мы тебе всегда будем рады, и одна из наших комнат будет ждать тебя, – сказал на прощанье дядя Женя.

Отец умирал. Тридцать восемь лет он простоял у токарного станка, неподвижно-напряженно согнувшись, выверенными, точными движениями ловя микроны обрабатываемых деталей. В последние годы перед пенсией стали отказывать ноги. Стареющая кровь застаивалась в них, и к концу смены ноги еле держали Виктора, он едва доволакивал их до дома. Недалеко, дойду, вот только подняться на пятый этаж… Он поднимался, стиснув зубы, с остановками на каждом этаже, и валился на диван.

– Виктор Генрихович, зачем Вы себя мучите, давайте переведем Вас в мастера, – уговаривал его начальник цеха Древс, тоже из немцев, но тот наотрез отказывался.

– Я токарь! – гордо заявлял упрямец. – И эту свою профессию не променяю ни за какие коврижки.

– Упрямый немец! – бормотала Нина, помогая ему раздеться вечером. – И кому ты что доказываешь?

Он доработал до пенсии. И сразу свалился на свой спасительный диван, теперь уж окончательно и бесповоротно. Доходил только до туалета и обеденного стола. За два года перечитал все, что было на полках, и то, что приносила ему Нина из библиотеки. Но ноги не восстанавливались. Они чернели, атрофировались, приходивший врач настаивал на госпитализации, на операции, но упрямый немец категорически отвергал рекомендации.

– Ты понимаешь, чем это закончится? – ругалась Нина. Виктор молча поворачивался к стене. Он понимал, но не хотел сопротивляться. В долгие бессонные ночи лентой разворачивалась перед ним прожитая жизнь. Там, далеко-далеко, в начале – всполох яркого света и счастья. А потом… Что он видел в сером, монотонном существовании, кроме вращающегося шпинделя и шевелящейся, вспухающей стружки? Потерянная жизнь, потерянный старший сын… Да, все время рядом с ним была жена, единственная женщина в его судьбе, свечечка, освещавшая его путь, без нее он, наверное, давно пропал бы. А теперь появилась еще одна маленькая радость: семья младшего сына, двое вну- ков. Но жить не хотелось, не было сил для жизни, не было цели.

Он завершил свой жизненный цикл и дожидался конца – смерти.

Когда Сергей прилетел, у отца уже началась гангрена, и через день его не стало.

7

Сергей был отравлен Москвой. Отравлен сладким ядом столичной жизни, бьющейся родниками музеев и выставок, фонтанами торопливой энергии ее обитателей, водоворотами событий, Историей, застывшей в граните московских монументов. Яд проник в поры его тела, рывком вынес Сергея на ранее неведомую высоту, где был разреженный воздух, и голова кружилась от предчувствия чего-то неожиданного, что обязательно произойдет в его жизни. Он уже не мог дышать застоявшимся болотным воздухом Федоровки, комнатка в опустевшей квартире на пятом этаже казалась тюремной камерой. Все было прежним, навечно неизменным в этом застоявшемся омуте, только вот похоронили отца, посадили на пять лет Гришку из дома напротив, и Сашка теперь водился с новым другом Володькой, таким же лохматым и косноязычным. Валентина Ивановна, осунувшаяся и потускневшая, по-прежнему содержит салон на улице Ерубаева, но уже из последних сил. Сережины картины раскупили уезжавшие из Караганды немцы, купили даже белье, полощущееся на ветру.

Эрик Блюменкранц уезжал в Израиль. Они встретились в его опустевшей квартире, родители уже уехали, а Эрик задержался в надежде ее продать.

– Никто не хочет давать реальные деньги, – жаловался он Сергею, – знают, что все равно уеду, брошу квартиру, и они получат ее за бесценок. Ну да ладно. Все уезжают отсюда куда глаза глядят, и немцы, и мы, евреи. И ты тоже уезжай. Ты пропадешь здесь, если останешься. Уезжай, куда можешь! Хоть к черту на кулички, только прочь, прочь из этого проклятого черного города!

Эрик был возбужден и зол, метался взад-вперед перед сидящим на последнем оставшемся стуле Сергеем.

– Да, Эрик, крепко они тебя достали.

– А что ты думаешь? Ты не представляешь, сколько мытарств и унижений пришлось пройти, пока получил разрешение на выезд! Каждая кабинетная сошка норовит обхамить и унизить. И русских людей все меньше остается в кабинетах. Уезжают и русские, остаются казахи, неотесанные, грубые. Нет, с меня хватит! Брошу все и уеду!

– Ладно, успокойся. Уедешь, никуда не денешься, – Сережа помедлил. – А про Наташу ты что-нибудь слышал? Или знаешь?

– Ах, ты вот о чем. Не можешь забыть ее. Не знаю, не слышал. Пропала она, совсем пропала, и ты забудь о ней. И уезжай, если только есть малейшая возможность.

Нина не стала удерживать сына. Она видела, как изменился Сергей за небольшое время общения с Москвой. Появилась какая-то легкость в движениях, уверенность во взгляде. Новые модные мокасины вместо растоптанных ботинок, волосы пострижены, не торчат патлами. Несомненно, это влияние Жени. Младшему брату удалось совершить то, о чем мечтали и родители, и мы, дети, – вернуться! Вернуться, несмотря ни на что. А мы все безнадежно застряли в нашей казахстанской ссылке. Для Сергея это шанс, им нужно воспользоваться.

– Сережа, я только тебя умоляю: не будь в тягость дяде Жене. Ему непросто и совсем ни к чему возиться с тобой.

Волна неконтролируемой, безграничной, дикой свободы накрыла Москву. Советская государственность уже лежала в обломках, а новый российский порядок еще не родился. Опустели полки магазинов, и торговля выплеснулась на улицы. Торговали всем, что можно и нельзя было продать. Прямо на тротуарах, на картонных коробках и обрывках газет выставлялись старые, ношеные вещи, пучки овощей, выращенные на загородных дачах, и спиртные напитки самого различного пошиба: домашнее вино – мутноватое пойло в бутылках, заткнутых пробками из старых газет, – водка, закупленная у подпольных производителей, и спирт «Royal», в просторечии «Рояль», ставший на время главным напитком страны. Продавали посуду и трогательные семейные реликвии, чтобы выжить в этом безвременье. Продавали, оставляя после себя обрывки бумаги и мусор, постепенно заполнявший Москву. Мусор развевался ветром, шелестел под ногами и шинами машин. Его было некому и некогда убирать – Москва толпилась на митингах и демонстрациях за и против. Улицы столицы заполнил автомобильный хлам из Европы и Америки. Изрыгая сизый дым и рев, помятые, ржавые «фольксвагены» и «мерседесы» с европейских свалок ползли по Садовому кольцу, и от их выхлопов слезились глаза. Но главная торговля сосредоточилась на рынках, с пугающей быстротой и организованностью выраставших в Москве. Лужа – огромный рынок на стадионе в Лужниках, Горбушка – рынок меломанов и радиолюбителей на территории завода имени Горбунова, Митинский радиорынок и легендарная гигантская криминальная опухоль на теле столицы Черкизон – вещевой рынок в Черкизове. Появилось и процветало новое явление в жизни страны – челночная торговля. Челноками становились, в основном, бывшие интеллигенты, заполнявшие ранее бесчисленные и бесплодные НИИ и СКБ. Без финансирования обанкротившегося государства они закрылись, и тысячи образованных, предприимчивых людей оказались выброшенными на улицу. Они самоорганизовывались. Объединялись в команды, сбрасывались деньгами и распределяли роли: одни закупали дешевые вещи на развалах Сеула, Стамбула, Пекина, Ханоя и Дели, другие самолетами в нанятых рейсах везли тюки барахла в Москву, третьи торговали этим барахлом на московских рынках.

Особое место среди московских развалов занимал Измайловский блошиный рынок. Здесь выставляли на продажу товары для души и красоты: посуду с художественной росписью, матрешек всех видов, неожиданно вошедших в моду, значки и ордена, книги, новые и старинные, иконы, антиквариат, истинный и поддельный, и картины. Целый ряд картин доморощенных художников представлял здесь искусство для народа. Наибольшей популярностью у покупателей пользовались лебеди с гнутыми шеями на эмалевых прудах среди ядовито-зеленых бережков; копии шишкинских мишек в сосновом лесу; олени во всех позах – летящие с запрокинутыми назад рогами и скульптурно застывшие на отвесных скалах; буколические пейзажи с неправдоподобно синим небом и цветы, море цветов в вазах и кувшинах. Особое место, для любителей, занимали полуодетые волоокие красавицы на смятых постелях. Люди украшали свои тесные, жалкие жилища этими суррогатами красоты, чтобы отгородиться от жестокой действительности, от беспросветного полуголодного существования в разваливающейся на глазах стране.

Сергей искал свое место в бурлящем водовороте людей и событий. Он не будет обузой для дяди Жени, приютившего его в квартире на Шоссе Энтузиастов с двумя неудобными, пенально вытянутыми комнатами. В большом городе можно зарабатывать на жизнь живописью, только нужно организоваться, найти студию для работы, войти в потребительский рынок, гнездившийся здесь, в Измайлове. В субботу он уговорил прийти сюда дядю Женю, и теперь они увлеченно ломали комедию. Дядя Женя, импозантный, со стройной долговязой фигурой, в модной шляпе, сдвинутой на правую бровь, представлял иностранца, приехавшего в Москву, чтобы по дешевке купить российский антиквариат, а Сергей был переводчиком с английского. У лавки с потертыми дерюжками иностранец брезгливо тыкал пальцем:

– What country it’s out?

– Он спрашивает, из какой это страны, – переводил Сережа.

Продавец цыганского вида суетился, надеясь развести на валюту простодырого европейца.

– Из Ирана, из Ирана, только недавно привезли.

– It’s from Persia, mister John.

– O-о-о! – поднимал палец вверх «mister». – Аnd how much?

– Он спрашивает, сколько стоит.

Заинтригованный, боящийся продешевить продавец мучительно выжимает из себя несусветную цену:

– Скажи ему – сто. Хундред, – пытается он говорить на иностранном языке.

– Rubles? – наивно уточняет мистер Джон.

– Нет, нет! No! Баксов! Dollars! – подпрыгивает от нетерпения цыган.

– O! It’s impossible, – горделиво удаляется иностранец.

Тетя Люся не участвует в представлении, наблюдая за артистами издали. Но уже у следующей лавки они разоблачены. Бывалая челночница, взглянув на растоптанные туфли дяди Жени, мгновенно определяет: «Советские. Скороход. Иностранцы такие не носят».

А в следующую субботу привезли из Вятки сруб для дома на садовом участке в Поварове, в двадцати километрах на север от Москвы, и Сергей вовлечен в строительство. С дядей Женей интересно, можно говорить обо всем на свете, он много прочитал, много повидал, неоднократно бывал за границей. А вечером они едут переночевать на станцию Луговую, это недалеко, в десяти километрах, у дяди Жени своя машина, шестерка.

В Луговой было Борисовское семейное гнездо. Дом построил родной брат бабушки Симы Леонид Гаврилович. В двадцать девятом году его, двадцатилетнего, арестовали и дали пятнадцать лет поселения с лишением в правах за то, что он не отрекся от своего отца, бывшего московского купца Гаврилы Степановича Борисова, сосланного в Архангельск. Он строил Турксиб под палящим среднеазиатским солнцем в пустынных семипалатинских степях. Леонид Гаврилович освободился в сорок седьмом, проживание в Москве ему был заказано, но жена Лидия Васильевна Щепотьева, сохранившая верность мужу все эти годы, была дочерью начальника Белорусского вокзала. Через связи удалось получить в пользование и строительство земельный участок по Савеловской железной дороге, где рукастый и неутомимый Леонид Гаврилович единолично, своими руками построил дом. То, как он, живя в шалаше зимой и летом, сооружал из завезенных бревен дом, стало семейной легендой.

Летом, когда в Москве стояла нестерпимая жара, в Луговую приезжали многочисленные борисовские потомки, под высоченными сиренями расставлялись столы, велись долгие родственные разговоры. Сейчас в доме жила дочь хозяина, добрая Вера, со своей дочерью Ленкой и малолетним внуком Илюшкой. Еще совсем недавно жизнь Веры была наполнена безоблачным счастьем и праздником. Двухкомнатная квартира у метро «Щелково», институт Сантехпроект, где она работала ведущим специалистом, каждый год отпуск на берегу Черного моря, мама доставала путевки. У отца, Леонида Гавриловича, неожиданно оказался абсолютный слух, и он был нарасхват как настройщик роялей в лучших концертных залах столицы. Вторым мужем Веры был обаятельный Додик, из грузин, и в квартире собирались московские генацвале, пили «Цинандали» и «Мукузани», пели протяжные грузинские песни.

Все обрушилось лавиной. Внезапно от сердечного приступа умер цветущий и жизнерадостный Додик, с Перестройкой оказался без заказов институт Сантехпроект, Вере перестали платить зарплату, стал отказывать слух у отца, и его больше не звали на работу. Наступило безденежье, Вера сдала щелковскую квартиру в наем старому другу Додика, Нодару, и переселилась в отцовский дом в Луговой. Нодар платил скупо и нерегулярно, выручали небольшие и редкие частные заказы на проектирование отопления и вентиляции, подбрасывал старый друг, директор Сантехпроекта. А в прошлом году один за другим ушли из жизни мама Лида и отец. Дом в Луговой стал прибежищем для бездомных собак и кошек. Вера по своей доброте подбирала их, покалеченных, с перебитыми лапами, перевязывала, лечила, откармливала. Собак было три – Найда, Рыжик и Пират, сколько было кошек, точно не было известно, то ли четыре, то ли пять, у них было свободное посещение и перемещение через форточку.

Вера всегда радовалась нечастым приездам Жени. Они, двоюродные, были как родные, и Сергея Вера приняла тоже как родного. Неожиданно разрешился вопрос о художественной студии для него. В доме был второй, мансардный этаж, никогда не заселявшийся, заваленный всяким чердачным хламом.

– Сережа будет жить у нас, – как о решенном деле заявила Вера.

Были у нее на то и задние мысли. Во-первых, совсем кстати здоровые мужские руки, умеющие починить покосившийся забор или стиральную машину, во-вторых, дочь Лена… Чем черт не шутит…

Ленка была злюкой. У нее было светлое пионерское детство, городская квартира у метро, друзья по Полиграфическому институту, мамин муж Додик любил и баловал ее, как родную дочь. И вот она оказалась в этом зачуханном поселке с грязными улицами и деревенской вонью. В Москву на работу не наездишься, и Ленка стала работать лаборанткой в Научно-исследовательском институте кормов в Луговой, недалеко, сразу за железной дорогой. Тупая, бессмысленная работа с пробирками за девяносто рублей в месяц. Московские институтские друзья женились на москвичках, а что за контингент женихов был в этом сраном Луговом? Но двадцать пять лет на носу, нужно срочно замуж, чтобы не остаться старой девой. На танцах в местном клубе подвернулся Колька Таратута, местный авторитет среди пацанов с железными кулаками, отгонял от Ленки всех, кто осмеливался близко подойти.

Добился своего, сыграли свадьбу. А через полгода Кольку посадили на десять лет, там, в колонии, он и сгинул после кровавой драки. Осталась Ленка молодой вдовой с ребенком на руках, обозленной и неприкаянной. С Сергеем она сцепилась сразу же из-за пустяка, и как Вера ни старалась, Ленка не приняла его, терпела только ради матери.

Для Сергея настала новая полоса. Те два года, что он прожил в Луговой, стали самыми светлыми в жизни и самыми яркими в творчестве. Комната на втором этаже после того, как очистил от хлама, вымел мусор и пыль, отмыл и отскреб полы, оказалась то что надо, просторной, светлой от большого окна. Только вот взбираться туда было сложно, не было капитальной лестницы, и Сергей приспособил шаткую стремянку, валявшуюся в дальнем углу сада. Впрочем, это избавляло от любопытных, прознавших, что у Верки поселился настоящий художник, картины рисует красоты неимоверной…

Рано утром, с восходом солнца Сергей с этюдником выходил на поиски сюжетов своих будущих картин. Лето клонилось к исходу, наступала осень, щедро окрашивая окрестные леса лимонными, охряными, багряными, пунцовыми красками. Вот на опушке – болото в окружении угрюмых, темных елей. Сквозь жесткий камыш смоляно проглядывает стылая вода. Хмурое, нависшее небо не отражается в тяжелой густой массе воды, все уныло, безнадежно. Но сквозь толпу монахинь-елей на бережок выбежала молоденькая рябинка, наряженная в праздничный карминный наряд с монистами рубиновых бусин, и ярким пятном осветила похоронную свиту. Молодая, праздничная жизнь пробивает себе дорогу сквозь все беды и несчастья!

Сергей торопливо набрасывает эскиз будущей картины, главное – поймать и запомнить палитру красок, настроение, чтобы потом в мастерской воссоздать этот сюжет, этот поэтический рассказ природы. Время летит незаметно, уже высоко поднялось и припекает осеннее солнце, смазывая гамму красок, и он с сожалением складывает этюдник, только сейчас почувствовав волчий голод. Нужно возвращаться домой, там, в мастерской, доработать этюд, пока еще живы впечатления, пока они еще не потерялись из памяти. Кончались карагандинские деньги, вырученные от продажи картин. Часть этих денег он оставил маме, и Сергею пришлось поработать на продажу. На Измайловском рынке он нашел дельца, скупавшего его натюрморты и букетики цветов, небольшой, но твердый, постоянный заработок.

Вера попросила его запечатлеть борисовскую реликвию – старый купеческий самовар дедушки Гаврилы Степановича, забытый, валявшийся на втором этаже, потемневший со временем. Она хотела его отчистить, надраить до блеска, но Сережа замахал руками.

– Что ты! Ни в коем случае! Ты все испортишь! Это же древность!

Эту картину Вера повесила на самое-самое видное место. Самовар стоял на карминной, в черный горошек скатерти, отсвечивая темной благородной медью боков, а перед ним – два ярких золотых пятна лимонов. Старая московская подруга Ольга, единственная оставшаяся от прежней жизни, всплеснула руками:

– Боже мой, какая прелесть! Настоящее чудо! Откуда у тебя этот шедевр?

Оценке Ольги можно было доверять, она работала в редакции технического журнала «Отопление и вентиляция», была в курсе всех событий в культурной жизни, не пропускала ни одной выставки и держала форму, не то что распустеха Вера. С мужем она, конечно, была в разводе, хотя и перезванивалась. Жаль, что журнал закрывали из-за этой самой Перестройки и Ольга оставалась без работы.

– Я не самый большой эксперт в искусстве, – заявила она, – но мне кажется, что это настоящая живопись. Я могу тебе, Вера, устроить и настоящего эксперта. Есть у меня связи…

В этом году осень была на редкость теплой и красочной, левитановской. Накануне угасания природа растрачивала нажитые за лето богатства в безоглядном карнавале с переодеванием в золото и пурпур, устилала уставшую от зноя землю пышным ковром кленовых листьев, наполняла воздух пьяными винными ароматами, и тончайшие нити осенней паутины щекотно набивались в глаза и нос.

Сергей пришел на свидание со своим любимым болотцем, зайдя с другой, с лесной стороны, и обомлел от роскоши открывшегося ему буйства красок. Статная, грудастая красавица береза в честь праздника нарядилась в лучший из своих сарафанов с переливами от светло- лимонного до драгоценного, кораллового, контрастировавшего с белизной ее стана, и мелким бесом у ее ног стелился рубиновый кустарник. Даже осока, серо-жестяная летом, вдруг вспыхнула праздничным фейерверком из изумруда вод, украшенных коллекцией золотых и красных листьев. Лишь умудренные старики-ели, отступив в глубину леса, покачивали головами, наблюдая бесстыдную вакханалию молодежи. Они-то знали, что скоро-скоро закончится бал, что придут холода и праздничный наряд золушки превратится в прах.

Сергей работает лихорадочно, набрасывая контуры и в досаде обкусывая державку кисти: в его палитре не хватает яркости и прозрачности. Среднерусская природа особенна, в ней нет жесткой обнаженности казахстанских степей, нет суровости Урала, она – как женщина, тонкая, скромная, ранимая и уже израненная нашествием торопливого, суетливого люда столицы, застраивающего Подмосковье скворечниками на дачных участках, заваливающего близлежащие леса мусором. Она как женщина, встретить которую Сергей мечтал всю жизнь. А теперь ему предстоит показать эту женскую красу в своих картинах, как в выпуклом зеркале. А для этого нужна другая, новая техника, и Сергей мучается в поисках.

Зарядили безнадежные, беспросветные холодные дожди, и он засел за камеральную работу. За осень накоплен большой эскизный материал, сваленный в торопливости, в беспорядке по углам комнаты. В нем нужно разобраться, отобрать главное, отсеять случайное, выстроить мысленно цикл – подмосковную осень. Это будет серия картин, объеди- ненная единым замыслом, то, на что Сергей еще никогда не решался. Для него это сверхзадача, экзамен, который он устраивает для себя самого. Хватит ли сил, умения, способностей? Сергей готовит подрамники, натягивает холсты, тщательно, за два раза грунтует их. На Измайловском рынке накуплены краски и заранее заказанные кисти – колонковые, тонкие, только такими кистями можно будет передать трепетность осенних лесов и прозрачный ситец неба.

Работа поглотила Сергея целиком, без остатка. Цикл представлялся ему одной, единой картиной, состоящей из пяти полотен, где каждое полотно – лишь грань, взгляд с другой позиции. Все пять холстов окружали кольцом, а он находился в центре, раздавая холстам осенние краски, то тускло-холодные, то празднично-торжественные. Вера время от времени поднималась по шаткой лестничке, приносила еду и наблюдала за тем, как волшебным образом на серой ткани рождалось и расцветало то, что ей казалось чудом.

– Сережа, ну поешь немного, отвлекись на минуту, – просила она, а он отмахивался, не в силах оторваться от очередной серии мазков, боясь, что они потеряются, те самые, которых он долго ждал, и вот теперь они пришли…

Свет дня тускнел, наступал вечер, и приходилось прерывать работу. Ломило спину от напряжения, и он в сумерках бродил по поселку, уходил к лесу, грезил наяву. Возвращался поздно, к вечернему чаю, слушал вполуха, не понимая, что ему говорила Вера. Ночами, во сне, полотна оживали и начинали переговариваться друг с другом на странном языке красок, гримасничая незаконченными пятнами, точно не замечая Сергея, а он пытался примирить их и просыпался в холодном поту с лихорадочно бившимся сердцем, стараясь стряхнуть вязкую, фантастическую паутину, привидевшуюся ему. Серым пятном сочилось окно, предутренний ветерок шумел в саду, и пять мольбертов, занавешенных простынями на ночь, обреченно ждали рассвета. «Наверное, так себя чувствует раб на галере, прикованный к веслу», – думал он, только это было добровольное рабство, он сам приковал себя к этому каторжному труду, в котором так редки удачные находки, а все остальное – выматывающая силы и нервы работа.

8

Голос Веры был тревожным, хоть она и пыталась казаться бодрячком:

– Женя, Сережа не у вас? А то я уезжала в Москву по делам, вернулась, а его нет.

– Нет, не появлялся. А давно уж пропал?

– Вчера, я приехала из Москвы, думала, он где-то на прогулке, а он не ночевал дома, даже не знаю, что подумать.

– Успокойся, Вера, Сергей взрослый человек, правда, с причудами, но найдется, никуда не денется.

Евгений догадывался о Сережиных причудах. После работы он был на Измайловском рынке у лавки Карена, который взялся продавать Сережины работы.

– Был у меня вчера твой родственник, пьяный был, картинки принес, вон они в углу. Деньги клянчил. Ну, дал я ему немного под залог. А где искать его, не знаю.

Было очевидно, что Сергей сорвался, и нужно было что-то делать.

– Слушай, Карен, давай по-хорошему, ты от Сергеевых работ имеешь навар, я не возражаю, только парня спасать надо. Ты сколько дал ему денег?

– Ай, не нужно мелочиться. Дал я ему тридцать рублей, он просил больше, но я не дал.

Карен наверняка приврал, но делать было нечего.

– Вот, Карен, я тебе даю сорок и забираю вчерашние Сережины работы. И не нужно упрямиться, иначе я найду другого продавца для его картин. Сам знаешь, желающих найдется немало.

После долгой перепалки сошлись на пятидесяти, жулик Карен, конечно, нагрел руки, но зато Евгений уносил две Сережины картины из цикла «Осень» и заверения Карена больше не давать ему ни копейки.

Две эти картины и сейчас висят на стене в доме Евгения – «Осень золотая» и «Осень печальная».

Сергей объявился через три дня. Грязный, обросший, с синяком под глазом, с пустыми карманами, он отлеживался в задней комнате луговского дома. Добрая Вера жалела и бездомных собак, и бездомных художников. Она не расспрашивала, где он пропадал это время, она видела, с каким напряжением Сережа работал последнее время. Он был как натянутая струна, вот эта струна лопнула, и нужно время, чтобы пережить, восстановиться, прийти в себя.

Приезжал дядя Женя, тихо о чем-то переговаривался с сестрой. Уж лучше бы обругал последними словами! Сергей чувствовал себя вываленным в дерьме. Добрые близкие люди приветили, устроили его, ничего не требуя, ни в чем не упрекая, а он оказался свиньей… Неблагодарной свиньей. Только язва Ленка, воспользовавшись случаем, когда мать отлучилась в магазин, выложила все, что думала о нем. И поделом, даже полегчало. Теперь он принялся за разные домашние работы: починил покосившийся забор, сделал новую калитку, старая совсем развалилась, заменил протекавшую крышу в летнем отхожем месте в дальнем углу сада, убирал опавшую листву. Кстати, отремонтировал давно не работавшую стиральную машину «Малютка» и перестирал всю свою одежду и кучу накопившегося Вериного белья. В мастерскую на втором этаже он не заходил. Там пахло тленом, распадом. Там было все чужое, ранящее воспоминанием о пережитом кризисе.

Ночью выпал снег. Вчерашний день природа, измученная нескончаемыми осенними сумерками, задавленная низко несущимися рваными тучами, застыла в ожидании перемен. Гнетущая ватная тишина опустилась на стылую, пересыщенную водой землю. Сергей проснулся в полночь как от толчка. За окном тускло светилась белесая кисея. Снег не кружился отдельными снежинками, он валил струями, потоками, и в этом безостановочном, завораживающем движении таилась та истина, которую он искал: движение, движение вперед для того, чтобы изменить этот мир. Припоздавшая зима торопилась изменить, исправить грязь и слякоть предыдущего времени, укрыть землю чистым, непорочным одеялом. Покончено с прошлым, отныне мир оденется в белые одежды и очистится от скверны и скорби. Звуки гасли в волшебном сиянии падающего снега, кружилась голова, и казалось, что не будет конца этой мерной поступи зимы.

Утром снег прекратился, и радостное новорожденное солнце зажгло выпавшую пелену мириадами слепящих разноцветных искр. Весь окрестный мир праздновал преображение. Береза за окном, еще вчера тоскливо свесившая вдовьи пряди своих волос, украсила их жемчугом и серебром, а старушка-ель нарядилась в бальную кружевную пелерину. Перерождение захватило и Сергея. Он торопился, ему казалось, что снег не может долго лежать таким девственно белым, в Караганде он на следующий день превращался в грязную серую кашу. Работалось легко, и из-под его кисти один за другим выходили зимние пейзажи.

Улица в Луговом, заваленная снегом, со следом саней, справа – Борисовский дом, светящиеся золотом окошки, воздух заполнен кружением снежинок. Буколическая, мирная картина.

Высоченная, торжественно заполняющая все пространство сосна, начищенной медью светится сосновый ствол, а за сосной – игрушечные скворечники домишек, крыши, покрытые пухлым снежным одеялом, голубые тени вдоль расчищенной тропинки, неяркое голубенькое небо над мирным, застывшим безлюдьем.

Вера восхищенно всплескивала руками:

– Ах, какая красота, какая прелесть! Вот эту картинку я повешу на самом видном месте.

Приехавший из Москвы навестить сестру дядя Женя хмыкнул:

– Прямо-таки рождественские открытки. Не хватает только розовощекого Деда Мороза с подарочным мешком.

Сергей смутился:

– Ну, так получилось. Вера очень просила…

– Ладно, не обижайся. Картинки в самом деле хороши. Нужно иногда устраивать людям праздники.

«Рождественские картинки» бойко раскупались на Измайловском рынке, Карен просил все новые. Только люди хотят, чтобы с Дедом Морозом и Снегурочкой, ты, Серега, уж постарайся. Хорошие деньги будем иметь. Но и на деньги, вырученные за те картинки, что были без Снегурочки, Сергей оделся по-зимнему – шапка, полушубок, валенки. Теперь он бродил по окрестностям в поисках сюжета для настоящей картины. Зима прочно и надолго пришла в Подмосковье, заморозила речки и болотца, осел, уплотнился снег, и с серенького неба скупо и буднично сыпалась серенькая крупа.

Картина рождалась мучительно долго, несколько раз переделывалась. Заснеженная долина с чахлыми кустарниками и прошлогодней серо-желтой осокой. Сиротливые, тощие березки изломанно тянутся навстречу друг другу, словно моля о помощи. Сквозь снежную корку ржавыми пятнами проступает болото, одинокий заячий след теряется в больных, синеватых тенях, суровыми, темными и беспощадными эшелонами наступает оголенный лес, теряющийся вдали в тусклой дымке, и грозно нависли низкие слои грифельных туч. В просветах туч – тревожное, нездоровое небо. Свинцовой тоской залито все вокруг, и только наливающийся розовым светом горизонт обещает ветер перемен. Он придет, этот ветер, разметет холодную стынь и освободит закованную в ледяную броню землю. За два месяца картина высосала из Сергея всю жизненную энергию, он чувствовал себя пустышкой, оболочкой без содержимого. Сегодня он наконец поставил последнюю точку, последний мазок «ГС 91» в левом нижнем углу. Где-то на окраине сознания суетилась Вера, пыталась накормить, разговорить, а он сидел, слушая гулкую пустоту в голове. Окончен самый тяжкий его труд, он понимал, что поднялся на самую высокую вершину своего творчества, только это почему-то принесло не удовлетворение, а пустоту.

Ленка пришла с работы злющая, как мегера. Взъелась на нее начальница лаборатории. Ну подумаешь, неловко повернулась, разбила штатив с пробирками. А та сказала, что вычтет стоимость и пробирок, и реактивов из зарплаты. И так сущие копейки платят, а тут еще вычитать будут! Прямо с порога сцепилась с Сергеем. Развел здесь грязь, все красками своими заляпал, повернуться нельзя, а человек устал как собака на работе… Тоже мне… Худож- ник от слова худо…

Последние слова пробудили Сергея от прострации.

– Ах так? Я мешаю вам тут жить? Ну и оставайтесь! Больше меня вы не увидите! – он рванулся наверх, в свою комнату, выскочил, на ходу надевая полушубок.

Напрасно Вера со слезами на глазах пыталась остановить Сергея, он хлопнул дверью и бегом направился на станцию.

– Что ты натворила? – накинулась Вера на дочь. – Зачем ты обидела хорошего человека? Он же не виноват в твоих бедах! А теперь он опять сорвется! Где теперь его искать?

– Ой, мама, прости меня. Я сама не сознаю, что творю. Две женщины сидели, обнявшись, и лили безутешные бабьи слезы. Потому что такова доля одиноких женщин. Потому что нет сил тащить неподъемный жизненный воз. Потому что денег не хватает от получки до получки. Потому что нет руки, которая могла бы пожалеть и утешить. Проснулся и босиком, в одной рубашонке, утирая кулачком слезы, проковылял к ним маленький Илюшка.

– Ну вот, – опомнилась Вера, – развели мы с тобой болото. Хватит реветь и нужно что-то делать. Нужно звонить Жене.

Они приехали на следующий день вдвоем – Женя и Люся. Сидели вместе за столом, и Вера рассказывала, как все вышло.

– Да, похоже, что он опять сорвался в запой, – сожалел Евгений. – Искать его и вытаскивать из запоя совершенно бесполезно. Сергей становится запойным алкоголиком. Мне рассказывал об этой болезни наш хороший друг, тоже Сергей, он медик и долгое время занимался этой проблемой, лечением алкоголиков. Это действительно болезнь,трудноизлечимая или практически неизлечимая. Человек может месяцами не пить ни капли, но приходит момент, случается стресс, и он срывается в запой. В это время он перестает себя контролировать, пока не выплеснет без остатка весь накопившийся осадок. Самое скверное – это то, что в периоды запоя раз за разом идет деградация личности, деградация способностей, невосполнимая деградация ума. Что делать? Ты, Вера, не переживай, мы с Люсей решили взять Сергея к себе. Если отпустить домой, в Караганду, то там он быстро сопьется, его мать Нина слишком добрый человек. Она написала мне и слезно просит помочь. Она считает, что только мы с Люсей способны держать Сергея в рамках. Сергей очень уважает меня и побаивается Люсю. Наступает весна, нужно достраивать наш дом на даче, в Поварове, там свежий воздух, постоянная физическая нагрузка, да и мне нужен помощник. Сергей будет жить там, заниматься живописью, мы каждые субботу- воскресенье будем с ним. Кстати, наша соседка напротив Анна Сергеевна – очень серьезная и ответственная женщина, постоянно живет там и будет присматривать за ним. Посмотрим, что из этого получится.

Сергей не любил весну. Болезненное время, когда все неустойчиво сползает, меняется. Сырой, серый снег оседает, истекая мутными пьяными слезами. Глазу художника не за что уцепиться. Природа замерла в ожидании праздника, но все обманчиво, из-под тающего снега проявляются грязь и неопрятный мусор прошедших времен, грязью заляпано все – и остатки снежных островков, и следы, оставляемые людьми. Не говоря уже об извечных его, Сергея, проблемах с обувью и вечно мокрыми носками. Раскисшие ботинки протекают, их нужно отмывать каждый раз от налипшей глины. Земля еще спит зимней окоченелостью, не впитывает весенний растай, и все тропинки покрыты мутными лужами, чвакающими под ногами. Хлюпают носами и люди из-за этой мокроты и томительной неопределенности в душе. Весна была женщиной, капризной, ветреной. Распутной. Как Наташа Горелая, и Сергей просыпался под утро от стука сильно бившегося сердца, от сновидений, странных и туманных, растекавшихся в тонко звенящем эфире. Он выходил в утреннюю стынь и слушал курлыканье журавлей. Пунктирными нитями на недосягаемой высоте они прочерчивали светлеющее небо, и стекающей туманной кисеей были окутаны спящие кусты в дальнем углу сада. Он пытался запечатлеть весну на холсте, но получалось грубо, материально. Только акварель может передать невесомую прозрачность и изменчивость весеннего воздуха, цыплячье пуховое оперенье первой, только вчера проклюнувшейся листвы берез и острый, горький запах тополиных почек.

Дядя Женя взял на работе двухнедельный отпуск, и они вдвоем с Сергеем отстраивали заколоченный на зиму, незаконченный дом в Поварове. Настилали пол, вставляли и стеклили окна, пристраивали к дому терраску. За трудовой день уматывались, спали без сновидений, чтобы утром проснуться с ломотой в мышцах, но с решимостью осилить намеченный вечером план действий. Тетя Люся приезжала из Москвы по пятницам, привозила еду и критически оценивала их работу: а вот тут неровно положена доска, а дверь плохо прилегает, лестница на мансарду слишком крута, неудобно, а когда входишь с лестницы в комнату наверху, слишком низкая дверь, можно стукнуться головой. Ей все было не так, неудобно для ее женского ума. Дядя Женя терпел-терпел, а потом взрывался:

– Не нравится? Тогда мы снимаемся! Нанимай шабашников, как Прошины. Они тебе такое сварганят… Кстати, сходи посмотри, что они соорудили у твоих обожаемых друзей.

Между ними часто вспыхивали искры. Тетя Люся была максималисткой, она всегда хотела невозможного, чтобы все было без изъянов и в лучшем виде. Как все женщины. Сергей тоже терял терпение, встревал с оправданиями, и тетка тут же переключалась на него.

– А ты чего лезешь, когда тебя не просят? Все, с меня хватит! Оставайтесь одни, делайте, что хотите, я поехала домой, провожать меня не надо, сама доберусь, и моей ноги…

Она начинала метаться, собирая свои вещи в дорогу, но через десять минут остывала понемногу, начинала клянчить:

– Ну Женечка, сделай лестницу, как я просила, ну пожалуйста. Чтобы мне было удобно.

Дядя Женя соглашался переделать, хотя Сергею было понятно, что это невозможно. Но дядя был инженером, и он придумывал какое-то новое решение, простое и очевидное, они немного меняли наклон лестницы, вставляли новое звено, и действительно получалось лучше и удобнее. В начале мая дом стал вполне пригоден для жизни, и Сергей бродил с этюдником, ловя краски послесвадебного, медового месяца наступающего лета.

Высокорослая, роскошная, белотелая красавица-береза подбоченилась спелыми ветвями-руками у края дороги. Послеполуденный зной струится в застывшем воздухе, а она нежится в истоме, бесстыдно выставляя миру свою спелую красу. Она одинока, и никто не смеет приблизиться, утолить ожидание красавицы.

По настоянию и заказу тети Люси написан интерьер дома в Поварове. Стены отливают янтарным бревенчатым теплом. В широкое окно льется поток солнца, он зажег этим светом свежеструганный подоконник, и хочется ощутить, потрогать деревянное тепло, а рядом с окном на столике, покрытом простой скатеркой, в трехлитровой банке – растрепанный букет полевых цветов: девически невинный поповник с золотинками сердечек, охряная пижма, стрелки колосьев. У подножия монументального сосуда на складках скатерти и на подоконнике греются на солнце четыре только что сорванных яблока. Полная идиллия – мир и тихое деревенское счастье.

9

Евгений только что пришел с работы, Люся задерживалась по каким-то своим женским делам, как раздался звонок в прихожей. За дверью стоял Сергей с большой сумкой в руке, показавшийся необычно собранным, торжественным.

– Сережа? Что случилось? Что-то с мамой? Ну проходи, что ты застыл на пороге.

Он сидел на кухне, тесно сжав меж колен руки, собираясь с решимостью.

– Я уезжаю, дядя Женя…

– Куда уезжаешь? Что случилось? – недоумевал Евгений.

– Я в Караганду уезжаю насовсем.

– Что-то с мамой случилось?

– Да нет, там все в порядке. Это со мной случилось. Я кончился как художник, и мне здесь уже нечего делать.

– Что ты говоришь, Сережа! Ты только что состоялся как художник, и у тебя еще много впереди. Тебе еще только чуть за сорок, а для мужчины это пора расцвета способностей. Тебе просто нужно что-то переменить в жизни, и вернется настроение, вернется интерес.

– Нет, дядя Женя. Я много думал, много размышлял над этим. Дело в том, что я закончил мой жизненный цикл, и мне больше нечего сказать людям. Наверное, я художник небольшого, узкого масштаба. Я пейзажист, в этом жанре я сделал все, что задумал, теперь я пустышка, но я не могу вырваться из того тесного ущелья, куда я сам себя загнал. Я много читал о судьбах художников, широко известных и не очень. Художнику, как, наверное, и всякому человеку, нужно признание. Все известные художники принадлежали к каким-то школам. Или объединялись в какие-то школы. А одиночки вроде меня обречены на безвестность, на неизбежное умирание. Мне об этом в свое время говорила Валентина Николаевна, она настаивала, чтобы я прошел обучение в классе профессора Вязникова. Если бы это случилось, тогда моя судьба могла пойти совсем по-другому. Но тогда я не понимал, отказался, упустил шанс. А теперь кому нужен я, мое творчество? Карену, который обдирает меня как липку? Ну, еще Вам… Я бесконечно благодарен вам с Людмилой Сергеевной и, конечно, Вере. Я оставляю вам свои картины, к сожалению, больше ничем я не могу вас отблагодарить.

– Сережа, может быть, останешься? Давай сделаем еще одну попытку. Есть же Дом художника, там, наверное, можно найти следы твоей выставки. Можно попытаться войти в круг московских художников. Это может стать для тебя толчком. Можно поискать спонсоров среди богатых людей в Москве. Нельзя вот так сдаваться. Давай попробуем!

– Нет, дядя Женя. Есть еще одно обстоятельство. Дело в том, что я держусь из последних сил. Накатывает на меня черная пучина, и я уже не могу ей сопротивляться. Я не состоялся как художник, но уже состоялся как алкоголик,– он грустно улыбнулся.– Я сорвусь обязательно в ближайшее время. Вам с Людмилой Сергеевной это нужно?

– Сережа, а деньги у тебя есть? Как у тебя с финансами?

– Деньги мне не нужны, я уже купил билет до Караганды и маме телеграммой сообщил, что приезжаю. Так что давайте прощаться, у меня поезд через два часа. Не поминайте лихом.

Вот и вся история художника Сергея Гертера. Он не доехал до Караганды, наряд железнодорожной милиции снял его с поезда в Целинограде и поместил в изолятор на станции. Только через неделю Нина получила сообщение о случившемся и приехала, чтобы забрать сына. Сергей был страшен. Грязный, оборванный, вонючий, в кровоподтеках, он молча сидел на полу тесной камеры и никак не реагировал на окружающее. В отделении милиции Нине сказали, что при задержании он был буен и неадекватен и пришлось вколоть ему лошадиную дозу транквилизатора. Напрасно Нина пыталась пробиться к сознанию сына, в его мутных глазах ничего не отражалось, но он был послушен и дал привезти себя домой, в квартиру на Федоровке. За всю дорогу он не вымолвил ни слова. Так же молча, обхватив рукам колени, он сидел на кровати в своей комнате, а Нина тщетно металась по врачам. Помог младший брат Саша. Через каких-то своих знакомых ему удалось пробиться в городской психдиспансер, и машина скорой помощи увезла Сергея. Медленно, постепенно к Сергею стало воз- вращаться сознание. Через два дня он начал узнавать мать, а еще через неделю его выписали домой. Сергей смутно помнил, как все начиналось в поезде.

Он держался двое суток, стиснув зубы, противился темной волне, поднимавшейся в душе. Чтобы отвлечься от тяжких дум, читал американские детективные романы, которыми запасся на рынке в Измайлове. Сложные нити приключений сыщика Лу Арчера с трудом доходили до него, и билась мысль, тяжелая, как каменный валун: вся жизнь пошла насмарку. Он мечтал о жизни художника, он хотел открыть глаза людям, донести до них красоту окружающего мира, и осознание этой красоты сделает людей чище, счастливее. Красота окружающего мира не лежит на поверхности, ее заслоняют мелкие, досадные детали: грязь от людских и промышленных извержений, сломанные ветви деревьев, грубость людей, измученных повседневным трудом, людские жадность, зависть и лень. Подвиг истинного художника – показать мир красоты, очищенный от этих случайных наслоений, будить в душах людей стремление менять этот мир и свои жизни. Но людям почему-то не понадобилось творчество Сергея. Они охотно покупали только грубые подделки под красоту – лебедей на зеркальных прудах, томных красавиц и букетики искусственных цветов. Может быть, потому что за этими суррогатами они прятали свои низменные порывы и свою больную совесть? Так ведь и сам он прожил свои сорок с лишним лет в свое удовольствие. Никого не осчастливил, ничего, кроме горя, не принес своим родителям. В свое удовольствие занимался живописью, а в результате все его работы разлетелись бесследно. Что осталось у него в итоге? Ничего, кроме неясного томления, неудовлетворенности, непонимания, как дальше жить, и эту неудовлетворенность мучительно хотелось залить, погасить.

Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та… Нескончаемый перестук вагонных колес завораживал, отуплял, острыми иглами проникал в мозг, пыткой отзывался в каждой клетке измученного тела. Вагон был старый, расхлябанный, его жестоко трясло, качало, бросало из стороны в сто- рону, и он отзывался визгом и скрипом всех своих сочленений. Сергей забывался короткими отрывками сна на своей полке, тощий матрасик сбивался от тряски, на очередной стрелке Сергея подбрасывало, и он просыпался. Беспрерывно хлопала дверь близкого туалета, и волна удушливой сортирной вони накрывала купе. Проводник – пожилой сумрачный казах – был один на два плацкартных вагона, и пассажиры пробавлялись самостоятельно. Титан-кипятильник был неисправен, но это мало заботило пассажиров. Они загромоздили все проходы и полки неподъемными челночными баулами, они везли дефицит для продажи, они были привычными к мелким неудобствам. Дни и ночи слились для Сергея в бесконечное мучительное безвременье. Тянулись за окном лесные дали, одевающиеся в осенние наряды, со стуком и лязгом на стрелках проносились разъезды с одинаковыми неряшливыми кучками домишек, и наводила смертную тоску нескончаемая паучья пляска проводов. К концу второго дня закончилось мелькание перелесков, и открылась плоская бескрайняя пустыня мертвых, выжженных степей в медленном, завораживающем кружении. Казалось, что вагон с Сер- геем на полке, заразившийся привычным, болезненным потряхиванием, оторвался от рельсов и застыл на месте, подвешенный на тонкой вибрирующей нити, а земля далеко внизу завертелась, искривляясь в фантастическом, усыпляющем танце. «Скоро Караганда, скоро конец этой пытки», – успел подумать он.

Сергей проснулся от непривычной тишины. Поезд стоял на ночной станции, скупо освещенной дальним фонарем на столбе. В открытую форточку вагонного окна сочились запахи увядших степных трав. Весело матерясь, пиная загораживающие проходы баулы, в тесное пространство купе пробирались два крепких молодых парня. Они ловко расположились на нижней полке у окна, сбросив в проход чьи-то мешавшие им сумки.

– Привет! Спускайся, третьим будешь, – сверкнул Сергею фиксой тот, что был пониже.

Звук льющейся в стакан водки заворожил Сергея. Парни оказались сердечными, близкими и родными. Он обнимался, поднимал тосты. Все прошлое, томительное, болезненное ушло, вылетело в вагонное окно. Что было потом, Сергей не помнил.

В 20** году Евгений полетел в Караганду. Нина написала, что сломала шейку бедра, теперь лежит, обездвижена, и просила приехать. Попрощаться.

Это была тяжкая встреча. Нина, его старшая, боготворимая сестра превратилась в угасающую старуху. Она понимала, что в ее возрасте переломы костей не срастаются, что жизнь закончилась, и осталось медленное, смиренное ожидание смерти. До неузнаваемости изменился и Сергей. Одутловатое лицо с неопрятной щетиной, пустые глаза, избегавшие встреч. Он вышел из своей комнаты на голос Нины, принужденно сказал несколько фраз, посидел на стуле, глядя в пол, затем молча скрылся за дверью.

– Ты меня прости, Женя, я оторвала тебя от важных дел, – мелкие слезы наполняли темные глазницы, катились по щекам. – У меня человека ближе тебя нет, Галя и Юленька не в счет, это другое. Я знаю, это наша с тобой последняя встреча, а у меня тяжелый камень на душе. То, что произошло с Сергеем, – это моя вина. Я не разглядела в нем талант. Я это поняла только сейчас, для меня он всегда был непутевым, нескладным сыном. Я не поняла, пропустила мимо ушей то, что в свое время мне о нем говорила Валентина Николаевна. Все пошло бы по-другому, если бы мы с Виктором послали его на учебу в Академию. Чего бы нам это ни стоило. Я себя казню за это, – слезы снова заструились по Нининому лицу. – А теперь уже поздно, он кончился как художник. Все, на что Сергей теперь способен, – это букетики цветов, он набил руку на них, их покупают, это дает нам какие-то деньги, на мою пенсию не проживешь. Я не знаю, чем живет мой сын. Не знаю, чем он занимается за закрытой дверью. Он не пьет. Но, понимаешь, он ушел в себя, ни с кем не разговаривает, не встречается. Даже со мной. Постоянно угрюм, всем недоволен. Меня поддерживают только Галя и Юленька. Они приходят почти каждый день. Саша провел мне телефон, вон он на тумбочке у кровати, и я не чувствую себя потерянной. Я не знаю, что я делала бы без них. Звони мне иногда.

Нина умерла через два года, угасла, как свеча, догоревшая и оплавившаяся потеками застывших слез. Звонок из Караганды не застал Евгения, он был по делам в Барселоне, вернулся в Москву уже после похорон. После смерти матери Сергей стал головной болью Гали. Он быстро опускался на самое дно жизни, превращался в озлобленное, неопрятное животное. Соседи по лестничной площадке, обеспокоенные шумом в квартире, временами звонили Гале, они с Сашей прибегали, Саша вышвыривал из квартиры, спускал по лестнице каких-то бродяг, потерявших человеческий облик, наскоро ремонтировал разбитые двери, вставлял разбитые стекла в окнах. Галя забрала из квартиры, завещанной бабушкой единственной и любимой внучке Юленьке, бабушкины вещи, книги, все, представлявшее какую-то ценность, и теперь из нее постепенно исчезала оставшаяся посуда, мебель.

Сергея обнаружили рано утром на автобусной остановке. Остывшего, с проломленным черепом. Наряд милиции отвез неопознанное тело в морг. Только через три дня забрал его из морга младший брат Саша. Дверь была распахнута в пустой квартире. Уголовное дело об убийстве висело в местной уголовке полгода, затем было закрыто как несчастный случай. Поскользнулся в нетрезвом виде, ударился виском об острый край скамейки. Сергея Гертера в милиции знали по многочисленным скандалам и приводам.

Картины Сергея живут на стенах квартиры Евгения. Золотом осени светится тихий пруд, мирным домашним теплом в снежной замяти светятся окошки дома в Луговой, и солнечные лучи льются из окна поваровского дома. Отдельное место занимает «Зимняя грусть», Евгений считает это полотно вершиной творчества своего племянника. Наверное,  в картинах, созданных незаурядными художниками, есть неслышные созвучия красок, рисунка, настроения, и если эти созвучия входят в унисон с обертонами в душе зрителя, то происходит встреча с прекрасным. Это то, что делает произведения художников искусством. Но высокое искусство – это всегда трагедия. Трагедия одиночки, рванувшегося в заоблачную высоту, где разреженный воздух и перехватывает дыхание. Где взять силы, чтобы удержаться на этой высоте, чтобы не сорваться, не рухнуть в пропасть?

Когда дуют ветры

Так случается иногда. Живет человек привычной, размеренной жизнью, цепочка сереньких дней, нанизанных на нити месяцев, годов.

Сегодняшний день похож на вчерашний. Мы не всегда можем вспомнить, где и как мы встречали позапрошлый Новый год, забываем имена людей, с которыми встречались. Но вдруг налетает вихрь, поднимает человека, как былинку, и несет за тысячи километров от прежней жизни. Как не потерять себя в этих жизненных штормах? Ведь можно же залечь на дно, переждать, перетерпеть, когда пронесется над головой буря. Они рано или поздно стихают, эти бури. Но ведь тогда человек не познает того, что находится за горизонтом, не познает, на что способен он сам. Веками рыцари и мореходы, романтики, искатели приключений уходили, уплывали за горизонт навстречу злобным колдунам и свирепым штормам. Что двигало ими? Добросовестные и скучные историки утверждают: деньги, жажда наживы. Они по-своему правы, мудрые книжные черви. Но…

Я не хочу утверждать, что мои герои – особые люди, рыцари удачи, искатели острых ощущений. Но… ветер странствий уже наполняет их паруса…

1

Горы появились на пятый день пути. Их первым заметил Сашка Махиборода. Утром, когда поезд стоял, он вышел до ветру. Откатил дверь теплушки, спрыгнул на насыпь, прислонился возле колеса, оглядываясь вокруг, пока теплая струя дымилась в утреннем воздухе, и вдруг заорал что есть мочи: «Ребята, глядите!»

Герка уже не спал, вылез посмотреть, что случилось. После теплой ночной вони теплушки свежий утренний воздух резанул по лицу, пробрал по спине мелкой дрожью, заставил ежиться, обхватив локти. Поезд стоял в степи. Взошедшее солнце отбрасывало на желто-серую каменистую землю длинные черные тени от состава, а впереди, там, где тихо урчал тепловоз и серебрящиеся рельсы, сводясь в две нити, уходили за горизонт, на бледно-голубом ситце неба акварелью были нарисованы горы. Они были прозрачны и розово-жемчужны. Герка никогда не видел гор, только читал о них в книжках. Значит, действительно их везли в Среднюю Азию, туда, где горы, чинары и урюк.

Три дня назад их погрузили в эту теплушку на станции Караганда. На призывном пункте, в грязном, затоптанном сотнями ног клубе собирались призывники. Это была команда, так теперь призывников стали называть два сержанта-сверхсрочника, прибывшие из военной части. Туда, в эту часть, их повезут – служить долгие три года. На чер- ных погонах сержантов золотились маленькие танки. «Значит, я буду служить танкистом, – думал Герка. – Танкистом в славной машине боевой».

Призывная повестка пришла в середине октября:

«Получить расчет, явиться на призывной пункт, имея при себе кружку и ложку…» Каждое утро Герка с пресловутыми кружкой и ложкой, да еще с тремя бутербродами, завернутыми в газету, со сменой белья и парой теплых носков, сложенных в мамину хозяйственную сумку, приходил в этот клуб. Он болтался там до обеда, потом им объявляли: «На сегодня свободны, сбор завтра в восемь». Призывной эшелон запаздывал где-то, и сержанты маялись вынужденным бездельем, играли в карты, пили дешевую водку, которую им приносили услужливые бабы. Они же приводили им девок, истасканных и полупьяных. Маялся и Герка. Скорее бы кончилась эта неопределенность, это вынужденное безделье. Только на четвертое утро один из сержантов заорал: «Команда семнадцать, строиться во дворе!»

Долгое, бестолковое построение, перекличка:

– Авдеев! Есть Авдеев?

– Есть Авдеев.

– Отвечать нужно «Я», становись в строй. Березкин, есть Березкин? Кто знает, где Березкин?

Из толпы:

– Поссать пошел.

– Ну-ка ты, умный, бегом, найди, приведи твоего друга, чтобы в пять минут!

Наконец, после долгих исканий и перебранок, новобранцы построены в две шеренги. Сержант, молодцеватый, подтянутый, ходит перед строем.

– Отныне и до прибытия в часть я ваш командир. Отлучаться – только по моему разрешению.

– А что будет, если без разрешения?

– А вот тогда и узнаешь, что будет.

Хохот в строю.

– Он тебя в наряд. На кухню!

– Да я на кухню хоть сейчас!

– Товарищ сержант, а куда нас повезут?

– Узнаешь в свое время. Разговорчики в строю!

Направо! Шагом марш!

Неловко повернувшись, нестройно шагая, разношерстная команда новобранцев движется по улицам Старого города. Герке очень хочется, чтобы кто-нибудь знакомый увидел его, махнул рукой на прощанье, но напрасно он вертит стриженой головой на тонкой шее. Среди провожающих и любопытствующих – ни одного знакомого лица. Герке обидно и горько, чья-то неумолимая воля оторвала его от прежней жизни. Прощай, Караганда! Куда их повезут, что с ними будет? Сержанты на расспросы отвечали кратко: «Не положено вам знать, вот привезут – узнаете!» На вокзале на запасных путях уже стоит состав из двухосных вагонов-теплушек, одинаково грязно-коричневых, с широкими полотнами раздвижных дверей и узкими окошками высоко под крышей. Команда сержанта: «Стой, без команды не расходиться!» Наконец нашли их теплушку, и новобранцы, отталкивая друг друга, лезут на высокую платформу, чтобы занять место получше. В теплушке посредине – железная печка-буржуйка, по обеим сторонам – двухэтажные нары из досок. Тот, кто прихватил из дому пальто или ватник, спят на них, другие лежат на голых досках, втянув голову в поднятый воротник пиджачка или куртки, по дороге разживаются охапкой сена или соломы. Под головами – домашние мешки-сидора или сумки. Поезд трогается, за окошками проплывают, ускоряясь, мазанки пристанционного поселка, местного Шанхай-города. Герка жил в Копай-городе, и шанхайские с копайскими враждовали, но теперь уже все равно, и Шанхай, и Копай остались позади. Колеса стучат всё чаще, поскрипывает всеми своими артритными суставами старенькая, еще довоенных времен, теплушка. Состав формировался на севере Казахстана, в соседних теплушках едут целинники – трактористы, комбайнеры, – едут служить в танковых войсках.

Сашка Махиборода выпытал у сержанта, что карагандинская команда едет в Чирчик, под Ташкентом, служить в танковом училище. Сашка – длинный, нескладный, смешливый и общительный, никогда не унывает. В прошлом году он окончил школу, поступал в Политехнический, не прошел по конкурсу, и теперь громогласно, с юмором рассказывает о своих злоключениях. Володя Литвинов – небольшого роста, неторопливый, очень аккуратный и интеллигентный, говорит негромко. Они с Сашкой – старые друзья. Очень непохожие, они постоянно подтрунивают друг над другом.

– Вот я всё думаю, – начинает Володя, – как ты будешь залезать в танк. Тебе же придется складываться вдвое. Ну, положим, влезешь, но выпрямиться ты же там не сможешь! И как тебя потом извлекать из танка?

– Ты за меня не волнуйся, я, как глиста, винтом пролезу, а вот у тебя будут проблемы почище моих. Тебя придавят в танке ящиком от снарядов, и все, не найдут. Вообще-то, таких как ты я в танкисты бы не брал. Тебя в пехоту нужно. Окоп для тебя – два раза лопатой копнуть, за каждой кочкой тебя не видно!

Рядом на нарах обосновались еще два приятеля – Алик Луночкин и Степка Мешков. Луночкин – ладный, крепкий, смуглый и черный, его можно было бы принять за грека, если бы не нос – славянская картошка делала его лицо слегка комичным, но располагающим. Застенчивый Алик привязался к Герке, тихим голосом рассказывал о своей немудреной жизни на гражданке. Он окончил десятилетку в Саранске, недалеко от Караганды, пытался поступать в техникум, потом передумал, начал работать на шахте, на поверхности, и вот теперь… Степка Мешков полностью оправдывал свою фамилию. Его руки-грабли свободно сви- сали по обеим сторонам тощего, сутулого и мешковатого туловища и совсем не участвовали при ходьбе, а ноги ступали широко и нескладно, сами по себе. Нескладным было и лицо с длинным унылым носом и нависающими на глаза соломенными вихрами. Но уныние Степкиного лица было обманчивым – он был добрым малым со своеобразным чувством юмора. Степка приставал к степенному лысоватому Графову. Графов говорил волжским говорком, сильно нажимая на о, в свои двадцать с небольшим успел жениться и был идеальной мишенью для издевок.

– Слушай, отец, – юродствовал Мешков, – как тебя угораздило жениться? Ты что, думаешь, твоя жена будет тебя дожидаться три года? Да она уже подыскала тебе заместителя! И что ты будешь делать, когда узнаешь, что она с твоим же другом?..

Графов только кряхтел, розовея скулами.

– От, балаболка, отвяжись от меня. Ну уйдет к другому, у нас в деревне баб хватает! Давай лучше поедим, – Графов доставал и развязывал аккуратную тряпицу, выкладывал сало, нарезал его маленьким перочинным ножичком, угощал Степку.

Время тянется бесконечно медленно. Три раза в день на остановках разносят в десятилитровых пятнисто-зеленых термосах еду – сизую кашу и жидкий чай, пахнущий вагоном. Алюминиевые миски биты-перебиты, а щербатые ложки изогнуты под разными углами и скручены винтом. От нечего делать резались пухлыми, истрепанными картами, травили разные истории, спали в запас. Молодых здоровых парней загнали в телячьи вагоны и на долгие дни обрекли на полное бездействие. Кончились деньги, взятые из дома, и новобранцы начали распродавать за бесценок на станциях свои немудреные шмотки – все равно пропадет. Покупали дешевое вино и пирожки у вокзальных бабок, но скоро нечего стало продавать и начали работать стайные инстинкты. На станции Сарышаган из теплушек высыпала пестрая, полуодетая толпа, кто-то по-разбойничьи свистнул, и началось. Вокзальные бабки позорно бежали, бро- сая корзины с пирожками. От нечего делать перевернули газетный киоск под вопли толстой продавщицы с перманентными кудельками и отобрали свисток у выскочившего на шум станционного милиционера. Толпу утихомирил лишь протяжный гудок тепловоза. Срочно открыли путь, и состав тронулся. Больше на станциях не останавливались, проскакивали их на полном ходу, зато часами стояли на пустынных полустанках, ожидая светофора.

Мир теплушки замкнут. Герка лежит на верхней полке. Кепка-восьмиклинка с узеньким козырьком – последняя мода, мама перешила по Геркиным указаниям – натянута по самые уши, голову втянул в поднятый воротник зеленой куртки-москвички, руки засунул поглубже в карманы. К утру становится холодно, дует из щелей, можно погреться возле печки, но там не протолкнуться. Нары выстелены из неровных, нестроганых досок, натирают бока, приходится переворачиваться с боку на бок, и каждый раз зло ворчит сосед справа – Круглов. Тот едет из Кокчетава, потерял счет дням и совсем опустился, превратился в маленького озлобленного зверька. Круглов перестал умываться, его когда-то белая рубашка и когда-то черный долгополый пиджак стали одинакового серого цвета с руками и шеей. Он ни с кем не разговаривает и слезает с нар только поесть и по нужде. Герке тоже не хочется ни с кем разговаривать. У Герки на душе – тоскливое безразличие, в маленьких оконцах под потолком мелькают столбы, неустанно пляшут вверх-вниз провода, кусочки тоскливого неба. Взятая дома растрепанная книжка – «Спутники» Веры Пановой – давно прочитана. Договорились поменяться с Сашкой, но на нарах полутемь, читать трудно, да и ничего не хочется. Он уже все передумал, перевспоминал, перетосковал, и остается только смотреть в тусклое оконце на непрестанную пляску проводов.

Днем и ночью, не переставая, не умолкая, стучат колеса, поезда развозят людей по бескрайним просторам необъятной страны. Новобранцы из Литвы едут служить в Киргизию, выпускники украинских вузов едут на работу в сибирские города, добровольцы из Узбекистана едут на целину и на строительство БАМа, а уральские рабочие и инженеры едут поднимать промышленность в Казахстане. Так было всегда в этой огромной державе, разлегшейся на шестой части суши. Империя не может существовать без интенсивного перемешивания человеческого материала в этом гигантском котле, иначе этот самый материал будет выпадать в осадок, пускать корни в землю, удобренную прахом поколений, и рано или поздно заявит о нежелании жить по канонам, присылаемым из Санкт-Петербурга или Москвы. И тогда начнут змеиться трещины, отсекающие окраины от материка, начнет разваливаться несуразно огромная территория, завоеванная столетиями кровавых войн и стянутая жесткими обручами Власти. Вот и прокатываются по просторам Великой Империи людские волны, гонимые ураганами войн, революций, крестьянских бунтов и репрессий. Или просто властью самодержавных правителей Страны, властью, ничем не ограниченной и жестокой.

Были в истории моей страны периоды, когда внутренние бури перехлестывали границы, и выплескивались на Европу волны беженцев, спасавшихся от красного террора. Были и приливные волны, питавшие новыми идеями, новыми технологиями, другим, нерусским генетическим материалом страну, застрявшую между средневековым Востоком и стремительно набиравшим ход Западом. Со времен призвания варягов, со времен московского князя Ивана Даниловича Калиты Русь широко открывала свои врата для иноземцев, решивших служить новой отчизне. Двести лет тому назад далекий предок Герки Иоганнес Вернер по призыву российской императрицы Екатерины приехал в Россию из германских земель, разоренных Тридцатилетней войной. Приехал с многими тысячами других искателей приключений. Может быть, от этого далекого предка осталась в крови Германа эта томительная жажда к перемене мест?

Герка с легким сердцем простился с надоевшим заводом. Каждый день одно и то же. Механики из цеха приносят грязные, в масле и стружках, детали станков, их нужно обмерить и сделать чертеж. По этому чертежу будут делать новую деталь взамен изношенной. Герка научился быстро измерять, но иногда делает ошибки, за что главный механик завода Юрий Михайлович Мещеряков строго взыскивает. Когда пришла повестка на призыв, Герка даже обрадовался.

Служить так служить, будут перемены, будут другие города и страны. Очутиться на сказочном Востоке, воспетом поэтами, где текут кристально-чистые реки, где в тени чинар сидят волоокие восточные красавицы и цветет миндаль! Вот только скорее кончилась бы эта муторная теплушечная неторопь!

***

В школе Герман был круглым отличником. Учился он легко и непринужденно, запоминая за одно прочтение заданные уроки. Он лучше всех писал сочинения по литературе и был любимцем учителя математики Владимира Константиновича Бабошина. Контрольную по математике Герка обычно решал за пол-урока, потом помогал соседу по парте Котику Фесенко справиться с трудной задачей и, сдав тетрадку, под завистливые взгляды одноклассников вылетал на школьный двор. Блаженное ничегонеделание целых пол-урока! Герка бродит по пустынному двору школы. За широкими окнами сидят ученики, устремив глаза на что-то невидимое, как в немом кино, беззвучно шевелят губами, и Герке становится одиноко и неуютно. Скорее бы школьная сторожиха – добрая и ворчливая Михална, вяжущая бесконечные чулки на старом стуле у входа и внимательно наблюдающая за большими часами на противоположной стене, – нажала на кнопку, и пронзительный трезвон заполнил все коридоры двухэтажной школы. Тогда с шумом распахиваются двери, и орущая, пихающаяся толпа младшеклассников вываливается на школьный двор.

Маленький кругленький Бабошин, сильно припадавший на левую ногу, за что, конечно, получивший кличку «рупь- двадцать», не входил, а вбегал в класс со знаменитым желтым портфелем в правой руке. Водрузив портфель на стол и одарив класс хитроватой улыбкой, он намеренно долго возился с большими, блестящими замками и, наконец, вытаскивал содержимое – надежды и страдания класса – тетрадки с контрольными работами. Начиналось обязательное представление китайского фокусника Баб-о-Шина.

– Боря Кириллин! – торжественно провозглашал Бабошин, беря первую тетрадку. – Боря у нас пойдет в балетную школу. Боря не любит математику, не решил правильно ни одной задачи, двойка! – злосчастная тетрадка выкладывалась на край стола.

Смущенно улыбаясь, Борька неуклюже вылезал из-за парты и, пряча глаза, забирал свой позор. Проклятая математика не давалась ему. Потом, окончив школу на тройки, Борис с блеском окончил медицинский институт и скоро стал известным в городе хирургом Борисом Николаевичем Кириллиным.

– Надя Ким, – продолжалось представление; Бабошин открывал и в высоко поднятой руке демонстрировал классу Надину тетрадку. – Девочка очень чистая и аккуратная, девственная чистота – и в ее контрольной. Надя, заберите, единица.

Геркина тетрадь была всегда последней. Лицо Бабошина принимало торжественное выражение.

– Единственная пятерка в классе, – провозглашал он, – у Германа. У юноши большие математические способности. Герману нужно поступать на математический факультет университета, и его ждет большое будущее.

Бабошин ошибался в Герке. Школьная математика не увлекала его. Она была слишком простой, а сидеть за дополнительным курсом не хотелось, да и не хватало времени. У Герки было много других увлечений. Он с жадностью прочитывал все, что попадалось под руку. Проглотил все, что было дома и у соседей, а теперь таскал и читал по ночам книги из заводской библиотеки, где работала Маша – жена старшего брата. Истрепанные томики «Графа Монте-Кристо» и «Трех мушкетеров» выдавались только по знакомству и только на два дня. В шестом классе Котик Фесенко увлек Герку радиотехникой. Они собирали, паяли радиоприемники. Сначала это были детекторные приемники. Из картона клеили круглые цилиндры и на них аккуратно, виток к витку наматывали медный провод. Он должен был быть в эмалевой изоляции и обязательно «ноль-восемь» диаметром. Провод добывали из старых сгоревших автотрансформаторов. Кончик провода упирался в детекторный кристаллик, и сквозь треск и шумы в наушниках иногда слышались голоса дикторов. Это было маленькое чудо, но Котик принес книжку «Как сделать самому ламповый радиоприемник», и новое занятие увлекло Герку. Теперь он с Котиком по воскресеньям ездил на пригородном поезде на барахолку на краю города с двадцатипятирублевкой, выпрошенной у мамы, чтобы купить у старьевщиков, торговавших радиодеталями, лампу шесть-эн-семь, конденсатор двести пикофарад и сопротивление сто пятьдесят килоом. В тесной комнатке с земляным полом сладко пахло канифольным дымом от электрического паяльника, и в Геркином углу грудой лежали провода, ламповые цоколи и жучки конденсаторов. Потом Герке это надоело, он увлекся рисованием, живописью, натягивал выпрошенную у мамы белую ткань от старых подушек на деревянные рамки, грунтовал клейстером из крахмала, на осколке стекла смешивал краски, жадно вдыхая запах олифы и растворителей. На самодельных полотнах появлялись копии, срисованные с репродукций из журнала «Огонек». Но скоро Герка понял, что копии его были очень примитивными, и забросил кисти.

Начитавшись вместе с Лешкой Карасевым книжек о морских путешествиях, он принялся мастерить модели кораблей с пушками и парусами. Шлюп «Восток», на котором Беллинсгаузен открыл Антарктиду, вырезанный ножом из найденной на улице деревяшки, с мачтами, реями, вантами, шкотами, брасами, с фок-марселем и бизань-бом- брамселем, покрытый лаком, изумительно прекрасный, был как настоящий, и Герка мечтал о мореходном училище, о южных морях и атоллах с голубыми лагунами, в которых отражаются пальмы. Но однажды подвыпивший отец привел в гости сослуживцев с фабрики, где он работал бухгалтером. «Мой сын Гера,– размахивал он перед ними руками,– он сам – ик – с-сделал, я вам сейчас покажу, пароход, нет, не пароход, он с парусами, я вам сейчас покажу», – он прошел в Геркин угол, взял модель, но не удержался на ногах, и плод Геркиного трехмесячного труда, его голубая мечта, превратился в бесформенный комок деревяшек, ниток и тряпок. Герка прикусил губу и молча выбежал из дома.

Девчонки были где-то на границе его интересов. Они ничего не понимали в радиотехнике, были удивительно тупы в математике, их интересовали наряды, прически, о чем с ними говорить? Правда, Римма Новосельцева из соседнего восьмого «Б» была очень красивой, и Герка влюбился. Целый месяц страдал и мучился. Ну как он мог привлечь ее внимание? Он видел себя со стороны: рыжий, конопатый, нескладный, плохо одетый, ну как он мог подойти к красавице Римме, когда в ее окружении всегда были такие блестящие кавалеры, как Влад Васильев. Но, проснувшись однажды утром, почувствовал себя абсолютно здоровым от томительной влюбленности.

В восьмом классе пришло увлечение спортом. Восьмая карагандинская школа была спортивной. Геркин одноклассник Юра Горячев выступал за сборную города по лыжам, Толик Игнатьев и Генка Казаков играли во взрослой футбольной команде «Шахтер», и хилому и неуклюжему Герке очень хотелось быть похожим на них – кумиров девчонок и гордость школы. Юрка Горячев принес весть: в соседней школе открывается спортивная секция баскетбола, вести ее будет Николай Ли, член сборной города по боксу и баскетболу, и Герка заболел баскетболом. Николай Ли, дважды мастер спорта, был талантливым тренером, впоследствии он стал главным тренером сборной СССР по боксу. Николай с энтузиазмом возился с мальчишками, обучая их азам спорта за небольшие деньги, которые ему приносили занятия в секциях. У неспортивного Герки долго ничего не получалось, но он продолжал ходить на занятия, усердно повторяя и повторяя упражнения, пока мяч, наконец, не стал его слушаться. Теперь все свободное время летом он гонял мяч на баскетбольной площадке стадиона «Шахтер».

Зимой были лыжи и коньки. Тренера по лыжам не было, технику изучали по книжкам, подсматривали у маститых на соревнованиях. Зимой футбольное поле стадиона заливали, и оно превращалось в каток. Вечером под прожекторами феерически ярко сверкал лед, звучала музыка, коньки с ботинками напрокат стоили на ученический билет двадцать копеек. На льду – толпа катающихся, и нужно виражи- ровать, уклоняться, чтобы не сбить с ног начинающую, размахивающую руками девчонку. На катке встречались, знакомились. «Витька, Сашка, привет, давай в догонялки!» – и начинается сумасшедшая круговерть. Солидные, медлительные пары ругаются, сбили с ног ни в чем не повинную девчонку. Когда от мороза немеют пальцы рук и ног, можно отогреться в раздевалке, сняв ботинки и чувствуя, как с болью, толчками крови возвращается в бесчувственные пальцы тепло и жизнь. Но вот предупредительно мигает свет, замолкает музыка, праздник закончился, нужно идти домой.

На год моложе всех в классе, Герка уверенно нес звание первого ученика. Он был первым по всем предметам, кроме истории. Первым по истории был Витька Титоренко. Черный, как грач, горбоносый Витька жил неподалеку, тоже на Загородной улице. Герка любил бывать в этой простой шахтерской семье. У немногословного Витьки было то, чего не хватало Герке, – глубина и основательность. В истории Витька схватывал главное, что требовала Анастасия Константиновна Татаринцева, – причины и следствия исторических событий. Эти многочисленные причины и следствия был тягостны и скучны Герке, и он откровенно завидовал Витькиной основательности во всем – и в жизни, и в учебе, и в спорте.

Геркино будущее казалось ясным и безоблачным: он кончает школу с золотой медалью, в этом никто не сомневался, и перед ним открываются двери лучших вузов страны, только выбирай! Но случилось то, чего никто не ожидал: на выпускном экзамене за сочинение «Образ товарища Сталина в советской литературе» за три ошибки – описки – он схватил тройку и лишился не только золотой, но и серебряной медали. Теперь нужно было поступать на общих основаниях, но Герман, как носитель немецкой фамилии, был ссыльным, без права выезда за пределы района, и все двери вузов стали для него закрыты. Оставалось одно: поступать заочно. Куда поступать – не было сомнений: ближайший Политехнический был в Свердловске, куда, по сложившейся традиции, ехали учиться выпускники школы. Вступительные экзамены он сдал с блеском при Карагандинском горном институте.

Для Герки началась жизнь рабочего парня. Учеником разметчика в механическом цехе машиностроительного завода он пробыл два дня. На третий день его вызвал начальник цеха Анатолий Михайлович Пинскер.

– Тебя с цехом познакомили? Все, с сегодняшнего дня будешь работать самостоятельно. В школе, мне сказали, ты учился хорошо, давай работай так же. Что непонятно, спрашивай. Все, мне некогда, иди работать.

Шестнадцатилетнего Герку задвинули в третью смену. Третья смена начинается в полночь и продолжается до семи. Ночью в механическом цехе работает только половина станков, работы для разметчика мало, и Герка забирается в инструменталку поспать час-другой на куче ветоши. Добрая инструментальщица Лида пускает мальчишку. Что ему мерзнуть в холодном цехе! А когда будет нужно, мастер пинком разбудит его, и полусонный Герка, дрожа от холода в промасленной телогрейке и дуя на пальцы, размечает деталь и записывает в свой наряд выполненную работу.

Утром после смены он бежит домой, оттирая на ходу уши и пряча руки в карманы штанов. Мама нагрела воду в тазу, Герка сбрасывает промасленную одежду в угол и долго отмывает лицо, руки, шею от въевшегося машинного масла.

– Ну всё, отмыл?

– Нет, вон за ухом еще чернота.

– Ну мам, ну сколько можно? Все глаза мыло выело! – злится он.

Завтра опять в ночную смену, но поспать днем никак не удается, уж очень много надо сделать за день: поиграть в баскетбол, ребята договорились с залом, дописать контрольную по высшей математике. Мама укладывает его только в девять. В половине двенадцатого она будит Герку.

– Гера, вставай, поднимайся, тебе пора на работу. Ты понимаешь, что тебе на работу?

Герка не понимает и валится снова. Мама его поднимает, одевает и выталкивает за дверь.

– Тебе на работу, понимаешь? Пропуск я тебе в карман вот сюда положила, осталось пятнадцать минут, беги быстрее.

Герку разбудил заводской гудок. Он не помнил, где ходил, спя на ходу, и только сейчас очнулся. Где он? Что с ним? Вокруг темнота, смутно белеет стена какого-то дома… Гудок надсадно гудит и гудит откуда-то справа и зовет, зовет… Окончательно проснувшийся Герка бежал, не разбирая дороги. Гудок уже умолк, и он стал различать окрестности. Ушел он во сне не так далеко. Нельзя опаздывать больше, чем на пять минут! Иначе – суд, год исправительных работ, это он твердо знал. Он бежал, и на каждый шаг билось неумолимое и безжалостное «под-суд-под-суд- под-суд»…

Стрелка на больших белых часах на проходной скакнула к цифре два, когда он подбежал. Усатый стрелок охраны в форме с зелеными петлицами даже не спросил у него пропуска.

– Ты что, пацан, под суд захотел? Сейчас проверка придет. Твое счастье, что они задержались. Ты из механического? Беги быстрей, только кустами, кустами, не попадайся им, а то и мне попадет.

Герка долго не мог отдышаться возле своей разметочной плиты. Фу, пронесло, и мастера на месте не было, и табельщица пожалела, открыла уже замкнутую табельную доску и повесила бирку с Геркиным номером на гвоздик.

Герман уже больше никогда в жизни не будет опаздывать на работу. Через год его перевели в отдел главного механика, а в 1955 году закончились сталинские времена, и Герман получил вольную. И в тот же год его призвали.

2

На шестой день пути рано утром состав с призывниками остановили в Ташкенте на товарной станции. Двери открыли только у двух соседних теплушек. Раздалась команда: «На выход с вещами!» Сонные, помятые и порядком оборванные, они бестолково топтались у путей. На привокзальную площадь лихо въехали и развернулись три ЗИСа с высокими, нашитыми досками бортами. Бравые сержанты быстро рассадили призывников на скамейках в кузовах, и машины тронулись. Вперед, в новую армейскую жизнь. Грузовики медленно пробирались по нешироким улочкам азиатского города. По обеим их сторонам – сплошные глиняные стены дувалов, кое-где прорезанные крохотными деревянными дверцами, и полное безлюдье, как в городе мертвых. Наконец улочку пересекает другая, пошире. На углу, над журчащим арыком устроена широкая деревянная площадка, и там, в тени чинары, за низеньким столиком сидят и пьют чай из цветных пиалок узбеки, оде- тые в толстые стеганые халаты. Большущий казан шкворчит на огне, и в нос ударяет острый запах кипящего хлопкового масла, лука и дыма от тлеющих саксаульных углей. Герка и Сашка Махиборода сидят в кузове на скамейке рядом, во все глаза смотрят на этот удивительный мир. Им весело от того, что кончилась наконец вагонная скука, от новой жизни, от теплого утреннего ветерка. Их смешит все – и то, что под опорой линии электропередачи лежит в пыли, вытянув тонкие ноги, ишак, и то, как сорвало порывом ветра кепку с головы призывника, сидящего в передней машине. ЗИСы уже выбрались из города и едут по пыльному шоссе, а по обеим сторонам, убегая к близким горам, раскинулись хлопковые поля. Низенькие кустики усеяны хлопьями ваты, ее собирают в большие корзины за спинами женщины и дети, много детей, от самых маленьких, которым, наверное, нет и десяти, все от мала до велика одетые в пестрые полосатые халаты. Согнутые спины, беспощадное азиатское солнце и пелена тонкой пыли над хлопковыми полями. До гор справа от шоссе, кажется, рукой подать. Сиренево-грифельные внизу, они вырисовываются сахарными гребнями на прозрачно-голубом небе. Солнце уже припекает нестерпимо, и из-за горизонта впереди вынырнули заводские трубы. Это Чирчик – город химиков, машиностроителей и военных, там им, новоявленным солдатам, предстоит прослужить, прожить целых три года в Ташкентском танковом училище.

Танковое училище было переведено в Чирчик из Харькова в первые годы войны. С северной части города расположился целый военный городок с казармами, учебными корпусами, танковым парком, а далее, почти до границы с Казахстаном, – танкодром, изъезженный, перерытый окопами, измолотый танковыми гусеницами. Здесь готовят будущих офицеров, а солдаты – это батальон обеспечения. Они танковой техникой обеспечивают учебу курсантов. Между солдатами и курсантами – непростые отношения. Курсанты – это белая кость. Они получают сигареты «Прима» вместо солдатской махорки, они получают на обед белый хлеб и компот вместо мутного солдатского чая. Через три года они наденут лейтенантские погоны и хромовые сапоги вместо солдатских кирзовых сапог и будут командовать солдатами. А пока они – курсантишки, несмышленыши в сложной танковой технике, солдаты относятся к ним с оттенком сдержанного снисходительно-уважительного презрения, и есть возможность солдату на выезде осадить, обложить матом неумелого курсантишку. Мол, знай свое место, я сегодня за рычагами, я сегодня главный в танке.

Откатываются широкие ворота, машины въезжают на территорию и останавливаются. «Разгружайся!» – кричит сержант, новобранцы спрыгивают с машин, озираются. Перед вступлением в новую жизнь им предстоит пройти чистилище – армейскую баню. В предбаннике прямо на пол сбрасывается гражданская одежда, здесь же – стрижка. Два солдата из хозяйственного взвода стрекочут ручными машинками, усеивая пол черными, светлыми, рыжими мальчишескими патлами. И вот уже Герка, растерянно ощупывая свою стриженную под ноль, сиротскую голову, ступает в гулкое, мутное от пара банное нутро, поскальзывается и растягивается на цементном полу. После помывки, в предбаннике, уже убранном и подметенном, они одеваются в гимнастерки, ношенные, но залатанные и постиранные. Одежда подбирается на глазок, на скорую руку, у кого-то – подол до колен, а у Герки рукава чуть ниже локтя. Труднее с сапогами: принесли какие-то недомерки, и Герка не может влезть ни в одни. Наконец старшина приносит из своего личного запаса сорок пятый размер, новенькие, на зависть всем. На улице – гогот, показывают друг на друга пальцами, все стали одновременно похожи на огородные пугала. Гимнастерки пузырями топорщатся на плечах и спинах, пилотки неумело нахлобучены, портянки торчат из сапог. Пройдет время, и старшина Никитин подберет, подгонит каждому новую форму, научит их подшивать белые подворотнички, начищать латунные пуговицы асидолом, до сизого зеркального блеска надраивать кирзовые сапоги и затягивать широкий жесткий ремень так, чтобы не просунуть пальца. А пока сержанты учебной роты принимают новое пополнение.

– Становись!

Новобранцы, толпясь, вытягиваются в кривую, нестройную линию.

– Авдюшко!

– Есть Авдюшко.

– Нужно отвечать «Я!» Рядовой Авдюшко, выйти из строя. Первый взвод. Ахметов! Выйти из строя, второй взвод… Баскаков… Вернер! Выйти из строя! Третий взвод… Помощник командира третьего взвода – помкомвзвод три – старший сержант Сергиенко. Ему только недавно присвоили новое звание, и он время от времени косится на свои погоны и любуется тремя новенькими лычками. Два года он терпел власть других сержантов, а теперь он сам сержант и эти вот салаги – целиком в его власти. Командир взвода приходит в восемь и уходит в пять, а он, Сергиенко, – круглые сутки здесь, он научит их Родину любить, он выбьет из них гражданскую дурь! Сергиенко долговяз и нескладен, на ходу выбрасывает ноги в стороны и размахивает руками, как мельница. Он расхаживает перед собирающейся толпой салаг, его будущим взводом.

– ВЗВО-О-ОД, – разражается наконец он зычным воплем, от которого маленький Сыздыков вздрагивает и ежится, – по росту в две шеренги ста-а-ановись! По росту, я сказал! А ты куды прешься? Как фамилие? Круглов? Надо говорить – рядовой Круглов! Так вот, левый фланг вон там. А ты что жмешься? Как тебя? Мешков? Ты туды, на правый фланг. ВЗВО-О-ОД… Р-рняйсь! Равняйсь, я сказал! Голову направо, видеть грудь четвертого! Смирно! Мешков, пузо подтяни! Напра… ВО! Направо, я сказал! А ты куды? Как фамилие? Садыков? Ну, все равно, что Садыков, что Сыздыков, право – это вот! – Сергиенко сует под нос Сыздыкову здоровенный правый кулак. – Шагом… МАРШ!

Нестройно, не попадая в ногу и натыкаясь на впереди идущих, взвод идет в казарму. Герка, самый высокий, шагает впереди. Он теперь всегда будет правофланговым.

***

Иоганнес совсем разошелся. От выпитого пива, от духоты пивной, от табачного дыма его лицо покрылось багровыми пятнами.

– Нет, это не может так продолжаться, – ревел он, стуча тяжелой кружкой по столу и расплескивая пиво.– Наш эрцгерцог только дерет с нас налоги, а защитить нас не может ни от австрийцев, ни от пруссаков. Они хозяйничают у нас, а я не могу накормить мою семью. Вот эти руки привыкли работать! – Иоганнес протянул свои кулаки, покрытые рыжей щетиной. – И я не хочу, чтобы моя дочь Анна работала прислугой в доме этого иудея Геншера. Уже два года, как закончилась эта проклятая война, нам обещали мир и благополучие, и где они? Богатеют только те, кто живет в городах, и торговцы, как этот Геншер. Нет, с меня хватит, я уезжаю! Вот, один знакомый шваб дал мне бумагу, – он вытащил из кармана потертый листок и потряс им в воздухе. – Тут написано, что российская императрица Катрин приглашает поехать в Русланд людей, которые умеют работать, она обещает дать землю, сколько захотят, дать много денег на обзаведение и освободить от налогов на тридцать лет. А эта Катрин – из наших, она родилась здесь, ее звали Фредерика Августа, а потом она вышла замуж за русского принца, теперь она правит их страной, и они называют ее Катрин.

– Так говорят, что она – пруссачка.

– Нет, она из Померании, только ее отец служил у прусского императора. Говорят, что она – большая умница и поэтому она зовет нас в Русланд.

– Ганс, ты сошел с ума! Там в Русланд всегда зима и живут там одни медведи и татары. Как ты будешь там жить?

– Это неправда! – сверкнул глазами Иоганнес. – Мне этот шваб рассказывал, что русские – очень умные люди. Еще он рассказывал, что у них был император Питер. Он приезжал к фламандцам учиться строить корабли. Так он сам работал топором и ходил в простой одежде, не то что наш эрцгерцог, тот разъезжает в золоченой карете, а до нас ему нет дела. Если они не умные, как они могли бы разбить этого пруссака Фридриха? У них был бой с пруссаками в одном месте, кажется, он называл это место Кунерсдорф, так Фридрих потерял там всю свою армию и позорно бежал. Да если бы не русские, мы сейчас были бы под пруссаками!

– Иоганнес, подумай, а вдруг это обман?

– Нет! С меня хватит, меня уже три раза обманул наш эрцгерцог! И я поеду на край света, если мне дадут землю, чтобы я мог работать и прокормить мою семью, а вы оставайтесь и ждите, пока не станете нищими! – Иоганнес громко хлопнул дверью, выходя из пивной.

Осенний мелкий дождик сеял на его разгоряченный шишковатый лоб, но Иоганнес не замечал этого. Он шел к пастору. Пастор напишет письмо в Дармштадт, там, сказал шваб, есть контора от Русланд. Пастора не было дома, и Иоганнес присел на край скамейки, ожидая его. В доме пастора было тихо, пахло сладко и приятно, и Иоганнес конфузливо смотрел на свои сапоги, оставлявшие грязные лужицы на чисто вымытом полу. Пастора все не было и не было. Он придет, долго будет расспрашивать, потом долго будет писать письмо, потом письмо долго будет идти в Дармштадт, потом… Нет, ждать Иоганнес не умел, он завтра сам поедет туда и сам все узнает.

Дома Марта робко поставила на стол перед ним миску с неизменной тушеной капустой и крохотным кусочком свинины. Она утаила этот кусочек от детей. Гансу нужно хорошо питаться, чтобы работать.

– Где Анхен? Опять шляется с этим Йоханом, бездельником, таким же, как его отец? Твой кузен Франц сам не любит работать, и сынок у него такой же! – бушевал Иоганнес. – Ну все! Мы уезжаем в Русланд. Завтра утром я еду в Дармштадт и получу там все документы. А Анна чтобы сидела дома!

Марта тихо плакала в своем углу. Ганс – он бешеный. Если он вбил что-то в свою голову, то отговаривать его бесполезно. И откуда взялся этот баварец, сбил Ганса с толку. Ну и что же, что мы живем небогато, зато у нас есть свой дом. И в нем тепло зимой, только пора уже заменить несколько черепиц на кровле. И входную дверь приходится завешивать одеялом, а то из нее дует, а Ганс никак не найдет времени, чтобы ее починить. Другие живут еще беднее. Вот у кузена Франца болеет жена и иногда в доме совсем нет еды. Нужно сходить к пастору, может быть, он вразумит Ганса. Ну куда ехать с тремя детьми? Анхен пора выдавать замуж, а Карл и Герда еще совсем маленькие. И слезы снова закапали из ее глаз.

Иоганнес не любил ездить в этот Дармштадт. Ну разве что на ярмарку, которая бывала по праздникам на центральной площади Луизенплац. Там можно продать поросенка или что-то из овощей, купить Марте немного сукна и что-нибудь детям. А что там еще делать? На этих булыжниках только разбиваются копыта у лошади, да и эти солдаты герцога, что сидит в замке Франкенштейн, они все время угрожают своими аркебузами. Правда, во время войны они куда-то бесследно пропали. Но все равно, как можно жить в этом каменном городе?

Пункт для переселения в Русланд располагался в ратуше. В большой комнате пахло табаком и новой краской. За столом, заваленным кипами бумаг, сидели двое. Один – в зеленом камзоле («Как пруссак», – неприязненно подумал Иоганнес), он молчал и курил трубку. Зато второй, толстенький и улыбчивый, расспросил Ганса обо всем и потом дал ему бумагу со штемпелями.

– Тут написано, что по велению российской императрицы ты, Иоганнес, едешь с семьей в Русланд, тебе мы дадим денег на поездку, а там, в России, ты получишь еще деньги и еще две коровы и лошадь и на тридцать лет ты и твоя семья освобождаются от налогов. И еще, что ты сохраняешь свою веру и свой язык. А земли ты получишь столько, сколько захочешь. Тебе нужно только подписать снизу. Но если ты передумаешь и захочешь вернуться назад, то тебе придется выплатить половину из всех этих денег. Ты меня понял?

Иоганнеса учил грамоте старый пастор, это было давно, старый пастор уже умер, и теперь у них новый пастор, молодой. На бумаге было написано много непонятных слов, и Иоганнес беспомощно поднял глаза на этого улыбчивого.

– Ну ладно, – сказал тот, – вот тебе перо, напиши свое имя.

«Werner» – непослушными буквами вывел Иоганнес.

– Ну, вот тебе пропуск и деньги. Через месяц уходит корабль, ты должен быть в Любеке к этому времени.

Иоганнес вышел на улицу и долго разглядывал в своих заскорузлых ладонях новенькие крейцеры. Как так могло быть? Он с малых лет работает, как вол, дожил до сорока лет и никогда не держал в своих руках столько денег. А тут сразу… И земли сколько хочешь, и две коровы! Эта Катрин – действительно очень умная и добрая императрица. Он, Иоганнес, умеет работать, у них там, в Русланд, будет новый крепкий дом, много еды, и его Марта станет не такой тощей, как доска, а круглой, как фрау Геншер. А Анхен они выдадут замуж за хорошего, трудолюбивого человека, не такого, как сын этого бездельника кузена Франца. Семья Анхен будет жить рядом, а потом у Иоганнеса родятся внуки, много внуков…

На полученные крейцеры удалось купить всем теплую одежду и теплые одеяла, там, в Русланд, бывает холодно, а те деньги, что остались, Марта зашила в укромное место. У Анхен припухли и покраснели глаза, зато младшие прыгали и кричали: «Мы едем в Русланд, мы едем в Русланд!» Соседи недоверчиво качали головами, и только молодой Руперт, что жил на другом конце улицы, расхрабрился и сказал, что тоже поедет в Русланд. Иоганнес обрадовался. Руперт недавно женился, у него жена молодая и здоровая, не то, что у кузена Франца, и сам Руперт умеет работать, да и двумя семьями не так страшно ехать в незнакомую страну.

Дом и лошадь Берту оставляли кузену Францу. У Иоганнеса дом получше, вот только черепицу нужно перебрать и дверь починить, а то зимой дует из двери и приходится завешивать ее одеялом. «Если не вернемся, живи в нашем доме, только корми Берту хорошо, она уже не молодая, но еще сильная, а то ты свою лошадь кормил плохо и она у тебя подохла».

Ехали в Любек на двух телегах – кузен Франц вернется домой с лошадьми и телегами. В Любеке Марта совсем оробела. Большой шумный город, у пристани стоят высоченные корабли, на них переброшены узкие мостки, и по этим мосткам непрерывным потоком, как муравьи, идут и идут грузчики с мешками на спинах. Среди них есть совсем черные с вывороченными губами, как черти, прости меня, Господи. Есть узкоглазые, они непрерывно что-то жуют. На пристань с грохотом въезжают груженые телеги, от одной Марта едва увернулась, слава тебе, Господи. А рядом с пристанью – пивные, и там распутные девки в обнимку с матросами, глаза бы мои не видели такое, тфу ты, прости меня, Господи. Анхен, что ты уставилась, отвернись, пошли прочь отсюда! И много людей на пристани с узлами и мешками: из Гессена, из Померании, из Саксонии и даже из Баварии. Они тоже едут в Русланд и дожидаются погрузки. А потом началась погрузка, и по узким сходням нужно идти вверх, вверх, на страшную высоту. Марта посмотрела вниз, и закружилась голова, подогнулись и отказали ноги. Хорошо, что Иоганнес подхватил, не дал упасть, как сердце только не оборвалось.

Но самое страшное началось, когда корабль отвалил от пристани и вышел в море. Холодный северо-восточный ветер вдруг задул, засвистел в снастях, грязно-серое небо опустилось до самой мачты, а седые волны с неопрятными космами гулко ударяли прямо в левую скулу корабля, отчего он весь содрогался, кренился вправо, а потом одним махом вздымался и снова проваливался в сизую пропасть. И сердце у Марты тоже замирало и тоже ухало в пропасть. Двое суток переселенцы, бледно-зеленые от тусклого света и страданий, мучились на нижней палубе, а Марта молилась своему доброму Богу, чтоб он пощадил хотя бы их детей. Как хорошо было бы сейчас дома, и ничего, что дует из-под двери, можно завесить одеялом… Марта забылась тревожным сном только к концу второй ночи, когда качка стала стихать. Проснулась она от тишины. Их корабль стоял неподвижно в густой серой мгле. Весь мир исчез, сузился до маленького пятнышка. Сверху, с бессильно обвисших парусов, капали крупные капли, тревожным красным пятном светился фонарь на мачте, и бом-бом-бом – непрерывно звонил корабельный колокол. Тоскливые колокольные звуки гасли в пелене тумана, и было непонятно, где они, куда делось море и когда это все кончится. Платок и юбка быстро набухли холодной сыростью, и Марта поспешила вниз. Время остановилось, переселенцы бесцельно, натыкаясь друг на друга, бродили среди узлов и мешков, ждали, ждали… Светло-серая мгла сменилась темно-серой, а колокол продолжал бить – бом-бом-бом. А может быть, уже нет ни моря, ни неба, ни земли, и они уже никогда не увидят ни Русланд, ни родного дома, и это Бог наказывает их всех за упрямство Иоганнеса. Ну почему он не послушался соседей, ведь даже пастор (он очень приличный и умный, хотя и молодой) говорил, что нужно жить на земле предков. В голове Марты смешались дни и ночи, она засыпала, ей снились ужасные сны. Чернокожие грузчики и непотребные девки в жутком хороводе кружились вокруг нее, затягивая, увлекая Анхен и младших, ноги приросли к полу, туман спеленал руки, она звала Ганса, а вместо крика вырывалось бом-бом-бом… Марта просыпалась и долго не могла понять, где она. Потом доставала лепешки, взятые в дорогу из дому. Они уже кончались, и что тогда будет с ними?

Марта не понимала, сколько прошло дней и ночей, когда впереди на горизонте показался берег земли с названием Русланд. Он был белым над темно-зеленой массой моря…

Так далекие предки Герки, тонкошеего призывника из Караганды, обрели свою новую родину. Они уже не вернутся и никогда не увидят земли своих предков. Выходцы из разных германских земель, они создадут новую этническую группу – поволжские немцы-колонисты. Пройдя через лишения и страдания у себя на родине, они поселятся на берегах великой русской реки, снова пройдут через лишения и страдания и превратят дикие и пустынные степи в житницу России, создадут свою культуру, отличную от культуры своих предков, и будут говорить на диалекте, отличном от языка своей прародины. Они разделят судьбу своей новой родины с ее бунтами, бессмысленными и беспощадными, с ее войнами и революциями. Спустя полтора века они пройдут через страшный голод, организованный комиссарами этой страны, голод, подобного которому не знает современная история цивилизованных стран. Они преодолеют этот голод и снова сделают Поволжье житницей новой страны, а через двадцать лет по указу усатого властителя, указу бессмысленному и беспощадному, будут согнаны с этих мест и переселены в дикие и пустынные степи Казахстана. Они будут прокляты и забыты, их история будет вычеркнута из истории страны, а само слово немец по воле другого усатого властителя, фюрера их прародины, станет символом врага, клеймом, которое они будут носить, как каторжники. Они пройдут через новые лишения и страдания и вместе с другими народами, проклятыми и обманутыми, сделают дикие и пустынные степи новой житницей страны. Будут обмануты и преданы новой властью, и спустя двести тридцать лет большая часть их повторит в обратном направлении путь своих предков, чтобы стать на своей прародине людьми второго сорта.

Неумолимое колесо истории совершит свой оборот. А может быть, прав был тот пастор, приличный и умный, хотя еще молодой, когда говорил Марте, что нужно жить на земле своих предков? Но как быть, когда смерчи войн и революций поднимают в воздух пылинки человеческих судеб и переносят их на сотни километров, разнося семена жизни в дикие и пустынные земли, и человек не властен над своей судьбой? Просто нужно жить, трудиться, растить детей и восстанавливать по крупицам страницы жизни людей, в клочья разорванные бурями истории.

Все это будет потом, а сейчас они стоят на верхней палубе и напряженно вглядываются в эту землю, белую от снега и неизвестности.

3

Солдатский день начинается с подъема. В семь часов ровно раздается истошный вопль дневального:

– Рота-а-а, па-адъем!

Включается свет, и следом орет Сергиенко:

– ВЗВО-О-ОД… Па-адъем!

От его крика приходит в движение казарма. Нужно за сорок секунд вскочить с койки, увернувшись от прыгающего со второго этаж Сашки, натянуть брюки и гимнастерку, намотать портянки, запрыгнуть в сапоги, не перепутав их с Сашкиными, выбежать из казармы и занять свое место в строю. Сергиенко оделся заранее, до подъема, и с секундомером в руке следит за построением. Все в строю, где-то замешкался Круглов. Наконец появляется и он.

– Так, сорок восемь секунд. ВЗВО-О-ОД… А-атбой! Теперь нужно за тридцать секунд добежать до койки, сбросить с себя все, сложить на тумбочке брюки и гимнастерку, обмотать портянками голенища сапог и нырнуть под одеяло. Сергиенко провести невозможно.

– Мешков, почему в штанах под одеялом? Два наряда вне-очередь! ВЗВО-О-ОД… Па-адъем!

На этот раз уложились в сорок секунд, но Сергиенко сегодня решил отыграться на взводе.

– Его вчера крепко воспитывал старшина Никитин, – по секрету шепчет Степка.

– Луночкин, почему портянки торчат из сапог? ВЗВО- О-ОД… А-атбой!

Подъем, снова отбой, третий, четвертый раз. Уже нет злобы, только тупое, равнодушное сопротивление. Взвод строится все хуже и хуже, Сергиенко орет, раздает наряды вне-очередь. Наконец, после пятого подъема сержант сдается. Следует команда: «Взвод, налево, бегом марш!»

По асфальтовой кольцевой дороге вокруг училища – глухая дробь солдатских сапог. Возле казармы взвод замедляет бег.

– Атставить! Шире шаг!

Бегут второй, затем третий круг. Уже первый и второй взводы давно в казарме. Наконец:

– ВЗВО-О-ОД! В казарму бегом… марш!

Умывальники – на улице, в любую погоду по пояс раздетые обливаются, брызгаются, как мальчишки. Они и есть мальчишки, еще не повзрослевшие, робкие и, как щенки, неуклюжие. Здесь, в армии, они пройдут через суровую сержантскую школу, станут крепкими и закаленными, настоящими мужчинами. После умывания нужно тщательно заправить койку, туго натянув простыню, и строго в один створ выровнять сложенные одеяла, перетянув их другими простынями. За небрежность сержант выдаст еще наряд. Уже время утреннего осмотра, старшина Никитин, подтянутый и щеголевато одетый (он сверхсрочник, прошел войну), прохаживается по коридору, ожидая построения. Сержанты командуют своим взводам «Смирно!», строевым шагом подходят к Никитину.

– Товарищ старшина, первый взвод на утренний осмотр построен, в строю двадцать восемь, в наряде двое, больных нет. Помкомвзвода сержант Ильницкий.

– Товарищ старшина, второй взвод на утренний осмотр построен…

– Товарищ старшина, третий взвод…

– Здравствуйте, товарищи солдаты! – и рота, набрав воздуха и сосчитав в уме раз-два, бойко отвечает: «Здра – жла – тва – стршна!

– Вольно! – старшина проходит вдоль строя, цепкими глазами оглядывая молодежь, останавливается напротив Вовки Олейника.

– Сержант Ирбинскис, почему у рядового Олейника подворотничок несвежий?

– Виноват, товарищ старшина, рядовой Олейник вчера был в наряде, не успел.

– Значит, нужно было после наряда подготовиться к осмотру, делаю вам замечание. Рота-а-а… Снять левый сапог! Сынок, кто ж тебя так учил наматывать портянки? С такой намоткой ты ж через пару километров натрешь себе ноги. И какой ты тогда солдат? Старший сержант Сергиенко, научите Гребенкина правильно мотать портянки. А почему у Луночкина несвежие портянки? Не успел постирать, смены нет? Сержанты, выдать смену, у кого нет. Солдатские ноги нужно беречь! Надеть сапоги! Товарищи солдаты! Завтра вы принимаете военную присягу на верность Родине. Вы станете полноправными защитниками мирного труда нашей страны. Пройдет немного времени, и вы станете настоящими воинами, орлами. Вот посмотрите на Графова – настоящий орел! Мешков? И Мешков тоже станет орлом. Правильно я говорю, товарищ Мешков?

– Так точно, товарищ старшина!

– Вот видите! Отставить смешки… РОТА-А-А, СМИР- Р-Р-НО! Нале… ВО! В столовую… шагом… МАРШ! Запе- вай!

Запевает Витька Хлебопашев, высокий, пухлогубый, с нежным, как у девушки, лицом. У Витьки оказался звонкий, чистый голос.

Дальневосточная – опора прочная,

Союз растет, растет, непобедим,

И все, что было нами завоевано,

Мы никогда врагу не отдадим!

Глухо, как в бочку, неохотно подхватывает рота:

Стоим на страже-е

Всегда, всегда,

И если скаже-ет

Страна труда,

Прицелом точны-ым

Врага в упор

Дальневосточная…

Даешь отпор,

Краснознаменная…

Скорее в бой! Скорее в бой!

Последние строчки солдаты по традиции выговаривают «скорей отбой», Сергиенко, обернувшись, грозит кулаком.

Армейское начальство почему-то считает, что строевая песня поднимает дух, на самом деле солдаты петь не любят, но, если плохо споют, сержант погонит на второй круг. Глухо топают сапоги, маленький Сыздыков сзади все время отстает и вприпрыжку догоняет взвод. У Сыздыкова рост – метр сорок девять. Вообще-то маломерок с ростом меньше метр пятьдесят в армию не берут, но его почему-то взяли.

– Взвод… стой! По отделениям… в столовую… шагом марш!

В столовой за большими столами на деревянных лавках сидят по отделениям, по десять человек. В каждом отделении свой штатный разводящий. Вместе с помощником он бежит к амбразуре и тащит бачок с кашей, алюминиевый чайник и горку хлеба. Должность разводящего – почетна. Под взглядами отделения одним точным движением черпака он должен отделить одну десятую так, чтобы себе, последнему, досталось чуть-чуть больше остальных. Это по-честному. Обсчитался – обделил себя. Главная солдатская еда – каша. Ячневая – кирза, овсяная – бронебойка. Редкая на столе пшенная любовно и ласково называется блондинкой. По выходным и праздничным дням солдат балуют гречневой размазней. Быстро работают ложки, через пятнадцать минут команда: «Взвод, встать, выходи строиться!» Наскоро допивается тепловатый жидкий чай, остатки хлеба запихиваются в карманы.

Сегодня понедельник, день ненавистных политзанятий. Взводный, тонконогий и кривоногий, как таракан, лейтенант Маркелов читает лекцию «СССР – оплот мира во всем мире». Под мерный голос лейтенанта слипаются глаза, клюют носы. Герка толкает в бок Сашку Махибороду: «Сашка, не спи». Не меняя интонации и не повышая голоса, взводный оглядывает класс.

– …Только благодаря нашей боевой мощи сохраняется мир на всем земном шаре. Кто спит… ВСТАТЬ!

Вскакивают трое.

– Так… На политзанятиях спят Круглов, Гребенкин, Луночкин.

В дверь просовывается голова дневального:

– Вернера – к командиру роты!

Перед дверью ротного Герка приводит себя в порядок: одернуть и туго натянуть гимнастерку, поправить пряжку ремня, пилоткой смахнуть пылинки с носков сапог, ребро ладони приставить к носу, проверить, чтобы звездочка пилотки была точно посредине, а сама пилотка – лихо на правый бок. Теперь шагнуть в кабинет, щелкнуть каблуками, четко поднести ладонь к виску и заорать:

– Товарищ капитан, рядовой Вернер по Вашему приказанию явился! – быстро вытянуться, руки по швам, выпятить грудь, пожирая глазами начальство.

Капитан морщится, машет рукой.

– Вольно, вольно, не ори, – он прохаживается руки за спину. – Ты… это… в институте учишься, так?

– Так точно, товарищ капитан!

– Да ладно, вольно, не кричи так, – капитан еще прохаживается, наконец, решается, – тут, понимаешь, такое дело, помочь мне по математике нужно.

Березко – из белорусской деревни. Прошел войну, от рядового дослужился до младшего лейтенанта, прошел краткие командирские курсы, закончил войну старлеем, командиром роты и был направлен сюда, в танковое училище. Во время войны все было просто и понятно, он делал свое привычное дело. А вот теперь, когда война закончилась, приходят молодые хлыщи – лейтенантики, еще молоко на губах, только из училища, и Березко ощущает свою заскорузлую малограмотность. Его белорусские «бруки», «вперод» то и дело прорываются в речи, и эти лейтенантики плохо скрывают свои ухмылки. За добросовестную службу произвели Березко в капитаны, а дальше… Ему скоро сорок, семья. Не станет майором – попросят в отставку, а что он будет делать на гражданке? А в майоры – только через высшие командирские курсы. Березко трусит начальства, и когда в роту приходит комбат, подполковник Метелица, он теряется, суетливо шаркает подошвами. Степка шепчет тихонько: «Рядовой Махиборода, отнесешь сапоги капитана в починку».

Герка с капитаном сидят за столом. В капитанскую голову никак не вмещается, что а плюс бэ умножить на а минус бэ получится а квадрат плюс бэ квадрат. И вообще, эти буквы, зачем они? Герка терпеливо объясняет, потом начинает терять терпение, повышать голос, капитан его осаживает: «Но-но, не забывайся!» И они снова бредут по алгебраическим дебрям. Наконец звонок, конец занятия, капитан облегченно вздыхает: «Ладно, иди». Герка задерживается.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться!

– Что у тебя там?

– Товарищ капитан, разрешите продолжить учебу в институте.

– Это как же так?

– Я же заочно. Разрешите не в ущерб службе заниматься.

– Ну, если не в ущерб… Ладно, разрешаю.

В коридоре Герку обступают. «Что к тебе ротный пристал?» – «Да по математике с ним занимался». – «Ну, и как ротный?» – «А, тупой, как сибирский валенок», – к восторгу солдат небрежно бросает Герка.

В боксах мирно спят гиганты – добрые зеленые динозавры – танки. Принюхиваются длинными хоботами пушек, поглядывают, посверкивая глазка́ми прицелов, ждут своих повелителей. Они приходят, маленькие, в черных комбинезонах, одним ловким движением акробата, извернувшись, ногами вперед, ввинчиваются в люк, и зеленое чудовище оживает. Радостно взревев, шлепая лапами гусеничных траков, выползает из своего логова. Повернувшись на месте на одной лапе, стальная громада ускоряется, спешит вырваться на простор, все быстрее, быстрее. Рев пятисотсильного зверя достигает апогея. А его повелитель, упершись колбасками шлемофона в броню, ухватившись за рычаги, смотрит в узкую щель перископа-триплекса. Гремят, стреляют торсионы катков, человек и машина сливаются в единое целое, и сорокатонный стальной вихрь, покорный воле маленького человека, мчится, сметая все препятствия, перелетает через канавы, взлетает на пригорки, и нет на свете силы, и нет на свете преграды, что могла бы остановить эту мощь.

Хозяева этих машин, их повелители и слуги – солдаты танкового батальона, механики-водители, наводчики орудий, заряжающие. Они любовно моют и чистят танки, солидольными шприцами набивают подшипники, смазывают все шарниры и суставы, щелочным раствором промывают стволы орудий после стрельб, а потом до зеркального бле- ска протирают их. А еще подметают территорию, булыжниками мостят танковые дороги, из глиняных саманов строят танковые боксы, а во время перекуров в курилках смолят газетные самокрутки с суровой солдатской махрой. Добродушные динозавры позволяют этому муравьиному люду залезать в свое нутро и там колдовать с ключами и отвертками, заполнять баки маслом и соляркой. Завтра – выезд. Завтра утром придет сюда на очередное занятие взвод курсантов. Майор с планшеткой на боку выстроит их перед стоящими по линейке танками и будет что-то долго объяснять, размахивая руками. Потом он крикнет: «По маши- нам!» – и курсанты, как стайка вспугнутых воробьев, разлетятся по экипажам, включится радио головной машины:

«Раз-раз-раз – я сокол один – я сокол один – доложите готовность— доложите готовность— я сокол один – прием».

И сразу эфир заполнится ответами: «Я сокол два – я сокол два – к выезду готов – я сокол два – прием», «Я сокол три…» И танки, строясь в змеящуюся колонну, потянутся к выездным воротам.

Долгий день клонится к вечеру, наступает блаженное личное солдатское время. Офицеры давно уехали домой, сержанты, устав глотничать, заперлись в старшинской каптерке. Солдаты стирают портянки и подворотнички, чистят пуговицы и сапоги, стучат костяшками домино «на вылет». Графов, вздыхая, пишет письмо жене в деревню. Герка тоже тужится над письмом домой. Писать совсем нечего, дни похожи один на другой, и он отделывается дежурным «все хорошо, здоровье в порядке, только замучили чирьи, вскакивают то на шее, то подмышкой». Мама подробно описывает все домашние события, и Герка томительно и сладко представляет: топится печка и пахнет мамиными пирогами с капустой, приехал старший брат с женой, они сидят за столом, отец раскраснелся от выпитых рюмок, и Фредя с Машей запевают «Маричку».

Ребята переписываются со своими девчонками. Вовка Олейник откровенно и обыденно рассказывает о своих связях с женщинами: в деревне все очень просто и обнаженно. Но если это так, то где же любовь, о которой пишут в романах и стихах? Герке очень хочется, чтобы кто-то там, на гражданке думал о нем. Он написал двум своим одноклассницам. Одна ответила. Она учится в медицинском, вчера у них было практическое занятие, резали мужской труп, один парень не выдержал, его вырвало, а я ничего, уже привыкаю. Боря Кириллин тоже в мединституте, на параллельном курсе. Генку Казакова отчислили с тре- тьего курса Горного за пьянку и драку в общежитии… Герка пишет что-то о тяготах службы, но вся переписка какая-то натянутая, неинтересная и скоро иссякает.

– На вечернюю поверку… становись!

Наконец долгожданное «Отбой!» Выждав, когда казарма утихнет, Герка натягивает гимнастерку, достает из тумбочки учебники (прислали из дома), тетради и пробирается в ленкомнату. Дневальному у входа – знак: «Молчи, не выдавай!» Разложены книги, и он погружается в изящные построения теории механизмов и машин.

Герка уже на третьем курсе. Заочное обучение – то же самообразование. Методист на кафедре высылает каждому заочнику программу и задания на контрольные работы, получает выполненные работы, отдает их на проверку и, если контрольные выполнены, посылает вызов на очередную сессию. Впрочем, если контрольные не выполнены, вызов посылается тоже. Заочник сам выбирает, кому, где, что и когда сдавать.

На заочном учатся в основном деды. Работает некий Иван Петрович мастером или конструктором уже много лет, и вот его вызывают в отдел кадров и старый знакомый кадровик, отводя взгляд, начинает:

– Иван, ты, я знаю, работаешь хорошо, но тебе нужно иметь диплом, иначе мне никак не отбиться от министерства. На твое место мне навязывают молодого специалиста из института. Так ты давай, подавай документы на заочный. Все рекомендации я тебе сделаю.

И Иван Петрович переползает с курса на курс за два года, запинается на экзамене, и преподаватель из почтения к сединам, вздыхая, ставит ему тройку в зачетку, а когда лет через десять выходит на дипломный проект, у него оказываются несданными высшая математика за второй курс и ТОЭ за третий. И методист бегает и просит преподавателей поставить тройку, потому что теперь уже все равно…

Учебники и методички высылает бандеролями мама. В училище есть отделение почты, Герку там уже знает молодая почтальонша, выдает ему бандероли и принимает заказные письма в институт с выполненными контрольными работами.

Дверь ленкомнаты с треском распахивается, на пороге – взъерошенный Сергиенко. В подштанниках, тощий, с резко выпирающими мослами.

– Почему нарушаешь устав? Кто разрешил?

– Мне капитан Березко разрешил заниматься…

– Капитан Березко не может отменить устав! По уставу положен отбой, значит, отбой, для всех отбой! Собирай свои книжки, еще раз увижу – отберу!

Теперь Герка каждый раз после отбоя терпеливо ждет полчаса, пока уснет казарма. Но на третью ночь Сергиенко снова поймал его с поличным, отобрал книги, методички, да еще наряд вне-очередь выписал. Пришлось жаловаться взводному. Скрипнув зубами, сержант вернул свою добычу.

– Два часа после отбоя можешь читать свои книжки. Но я тебя достану все равно! Думаешь, самый умный?

Герка мыл полы гектарами, ходил в наряды на кухню, но продолжал делать контрольные, а солдаты с интересом наблюдали за неравной борьбой двух упрямцев и, конечно, болели за Герку.

4

Санкт-Петербург оказался немного похож на Любек, только весь завален снегом: те же башенки, шпили, корабли. На берегу их встречал хорошо одетый господин в меховой шапке. Он говорил на гамбургском диалекте и пообещал, что всех разместят в Ораниенбауме. Это недалеко, там летом живет императрица и там всем будет хорошо, а потом они поедут на юг, на большую реку Volga, только нужно немного подождать.

Опять ждать! Ждать Иоганнес не умел. Он истомился вынужденным бездельем и беспомощностью на корабле, он больше не хотел ждать! Хорошо одетый господин сказал, что контора Опекунства по делам переселенцев находится недалеко, нужно пересечь две улицы, и там будет большой дом с колоннами.

На портале большого дома над колоннами летел ангел, похожий на маленькую Герду, и Иоганнес понял, что это хороший знак. Возле крыльца, рядом с ангелом, собралось много людей, Иоганнес услышал знакомую речь и подошел поближе.

– Нужно идти прямо к императрице! – кричал малорослый человек, одетый в городскую одежду. – И рассказать ей всё.

– Ты в своем уме? Да кто тебя допустит к императрице? Даже в это Опекунство не прорваться, швейцар не пускает, гонит взашей, там говорят: «Ищите барона Боренгарда, он вас вызвал», а где найти этого барона…

– Ну, я уже не могу. У меня маленькие дети, за вязанку хвороста местные дерут по крейцеру, за хлеб приходится платить впятеро, еще месяц и у меня кончатся деньги, – остальные хмуро молчали.

– Я прошу прощения, – протиснулся Иоганнес к тому, что в городской одежде, – мы только приехали, и мне сказали, что…

– Он только приехал! Ты откуда? Из Гессена? Мы здесь уже два месяца, – малорослый был любителем поговорить. – Нас поселили в Ораниенбауме, там летом жила императрица и ее фрейлины, а теперь мы живем, где была казарма. Тех, что приехали раньше, отправили на поселение по реке, а потом реки замерзли и нам сказали ждите, а чего ждать? Там летние домики, очень холодно, еды нет…

Со стороны набережной послышался шум и крики. По улице мчалась тройка. Черный громадный коренник разбрасывал снежные комья, а белые, без единого пятнышка, пристяжные, склоняя лебединые шеи, стелились по сторонам. Толстый кучер в овчинном тулупе кричал «Пади! Пади!» и кнутом хлестал разбегавшийся люд. Перед крыльцом Опекунства он так осадил тройку, что черный жеребец всхрапнул и стал на дыбы. Из золоченой, с гербами кареты выскочил гигант в собольей шубе. В распахе шубы виднелся шитый золотом мундир, увешанный звездами. И тотчас из дверей Опекунства на высокое крыльцо высыпал чиновный люд в зеленых мундирах, низко кланявшийся, шелестевший «Ваше сияс-с-тво, Григорь Григорьич». Великан устремил унизанный кольцами палец на толпу.

– Что за люди?

– Это немцы, Ваше сиятельство, они только приехали, и мы…

– Врешь, сволочь! – Орлов сгреб чиновника одной рукой за загрудок и поднял в воздух. – Мурыжишь здесь людей, а мне отвечать перед императрицей! Если еще такое увижу – пойдешь у меня в Березово пешком вшей кормить! – легко, как щенка, он отшвырнул чиновника, брезгливо стащил с руки белую перчатку, бросил под ноги, с треском захлопнул дверь кареты. Кучер щелкнул кнутом, закричал «Пади!», и тройка взяла с места и исчезла, оставив за собой облако снежной пыли.

Тотчас началась суета, переселенцам выдали деньги, много денег, и устроили на ночлег. Иоганнес вертел в руках монеты с вычеканенным женским профилем. Так вот какая она, императрица Катрин, не только мудрая, но и красивая. Нет, не зря Иоганнес поверил ей и приехал в Русланд!

Утром стали подъезжать сани, запряженные небольшими мохнатыми лошадками. Иоганнес с сомнением смотрел на лошадок. У них в Гессене лошади были большие и сильные. Разве смогут такие лошадки довезти их до реки Volga? Ему сказали, что это две тысячи миль! Но лошадки бежали резво, раскатывая сани на ухабах, дети весело кричали, показывая на высоченные заснеженные ели вдоль дороги, и даже Марта приободрилась. Только перед встречными по дороге избами, которые здесь смешно назывались трак-тир, лошадки замедляли ход и потом совсем останавливались. Ямщики, одетые в толстые армяки, обо- рачивались и смущенно показывали что-то руками. Наконец Иоганнес понял: нужно дать немножко денег. Ямщики обрадованно выскакивали из саней, скоро возвращались раскрасневшиеся и веселые, и лошадки снова бежали вперед по накатанной дороге. Ночевать останавливались на постоялых дворах. За большой стол из темных неровных досок усаживались все постояльцы. Дородная хозяйка постоялого двора рогатой палкой – ухватом, так ее называли – вытаскивала из печи и ставила на стол большие чугуны, пыхавшие паром, с капустной похлебкой, которую здесь называют shchi, и с грютцелем, который русские называют kasha.

От тепла жарко натопленной печи слипаются глаза, и Марта укладывает Карлушу и Герду на лавках, что стоят вдоль стен. Ночью на них набрасываются насекомые, живущие в щелях русских изб, и утром Марта смазывает расчесанные детские щечки гусиным жиром и успокаивает: «Потерпите, скоро приедем».

Иоганнесу не спится, он выходит во двор. Светит луна, хрупают сеном лошади. Иоганнес треплет их по холкам. Они оказались очень выносливы. И им нипочем русская зима. Интересно, как такая лошадка потащит плуг? Там, на Волге, у Иоганнеса будет две, нет, три таких лошадки. У русских теплые дома, они их делают из больших бревен, но ставят прямо на землю. Это неправильно, дом скоро подгниет и покосится. Старый мастер Иохим говорил ему, что нужно делать хороший каменный фундамент, тогда дом будет стоять долго. Русские делают крышу из соломы, просто сваливают ее кучей, и ветер треплет ее. Иоганнес будет делать крышу из тростника, его нужно хорошо высушить и пучки крепко привязывать к стропилам. Еще русские ставят дома слишком близко друг к другу. Если случится пожар, огонь перекинется на соседний дом и сгорит вся деревня.

Светит луна, хрупают сеном лошади, ямщики спят в санях, зарывшись в сено. Иоганнес посеет табак, высушит его, он будет сидеть вечером на скамейке перед своим домом и набивать своим табаком трубку, к нему подойдет Руперт. Иоганнес угостит его табаком, они будут сидеть рядом и говорить, как правильно они сделали, что поехали в Русланд.

Чем дальше на юг продвигались повозки, тем становилось теплее. Кончились леса, и Иоганнес во все глаза смотрел на широкие пространства. Столько земли, никем не занятой, не вспаханной! Солнце начало пригревать, снег оседал, и от проталин поднимался белый пар. Земля была черной, она ждала плуга. Проталины появились и на дороге, и уставшие лошадки еле тащили сани по растаявшей грязи.

– Эвона, Саратов! – обернувшийся ямщик указал кнутовищем на холм на горизонте. – Конец, значить, путе! – лошадки взбодрились и скоро докатили до Саратова, быстро выгрузили поселенцев прямо в грязь и быстро повернули назад: нужно торопиться, а то дорогу совсем развезет.

Низкими домишками поселение теснилось на круглом холме Сары Тау, кривыми улочками сбегало к высокому берегу заснеженной Волги, блеяло овцами. У коновязи на привязи стояли два диковинных зверя. Высоченные, грязно-желтые, с клочьями свалявшейся шерсти и двумя горбами на спине, они презрительно смотрели на приезжих сверху вниз, их челюсти непрерывно двигались вправо-влево, и сено клочками свисало с губ. Весеннее солнце грело вовсю, растапливая смешанный с навозом снег на кучах, окружавших поселение, и стая тощих собак рвала оттаявший труп лошади. Они растаскивали куски лошадиной плоти, дрались в грязи. Кучи отвратительно пахли. Как можно жить в такой нечистоте? У них там, на родине, бургомистр строго наказывал за валяющийся мусор, правда, когда началась эта проклятая война, про- пала и власть, и порядок, и некому стало штрафовать пьяницу Фрица, который жил на дальнем конце улицы.

Справа, ближе к реке, отделенные от поселения дорогой, виднелись полуноры-полудома, там горели костры. У костров толпились люди, и оттуда к приехавшим шла странная фигура. Это была старуха, одетая в рваное мужское пальто, подпоясанное веревкой. Седые космы свисали на лицо из-под черного платка. Старуха подошла ближе, и Марта увидела, что это вовсе не старуха. Это была женщина одних с Мартой лет, очень худая. На ее пепельно-бледном, мертвенном лице жили глаза в темных подглазьях, они сверлили Марту. Женщина остановилась и молча смотрела на Марту, потом перевела взгляд на жавшихся к ней детей, и грязный костлявый палец уставился прямо ей в лицо.

– Приехали! Зачем вы сюда приехали? Убирайтесь отсюда, пока живы ваши дети! – голос женщины срывался, прерывался надсадным кашлем. – Вы приехали, чтобы ваших детей закопали в эту землю? Но им будет холодно там, очень холодно! – к женщине уже бежал молодой человек с копной светлых волос.

– Тетушка, тетушка, пойдемте, – юноша обнял женщину, гладил по плечам, и та покорно повернулась; юноша оглянулся. – Вы простите ее, она немножко не в себе. Меня зовут Вольфганг, я отведу ее домой и вернусь.

Вольфганг вернулся очень скоро. Он был такой аккуратный, его простая одежда была такой тщательно заштопанной в нескольких местах, но чистой, и даже башмаки, несмотря на весеннюю грязь, каким-то чудом оставались чистыми.

– Я вижу, что вы только что приехали и ничего здесь не знаете, – Вольфганг застенчиво улыбнулся. – Мы живем в Саратове уже давно, с осени, я уже немного знаю русский язык и, если нужно, постараюсь вам помочь.

Рассказ Вольфганга

Я рано стал сиротой. Мои родители умерли, когда мне было пять лет, и я воспитывался у тетушки, младшей сестры моей бедной мамы. Тетушка и дядя Эрни взяли меня в свою семью, как родного. Дядя Эрни был очень хорошим столяром, у него было много работы, и вся семья, а у них, кроме меня, было еще трое младших, жила сытно. Тетушка хотела, чтобы я стал пастором, и я учился в школе. Потом началась война, и у дяди совсем не стало работы. К нам приходили вербовщики от прусского императора, но дядя Эрни наотрез отказался идти воевать. Тогда они вернулись втроем, схватили дядю, связали и увезли в телеге. Тетушка плакала, умоляла, но что она могла поделать с тремя здоровенными пруссаками? Один из них хлестнул тетушку кнутом и захохотал: «Твой муж – дурак! Не захотел служить императору за деньги – послужит бесплатно!»

Полтора года мы ничего не знали о дяде Эрни, а потом он вернулся в прусском мундире, с пустым ранцем и с рукой на перевязи. Осколком снаряда ему искалечило правую руку, и теперь он не мог столярничать. Дядя ничего не рассказал о том, что с ним было, только сидел за столом, обхватив голову здоровой рукой, и слезы катились по его лицу. Я стал давать частные уроки, тетя Анель брала белье в стирку, но денег не хватало. Когда стали говорить о переселении в Россию, дядя сказал, что больше не хочет жить в этой проклятой Богом стране. Рука у дяди немного зажила, и мы всей семьей поплыли в Россию. На большом корабле мы прибыли в русскую столицу Санкт-Петербург. Ждали мы там недолго, и скоро нас всех отправили сюда. Сначала все было хорошо, по речкам и озерам нас переправили на большую русскую реку Волга, посадили на большую лодку, которая называется расшива, и мы поплыли по этой реке. Все радовались, что скоро приедем на место, хотя на расшиве было очень тесно. Но, когда мы проплывали большой город Казань, люди начали болеть. Я думаю, что причиной болезни была плохая еда и то, что люди не всегда мыли руки, но болезнь была страшной, она уносила каждый день чью-то жизнь. Расшива пристала к берегу, и мы хоронили умерших на волжском берегу. Умер дядя Эрни и мои племянники, но ко мне и тете Анель Бог был милостив. Тетя тоже тяжело заболела, была без памяти почти неделю, но выздоровела, а когда узнала о смерти своей семьи, забилась в истерике и потеряла разум. В начале пути нас было шестьдесят человек, а выжило двадцать два. С нами был пастор, он тоже тяжело заболел и перед смертью позвал меня.

– Вольфганг, – сказал он, – Бог призывает меня к себе, но я не могу оставить этих людей без слова Божия. Ты еще очень молод, не посвящен в пастыри Божии, но у тебя доброе сердце и ты много узнал в школе. Возьми мой требник и пообещай, что не оставишь этих людей без слова Божия. Им нужно ободрение и добрый совет в тех трудных испытаниях, что выпали на их долю. Еще пообещай, что станешь пастором, когда тебе исполнится двадцать один год.

Я пообещал нашему пастору, и с тех пор я стараюсь как могу облегчать жизнь этих людей. Болезнь отступила наконец, и мы поплыли дальше. Когда доплыли до Саратова, была уже глубокая осень, и в местном Опекунстве сказали, что нужно зимовать здесь. Нам дали деревянные лопаты, и мы начали рыть в земле вот эти норы, они называются землянки. Люди были очень слабы после болезни, а работа – очень тяжелой. Господин Леруа – ему русская императрица поручила быть нашим вызывателем – прислал своего фор-штегера, и тот помог добыть бревен, чтобы перекрыть землянки, и научил, как собирать топливо. Это высохший скотский помет, его называют кизяк, мы собирали его в поле, чтобы пережить зиму. Он сильно дымит, и мы все пропахли этим кизяком и дымом и, простите, не очень опрятны, – Вольфганг смущенно улыбнулся. – Зимой было очень трудно, морозы были иногда очень сильными, но мы выжили с Божьей помощью, только трое самых слабых умерли. А теперь уже потеплело, мы ждем, когда вскроется река, и тогда… – Вольфганг умолк.

Анна не могла оторвать глаз. Он был такой умный и так много пережил, бедняжка. А волосы у него, наверное, очень мягкие, если их погладить… Анна смутилась и покраснела от собственных мыслей. А Вольфганг взглянул на нее, и она покраснела еще больше.

– А кто такой этот Леруа? – прервал наконец затянувшееся молчание Иоганнес.

– Это француз. Русская императрица поручила переселение по своему указу некоторым людям, они называются вызывателями. Барон Боренгард, он из Брабанта, французы Леруа и Дебоф. Наш вызыватель – Леруа, и вот мы ждем, когда нам отведут земли на левом берегу Волги. На правом берегу все свободные земли уже распределены.

– И сколько еще нам ждать?

– Здесь есть контора Опекунства, там сидят русские чиновники и ничего не делают. Только говорят: «Вот вскроется Волга, приедет ваш вызыватель, и тогда…» – Вольфганг вздохнул. – Вот мы и ждем.

Ждать, ждать и снова ждать! Иоганнес вспомнил вдруг, тот шваб говорил, что русские долго запрягают… Как дальше, он забыл, кажется, едут быстро, но не туда, куда нужно.

Вольфганг стал приходить каждый день. Он показывал, как рыть землянки, учил, как делать костер и где добывать еду.

– Сегодня в Саратове ярмарка, – сказал он однажды, – это значит большой рынок. Приедет много людей и будет интересно. Если Анхен захочет, я могу проводить ее туда, – Анна умоляюще посмотрела на мать.

– Ладно, иди, только недолго. И хорошо причешись и надень новый платок на голову.

Ярмарка раскинулась по другую сторону холма на берегу Волги. На большой площади с вытоптанной высохшей грязью, перемешанной с навозом, стояли телеги с поднятыми оглоблями и привязанными к ним мохнатыми лошадками. Низкорослые степные люди с редкой растительностью на бронзовых монгольских лицах, узкоглазые, одетые в лисьи малахаи и кожаные сапоги, перекликались тонкими голосами. Русские люди были одеты в армяки и сплетенные из лыка башмаки. «Это русская обувь, называется лапти»,– сказал Вольфганг.

В повозках лежат связанные по ногам бараны, ворохи шкур, воловьих, волчьих, лисьих. Огромные, в человеческий рост, осетры свесили хвосты с телег. Белугу привезла упряжка волов на двух связанных вместе телегах. Анна никогда не видела таких больших рыбин, и Вольфганг объясняет ей, что такая рыба живет в Волге, ее ловят, обкладывают льдом и везут в Санкт-Петербург и Москву. В кадках с водой плещутся выловленные в проруби стерляди и щуки. Покрыты рогожами телеги с мороженой, с зимы, рыбой. В больших деревянных, схваченных обручами ведрах – икра, черная, красная и золотисто-желтая. Анне весело и интересно, только она боится страшных зверей с горбами.

– Это верблюды, они смирные и не опасные, на них приехали из-за Волги степняки, кайсак-киргизы. Они живут в степи в юртах, сделанных из шкур, и кочуют с места на место.

Покрыты рогожами телеги с солью. Соль привезли из-за Волги, там ее добывают в соляных озерах. За рыбой и солью приехали купцы из Москвы. Купленный товар грузят на подводы, и медленный обоз, влекомый волами, много дней ползет через полстраны к столицам. Свежую красную рыбу везут на перекладных лошадях от станции к станции, днем и ночью. Товар нежный, может испортиться в пути. Степняки пригнали табун лошадей. Лошадки боязливо похрапывают, волнуются, переступают копытами. Их торгует кудлатый человек с большой серьгой в ухе. Кудлатый одет в желтую рубаху, подпоясанную кушаком, и безрукавку. Он без шапки, спутанные черные кудри рассыпаны по плечам. Странный человек совсем не боится лошадок, хватает их за морды, заглядывает в храпящие лошадиные рты.

– Ой! – Анна испуганно прижалась к Вольфгангу.

Прямо на них шел настоящий медведь, темно-бурый, огромный, его на цепи вел мужичок в колпаке и лаптях. Медведь шел угрюмо, переваливаясь на мохнатых лапах и не обращая внимания на расступающуюся толпу, на мальчишек, показывающих на него пальцами. Лошадки, почуяв медведя, забеспокоились, стали биться, вставать на дыбы, и ямщики замахали на поводыря руками: «Уходи подальше, не пужай коников!»

Праздный люд столпился вокруг райка. Над ситцевой занавеской кукольный Петрушка в красном колпаке лупит палкой толстого купчину в картузе. Публика веселится: «Так его, Петруха, так его, мироеда!» Сбитенщик с тележкой пробирается сквозь толпу: «Сбитень, сбитень, медовый, сладкий, покупай без оглядки!» Вольфганг покупает большую кружку сбитня и пряник. Пряник большой, в форме то ли козы, то ли собаки, пахнет медом. Они разламывают пряник и поочередно запивают его из одной кружки. Очень смешно, что от сбитня у Вольфганга вырастают усы и что ему от пряника досталась голова, а Анне – задняя часть. Как жаль, что нужно возвращаться. «Ну еще немножко погуляем!» Но Вольфганг пообещал Марте, что недолго.

Ночью Анна долго не может заснуть. Лошади, верблюды, поводырь с медведем, куклы проносятся перед ее глазами, а из-за них ласково смотрит и смотрит на Анну Вольфи…

5

Герка ехал в Ташкент. В нагрудном кармане у него – командировочное предписание. Рядовой Вернер направлялся в Ташкентский политехнический институт, время возвращения в часть – до 21–00. В июне пришел вызов на сессию, и вот он едет сдавать экзамены за третий курс. В коридорах института – шумная экзаменационная пора, студенты недоуменно оглядываются на него: что делает здесь стриженый солдат? Преподаватели недоверчиво рассматривают зачетную книжку. «Ну, садитесь, вот Вам вопросы», – и солдат, слегка заикаясь, отвечает. – «Вам тройки хватит или еще вопрос?» – «Д-давайте еще вопрос». Преподаватель заинтересованно оглядывает солдата. «Твердая четверка. Или еще попробуем?» – «Давайте попробуем». Шесть экзаменов, пять пятерок, одна четверка. Каждый день после экзамена Герка возвращается в Чирчик. Автобус, для солдата – бесплатный, идет от Алайского базара.

Волнуется, шумит, живет насыщенной жизнью Алайский базар, бьется сердце Ташкента. Из окрестных селений и дальних городов на арбах, запряженных неизменными ишаками, привезли сюда товары узбекские декхане. Справа, как войдешь в ворота, – овощные ряды. Рубиновыми пирамидами сложены помидоры из Андижана, на разрезе выставленного напоказ – плотная, отливающая сединой мякоть, почти как дома у мамы, но вдвое крупнее. Герка сглатывает слюну и идет дальше. Целая поляна пучков зелени, увязанных нитками, – укроп, петрушка, кинза, салатные листья, бледно и ярко зеленые, кудрявые, пестрые, коричневые, фиолетовые, и еще много разных, неведомых, остро пахнущих трав. Герка залюбовался капустным рядом. Капустные шары тоже сложены пирамидами, кочаны совсем белые и фиолетово-черные, а еще кучки капусты цветной, мелкие, как шарики пинг-понга, кочанчики брюссельской. Лук лежит в фанерных ящиках. Луковичные головки – золотистые, как кусочки солнца, сине-фиолетовые, зеленые. Отдельно – гора белого лука, его привезли из Таджикистана, он сладкий, как яблоко. Редька – черная, маргеланская зеленая, белая. Продавцы в тюбетейках, в халатах, подпоясанных цветными кушаками, молодые и ловкие, расхваливают свой товар, покупатели – ташкентские горожанки в ярких пестрых шелковых платьях и атласных шароварах – долго торгуются, прежде чем что-нибудь купить. Какой базар без торговли? Никакого уважения, никакого интереса!

Дальше раскинулся бескрайний фруктовый квартал. Яблоки из Намангана – темно-красные снаружи, сливочно- желтые в разрезе. Груши – желтые, истекающие соком, атакуемые осами, и зеленые, твердые, как дерево. Чернильные кляксы инжира (в Библии они называются фигами) расставлены как фигуры на шахматной доске. Из-под отвернутой кожицы граната застенчиво смотрят на покупателей жемчужины зерен. Осиный рой вьется над лотками с виноградом всех цветов и оттенков, от белого до угольно-черного, кишмиш белый, кишмиш красный, кишмиш черный, тайфи, бахори, шекерек, шасла, не счесть сортов узбекского винограда. Горами лежит рыжая хурма, румяная, как девичьи щечки, айва. Дальше – сушеные фрукты: изюм белый и черный, сабза, золотые россыпи урюка и кураги, чернильно-черный чернослив. Все краски юга собрал Алайский базар. В узких проходах между прилавками толкаются люди, протискиваются продавцы еды с подносами над головами: «Манты, манты, горячие манты!», «Лепешка, горячий лепешка, только из тандыра!», «Самса, вкусный самса, покупай самса!» На площадке посреди рынка прямо под открытым небом готовится еда. В земле вырыты печи – тандыры. Узбек с шерстяной рукавицей на правой руке, наклонившись над пышущим жаром отверстием, ловко пришлепывает к стенке тандыра лепешку, достает испеченную и складывает в высокую стопку. В самом центре под навесом готовится плов, ярко желтый от хлопкового масла, с урюком и кишмишем. Седобородые узбеки, подоткнув полы халатов, усаживаются за низкими столиками, коснувшись лица сложенными ладонями и произнеся «алла-бисмилла-ильрахман», засучивают правый рукав и аккуратно, не проронив ни зернышка, отправляют горсти риса в рот. Лагманщик, как жонглер в цирке, вертит над головой ожерелья из теста, вытягивая их в тонкие нити. Здесь же булькает в огромных казанах сурпа для лагмана, янтарно-красная, остро пахнущая луком, перцем и чесноком. У Герки сосет под ложечкой, но солдатского денежного довольствия – тридцати рублей – едва хватает на асидол, ваксу для сапог и кулек конфет в училищном ларьке раз в неделю. Поколебавшись, он покупает горячую лепешку за пятьдесят копеек, рвет зубами упругий мякиш. Вечером в столовой его будет ждать остывшая порция перловки, оставленная дежурным. Автобус еще не скоро, и Герка идет дальше. В бахчевых рядах нет суеты овощных прилавков. Полосатые глобусы арбузов из Ургенча не обхватить руками. Чарджуйские дыни, чуть не метрового роста, стоят, как солдаты, на попа тесной толпой. Солидные продавцы сидят с пиалами кок-чая на растопыренных пальцах, неторопливо беседуют с соседями, не обращая внимания на суетливых покупателей. Пусть выбирают, все дыни – сладкие, как мед. Когда покупатель наконец выбрал, острым глазом оценив его, называют точную цену.

В дальнем конце рынка по-бычьи ревут узбекские трубы карнаи, гремят узбекские бубны – дойры: приехал передвижной цирк. На туго натянутом толстом канате танцуют артисты с длинными шестами в руках, скороговоркой забавляет хохочущую публику остряк Ходжа Насреддин.

Шумит, волнуется Алайский базар. По узким улочкам, двум арбам только-только разминуться, тянутся повозки. Дородный узбек едет на ишачке, а следом семенит его покорная жена. Пройдет десять лет, и разрушительное землетрясение сметет древний Ташкент, со всей страны приедут сюда строители строить новую столицу Востока. Воздвигнут красивые высокие дома, по широким улицам, залитым асфальтом, будут ездить «Москвичи» и «Волги», жители Ташкента оденутся в европейские одежды, на Алайском базаре построят павильоны, продавцы наденут белые фартуки. И уйдет в прошлое старый Ташкент, не увидишь больше на его улицах арбу с запряженным, деловито семенящим копытцами ишачком.

***

Сегодня третий взвод идет в караул. Взводный, лейтенант Маркелов, еще и еще раз отрабатывает устав караульной службы.

– Обязанности караульного на посту. Часовой должен бдительно охранять вверенный ему объект, не допускать посторонних людей, не разговаривать на посту, не курить, не петь… – эти многочисленные «не» нужно зазубрить.

Казенные, негнущиеся и черствые, как позавчерашний кусок хлеба, фразы никак не держатся в памяти. И кто пишет эти уставы? Неужели нельзя все это написать русским, великим и могучим?..

– Графов, повтори! – Графов встает, смущенно улыбаясь и поглядывая по сторонам.

Степка тихонько подзуживает: «Давай, отец, выдай фразу!» И Графов нараспев, по-волжски, выдает:

– Не-е петь, не-е пля́сать… – Степка прыскает в кулак, и сам взводный с трудом прячет улыбку.

– Ладно, Графов, а что должен охранять часовой на посту номер четыре – склад оружия?

– Охранять североюжную сторону склада… – Степка валится от смеха, а взводный машет руками:

– Ладно, Графов, садись.

На караул заступают вечером, сменяют второй взвод. Постов всего восемь, целые сутки солдаты с автоматами, сменяя друг друга через два часа, будут стоять на этих постах. Пост номер один – у знамени части в штабе училища. Солдаты не любят этот пост: два часа стой как дурак навытяжку на виду у начальства, и часы перед глазами еле двигаются. Настоящая пытка, правда, в тепле. На этот пост назначают аккуратного Сыздыкова и бессловесного Круглова. Герке достается пост у склада с каким-то интендантским снаряжением, самый дальний, дальше – только степь.

Ночная смена. Ушел в караулку разводящий сержант со сменой, спит училище с огоньками далеко-далеко, за училищем на горизонте – огни города, и полная, ничем не нарушаемая тишина опускается на землю. Спят цикады: уже осень, спит весь мир, один Герка торчит здесь, возле этого дурацкого склада, что там такое, чтобы охранять с автоматом? Над Геркой опрокинулся небосвод, усыпанный настолько яркими звездами, что при их свете различаются слева два невысоких дерева и купа кустов. Ночной холодок спустился с гор, Герка ежится в шинели после теплой караулки, а воздух чист и прозрачен, как это бывает только на юге, в предгорье, так, что у второй звезды Большой Медведицы – Мицара – ясно виден маленький наездник Аль- кор. Все созвездия немножко не такие, как в Караганде, вон Полярная – необычно низко, а зодиакальный круг – вон как высоко, и Герка с увлечением находит знакомые Андромеду, Волопаса с красноватым Арктуром. Яркая немигающая точка в созвездии Близнецов – наверняка Юпитер, а вон на горизонте – оранжевый Марс. Удивительно ярок и красив Орион, он высоко над головой. Как называются звезды, Герка помнит наперечет: Бетельгейзе, Альдебаран… Из темного куста, что слева, явственно послышался шорох, и Герка замер. Там кто-то есть! Или послышалось? Нет, снова шорох. Пока он считал звезды, кто-то подкрался и затаился под кустом. Герка медленно отступает к стене склада. Теперь его тыл защищен! Что же делать дальше? Старослужащие солдаты рассказывали, что в прошлом году в соседней части ночью сняли часового. Пырнули ножом и унесли автомат с патронами. Герка лихорадочно соображает: при нападении на пост часовой должен залечь и отстреливаться от нападающих до прибытия подкрепления… Шевеление в кустах прекратилось, наверное, подлый враг наблюдает за ним из-за куста. Идут минуты, сколько же может продолжаться это испытание нервов? Носком сапога Герка нащупал камешек. Он медленно, осторожно приседает, не отводя взгляда от куста, поднимает камешек… Выпрямляется… Швыряет его прямо в неприятеля! Из кустов выскакивает… собака. Черт ее занес сюда, в такую даль от жилья! И Герке становится смешно: надо же так обмишулиться! Бог знает что придумал. Сколько же времени прошло? Наверное, пол- часа, а может быть, меньше? Он ходит взад-вперед вдоль склада. Сорок шагов туда, сорок шагов обратно, это сколько раз нужно пройти туда-сюда? Собьешься со счета. Можно следить по звездам, за два часа небосвод повернется… повернется… триста шестьдесят на двадцать четыре… это на пятнадцать градусов, да как заметить эти градусы? И Герка начинает про себя читать стихи, сначала Пушкина, письмо Татьяны, вещего Олега, потом отрывки из Гоголя, из Некрасова… Стихи кончаются, а сколько времени прошло? Эти два часа никогда не кончатся! А может быть, они там все уснули? Уж не два часа, а все четыре прошли, а смены все нет! И когда терпение совсем кончается, вдали слышатся звуки – идет смена караула, еще минут десять, и смена придет к нему. Вот наконец пляшущий лучик фонарика нащупывает дорогу, приближается.

– Стой, кто идет! – радостно кричит Герка.

– Разводящий со сменой, – знакомый голос сержанта.

– Разводящий ко мне, остальные на месте.

– Всё в порядке?

– Так точно, никаких происшествий, – и Герка плетется в хвосте группы в караулку, чтобы, поставив автомат в стойку, сбросив шинель, улечься на жесткий топчан, провалиться в сон без сновидений. И тут же тебя расталкивает сержант: «Вставай, смена», – и сонному брести в темноте в хвосте смены, натыкаясь на впереди идущего, на очередные бесконечные два часа.

***

Бесконечной чередой томительно медленно тянутся солдатские будни. Сегодня вторник – полевые занятия. Узбекское солнце начинает палить нещадно с раннего утра, и днем на раскаленной каменистой равнине – все пятьдесят. На солдате – кирзовые сапоги, портянки от жары и пота до кровяных мозолей натерли ноги, и черные круги перед глазами, а сержант сзади орет: «Короткими перебежками – вперед!» Нестерпимо хочется пить, фляжка у пояса, утром наполненная, уже пуста, а сержант командует: «Стой, окопаться!» И нужно под безжалостным солнцем саперной лопаткой безнадежно ковыряться в каменистой земле. В среду – строевые занятия на плацу. Солнце жарит вовсю, нога вытянута вперед, рука неестественно отведена назад.

«Тяни носок!» – ненавистный голос сержанта. Бессмысленное, одуряющее издевательство над солдатами. По субботам – марш-бросок по пересеченной местности. В сапогах, с полной выкладкой, пять километров под безжалостным солнцем.

И тогда рождается дедовщина – разделение на слабых и сильных. Как в волчьей стае. Слабые телом и духом не выдерживают, попадают в лазарет с потертыми, кровавыми ногами, с дизентерией, с чирьями, обсыпавшими все тело, чтобы, вернувшись из лазарета, попасть в современное сержантское рабство. Таскать сержанту лучшие куски с кухни, отдавать ему скудное солдатское жалование и содержимое посылок, что шлют сердобольные родители с гражданки.

Для Герки стало целью – остаться личностью, не опуститься до положения Круглова – озлобившегося зверька – и не примкнуть к озверевшей сержантской стае. Он всегда был и должен остаться правофланговым. А для этого он качал мышцы на спортплощадке училища, до жестких мозолей на ладонях крутился на перекладине – турнике, прыгал ласточкой с десятиметровой вышки в открытом бассейне училища и играл в баскетбол за свой батальон. А в свободное время совершенствовал английский, чтобы не засохли мозги. Он лучше всех бегал кроссы на соревнованиях и научился питьевому режиму. В южную жару нельзя пить много и беспорядочно, нужно научиться терпеть нестерпимую жажду, и тогда организм привыкнет терпеть. А еще он приучил свою кожу к беспощадному южному солнцу. Герка был белокожим блондином, мгновенно обгорал на солнце до волдырей, а здесь он постепенно, усилием воли заставил свой организм сопротивляться ультрафиолетовым лучам, и произошло маленькое чудо: что-то перестроилось в генетике, и он стал загорать ровным золотистым загаром.

Была у Герки еще одна заветная цель – стать водителем танка. В учебной роте его определили во взвод наводчиков орудий. В водители набирали трактористов, комбайнеров, шоферов, механизаторов, механики-водители были привилегированной кастой. На всю третью роту – три танка, три водителя, на их мастерстве держалась рота, к ним уважительно относились и офицеры, и сержанты-старшины, механики освобождались от нарядов и караулов. Герке непременно нужно было стать водителем, и он упросил старшего сержанта Оноприенко натаскать его на вождении танка. «Так, выжимай сцепление, включай первую скорость… Да не тяни ты рукоятку, как кота за хвост, резко врубай, не бойся… Теперь рычаги бортовых фрикционов на себя, отпускаем сцепление… Прибавляй газу, и рычаги вперед, плавно… Заглох! Плавно, тебе говорят! И газу побольше! Давай, снова заводи. Давай, давай, не бзди! Поехали! Теперь разгоняйся… разгоняйся… хорошо, выжимай сцепление, врубай вторую…» Через неделю танк начинает слушаться Герку, и он, упершись шлемофоном в лобовую броню, включив четвертую передачу, мчится по танкодрому, учится взбираться на эстакаду и, самое трудное, загонять танк задним ходом в бокс. Тут без загонщика не обойтись, тот стоит впереди и машет руками: вправо, вправо, стоп, теперь влево, пошел потиху назад… Стоп! Подучился на учебном полигоне, почитал руководство по уходу за танком, написал рапорт на комбата… И вот у него в кармане красная книжечка «Механик-водитель среднего танка, третий класс» и значок с золотистым танком на груди. Там же, слева, – значок второго спортивного разряда по баскетболу и значок отличника воинской службы.

***

Вместе с техником-лейтенантом Евсеевым Герка едет принимать свою первую машину в Ленинабад, там завод Туркестанского округа по капитальному ремонту танков- тридцатьчетверок.

В Ленинабад приехали утром, танк будет готов к завтрашнему дню, и Герка ходит по городу. Он не такой, как Ташкент. Широкой площадью в цветниках Ленинабад раскинулся по берегу Амударьи, а таджики отличаются от узбеков точеными чертами лиц, певучей речью. Молодые таджички – все как на подбор красавицы в ярких, пестрых платьях. Волосы заплетены в косицы, черными змеями струятся из-под тюбетеек. Герка идет за одной, тоненькой и грациозной, и считает. Пятнадцать косичек! У совсем маленьких девчонок по десять – двенадцать хвостиков, у девушек постарше – двадцать, двадцать две и даже двадцать пять. Герка погулял по набережной, посидел на скамейке, полюбовался грядой гор напротив, на другом берегу, и в чайхоне выпил пахучего, удивительно вкусного кок-чая с лепешкой. Чай принесли в пузатом фарфоровом чайнике и поставили перед Геркой маленькую пиалушку. В командировке можно кутнуть!

На следующий день они с лейтенантом приняли машину, длинноносую новенькую красавицу, пахнувшую свежей краской.

Герка загоняет танк на железнодорожную платформу. Эстакада сбоку платформы такая узенькая, а платформа такая высокая! Герка трусит, но деваться некуда, долго выравнивает танк. Ну, господи благослови, поехали тихонько. Вот танк полез на эстакаду, полез… Не заглохнуть, газу добавить… Задрался нос, видно только небо… Ползет, ползет…. И вот начал переваливаться, теперь поймать момент, не перелететь через платформу, не скатиться назад… Стоп! Попал! Теперь аккуратно развернуть танк, поставить так, чтобы края гусениц ровненько свисали с боков платформы. Ювелирная работа, черт возьми, но он ее сделал! Теперь раскрепить танк тросами, увязать пушку, и – до самой станции Чирчик.

Ой, не простая служба у водителя танка! Многотонная груда стали не защищена от солнца и дождей, от снегов и морозов, водитель одновременно и механик, один на один с мощной, сложной, норовистой машиной. Танки Т-34 – старые, еще со времен войны, прошедшие тысячи километров. Их сменяют постепенно пятьдесятчетверки, новые, современные машины. Но еще послужат прославленные старички! Только ломаются они порой, и нужно быстро сообразить, где произошла поломка, где заклинило тягу коробки передач. И ползет в одиночку механик-водитель по днищу танка, под пышущую жаром громадину двигателя с гаечным ключом и кувалдой, устраняет неисправность. Вылезает весь перепачканный маслом, утирает лицо и руки ветошью и – вперед, догонять колонну. Без кувалды на танке никак нельзя, да и ключи гаечные здесь исполинские – на тридцать шесть, на сорок пять. Слабосильным телом и душой не место на танке.

Нигде и никогда Герка не мерз так, как в Чирчике, под жарким Ташкентом. Среднеазиатская зима изменчива и капризна, как восточная женщина. Днем южное солнце растапливает снег и – побежали ручьи. А к ночи с гор спускается холод, и утром может быть и минус пятнадцать, и минус двадцать. В бушлате в люк танка не влезешь, только ватная телогрейка под комбинезоном, теплое белье на юге не положено. В тридцатьчетверке печка-нагреватель есть только в башне, а водитель открыт всем ветрам и морозам. За три часа сидения за рычагами он промерзает, кажется, насквозь, до самых костей, каким-то чудом двигаются, находят педали напрочь отсутствующие ноги, все тело дрожит крупной дрожью. А когда, наконец, возвращается в родной бокс, задубевшие руки и ноги не слушаются. Водитель выползает из люка, как улитка из раковины, ничего не чувствующие, ватные ноги подгибаются, и, держась за броню, он заново учится ходить. Потом нужно заставить непослушные ноги бежать, спотыкаясь на каждом шагу, бегом, бегом, пока жизнь толчками, с болью не начнет воз- вращаться в онемевшие члены. На кухне его ждет задубевшая, как он сам, кирзовая каша, и скорее в казарму, нет сил, чтобы смыть с лица и рук мазут и грязь – потом, завтра утром! – и провалиться в бесчувственный сон. Зато зав- тра утром водителей не будят на утренний осмотр, койки они не заправляют, за них это сделают салаги-первогодки! На завтрак они идут после всех, вразвалочку, с нарочито расстегнутыми воротами гимнастерок и небрежно козыряют встречным офицерам. После завтрака солдат направляют на строевую подготовку на плац, а водители покурят всласть махорки и не торопясь отправятся к своим машинам – мыть, чистить, обслуживать.

Когда идет надоедливый осенний дождь, капли скатываются по броне и попадают точно за шиворот водителю тридцатьчетверки. Бесполезно изворачиваться, менять положение, капли с пыточной методичностью капают и капают, и уже промокла спина и то, что ниже спины. Только терпеть и дергать за рычаги.

Лето наступает в мае, а в июле жара достигает пика, броня нагревается до состояния утюга, только что не шипит, и водитель, влезая в чудовищную духовку, чувствует, что вот-вот закипит кровь в жилах. Дороги на танкодроме измолоты в мельчайшую пыль. Пыльные реки в руслах-желобах танковых дорог текут медленными потоками с пригорков, заполняя озерцами ложбины между ними, и когда танк ухает в этот омут, черная волна перехлестывает через переднюю броню, ручейками вливается в люк, оседает на подглазьях, бровях и ресницах, толстым слоем ложится на комбинезон, проникает в самые дальние уголки машины. После возвращения приходится полчаса отхаркивать, отсмаркивать, отплевывать серую пыль, проникшую во все поры и отверстия танкиста. У танка открывается люк в днище, снимается с болтов задняя броня, и пыль выметается, вычищается, выскребывается из всех щелей, вытряхивается и вымывается из фильтров и все- таки где-то остается. А все равно, завтра выезд, и снова все будет в пыли!

Но бывают в жизни водителя-танкиста и светлые моменты. С началом апреля в Узбекистане буйствует бахор – узбекская весна. Степь, сколько охватит взор, одевается в красный плащ тюльпанов. Рубиновые, с яично-золотистой сердцевиной тюльпаны высокими стеблями наматываются на гусеницы танка. Степь жадно зеленеет и цветет, чтобы успеть вырасти и осыпаться семенами. К концу мая все высохнет и пожухнет. А пока – праздник красок и запахов. Сегодня дневной выезд на тактические учения. Преподаватель – майор – собрал курсантов на разбор занятий там, вдалеке, у первого танка. Герка лежит на теплой броне танка и слушает тишину. Чуть слышно журчит радио, не выключенное курсантами. Машина тоже устала и тихо вздыхает остывающим двигателем. Заходящее солнце залило горизонт золотом и бросает длинные синие тени от холмов на угасающую степь. Герка так и лежал бы, вдыхая запахи травы и отходящей ко сну влажной земли, смешанные с запахами танка – горячего масла и горелой солярки.

Запах сизого солярочного выхлопа на всю оставшуюся жизнь будет сладок Герке, как запах его юности. Пройдут годы, забудутся тяготы, и в памяти останется только светлое, пережитое им за эти годы. Останутся ощущения молодого, зреющего мужского тела, веселое и озорное солдатское братство.

Ох уж это детское озорство здоровых молодых ребят, неудержимое желание напроказить, набедокурить.

Вовка Олейник всякий раз на выезде норовит отстать от колонны. «Волга, Волга, я – Днепр четыре, я – Днепр четыре. У меня небольшая поломка, устраню и догоню вас, прием!» В поле за училищем – брошенный жителями, полуразрушенный кишлак, от домов остались только саманные стены без крыш. Получив добро, Вовка сворачивает к кишлаку. Пушка разворачивается назад, люк задраен. Вовкин танк, разогнавшись, ударяет в саманную стену и прошивает ее насквозь, разбрасывая обломки стен, поднимая пыль. Поразвлекшись вдоволь, Вовка очищает танк от саманных осколков и догоняет колонну. «Волга, я Днепр четыре, поломку устранил, следую за вами».

Иван Шкатуло, отбившись от общей колонны, подъезжает к дому на краю узбекского кишлака, разворачивает башню и наводит пушку на дом. Перепуганные узбеки выносят лепешки, виноград, дыни, Шкатуло милостиво принимает выкуп, а потом, после возвращения в училище, в танковом боксе идет пир с друзьями.

У Герки любимое развлечение – прокатить с ветерком курсантов после возвращения с учений. Он по внутренней связи предупреждает: «Товарищи курсанты, прошу занять места в башне, держаться за поручни и задраить люк». Но курсантам это не пристало – выполнять команды какого-то солдата. Высунувшись по пояс из башни, с героическим видом вглядываться вперед – это настоящая поза офицера! Герка разгоняет танк. Третья, четвертая, пятая скорость. Послушный Геркиной воле, танк набирает скорость по бездорожью, с ревом перепрыгивая через окопы, взлетая на пригорках. А Герка, упершись шлемофоном в броню, давит до полика педаль, выжимая из танка все, на что он способен. В один из таких прыжков героический курсант вылетает из башни, приземляясь на трансмиссии, хватаясь за что попало. Герка останавливает танк, вылезает из люка, с ухмылкой наблюдая, как курсант, потирая ушибы и матерясь сквозь зубы, влезает в люк. «А ведь я вас предупреждал!» И потом, после возвращения домой, смачно рассказать товарищам, как он усмирил этих курсантишек. Смирно, как мышки, сидели в башне всё оставшееся время!

В конце лета, когда поспевает виноград, организуются набеги на соседний виноградник. После отбоя, когда казарма утихнет, очередные по жребию двое добытчиков отправляются на промысел. Вылезают через открытое окно, и пешком два километра до колхозного виноградника. Майки снимаются, гимнастерки – на голое тело. Лазутчики залегли у края в ожидании, когда проедет сторож. Узбек проезжает поле вокруг на лошади и громко кричит. Как только он проедет – бросок вперед, в самые кусты. Если майку завязать сверху, где лямки, получается растягивающийся мешок, вмещающий до двадцати килограммов кистей. Работают быстро, набивают майки виноградом. Но вот узбек едет на следующий круг, и нужно прижаться к земле, не шевелиться. В темноте ему сверху не видно, а лошадь не наступит на лежащего человека. Но когда сторож едет прямо на тебя и кричит – нервы на пределе. Журавлев из второго взвода не выдержал, бросился бежать. И получил заряд соли в заднее место, а потом еще десять суток гауптвахты. Узбек проехал, и с набитыми майками они возвращаются в казарму. Их уже ждут, рота не спит, и пир идет горой.

Особенный шик – искупаться жаркой летней ночью в училищном бассейне. Это строжайше запрещено, за нарушение – гауптвахта. У бассейна несут вахту курсанты и ловят самовольщиков. Герка вместе с Вовкой Олейником в плавках прокрадываются к кустам и замирают. Шепотом договариваются, кто первый. Улучив минуту, когда курсанты вроде бы отвлеклись, Герка делает спринтерский рывок, прыгает в бассейн, пронырнув под водой, выскакивает у противоположного борта и дает деру от всполошившихся курсантов. Пока курсанты преследуют Герку, Вовка совершает такой же маневр и мчит в противоположную сторону. А в отдалении за их подвигом с восторгом наблюдают товарищи по взводу.

Вовка Олейник не может без самоволки. Его казацкая душа рвется на волю. Он завел подругу в городе и каждую ночь срывается к ней. Вовка оборудовал тайный перелаз через забор училища, возвращается под утро, а днем отсыпается в танке. У него на службе два первогодка, они помогают Вовке готовить машину к выезду – так это называется. Когда подходит кто-то из офицеров: «Где водитель?» – «Только что отошел». – «Найдите его и ко мне!» – Вовку будят, он наскоро оправляется. «Товарищ лейтенант, Вы меня искали? Я только покурить отошел».

Сорваться в самоволку и успешно вернуться с бутылкой портвейна, распить ее в кругу друзей – обычное дело для «стариков», первогодкам это не позволяется: «Салаги еще, послужите год – будете ходить в самоволку!»

6

В сборной баскетбольной команде танкового училища Герка играл правого нападающего. В центре стоял Женя Комлев, а слева играл Адёк Овчинников, оба – курсанты второго курса. Адёк, быстрый, прыгучий, хорошо координированный, был лучшим в команде. Женя был медлительнее, но брал свое ростом и массой, а Герка был самым трудолюбивым, поспевал вернуться в защиту, добывал мячи под своим и чужим кольцом. Училище обыграло команды всех соседних частей, стало чемпионом гарнизона и получило право выступить на первенстве Туркестанского военного округа в Самарканде. Но накануне первенства второй курс отправили на учения в Туркмению, и команда лишилась двух лучших игроков.

– Вернер, будешь играть центра нападения вместо Жени, – лейтенант Берестов возглавлял спорт в училище.

– Товарищ лейтенант, какой из меня центр? Метр восемьдесят семь! Ни роста, ни массы, как у Женьки, да и не люблю я это – толкаться под кольцом. Найдите кого-нибудь другого.

– Нет у меня другого, будешь играть центра.

В июле в Самарканде жара переваливает за сорок, днем все живое прячется в тень. Днем хорошо сидеть у журчащего арыка, пить кок-чай и рассуждать о бренности жизни. Поэтому игры назначили на утро и на поздний вечер.

– Завтра в девять Чирчик играет с Термезом, – бодро произнес лейтенант Берестов, – а сегодня у нас свободный день, я договорился, нас повезут на отдых в хорошее место.

Место было действительно чудесное. Когда-то давно это был колхозный сад, но город рос, и сад оказался в городской черте. Деревья давно никто не обрезал, они вымахали, сошлись кронами и сплошь усыпаны румяно-желтыми плодами. Потрясешь дерево, и дождь спелого урюка сыплется тебе на голову, выбирай из травы самые красивые. Сад разрезает быстрый Зеравшан, он здесь неширокий, метров пять шириной, обжигающе-холодный и чистый. Зеравшанской водой можно запивать урюк. Ложись на живот и погружай лицо в холодную струю. Больше десяти секунд просидеть в воде никому не удалось. А лучше всего разбежаться, нырнуть и выскочить на другом берегу. Решили обойтись без обеда, в эту жару ехать в душную казарму никому не хотелось, а урюком все были сыты.

Проблемы начались ночью. В животах урчало, бурчало, и часто хлопала дверь в туалет. Утром лица у баскетболистов Ташкентского танкового училища были бледными, с желтыми и зелеными оттенками. К девяти утра термометр в тени показал 37.

– Товарищ лейтенант, может быть, сразу сдадимся, а?

– Разговорчики! Приехали на соревнования, значит, будем играть!

– Товарищ лейтенант, тогда нужно закупить минеральной воды, – поставил условие Валя Проценко. – По паре бутылок на человека. У нас двое в запасе, замены будем делать через пять минут. Попить минералки, добежать до туалета – и снова на площадку.

– Ладно, будет вам минералка. У Вернера замены нет, будешь играть всю игру.

– Товарищ лейтенант, – взмолился Герка, – без замен никак не выдержать, мне бы по две минуты перерыва, я бегом до туалета и сразу назад.

Когда двое центровых сошлись в центре площадки для розыгрыша мяча, Герка поднял голову и в глазах у него потемнело совсем. Центровой Термеза, его звали, надо же такое совпадение, Женя, был на голову выше и килограмм на двадцать тяжелее. Никогда еще Герка не чувствовал себя таким жалким и ничтожным. Женя своими ручищами закрыл ему кольцо, солнце и небо. Под кольцом Герка отлетал от него, как горошина от стенки. К концу игры чирчикские танкисты ползали по площадке, как сонные мухи. Конечно, проиграли, и крупно. Проиграли и вторую игру и выбыли из первенства.

Но до чего вкусен был тот урюк, до чего чиста и вкусна была вода в Зеравшане!

Учения назывались «Танковая разведка боем в ночное время». Ночь выдалась как чернила, ни луны, ни звезд. Три танка развернулись в линию, до соседнего – метров пятьдесят. Все огни погашены, никаких ориентиров. Герка включил первую передачу и поставил рычажок ручного газа на середину сектора. Машина ползет в абсолютной тьме и полной неизвестности. Герка высунулся по пояс из люка и смотрит вниз, под гусеницы. Чуть виднеются метра на два впереди, мельтешат стебельки травы, камешки. Начался подъем, и Герка добавил газу. И куда ползем? Глаз выколи, того и гляди, угодишь в старый окоп, их нарыли здесь много. Трава чуть видна, вот пошли камешки покрупнее. Танк потряхивает… Вверх, вверх… Что за черт! Как будто холодной волной окатило, исчезла земля под гусеницами! Одним махом Герка влетает назад, в сидение. Рвет на себя рычаги… Танк клюнул носом и застыл. Прямо перед Геркой – черная пропасть. Чуть забрезжила луна через слой облаков. Танк замер на вершине холма на самом краю обрыва, подковой прорезавшего холм, а далеко-далеко внизу – белые точки овечьего стада. Курсанты тоже вылезли из танка и молча смотрят вниз.

– Слушай, командир, у тебя карта есть, какого х… ты смотрел, какого черта ты вывел меня на этот обрыв? А если бы я не среагировал? Еще миг, и мы кувыркались бы в этой коробке во-он туда! Смотри, какая кру- тизна! Не знаю, остались бы живы или нет, но ноги и шеи сломали бы точно!

Танк медленно пятится от края обрыва. Кто отвел Герку от страшной опасности? Кто хранит его? Добрый ангел или, может быть, это материнская любовь? Он младший, непутевый, а за таких материнские сердца болят больше.

С Геркой в будущей жизни еще не раз будет такое: как будто холодная волна окатит и словно чья-то рука отведет от него большую беду.

Поздней ночью, когда батальон уже спит, возвращается Герка в затихшую казарму. Сладко ноют все члены его тела, затекшие, истомившиеся за долгий день, сладко кружится голова перед тем, как рухнуть в темную, манящую пропасть безмолвия и невесомости. Он этой ночью полетает во сне! Летать во сне Герка умеет давно, он знает, как вызвать это волшебное, с замиранием сердца и дыхания парение. Для этого нужно, прежде всего, освободить ноги от тесных, тяжелых, тянущих к земле сапог и портянок, чтобы по усталым ногам прошел трепет освобождения, чтобы они стали легкими, невесомыми, нужно освободить руки, грудь, поясницу от тесной гимнастерки и ремня, нужно освободить душу от наслоений дневных шумов и забот. И тогда все тело наполнится легким звоном предполетного ожидания. А потом медленно и туго сжать внутри себя пружину полета, затаить дыхание, а затем резко выпрямиться, легко оттолкнувшись носками от земли, расправив руки-крылья, наполнив грудь невесомым воздухом. И ты взлетаешь в безмолвном полете-парении. В легком ужасе замирает сердце, а ты собираешь воедино все силы, чтобы как можно дольше продлить этот волшебный, призрачный полет. Герка уже давно учится этому искусству – летать все дольше и дальше. Он открывает глаза и видит под собой широкую реку. Это Волга, понимает он. Волга серебрится рыбьей чешуей, а по ее берегу идут, суетятся люди, беззвучно раскрывая рты. Это немцы, догадывается Герман, это те, о ком рассказывал дедушка, немцы-колонисты. А вот и сам дедушка, седоусый, с доброй усмешкой, он узнал Германа. Широко разводя руки, он беззвучно объясняет ему, что все это произошло, прошло и всегда будет, а из толпы выходит мальчишка, рыжий и длинный, и Герман понимает, что это он сам, и в то же время не он, а Иоганнес – его далекий предок, удивительно слившийся с ним. Все это просто и ясно, понимает Герман. Но ведь дедушка умер давно, подсказывает ему память. Или это неправда? Ведь все они – и дедушка, и Иоганнес – живые, настоящие, только протяни руку. Герман пытается протянуть руку, но она не слушается, она затекла, оставшись где-то сзади, за спиной, только нужно сделать усилие, преодолеть это не могу. Он делает это усилие и… Просыпается с громко бухающим в груди сердцем, хватая воздух и не понимая, где он, что произошло с ним. Прямо над его головой – второй этаж койки, на которой спит Сашка Махиборода, а прямо перед ним – окно казармы, в которое пробивается рассвет нового дня, очередного, одного из тысячи, что предстоит ему прожить здесь. Но Герман понимает, что пережитое и прочувствованное им в эту ночь останется с ним навсегда, что это изменит его жизнь. Он еще не может до конца понять, как это будет, но это уже никогда не уйдет из его жизни.

Самый большой праздник в части – 23 Февраля, День Советской армии. В этот день на солдатском столе – макароны по-флотски и гречневая каша с мясом. В этот день проходит торжественный парад, а вечером в училище приедут артисты эстрады. А начинается день с гарнизонного соревнования: марш-бросок на десять километров по пересеченной местности сборных взводов. Каждая часть выставляет по два-три взвода, собирая самых выносливых и быстрых. Во взводе – двадцать пять солдат, один сержант и офицер- взводный, зачет на время – по последнему. Если один сой- дет с дистанции, снимается весь взвод. Солдаты и сержант бегут с полной выкладкой – шинель в скатке, автомат, под- сумок с пятью автоматными патронными рожками и противогаз, – офицер бежит налегке с пистолетом в кобуре. Трасса начинается у ворот училища, затем сходит с шоссе и идет по полю вокруг танкодрома.

Когда бежишь десятый километр, вся навьюченная на тебя амуниция превращается в орудие пытки. Автомат на правом плече рукояткой затвора истерзал ребра, противогаз, как его ни подвязывай, хлопает и хлопает, проклятый, по заднице, а скатка, идиотский хомут, ерзает, натерла шею, душит горло, перехватывает воздух. Сапоги весят каждый по пуду! Накануне вечером солдаты гото- вятся к забегу. Скатывают шинели в тугой жгут, прочно перетягивают концы ремешком-тренчиком, чтобы не дай бог не расслабился, не развязался на ходу! Старшина выдал новые мягкие портянки. А Вовки Олейника нет, опять, наверное, в самоволке у своей крали. Ну, все готово, до утра, завтра утром, по жребию, они открывают забег. Следом, с интервалом десять минут, бежит взвод из летной части.

Утром всех ждал сюрприз: после целой недели тепла ночью выпал снег. Он лежал за окном чистый, белый и пушистый, почти по колено! Это по такому-то снегу да первыми! Старшина Никитин, умница, еще до света поднял новобранцев из учебной роты, протоптал дорогу. Старт ровно в девять. Взводным бежит командир второй роты, старший лейтенант Петрушин, солдаты любят его, он – спортсмен, подтянутый и выносливый, сержант – Ирбинскис из первой роты. Латыш Ирбинскис щедро наделен природой. Он крутит солнце на турнике, он лучший строевик в батальоне. Никто не умеет так картинно, как он, гибкой поступью барса ходить строевым шагом, никто не умеет так щеголевато, чуть набекрень, носить пилотку над медальным профилем лица, и ни у кого нет такой осиной талии. Он немногословен, как истинный сын Прибалтики, никогда не повышает голоса, но его рота – лучшая в батальоне.

Команда Петрушина:

– Взвод, становись! Еще раз всё подтянули, попрыгали! Внимание…

Стартовый выстрел – побежали! Полкилометра по чистому шоссе, лихо и легко, но вот свернули влево. О боже! Узкая протоптанная стежка, снизу – каша из воды, грязи и снега, сапоги вязнут, потерял равновесие, шаг в сторону – увяз в снегу.

– В колонну по одному, Вернер – направляющий, – командует взводный. – Короче шаг, бежим медленно, не менять темпа! Еще потише! Вот так! Направляющего меняем по моей команде!

Первый километр – нужно перетерпеть, привыкнуть, дальше втягиваешься в работу, перед тобой в полуметре месят грязь сапоги Луночкина, просто держать их в поле зрения и ни о чем не думать. Шмяк-шмяк – сапоги, мерно в шаг хлопает по заднице противогаз, скатка – проклятый хомут – всё съезжает вбок под автомат. Ага, нашел точку, где рукоятка затвора уперлась в скатку и не так терзает ребра. Но так держать автомат – немеет рука.

– Сменить направляющего! – и снова Герка первый, старается удержать принятый темп.

– Там потише можно? – взмолился кто-то сзади.

– Терпеть, терпеть! Сейчас поднимемся на пригорок, там будет полегче. Вернер, короче шаг!

Пробежали больше половины, и начала наваливаться усталость. Темнеет в глазах, все труднее сохранять равновесие, то один, то другой оступается в снег.

– Перейти на шаг, восстановить дыхание, не останавливаться! Не растягиваться! Подтянись! Молодцы, еще немного потерпеть, скоро шоссе! – бодрит взводный. – Всё, передохнули, бегом!

И снова – шмяк-шмяк – сапоги, хоп-хлоп – противогаз, стиснуть зубы, терпеть, терпеть!

– Вернер, на левый фланг, помочь отстающему! – молодец взводный, успевает и впереди, и сзади, все видит.

Сашка совсем раскис, отстает, хватает разинутым ртом воздух.

– Саша, давай скатку и автомат, догоняй налегке! – до выхода на шоссе – рукой подать, еще немного…

– Товарищ старший лейтенант, у меня скатка развязалась, – это Вовка Олейник.

Удрал вчера в самоволку, поручил скатку молодым, вот они и скатали! А с шинелью в охапке бежать невозможно.

– Ирбинскис остается с Олейником, отдать автоматы и скатку! Перевяжете скатку и догоните нас. Направляющий, короче шаг! – на Герке уже две скатки и два автомата, загрузились и остальные, кто еще может.

Догнали они взвод уже перед самым выходом на шоссе, когда бежать-то осталось всего ничего, меньше километра. Вовка – здоровый лось, перетерпел, а с сержантом случилась беда, этот рывок забрал все его силы, сорвал дыхание. Но он бежал! Герка никогда не забудет этот бег Ирбинскиса. На белом, мертвенном лице – невидящие глаза, устремленные вперед, вдаль, он бежал, как пьяный, чуть не падая на каждом шагу на ватных, непослушных ногах, его мотало от одного края дороги до другого. Герка попытался поддержать его, но тот только отмахивался руками, говорить он уже не мог. Так они и бежали этот бесконечный километр, Герка – справа, а Вовка – слева от сержанта, готовые подхватить его при падении. Он был сержантом, этот упрямый латыш, он не позволял себе быть слабее солдат, он был латышом, этот упрямый сержант, он не мог себе позволить слабость! Он отстаивал честь батальона, этот упрямый латышский сержант, и не мог себе позволить подвести батальон. Уже грянул оркестр на финише, перед воротами, а они все бежали, как во сне, когда ноги не слушаются и остаются где-то сзади, они бежали, как в замедленном фильме, и этому бегу, казалось, не будет конца! Герка не успел подхватить сержанта на финише, он рванулся и рухнул на землю за чертой.

В этот день ни одна команда не обошлась без потерь. Летчики принесли двух своих на раскатанных шинелях, курсанты несли одного на скрещенных руках, связисты брели, обнявшись, руки за плечи. В любой цепи найдется слабое звено, и не у всех хватает мужества и воли, чтобы преодолеть слабость, пройти через испытание достойно. В этот день танковый батальон занял первое место! А сержанта Ирбинскиса выписали из санчасти только на третий день.

7

Снег быстро таял, степь зазеленела, и появились первые цветы – белые, с желтой серединкой, стрельчатые чашечки гусиного лука, синие и лиловые, покрытые нежным пушком, – сон-травы. Вольфганг принес Анне букетик, и она смущенно спрятала в цветы лицо. Цветы пахли горечью. Там, дома, в Deutschland, цветы пахли не так, по-другому. Но все равно они были чудесны.

– У тебя все щеки желтые, это от пыльцы. Давай я вытру, – он вытащил из кармана тряпицу. – Она чистая, я сам стирал.

Волга все еще лежала белая, скованная льдом. Иоганнес приходил на берег каждый день. Нет, никаких признаков весны. Сколько же ждать, пока растает этот лед? Только у берегов проступили узкие полоски да на дороге, что шла с того берега, выступила вода, и степняки проложили рядом новую тропу.

Иоганнес долго ворочался на подстилке. Сколько же можно ждать этого Леруа? Он сам пойдет искать его. Иоганнес поднимается и выходит, и уже не ночь, а день, он идет по улицам Саратова к Волге, а вокруг стоят новые красивые дома. Перед домом на скамейке сидят его родители, и старый отец улыбается и говорит, что Леруа построил эти дома для них, и вот он идет, этот Леруа, ближе и ближе, и смотрит на Иоганнеса узкими злыми глазами. И это совсем не Леруа, а киргиз в рыжем малахае, с кнутом за поясом, он достает откуда-то огромный пистолет и стреляет прямо в Иоганнеса! Иоганнес вскакивает в холодном поту и долго не может унять дрожь во всем теле. Снова раздается гром отдаленного выстрела, Иоганнес, одеваясь на ходу, выскакивает из землянки. Тусклый рассвет занимается над рекой, и оттуда доносится шорох, что-то огромное, живое шевелится и вдруг разражается рокочущим гулом. К реке бегут люди, собираются на берегу. Ночной дождь съел снег с ледяного покрова, он стал грязно-серым, и по нему пробежали белые валики трещин. Грохнуло где-то слева, выше по течению, лед стал шевелиться, подниматься. Иоганнес даже покачнулся, ему показалось, что берег под ним двинулся влево.

– Пошла, пошла! Тронулась! Пошла, родимая! – заорала толпа на берегу, полетели верх шапки.

Заполняя воздух шипением, шорохом, шевелением, набирая скорость, ледяная масса начала движение. Вода стала прибывать, подниматься, заливая низкий противоположный берег. Внизу, прямо под берегом, от ледяного массива отделилась большая льдина, развернувшись, врезалась в берег, обрушив на себя пласт земли с растущим на нем кустом, и стали наползать, громоздиться, подминая ее под себя, все новые и новые льдины. Среди серой массы стали появляться черные разводья, и через них прыжками уходили к левому берегу два зайца.

– Улюлю! Держи их! – закричали мальчишки рядом с Иоганнесом.

Прямо посреди ползущих льдин бестолково метался мужичонка в армяке, без шапки.

– Сюда! Сюда! К берегу! – заорали сверху.

Мужичок побежал, перепрыгнул через разводье, поскользнулся, упал, поднялся, снова побежал… Сверху ему на помощь уже спешили с жердями. Но лед уже набрал скорость, отходя от берега на повороте, пронося бедолагу все дальше вниз, к морю.

Прошел ледоход, но Леруа так и не приехал, но приехал Гельцель, фламандец, говоривший коряво по-немецки и назвавшийся форштегером. Начал он с того, что всех переписал и велел собрать по десять рублей с семьи, чтобы купить для всех по корове и лошади. Иоганнес возмутился, кричал, что это обман, что императрица Катрин обещала все бесплатно, а десять рублей – это такие большие деньги! За десять рублей можно купить три коровы и еще останутся деньги, но форштегер был непреклонен. Кто не хочет отдавать деньги, может оставаться здесь.

8

На левом берегу Волги, ниже Саратова, лежит село Кочетное. Когда-то до Волги было далеко, но люди построили плотину, вода водохранилища поднялась, затапливая прибрежные села, и подступила к самому Кочетному. Улицы села – прямые и широкие – пересекаются под прямыми углами, дома добротные, стоят свободно, а не лепятся к проезжей дороге, вытянувшись вдоль нее и повторяя все ее изгибы. До 1941 года это село называлось колонией Гельцель. Весной далекого 1767 года сюда прибыли переселенцы, чтобы строить новую жизнь.

Иоганнес сидит на скамейке перед своим домом. Сидит один, нет с ним рядом молодого Руперта. Нет с ним рядом его верной Марты. Да и самому Иоганнесу скоро отправляться за ними. Плохо слушаются ноги, стали плохо видеть глаза, только руки привычно перебирают ивовые прутья. Руки привыкли трудиться, и корзины и плетеные вазы выходят из-под его узловатых пальцев лучше всех в колонии. Когда Карлуша повезет полную телегу его плетенок на рынок в Мариенталь, там их сразу заметят:

– А, это от старого Иоганнеса? Жив еще старый Ганс!

– Да, еще крепок мой фатер, еще работает, но устают и болят у него руки. Покупайте, пока он еще может работать. Смотрите, какое плетение!

Корзины, вазы и тарелки от старого Иоганнеса быстро раскупят. Еще не было случая, чтобы Карлуша возвращался с непроданным товаром. А на обратном пути он погрузит в телегу вымоченные ивовые прутья. Карлуша умеет выбирать хороший прут в зарослях на берегу Волги. Да что я все Карлуша да Карлуша! Он уже давно Георг Филипп, уважаемый человек в колонии, и у них с Маргарет подрастает утеха деда – маленький Гансик, в честь деда Иоганнесом назвали. Гансик сейчас прибежит, сядет рядом и будет завороженно смотреть, как, будто живые, шевелятся в его руках прутья, сами собой укладываются в узор корзинки. Не дожила до этого дня Марта, не пережила она тот страшный неурожайный год.

– Дедушка, расскажи свою сказку, как вы с папой сюда приехали.

– Давно это было, твой папа был тогда таким, как ты сейчас. И очень далеко та страна, откуда мы приехали.

– Дальше, чем до Волги?

– Дальше, много дальше.

– И дальше, чем до Саратова?

– Много дальше, из-за большого моря мы приехали на большом корабле.

– Как расшивы на Волге?

– Нет, тот корабль был очень большой, и плыл он по большому-пребольшому морю, и с нами была твоя бабушка Марта… – по щеке деда ползет слеза.

– Дедушка, а почему ты плачешь?

– Я не плачу, это соринка попала…

Эх, Марта, Марта… Как радовалась она, что наконец кончились их мытарства и землю они получили, целых тридцать десятин, и строится их новый дом. Обманул, правда, их этот Гельцель, обещал, что отберет для них лучших лошадей и коров, только нужно деньги за это заплатить. Денег ему дали, а коровенки оказались худые, как Марта… Прости меня, Боже милостивый… Лошадь досталась тоже чуть живая, еле откормил ее, благо трава на берегу Волги в том году выросла щедро. Зерно на посев привез Гельцель сорное, щуплое, чуть не по зернышку перебирали, и хватило его лишь на пять десятин. Иоганнес трудился день и ночь, спал прямо в поле по три часа, но вспахал и посеял. И всходы осенние порадовали, встали зеленой щеткой. А весной на следующий год началась засуха. Солнце палило нещадно, а дождей все не было. Сухой ветер из киргизских степей сушил землю. Собирались в кирхе, еще не отстроенной, молили Бога о дожде. И вот на горизонте появилось темное облако, оно росло и приближалось. И всполохи зарниц вспыхивали там, и отдаленно погромыхивало. Темью застлало полнеба. Все высыпали на улицы и завороженно смотрели и ждали. Но не дождь пришел оттуда. Черные пыльные смерчи ходили там.

– Марта! – спохватился Иоганнес, – это пыльная буря, хватай детей, беги домой!

Ветер сек лицо мелким песком, сорвал и играючи унес крышу с соседнего дома. Серая пыль забивала глаза, волосы и нос, проникала в щели, осаждалась на подоконниках, столах, посуде. Буря подняла пересохшую вспаханную землю, разнесла ее по улицам колонии, унесла в степь. Иоганнес размазывал слезы по грязному от пыли лицу. Пропали посевы, пропали труды. Ничего не выросло на полях в тот год, и осенью начался голод. Зерно, что привозили на рынки с северных краев, вздорожало вчетверо, а деньги, полученные по указу императрицы, кончились. Скотина тощала от бескормицы, и многих коров пришлось зарезать, чтобы спасти людей. Выручала волжская рыба, но зимой и ее не стало, обмелела Волга, скатилась в море рыба. Марта почернела лицом, стала похожа на старуху, к весне слегла, а вскоре ее не стало. Рядом с колонией росло, расширялось кладбище, и там лежало едва ли не столько, сколько было живых.

А может быть, Господь забрал Марту к себе, чтобы она не видела тех страшных людей. Иоганнес уже не помнит, в каком году это было, только-только стали восстанавливаться после голодного года. Они приплыли по Волге, высадились на берег и пришли в колонию. Они выгнали всех, и взрослых, и детей, на площадь. По-русски во всей колонии понимали только Гельцель и Вольфганг. Среди этих разбойников были и узкоглазые, похожие на степняков-киргизов. Главный разбойник был одет в богатую одежду, один глаз у него был перевязан, а через щеку шел страшный шрам.

– Переведи им, – кнутом он ткнул в Гельцеля, – чтобы присягнули на верность царю Петру Федоровичу, и тогда он одарит вас своей милостью.

И тогда вышел Вольфганг и сказал, что мы не знаем царя Петра Федоровича и что российская императрица – Екатерина.

– Катька – самозванка и немка! – заорал одноглазый. – И мы доберемся до нее и до вас, немцев, если не присягнете истинному царю.

Он вытащил саблю и ударил Вольфганга, и тот упал. А Гельцель велел встать всем на колени и поклясться в верности разбойничьему царю. А потом они забрали всех лошадей, которые были во дворах, и угнали коров. Вольфганг выжил, Анхен выходила его, только у него стали трястись руки и сильно болеть голова.

Потом Иоганнес узнал, что это были бунтовщики, их главарем был Емельян Пугачев. Второй год на Волге продолжались беззаконие и разбой, и армия не могла усмирить бунтовщиков. Стали доноситься слухи, что степняки кайсак-киргизы вооружились и нападают на колонии. Иоганнес понял, что искать защиты в этой стране не у кого, и купил ружье. Молодой Руперт посмеялся над ним: «Эти малорослые степняки? Я их видел немало на рынках. Мне ли их бояться?»

Глупый молодой Руперт! Киргизы налетели со степи, там, где вставало красное от пыльного облака солнце. Они скакали на своих мохнатых лошадках и тонкими голосами кричали «Хур-р-ра-а-а!» Их было очень много. Иоганнес заперся в доме и по лестнице залез на чердак, где лежало его ружье. Киргизы подскакали к его дому, и Иоганнес стрелял в них. Киргизы развернулись и умчались. У молодого Руперта не было ружья, киргизы ворвались к нему в дом и изрубили Руперта кривыми саблями. Его жена с маленьким сыном спряталась в подвал и потому спаслась. Киргизы разграбили все, что попалось им, увели лошадей и скот. Руперта похоронили на кладбище неподалеку от могилы Марты…

А может быть, прав был тот молодой пастор, который говорил, что нужно жить на земле предков?

Все медленнее двигаются ивовые прутья в старческих руках, свесилась седая голова, дремлет на солнышке старый Иоганнес, и снится ему его родное село на берегу Майна. Еще нет проклятой войны, он в новой рубашке и соломенной шляпе с лентой идет по улице, а навстречу ему – Марта, молодая и красивая, машет ему рукой, манит, манит: «Пойдем ко мне, Ганс, я живу уже не здесь, там хорошо, там нет войн и злых людей, и мы там будем счастливы…»

***

Весной на третьем году службы Герка получил наконец отпуск на родину. Десять дней, не считая дороги, и вот он в пассажирском вагоне сидит и смотрит на степи Прибалхашья, плывущие, разворачивающиеся широким кругом за окном. Почти три года тому назад в окне теплушки они были безнадежно-тоскливыми, желто-серыми, а сейчас покрыты зеленой травой с полянами маков, радостные, обещающие. Домой! Домой! Поезд идет слишком медленно, целые сутки, не спится и ночью. В кромешной темноте редко-редко мелькнет фонарь у переезда да призрачный, слабый огонек замелькает на горизонте. То ли ночная машина, то ли чье-то жилье в этой нежилой тьме. Герка задремывает и просыпается от толчка – станция Сары- шаган. Еще двенадцать часов – и дома! Он не сообщал, не писал, что приедет, явится неожиданно, мама растеряется и удивленно спросит: «Ты откуда?» И только потом…

За три года многое изменилось дома. Мама пополнела, стала двигаться медленнее: болят ноги. По утрам долго не может разогнуться: болит спина. Изменился и Герка, он никак не может вписаться в этот неторопливый мир. Он – как молодой зверь, выпущенный из клетки. Десять дней – нужно увидеться с друзьями, с родственниками, везде расспросы, одно и то же нужно повторять, а все хлопают по плечу: «Ой, какой ты стал! Ой, какой ты в военной форме!» И нужно снисходительно улыбаться и говорить дежурные слова про солдатскую службу.

Лида Птицына в своей квартире собрала одноклассников на встречу, и Герка думает, как одеться. Школьный пиджачок жмет в плечах, и почему-то торчат руки из рукавов, и он решает: брюки гражданские и гимнастерка с сержантскими погонами и тремя значками слева на груди. Посмотрел в зеркало, пригладил чубчик (третий год службы, разрешено) – бравый солдат! Собрались одни девчонки, многие учатся в Свердловске. У Юрки Горячева какие-то дела, не смог, только Боря Кириллин пришел. А Герка никак не может отождествить себя с ними, он стал другим и пришел из другого мира. Он – как молодой зверь, долго томившийся в неволе. Он слушает, как девчонки болтают об учебе, о каких-то мелких, незначительных делах. А через три дня кончается отпуск, он уедет, и снова – служба, казарма, танкодром, казарма, танкодром…

– Лида, – в сторонке, чтобы другие не слышали, – у тебя есть водка? Налей-ка мне стакан, – Лида изумленно и испуганно уставилась на Герку.

– Ты серьезно? Полный? Ну ты даешь! Сестра Виля удивилась и озаботилась:

– Ты что? Водку пьешь?

– Да какая водка? Это вода, – и Герка медленными глотками, с перерывами выпивает стакан.

Немного полегчало.

Одноклассницы украдкой посматривают на него. Неужели этот солдат, пахнущий табаком, – отличник Гера из их класса? Поглядывают на тугие плечи и грудь, обтянутые гимнастеркой, на тонкую талию. Не похож на их однокурсников, огрубел, конечно, но что-то в нем есть…

А Герка в самом деле как с цепи сорвался. Домой приходит поздно, изрядно подвыпивший, валится на кровать. И мать долго смотрит на раскинувшегося во сне сына. Пахнущий табаком и водкой, ее младший, он не похож на старших. У Нины, слава Богу, все в порядке в семье, Вик- тор получил квартиру, живут хорошо, часто приезжают в гости. Фредя живет в большой квартире в центре Нового города, директор завода, всегда полон дом гостей, стол всегда ломится… Только вот выпивать стал часто… А Герка упрямый, своенравный, у него все через край. Если что задумал – бесполезно отговаривать. Если учиться – ночи напролет сидит над контрольными работами, спит по четыре часа. Если спортом заниматься – чуть живой приходит со стадиона. Армия его так изменила, настоящим мужчиной стал, возмужал. Два дня осталось от отпуска, а толком его не видела, целыми днями где-то пропадает, приходит поздно, однажды, ей показалось, с запахом женских духов, а вчера не ночевал дома… И она, вздохнув, идет спать.

После отпуска служить стало совсем невмоготу. Время ползло со скоростью черепахи, дни, недели тянулись и тянулись, столовская каша осточертела, глаза бы ее не видели!

Солдат служит два с половиной года, оставшиеся полгода – это дембель. Уже состоялся выпуск учебной роты, молодые ребята осваивают танки, им интересно, а старики готовятся к демобилизации. По не писанному, но освященному годами закону, стариков не посылают в наряды, старшина освобождает их от занятий, и они, собравшись в кружок, готовятся к увольнению. Ведется календарь с вычеркнутыми из жизни днями службы. Осталось 89 дней. Уже куплены фанерные чемоданчики, и в них укладываются дембельные нехитрые вещички: купленные подарки род- ным, армейские фотографии, сэкономленная гимнастерка и ремень. Ведется неторопливая беседа, дело идет к обеду, и старики нестройно идут вслед за лихо топающим взводом. После обеда они собираются в боксе у Бори Верина и обсуждают свою будущую гражданскую жизнь. Призвали их в сентябре, вроде бы и демобилизовать должны в сентябре, но приказ министра о демобилизации всегда запаздывает. В прошлом году он вышел в октябре, придется служить лишний месяц, а то и два.

Замены у Герки еще нет, и ему часто приходится выезжать на учения на танке. Пришло письмо из дома, в конверт вложен очередной вызов на сессию 12 июня. Германа Вернера вызывают для сдачи экзаменов в Уральском политехническом институте. А сегодня 6 июля.

– Смотри, Саш, меня опять вызывают на сессию и опять письмо опоздало. Эх, сейчас на гражданке бы…

– Ты что, совсем дурак? – Сашка Махиборода внимательно изучает маленькую, в четвертушку, бумажку с лиловой печатью. – Здесь же июнь очень похож на июль, только вот чуть-чуть подправить один хвостик.

– Ну и что с того? Сессия уже прошла.

– Ты в самом деле ничего не соображаешь. Это же дембель! Вышел приказ об отсрочке студентам, и ты под это дело можешь вчистую уволиться.

– Да не выдумывай, это же совсем другое дело.

– Нет, вы на него посмотрите! У него в руках дембель, а он еще рассуждает! Пиши рапорт: прошу уволить из рядов в связи с учебой. Я вот этот хвостик подправил, уже совсем на июль похоже.

– Да брось, ничего не получится.

– Пиши, тебе говорят! Меня же будешь благодарить.

Через два дня на утреннем осмотре младшего сержанта Вернера вызвали к командиру роты. Капитан Дедов похож на плюшевую игрушку – маленький, кругленький, с неизменной затаенной хитроватой усмешкой, будто он знал что-то тайное про Герку. Подделал хвостик на бумажке? Ну-ну! Солдаты звали его дедушкой и недоумевали, как с такой ну совсем не военной выправкой он дослужился до капитана.

– Вольно, вольно! Из штаба позвонили, там на тебя приказ вышел. Давай-ка в штаб и оформляйся.

Герка уже перестал надеяться и счастью своему не поверил:

– Спасибо, товарищ капитан!

– Ладно, ладно, иди! – замахал рукой Дедов.

На завтрак Герка, конечно, не пошел. Еле дождался, когда штабной писарь придет. Вот уже прошли из столовой курсанты, прошел танковый батальон, а писаря все нет. Может быть, его вызвали к начальству, там разобрались в Геркином обмане и решили отменить приказ об увольнении? Герка уже пять раз выходил из штаба, пять раз прошелся по дорожке, пять раз возвращался. Наконец писарь пришел! Все состоялось очень быстро. Пока Герке выписывали новенький военный билет, он с обходной запиской сбегал в библиотеку и к старшине.

– Так что, увольняешься? – старшина Серега Скальский вертел и вертел в руках обходную записку. – А ты ничего не должен? А как насчет отступного? Ты смываешься на гражданку, не дослужил, а мы…

– Ладно, Сергей, потом, когда получу расчет, а сейчас не томи, подписывай!

Вещички собраны вмиг, что там собирать, получены на руки документы, Герка колеблется: бежать попрощаться с ребятами? Еще полчаса находиться здесь, когда уже свободен? Нет, это свыше Геркиных сил!

– Вот, Серега, тридцатка, отметь со стариками мой дембель, а я отчаливаю, не поминайте лихом! Будь здоров! – Герка выскочил за ворота училища и почувствовал крылья за плечами.

Он свободен! Больше не будет подъемов и отбоев! Больше не будет кирзовой каши! Больше не будет казармы! Вот и закончились три года службы Германа. Потерянные годы? Его сверстники за эти годы окончили институты, кто-то женился, обзавелся детьми… Да нет, это не потерянные годы! Судьба забросила его, тонкошеего и плоскогрудого мальчишку далеко от дома, подвергла его суровым испытаниям, и он выдерживал эти испытания, не отсиживался в окопе, а шел в атаку. Он всегда был там правофланговым. Он всегда будет стремиться быть правофланговым. А своих сверстников, ушедших вперед, он догонит!

Он умеет бегать кроссы с полной выкладкой и при любой погоде.

Content

Эдуард Дипнер
Часы