Эдуард Дипнер

Серафима

Предисловие

Почему я пишу это повествование? Для кого я его пишу? Что оно для меня?

Я был младшим в этой семье, и сейчас я остался единственным. С моим уходом уйдет память об этих людях, прошедших через войны и революции, через лишения и скорбь. Я чувствую себя мостиком, переброшенным через полтора столетия. Полтора столетия русской истории.

Историю создают люди. Собственно говоря, она – это жизнь людей, и каждый из нас вкладывает кирпичик в это здание – здание Истории. И пишут Историю тоже люди – историки. Официальную и громогласную Историю Вождей, Войн и Революций. Но есть другая История – история жизни простых людей. История жизни русской интеллигенции.

Русскими интеллигентами были, несомненно, оба моих деда, моя мама, мои старшие сестра и брат. Сам себя я тоже нескромно считаю русским интеллигентом. Причастность к этой неправедно оболганной и приниженной общности определяется не происхождением и не пятым пунктом анкеты. Русскую интеллигенцию всегда отличало особое состояние того, что называется совестью, и способность иметь свое собственное мнение. Семьдесят лет советская власть вытравляла из общества интеллигентский дух, и мое поколение послушно строилось в ровные и правильные колонны строителей коммунизма. Я человек неправильный, спасли меня от этой правильности мои прародители, спасли своим мировоззрением, своим образом жизни, и благодарную память о них я пытаюсь донести.

В традициях русской интеллигенции было оставлять на бумаге следы своего пребывания на земле. Дневники, записи, письма… Когда я вчитываюсь в строки на пожелтевших страницах, вглядываюсь в лица на старых фотографиях, я проживаю вместе с ними кусочки жизни моих прародителей. Я радуюсь и страдаю вместе с ними. Эта повесть – не мемуары (я не люблю этого слова) и не семейная хроника. Это попытка воссоздать чувства, ощущения, поступки людей, прошедших через сложнейшие, одни из самых мучительных времен российской истории. Эти времена никогда не вернутся, мир разительно меняется. Мы стремительно врываемся в новое жизненное пространство. Мой читатель, оглянись. Там, далеко-далеко позади, на горизонте – размытые временем, тающие в нашей памяти силуэты наших прародителей, давших нам жизнь, тяжким и скорбным трудом строивших дорогу, по которой мы сейчас идем.

Памяти моей мамы, Серафимы Гавриловны, урожденной Борисовой, посвящаю

У каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал.

Из книги Пророка Исайи

Серафима – в переводе с древнееврейского «огненный ангел». Очень упорна и усидчива, малоспособна на бурное проявление чувств и от других этого не ждет. Серафимы – великие труженицы, отличные кулинарки и заботливые матери. Крайне редко выходят замуж повторно, и прежде всего из-за детей. В то же время Серафимы необычайно доверчивы, и потому нередко оказываются обманутыми и несчастливыми в браке.

Из книги Д. и Н. Зима «Тайна имени»

Часть первая

1

Комендант был одутловатым и сильно потертым. На лысом бугристом черепе – неровно растущие клочки седоватых волос. А вниз от розовой макушки его тело расширялось конусом, вросшим в черное кожаное, тоже сильно потертое кресло. Он сидел, уткнувшись в кипу бумаг на столе, а Серафима стояла и ждала, стараясь унять противную дрожь во всем теле и страх обреченности. Вчера почтальон принес и вручил ей повестку. На шершавой узкой полоске – напечатанный на машинке текст: «Вам надлежит явиться в 8:00, за неявку будете привлечены… по всей строгости закона». И чернильным карандашом в разрыве вставлено: «Вернер С. Г.» Она собирала расплывавшиеся буквы, беспомощно ловила взгляд почтальона, растерянно тыкалась в ведомость: «Где-где расписаться?» – «Да вот здесь же, вот, против Вашей фамилии». Уходя, почтальон обернулся и извинительно сказал: «Да Вы не переживайте, там разберутся, а мне еще вон сколько обносить». Муж пришел поздно, он ходил по разным инстанциям, хлопотал. Она робко сказала: «Мне повестка пришла, в комендатуру завтра утром». Муж только махнул рукой. В последнее время они почти не встречались и не разговаривали, скрывая друг от друга глыбу беды, которая безжалостно надвигалась и от которой не было спасения.

Утром она встала, разбитая во всем теле от страшных кошмаров, сменявших друг друга, растолкала и отправила старших в школу. «Мама, ну какая школа? У нас занятия отменили!» – «Ну, все равно там, наверное, собираются…» Полусонного Герочку отвела к родителям мужа: «Оттилия Карловна, меня вызывают, Вы, пожалуйста, посмотрите».

В страшной, выкрашенной грязно-желтой краской приемной комендатуры она просидела, простояла целую вечность. Люди в приемной старались не встречаться взглядами. Они отрешенно смотрели прямо перед собой, и только экзальтированная пожилая дама в шляпе с двумя стоячими земляничками совала всем свою повестку и многословно объясняла: «Вы понимаете, мне принесли это, когда меня не было дома. Мы с Амалией гуляли на Чистых Прудах, мы в это время всегда гуляем на Чистых Прудах, и я не расписалась, а расписалась за меня моя соседка. И что теперь будет, и что это все значит?» Она поминутно совалась в дверь, когда она открывалась, и ее осаживали: «Не лезьте, Вас вызовут». – «А когда? Я уже давно здесь, и Амалия меня заждалась». – «Когда будет нужно, тогда и вызовут». Землянички кивали на ее шляпе и делали ее похожей на жужелицу из детской книжки.

В прихожую то и дело входили озабоченные люди с пакетами, кипами бумаг. Они распахивали дверь кабинета, и оттуда вырывались клубы папиросного дыма, неумолчная вязь мужских голосов, а иногда – страшные крики и грубая брань, и Серафима вздрагивала и ежилась. «Все обойдется, нужно только потерпеть, – уговаривала она себя. – Оттилия Карловна покормит Геру, Инночка с Риммочкой – у мамы. Нина с Фредей уже большие, ничего не случится, нужно подождать, скоро меня вызовут». А ее все не вызывали и не вызывали… И когда зычный голос из-за двери вызвал: «Вернер!» – она растерялась, задрожала и непослушными ногами вошла в кабинет.

Прошла еще одна вечность, когда глаза коменданта, отечные и бессонные, оторвались от бумаг, устало мазнули по стоявшей перед ним посетительнице и вдруг остановились, уперлись в это лицо. Лицо, сошедшее с иверской, греческого письма, иконы. Он помнил этот лик с тех давних пор, когда был учеником в иконописной мастерской при Саратовской семинарии. Тогда он все пытался проникнуть в тайну написания тонких черт Богоматери и ее глаз, страдающих и покорных, и это никак не удавалось ему. «Нет, Санька, не выйдет из тебя богомаза, – говорил ему старый монах Филофей. – Нет в тебе истинной веры и истовости, что дается молитвами и суровым постом. Ты все пытаешься умом постичь, и не будет тебе озарения. Иди в мир, пиши портреты, а это оставь, не твое это».

А потом волна революции накрыла Саньку с головой, кожанка и маузер на боку пришлись по душе, и воспоминания о тихой келье, запахах ладана и растертых на яйцах красок все реже посещали его. Только глаза с тех икон, страдающие и покорные, укоряющие и беспощадные, не давали покоя, упрекали и жгли. А он был комиссар, он делал правое дело во имя революции и гнал, гнал от себя эти глаза, выдавливал из себя позорное поповское прошлое. И вот теперь перед ним взошел этот лик с глазами, страдающими и покорными. Он дернул головой, сбрасывая с себя это наваждение.

– Так, значит, Вернер Серафима, – имя-то какое – Се-ра-фи-ма, и снова он отогнал прочь видение. – Ты, Серафима, значит, русская, – чуть не сказал – православная, – и вышла замуж за немца. В каком? – заглянул в бумагу на столе. – В двадцать пятом. Ну что же, тогда было другое время, мы еще многого не знали, а теперь все изменилось, идет война, и немцы – враги нашей Родины. Но мы тебе, Серафима, поможем. Вот тебе бумага, садись, пиши заявление: я такая-то, прошу расторгнуть брак с врагом нашей Родины с таким-то. И подпись. И все. Мужа твоего, Серафима, мы отошлем подальше, под надзор, значит, – комендант поднялся из кресла и оказался совсем маленьким, туго накачанным и не страшным; он заложил руку за пройму френча и ходил взад-вперед. – И детей твоих мы пристроим, и заживешь ты, Серафима, как сыр в масле, здесь, в Москве, – комендант обернулся. – Ну что ты стоишь столбом, говорят тебе, садись и пиши.

– Как это – расторгнуть? – у Серафимы задрожали губы. – Он же муж мне, мы же в церкви… А дети мои при чем? Что вы с ними сделаете?

– Ты что, совсем дура, не понимаешь, что он враг и ты его больше не увидишь? – комендант остановился перед ней, обдавая несвежим дыханием, налитые кровью глаза, дергающийся клок усов над мокрой губой. – А дети ваши – немецкие выблядки, и мы их вышлем тоже под присмотр, есть у нас лагеря и для них. Но ты же русская, наша, ты же понимаешь!

Бумага выпала из ее рук, и Серафима пятилась, пятилась назад, к двери, и не было в ее глазах страдания и покорности, а только ужас и отчаяние.

– Дура! Какая же ты дура! – орал рассвирепевший комендант. – Мы же вышлем тебя с твоим выводком, и будешь ты кровью харкать и мечтать о куске хлеба! И жалеть будешь! Ох, как ты будешь жалеть! – он допустил слабость под взглядом этих глаз, он проговорился, высказал этой Серафиме то, что нельзя, не разрешено было говорить, и от этого свирепел еще больше.

Серафима продиралась через скопившихся в приемной людей, тыкалась, ища выхода, потом нашла, выскочила, судорожно глотнула свежий воздух. Ноги стали ватными, и она ухватилась за косяк.

– Вам плохо? – участливо спросил ее пожилой мужчина.

– Нет, спасибо, я сейчас… – она сошла с крыльца и стала оттирать, очищать платье, руки от брызг комендантской слюны, от смрада комендатуры, намешанного на едком дыму, человеческих испарениях и людском горе; она не могла принести этот смрад в свой дом, своим детям.

Дома ее давно ждали. Муж Ося сидел совсем потерянный, и от него пахло водкой.

– Я все и всех обошел, все бесполезно. Был даже у Зотова в народном комиссариате, он меня принял без очереди. Я ему говорю: Василий Петрович, ты же меня знаешь, мы с тобой вместе водку пили, и не раз, помоги. А он: извини, Иосиф, не могу, идет война, даже героя Советского Союза Кренкеля высылают из Москвы, даже Отто Юльевича Шмидта. Значит, так надо… Завтра в девять – эшелон на Казанском вокзале. Из вещей разрешают только то, что можем унести.

– Мама, ну какие мы немцы?! – кипятилась Нина. – Мы же даже немецкого языка не знаем, только в школе. Я же в комсомол вступила, а теперь мы каждую ночь против немцев дежурим на крышах, тушим зажигалки, если немцы их сбрасывают. Ну за что так? – и мелкие злые слезы катились по ее щекам.

Мать обняла всех, крепко прижала:

– Ну все, ничего не поделаешь. И слезами горю не поможешь. Давайте собираться.

Утром пришла машина, Ося договорился на фабрике. Грузились суетливо и бестолково. Прощались с привычными, дорогими сердцу вещами, отбирали самое необходимое: что-то из посуды, узлы с одеждой, связанные бечевкой стопки книг. Получалось много, не поднять, и снова развязывали, отбирали, откладывали. Серафима настояла взять швейную машину. Дореволюционный «Зингер» был ее приданным, ее драгоценностью, обшивавшей всю семью и соседей. Напрасно Ося горячился и убеждал: «Брось ты эту рухлядь, лишняя тяжесть, нас привезут на новое место и там предоставят все возможности, так мне сказали». Сима, всегда уступчивая и покорная, стала стеной: «Я ее не оставлю, пусть больше ничего не возьмем, но “Зингер” поедет с нами».

Ося, протрезвевший и деловитый, руководил погрузкой. «Берем только самое нужное на первое время. Наши квартиры опечатают, и все сохранится. Война не продлится долго, ну максимум полгода, и мы вернемся в Москву». И торопил, суетился, пока, наконец, отец, Иосиф Михайлович, не выдержал и закричал: «Хватит егозить, Иосиф, уймись! Люди прощаются с прежней жизнью, помолчи и не торопи. Дай всем нам собраться и помолчать».

Сердце у Серафимы щемило. Она знала, что больше никогда не вернется сюда. Накануне поздно вечером она съездила проститься к маме. Мама, всегда строгая и скупая на нежности, долго молчала, а потом вдруг обняла дочь и зарыдала так, как никогда прежде, как не плакала, хороня в прошлом месяце другую свою дочь, и как никогда не будет плакать потом.

Сердцам женщин, сердцам матерей дано видеть дальше, за грань окоема. Они чувствуют большую беду и никогда не обманываются. Катерина видела любимую дочь в последний в жизни раз. Напоследок она перекрестила Симочку. «На все воля Божья. Да хранит тебя Христос. Иди».

Наконец погрузились. Иосиф Михайлович с женой, чисто побритый, с тщательно подстриженными усами, в строгом сюртуке, и три семьи их сыновей, всего двенадцать человек. Грузовик прогрохотал по Барашевскому переулку, вывернул к Курскому, долго стоял на углу, пропуская на Садовом кольце воинские колонны, застрял в уличной неразберихе на Каланчевке. А перед площадью трех вокзалов, запруженной кипящей людской массой, машину остановил патруль с красными повязками на рукавах: «Дальше хода нет, разгружайтесь!»

* * *

Симочка была пятым ребенком в семье. Старшие – Любочка, Сережа, Зина, Леня, младшие – Маня, Ляля (Леонид), Вера, Коля, Костя, Витя. Надя скончалась в младенчестве. Дети в семье Борисовых рождались каждые год-два, за двадцать лет – двенадцать. А потом пошли внуки, и Колинька, внучек от Любочки, был ровесником Вити.

Катерина записывала строгим гимназическим почерком в маленькую книжечку с коричневым тисненым переплетом: «Сережа родился 1896 года 5 октяб. Въ 10 часовъ утра именины бываютъ 7 октяб. мученика Сергiя… Любочкины смотрины 13 окт. 1913 года богомоленiе 22-го, благословенiе

29-го, принято прид. 8 нояб. Венчанiе 10 нояб.»

И еще, на других страницах: «Дедушка Василiй Тимофеевичъ скончался 5 сентяб. 1886 года 60 летъ память бываетъ 28 февраля… Егорушка скончался 15 октяб. 1903 года въ 12 ½ часов ночи 23 ½ летъ… Мамаша М. Н. скончалась 25 февр. 1921 года въ четвергъ 4 часа вечера похоронена 28 февраля въ воскресенье въ прощенное…»

Все назывались простыми русскими именами, только Сима родилась накануне великомученицы Серафимы, что бывает 12 августа (29 июля по старому стилю), и батюшка при крещении нарек ее звучным то ли греческим, то ли библейским именем. Девочка не пикнула, когда священник помочил ей темечко святой водой, и старая богомолка в первом ряду у аналоя вдруг громко сказала: «Знать, великомученицей будет».

Симочка отличалась от других Катерининых детей. Тоненькая, как тростиночка, с бездонными печальными глазами, она сторонилась шумных игр, умела чувствовать чужую беду, как свою, и сердце материнское подсказывало: вот встретит какого-то, первого, влюбится и отдаст ему себя до конца, на всю жизнь.

Так оно и случилось.

Уж как она противилась, чтобы Ганя не сдавал дом этим немцам! Ну Йосип Михайлович – человек солидный, обходительный, но жена его, эта Оти… Нет, Отти… Тфу ты, господи, Карловна, сразу не понравилась Катерине. А их дети – сорванцы, комсомольцы голоштанные, особенно тот, что постарше. Йосип – стыдоба, в трусах среди бела дня! Говорит, что в фудбол играет, и наших давай учить в этот фудбол! И надо же Симочке…

Но Ганя сказал как отрезал: Иосиф Михайлович – мой товарищ по делу, большой знаток мукомольного производства, он мне такие услуги оказывает! И отказать ему я не могу.

Дом построил дедушка Степан. Даже три дома. В Максимкове, в семи верстах от Москвы. На опушке светлого бора, что на высоком берегу Яузы, стоял хозяйский дом, там жила вся быстро множившаяся Борисовская семья, а напротив – еще два дома, доходные, что сдавались жильцам. Дома были срублены из кряжистой подмосковной сосны, и янтарная смола плавилась, текла из бревен на солнечном пригреве, липла к пальцам, горькой сладостью обжигала детские рты.

Дедушка Степан пришел в Москву с турецкой войны, и всего-то за душой у него было – солдатская медаль за Шипку, жадные до работы руки и красавица-молдаванка, жена. Привез ее с южных краев, нездешней, жгучей красы. Родила она ему сына Ганю, да все тосковала по южному солнцу, тосковала-тосковала да и угасла. А Степан нанял Ганьке нянюшку и ринулся в работу. Пристал к артели псковских каменщиков, скоро выбился в первые руки, а потом сам стал артельным старостой. Клал из тонкого печного клинкера высоченные заводские трубы. Торговался с заводчиками бешено, брал большие деньги, да и работал бешено, сутками, на ветру, на холоде, на головокружительной высоте, не щадил ни себя, ни товарищей по артели. И надорвался на непосильной работе. Стали дрожать и неметь ноги, и пришлось Степану завязать с кирпичными трубами.

Деньжищ к тому времени у него было премного, и решил Степан стать купцом. Хотел записаться в купеческую гильдию, благо, что более двадцати тысяч было у него, но в управе сказали ему, что рано, звание купеческое честным трудом заслужить надобно, и выдали удостоверение торгового крестьянина: вон, в дубовой рамке возле божницы висит. Купил Степан лабаз с магазином в Москве на Лесной улице, на углу с Третьей Тверской, покупал пшеницу у немцев-колонистов на ярмарке в Саратове, молол ее в муку, продавал с большой выгодой, дома бывал наездами.

А с ногами все хуже делалось, отниматься стали ноги у Степана, и нужно было передавать дело сыну Ганьке. Да где там! Без матери и, считай, без отца, с доброй нянюшкой вымахал Ганька в семнадцать лет в дылду-остолопа. Ростом под потолок, косая сажень в плечах, а ума – на копейку. Целыми днями ему бы гонять со сверстниками голубей. Красотой и статью пошел в мать, и окрестные девки обмирали и сохли по Ганьке.

– Ну что, нянюшка, делать-то будем с Ганькой? Совсем от рук отбился, я ему про дело, мол, пора делом заниматься, а у него ветер в башке.

– Да что делать, Степанушка? Тебе бы жениться. Без хозяйки в доме – что ветер в поле, один свист, да ты свою раскрасавицу забыть не можешь. Вот что я тебе скажу: женить нужно Ганюшку, пока не поздно. Пока не пропал молодец совсем.

– Легко сказать, женить! Он и слушать не хочет. Да и кто такого жеребца обуздает?

– А ты, Степанушка, денег-то не жалей на свах, не жалей денег-то. Самую наилучшую подряди. Да и то сказать, они тут зачастили, всё спрашивают. Я тебе, Степанушка, плохого не посоветую.

Так возникла Катерина. Степан руками замахал:

– Такую пигалицу невидную да за моего Ганьку? Ни ростом не вышла, ни лицом. Да и рода не купеческого, мещане!

– Окстись, Степушка, – запричитала нянюшка. – Ты на меня, старую, не гневись, но ты сам-то давно ли крестьянином был? А что не купеческая дочь, так они, купеческие дочки, все избалованы, изнежены. Нет, не такую хозяйку в дом надобно. А Михайло Васильич, царство ему небесное, недавно скончался, правильный человек был, это все тебе скажут. И вдова его Матрена Николаевна держит своих дочерей в строгости. Катерина, даром что сирота, весь дом содержит. Лучше хозяйки в дом не сыскать. А на Ганюшку – твоя отцовская воля, тебе он перечить не станет.

Не стал Ганька противиться строгой отцовской воле, свадьбу сыграли по осени, и молодая хозяйка вселилась в Степанов вдовий дом. В три дня Катерина с нянюшкой вымыла, выскребла все в доме. И окна засияли чистым светом, и затоптанные полы засветились дощатой белизной. Степан, вернувшись из Москвы, конфузливо, на лавке в сенях стащил с себя залепленные осенней грязью сапоги, сбросил в угол мокрый кожух и в носках, перекрестившись в угол, робко ступил на чистый половичок у входа в горницу. Катерина, разрумяненная, вытаскивала противень с пирогами из печи, а Ганька, Степан глазам своим не поверил, в новой поддевке чинно сидел за столом, накрытым белой скатертью.

– Батюшка приехали! – оставила пироги Катерина, оба стали рядком, жена едва до груди мужа, и низко поклонились Степану.

– Ну, Катерина… – только и сказал растерянный Степан.

* * *

Теплушка, по-видимому, знавала еще времена Гражданской войны. Она скрипела и дребезжала всеми своими членами, отзываясь ёканьем на каждом рельсовом стыке. Втягиваясь в поворот, теплушка напрягала последние свои деревянные силы, вытягивала тонкую, жалобную, режущую, старушечью ноту, и Симе казалось, что этот поворот будет последним, теплушка сложится, как карточный домик, рассыплется на доски. Сердце ухало вниз, и Сима хваталась за настил нар. Но низкорослый паровозик «кукушка» вытягивал на прямую, и снова – стук-стук, ёк-ёк… Бесконечная, докучливая, скорбная теплушечья песня.

Теплушкой этот двухосный вагончик назвать можно было только условно. От печки-буржуйки, что в середине, напротив тяжелой откатной двери, остался лишь железный лист, прибитый к полу.

Сильно дуло на ходу из щели справа. Сима кое-как заткнула щель тряпкой, но все равно было холодно, особенно по утрам, и на детей пришлось натянуть все, что захватили. Одышливому паровозику было трудно, он пыхтел черной угольной копотью из высокой, не по росту, трубы, отпыхивался белым паром и долго отдыхал, тяжело сопя, на полустанках.

А навстречу на запад шли составы. Укрытые брезентом платформы, неподвижные статуи часовых со штыками, в застегнутых буденовках и тяжелых шинелях, и составы из пассажирских вагонов с бойцами. Молодые смешливые лица выглядывали из окон. Составы шли и шли, все только в одну сторону, в гремящую топку войны, а безжалостный молох перемалывал их, требуя все новой пищи, выплевывая человеческие осколки, и литерные, безостановочные санитарные поезда отвозили их навстречу, на восток.

На полустанках стояли долго, пропуская встречные поезда. Откатывались двери, спрыгивали на насыпь. Жестяной голос из мегафона предупреждал: «От вагонов не отходить, часовым приготовиться!» Из новеньких теплушек охраны высыпались молодые ребята в малиновых петлицах, винтовки со штыками, прохаживались вдоль состава. Но вот очередной поезд промчался в тяжелой волне из спрессованного воздуха, пыли и удушливого, сернистого паровозного дыма, заливистый свисток от первого вагона, мегафонный рык: «По вагонам!»

Паровозик пускает струю пара, из которого долго и мучительно рождается тоненький, сиплый паровозный звук, надрывная, дрожащая паровозная жалоба, и люди, одетые в немыслимые сочетания столичного щегольства и дорожных обносков, карабкаются по висячим ступенькам, подсаживают женщин. Паровозик надсаживается, пробуксовывает на месте, сдает назад, дергает что есть сил, и теплушка издает свой первый дорожный скрип.

На остановках приносят зеленые армейские фляги с тепловатой водой и сводки Информбюро, отпечатанные на серой бумаге. Расползающиеся, пропадающие буквы: «22 сентября наши войска вели тяжелые, упорные бои по всему фронту». И по этим сводкам ничего нельзя понять, только тяжелое ожидание, что ́ завтра, в следующей сводке…

В Москве выдали денежное довольствие на пропитание, но на станциях за деньги ничего не купишь. В войну утрачивается доверие людей к бумажным денежным знакам, а цену приобретают вещи, и марксова трехчленная формула товарно-денежных отношений ужимается до двучлена: меняю хлеб на вещи.

Брали добротные теплые вещи: пальто, крепкую обувь, отрезы материи. От ярких, в горошек летних московских платьев загорались глаза у станционных девчат, но строгий взгляд матерей останавливал: баловство это, вот кончится война…

Вот кончится война – отныне этот рефрен будет звучать долгие четыре года как суровый отказ от простых человеческих слабостей во имя светлого будущего, имя которому – нет войны. Много лет спустя советские историки назовут это великим подвигом народа. Но это не было подвигом, это было великим терпением народа, привыкшим выносить и голод, и нечеловеческий труд, и нечеловеческие несправедливости.

Постукивают колеса на рельсах, скрипит теплушка, два маленьких оконца наверху, под крышей, бросают неверный, летучий, изменчивый полусвет. И в этом полусвете странно меняются, гримасничают лица людей, то освещаясь, то пропадая, точно это не люди, а духи людей, и все вокруг – нереальность, дурной сон. Нужно только проснуться, стряхнуть с себя наваждение, и все вернется —

Москва, мирное время…

Мужчины собрались кучкой поближе к окну, играют в карты, оттуда доносится вспыхивающий шум голосов. Свекор Иосиф Михайлович сидит молча, уставившись в точку перед собой. В мятущейся полутьме невозможно читать, и Серафима подвигается к нему.

– Иосиф Михайлович, Вы простите меня, Вы все знаете. Объясните, пожалуйста, что происходит в мире и что будет со всеми нами. Я все передумала, и мне кажется, что все будет плохо, что надо готовиться к худшему.

– Симочка, это очень сложный вопрос. И никто не даст на него точного ответа, – он говорит вполголоса, седые усы слегка шевелятся в летучих световых бликах. – Я только знаю, что эта война – самая страшная из того, что знало человечество. Что бы ни говорила наша пропаганда, война будет долгой и жестокой. Против нас – половина Европы, лучшая в мире армия. Да, немецкие солдаты – на втором месте в мире, после русских, конечно. Но там – железная дисциплина, немецкие генералы уже четыре года воюют, у них – лучшие самолеты и танки, у них – лучшая в мире крупповская сталь, – Иосиф Михайлович волнуется, умолкает, его руки лепят, жмут, уплотняют клубок, из которого вытягивается нить сотни раз передуманных сомнений. – Да, лучшая в мире крупповская сталь. И то, что я принадлежу к этой нации, всегда наполняло мою жизнь особым смыслом. А теперь, Симочка, мне впервые стало стыдно за то, что я немец, и что народ, давший миру Гете, Шиллера и Бетховена, стал игрушкой в руках Гитлера. Смертоносной игрушкой и адской машиной. Симочка, я много думал над этим. Несмотря ни на что, я уверен, что наша страна победит, потому что у нас самый терпеливый народ. И еще потому, что у нас самая большая страна с бескрайними просторами, в которых завязла не одна армия. Но война будет долгой, очень долгой, и будет много жертв. А что касается нас, то ты права, ничего хорошего нас не ждет. Мы стали пылинкой в схватке гигантов, и нас растопчут. Безжалостно растопчут, – Иосиф Михайлович медлит, опускает голову, потом продолжает вполголоса: – Я знаю, мне по секрету сказали, что наших молодых мужчин разлучат с нами, их пошлют на тяжелые работы. Ты только не говори сейчас об этом никому. Придет время, и узнают, а сейчас не надо. Симочка, на твои плечи ляжет непосильный груз: и твои дети, и дети Оскара, я знаю, ты их берешь себе, и я по мере моих сил постараюсь тебе помочь. Ты можешь на меня рассчитывать, – он опять умолкает и вздрагивает от взрыва смеха от окна. – Симочка, я давно хотел тебе сказать: ты прости, пожалуйста, Иосифа. Я знаю о его похождениях, он недостойный мой сын. Но его ждут тяжелые времена и испытания, и, может быть, он станет другим.

* * *

Незнакомый женский голос в телефонной трубке:

– Вы знаете, что Ваш муж изменяет Вам?

Сима вздрогнула, черная трубка задрожала и чуть не выскользнула из руки.

– Это кто? Кто говорит?

– Ах да, Вы думаете, он на очередном совещании… Так вот, сегодня в семь часов, улица Чернышевского, дом пятнадцать, со двора, второй этаж, квартира пять.

– Вы… Вы кто? Что Вы говорите? Это неправда, – но в трубке звучали гудки.

Это какое-то недоразумение. Ося сказал, что придет попозже, что у него совещание в главке. И она, конечно, не пойдет ни на какую улицу Чернышевского. Уже половина шестого, нужно приготовить ужин, Нина сейчас приведет Геру – они пошли гулять на Чистые пруды, – и вообще… Ноги вдруг стали ватными, и Сима осела на стул. Эта неправда была правдой, она это чувствовала и боялась признаться самой себе.

Ося работал главным бухгалтером на кондитерской фабрике «Марат», часто задерживался по делам, приходил поздно подвыпивший, оживленный, с кульками в обеих руках, с порога кричал: «А где мой Литату Крошечный?» Герочка бросался к отцу, это он был Литату Крошечный, и апельсины и ириски из кульков предназначались ему и только ему.

Нина поджимала губы. Она на столе в углу делала уроки. «Нет, ужинать не буду, мы с приятелями после совещания немножко посидели». И в этой оживленности было что-то нарочитое, фальшивое. В выходные дни Ося не находил себе дела и места в квартире, бестолково ходил из угла в угол, принимался невпопад воспитывать Нину, та огрызалась, Ося взрывался, начинал кричать на Симу:

– Ты распустила дочь, она дерзит отцу!

– Ничего она не дерзит, просто ты почему-то к ней придираешься. Тебе что, нечем заняться?

– Мне есть чем заняться. Я целыми днями на работе, а сегодня воскресенье, и мне нужно отдохнуть. А в квартире не повернуться! И родная дочь начинает мне перечить!

На крики приходил Иосиф Михайлович, он с женой Оттилией Карловной жил в соседней комнате коммуналки.

– Иосиф, ты ведешь себя недостойно. Мне нужно с тобой поговорить.

Ося возвращался притихший и злой, молча одевался и уходил.

Время сегодня тянулось страшно медленно. Стрелки стенных часов, отбивавших каждые полчаса, застыли и не двигались. Конечно, она никуда не пойдет, еще не хватало следить за мужем! Это кто-то с фабрики, Ося говорил, что в отделе планирования там работают такие стервы!

Сима взглянула на часы и похолодела: без десяти семь!

И вдруг сорвалась, набросила пальто, не попадая пуговицами в петли, на ходу надевая берет: «Нина, посмотри за Герой, я скоро». Она бежала по Барашевскому, свернула налево, на Чернышевского, вот он, дом пятнадцать, хлопнула дверью подъезда и приросла к полу перед черной дерматиновой дверью на втором этаже. Потом с неимоверным усилием заставила себя поднять руку и нажать на желтую кнопку звонка с номером «5».

Дверь долго не открывали, и Сима начала дрожать крупной дрожью. Потом там, внутри, завозились с замком, дверь приотворилась. На пороге в узкой щели стояла женщина, полуодетая, в халате, наброшенном на нижнее белье.

– Вам кого? – спросила она, сразу осеклась, все поняла, а там, в глубине – голос Оси:

– Не открывай! Зачем ты открываешь? Я же говорил тебе…

Две женщины молча смотрели друг на друга, потом Сима повернулась и, скользя на ступеньках, бросилась бежать прочь от этого ужаса, домой, к детям.

Ося пришел через пятнадцать минут, багровый и разъяренный.

– Ну что ты наделала? Кто тебя подослал?

Он ходил вокруг застывшей на стуле жены, не обращая внимания на детей. Нина их затащила в угол, запихала Герку за шкаф, Фреде сунула книжку: «Учи уроки. Не слушай».

А потом Ося упал перед ней на колени, ломал руки.

– Ну, прости, это случай, я увлекся, это не повторится, только не надо сообщать на фабрику, я тебе клянусь…

2

Обед в семье Борисовых бывает поздно. Уже старшие – Зина и Сима – два раза украдкой бегали на кухню, выносили от кухарки Глафиры ломотки хлеба, делились с младшими. Кухарка шипела на них: «Тихо, огольцы, мамаша узнает, меня заругает, скоро обедать», – но хлеб совала в подолы. Наконец распаренная, раскрасневшаяся Глафира выходит на хозяйскую половину: «Катерина Михална, готово, извольте обедать».

И сразу дом наполняется гвалтом детских голосов, двигаются табуреты, усаживаются домашние по обе стороны стола. Люба садится поодаль, она уже барышня, на выданье, скоро назначены смотрины, и Зина с Симой обмирают – как это будет, когда придут смотреть на Любу, и как это страшно, когда жених придет, а потом Любочку заберут, и она будет жить там, в другом доме, и будет замужняя жена.

Выходят к столу мамаша, она кормила младшего, Костеньку, и старая нянюшка. Зина с Леней выкатывают дедушку Степана. У дедушки совсем отнялись ноги, он в коляске, но по-прежнему строгий, и его все боятся, даже папенька. Папенька рано, затемно, уехал в Москву, вернется поздно. А дедушка хмурит брови: «Уселись, лба не перекрестив! На молитву!» И нестройный хор частит: «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя…» Дедушка заключает: «Аминь», – Глафира выносит и ставит на середину стола большую дымящуюся миску.

Все сидят молча, без дедушкиной команды нельзя, ненароком получишь ложкой по лбу. А Глафира наливает четырехлетнему Колиньке и двухлетней Верочке в отдельные плошки, им не дотянутся, кланяется хозяевам и уходит на кухню. Дедушка разрешает: «Можно», – и задвигались деревянные ложки, неторопливо достают юшку, подставляется ломоток хлеба, не дай бог капнуть на стол! Юшка вычерпана, зоркий дедушка изрекает: «Таскай совсем!» – и в ход пошло самое вкусное, картошка и мясо. Борисовы – купцы, и мясо за столом не переводится. «Ленька, стервец, не егози, не спеши, младшим оставь!» – дедушка Степан строг и видит все, от его зоркого глаза не укроется никакая шалость.

Поздно вечером приезжает папенька, огромный, как медведь, чудесно пахнущий Москвой, увешанный связкой баранок с маком, до того вкусных, что сводит скулы от нетерпения. Детвора виснет на нем, как живая связка, а папенька ухватывает, тискает всю ораву так, что дух захватывает. Девчонки пищат, а папенька шепчет: «Тихо, дедушка заругает!» Но дедушка делает вид, что не слышит. Глафира ходит, зажигает свечи, теплый свет и счастье разливаются по дому: «Папенька приехали!» А завтра воскресенье, и папенька повезет детвору в Москву.

Ехать в Москву собирались уже давно, к Троице нужно справить обновы для всех, и Ганя договорился со знакомым купцом на матерьял для одежек. Катерина уже обмерила и рассчитала, сколько нужно на всех – двадцать четыре аршина, берем одним куском, так дешевле будет.

– Что ты, мать, – возражает Ганя, – девочки уже выросли, не след всех одевать в один цвет. Давай для мальчишек – один цвет, а для девочек – что-нибудь покрасивее, поярче. Мы ведь теперь не последние люди, я посоветовался тут, думаю написать прошение в третью гильдию. У меня капитал уже к ста тысячам подходит. Конечно, за Филипповыми да Елисеевыми нам не угнаться, но купеческая гильдия – дело серьезное, в другое общество будем входить, и одеваться нужно соответственно. Вон Зине уже четырнадцать, через два-три года – уже невеста, а ты – всех одинаково! Нет, мать, покупать будем самый красивый матерьял, что Иван Лукич подскажет, и ты меня не конфузь перед московскими купцами.

Из Москвы привозят вороха материи, и Катерина целую неделю кроит одежки для семьи. Сима не отходит от матери, смотрит, как тоненьким мелком намечается выкройка, большими портняжными ножницами режется, толстой иглой с белой ниткой прихватывается будущая рубашка.

– Ну-ка, Симочка, позови Лялю, будем примерку делать.

Лялька нетерпеливо топчется, пока мама на нем ушивает, подметывает, поворачивает Ляльку несколько раз.

– Мам, ну скоро? Я уже устал стоять.

– Погоди, еще спину ушить надо. Симочка, помоги мне, вот здесь булавочкой подколи. Да стой ты, не егози, всю работу испортишь!

Наконец рубашка ушита, снимается через голову, отчего Лялька дрыгается и верещит:

– Ой, щекотно! Ой, колется!

Мама поднимает лаковый пузатый колпак, и швейная машина Singer, недавно купленная, появляется, сверкая изящной черной шейкой с золотыми колосьями по бокам. Мама позволяет покрутить ручку, и Сима очарованно смотрит, как под уютное стрекотанье тоненький шовчик шаловливой ящеркой выползает из-под блестящей лапки машины.

– Ну, все, покрутила, теперь я ножным приводом буду, так оно быстрее.

– Мам, а можно мне попробовать?

* * *

В теплушке ехали покровские москвичи с соседних переулков, что вьются, изгибаются, пересекаются в окружении двухэтажных домов, выплескиваясь на улицу Чернышевского, которую здесь упорно называют Покровкой. Покровский дом всеми своими этажами, окнами, полутемными пахучими лестницами, всей своей тесной жизнью выходит во двор с коваными воротами и калиткой, которую ревностно запирает на ночь татарин-дворник. Многочисленная дворничья семья каким-то чудом умещается в каморке под лестницей в угловом подъезде, и, когда Нина после школы взбегает на второй этаж («Ой, мама, быстрей открывай, а то не успею!»), она всегда натыкается на гремучие дворничьи ведра.

В просторном дворе, окруженном двумя домами и флигелем, с утра до поздней ночи кипит напряженная ребячья жизнь. Здесь играют в прятки (лучше всего прятаться за поленницей в углу у флигеля), в салки и в казаки-разбойники, лепят снеговиков и учатся целоваться за той же поленницей. И как обидно, когда в самый разгар игры противный мамкин голос из распахнутого окна зовет: «Костя, домой, обедать!» Коська кривится, делает вид, что не слышит, но голос все-таки настигает его: «Коська, стервец, я кому сказала! Сейчас же домой. А то выпорю!» И Костя, по дворовому прозвищу Коська-собаська, уныло плетется в ненавистную тесную коммунальную кухню с кипящими кастрюлями, чтобы быстро-быстро схлебать суп из тарелки и, схватив недоеденный кусок хлеба, выскочить во двор.

Здесь, во дворе, проходит вся жизнь. Сюда из роддома в Лялином переулке тебя приносят в голубом кульке, здесь ты надежно защищен воротами от страшной улицы с грохочущими по булыжникам машинами и опасными мальчишками из соседнего двора, сюда приезжает на чудесной тележке громкоголосый татарин-тряпишник: «Би-рём па-суду, тряпьё старое!» И детвора тащит из дома пустые бутылки, дырявые чайники, изношенные тапочки, все, что выпросят у матерей, чтобы получить вожделенный малиновый леденцовый петушок на палочке или жужжащий розовый шарик на резинке.

А рядом с крыльцом на скамеечке щурится от солнца седенький дедушка из пятой квартиры и толстая, малоподвижная дурная девка из одиннадцатой. Отсюда мать за руку в первый раз повела тебя в школу в Подсосенском переулке. Отсюда в июле ушли на фронт мальчишки, Коськи и Петьки, неожиданно повзрослевшие, с тонкими мальчишескими шеями и стрижеными затылками.

Война взорвала жизнь московских дворов. Разом прекратились шумные детские игры, на площади перед Курским вокзалом стоят зенитки с длинными тонкими стволами, запрещено зажигать свет по ночам, это называется светомаскировка, и все окна заклеены крест-накрест полосками бумаги. Считается, что это поможет не вылететь стеклам на случай бомбежки. А по ночам в небе над Москвой разворачивается феерическое зрелище. В мертвой тишине затаившегося города возникает, растет противный, низкий, скребущий сердце гул.

– Прорвались! Немецкие бомбардировщики прорвались! – во двор высыпает все население дома.

Вспыхивают лучи прожекторов, рядом, у Курского, и где-то сзади, от Красной площади и дальше, шарят по небу, скрещиваясь, и вот в перекрестии двух лучей вспыхивает черная муха, туда же устремляется третий луч.

– Поймали! Ведут! – ликует двор.

И сразу от Курского вокзала, захлебываясь, застучали, залаяли зенитки, окружая черную муху игрушечными, ватными облачками разрывов, а муха рвется из паутины, резко ныряет вниз, и прожектора растерянно шарят в поисках.

– Ах, упустили, ушел, гад! – издалека доносятся глухие взрывы бомб. – Ну, все-таки не допустили до Москвы! Отбомбился за Сходней. Ну, все, сегодня больше не сунутся, – и на крышу дома отправляются дежурить те, кто по очереди, сбрасывать зажигалки на случай, если будет новый налет. Старшим детям разрешают подежурить со взрослыми, и Нина с Фредей утром приходят возбужденные, с горящими глазами.

– Мам, на нас сегодня ни одной не упало, а вон там, за Москварикой, бомбили, и пожар был.

– Подожди, не хватай хлеб, лучше умойся с улицы, сейчас завтракать будем.

Однажды Фредя принес настоящий осколок, зазубренный и изломанный с одной стороны и смятый с другой. Он обжигал синеватым тусклым блеском, и было томительно страшно держать его на ладони. Осколок настоящей бомбы, сброшенной на Москву фашистским летчиком. А ведь он мог попасть в кого-нибудь из нас!

Семья Симы занимала комнату в общей для всей большой семьи Вернеров квартире.

Когда-то, незадолго до семнадцатого года, эта четырехкомнатная квартира в Барашевском переулке рядом с церковью Введения в Барашах была приобретена фирмой «Братья Герхардтъ» для своего доверенного лица Иосифа Михайловича Вернера. Большое мукомольное дело закрылось в начале двадцатых, и сам Герхардт, глава фирмы, своевременно и благоразумно бежал на родину предков. Он убеждал Вернера последовать с ним, обещал помощь и содействие, но Иосиф Михайлович был стоически непреклонен: «Мои предки приехали в эту страну сто семьдесят лет тому назад, эта страна – моя Родина, – жертвенно заявил он, – и я останусь с ней, что бы ни случилось». Ах, если бы Родина внимала прекраснодушным речам своих интеллигентных детей, хотя бы и немцев по пятому пункту, во что бы то ни стало решивших разделить ее непредсказуемую, но всегда горькую судьбу!

Время шло, сыновья женились, заводили семьи, и квартира Вернеров превратилась в типичную московскую коммуналку. В первой от входа комнате, дверь направо, жил старший сын Отто с женой Шурой и сыном Виктором. В следующей помещались сами родители – Иосиф Михайлович с Оттилией Карловной. Самая дальняя и большая отошла Иосифу и Симе с тремя детьми, а в маленькой проходной комнате ютились Артур, третий сын, с маленькой женой Милой и дочерью Виолеттой. Симе очень неловко было проходить каждый раз к себе через этот распахнутый, открытый для всех проходящих семейный быт. Но что делать, слава богу, есть жилье. Вон Оскар, младший из Вернеров, с женой Верой и двумя детьми не поместились, и скитаются, горемыки, снимают угол где-нибудь.

* * *

Жизнь людей в теплушке, стесненная и впрессованная в скрипучие вагонные стены, обнажена в будничной простоте. В первые дни люди стеснительно прячут свои маленькие сокровенные тайны в полутемных углах. В дороге простые бытовые процессы вырастают в неразрешимые проблемы. Как покормить семью на глазах у всех, скорчившись на нарах. И самое неудобное и стыдное – как справить нужду. На станциях перед зловонным дощатым сортиром выстраивается длинная очередь. А там внутри – негде ступить! Омерзительно и скользко. На полустанках приходится садиться прямо у колес, на насыпи. Правда, мужчины деликатно отворачиваются, но вот бесстыжие глазастые молодые солдаты охраны!.. А когда прижмет на ходу – вонючее жестяное ведро у дверей, неудобно и унизительно.

Умываться приходится у вагона струей из чайника, нужно экономно, чтобы хватило всем. И волосы на голове свалялись в колтун, не расчесать, и мерзкое ощущение нечистоты во всем теле.

Уже прошла целая неделя пути, осталась позади Волга, ее проскочили рано утром на 8-й день по длиннющему гремучему мосту, и тянутся бескрайние, серо-желтые, унылые степи. Когда же наступит конец этому тупому мучению?

Заброшенные в дощатую тюрьму люди проявляются постепенно, как негатив на фотопленке. На нарах напротив едет семья Шмидт. Старший Шмидт преподавал в Бауманке, они везут главное и единственное свое богатство – книги: полное собрание Шекспира, Мопассан, Гюго, Лондон, трехтомник «Жизнь животных» Брэма и, конечно, Пушкин. Трехтомник Пушкина в сером тисненом переплете везет с собой и Нина. Слева от Шмидтов едет одинокая пожилая женщина с громоздкой фамилией Блюменкранц. Она чистокровная русская, муж умер, не оставив ей ничего, кроме томительных воспоминаний и неудобной фамилии. И вот теперь она едет неизвестно за что, неизвестно куда, и неизвестно, что с ней будет.

– Это ошибка, – сочувствует ей Иосиф Михайлович. – Там, в ОГПУ, не разобрались, и, когда приедете на место, Вам нужно написать, объяснить все, и я уверен, разберутся и восстановят справедливость.

В дальнем углу едут две старые девы, сестры Марта и Луиза. Младшая, Луиза, немножко не в себе. Она радостно улыбается всем и декламирует стишки:

Птичка какает на ветке,

Баба срать пошла на двор…

Это страшно забавляет детей, они лезут к Луизе, дразнятся, втягиваясь в вязкую, дурацкую игру, и их насильно приходится оттаскивать. Дети занимают все время у Симы. Их у нее теперь пятеро, кроме своих троих – двое Вериных. Любимая младшая сестра Вера умерла двенадцатого августа, за месяц до их исхода из Москвы. Сима называла ее теплой свечечкой, кроткой овечкой. Она и сгорела, как свечечка. Внезапно почувствовала себя плохо, горела огнем. Оскар бестолково суетился, звонил Симе. Суровая женщина-врач из скорой помощи немедленно увезла ее в больницу: «Где вы были раньше, почему не вызывали?»

Через три дня Веры не стало. Она умерла в четыре часа, и ее дух, рванувшийся из немеющего тела, явился Симе в проеме занимающегося утра: «Симочка, позаботься о моих детях». Оскар был совсем бестолковый и неприспособленный. Стремительный уход Веры вверг его в состояние прострации, и двое – четырехлетняя Инночка и двухлетняя Риммочка – стали Симиными детьми.

Недолгая стоянка на маленькой станции Таинча. Это уже точно Казахстан, паровоз свистит, дергает, и в полуоткрытой двери медленно проплывают убогие саманные здания, водокачка с самоварной трубой…

– Луиза! Где Луиза? – отчаянный вопль из угла теплушки. – Она отстала! Помогите!

Первым к двери бросается Ося. Луиза, окруженная казахскими черными детскими головами, что-то поет, улыбается. И, точно разбуженный, срывается Оскар. Они вдвоем спрыгивают из вагона, бегом подхватывают невесомую Луизу. А поезд набирает и набирает ход, нужно во что бы то ни стало догнать, протянутые руки из вагона подхватывают, затягивают деву, и уже кончился перрон, и нет сил бежать.

– Оскар, давай первый! Цепляйся за подножку! – вагонные руки подхватывают брата. Теперь обежать стрелку, последний, отчаянный бросок – повиснуть на подножке! И оба ничком лежат на грязном вагонном полу, хватая воздух, как выброшенные из воды рыбы.

– Ну все, успели, обошлось. А ты, Оскар, молодец! Без тебя я бы не смог.

– Ты, Ося, тоже не промах!

Рано утром, это была станция Акмолинск, – стук прикладов в двери: «Открывать! Мужчины от шестнадцати до шестидесяти – из вагонов с вещами!»

Они стояли нестройной кучкой у вагона, жалко оглядываясь в проем, откуда на них смотрели родные глаза, а бойцы охраны в малиновых петлицах, с винтовками уже оттесняли, толкали, вели их вперед к станционному зданию. Заплакала проснувшаяся Риммочка. Сима взяла ее на руки. Проснулись и потянулись к ней остальные дети. И не хватало рук, чтобы всех обнять, прижать, и не было слез в сухих глазах, а только пропасть пустоты в груди.

Иосиф Михайлович подошел сзади, положил руку на плечо. – Крепись, Симочка. Вот,кончится война…

3

Их выгрузили на станции Шокай. Плоская, выглаженная ветром до горизонта степь слабо трепещет больными седыми волнами высохшей травы. Безбрежный, стылый ковыльный океан, перечеркнутый тусклой, туго натянутой сдвоенной струной рельсов. Посередине океана рельсовый путь раздваивается, троится, и к нему жалко и сиротливо жмется разлапистое, трудно растущее из каменистой почвы саманное станционное здание. Десятку беспорядочно и разрозненно сложенных саманных домишек с плоскими земляными крышами бесконечно тоскливо здесь, и они пытаются разбежаться прочь в ковыльную степь, но пастух-ветер свистящим кнутом вновь и вновь собирает это стадо, привязывает занудливо свистящими нитями к стальной рельсовой струне. Ветер никогда не утихает, железом по стеклу свистит в проводах, злорадным степным демоном завывает в печных трубах, забирается за пазуху, рвет платок с головы, забивает глаза тонкой степной пылью.

Их выгрузили из вагона на истоптанную щебеночную насыпь, под холодное грифельное вечернее небо – три десятка стариков и женщин со жмущимися к ним, закутанными в платки детьми. От первого вагона подошел комендант поезда, перетянутый ремнями поперек и наискось.

– Где начальник станции?

– Здесь я, здесь, – начальник оказался бабой неопределенного возраста в телогрейке и платке, на которой нелепо сидела фуражка с зеленым околышем.

– Значит так. Примешь их до утра, разместишь, утром за ними приедут. Кипяток-то хоть у тебя есть? Ну ладно, смотри у меня! Так. Вот ты, с усами, – комендант поманил пальцем с грязным ногтем. – Как фамилия? Вернер? Вот ты, Вернер, назначаешься старшим. Отвечаешь за порядок головой. Чтобы все было в норме. Ясно? По вагонам! Давай отправление.

В крохотном зале станции была одна скамейка под тусклой, мигающей голой лампочкой. Ветер позванивал стеклами в подслеповатом окошке. В углу печка-голландка чуть теплилась угольным теплом, и можно было погреть немеющие руки.

Эта ночь была бесконечной. Сима забывалась в вязком полусне, кренясь к прикорнувшей рядом Нине, но ветер истерически взвизгивал в печной трубе, и она просыпалась, оглядывала маленькую комнатку, набитую вповалку спящими, шевелящимися привидениями, слабо освещенными неверным, красноватым колеблющимся светом.

Младших удалось пристроить на скамейке, закутав в одеяла. Иосиф Михайлович не спал, он согнулся у печки, подкладывая изредка угольки в ненасытную топку, и тогда освещалось рельефными бликами лицо, прорезанное угольными, глубокими сабельными тенями. Мерзли и затекали ноги, пробирала и колотила мелкая дрожь, и Сима осторожно, чтобы не задеть лежащих, пробиралась поближе к печке, трогала озябшими руками теплый печной бок.

– Ну что ты не спишь, Симочка? Еще до утра далеко, нужно поспать. Завтра у нас трудный день.

– Не спится, Иосиф Михайлович, все какие-то плохие мысли. Да и холодно, никак не согреюсь.

– Вот, возьми мое пальто, я у печки, и мне все равно не уснуть. Обязательно поспи.

– Я боюсь за ребят, как они все вынесут. Особенно за Риммочку, она вчера сильно кашляла. Я все думаю, за что Бог посылает им такие испытания? Ну, мы – взрослые, нам легче, а детям…

– Симочка, Бог здесь совсем ни при чем. Зло на земле творят люди и только люди, – он помолчал. – А наш христианский Бог… наш милосердный христианский Бог безучастно наблюдает за всем этим безобразием. А нам остается только терпеть. Вот кончится война… Ну все, иди спать.

И снова – бессильная, обрывающаяся нить голой лампочки, снова мохнатое, катящееся чудовище наступает на Симу, плюется зловонной комендантской слюной, ревет, и ей нужно руками и спиной защитить детей, не отдать их чудовищу. А ноги приросли к полу, ватные, вялые руки не могут подняться, и она просыпается с сильно бьющимся сердцем. Проснулась, кашляет и плачет Риммочка, и Сима берет ее на руки, успокаивает, дает попить из бутылочки. Грязно-серая предрассветная жижа сочится из окошка. Еще немного потерпеть…

Утром все чувствовали себя разбитыми, сипели разрушенными голосами, смоченными носовыми платками протирали детские личики, пили тепловатый кипяток, пахнувший ржавчиной и станционным сортиром. Вчерашний ветер сеял мелкий злой дождь, но к полудню солнце прорвало тяжелые, свинцовые пласты облаков, и оттуда, от солнца, проявилась медленно ползшая пара быков. Солнечные лучи осветили их ярко-рыжие, как Геркина голова, спины и зажгли янтарь рогов. Быки были запряжены в длиннющую повозку, мажару, с крутыми деревянными ребрами, перевязанными лохматой веревкой. На мажаре приехали придурковатый ездовый в залатанной телогрейке, рваной солдатской ушанке с торчащими врозь ушами, и круглый «боровичок» в малиновых петлицах, отрекомендовавшийся комендантом поселка номер двадцать четыре.

«Боровичок» из полевой сумки вытащил лист бумаги и долго мучился с трудными немецкими фамилиями. Все сошлось, кроме одного, старого Фельдмана, умершего по дороге от сердца. Представители Органов работали четко, вот только с Фельдманом случился прокол, но комендант напишет докладную, там проверят и снимут с него этого Фельдмана.

– С этого дня вы поступаете под мой надзор, – расхаживал перед нескладно сгрудившимися приезжими комендант. – Раз в неделю должны являться ко мне в комендатуру на отметку, отлучаться из поселка – только по спецразрешению. А сейчас – вещи, малых детей и кому трудно ходить – грузить на подводу, кто может ходить, пойдет пешком. До поселка отсюда – двадцать восемь километров, к вечеру доберемся.

Разъезженная грунтовая дорога, чуть виляя, тянется по ковылистой, с редкими колючими кустами карагандика равнине. Тягуче-торжественно ступают рыжие быки. Их морды, с вялыми, стеклянными струйками слюны, свисающими из жующих ртов, с одинаковыми белыми пятнами на лбу, одеты, как в раму, в деревянное двойное ярмо. Быки забирают влево, чтобы схватить на ходу травинку на обочине, и тогда ездовый хлопает их по бокам длинной тонкой палкой. «Цоб! Цоб, клятые, чтоб вам пусто было». Считается, почему-то, что быки понимают слова «цоб» и «цобэ» – право и лево. Осеннее солнце припекает, у Симы начинает двоиться перед глазами, наплывает тягучее марево, и она хватается за борт мажары, чтобы не упасть.

– Уступите место женщине, пусть отдохнет немного, на ней лица нет.

Сима усаживается на краешек подводы, и голова бессильно клонится.

– Я немножко, только передохну, а то ноги не держат совсем.

* * *

Два дома – Борисовых и Вернеров – стояли не рядом, а расступились, разбежались, приветливо оборотясь друг к другу высокими крылечками, задами примыкая к соснам. Посредине между ними – гладкий травяной луг, а дальше, за лугом, – подвалы-ледники. Зимой нанятые рабочие набивали их белым сахарным колотым льдом с Яузы, а в летнюю жару в леднике, если откинуть тяжелую крышку и спуститься в темноту по скользким ступенькам, было холодно и увлекательно страшно. Только чтобы не заметил дедушка.

Две семьи были чем-то похожи, и дети, от старших до младших, были ровесниками. Только Вернеры были побойчее, особенно Ося, заводила всех игр и проказ. Рано утром отцы семейств церемонно раскланивались, снимая шляпы, спрашивали друг друга о здоровье и отправлялись в Москву по делам. С ними уезжал и старший сын Вернеров Отто, он уже работал чертежником на заводе. И тогда на лугу наступало бурное веселье. Все придумывал Ося. Это он руководил и режиссировал представлением «Робин Гуд». Робингудом, с луком из березовой ветки, перетянутой лохматой бечевкой, был Артур, а его жертвенным сыном – Ляля. На голову сына – Ляли – Оська водрузил яблоко, стащенное из соседнего сада. Яблоко все время скатывалось с головы младшего Робингуда, и это яблоко, морщась от незрелой кислятины, Оська надкусил. Зрители представления, подбирая подолы платьиц, отошли в сторону, а Оська торжественно заорал:

– Я – королевский шериф! И по моему повелению ты, Робин Гуд, должен показать свое искусство, а иначе я тебе отрублю голову. Давай, Артурка, стреляй!

Первая робингудовская стрела вяло шлепнулась на землю, не пролетев и половины расстояния.

– Да ты поближе подойди и натягивай лук посильнее. А ты, Лялька, не отворачивайся и тоже подойди поближе. Ну, давай же, Артурка, стреляй!

Второй выстрел был удачным, робингудовская стрела попала Ляльке прямо в нос, и пролилась настоящая кровь. Скрыть происшествие не удалось, Ляльку выпороли отцовским ремнем («И совсем не больно!» – хвастался Лялька), а Артурку не наказали. Иосиф Михайлович был противником телесных наказаний, только пришлось выслушать долгую проповедь: а если бы ты попал ему в глаз? И вообще, нужно быть благоразумным и не причинять беспокойства близким. Только Оське, главному виновнику, все сошло с рук.

Потом Оська притащил настоящий футбольный мяч. Он был сшит из тряпок и набит сеном. Оська нетерпеливо объяснил правила новой игры, в этот футбол сейчас играют все. Мальчик воткнул в землю две ветки – это будут ворота, и Сима, всегда сторонившаяся шумных игр, стала вратарем. Ося приобрел над ней какую-то странную власть, она его слушалась, подчинялась его командам. Мяч закатился в кустарник за воротами, они вдвоем долго искали, а Ося вдруг обнял и поцеловал Симу прямо в губы. Сима слабо отбивалась, отталкивалась ладонями, а Ося не отпускал ее, и было больно, неловко и стыдно.

Шло время, росли дети, через несколько лет Иосиф Михайлович получил квартиру в Москве, и они уехали, но Ося стал приезжать в дом Борисовых каждую неделю. Он учился на счетовода, теперь это стало называться бухгалтер, и играл в футбол в команде «Пищевик». Однажды он приехал в белой майке с красной полосой и надписью Пищевик и пригласил Симу в Москву на стадион, на футбольный матч. Ну как она могла отказаться?

На низеньких деревянных скамейках сидели и стояли люди. Они кричали и свистели, а по футбольному полю бегали за мячом маленькие люди в одинаковых майках и синих трусах. Они волной сбивались вправо, и люди вокруг Симы вскакивали на ноги и орали что есть мочи. Потом футболисты на поле сваливались влево, и стадион снова взрывался. Сима все пыталась найти Осю на поле и вдруг узнала. Он пробежал вперед, стукнул ногой по мячу, мяч долго летел и сильно ударил Симу по голове…

Она проснулась от удара об край подводы и протерла глаза. Солнце клонилось к горизонту, и там, в закатных лучах, виднелись строения.

Поселок номер двадцать четыре, ныне село Трудовое Осокаровского района Карагандинской области, лежит между поселками номер двадцать три на севере и двадцать пять на юге, там, где гонимая ветром, плоская, как стол, степь, убегая на восток, натыкается на морщины предгорий. Предгорья эти не высоки и покаты, в долинах густо поросли колючим кустарником, а на южных склонах шелушатся слоистыми каменными обнажениями. На них, подняв вверх чуткие острые головки, сливаясь серыми спинками с камнями, замерли юркие ящерки. В больших круглых норах здесь живут мохнатые пауки тарантулы, а высоко в небе черными точками висят степные коршуны.

Самый высокий холм, округлым куполом поднимающийся в вылинявшее от сухих ветров небо, называется Острой горой. Если вскарабкаться по каменным осыпям на вершину Острой горы, то на западе откроются, как на ладони, окаймленные зеленью извивы речушки Шидертинки, а за речкой вдоль дороги в прямую линию вытянулся поселок. По дальней стороне дороги в ряд стоят: начальная школа, сельский клуб, детский сад-ясли, колхозное управление и больничка. По другую, ближнюю, сторону длинными тонкими штрихами тянутся мазанки.

Дома-мазанки лепятся из простого и доступного материала – самана. Просто роется неглубокая яма, в обнажившуюся глину насыпается полова – мелкая соломенная труха – наливается вода, и босые ноги перемешивают глиняное тесто. Затем оно нагружается в сбитую из досок форму без дна. К вечеру форму нужно аккуратно снять, а через два дня высохший на солнце саман готов. Новая мазанка длинной узкой кишкой лепится к торцу старой, заглубляется на три штыка лопаты – для тепла и чтобы добраться до тяжелой темно-красной глины. Пол тщательно выравнивается и убивается до гладкой плотности.

Теперь нужно идти к председателю – выпросить досок для крыши. Председатель ругается: «Где я вам найду? Всем подавай доски, у меня на ферме крышу нечем ремонтировать!» – «Михал Петрович, в менэ ж диты пид воткрытим нэбом, менэ ж житы нэма где!» – «Что ты мне со своими детьми?! У всех дети, а досок нет! Ладно, пиши заявление, будем решать на правлении». И когда драгоценные доски наконец получены, сверху насыпается земля потолще для тепла. Дом готов, теперь нужно добыть кусок стекла (где добывали несуществующее в окружающей природе стекло – про это ничего не известно, но ведь как-то доставали!) и сколотить из остатка досок дверь, повесить на прорезиненных, из уворованного куска транспортерной ленты петлях.

Подслеповатые окошки мазанок смотрят на дорогу, а двери выходят на другую сторону, в проходную улочку, уплотненную печной золой и нечистотами, выплеснутыми поутру из поганого ведра. Нет, основной контингент жителей бегает по нужде до ветру, за пирамидами кизяка, аккуратно сложенными напротив, но стариков и малых детей без обувки ведь не выгонишь в осеннюю слякоть. А зимой в буран так занесет, что сутками не выберешься…

Ближе к речке дымит труба сельской пекарни, а правее, за краем поселка, – скотская ферма и ток с веялкой-лобогрейкой для обмолота зерна. К речке прилепилось зеленое пятно огородной бригады, а дальше, за крышами клуба и школы, тянутся за горизонт засеянные золотящиеся поля и совсем на горизонте угадываются точки вагончиков. Это Красный Стан – полеводческая бригада колхоза «Трудовой».

Начинаясь сразу за школой, на запад к Красному Стану тянется серо-зеленая широкая лесополоса из азиатской желтой акации. Ее еще называют караганой. Густо сплетясь гибкими тонкими прутьями ветвей, кустарник крепко держится узловатыми корнями за землю, сопротивляясь степным ветрам, даря детворе сквозистую тень и свистульки из своих узких стручков. А за спиной, на востоке, до самого горизонта вздымаются и опадают волны выжженных солнцем холмов. Серые юркие ящерки греются на камнях, да черные степные гадюки прячутся в колючих зарослях.

Десять лет назад, в безжалостном тридцать первом, привезли сюда и выгрузили под чужое небо четыре десятка семей, непокорных большевикам, раскулаченных кубанских казаков и несколько семей осетин. Никому, даже историкам, неизвестно, чем провинились перед советской властью добродушные и домовитые осетины, может быть, взаимной нелюбовью к грузинам? Спецпереселенцы – такое клеймо получили эти согнанные с родных мест люди с крестьянскими граблями-руками и жилистыми, пропеченными до черноты шеями, изрезанными глубокими морщинами. Этими руками и было построено все, что стало называться колхозом «Трудовой» – передовым в районе.

– Переночуете пока в клубе, а сейчас – в баню! – объявил боровичок-комендант. – А я пока с председателем потолкую.

Это было блаженство – сбросить с себя заскорузлую, завшивевшую одежду и мыться, мыться. Неважно, что в бане прохладно и корявые каменные плиты холодят ноги, зато горячей воды вволю и можно отмыть вагонную грязь. Нашелся у кого-то обмылок, справить мелкие постирушки, но уже торопит толстая у́тица-банщица: «Давайте кончайте, еще мужикам помыться. Да воду закрывайте, выхлебаете воду всю, мужикам не хватит!» В просторном клубе чисто выметено, настоящие электрические лампочки светят ровным светом, можно устроиться на двух сдвинутых лавках. И тут сюрприз: ездовый, тот придурковатый, внес на вытянутых руках стопкой четыре буханки хлеба.

– Вот, приседатель Михал Петрович споряжение дал. Токо што с пекарни.

Буханки были круглые и высокие, как купеческий кулич, с загорелым сводом и хрустящими золотистыми корочками вокруг, еще горячие, дивно, по-довоенному пахнувшие. И мякиш был настоящий, хорошо подошедший и пропеченный.

– Щас свет отключат, движок у нас, – сказал ездовый; лампочки дружно мигнули и погасли.

Рано утром свет включили, и тут же пришел председатель Михаил Петрович Попов, плотный, в яловых чистых сапогах, в черном председательском пальто с серым каракулем на воротнике и папахе. С ним был заместитель и писарь, старый дед Негода.

У Попова была обкомовская бронь от призыва на фронт. Там, в обкоме, знали, что без Попова передовой колхоз

«Трудовой» рассыплется, как карточный домик. Только Попов мог справиться с горластыми и своенравными кубанцами, только Попов мог сдавать хлеба почти вдвое больше, чем другие. В прошлом месяце его и еще четырех председателей вызвали в Караганду в обком партии. Заседание вел второй секретарь, по сельскому хозяйству.

– Вы, товарищи, все знаете, какое трудное время переживает наша страна. Немецко-фашистские захватчики напали на нашу Родину. Они думали сломить нас, но в своей речи седьмого июля товарищ Сталин сказал, что победа будет за нами, и весь советский народ сплотился вокруг нашей партии и нашего вождя товарища Сталина. Нам предстоит ответить на указания нашего вождя и взять на себя повышенные социалистические обязательства. Сейчас по всей стране проходят собрания и совещания, на которых коммунисты и беспартийные становятся на вахту и берут новые, повышенные рубежи. Очередь за нами. Что мы будем докладывать центральному комитету нашей партии? Начнем с колхоза «Трудовой». Давай, Михаил Петрович, слушаем тебя. Да не вставай ты, совещание у нас рабочее. Говори по делу.

– Да нет, я лучше встану. Труженики нашего колхоза, несмотря на то, что на фронт ушли наши лучшие работники, со всей ответственностью откликнулись на призыв товарища Сталина и берут повышенные обязательства на пять процентов против государственного плана.

Второй секретарь даже со стула вскочил:

– Ты, Михаил Петрович, что, поиздеваться над нами хочешь? Пять процентов! А кто же страну кормить будет? Кто наших бойцов на фронте кормить будет? Вон, полУкраины под немцами! Меньше чем двадцать процентов я и слушать не хочу. Так и запишите в решение: колхоз «Трудовой» – двадцать процентов.

Уже закончив совещание и проходя мимо, второй тронул Попова за рукав: «Зайди ко мне на минуту». Они были давно знакомы, еще когда второй работал в районе, заведовал сельским хозяйством, забрал комсомольца Попова в свой отдел, рекомендовал в партию, выдвинул в председатели.

– Ты, Миша, зазнался, что ли? Текущего момента не понимаешь? Что за речи ты ведешь, какой пример подаешь? Ты пойми, в какое время живем. Сейчас шутки в сторону, сейчас чуть что – и по законам военного времени! Знаю, что у тебя одни бабы да старики остались, по всей стране так. Выстоять нам, Миша, надо. Понял? Как там дочка твоя, красавица? Замуж не выдал еще?

– Да только школу закончила, восемнадцать будет скоро. Парни вьются, хоть кнутом отгоняй.

– Эх, не был бы я женат, да помоложе, право слово посватался бы. Ну, иди, некогда мне, супруге привет. А людьми мы тебе поможем, дай срок.

И вот теперь он смотрел на эту помощь. Горе одно, ртов голодных больше, чем рабочих рук. Да и те городские, столичные, к сельской работе негожие. На ферму доить коров не пошлешь.

– Бухгалтером кто-нибудь работал?

– Я работала, – вызвалась маленькая Мила, жена Артура.

– Как фамилия, как звать? Запиши, Негода, Васильева Людмила, оформишь ее в бухгалтерию.

– Еще нужен учетчик-заправщик в тракторную бригаду, – он остановился перед Симой. – Как звать-то?

– Серафима. Только я никогда…

– А детей у тебя сколько, Серафима? Пятеро? И как ты их кормить собираешься? Грамотная? Писать-считать умеешь? Пойдешь в учетчики-заправщики. Работа трудная, ответственная, зато и трудодни у тебя будут – по два с весны до осени и по одному зимой. Как раз детей и накормишь. Запиши, Негода.

Внимательно осмотрел Иосифа Михайловича.

– Лет сколько?

– Шестьдесят пять.

– О! То, что нужно! Есть тут у нас хозяйственная бригада, по разным делам. Шесть баб. Все языкастые, сладу с ними никакого нет, всяко пробовал. Как звать-то? Михалыч, значит. Назначаем мы тебя, Михалыч, бригадиром хозяйственной бригады. Человек ты, вижу, интеллигентный, будешь бабами командовать. Только построже с ними, а то съедят, бабы-то.

Очень быстро Попов разобрался с остальными. Кого – в школу, кого – в детский сад.

– Ну вот. Негода вашим поселением займется, мы вчера позанимались тут, уплотнили кое-кого. Значит, так. Школа у нас начальная, четыре класса, кто постарше, будет учиться в Осокаровке, там интернат, и жилье, и питание. Хлеба будете получать по пятьсот граммов на работающего, триста – на иждивенца. Малых детей устроим в ясли или детсад. Что еще? Да, выдай им, Негода, по листку бумаги, пусть напишут заявление в колхоз. В воскресенье – собрание, будем принимать. Все, мне недосуг, я, Негода, в поле. Будут звонить из района, скажешь, сев озимых через неделю закончим.

4

Война – противоестественное и бессмысленное безвременье человечества. Для человека естественно любить и быть любимым, строить дом, рожать и растить детей, радоваться и скорбеть. Для человека естественно создавать плоды земные и духовные и делиться ими с другими. Для человека неестественно убийство и разрушение. Тысячелетиями тяжким умственным трудом человечество строило здание Цивилизации, по каплям выдавливая из себя первобытные звериные инстинкты, провозглашая Законы, выделяющие Человека из Природы:

Не убий!

Не укради!

Не возжелай чужого!

Не прелюбодействуй!

Не создавай себе кумира!

Что же происходит с людьми, почему эпидемия безумия охватывает миллионы и миллионы людей при слове война и миллионы бросаются разрушать тяжко построенное здание? Убийство человека становится подвигом. Захват чужого и грабеж становятся доблестью. Насилие становится нормой жизни. И люди создают себе зловещих, кровавых кумиров.

В годы войны исчезают простые плоды цивилизации.

Спички.

Мыло.

Соль.

Человек отброшен в первобытье и заново учится добывать огонь, освещать жилище и соблюдать начала гигиены.

Как произвести огонь без спичек? Для этого древний человек изобрел кремень и кресало. Кресало – плоский кусок железа (очень хорошо подходит зуб от колхозной косилки) – высекает из твердого белого камешка – кремня – снопик желтых искр. Для трута годится клочок ваты, вытащенный из полы стеганой телогрейки. От попавшей искры вата занимается вонючим черным дымком, и теперь его нужно раздуть до красноты. Чтобы превратить ядовитый дым в пламя, делается самокрутка из газеты и мелко нарубленной соломы. Самокрутка сипит, дымит сизым дымком, от которого першит в горле и слезятся глаза. И только после последней отчаянной затяжки вспыхивает язычком пламени. Теперь робкий огонек нужно бережно лелеять, кормить полосками газеты, соломенными стебельками, мелкими веточками, защищая от ветра и собственного кашля. Но еще долог путь слабого костерка до волны согревающего тепла.

В казахской степи кусок дерева – недоступное богатство. Растопка для печки – курай – перекати-поле, гонимое осенним ветром по степи. Незаметный и скромный, проводит он все лето, цепляясь корешками за скудную почву, и дожидается осеннего дня. Этот день приходит, и, подчиняясь зову предков, срывается курай в безумный и отчаянный побег. Сколько хватает глаз, катятся по степи сухие стеблистые шары, перегоняя друг друга, чтобы разбросать свои семена, дать в степи новую жизнь будущей весной. В этот день все мальчишеское население выходит на ловлю курая. Сухие шары ловят, нанизывают на веревку, уминают, собирают в сарай.

А основное топливо – коровий кизяк, бережно собранный и тщательно высушенный. Кизяк долго сопротивляется, выгоняет снопы серо-желтого дыма и, наконец, накаляется красным свечением. Теперь печку нужно загрузить углем. Кусковатый, горячий уголь из карагандинских шахт нужен Родине, и до степного поселка доходит только угольная пыль. Чтобы превратить ее в топливо, пыль замачивают в ведре и руками, женскими руками, лепят черные колобки. Колобки шипят в печке, плюются и неохотно загораются. Теперь, наскоро ополоснув руки, можно бежать на работу. Поздно вечером после работы удается попросить у соседей уголек на розжиг, а утром все начинается сначала – кресало, вата, самокрутка, курай, кизяк, угольные колобки, бегом на работу.

Мыло в военные годы заменяется щелоком. Степная вода из колодца очень жесткая, превращает волосы в колтун, не расчесать, и ее смягчают золой из печки. Остывшую золу в ведре заливают водой, размешивают, снимают поднявшуюся серую пену. Теперь щелок нужно аккуратно слить, дать ему отстояться. Все делают женские руки. Жилистые, черные от въевшейся грязи, с обломанными ногтями, шелушащиеся, покрытые цыпками, обмороженные и пораненные, пахнущие навозом и соляркой, безмерно уставшие женские руки. Женские руки, спасшие страну.

Науку выживания, всю, с начала до конца, предстояло пройти Серафиме, хрупкой женщине из Москвы.

Семью, пятеро детей, двое стариков, всего – восемь, поселили в отдельной хате. Хлипкая, низенькая дверь (нужно будет обить чем-нибудь для тепла), Иосифу Михайловичу пришлось согнуться в пояс, три глиняные ступеньки вниз, на пыльный глиняный пол, два с половиной метра до противоположной стены с маленьким слепым окошком, видно только ноги проходящих, четыре метра в длину. Справа от входа – печка с лежанкой, широкой, длинной, до самой стены. На этой благословенной лежанке вповалку, тесно на войлочной подстилке поместилась вся детвора. Для взрослых – топчаны – по три занозистых доски на саманных подставках. Они составляли всю мебель хаты – заменяли и столы, и стулья, и кровати.

На пропитание Попов выделил полмешка несеяной муки и бутыль масла, остро пахнувшего семечками. Кроме того, в поселковой пекарне по записи отпускается хлеб по норме. Поселковский хлеб – лучший в округе. Там, в пекарне, царствует Сабанов – пожилой осетин, кудесник хлеба. Если сабановскую буханку, пышную, одетую в венчик кружевной хрустящей корочки, еще горячую, нарезать ломтиками и сдобрить ломтик несколькими каплями желтого пахучего масла, то нет в мире ничего вкуснее.

Семьдесят лет прошло с тех пор, но я до сих пор ощущаю нёбом этот божественный вкус, мои ноздри ловят этот запах.

Угомонились дети, в хате – вязкая ночная тишина. Симе не спится. Ребристые топчанные доски режут бока, но она терпит, не шевелится, не разбудить бы кого… Завтра утром – на работу. Завтра отправить Нину и Фредю на учебу в Осакаровку… И как там они будут одни? Риммочке все хуже и хуже, бедная девочка, завтра ее нужно показать фельдшеру, врача у них здесь нет. Никаких вестей от Оси. Как там он? Здесь хоть крыша над головой и тепло, а ему, наверное, хуже…

* * *

Ося, как он умел ухаживать! В Москву пришел нэп, и после серых, тревожных и голодных революционных дней, откуда взялось, все вокруг ожило, закрутилось, зашумело. Ося повел ее вечером на Тверскую в только что открывшийся трактир, он теперь стал называться ресторан. Сима долго отказывалась: «Ну как я пойду, я никогда не была в ресторане, там, говорят, очень много народу, и одеть мне нечего, нет, я не пойду, я боюсь, и зачем ты это придумал, лучше посидим в кафе-мороженом». Но Ося был непреклонен. Он такой, как задумает что-нибудь, упрется, не отговоришь.

Целый день мучилась, страдала, надела лучшее свое платье, белое в горошек, у мамы выпросила красивую зеленую кофточку, новые туфли, на пуговку застегиваются. Жмут, хоть плачь, и за что такое наказание? Лучше бы дома посидели.

Ося с букетом цветов в руках приехал на извозчике, и Сима ахнула: белая рубашка, черный фрак, взятый напрокат, и галстук-бабочка. В ресторане Сима сидела, стиснув руки, и не притронулась к еде, только стакан лимонада выпила. Было душно и накурено, пели и плясали цыгане, а люди за столами кричали, размахивали руками. Официанты, половые, в белых рубахах с полотенцами через плечо сновали в проходах с блюдами в руках. Сима робко попросила: «Ося, пойдем?» – «Ну погоди, смотри, как интересно, ты поешь, я же заплатил!» И Сима страдала, мучилась, терпела… Как жмут эти новые туфли… А за соседним столом двое с раскрасневшимися лицами, один другого за грудки схватил, сейчас подерутся… «Ося, пойдем…» – «Ну подожди еще пять минут».

Потом Ося достал билеты в Малый театр. Ося играл в футбол в команде «Пищевик», у него было много знакомых везде, куда ни пойдешь с ним, даже неловко. Смотрели Островского «На всякого мудреца довольно простоты». Играли Яблочкова, Массалитинова, Царев. Сима обмирала от восторга, а Осе почему-то было скучно, он томился, зевал и еле выдержал до конца.

– Ося, ну как ты можешь, это ведь такие артисты, они так прекрасно играют! Никакой фальши, прямо как в жизни!

– Ну что там интересного? Ходят по сцене, говорят. Вот мне обещали в театр Мейерхольда, наши ребята там были, говорят, очень интересно.

В театре Мейерхольда ставили «Ревизора» Гоголя. Сначала на сцену вышел полуголый человек с бритой головой, покрашенной желтой и зеленой красками. Он оскалил жабий рот и закричал:

– Джентльменов будем кушать! – и прыгал лягушкой, непристойно, а зал смеялся и хлопал.

А потом вышли чиновники в зеленых мундирах и стали в чехарду прыгать друг через друга.

– Ося, пойдем, – попросила Сима.

Весной двадцать пятого Ося сделал ей предложение, уже второй раз.

– Мы знакомы уже восемь лет, надо мной друзья смеются, а ты никак не решишься. Симочка, меня через две недели призывают на службу в армию на целый год, и я хочу, чтобы мы поженились.

– Никогда, никогда в жизни не дам своего благословения за этого! – сказала мама. – Симочка, ты посмотри, какие люди на тебя поглядывают! Ты ж у меня красавица, мы тебе такого найдем, этот Йосип в подметки не годится.

Да есть уже на примете, солидный, красивый. Да ты знаешь его, Боровков Семен, столько увивался за тобой, а ты…

– Мама, я люблю Иосифа, и никто больше мне не нужен.

А папенька молчал. Папа сильно изменился в последние годы. Летом восемнадцатого к нему на Лесную пришли два комиссара в черной скрипучей коже, с маузерами, предъявили декрет. Ганя читать не стал, только спросил: «Где тут расписаться?» Потом молча вытащил из кармана ключи от лавки и лабаза, бросил на стол, повернулся и вышел. Шел пешком через всю Москву, только к ночи дошел в Максимково. Катя весь день места себе не находила, как чувствовала, бросалась к двери на каждый стук, а Гани все не было.

Он пришел затемно. Катя посмотрела на него в дверях, все поняла, захлопотала, повела, как маленького, в дом, раздела, уложила в кровать. Три дня все ходили по дому на цыпочках. Папа не ел, не пил ничего. С тех пор – как воздух из него выкачали. Сидит молча, потухший, слова из него не вытащишь. Начал у него болеть живот, все больше и больше. Катерина повезла его в Москву, оказалась язва желудка. Положили папу в Склифосовского, вырезали две трети желудка. Стал Ганя у Катерины двенадцатым ребенком. Кормила Ганю жиденькой манной кашкой и черничным киселем. А он все молчал, и ничего его не интересовало.

Иосиф Михайлович надел лучший свой костюм, долго брился бритвой «Золинген», точил ее на туго натянутом ремне, подставлял подбородок и щеки под одеколонную струю, маленькими ножничками перед зеркалом подстригал усы, расчесывал на косой пробор жесткие седеющие волосы. С Гаврилой Степанычем они заперлись и долго о чем-то разговаривали.

Сима сидела ни жива, ни мертва. Ося усидеть не мог, ходил взад-вперед, а Катерина ушла в свою горницу и дверью хлопнула. Только нянюшка суетилась, хотела всем угодить. Медленно ходил взад-вперед круглый латунный маятник в больших, в человеческий рост, часах на стене напротив, бросая тусклые желтые блики на пол. Часы громко били каждые полчаса, Сима вздрагивала, всматривалась в стрелки и не могла понять, сколько же прошло времени. Наконец дверь открылась, и они вышли оба, и папа был веселый и улыбался.

– Ну, дети мои, – сказал папа, – благословляю вас.

Катерина, ты где?

Мама выскочила из-за двери.

– Нет моей воли! – начала было, но папа сказал раздельно:

– Ка-те-ри-на! – и она осеклась, засморкалась в фартук. – Только чтоб венчались. В церкви.

А нянюшка уже несла большую икону из свяченого (так она называла) угла.

Венчались в маленькой, еще не закрытой большевиками церкви в Болшево. Свадьба была простая, только свои. И то, что шиковать-то! Вон, время-то какое настало, нэп большевики прикрыли, опять ничего не купишь, вот-вот снова голод начнется. А в апреле молодые уехали в Баку. Там Осе предстояло служить в войсках ОГПУ. Там родилась у Симы дочь, беленькая куколка с льняными кудряшками.

* * *

Риммочка умерла через четыре дня. Еще в дороге она простудилась и сильно кашляла, а утром горела, металась и бредила, звала маму. Сима завернула ее в одеяльце и отнесла в поселковую больничку. Фельдшерица, жалостливая пожилая баба, только покачала головой: «Воспаление легких. Такая крошка. А что я могу поделать! Кроме стрептоцида и хинина у меня ничего нет. Ну, будем надеяться на милость божию».

У Риммочки дежурили попеременно Сима, дедушка, бабушка. Больничка была маленькой, тесной, здесь лежали и дети, и взрослые. Было душно, и стоял тяжелый дух эфира, фекалий и нечистого человеческого тела. Оттилию Карловну тошнило, она плакала и жаловалась. Пришлось Симе и Иосифу Михайловичу сменять друг друга. Прикладывали к горячему Риммочкиному лбу влажную тряпку, поили из бутылочки теплой водой. Фельдшерица Федоровна была одна на всех. Она жила здесь же, в больничке, и уходила в свою комнатку только поспать. Целый день металась, делала повязки, носила горшки, кормила, поила, убирала за больными. А ночью, на четвертый день Риммочка взметнулась и затихла.

Похоронили ее на поселковом кладбище, за клубом. Целый день Иосиф Михайлович долбил лопатой тяжелую степную глину. Что это за тяжкая, несправедливая доля – дедам хоронить своих внуков! Проклятое время, испытывающее людей, ставящее их на грань выживания. Сколько еще им, оставшимся в живых, предстоит вынести? Крохотное тельце Сима завернула в одеяло. На дощечке химическим карандашом Иосиф Михайлович вывел четким бухгалтерским почерком:

ВЕРНЕР РИММА

1939–1941

* * *

Сима встает рано, до света. Еще все спят, а она пешком идет в полеводческую бригаду на Красный Стан за пять километров. Она – учетчик-заправщик. С деревянной ходулей – саженем – она промеряет, что вспахано и засеяно бригадой. Шагает и шагает двухметровый сажень по дну крайней борозды вдоль вспаханного поля, и с ним шагает Сима. Одиннадцать, двенадцать… Двадцать три… Не сбиться со счета, а то придется все заново… Сорок пять, сорок шесть… Ноги уже не слушаются, а до конца поля еще далеко. Досчитаю до ста и там передохну. Сима слюнит химический карандаш и в тетрадке делает заметку. Нужно дойти до конца вспашки, а потом замерить поперек. А поперек идти еще труднее. Ноги приходится вытаскивать из борозд, в самодельные чувяки, подвязанные бечевкой, чтобы не свалились, набивается земля. Спасают толстые носки, что вяжет на весь колхоз из грубой овечьей шерсти соседка-осетинка. Еще нужно промерять деревянной линейкой глубину вспашки, должно быть не менее четырнадцати сантиметров.

Целых полдня она замеряет работу вчерашнего дня, еле притаскивает к вагончику гудящие от усталости ноги. Теперь – самое тягостное, подсчет итогов. Сажени продольные умножить на сажени поперечные, перевести в гектары. Подсчитать, кто из трактористов выполнил, кто не выполнил норму. За выполнение нормы трактористу – три трудодня, не выполнил – получай один трудодень. Да еще нужно снять остатки керосина, проверить расход керосина по норме, и сидит Сима до вечера, испещряет тетрадку расчетами.

Норма вспашки на трактор – три гектара в день. А как выполнить эту норму на стареньком, изношенном колесном СТЗ? Трактористы сплошь – бабы, почти всем за тридцать, молодым такую работу не осилить. В полевую страду они живут на Стане безвылазно. Рано утром они подымаются, с трудом разминая негнущиеся руки-ноги, расталкивают, за ноги стаскивают с нар мальчишек-прицепщиков: «Грицко, хватит дрыхнуть! Царствие небесное проспишь!» – «Ой, тетка Матрена, дай еще хвылыну поспать!» – «Яку таку тэбе хвылыну, твою мать? А ну вставай, гаденыш, робыты треба!»

Гришке – тринадцать, он малорослый и худющий, от пыли и грязи волосы у него слиплись в колтун, тощие руки – в незаживающих цыпках. Глаза от земляной пыли красные и гноятся. Отец у Гришки ушел на фронт в сорок первом, мать работает на ферме, да все болеет, а троих меньших кормить надо, и Гришка – за взрослого, зарабатывает трудодни. Его шатает на ходу, а с утра нужно заправить трактор – пять ведер керосина из бочки за забором донести до трактора, подать тетке Матрене наверх. Ведра оттягивают тощие мальчишечьи руки, керосин плещется. «Ты что, паразит, проливаешь горючку? Вот я матери твоей скажу! Она тебя отлупит, скотину». Еще ведро воды – в радиатор.

Теперь – завести клятого сэтэзэшку. Заводится он от шнура. Ночью было холодно, масло в картере схватилось, не провернешь, и тетка Матрена наворачивает на палку тряпье, сует в масло, факелом отогревает картер, отворачиваясь от едкого дыма. Отогретый двигатель начал проворачиваться, но заводиться не хочет, кашляет, пускает сизые кольца. Раз за разом Матрена дергает и дергает шнур, ругает всеми словами и клятый трактор, и клятого директора МТС, и клятую судьбу свою. «Тетка Матрена, дай я спробую». – «Ну, давай, Грицко, все руки мне оборвал, паразит». Чудо свершается, с третьего раза у Гришки трактор пускает верх черную струю дыма и взрывается ревом. «Гришка, беги на кухню, да на меня возьми, я счас прогрею и прийду».

Земля сегодня тяжелая, пахать придется на первой скорости, а это значит, часов восемь – девять, чтобы выполнить норму. Все девять часов Гришка будет сидеть на прицепном плуге, ерзая на жесткой стальной седушке, отплевываясь от пыли, протирая глаза. Его задача – следить, чтобы плуги не зарывались глубоко и не выскакивали из пашни, а еще – когда трактор доходит до конца клина – рукояткой поднять плуги из пахоты, пока трактор разворачивается, и опустить в начале. И Гришка тянет рычаг подъемника изо всех своих мальчишеских сил, а ночами ноют и мозжат мальчишеские руки, дрожат от тряски.

Медленно ползет, грохочет и дребезжит трактор, а Матрене нужно следить, ворочать тяжелую стальную баранку, чтобы направляющий посох точно шел по борозде, иначе – огрех, придется заново проходить пахоту, запахивать огрех. Осеннее солнце светит в глаза, Матрена клюет носом, и пошел трактор вправо, вправо. Тогда Гришка соскакивает с плуга, догоняет трактор, длинной, припасенной заранее палкой колотит по кожуху. «Тетка Матрена, тетка Матрена, проснись, трактор из борозды ушел!». Поздно вечером, если не сломается, не заглохнет трактор, возвращаются Матрена с Гришкой на Стан, и Гришка гордо сидит за рулем. Через год ему самому можно в трактористы.

Вечером сходятся трактористы, окружают Симу.

– Ну, как там у меня за вчера?

– У тебя, Матрена, норма есть, даже с запасом, а вот у Гали – не хватает до нормы, и много.

– Как не хватает, ты что это? Есть у меня норма! Сама проверяла, это ты ошиблась!

– Смотри сама. Вот мои замеры. На третьем участке – это твоя пахота? Твоя, я по глубине и по огрехам вижу, что твоя. Ноль девяносто два от нормы. Не веришь – пойдем, перемерим.

– И пойду, ты мне все время недобираешь! Думаешь, муж погиб, так и со мной всяко можно?

Галину всю трясет от горя, от нечеловеческой усталости, от беспросветности этой жизни. На прошлой неделе она получила похоронку на мужа, остались трое малых детей да инвалидка-свекровь. Всех их надо кормить, а трактор ей достался никудышный, все время перегревается, нужно доливать воду и давать ему остыть. И они идут с Симой в темноту перемерять, но Галина останавливается и горестно машет рукой.

– Ладно, Симка, не будем перемерять, верю тебе, да вот только скажи мне, чем я кормить своих буду?

Они возвращаются в балок, и всем скопом решают, как помочь Галине.

– Давай так, Сима. Ты сказала, у меня там больше нормы. Так засчитай мои излишки Гальке, а что не хватит – натянешь. Ты баба умная, цифири свои и погоняй. А то вон Галька от горя изошла вся.

Сима возвращается домой в темноте, унося с собой тетрадку с записями тяжкого труда этих женщин. Завтра ей предстоит выложить председателю, кто как работает, и председатель будет ругаться, как будто она, Сима, виновата, что ломаются трактора, что нет запчастей, что на исходе женские силы и что горючку надо срочно подвезти, не хватит до конца работ. А сегодня ее ждут голодные рты детей и двух стариков.

* * *

Ветер и вправду стал усиливаться, кидать в лицо снежную крупу. «Ну да ладно, не пропаду, не замерзну, одета я хорошо, руки только мерзнут, но можно засунуть их рукав в рукав тяжелого брезентового плаща». Председатель велел выдать, спасибо. Главное, не сбиться с дороги, ее все больше переметает. Прямо, прямо, еще километра четыре – и поселок.

Вчера Симу вызвал в правление Попов.

– Серафима, завтра – на Красный Стан, там два дня снегозадержанием занимаются. Все перемеришь тщательно, и сними остатки солярки. Вечером мне доложишь. Утром раненько пойдет туда подвода. Негода, кто завтра едет? Титаренко? Вот с ним и поедешь.

Снегозадержание – это вспашка снежного наста. Зимой ветер гуляет по степи, сдувая выпавший снег, обнажая незащищенную ковылем пашню, выстуживает ее. Первые весенние солнечные лучи высушат эту землю, а подоспевший ветер поднимет пыльное облако, сдует плодородный слой, и незаживающими язвами покроется земля. За двадцать лет жизни в этом краю кубанские хлеборобы научились задерживать снег. За вспаханную бороздку цепляется поземка, растут снежные валки, их нужно еще раз вспахать, и тогда весной земля напоится талой влагой, будет хлеб!

Сегодня с утра Сима перемеряла и перемеряла зимнюю пахоту, спорила и ругалась с бригадиром. Дед Титаренко уже поел похлебки на бригадной кухне и ждал ее.

– Симка, я тя долго ждать не буду, вона, глянь, что собирается, буран будет к вечеру, – дед разомлел от еды, и его потянуло на разговоры. – Вот, Симка, ты мне скажи. Про вас говорят, что вы выковырянные. А я все думаю, как это выковырянные, откуль вы выковырянные?

– От балаболка ты, дед, – вступилась бригадная повариха. – Выковырянные! Не выковырянные оне, а выкуиранные.

– Это надобно понимать, что их выкурили, так что ли?

– Ну, дед, ты тоже скажешь. Забыл, небось, как вас в тридцать первом выкуирали? Так же вот и их.

– Эвакуированные мы. Из Москвы, от войны нас эвакуировали. Ну, я побежала, последний раз все посчитаю. Я скоро.

Ждал, дед, ждал, да и не дождался, уехал. А ветер закружил снег, погнал поземку. Трактористы уже кончили работу, согнали тракторы поближе к балку, а Сима все никак не могла закончить работу.

– Симка, давай заканчивай. И оставайся ночевать, скоро стемнеет, а буран разыгрывается. Утром, как рассветет, и пойдешь.

– Не могу, Евсеич, дети у меня дома не кормленые, голодные.

– Да ты пропадешь в такую-то пору, вон что делается!

– Ничего, дорогу я знаю хорошо, добегу. Да и буран только начинается, успею.

– Да ты хоть поешь как следует перед дорогой.

– Побегу, Евсеич, а кашу я с собой.

Повариха наложила ей полный котелок, да и хлеба хороший ломоть отрезала. Укутала плоский котелок тряпицей, помогла привязать к поясу, под плащ, чтобы руки были свободными.

– Ой, Сима, сердце разрывается на тебя смотреть! Ты же еще молодая, а смотреть не на что. Черная вся, как палка. Да за что ты такие муки принимаешь? Ну ладно, с богом, с дороги только не сбейся, прямиком и прямиком, авось доберешься.

Идти становилось все труднее и труднее, валенки вязли в снегу, тяжелый плащ волочился по сугробам, и Сима стала уставать. Незаметно стемнело, а поселка все не было и не было. «Медленно иду», – подумала она. Усталость тяжелыми веригами опускалась на нее, отупляя и выгоняя все мысли, только сейчас бы присесть, отдохнуть. Сесть прямо в снег и никуда не идти. Вязкая, дремотная усталость сковывала движения и мысли. Только присесть, отдохнуть, вздремнуть хоть пять минут…

Сима встрепенулась, согнала оцепенение. «Нельзя садиться, потом не встанешь, уснешь, а это конец!» Сима знала, что так замерзают в буран. А дети, ее дети! Кто тогда о них позаботится? Сима остановилась и огляделась. Она брела в бело-серой беспросветной воющей и свистящей мгле, одна на всем свете, и никто ей не поможет. Ледяной страх охватил ее. Где она? Сколько времени прошло? Почему до сих пор нет поселка? Она сбилась с дороги, это точно, и брела где-то далеко от людей и жилья. Две недели назад так же в степи замерз дед Дедюля из соседнего дома. Вышел, чтобы сходить к соседям через два дома, а нашли его на третий день в двух километрах от поселка.

«Что же делать? Только спокойно, не поддаваться панике. Паника – это всё. Человек начинает метаться, выбивается из сил, и это конец. Собраться с мыслями. Так, почему-то переменился ветер и дует в спину. Когда выходила из бригады, ветер дул справа, обжигая правую щеку, и приходилось все время отворачиваться от ветра. А теперь? Значит, я поддалась ветру, свернула влево, и сейчас я уже далеко в степи, иду мимо поселка! Дорога в поселок идет вдоль лесополосы, слева от нее. А сейчас полоса осталась сзади, за спиной. Значит, нужно повернуть и идти навстречу ветру, ну, чуть левее, пока не упрусь в лесополосу, мимо нее не пройти, а найду лесополосу – повернуть налево. А там и поселок».

Идти против ветра было нестерпимо. Снег забивал глаза, начинали замерзать щеки и нос. Сима делала тридцать шагов, потом поворачивалась спиной к ветру, отогревала лицо, немного отдыхала, и снова вперед. «Тридцать шагов, – заставляла она себя, – потом отдых». Снова отсчитать тридцать шагов. Снова передышка. Сил уже нет, ноги стали чугунными, снег набился в валенки. «Нужно чуть-чуть подкрепиться, а то не дойду». Она нащупала ломоть, отщипнула, и желудок отозвался щемящей болью. «Еще кусочек, еще последний. Ну, хватит, а то детям не останется». И снова вперед. На двадцать пятом шагу она упала, ноги перестали слушаться. «Ладно, буду по двадцать шагов». Она то и дело сбивалась со счета, тело отказывалось выносить эту бесконечную муку, но Сима шла и шла. Дети, Гера и Инночка, голодные ждали ее. Сознание мутилось, обрывки мыслей, клочки воспоминаний – разорванная, болезненная ткань. «Все, больше нет сил. Лечь в снег и забыть все!.. А дети? А как же дети?» И она снова гнала и гнала себя, пока не провалилась в глубокий, по пояс, сугроб. Она поднялась на дрожащих, слабеющих ногах, протянула руки… и коснулась ветки. Это была лесополоса, и не было режущего ветра. Полоса щитом отражала степной ветер, задерживала снежный вал. Она дошла! Она спасена! И дети сегодня будут сыты.

Силы совсем оставили Симу, она сидела в сугробе, размазывая слезы жестким брезентовым рукавом. Правая щека занемела, значит, обморозилась. Ну, еще пять минуточек, все, нужно подниматься, нужно идти. Ветер за леском потише, ноги нащупали дорогу, она была совсем рядом, и скоро впереди смутно замаячила стена школы.

Сима потом не смогла вспомнить, как она добиралась до дома, вязла в наметенном по пояс снегу. Вот она дверь, Сима, что есть сил, застучала, внутри завозились, дверь распахнулась внутрь, и она ввалилась вместе со снежным сугробом, упала в теплый, пахнущий родными запахами полумрак.

– Сима, Симочка! – подхватил ее Иосиф Михайлович, тащил, волок, расстегивал заледеневший, колом стоявший плащ. – Мы так беспокоились, все глаза проглядели, потом решили, что ты осталась ночевать.

И тут скатились с лежанки, бросились к ней, завизжали.

– Мама! Мамочка! Ты пришла! А мы с Инночкой договорились, что не будем просить у дедушки хлеба, будем ждать до утра…

А Сима прижимала к себе теплые щуплые тельца, зарывалась носом в волосенки, а слезы безостановочно катились и катились по щекам, падали на детские примолкнувшие головки, и никак не возможно было их унять.

– Иосиф Михайлович, там котелок с кашей и хлеб, покормите детей и сами с Оттилией Карловной поешьте, – и она провалилась в черное, качающееся забытьё.

5

Нина вбежала, с треском распахивая двери, закружилась, размахивая портфелем, вокруг матери.

– Сдала, сдала, сдала! Все сдала! Ура! Можно ехать на дачу! Мама, когда поедем на дачу?

– Если получится, в это воскресенье, папа обещал достать машину. Да уймись наконец, всех соседей всполошила.

– Ура! На дачу едем!

Портфель полетел в угол, Нина подхватила под мышки Герку, закружила.

– Добчинский, на дачу поедешь?

Герка, он же Добчинский-Бобчинский, он же просто Додька, был всегдашним и непременным участником Нининых учений уроков. Сима работала кассиром в гастрономе, всегда просилась во вторую смену, после двух, когда Нина приходила из школы, наскоро озадачивала дочь: «Суп на кухне, поешь сама и покормишь Геру, все, я побежала».

Фредя учился во вторую смену.

Нина усаживала Герку в кресло.

– Так, Додька, сиди смирно, пока я выучу уроки. Не будешь мне мешать – возьму тебя на Чистые Пруды. Все, сиди!

Попасть на Чистые Пруды – мечта любого малыша. Да еще без мамы. Пока Нина будет бегать с подружками, можно солидно копаться в песочнице. А еще, может быть, дадут полизать мороженое: «Только маме не говори, а то достанется нам обоим». И Герка сидит терпеливо, пока Нина учит уроки. Она учит уроки «на слух».

Что у нас по истории? А, про Марию Стюарт. Мария Стюарт бежала… бежала… а куда же она бежала? – Нина заглядывает в учебник. – А, понятно.

– Ниночка, она бежала и бежала. А потом прибежала?

– Кто прибежала?

– Ну, эта… Мария.

– Прибежала, прибежала.

– А куда она прибежала?

– В Шотландию она прибежала, отстань. Нам еще географию нужно выучить. Так. Про столицы. Лондон, Париж – это понятно. Теперь Пекин. А где он находится этот Пекин? – Нина роется в учебнике. – А, в Северном Китае. Запомни, Додька: в Северном Китае. Ну, все, пошли на Чистые Пруды.

Вечером, когда уже пора ложиться спать, Герка вспоминает:

– Нина, а ты мне велела запомнить.

– Что я тебе велела запомнить?

– Всеверномкитае.

Потом это станет их игрой на всю жизнь. Они уже будут взрослыми, будут жить в разных городах, но при встрече Нина каждый раз будет спрашивать: «А что я тебе велела запомнить?» – и Гера будет с готовностью отвечать: «Всеверномкитае!»

А сейчас они торжествуют. Нина сдала все экзамены за седьмой класс, и совсем скоро они поедут на дачу в Белые Столбы. Это дивное название – БЕлые СтолБЫ – словно БИло в раскачку звонкий колокол мечты. И там БЫло все: БЕздонное опрокинутое неБО, БЕзмятежное лето, ленивая речка с БЕрегами, поросшими радостным белоголовым поповником, трава, с непривычки остро щекотавшая БОсые ноги, тихий сумрак леса, шумная орава друзей. И еще там жил добрый дядя Миша, бородатый, пахнувший медом и лошадью, чудесно, по-театральному, круто окающий.

Вот уже третий год они на лето снимали дачу у дяди Миши в небольшой деревне в трех километрах от станции электрички, спасались от раскаленной каменной Москвы. Сима брала отпуск на все лето. Директор гастронома морщился, но подписывал – трое детей! Но каждый раз предупреждал: не обижайтесь, если на Ваше место найдем. Но не находили, кассиров не хватало.

Дядимишина семья переселялась в левую половину большого бревенчатого дома, а правую целиком отдавали им. Дядя Миша до революции был зажиточным, держал трех лошадей и пять коров, пахал и сеял, имел пасеку, возил в Москву молоко и мед. Вступать в колхоз категорически отказался. Ему грозили, забрали всю скотину, пашню. Забрали и пасеку, но через год она, бесхозная, пришла в такое состояние, что председатель, непутевый сын дядимишиных соседей, пришел к нему сам, долго мял картуз, попросил: «Дядь Миш, ты это… Пасеку обратно возьми, будешь сдавать излишки меда в колхоз, а то пропадет она совсем».

Дядя Миша хотел было сказать ему все, что думал, да махнул рукой. Не тронули дядю Мишу, не сослали в Сибирь, очень уважали его в деревне за независимость и твердый нрав. Спустя время обзавелся он коровой и лошадкой, отстоял прилегавший к дому участок, на котором росли лучшие в деревне огурцы, огромные, в обхват, хрустящие кочаны капусты и рассыпчатая картошка. Шибко не любил дядя Миша советскую власть и отца всех народов и не считал нужным скрывать это.

Отец рОдной нам так насрал, рЕшетОм не пОкрОешь, – круто налегая на О,говаривал дядя Миша.

В начале лета, только кончались занятия в школе, Ося брал машину на фабрике, и семья выезжала к дяде Мише в Белые Столбы. С детей снимались обувь и рубашки, оставлялись лишь синие сатиновые трусы. Исключение делалось только для Нины. Она ходила в коротком сарафане и босоножках.

Утром их будил заливистый крик петухов и горячее солнце, заглядывавшее в окна. Наскоро плеснуть в лицо водой из кадушки во дворе, наскоро выпить стакан парного, от коровы, молока с теплым душистым хлебом (дядя Миша пек хлеб сам, никому не доверял) и выскочить из избы на тропинку к речке. Там уже собралась детская компания. Мальчишки утром увидели белку на одиноком дереве у речки, Фредька полезет ловить ее. А девочки собрались в лес на землянику. «Додька, ты с нами не увязывайся, вот тебе палка – это удочка, сиди себе на бережку и лови рыбку».

Сима садится к швейной машинке, неизменному «Зингеру». К осени нужно сшить Нине новое платье, из старого выросла, подшить простыни, сшить новые наволочки, Герке и Фреде – новые штаны. Солнце плавится на лаковых боках машинки, легкий ветерок из открытой форточки ласково играет ниткой. Уютно, по-домашнему шелестит «Зингер», и Симе легко и безмятежно. Целая неделя тихого, покойного счастья.

Обед у нее готов, а вечером дядя Миша принесет миску струящегося меда с кусочками сот и завязшей пчелой, и они будут пить чай. Герка весь вывозится медом, и его придется отмывать в корыте с водой, нагревшейся на солнце за день.

Перебивая друг друга, Нина с Фредей будут рассказывать свои дневные приключения. «Белку почти совсем поймали, я даже дотронулся до нее, а она как прыгнет, и бегом к лесу. Мы почти догнали, а она – скок на дерево и пропала. А потом мы с мальчишками ловили рыбу. У Кольки была майка, мы ее завязали узлом и ловили около берега. Колька держал, а мы загоняли. Целых три штуки поймали. Вот такие!» – «Мама, земляники в лесу очень много, и такая сладкая, только я ничего с собой не взяла, собирала в ладошку. И Додька все съел».

Розовые земляничные потеки на Геркиных щеках и трусах. А Фредя и Гера уже клюют носами…

Ласково шелестит «Зингер», вытягивая бесконечную песню. Ося приедет поздно вечером в субботу с охапкой кульков и пакетов. Наверняка привезет с собой когонибудь из сослуживцев. Они будут долго, допоздна сидеть, выпивать, громко обсуждать фабричные новости и рассказывать свежие анекдоты. Герка, конечно, крутится рядом с отцом, лезет на колени.

– Вот, Яков Захарыч, мой младшенький. Четыре года, а уже читать умеет, все буквы знает. Давай, Доденька, покажи нам, как ты умеешь читать.

Яков Захарович неохотно вытаскивает из кармана смятую газету.

– Давай, Доденька, прочитай. Что здесь написано?

Додька водит пальчиком по газете: и-зэ-вэ-е-сэ-тэ-и-я.

– Молодец! Ну, что получилось?

– Правда! – честно выпаливает Додька; он просто не знает, что у газеты могут быть другие названия.

Темнеет, Сима укладывает детей, а мужчины не унимаются.

– Ося, ну что вы так громко, дети спят, разбудите.

Мужчины переходят на шепот, но скоро забываются, и снова грохочет Осин смех. Утром Сима шикнет на проснувшихся детей: тихо, папа приехал, дайте поспать. А Герка не выдержит, полезет к отцу, разбудит, и в доме начнется веселая, шумная кутерьма.

Только Нина бочком выскользнет из дома. Она уже почти взрослая и не любит этих лизаний: «Мама, я пошла, меня подружки ждут». После обеда все провожают отца к станции. Дорога, испещренная мозаикой солнечных пятен, идет через лес. Лес сквозистый, светлый, наполнен птичьим гомоном, запахом нагретой сосновой смолы и тонким запахом влажной земли, где рождаются и откуда скоро вылезут грибы. Ося, с Геркой верхом на шее, рассказывает, какая жуткая жара стоит в Москве и какие жуткие очереди в метро.

– Папа, а ты оставайся, у нас так хорошо.

– Не могу, Доденька, у меня работа. Папе нужно каждый день ходить на работу.

– Пап, а когда ты снова приедешь?

– Через неделю, в субботу. Привезу тебе апельсинчиков.

– А я вечером не буду ложиться спать, буду тебя дожидаться.

Ося стоит в проеме дверей электрички, все машут ему, электричка пронзительно свистит, и Сима ловит себя на чувстве облегчения. Муж уезжает, кончилась бестолковая, шумная суета, и впереди – неделя тихого счастья.

Ося изменился в последние годы, все больше отдаляется от семьи. Внешне все осталось по-прежнему, но Сима чувствует фальшь в его наигранной бодрости. Она сама виновата. Она – холодная, фригидная, как теперь говорят, домашняя женщина, а он – кипучий и неугомонный. У него – работа, друзья, шумные попойки, а у нее – дети и заботы по дому. Трое детей, они болеют и растут, их надо кормить, одевать, водить в школу.

Хорошо, что Симу ценят в гастрономе как кассира, директор – очень добр к ней, все понимает, отпускает, когда нужно, и не увольняет. Все-таки какой-никакой заработок. Еще мама помогает, часто приезжает, стирает и варит. Мама так и не смирилась с Осей, и к вечеру быстро-быстро собирается и уезжает, чтобы с ним не встретиться.

Посла смерти папы мама полностью посвятила себя дочерям. У нее все расписано: в понедельник – у Зины, во вторник – у Любы, два дня – у Симы. А еще мамина тревога – Вера. Они с Оскаром оба совсем не приспособлены к жизни, и что делать – ума не приложишь.

Ося каждый год ездит в санатории, ему дают путевки на работе, то в Пицунду, то в Алупку. Конечно, это хорошо, он приезжает загорелый, отдохнувший, полный рассказов. В первый раз, это было в тридцать втором, кажется, Ося настоял, и они поехали вместе в Гагры. Детей устроили к маме.

Были теплое море, яркое солнце и цветущие магнолии, но на четвертый день Сима заскучала по детям, по дому. Она мучилась вынужденным бездельем и еле дождалась, когда путевка кончилась и можно было вернуться в Москву. А теперь… Нина понимает, что происходит в семье, и открыто игнорирует отца, фыркает, когда он приходит, и норовит выскользнуть из дома, чтобы не встречаться. Сколько раз Сима беседовала с дочерью,

что так нельзя, он же отец, но бесполезно. Нина – подросток и по-юношески радикальна. У нее школьная подружка – Руфа Юргелевич. Нина любит бывать у нее дома («Можно, мам, я к Руфе уроки делать?») и потом взахлеб рассказывает, как хорошо у них и какой Руфин папа внимательный и добрый.

– Мам, ну почему у нас не так? – брызжут слезы из Нининых глаз.

* * *

Первая зима была невыносимо трудной. Они попали в иной мир, мир с другими, жестокими законами. Опыт прежней жизни не годился для него, и нужно было по крупицам приобретать новый, учиться жить.

Не хватало еды.

Полмешка муки, выданной председателем, быстро закончились.

Из муки делают затируху. В миску наливают немного воды и ладонями перетирают муку, превращая ее в катышки и хлопья. Эту массу высыпают в кипящую воду. Затируха готова. Без соли. Без мяса. По три капли желтого подсолнечного масла в каждую миску. Отдающая жестяным привкусом непросеянных отрубей, два раза в день затируха тяжелым камнем опускается в детские желудки.

– Опять затируха! Ну когда это кончится? Мама, ну хотя бы еще чуточку масла! Ну хотя бы капельку, – ноет Инночка, и Симе приходится, скрепя сердце, доставать заветную бутыль (совсем мало там осталось, что делать, когда кончится?) и капнуть по две капли в миски и Инночке, и Герке, и Оттилии Карловне; Иосиф Михайлович, отводя глаза, отказывается.

Ломтик хлеба – лакомство. С наступлением холодов вдвое урезали нормы отпуска в пекарне. В октябре Попова вызвали в район, и вместе с ним из района приехал на грузовике уполномоченный по хлебозаготовкам. Война требовала хлеба, и в райкоме разделили по колхозам спущенную сверху дополнительную разнарядку. Уполномоченного, сурового человека в малиновых петлицах, с револьвером в кобуре, встретила у дверей хлебного склада толпа женщин.

– Не дадим! У нас мужья на фронте, дети голодные, а ты, скотина уполномоченная, харю отъел! – бабы сцепились руками, загородили склад. – Не дадим хлеба, хоть режь, хоть стреляй нас!

Целый час Михаил Петрович разговаривал с женщинами. Что война идет. Что мужья ваши на фронте есть хотят. И твой, Параска, и твой, Лукерья. И что потерпеть надо. И что самых бедных не оставит без хлеба. И по-хорошему говорил, и по-плохому: «Вот ты, Прасковья, трындишь больше всех, а коровы на ферме у тебя – хуже всех. Будет падёж – под трибунал пойдешь!»

Все тише и тише галдели бабы, пока Лукерья, главная заводила, не махнула рукой.

– Ладно, пошли, бабы, поорали, поп***ли, а толку от этого…

Уже совсем стемнело, а в правлении все горел свет. Попов с Негодой и бухгалтером считали, трещали счетами, изводили бумагу. Как прожить год? Семенной фонд трогать нельзя. Он опечатан районным уполномоченным, и зерно там отравлено – от соблазна. Как распределить оставшееся зерно, чтобы у людей хватило сил дотянуть до весны? Там будет полегче. Считают, пересчитывают до полуночи, и не спит поселок, люди ждут решения. Утром, чуть свет, – общее собрание. Никого не нужно сгонять, еще по темноте собираются, теснятся в клубе, забиты все проходы, не поместившиеся толпятся на крыльце, заглядывают в окна, вполголоса переговариваются. Попов с помощниками выходят на сцену, садятся за стол, и мертвая тишина ожидания накрывает зал. Где-то сзади заплакал ребенок, на него зашикали.

– Значит так, товарищи, – встал Попов. – Мы тут все подсчитали. И сколько хлеба нужно в ясли и детсад, и сколько нужно в больницу. Получается… – Попов томительно медлит, и десятки глаз прикованы к нему. – Получается, до весны – по двести пятьдесят грамм хлеба на колхозника и по сто пятьдесят – на иждивенца, – громкое ах! проносится по клубу. – Кто за – прошу голосовать.

Но никто уже не слушает, все сорвались с мест, рвутся, теснятся к выходу, давятся.

Сто пятьдесят граммов хлеба и две миски жидкой затирухи в день – это голод.

Голод – жестокое испытание для организма. Организм требует еды и днем, и ночью. Голод выгоняет из головы все мысли, кроме одной – мысли о еде. Только сильной, зрелой личности под силу сопротивляться этому животному инстинкту. Детям это не дано. Сима режет хлеб сама, Иосиф Михайлович не может выдержать это мучительное испытание. Хлеб хранится в тряпице на верхней полке, и голодные глаза провожают Симу, ревниво следят за каждым ее движением. Сима нарезает хлеб всем поровну, так они договорились со свекром, и еще нужно оставить немного на вечер.

– Чи! Не хватать, всем дам сама. Хлебушек есть понемножку, маленькими кусочками. Чтобы надолго хватило.

– Мам, а Гере больше достался кусочек, – канючит Инночка. – И вчера ему больше было.

– Не выдумывай, я всем режу поровну, спроси дедушку. Хлеб исчезает мгновенно, и начинается ежедневное:

– Мам, ну еще чуть-чуть. Ну, еще маленький-премаленький кусочек. Ну, еще капельку. Ну, еще крошечку.

Сима не выдерживает этой мольбы и отрезает от вечернего остатка троим – Инне, Гере и бабушке по крошечному кусочку. Вот кончится война…

Детские организмы хиреют от такой еды. Ручки-ножки – костлявые палочки, выпирают ребра, крылышками выступают лопатки. На руках – струпья цыпок, золотушные заеды – в уголках ртов. Чирьи и золотушные болячки – по всему телу. Соседка дала гусиного жира, и Сима смазывает им болячки. Всю зиму дети болеют, то попеременно, то вместе. Гера мечется в жару на печной лежанке, бредит, тяжелый каток накатывает и накатывает на него, и он не может от него отклонится, а Сима молит Бога, которого отменили большевики, но который есть и который один поможет им всем пережить эту страшную зиму.

Нечем топить печку.

Местные жители запасают топливо на зиму заранее, собирают в степи коровьи лепешки, лепят кизяк из навоза на ферме, сушат и складывают его в пирамиды. За лето достают и складывают в сараи уголь. Вылавливают осенью курай и набивают им сараюшки. Сима клянчит у председателя угольную пыль и солому на растопку, утром просит у Сажиных, богатых соседей справа, уголек на разжижку.

Нечем освещать дом.

Керосиновая лампа – не в каждом доме, ее негде достать. А у Сажиных – роскошь! Лампа со стеклом, заливающая дом ровным, теплым светом. Сима наливает в блюдечко машинное масло, сворачивает ватный фитилек, высовывает его на край блюдца. Крохотное красноватое пламя. Но можно носить этот светильник по дому, рассмотреть все, что нужно. Два фитилька рядом освещают вечерний стол, а три фитилька – уже люстра! И можно читать, придвинувшись, только чтобы волосы не подпалить. Гера в пять лет уже неплохо читает, и он – главный чтец в вечерние часы. Книги берут почитать у Шмидтов. Только бы не испачкать, не порвать! «Гера, помой руки в ведре, прежде чем браться за книгу. И заверни в газету». Все сидят тихо, дом погружен в темноту, а Герка читает «Рассказы о животных» Бианки.

Негде взять обувь.

Конечно, местные обитатели большую часть жизни ходят босиком, с детских лет собственными пятками ощущая близость к земле. Вытаскивание колючек из подошв и мытье ног вечером перед сном – обязательные сопроводительные процедуры. Но совсем без обуви никак не обойтись. Зимой носят валенки, валяные из овечьей шерсти местным умельцем и подшитые куском резины из автомобильной камеры или транспортерной ленты. А для межсезонья шьются чувяки. На подошву идет все та же автомобильная резина, а верх делается из брезента, пришивается толстой цыганской иглой суровыми нитками. Городская обувь – сапоги и туфли, предметы гордости и зависти, – надеваются только на танцы в клубе или если привезут кино. Привозили бессмертного «Чапаева» и «Веселых ребят».

Спасла эту московскую семью швейная машинка «Зингер». В поселке быстро узнали о портнихе из самой Москвы, и сшить она могёт усё, вот только где взять матерьял?

И перелицевать может, и из двух старых платьев новое сделать! Поселок щеголял в рубахах и штанах с бесчисленными живописными разноцветными заплатами, на живую нитку нашитыми на старые дыры, и к Симе выстроилась очередь на пошив. Местные заказчицы не были взыскательны.

– Ну, как, Прасковья, шить тебе будем?

– Ну, как? – после долгого раздумья. – Ну, чтобы вот по сих пор было. И чтобы здесь расстебалось и застебалось. Ты только, Симка, поскорей сделай.

Но шить быстро и небрежно Сима не умела. Она шила так, как в свое время ее научила мама. Все шовчики были аккуратными, дважды прошитыми, пуговичные петли тщательно обметаны. Она мучила заказчиц долгими примерками, чтобы платье сидело по фигуре, чтобы нигде ничего не жало и не торчало и чтобы подол, не дай бог, не косил.

– Серафима Гавриловна, – корила ее соседка Шмидт, – Вы шьете для этих доярок, как в московском ателье. Они же ничего не понимают в этом. За то же время Вы могли бы сделать втрое больше.

– Матильда Адамовна, я по-другому не могу. Вот она оденет мое платье, я увижу, что-то не так сделано, буду страдать и мучиться, и все равно потом переделаю.

Зимой работы в колхозе мало, и Сима шила, пока глаза видели. Вот бы лампу как у Сажиных! Сколько можно было бы сделать! Платили скупо и только продуктами. Молоком – забелить затируху. Куском соленого сала, по маленькому кусочку всем – такое наслаждение! Лепешками домашнего хлеба. Пятком яиц, только вчера куры снесли. Лепешками кизяка, топить печку. И эти скупые продукты поддерживали жизнь в их истощенных телах. Вот кончится война – и заживем. Каждый день будем кушать горячие лепешки с топленым салом, как у Сажиных!

Для Зинки Роговец, поселковой франтихи, Сима сшила особенное платье. Отрез у Зинки был из красного сатина в крупный белый горох. Где достала матерьял, Зинка помалкивала, только платье чтоб было с юбкой-колоколом и рукава такие пышные, фонариками, и чтобы с поясом было. А когда платье было совсем готово и Зинка надела его, подруга Надька только ахнула.

– Красота-то какая! Ох, Зинка, загляденье прямо! А ну покрутись. Ну прям балярына какая!

Зинка цвела ярким цветом в своем пунцовом платье и не знала, как благодарить портниху.

– Сим, ты знаешь, приходь нонче вечером к нам, сходка нонче у нас. Спiваты будемо. Приходь, послухаешь.

Зинкина хата была на другом конце поселка, на взгорке. Зинкин мужик был бригадиром, и хата у них была самая большая и богатая, даже с тюлем на занавесках, чего ни у кого, даже у самого Попова, не было. Только детей им Бог не дал. А теперь Петруха воевал на фронте, осенью призвали, и к Зинке в хату собирались кубанские казачки отлить душу.

В большой горнице было натоплено, вдоль стен стояли длинные лавки, и на них сидели казачки, бабы и девки, принаряженные, молча лузгали семечки, и подсолнечная лузга тянулась серыми шлейфами, усеивала выметенный пол. А в середине ярко пылала Зинка в своем новом платье. Хороводила всем Матрена, одетая в белую вышитую блузку и казачью плахту, густо пахнувшая нафталином.

– Ну, бабы, собрались все, давайте зачинать. Ты, Зинка, у нас нынче в обнове, с тебя и начнем. Так, бабы? Давай-ка «Брови черные».

Зинка, как и положено, начала отнекиваться, жеманиться, но бабы зашумели, замахали руками, и Зинка посерьезнела, пошепталась с подругами. Ее лицо побледнело, и в наступившей тишине возник высокий, негромкий и мятущийся голос:

Ой, брови маи, чё-а-орнае, глаза развесё-а-олае-е-е.

Дробным частоколом вполголоса вступили подруги:

Ой, брови маи чёрнае, глаза развесё-о-алае.

И снова рвался, выбирался на тропинку, рос Зинкин голос:

Ой, маво мужа до-а-дома нету, а я его ба-а-баюся… Крепнущий подголосок подтвердил:

Ой, маво мужа дома нет, а я его ба-ой-баюся.

Ой, баюся, ба-баа- баюся. Ох, пайду к Донэ у-а-таплюся, – жаловалась Зинка.

Ой, баюсь, баюся, пайду к Донэ утаплюся, – неумолимо наступал подголосок.

Зинкин голос окреп, опираясь на частокол подпева, неслась, летела песня о девичьей доле. Что выдали за нелюбимого, злого мужа, о милом дружке, без которого жизни нет, а встречаться ну никак не можно, и одна у девицы путь-дорожка… Песня оборвалась на высокой ноте, и стало тихо в горнице.

– Ой, Зинка, совсем ты нас засумовала, – прервала тишину Матрена. – А давайте, бабы, веселую.

– Ой, скажи мне жинка, – запела она низким грудным голосом, и бабы дружно вступили: Скажи утэшь мене-е-е,

Чи узять тэбэ замуж, чи бро-осыть тэбэ!

Сима сидела в уголочке и завороженно слушала. Пели «Скакав козак через долину» и «Ой, при лужку, при лужку, на широком поле». Женщины раскраснелись, обмахивались платками и пели, и пели…

– Ой, бабы, запызнылысь мы, – опомнилась Матрена. – Давайте останнюю.

Роспрягайтэ, хлопци, конэй, та лягайтэ спо-очивать, – завела она, и все подхватили натужными, нутряными голосами:

А я пиду у сад зэлэний, у сад крыныче-еньку копать!

Бабы старались вовсю, надсаживая глотки, надувая жилы.

Шо я вчёра извечо-ора краще тэбэ полюбыв.

Неслась, буйно шумела песня, и словно не было войны, и словно там, за стенкой, мирно спали хлопцы, распрягшие коней, и словно за темными окнами простиралась не казахстанская степь, а привольная Кубань с поклонившимися воде ветлами.

* * *

От Оси не было писем, и долгими зимними ночами Сима все думала и думала. Как он там?

– Симочка, не переживай, – утешал ее Иосиф Михайлович. – Это война, идет массовая эвакуация, в стране неразбериха. Вот подожди, скоро наведут элементарный порядок – и будут письма. За Иосифа я не очень беспокоюсь. Он деятельный и предприимчивый. Вот Оскар и Артур – им очень трудно в жизни. Я не сумел вырастить их жизнеспособными. Кстати, я сегодня получил письмо от Отто, в правление колхоза пришло. Его с Шурой и Витей эвакуировали в Молотов. Работает инженером на номерном заводе. Цензура, правда, вычеркнула очень много, целые строчки, но письмо бодрое, и я спокоен за него. Вот видишь, раз Отто сумел найти нас, значит, скоро будут вести и от Иосифа.

* * *

Главным содержанием московской жизни Иосифа Михайловича были книги. На полках в его комнате ровными рядами стояли Гёте и Шиллер на немецком языке, полный Брокгаузъ и Ефронъ, начавшая выходить первая советская энциклопедия под редакцией Отто Юльевича Шмидта, книги на французском языке. Все его официальное образование было – три класса начального училища. А потом – подметала на мельнице, ученик конторщика. К двадцати трем годам выбился в счетоводы в Саратове. Отец был замкнутым, суровым и скучным человеком: беднота и серость дома, серая конторская поденщина на работе.

А он мечтал о красивой и яркой жизни, о ней он читал в книгах.

В девятнадцать лет, по случаю, он попал в Москву, и приятель, Видеман, привел Иосифа в школу танцев мадам Блау: «Посмотришь, как живут и развлекаются в Москве, ты в своем Саратове такого не увидишь!» В ярко освещенной зале играла музыка, кружились пары в бальных платьях, мама Блау расставляла танцующих, объясняла фигуры и движения танцев, а Иосиф жался к стене, остро чувствуя свою провинциальность и неуклюжесть. Там, в вихре света и музыки, порхал сказочный эльф – дочь мадам Блау Оттилия. Видеман подвел Иосифа к ней.

– Познакомьтесь, Тиля, это Иосиф Вернер, он из Саратова, – Тиля улыбнулась ему, сделала книксен:

– Очень приятно.

А ее уже наперебой звали кавалеры:

– Тиля, Вы обещали мне полонез.

– Тиля, мазурку – только с Вами!

Иосиф стоял столбом, любовался изяществом ее тоненькой фигурки и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни.

Дела «Товарищества Э. И. Борель (мукомольное, торгово- промышленное дело)» позволяли Иосифу бывать в Москве, и он готовился к встрече с Тилей как к самому главному событию в жизни. Он писал ей восторженные письма о беззаветной, неземной любви, она отвечала ему коротко и деловито: где и как провела время, кто был у них в гостях, какие подарки ей подарили и сколько, до копеек, они стоили. Через три года у него появилась возможность перебраться в Москву, и сказочный эльф согласился стать его женой.

Тиля вязала крючком изумительной красоты и тонкости кружевные скатерти, воротнички на платья, занавески и раскладывала карточные пасьянсы: «Восемь королей», «Вечный каторжник», «Змейка», «Веер» и еще восемь, тоже очень сложных, только название забыла. Ося-старший работал бухгалтером в Потребкооперации, затем в Союзхлебе и читал книги, изучал французский. Зимой ставил всю мужскую часть своей семьи на лыжи в Сокольниках.

Тиля бешено ревновала мужа ко всем женщинам: он был такой умный, такой возвышенный и тонкий, так красиво одевался. Ревность Тили была напрасной, Иосиф Михайлович ценил женскую красоту, но был человеком чести и высоких принципов. Они вырастили четырех сыновей и трех дочерей.

* * *

Нравы поселковых баб приводили Иосифа Михайловича в шок.

– Симочка, они коверкают русский язык, – жаловался он. – И еще, они говорят не задница, даже не попа, они говорят жопа! Они, женщины, не стесняются говорить грязные, матершинные слова! Как это можно женщинам? Ведь они воспитывают детей!

– Иосиф Михайлович, не обращайте на это внимания, – утешала его Сима. – Они – простые, малообразованные люди. Этим языком они говорят с детства, меня первое время тоже это задевало, но я уже привыкла и сама не обращаю внимания.

Бабы из хозяйственной бригады по-бабски жалели своего бригадира, называли его нашим Михалычем и Москвичом и учили его колхозной жизни.

– Ты, Михалыч, не больно-то старайся. В колхозе оно как? Тот выживет, кто от работы спрятаться сумеет. Старайся – не старайся, а все равно ничего кроме палочки в табеле тебе не поставят. А палочка – это трудодень. А что на трудодень получишь? Да х…ню одну. Половину зерна отдай государству, отсыпь в семенной фонд, а что останется? С гулькин хер. Вот этим хером нам перед носом и помашут осенью, правда, бабы? – под общий хохот заключала Зинка Роговец, злая на язык молодуха.

Зинку куда только председатель ни ставил – и на ферме, и в поле она так ловко увиливала от работы, что махнул он на Зинку рукой и отрядил в хозяйственную бригаду к таким же, как Зинка, злоязычным бабам. А у Вернера бабы заработали. Передовиками труда не стали, но в клубе убирались, перед правлением дорогу мели. Из жалости к Михалычу, чтобы не досталось ему от председателя.

Дело было к весне. Завтра поутру приезжало высокое начальство из района, а февральский буран намел снега – ни проехать, ни пройти.

– Иосиф Михайлович, – вызвал его Попов. – Надо убрать весь снег, чтобы утром чисто было. Я уж попрошу Вас.

Вечерело, буран начал униматься, но похолодало, ветер уплотнил снег, он нес острую крупу, резал лицо и выжимал слезы. Бабы сказали:

– Ты нас, Михалыч, извини, но мы домой пошли, день, вон, кончился, у нас дети дома. А на такой холодрыге долго не проработаешь. До костей продирает. Того и гляди, в сосульку превратишься, а нам еще пожить охота.

И остался Иосиф Михайлович один в полутьме снежной ночи. Один на один с сугробами. Один на один со своим чувством долга. Поселок позади, невдалеке, погруженный во тьму и стареющий, да нет, ты уже старый, Иосиф.

Ты – как Дон Кихот, только вместо копья у тебя – лопата-грабарка, а вместо ветряных мельниц – снежные сугробы. Они в полутьме вполне могут сойти за ветряные мельницы. Ну что, Дон Кихот? На приступ? Докажем, что еще на что-то способен! Когда работаешь с лопатой спиной к ветру, разогреваешься и не так страшен холод. Но силенок маловато у Дон Кихота на поселковой диете. Устаешь, Иосиф… А остановишься отдохнуть – ветер проникает под пальто, отнимает тепло. И он идет в поселковую контору, погреться у печки, передохнуть. Только нельзя расслабляться. Чуть-чуть отдохнул – и вперед, Дон Кихот из Москвы!

Здесь его застала Сима. Зинка забежала сказать: «Симка, там Михалыч остался работать, так ты последи. Он же упрямый, не уйдет, пока не сделает. Как бы не замерз».

– Иосиф Михайлович, так же нельзя. Вы же совсем окоченели. Бросьте Вы это. Что не доделали – завтра утром пораньше…

– Нет, Симочка, я уж доделаю, не так много осталось.

А утром я, боюсь, не встану. А ты иди домой, там дети. – Ну так поешьте немножко, я принесла вот…

– Спасибо тебе большое. Ну, ты иди, я скоро…

Пришел он за полночь, дрожал крупной дрожью, и Сима накрыла его всеми одеялами и одежками. Утром Иосифу Михайловичу стало плохо. Он горел от внутреннего жара. Фельдшерица Федоровна посмотрела на градусник, который сунула ему под мышку, и охнула.

– Давай, Сима, поскорее его в больницу. У меня уколы есть хорошие, может быть, поможет.

Но помочь Иосифу Михайловичу уже ничто не могло. Двухстороннее крупозное воспаление легких было приговором для истощенного, ослабленного немолодого тела. Через четыре дня его не стало, и Сима осталась совсем одна: некому пожаловаться на жестокость поселковой жизни, на то, что тянет она из последних сил и что кончаются ее женские силы. Оттилия Карловна – не в счет, она превратилась в капризного ребенка, погрузилась в собственные переживания и болезни.

Некому пожаловаться, некому посочувствовать. Не от кого услышать мудрых, утешительных слов.

Похоронили Иосифа Михайловича рядом с Риммочкой, закидали мерзлой, тяжелой глиной. Сима вела свекровь под руку, у той все отказывали ноги. Уложила ее Сима, накрыла одеялом, а вечером пришла к Симе Зинка, принесла полбутылки самогона.

– Не пытай, где достала. Давай, Симка, выпьем за упокой души твоего свекра, – она разлила мутную жидкость в кружки. – Пей-пей, Симка, легче тебе станет, пей до конца. Зажмурься и пей. И занюхай корочкой хлебной. Вот так, – обняла Симу и заревела белугой: – Ой, Симка, грех на мне, такого человека не уберегли. Моя вина, ушла я, дура, тогда и баб увела. Оставила Михалыча одного. Как сердце мое чуяло. И такой был обходительный, слова плохого не скажет. В жизни такого человека не встречала. Вот, каменюка у меня на сердце, Симка, – размазывала Зинка пьяные слезы. – Ты прости меня, дуру. Нельзя было мне уходить тогда. Да что теперь делать? Был человек – и нет его, – никак не могла успокоиться Зинка.

6

Томительно медленно тянется день. Гаврила Степанович плохо спал этой ночью, ворочался с боку на бок, прислушивался к сосущей боли в желудке, к тихим стонам стареющего дома. Оба они состарились нынче, и дом отцовский, и он сам. Вязкая, глухая темнота и мысли, тяжелыми булыжниками ворочавшиеся в голове. Только под утро забылся тревожным, зыбким сном, а проснулся, когда солнце уже светило вовсю. Лежал и прислушивался к домашним звукам. Вот легкие шаги Катерины, стукнула сковородкой.

– Катерина! – позвал тихонько, а она тут как тут.

– Проснулся, Ганюшка, давай вставать, я оладышков напекла тебе.

Они вдвоем остались в большом отцовском доме. Давно ли это было – полон дом детскими голосами, шумной суетой. Первой ушла Люба, вышла замуж с родительского благословения. Потом настала очередь Зины. А потом грянула эта революция, как они ее называют, а на самом деле, просто пришли безбожные времена за грехи людские, и все покатилось под гору, посыпалось.

Тяжело умирал батюшка Степан, наказывал блюсти порядок в семье и деле.

– Порядок и честность, Ганя, самое первое и главное. Я сам грешен был в молодые-то годы, жаден до денег был, вот и наказал меня Господь ногами. Не деньги главное в жизни, а честное имя. Запомни это, Ганя.

А потом скончалась старая нянюшка. Истлела и погасла, как свечечка. Уже три года как нет ее. Перед смертью тоже наказывала:

– Ты прости меня, Ганюшка, я тебя на своих руках вынянчила. Об одном тебя прошу, времена теперь такие, прости Господи, пришли. Порядок, что батюшка Степан Васильич установил, не нарушайте.

А как блюсти порядок, когда такое творится в России? Закрыли церкви, безбожники, и перестали дети слушать родителей. Женятся без венчания, без родительского благословения. Против родительской воли ушел из дома Сергей. Хлопнул дверью, и глаз не кажет. Живет невенчанный с женщиной, а она на пятнадцать лет старше его. Ради Сережи ушла от законного мужа. Конечно, она красавица, любит ее Сергей без ума, холит и одевает, как куколку. Но каково это родителям? Ушел из дома Алексей. Работает на заводе «Серп и молот» токарем, живет при заводе в коммуналке.

– Катерина, ты же вчера Алексея навещала. Как он там?

– Да все слава богу, Ганюшка, работает он, только похудел. Портрет Алексея теперь на доске заводской висит. Ударником его называют. Я, мама, говорит, ударник труда. Общий почет ему. А жениться не собирается. Не нашел, говорит, как Сережа, такую, чтобы на всю жизнь. А потом к Мане заезжала. Тревожно мне за нее, Ганюшка. Влюбилась она без памяти в этого своего Николая, а он женат. А она знать никого не хочет, только по нему сохнет. А работает она в магазине большом, в гастрономе, и там ей дают хорошие продукты подешевле. У Симы тоже все хорошо. Ниночка уже большая, а Сима на сносях, осенью родить будет. Давай-ка, поешь оладышков, а то всё манную кашу да кашу. Посмотри на себя, мослы выпирают.

Как случилось, что вся жизнь их пошла под откос? Всю жизнь, видит Бог, он старался быть правильным и честным, без обмана. Принял отцовское дело, продолжил и приумножил. Работал, считай, один, приказчиков только двух держал. И в семье, и в доме все ладно было. Только это не его заслуга, послал ему бог Катерину. А силищи сколько было в нем? Ломал подковы, шестипудовые мешки, шутя, одной рукой подбрасывал и ловил. А теперь вот ветром шатает. С тех пор как забрали большевики у него дело, не знает он, к чему приложить руки. Ходит по пустому дому из угла в угол.

Ушли из дома младшие, Ляля, Коля и Костя. Работают и учатся в Москве, приезжают к родителям по выходным. Садятся в кружок и говорят о чем-то непонятном ему, отцу, спорят. Коля и Костя вступают в этот, как его… касамол, им нравится эта новая жизнь. Прошлый раз Коля, смущенный, подошел к отцу.

– Папа, такое дело, только ты не обижайся. У нас все вступают в комсомол, ну и меня вызвали, спрашивают: «Ты в комсомол будешь поступать?» Я говорю: «Да». А они: «А какого ты сословия?» Я говорю: «Из купцов». А они: «Из купцов мы в комсомол не принимаем, ты должен отречься от своего сословия». Я спрашиваю: «Это как?» А они: «Ты должен написать заявление, что советскую власть и линию партии одобряю и от своего прошлого сословия отрекаюсь». А если я не напишу, то меня с работы выгонят. И Костю тоже.

– Поступай, сынок, как знаешь, как велят, – поднялся Гаврила Степанович и ушел к себе.

Тяжелый камень лег на сердце. Что это за власть такая, что сыновей от собственных отцов отрекаться заставляет?

Лялю тоже вызывали, а он наотрез отказался, и теперь его, как антисоветского элемента, высылают из Москвы. На трудовые работы, на строительство Турксиба. Это такая железная дорога в Туркестане. Давеча сидел он с Лялей, разговаривал:

– Ты, сынок, не упорствуй. Мне теперь уже все равно, а тебе-то зачем жизнь свою губить? Напиши, что говорят, пусть подавятся.

– Нет, папа. Не могу я от вас с мамой отречься. Как я с этим жить буду? Украдкой со своим отцом встречаться? Не буду ничего писать. А что пошлют в Туркестан работать, так и там люди живут. Работы я не боюсь, не пропаду и в Туркестане.

– Я, Катерина, пойду пройдусь про лесу.

– И то, Ганюшка, день нынче погожий, а ты все дома и дома. Пойди, погуляй.

От дома – тропинка через сосновый лесок на берег Яузы. Высокий берег, вся округа открывается, широкой дугой внизу изогнулась Яуза, а за спиной желтыми, медовыми стволами стоят сосны. Под соснами – скамеечка, батюшка сделал. Любил батюшка посидеть на этой скамеечке, погреться на солнышке. А теперь вот и сын приходит.

Тишина такая, что белок слышно. Цокают, переговариваются, любопытные. Гаврила Степанович сидит, положив тяжелые руки на колени, щурится от бликов солнца на речных струях. Нет больше у него сил, чтобы сопротивляться, ни телесных, ни душевных. Давеча приходили двое пронырливых, курили вонючие цигарки, предъявили бумагу с лиловой печатью, ходили по дому, везде нос совали, спрашивали. Спрашивали, почему не работаете, на что живете.

А не работаю, потому что инвалид, желудок вырезали у Склифосовского. А живем тем, что дома, что батюшка выстроил, сдаем добрым людям. Значит, говорят, нетрудовой элемент, так и записали. Ушли, и в доме после них будто крысы прошлись. После того, как эти двое убрались, Катерина полдня комнаты проветривала. Не к добру приходили. А чем он виноват? Зла никому не делал, людям помогал, как умел, в Максимкове его все уважают, здороваются при встрече, о здоровье спрашивают, сочувствуют. Рассказывают, что колхоз здесь будет и всех в этот колхоз запишут. Ну что сделать, чтобы отстали от него? Чтобы дали спокойно дожить до смерти. Много ли ему осталось?

Ведь все отдал, что было.

– Ганя! Ганюшка! – Катерина бежала, семенила, спотыкалась к нему, бледная, встрепанная.

– Что, Катерина?

– Беда, Ганюшка. Пришли за тобой трое, забирать тебя. Да за что же, Господи, ты наказываешь нас? В доме они, тебя спрашивают.

– А ты не суетись. Вот садись рядом, посиди. И слезы утри. Негоже, чтобы эти видели наши слезы. Посиди рядом, может, больше не придется.

Двое прежних, что тогда приходили, сидели в доме, развалившись, как хозяева, не снявши шапок, а третий, юркий, егозливый, все ходил по дому, трогал вещи, заглядывал в шкафы.

– Гражданин Борисов? Вот постановление на твой арест как врага народа. Нетрудовыми доходами ты, Борисов, живешь, людей трудовых сплуатируешь. Три дома имеешь, а трудовому народу жить негде. Посему дома эти ваши отходят трудовому народу, значит. Гражданка Борисова, до завтрева чтобы освободила. С собой только, что унести сможешь. Собирайся, Борисов, пойдешь с нами.

– Да что ж вы, ироды? Он же больной, у него желудок – с кулачок, он же пропадет!

– Катерина! – откуда силы взялись. – Помолчи. Впустую слова не трать. Собери-ка лучше мне узелок.

Жизнь закончилась для Гаврилы Степановича там, за порогом. Осталось только дожидаться смерти. Он знал, что скоро, скоро Господь призовет его, и кончится эта бессмысленная, бесконечная мука. Он молча шел, когда заставляли, ел, не чувствуя вкуса, когда совали миску баланды, лежал на нарах, повернувшись лицом к стене и не чувствуя холода, когда бесконечно долго везли их в плотно набитой скрипучей теплушке.

Постепенно уходила сосущая боль в урезанном желудке и так же медленно, но неуклонно, он это чувствовал, уходила жизнь из его большого, теперь уже никому не нужного тела. В лагерном бараке, куда их пригнали после теплушки, силы совсем оставили его. Он лежал в лагерном лазарете, не в силах подняться, не в силах пошевелить рукой, и безразлично ждал.

Это было отделение СЛОНа, Соловецкого лагеря особого назначения, в Архангельске. В двадцать девятом волна репрессий только начала подниматься, но уже не хватало мест в царских тюрьмах, и срочно приходилось строить все новые и новые лагеря. Строили их по старому, столыпинскому образцу, когда были еще лазареты и когда безнадежно больных списывали, отпускали на волю умирать. Тогда осужденного и сосланного можно было найти. Пройдет три года, и машина ГУЛАГа отринет царские пережитки. Лагеря будут строиться вдали от людского жилья самими заключенными, появится и войдет в обиход новое слово зэк – человек, лишенный всех прав, включая право на медицинскую помощь, и наделенный одним правом – умереть от холода, голода и непосильного труда и быть похороненным в безвестных могилах на бескрайнем севере бескрайней страны.

Здесь, в лагерном лазарете, его нашла Катерина.

Маленькая женщина месяц обивала пороги разных учреждений, просила, умоляла, надоедала. Из Максимкова ее послали в Мытищи, оттуда – в Москву. Там, в губернском отделе ОГПУ, ей выдали бумагу, что Борисов Гаврила Степанович, 1872 года рождения, осужден Мытищинским ревтрибуналом за антисоветскую деятельность на пять лет с конфискацией имущества и направлен на исправительно-трудовые работы в исправительно-трудовой лагерь, гор. Архангельск.

Была уже осень, поезда ходили плохо. В грязном, плотно набитом вагоне с разбитым стеклом Катерина приткнулась в уголке и так просидела почти двое суток до Архангельска. Найти лагерь ей помог попутчик, словоохотливый архангелогородский мужичок, ездивший в Москву на заработки и теперь возвращавшийся домой.

– Нет, моя милая, не те времена нонеца. Вот при цареот-батюшке, в былые-то времена, нас-от, архангелогороцких плотников, ох, как ценили! Попереди-от вологоцких, попереди-от нижегороцких. Мы артелью у купцов больше робота́ли. Домы рубили, анбары разные ставили. Как церти, прости Господи, робота́ли, цуть свет-от, а мы ужо на роботе. Ну и плотили нам купцы по роботе. И дом я справил, и скотину дёржу. А ныне нет роботы в Москве, ни с цем вороцаюсь. А твой-от, баешь, из купцов, из бывших? И его, сердецного, сюды, в Архангел-город сослали? Знаю-знаю, милая моя, энтот лагерь. Поставили его в прошлом годе, нагнали нас, плотников, робота́ть-от принуждали, а денег-от не плотили. Ты, милая, как с железки-то сойдешь, меня дёржись. Я те дорогу-то покажу. Сцытай, два месяца работа́ли там-от. А не дале как летом нагнано туды народу… Тьма-тьмушшая. Баешь, энтим-от летом твоего забрали? Знать, там он и есть. На лесозавод их гоняють кажное утро, ишшо затемно. А вечером назад гонють. Ты, милая, баешь, больной животом он у тебя? Энто плохо. Цыжолая робота на лесозаводе-то, а с надорванным животом там-от никак не можно. Ты, милая, прямиком в лазарет ихний иди. Поспрошай там. Мир не без добрых людей-от, да и дёржать его там-от с надорванным животом не к цему. А где жить-то буашь? Негде? А ты, милая, ко мне прибивайся. Дом у меня не шибко вяликай, но место тебе найдёцца, за постой дорого не возьму, и жона моя не обидит. Как тебя, милая, зовут-от? Катяриной? А я Михайло. Ломоносы мы холмогорские. Ты, Катярина, цто я тебе скажу, сторожись. Народу нонеца нагнано в Архангел-город тьматьмушшая разного, и воры-от, и душегубы. Обидеть могут. Как смеркнецца, на двор носа не кажи. А то обидеть могут.

Ганю она нашла на второй день. Он лежал на койке, как был, в телогрейке, без движения, заросший густой бородой, только восковой нос торчал.

– Третий день уж не встает, пищу не приемлет, глаз не открывает, – рассказывал плачущей Катерине лагерный фершал из бывших священников. – Ко встрече с Господом готовится. Вам к начальству лагерному надлежит следовать, а я уж подтвержу, что безнадежен он. Вот я акт подготовил по форме и подпись свою поставил.

Начальник (к нему Катерина пробилась только на другой день), пожилой, с усталыми глазами, сразу же подписал акт.

– Знаю, докладывал мне фельдшер. Помочь ему мы не можем. А смертей у нас хватает. Вам нужно с этим актом пойти в управление лагерями. Кстати, машина от нас скоро туда пойдет. Я скажу шоферу, он Вас захватит. Идите к Берзину, заместителю. Если сумеете попасть к нему и убедить, отдадим Вам Вашего мужа. Ну-ну-ну, без слез. Я понимаю. А Вы крепитесь, желаю удачи.

Попасть к Берзину очень сложно. В Архангельский край идут эшелоны репрессированных с Украины, Кубани, Воронежа, и их нужно где-то размещать. Берзин мотается по краю, просиживает на партийных заседаниях, докладывает там о выполнении заданий партии. Освобождено здание старых казарм – пятьсот мест для зэков, освобождается бывший монастырь – еще шестьсот мест, а ОГПУ и партия требуют все больше и больше. Из Москвы идут циркуляры и задания на места, тройки ревтрибуналов заседают сутками, вынося приговоры. Пересыльный пункт в Архангельске забит до предела, и нужно строить новые лагеря – КуломЛАГ, КаргопольЛАГ, СевжелдорЛАГ. И ежедневные совещания в крайкоме партии, доклады в Москву.

Каждое утро Катерина приходит в управление лагерей и ей говорят: «Товарища Берзина сегодня не будет, приходите завтра». И Катерина плетется через весь город. Благодаренье Богу, что в поезде встретила Михайло. Сердечные люди оказались, приютили Катерину, у них Катерина разживается молочком, яичками свежими, несет все Гане. Оживает понемножку Ганюша, только нельзя подолгу у него быть. Фельдшер, отец Кирилл, только нельзя его так называть, бывший настоятель церкви Спаса из Калужской губернии, осужденный за антисоветскую деятельность, сказал ей, смущаясь:

– Вы, Екатерина Васильевна, простите меня, ради Господа нашего, начальник лагеря наш человек не злобный, но соглядатаев вокруг полно, и из уголовников. Не дай Господь, донесут, что Вас допускаю, не сносить мне головы. Посему, Екатерина Васильевна, Вы уж молочко оставляйте мне, а я уж буду поить Гаврилу Степановича. Вы не сомневайтесь, не злоупотреблю. А приходите Вы поутру пораньше. Дай Бог, поставим мы Вашего ненаглядного на ноги. Только, опять же, поспешать Вам надобно с документом, а то посчитают его за здорового, пошлют на работу, и тогда пропало все. А Вы, Екатерина Васильевна, сходите в храм Божий, остался тут, в Архангельске, один, не успели закрыть, Николая Чудотворца, что на набережной, помолитесь, и не оставит нас Господь.

До завтрашнего утра у Катерины целый день. Целый томительный день в чужом городе. Сегодня отступили тяжелые свинцовые тучи и выглянуло солнце. Низко над горизонтом оно и светит тускло, не грея. Большой и неприветливый этот город, Архангельск. Улицы широкие, мощеные камнем, и откуда ни посмотри – выходят улицы на реку, широкая эта река, другого берега не видно в тумане. И сплошь по реке вдоль берега – пароходы, лодки, и большие, и маленькие. А по берегу – горы бревен. Маленький пароходик, как жучок черненький, только труба высокая дымит, тянет по реке длиннющий плот из бревен. Высоченный железный журавель наклоняет клюв, а из клюва тоненькая ниточка висит, а на ниточке – охапка целая из бревен. Берет журавель охапки бревен на берегу и опускает на баржу.

А к реке тут подойти никак нельзя. Стоят охранники с винтовками, никого не пускают. Потому что работают там заключенные. Целый день на холоде, и под дождем, и под снегом. С раннего утра и до поздней ночи. Тяжелая работа и опасная. «Третьего дня, – рассказывает Катерине женщина в теплом платке, остановилась рядом, – развалился штабель бревен, задавило сразу несколько человек». Она выговаривает «целовек», местные все цокают, как белки, и слова многие непонятные. Русские люди, а говорят непонятно. «А зэков этих, – говорит женщина, – все больше в Архангел-городе нашем. И мрут оне премного. И когды везуть их сюды, как скотов каких, в вагонах скотских, и от роботы цижолой. Нешто оне воры и душегубы все? Целовеки оне всё ж таки. Не можно так с целовеками, как с собаками какими».

А ну как не освободит Берзин Ганю? Пропадет здесь Ганя. Помолиться бы за него, попросить милости у Господа. Много церквей в Архангельске, и монастырей тоже, но закрыты все. Закрыла их новая власть. Катерина стоит перед иконой Николая Чудотворца в маленькой церковке, шепчет слова молитвы:

– Господи Иисусе, спаси и сохрани раба Твоего Гавриила, ибо неповинен он, Господи, а слаб здоровьем он, Господи. Святой Николай Угодник, помоги мне, сотвори доброе дело, освободи от неволи Ганю. Не творил он зла, и за что только страдает. Неповинен он перед Богом и людьми. И за что ему и мне такие мучения? Ты прости, Господи, что не ходим в церкву, закрыли у нас все церкви.

И молитвы я стала забывать, Господи, прости меня, грешницу, не по своей воле, – темный лик Чудотворца едва различим в свете лампадки, и Катерина напоследок добавляет: – Отец Кирилл меня наставил сказать. А сам он тоже неправедно осужден, как и Ганя, ты и ему помоги тоже.

Добрый он человек.

Только через неделю появился товарищ Берзин, и Катерина с утра терпеливо сидит на скамейке в тесной приемной и ждет, маленькая, незаметная. Часы проходят за часами, разные люди входят и выходят, громко говорят, звонят телефоны. Катерина сидит и ждет. Сам Берзин, полный, усатый, подпоясанный ремнем, выходит и уезжает куда-то.

Катерина сидит и ждет. Ей некуда идти, ей нужно спасти Ганю. Пропадет здесь Ганя. Берзин возвращается, и снова – гул голосов, толкотня и заливаются пронзительными звонками телефоны. Вот уже стемнело, и зажгли лампы. Постепенно стихает шум в коридоре, служилые люди уходят домой. Только у Берзина в кабинете шумят. Катерине некуда спешить, она сидит и ждет в опустевшей приемной.

Уже ночь наступила, отец Кирилл напоил Ганю молочком, и Ганя спит. Уже подниматься он стал, увозить нужно его отсюда. Дома Ганя обязательно отойдет. Только дождаться нужно Берзина. Дверь кабинета распахивается, и выходят оттуда люди, много людей, они идут мимо, шумно переговариваются. Только один, в очках, с торчащей бородкой, в сереньком пальтишке, вдруг останавливается перед Катериной. За очками – внимательные глаза.

– А Вы что здесь делаете? – он слегка картавит и похож на мальчика, которому прицепили бородку и очки.

– Я… – Катерина растерянно встает. – Я к товарищу Берзину.

– Хм, к товарищу Берзину. А Вы знаете, сколько сейчас времени? – он достает из жилетного кармана часы, щелкает крышкой. – Половина первого ночи, между прочим.

– Я с утра, мне очень нужно, – Катерина суетливо достает сложенную бумагу, разворачивает ее.

– Артур Эрнестович, к Вам тут гражданка. Вы откуда приехали? Я вижу, Вы не местная. Из Москвы? Артур Эрнестович, гражданка из Москвы к Вам приехала и с утра дожидается. Вы уж выслушайте ее.

– Не могу, Яков Соломонович, уже поздно. А Вы приходите завтра. Или лучше послезавтра. Поехали, Яков Соломонович, я подвезу Вас.

– Нет уж, Артур Эрнестович, давайте послушаем гражданку, она дожидается Вас с утра, – он оборачивается к Катерине. – Как Вас величать? А по батюшке? Вы, Екатерина Васильевна, только коротенько, товарищ Берзин уже две ночи не спал, договорились? – и он подмигивает Катерине, как старой знакомой.

– Большой гуманист Вы, Яков Соломонович. Пострадаете Вы из-за своей гуманности. Ладно, проходите, что у Вас там?

– У меня муж… вот и начальник лагеря подписал, – Катерина протягивает помятый листок. – Вы уж помилосердствуйте, совсем больной он.

– Ну вот, опять прошение. Там, на местах, не разбираются, шлют сюда без разбора, а я, Берзин, должен разбираться, должен быть добрым. А людей не хватает и на сплаве, и на погрузке. Вы, Яков Соломонович, поедете в Москву, доложите в наркомате, что так нельзя работать. А случай этот сложный, Ваш муж кто, купец бывший? Вот что. Вы с этой бумагой зайдите в отдел лесозаготовок, пусть они разберутся.

– Так он, муж мой, не виновен, он все отдал власти вашей, добровольно отдал, себе ничего не оставил.

– Вот видите, Артур Эрнестович, значит, он сочувствующий советской власти. Дайте я взгляну. Да, так он у Вас после операции? Резекция желудка? В институте Склифосовского делали? Артур Эрнестович, это особый случай, и нужно проявить гуманность. Так нас учил товарищ Ленин. Меч революции должен сечь головы врагов советской власти. А Вы зачерствели, Артур Эрнестович, я понимаю, как трудно Вам, но за нами – судьбы тысяч советских людей. И среди них есть невинно осужденные. Жестокостью мы отстраняем от дела революции сочувствующих. Я лично прошу Вас.

– Что мне с Вами делать, Яков Соломонович? Только из уважения к Вам. Давайте сюда Вашу бумагу, – и он ставит широкий росчерк: «Списать. Берзин». – Завтра зайдете к секретарю, оформите наряд на освобождение Вашего мужа.

– Ну вот, Екатерина Васильевна, не зря Вы ждали с утра. Артур Эрнестович, по причине Вашей занятости Екатерина Васильевна потеряла целый день. Уже поздно, опасно, так Вы довезите ее до дома, – и он снова озорно подмигнул Катерине.

* * *

Сима с трудом узнала отца. За год в Архангельске словно подменили его. Глубокие морщины на сером лице и страдающие, обращенные внутрь глаза. Он шел от вагона, медленно и тяжело переступая, опираясь на суковатую палку, и мама поддерживала его справа.

– Вот, Симочка, каков стал батюшка наш. Одна надежда на Господа, что поднимется и поживет еще.

Отец смотрел куда-то мимо, словно не узнавал дочь.

– Устал он в дороге, сил нету. Ты, Симочка, помоги, найди извозчика, довезем до дому, отлежится батюшка, получшает ему.

Они стали жить в маленькой квартирке на Лесной, где прежде жил приказчик Матвей, рядом с бывшей лавкой. Только вместо красочной вывески «Торговля мукой Борисова» теперь висела неприметная табличка «Склад Москоммунхлебторга».

Гаврила Степанович Борисов умер в 1934 году и похоронен на Ваганьковском кладбище. Неприметная его могила – рядом с оградой кладбища. Изредка приходят на могилу внучки Валентина и Нина, но уже трудно им, да и живут далеко. Нет уже дома на углу Лесной, стоит там теперь многоэтажное здание. Только сохранился старый дом на берегу Яузы, что построил Степан Борисов. Да живут там другие, случайные люди.

7

Лето наступает здесь в мае. Снег сошел давно, еще в марте, только вдоль лесочка долго держатся грязные обледеневшие глыбы и долго-долго истаивают сугробы, буранами нанесенные к домам. За зиму они выросли выше человеческого роста, сочатся талой водой, и месят люди непролазную грязь, смешанную с навозом. А беспощадный холодный степной ветер несется по голым тоскливым полям, несет перья облаков, сушит землю, и некуда деться от этого ветра и от неистребимой грязи.

И земля, и люди бесконечно устали от бесконечно долгой зимы. Тоскливое, безрадостное время – весна в степи. Председатель агрономом с раннего утра объезжают поля. Осенью Попов неделями не ночевал дома. Сев озимых – основа жизни людей в селе. Озимые дают главный урожай, потому что яровые за короткое и непредсказуемое степное лето не успевают набрать зрелость. Яровое зерно – мелкое, на выпечку хлеба негожее, только что на корм скоту. Три дня Попов не вылезал из района, просил, требовал, клянчил семян нового сорта пшеницы. Председателю позвонили, сказали, что район получил новый сорт американской селекции, называется гордеиформе. Там решили: разделить по всем хозяйствам поровну, а Попов добился своего – все забрал себе. Обещал урожай на тридцать процентов выше, чем у всех, обещал вернуть семенной материал вдвое. Убедил начальство.

– Ну, Петрович, – покачал головой второй секретарь, – взял ты на себя груз! Держись, но выполни, иначе головы тебе не сносить.

Прошлой осенью Попов сам проверял, чтобы ни зернышка новых семян не пропало, сам проверял глубину вспашки и глубину заделки семян. Сам не спал ночами и всех заставлял работать сутками на севе. Озимые встали щеткой на диво дружной, только вот сушит злой сухой ветер землю, ночами подмораживает и нет живительного дождя.

Попов выдергивает зеленый росток. Крепкий стебелек, хорошая мочка корней. А если не пройдут дожди, так пропадут, засохнут посевы, что тогда? Чем кормить людей? Чем кормить скотину? Что сдавать государству? Он помнит тридцать первый, когда не собрали и посеянного, тридцать четвертый, тридцать шестой, тридцать девятый… Но тогда было мирное время, был Госфонд, откуда получали помощь при неурожае. Трудно было, но как-то выжили. А теперь идет война, суровое, беспощадное время, и за драгоценное семенное зерно, брошенное тобой, Поповым, в сухую землю, придется ответить по законам военного времени.

– Ну что, Николай Иванович? – спрашивает он у агронома. – Что делать-то будем?

– А что делать? – хмурится агроном, забирает горсть земли, мнет ее, пробует на запах, просевает по ветру. – Ждать и надеяться. Звонил я вчера в район, спрашивал сводку погоды. На неделе дождей не обещают. А там – посмотрим. Озимые крепкие, семена были добрые, вон какие корешки. Потерпят еще недели две, чуток влаги еще в земле есть.

Николаю Ивановичу Ковалю – за шестьдесят, на его пергаментном лице, прочерченном морщинами, глубоко под кустистыми бровями буравчиками живут выцветшие васильковые глазки. В колхозном правлении агроному отведена маленькая комнатушка, там на стене висит засиженный мухами жизнерадостный плакат «Хлеб – Родине», белозубо улыбается с плаката киношная красавица с золотистым снопом на плече. В шкафчике за стеклом пылится перевязанный тесемкой снопик пшеницы, канцелярскому столу не хватает одной ножки, и ее заменяет корявая чурка. На этом столе лежит растрепанная, замусоленная тетрадь, чернильный пузырек, заткнутый обрывком газеты «Правда» за 1936 год, и обгрызенная деревянная ручка с пером 86. В эту тетрадь редкими, рассыпанными буквами «с нажимом» Коваль заносит одному ему понятные записи: «на благов. ясное», «на яков. безветр».

Николай Иванович не любит сидеть в своем кабинете и целыми днями пропадает в полях, меряя версты тощими ногами в порыжелых сапогах. Не доверяет старый Коваль ни сводкам из района, ни указаниям сверху по срокам сева и уборки. У него есть договоренность с колхозным писарем и неизменным председательским помощником Негодой. «Ты, Негода, которые бумажки из райкома приходят на меня, складывай в папочку. А когда проверяющий придет, покажи, мол, у нас все в порядке». А доверяет он только своему хрящеватому носу и рукам с черно-желтыми нестриженными ногтями. А еще он полагается на приметы народные и волю Божью, хотя об этом говорить нельзя.

Из райкома Попову не раз указывали: «Отправь ты на покой своего старого хрыча. Позоришь ты район. Передовой колхоз, а агролаборатории нет, указаний области по срокам посева не выполняешь. И вообще, у твоего агронома полный непорядок. Мы тебе нового агронома подошлем, с дипломом, всю агрономию он тебе по науке поставит». Но Попов стеной стоял за Коваля и свято верил ему.

Сроки полевых работ спускались сверху, из обкома, и тогда разрывался телефон в правлении. «Ты что, Попов, почему не начал посевную? – отчитывал его очередной инструктор райкома. – Ты нам все показатели портишь! Вот „Знамя Труда“ уже половину площадей засеял. Линию партии не выполняешь! Взыскания по партийной линии захотел? На следующей неделе поставим вопрос о тебе». Отдувался Попов и терпел, пока в дверях его кабинета не возникала сутулая фигура агронома.

– Ну что, Иваныч?

– Сеять пора, Петрович, земля согрелась, зерна просит.

Не спится, не сидится Попову. Колесит он по полям, не дай бог попасться ему на глаза. Вчера налетел на Серафиму, наорал, что не следит за глубиной вспашки под пары, а на третьем участке огрехов понаделали.

– Ты, Серафима, больно жалостлива, покрываешь бракоделов. Так сама под суд пойдешь!

Сима робко оправдывалась, что ей везде не поспеть и что с бригадира тоже спросить нужно.

– Так ты и спрашивай! Тебя на что поставили? – орал Попов. – Чтобы ты смотрела! Еще раз увижу – не посмотрю, что ты многодетная!

Все в бригаде измучены и злы. Идет вспашка паров. Земля пересохла, и за трактором тянется шлейф пыли. От иссушающего ветра трескаются и кровоточат губы, пыль въелась траурными кругами у глаз, отчего трактористки похожи на лики старинных икон, только платками повязаны по самые глаза. И все-таки пыль проникает и в нос, и в рот, так что после смены не отплеваться, не отчихаться, не прокашляться. Не унывает только ездовый Евсеич. Его отрядили в бригаду на всякий случай, и он просиживает у кухни, развлекает повариху.

– Я, Марьяша, про присидателя нашего, про Попова расскажу. Ехал он, значить, зимой на пролетке своей, а тут как тут – волки. Обступили его, лошадка дрожит вся, и загрызли бы его и лошадку, только присидатель наш не растерялся. Достает он, значить, карандаш и гумагу и говорит, значить, волкам: «Щас в колхоз запишу!» Волки хвосты пиджалы и тикать! Вот так вот и спасся присидатель наш, – довольно посмеивается Евсеич.

– Ну Вы, Егор Евсеич, и придумаете тоже, – церемонно отвечает повариха. – А я из-за Ваших шуточек вчера пересолила малость, так меня нехорошими словами обозвали и саму чуть не съели.

– А здря не съели. Ты, Марьяша, шибко аппетитная, – шлепает ее Евсеич по круглому заду.

Марьяша ойкает и грозит половником.

– Пожилой Вы человек, Егор Евсеич, а ведете себя неприлично. Вот я Вашей жене пожалкуюсь.

– А што мне жана? Она мне дома жана, а тут я на работе.

А дождя все нет. По утрам собираются на горизонте серые тучи, но к полудню налетает свирепый ветер, разгоняет их, и беспощадное, пыльное солнце сушит степь. Кланяются степному ветру трогательные фарфоровые чашечки гусиного лука и мохнатенькие, как крылья бабочек, фиолетовые и голубые цветки сон-травы. Они тоже просят дождя.

В один из таких сухих и ветреных дней приехали к поселку казахи. Они приехали на скрипучих, запряженных верблюдами телегах, быстро и ловко поставили три юрты на окраине поселка. Мужчины шатром поставили шесты, связали их веревками, обтянули каркас кошмой, и готово – стояли три островерхих конусных жилища. А тем временем женщины разожгли костер, и в подвешенном котелке забулькало варево. Мужчины-казахи были одеты в стеганые чапаны, подпоясанные веревками, на головах – лисьи треухие малахаи. Казахи кочевали – гнали отару овец с южных пастбищ на восточные горные джайляу.

Елубай не знал, кто и когда проложил этот путь, но так кочевал его отец, когда Елубай был еще совсем маленьким, и отец рассказывал ему, что так всегда, сколько солнце стоит над степью, кочевали его предки. Еще отец рассказывал ему, что их род принадлежит к Среднему жузу, Орта жузу, и ведет свое начало от самого Джаныбека. Когда отец умирал, он передал Елубаю шанырак – навершие юрты. «Смотри, Елубай, – сказал отец, – этот шанырак я получил от своего отца, как старший сын, а мой отец получил его от своего отца. Этот шанырак прокопчен дымом многих поколений наших предков, и пока он будет передаваться от отца к старшему сыну, будет жить память казахов». Мудрым был отец, Абылайбек. Он учил Елубая, что за каждой семьей закреплены кочевья, и нельзя занимать чужие кочевья, иначе большая беда придет на землю казахов. Зиму семья Абылайбека проводила в Сары-Арке, за Балхашем. Там зимой выпадало мало снега, и овцы и верблюды могли добывать себе корм. А лето проводили в Баян-Ауле, в предгорьях, где были высокие травы, и скот набирал жир на зиму.

Еще отец учил, что казах не должен жить под крышей. «Пока ночная звезда заглядывает в шанырак, будет жить память казахов, – говорил он. – Сейчас в наши земли пришли урусы, но это не беда. Глупые урусы живут в тесных аулах, прячутся под крыши, а вся степь принадлежит нам, казахам. Говорят, что люди из Старшего жуза, Улы жуза, стали жить в аулах, что люди из Младшего жуза, те, что живут в Тенгизе, стали жить в аулах, стали забывать обычаи предков. Это очень плохо. Но мы из Орта жуза, великая степь Сары-Арка – наша родина, и мы никогда не должны изменять ей».

Вот уже двадцать зим, как прах отца покоится в саманном могильнике в Сары-Арке, двадцать зим Елубай кочует со своей семьей и семьями младших братьев по обычаям предков. Но так много изменилось за это время! Все больше урусов поселилось в землях казахов. Урусы проложили дороги, по которым бегают темир-арбы, железные поезда. Елубай видел эту шайтан-арбу, и его жена Ботагуль со страха упала на землю. Ой, бай! А этой зимой урус-баши, урусский начальник, пришел в юрту Елубая и сказал, что началась война и что Темирбек, его старший сын, должен идти воевать. Ботагуль каталась по земле и царапала лицо, Елубай говорил урус-баши, что Темирбек не знает урус-тили, урусского языка, и что он не умеет воевать, что казахи из Орта жуза не должны воевать, так завещал сам Джаныбек. Но урусский начальник пришел с мультуком, с ружьем, и увел Темирбека. Кому теперь Елубай передаст шанырак своих предков?

Пять зим назад урусы угостили Елубая урусским напитком, они называют его шай. Это черная сухая трава, ее нужно бросать в кипящую воду. Очень понравился шай Елубаю, и с тех пор он каждый год ставит свою юрту там, где живут урусы, чтобы выменять у них шай на еремшик, курт – высушенный овечий творог – или на казы – колбасу из конского мяса.

* * *

Дождь прошел десятого мая. С самого утра жестоко палило солнце, тяжелая безветренная духота опустилась на землю, и все замерло в томительном ожидании. А потом белесое, выцветшее небо стало покрываться перьями, точно стая гусей растеряла их по небосводу, и на юге горизонт налился мутной тяжестью. Медленно и тягуче свинцовел окоем, и там, в этой грязно-серой мути, вспыхивали и потухали малиновые сполохи.

В гнетущей тишине жалко и беспомощно светило солнце, но неумолимо наступал и охватывал небо свинцовый полумрак, и кто-то огромный стал катать по небу и сталкивать железные шары. Тяжелая капля упала рядом с Симой, подняв фонтанчик пыли, потом другая, третья. И вдруг расколовшееся небо грохнуло так, что в испуге заголосили поселковые куры, забились и заблеяли овцы.

Торопливый капельный перестук пробежался и затих. Невидимый режиссер грандиозного действа не торопился. Сначала он погасил уставшее, бесполезное солнце, выждал несколько томительных минут, взмахнул ослепительной дирижерской палочкой, и громовое тутти небесного оркестра обрушилось на истомленную землю. Плотная водяная стена надвинулась и накрыла поселок, разом превратила дороги в пенистые потоки, с яростным весельем заплясала в них. Буйная симфония длилась полчаса, туча уползла к двадцать третьему поселку, освобождая чисто вымытое, лазурное небо. Смущенно улыбавшееся солнце выплыло и зажгло обновленный, освеженный, искрящийся мир. Из дверей хатенок высыпала босоногая, визжащая детвора. Они плясали в мутных лужах и орали от восторга. Свершилось! Будет урожай, будет хлеб!

* * *

Сима проснулась рано и почувствовала, что не уснет больше. Сегодня приезжают Нина с Фредей. С сентября – это сколько? Восемь месяцев или девять? Только короткие письма, что «все хорошо, мамочка, учимся хорошо, на пятерки и четверки, кормят здесь неплохо… Я ходила на родительское собрание к Фреде вместо тебя, учительница похвалила его… Только очень соскучилась по тебе, мамочка. Как там Додька? Не удалось съездить домой на зимние каникулы, а так хотели, так ждали. На Новый год завернули такие бураны! В двух шагах не видно, и классная руководительница наотрез запретила ехать в такую даль. А потом завернули морозы под сорок градусов, да с ветром, а пальтишки, что у меня, что у Фреди, совсем прохудились. Все в нашей школе разъехались по домам, а мы, шестеро из поселка да еще трое из двадцать третьего, соседнего, так и пробыли в школе все каникулы».

Сима старается лежать тихо, только шевельнешься, и заскрипит дощатый топчан, а свекровь Оттилия Карловна спит чутко, а то и совсем не спит ночами. Сима проводит рукой по своему телу. Боже мой, как она исхудала! Выпирают ребра, живот совсем ввалился, грудь как доска, мослами выпирают колени. На женщину не похожа, старуха совсем, а ведь ей и сорока еще нет. После зимы стали шататься зубы, ныть десны. Когда последний раз смотрелась в зеркало? На той неделе в правлении, там в прихожей висит маленькое, тусклое. Все стеснялась подойти, посмотреть. Все время народ, и женщины перед ним крутятся. А тут вышла от председателя, и народу никого нет. Воровато оглянулась, подошла к зеркалу и не узнала себя. Обветренные, в золотушных болячках губы, темные круги вокруг ввалившихся глаз. Цыганка не цыганка, гречанка не гречанка, только на русскую совсем не похожа. Провела рукой по волосам и ахнула: седые пряди выбиваются из-под платка! А что делать? Вот кончится война…

На прошлой неделе как-то вечером пришла к ней соседка. Сима только вернулась с работы, не успела детей из детсада забрать, а тут она заявилась.

– Здравствуй, Серафима. Все никак с тобой покалякать не получается. Все-то ты занята, все по полям, как галка, скачешь.

– Да все некогда, то работа, то дети. Да ты проходи, Николаевна. Садись. Я сейчас чай поставлю. Только заварка у нас морковная. Другой нет, не взыщи.

– Ну, уж какая есть, – Николаевна уже развязывала платок, снимала телогрейку, усаживалась к шаткому столу. – Гляжу я на тебя, Серафима, и сердце мое обмирает, как ты маешься. Вот я и собралась погадать тебе. Карты, они правду скажут, у меня карты от матери моей, наследственные, только для гадания, а чтобы играть в «дурака» – ни-ни! – из-за пазухи появилась пухлая карточная колода. – Вот, значит, крестовая дама – это ты. Вот, значит, три карты в головах – это что у тебя на уме. Думаешь, печалишься ты о чем. Это вот слева три карты – что у тебя на сердце, что заботит тебя. Вот справа – это твои желания, теперь в ногах – это что будет, – Николаевна споро раскидала карты. – Ну, милая ты моя, нехорошо легли карты. Вот он, бубновый король со своим интересом и хлопотами крестовыми, вот что тебя заботит. А вот и туз бубновый, это значит, получишь ты скоро известие от него. Только поперек него лег валет пиковый, нехороший человек лег, и препятствует он. А в ногах у тебя – дорога, только не дальняя, ближняя дорога, и еще король червовый с интересом своим. Получается, что дорога у тебя к нему, к королю этому. Ну, давай теперь раскинем, что было, что будет и чем сердце успокоится, – соседка ловко собрала карты и стала раскидывать их по три. – А было у тебя – дальняя дорога и напрасные хлопоты. Вот так. Теперь что будет. А вот он, король этот червовый! Тут как тут, марьяжный он король, Серафима. А теперь – чем сердце успокоится. Интересом червовым успокоится. Все сходится, Серафима. Карты мои не врут. Я тебе так скажу, интересуется тобой король один. И человек он хороший, и счастье от него тебе будет.

– Да что ты говоришь, Николаевна, какой король? Я же замужем. И не до этого мне.

– А где он, муж-то твой? – соседка картинно развела руками. – Тю-тю твой мужик. Да тебе только слово сказать, и разведут тебя с ним в миг. Что вылупилась на меня? Верные люди мне то сказали. Ну что ты, как кляча последняя, впряглась и тянешь жилы из себя! Посмотри на себя, на кого похожа стала! Я тебе, Симка, добра желаю. Ну и что то, что пальцы у него отстреляны на войне? Зато человек хороший и душевный, жену похоронил честь по чести. Зато ты сыта будешь, да и дети твои сыты будут! – соседка перешла на крик. – А где мужиков-то сейчас найти? Поубивали мужиков наших! И моего тоже! Дура ты, Симка, ей-богу. Такое счастье тебе плывет, а ты… – она только махнула рукой, на ходу завязывая платок.

Сима лежала, вслушиваясь в темноту. Как она устала от этого бесконечного напряжения! Каждый день выискивать, чем сегодня накормить семью, вечером с обмирающим сердцем думать, что будет завтра. А в конце дня от усталости гудят ноги и нет сил. Вот так вот, похоронить себя как женщину… И нет руки, чтобы пожалела, помогла. И конца нет каторжному труду…

Слезы душили, лились, вот уж подушка намокла. Господи, да о чем это я? У меня же есть мои дети! Все четверо, и старшие, Нина и Фредя, и младшие, у меня же на иждивении Оттилия Карловна, она совсем беспомощна… А я тут размечталась, раскисла. Ну все, поплакала и ладно. Нужно брать себя в руки, вон уже окошко посерело, пора вставать, топить печку, варить извечную затируху. Сегодня приезжают дети!

Поезд до станции Шокай дотащился только к полудню. Нина места себе не находила. Мама написала, что договорилась с председателем, их на станции будет ждать бричка. А вдруг забыли, не послали? Как тогда добираться? А может быть, ездовый ждал-ждал поезда, да не дождался, уехал обратно. А поезд тащится, как черепаха… Ну никакого терпения не хватит! Но все обошлось, ездовый крепко спал в бричке на станции, еле растолкали. А потом – целую вечность плелись по полям. Фредя стал клевать носом, дремали и Нинины подруги, Рая и Галя.

* * *

Осокаровская средняя школа – унылое двухэтажное здание с облупленной штукатуркой. Справа, в чахлом скверике, именующемся городским парком, на входе обязательный оштукатуренный пионер, дующий в горн, лишился правой руки, а девушка с веслом – носа и левой ступни. Идет война, не до этого. Центральная аллея упирается в круглый фонтан, давно не знающий воды и заваленный мусором. Вправо и влево от фонтана отходят дорожки, обсаженные желтыми акациями. Акации щедро дарят осокаровским мальчишкам свои тонкие, изогнутые стручки с восхитительно нежными кисловатыми горошинками. Если языком аккуратно слизать горошинки и откусить стручок с конца, получится поющая на разные тона свистулька. Но это летом. Зимой же парк завален снегом, деревья стоят голые и тоскливые, простирая корявые, обветренные руки. Сидения скамеек давно разобраны на дрова, и чугунные их остовы нелепо торчат вдоль дорожек.

Слева к школе прилепился интернат для приезжих. По обеим сторонам темного коридора за фанерными дверями – комнатки на шесть кроватей для старших и на восемь кроватей для младших школьников. В конце коридора – умывальная, ряды литых бачков с гремучими сосками, в углу умывальной – крашеная бочка с водой и жестяным черпаком. Напротив умывальной – столовая с шестью щербатыми столами и лавками вдоль столов. Сюда из города в зеленых армейских термосах привозят жидкий суп, сизую кашу и мутный тепловатый чай.

Топят в интернате плохо, и зимой приходится спать в одежде, скорчившись на соломенном матрасе под колючим солдатским одеялом. Если накрыться с головой, можно наплакаться вволю, пока перестанешь дрожать всем телом и пока не придет сон. А в этом сне – московская светлая школа, Белые Столбы и мама.

Утром ненавистный пронзительный звонок вырывает Нину из потерянного московского рая, и нужно бежать в зловонную обледенелую уборную на дворе, потом, забежав в коридор и преодолев ужас, плескать в лицо ледяной водой из умывальника.

Нина на всю оставшуюся жизнь запомнила первый урок в Осокаровской школе. Она попала в восьмой «А» класс и отвоевала себе место за средней партой вместе с Галей. Баталии за места на задних рядах, камчатке, еще не утихли, когда отворилась дверь и в класс вошла учительница. Она была одета в строгий серый костюм, из которого выглядывала белоснежная с кружевами блузка, и туфли на невысоких каблуках. Темные волосы убраны в строгий пучок. Она прошла к учительскому столу и молча внимательными серыми глазами оглядела класс.

– Ну что же, заканчиваем рассаживаться, – произнесла она негромко, и от ее негромкого голоса почему-то сразу утих классный гвалт. – Вы, молодой человек, садитесь на свободное место вот здесь, справа, а вы, девушки, пройдите вперед на незанятую парту. Со временем вы все найдете себе места по сердцу, а пока давайте знакомиться. Меня зовут Валентина Николаевна Берг, я буду вести у вас русскую литературу и одновременно буду вашим классным руководителем.

Валентина Николаевна была эвакуирована из Ленинграда. Она никогда не повышала голос, ко всем ученикам обращалась на Вы, и от этого почему-то самые отъявленные хулиганы в классе вели себя на ее уроках смирно. Даже непроходимый двоечник Петька Валуй учил для Валентины наизусть стихи Пушкина и получал у нее тройки и даже одну четверку. Что касается Нины, то она влюбилась в Валентину Николаевну с первого урока и твердо решила для себя: она станет филологом, как Валентина Николаевна.

– Сегодня мы начинаем изучать творчество великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина, – однажды начала урок Валентина Николаевна. – Коля, Вам не интересно творчество Пушкина? – долговязый, с граблями-руками, вылезавшими из коротких рукавов, Колька Проценко с шумом выпростался из-за тесной парты. – Вам, Коля, на моих уроках лучше пересесть вперед на свободное место. Хорошо? – и гроза всех учителей Колька послушно поперся на переднюю парту, на ходу смущенно приглаживая непокорные вихры.

А как Валентина Николаевна рассказывала о любви Пушкина к Наталье Гончаровой! И как гневно она обличала этого негодяя Дантеса! Даже Колька не выдержал, вскочил со своей передней парты, сжав кулаки. Да попадись Кольке этот Дантес! Мокрого места от него бы не оставил. Светлой музыкой звучали для Нины пушкинские строки:

Унылая пора, очей очарованье, Приятна мне твоя печальная краса.

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и золото одетые леса…

Слезы восторга и печали катились по Нининым щекам, и не могла она их унять. А однажды Валентина Николаевна пришла на урок какая-то необычная. Прошлась, потирая кулачки, как будто они замерзли, а потом обернулась к ученикам и заговорщицки сказала:

– А знаете что? Давайте сегодня отдохнем немного от русской литературы и поговорим о русском языке. О великом, могучем, правдивом и свободном русском языке. Кстати, чьи это слова? Кто знает? Ну, Нина Вернер, чьи слова? Правильно, это сказал о русском языке Иван Сергеевич Тургенев, поистине волшебник русского языка. Давайте начнем вот с чего. Вы все, конечно, знаете прекрасное пушкинское стихотворение «Зимнее утро». Что, Петя Валуй не знает? Неправда, он слышал его обязательно. Так вот. Оно начинается так: «Мороз и солнце, день чудесный, еще ты дремлешь, друг прелестный, пора, красавица, проснись, открой, подвластны неге, взоры, навстречу северной Авроре звездою севера явись. Вечор, ты помнишь, вьюга злилась…» Остановимся. Необычное, незнакомое нам слово вечор. Не вечер, а вечор. Что, Пушкин ошибся? Нет, не ошибся. Просто это слово сейчас вышло из употребления. А что бы оно могло означать? Кто догадается? Ну, похожее слово… Правильно, вчера. Наши предки говорили вечор – и это значило прошлым вечером. А потом слово видоизменилось, и мы стали употреблять слово вчера. Вот еще пример. Старая русская пословица гласит: «не красна изба углами, а красна пирогами». Это что? Имеется в виду красный цвет? Конечно, нет. Красными наши предки называли красивые, добрые вещи. Красна девица, красное словцо – знакомые выражения, правда? Еще говорят: его не красит этот поступок. И мы понимаем, что речь идет не о краске. Этот корень остался в словах «красота», «прекрасный». А слово-антоним, слово, противоположное красоте? Правильно, Коля, уродство, урод, уродливый. А вы знаете, что на польском языке слово «урода» – это красота, что на украинском языке «вродлiвый» значит красивый? В чем же тут дело? А в том, что первоначально слово урод означало первенец в роду, а потом, со временем, изменило смысл на противоположный. Юродивыми на Руси стали называть блаженных, недалеких разумом людей, а здесь уж недалеко до урода. Или вот еще. Давайте исследуем происхождение слова неделя. Кто предположит? Давайте, Нина, попробуйте. Правильно, от не делать, неделей у наших предков назывался нерабочий, выходной день, а семидневка называлась тыждень. Первый день тыждня был понедельник, то есть после недели. Произошло смещение понятий, но мы воспринимаем это как должное. Вот так меняется наш язык. Русский язык – это живое, растущее и плодоносящее дерево. Он велик и могуч, как сказал Тургенев, потому что наш язык способен щедро принять в себя многие иностранные слова. При этом он не изменяет себе, а органически переваривает эти слова, придает им новую жизнь, а порой и новый смысл. Многие слова, кажущиеся нам исконно русскими, пришли к нам из других языков. Вот, например, слова алмаз, базар, кинжал, колпак, деньги, да, Петя, деньги, не удивляйтесь, пришли к нам откуда? Из татарского, точнее, из тюркского языка, а слова кавалерия, кавалер произошли от слова кавальо, что по-испански означает лошадь. Кавалер – это всадник на лошади. Тихо, успокойтесь. Коля, перестаньте скакать, вы еще не кавалер. А еще удивительнее – это то, что слово лошадь тоже не славянское, а произошло от тюркского алаша-ат, что означает верховой конь! И таких милых казусов в нашем языке множество. Ну, мы с вами сегодня, кажется, совсем разболтались, – застенчиво улыбнулась Валентина Николаевна. – Давайте поступим так: каждый из вас поищет в русском языке слова иностранного происхождения, а на следующем уроке мы их разберем.

Нина стала подражать Валентине Николаевне. Она ходила, как Валентина Николаевна, говорила, как Валентина Николаевна, четко и ясно, и даже переняла у нее привычку в задумчивости трогать кончик носа пальцем. Впрочем, это стали делать все девчонки в классе.

Уроки истории вел Архип Михайлович Коробов, тут же окрещенный Архимедом. Историк был невелик ростом и тяжело таскал покалеченную ногу. Он приносил с собой свернутую в рулон большую карту Советского Союза, вешал ее на стену, и начиналось самое интересное.

– Вот последняя сводка Информбюро, – доставал и развертывал газету Архимед. – За истекшие сутки наши войска вели упорные бои на участках фронтов – Западного, Калининского и Юго-Западного. В результате длительных, упорных боев Красная Армия сломила сопротивление противника под Тулой и разгромила две танковые бригады генерал-полковника Гудериана. В результате боев на рубеже рек Нара, Протва и Ока наши войска перешли в решительное наступление и освободили населенные пункты Наро-Фоминск, Угорский завод, Алексин, Таруса, Щекино, Черепеть, Одоев и сотни поселков, сел и деревень. За истекшую неделю наши войска уничтожили 128 танков, 315 самолетов, 48 бронемашин. Захвачены трофеи: орудий – 484, минометов – 231. Уничтожено и взято в плен более 122 тысяч солдат и офицеров противника. Давайте посмотрим это на карте.

Всем разрешалось вскочить с мест и столпиться вокруг висевшей на стене карты. Черный шнурок фронта с наколотыми булавками, огибавший Москву, начинал двигаться влево, на запад, и Колька с Петькой исполняли ритуальный танец дикарей-папуасов. На шум в класс заглядывал завуч, строгий Федор Федорович, и Архимед объяснял, что это в честь побед Красной Армии, сейчас успокоимся, махал на учеников руками, и все рассаживались по местам. Архимеда любили и прощали ему его нудный предмет, где нужно было запоминать уйму дат и странных имен.

С наступлением весны реляций о победах Красной Армии становилось все меньше, Архимед приходил в класс без карты, строгий и серьезный, рассказывал, что в последние дни наши войска вели на всех фронтах тяжелые, кровопролитные бои с превосходящими силами гитлеровцев и после ожесточенных боев вынуждены были отступить на заранее подготовленные позиции. После разгрома под Москвой немцы направили на восточный фронт новые силы, они окружают Ленинград и рвутся к Донбассу. Красная Армия отступает, но не оставляет без боя ни пяди советской земли.

Стали известны новые свидетельства зверств фашистов на захваченных ими и теперь освобожденных советских территориях. Газета «Правда» рассказывает о чудовищном надругательстве гитлеровских палачей над советской девушкой Зоей Космодемьянской в деревне Петрищево.

– Ей было восемнадцать лет, чуть больше, чем вам, она добровольцем пошла на фронт и была заброшена в тыл немцам с группой товарищей, чтобы вредить немцам. Под ногами немецко-фашистских захватчиков горит земля, и нет им покоя ни на фронте, ни в тылу! Зою схватили и пытали, но она не сказала ни слова, даже настоящего имени своего не назвала, назвала себя Таней. Утром фашисты вывели Зою на мороз босиком, в одном белье и повели на казнь. Она шла по снегу с гордо поднятой головой. «Товарищи, победа будет за нами! – говорила она. – Немецкие солдаты, пока не поздно, сдавайтесь в плен!» А перед смертью она бросила в лицо своим палачам: «Сколько нас ни вешайте, всех не перевешаете! Нас много, и товарищи отомстят за меня!» Фашисты повесили Зою, но подвиг простой советской девушки потряс весь советский народ, и миллионы добровольцев, юношей и девушек, идут на фронт, чтобы отомстить немецким захватчикам за их зверства на нашей земле. Товарищ Сталин сказал: «Наше дело правое. Победа будет за нами!» – голос Архимеда задрожал и осел, он беспомощно оглянулся, махнул рукой и вышел из класса, волоча свою покалеченную ногу.

Нина не могла уснуть этой ночью. У нее перед глазами стояло мертвое лицо Зои Космодемьянской, виселица на снегу и висящее на ней тело. Дрожью во всем теле она ощущала этот смертельный снег, грубое прикосновение веревки к нежной девичей шее. «А смогла бы я вот так, как Зоя, выдержать побои и пытки, смогла бы я босиком по снегу идти на виселицу с высоко поднятой головой? Наверное, нет, – честно признавалась она себе. – Это так страшно, так ужасно – умереть так, как умерла она! На тебя смотрят чужие, вражеские глаза, и никто не узнает о твоем подвиге. Но ведь я комсомолка так же, как Зоя, а комсомол – это помощник партии. Товарищ Сталин и наша партия учат нас быть сильными и смелыми, как Зоя, а я дрожу от страха под одеялом… Что же делать?» – и не находила ответа.

* * *

Подводу качало на ухабах, припекало весеннее солнце. Жужжали и садились на спящих ребят мухи, сонно валился набок ездовый, и еле плелась запряженная в оглобли лошаденка. Время от времени он просыпался, взмахивал кнутом: «Ну, клятая, чтоб тебя!» – лошадка припускала рысь, чтобы через несколько шагов снова перейти на шаг. Нина совсем истомилась, когда наконец подъехали к поселку. Она соскочила с подводы и бегом понеслась вперед, где кучкой стояли отпросившиеся с работы матери, ждавшие детей.

– Мама, мамочка! – прижаться лицом к плечу, вдыхать незнакомые запахи маминой кофточки, подняв глаза, ловить черты изменившегося родного лица. – Ой, мама, ты стала какой-то другой.

– Ну какой другой? Просто жизнь здесь другая. Совсем деревенскими мы здесь стали.

– Мам, ты очень похудела. Ну конечно, я знаю, вам всем здесь крепко досталось, особенно тебе. Ну, мам, мы с Фредей теперь будем тебе помогать. Ой, а это кто? Что за рыжая палка с глазами? Это же Додька! Вытянулся как!

И худющий, не узнаешь.

– Я не Додька, я Гера, – насупилась рыжая палка с глазами.

– Ну конечно, Доденька, ты так вырос, совсем большой. А это Инночка! Я вас целую вечность не видела. Все так выросли, так изменились. Правда, Фредя? А бабушка? Дома? Ой, мам, как я соскучилась по вам всем! Я думала, что мы никогда не доедем, так медленно ехали. А Фредька проспал всю дорогу. Ой, я забыла, там в бричке мой узелок с вещами, мам, там грязное все, не успела постирать, сейчас сбегаю, заберу, мы же здесь постираем? Галя, а ты своих встретила? Галя, это моя мама, я тебе рассказывала, а это Додька, ой, прости, Доденька, это Гера, смотри, какой большой стал. Мама, это Галя, я тебе писала, мы с ней за одной партой сидели… Мам, а у нас учительница… – Нина тараторила не переставая, не в силах остановиться.

– Ну все, все, Нина, прощайся с Галей, пошли домой, там бабушка совсем заждалась.

Чуть светится маленькое окошко, на подоконнике слабеньким язычком красноватого пламени горит фитилек в блюдце. Все наконец улеглись. На печке затихли Гера с Инночкой, тихо посапывает, уткнувшись носом в подушку, Фредя. Разметалась, отбросив одеяло, Нина, Сима два раза поправляла, подтыкала. Она всегда была такой: порывистой, стремительной и нетерпеливой, с обостренным чувством справедливости. Ей трудно будет жить с ее непримиримостью, бескомпромиссностью.

В последние годы в Москве у Нины сложились непростые отношения с Осей. Оба вспыльчивые, обидчивые. Сколько раз разговаривала с Ниной: так нельзя, он все-таки отец, но та и слышать не хочет: не нужен нам такой отец! Бедная девочка, как ей трудно пришлось там, в Осакаровке! Первый раз на положении взрослой, самостоятельной, да еще за младшим братом смотреть. Исхудала, совсем прозрачная стала. Шестнадцать лет исполнилось в феврале, в будущем году – выпускной класс, окончание школы.

Фредя совсем другой, мягкий, добрый, домашний. Всего на три года младше Нины, а она командует Фредей, и тот безропотно подчиняется. «Мам, он как теленок, куда поведут, туда и пойдет! Ты, Фредька, банщиком будешь! Ни на что больше не способен». А Фредя не обижается, терпит все.

Когда Фреде было три года, Нина играла с ним, как с куклой, одевала в свои старые платьица и называла Софочкой. А в шесть Фрединых лет как-то Сима ушла на работу и велела Нине присмотреть за братом. «Мам, а можно ко мне Руфа придет?» Вечером пришла с работы, Фредя молча сидит на стуле, а глаза у него заклеены гуммиарабиком. «Нина, это что такое, что вы с Фредей сделали?» – «А что он подсматривает? Чтобы не подсматривал, мы ему и заклеили». – «И сколько времени он так сидит?» – «Уже давно. Мамочка, ты не волнуйся, я сейчас ему отклею».

Вот уже ему тринадцать, а все та же доброта, невозмутимость и всетерпимость.

А Герка растет хмурым, неприветливым, неулыбчивым. Он проболел всю зиму, и корью, и воспалением легких, только весной стал на ноги. Действительно стал палкой с глазами, ветром качаемой.

Вот кончится война…

8

Сорок второй год войдет в память народа как Год Великого Терпения. Прошла эйфория победы под Москвой. Побед больше не было. Каждый день черный хриплый рупор на стене правления колхоза голосом Левитана траурно и безнадежно сообщал: «Наши войска после длительных, кровопролитных боев… оставили город Киев… оставили город Харьков… оставили город Брянск…» Люди начинали понимать, что случилась катастрофа.

…Что потеряна армия. Тысячи тысяч, миллионы похоронок: «Ваш муж… Ваш сын… пал смертью храбрых…» А если нет похоронки и вот уже пять месяцев нет вестей, что тогда? Тогда еще страшнее: «Пропал без вести». Ну как это может без вести пропасть человек? И не спят ночами жены и матери в мучительной думе: «А что, если сейчас лежит он где-то совсем один, брошенный, раненый, умирающий?.. А что, если лежит он непогребенный?.. А что, если плен?» Целыми эшелонами везут раненых оттуда. Все больницы в городах превращены в госпитали, и в Караганде, и в Акмолинске, там лежат без рук, без ног, обожженные, слепые. Вернувшиеся с фронта раненые рассказывают страшные вещи: наших гонят в наступление с винтовками и пятью патронами, а у немцев – автоматы, пулеметы, косят наших, как траву. Их самолеты летают над головами, сбрасывают бомбы, а наших самолетов нет как нет.

…Что потеряно полстраны. Потеряна Украина, и где теперь взять хлеб? Потерян Донбасс, и где теперь взять уголь и сталь? Потеряны заводы и фабрики, и теперь негде делать танки и самолеты. Потерян Черноморский флот, блокадой окружен Ленинград. Потерян Кавказ, немцы рвутся к Волге и нигде не встречают сопротивления. Война не закончится скоро, как обещал товарищ Молотов, война затянется на многие годы, а чем она закончится?

Только нельзя об этом говорить. На той неделе пришла похоронка к Лизке Пахоменко, мужа ее убили. Лизка просто рехнулась с горя, простоволосая через весь поселок бежала к правлению, кричала, что вас, большевиков-коммунистов, всех к стенке надо. Еле под руки увели ее, заперли в доме. А на другой день из района приехал воронок, двое в фуражках с околышами малиновыми, бугаи оба, морды сытые, Лизку под руки и детей ее, всех троих, и увезли. Так что молчать нужно, бабы.

Но слухи все-таки доходят. Что из Москвы всех эвакуировали, что Алма-Ата и Ташкент забиты эвакуированными, не протолкнуться. Что отменены поезда дальнего назначения, ходят только местные. Что в Караганде схватили немецкого шпиона, говорил, будто до зимы немцы захватят всю страну. Сбрасывают с самолетов листовки, и они по всей стране расходятся, а там по-русски написано, что немцы простых людей не трогают, а только против засилья политруков и большевиков: «Бей жида, политрука, рожа просит кирпича». Пишут, что русские солдаты сдаются в плен, чтобы воевать против большевиков, и что уже целая русская армия воюет на стороне немцев. Что немцы обещают всем казакам, и донским, и кубанским, которых большевики раскулачили и сослали, вернуть прежнее. Что страна держится из последних сил. Идет всеобщая мобилизация, на фронт берут без разбора всех от семнадцати до сорока пяти, и больных, и убогих, мобилизуют лошадей и машины. Из колхоза забрали больше половины лошадей, оставили быков, но, наверное, скоро и быков будут забирать. Мобилизуют все излишки зерна, а какие они, излишки? Детям жрать нечего. Мобилизуют и урезают горючку, а на чем пахать и сеять будем? А что делать? Остается только терпеть. Терпеть без всякой надежды на лучшее. Терпеть, зная, что дальше будет еще хуже.

* * *

Они получили повестки в один день. Через месяц – на призывной пункт, имея при себе кружку, ложку… а потом – на фронт, откуда возвращаются только инвалидами, а чаще – вообще не возвращаются. Всего-то месяц вольной жизни оставался у этих парней.

Они были друзьями-соперниками с самого детства. Мишка Колесник – коренастый, жесткая щетина рыжеватых волос наползла на глаза, тяжелый взгляд исподлобья. Был старшим у самого Колесника, передового бригадира с Красного Стана. Хата у Колесников – самая большая, и полы не земляные, как у всех, а из крепких досок. Колесничиха каждый выходной ножом отскребала эти полы до белизны и застилала домоткаными цветастыми половиками. И все ходили по хате в толстых носках, что вязала из овечьей шерсти бабка Колесничиха, а сапоги оставляли в сенях. Младшие Колесники выскакивали на улицу с горячими лепешками, политыми пахучим соняшниковым маслом, и от янтарного солнечного блеска этого масла сводило скулы у голодных соседских мальчишек. А еще они грызли большие черные куски макухи – прессованного подсолнечного жмыха, и от вида этой макухи слюна заполняла голодные мальчишеские рты. Как особую милость, шестилетний

Петруха позволял отгрызть кусочек. Вот досель, – он отме рял грязным ногтем. – Куды ты кусаешь! Лишку откусил!

А Гришуха Рапай был безотцовщиной. Беспутная баба Рапаиха никому не призналась, от кого понесла Гришку, сколько бы поселковые бабы ни судачили. Только вырос он молодец молодцом. Брови как смоль, очи – только глянет, обмирают девичьи сердца, а чуб – смоляными кольцами из-под лихо заломленной на затылок кубанки. Стан – девичий, тонкий. Походка молодого барса – глаз не отведешь! И все-то давалось Гришке незаслуженно легко и просто. В школе, мальцами были, за одной партой сидели. С Мишки два пота сойдет, пока стихотворение заучит, а Гришка – раз глазами пробежит, и готово, шпарит наизусть! В играх мальчишеских – хоть в асики, хоть в лапту, хоть в лянгу – ну всегда он был первым. С досады Мишка бросался на Рапая с кулаками, но ни разу одолеть не смог, даром что в плечах много шире, да и силой не обижен – первый силач в поселке, колесо от трактора СТЗ легко выжимал на вытянутые руки.

Так и дрались, и мирились, и не мог Мишка Колесник отлипнуть от везунчика Рапая. Какая-то неведомая сила тянула его к нему, и он ненавидел за это себя и ненавидел Рапая, и ничего не мог с этим поделать. И вот теперь эта повестка злосчастная, заткнутая за зеркало, краешек только виден, отняла покой у Мишки, сна по ночам лишила. Все думал и думал, как обстригут его наголо и погонят гуртом, как скотину какую-то, вместе со всеми, его, Мишку Колесника, первого парня в поселке. А потом – фронт, окопы, бомбы и снаряды немецкие. И его, Мишку Колесника, может быть, убьют там. И от этого холодели руки, и противный липкий пот стекал по спине. А Гришке Рапаю – хоть бы что! Еще задорнее скалится белыми, как снег, зубами. Еще веселее отплясывает на танцах в поселковом клубе. Ну как он так может? Неужели там, внутри, не гложет его цепенящий страх?

А время рокового призыва быстро приближается, и не одна дивчина уже льет по ночам слезы. Только Надька Попова, председателева дочка, первая красавица в поселке, гордая и неприступная, ходит, задрав нос. У Надьки – притушенные карие глаза под полукружьями темных бровей, словно хранят какую-то тайну, и Мишка Колесник под ее взглядом теряется и немеет. Надькины припухшие розовые губки редко улыбаются, только разве когда Рапай выкинет очередную свою причуду. У Надьки пышные каштановые волосы заплетены в толстенные, чуть не в руку, косы, и нет таких кос ни у одной дивчины в поселке.

Нина сегодня прибежала с поля пораньше, они с Галей работали на прополке в огородной бригаде.

– Мама, сегодня суббота, нас отпустили, потому что из района привезут кино. Говорят, что «Сердца четырех», и там Целиковская и Самойлов, – тараторила она, быстренько переодеваясь в самое красивое свое платье, белое в крупный горох. – Ты приходи обязательно, кино мировое, а потом будут танцы. Мам, ну я пошла, меня Галя ждет.

Кино действительно оказалось мировым, только кинопередвижка стрекотала прямо над ухом у Симы, пропадал звук и лента рвалась три раза под свист, топот и крики мальчишек: «Сапожники!» Тогда зажигался свет, и киношник из района склеивал пленку. Свет гас, и снова на экране появлялась Целиковская, такая милая, такая довоенная, московская, будто и не было проклятой войны и безысходности степного поселка. И у Симы текли и текли слезы.

С грехом пополам киношник довел кино до конца, старики чинно расходились по домам, а молодежь быстро-быстро стала растаскивать к стенам скамейки. Начинались танцы под настоящую радиолу! Вон, в двадцать третьем поселке танцы под гармошку, а у нас – как в городе! Радиолу купил для клуба Попов еще до войны. Ну что не сделаешь ради единственной дочери!

Вот только пластинок было маловато. Лидия Русланова с ее «Валенками». Ну разве потанцуешь под эти валенки?! Еще «Широка страна моя родная», ну, это для торжественных собраний. Еще были арии «Смейся, паяц» и «Сердце красавицы», тоже не для танцев. Зато были и па-д-эспань, именуемый в обиходе подиспанцем, и «Брызги шампанского», и «Риорита». Эти пластинки отпустили Попову в районном универмаге по указанию самого второго секретаря.

Любимой пластинкой Рапая была венгерка. Было в Рапае что-то то ли цыганское, то ли венгерское. Вихри венгерки зажигали огонь в его крови, и он выделывал такие коленца, что стонали половицы, покрывшиеся за время кино ковром подсолнечной лузги. Ухажером Нины на танцах был Володька Ковалев из третьей хаты справа. Он был, конечно, ничего, только вот танцевал, прямо как медведь, все ноги оттопчет, особенно если вальс.

Вообще-то, кроме Нины да, пожалуй, Рапая (у того все получалось само), никто толком не умел танцевать вальс. И Нина, к зависти девчонок, терпеливо учила: «Так, правую ногу ставишь, потом левую на носок… Раз-два-три, раз-два-три. Да не прыгай ты, как козел, а плавно скользи. Раз-два-три, раз-два-три…» Ох, как нелегко давались бальные танцы поселковым парням!

У Колесника с Рапаем была договоренность: приглашать Надьку на танец поочередно. Первой была венгерка и, конечно, очередь Рапая. Потом Мишка протоптал подиспанец, черт знает, как его, проклятый, танцевать, говорил же Витьке, чтобы не ставил этот подиспанец проклятый! Ну, разберусь с ним! А когда раздались первые звуки «Дунайских волн», Рапай ловко, как на коньках, подскочил к Надьке, и они закружились в танце.

Мишка кусал губы. Ну почему у этого засранца все так получается? Ведь голытьба голытьбой, а девки с него глаз не сводят. И Надька туда же. Вон как улыбается засранцу Рапаю. Мишка вышел на улицу освежиться, и кучка парней у входа замолчала при его появлении. Небось, надо мной посмеиваются! Ну, погодите! Кончился вальс, заиграло еще что-то. Мишка уже не соображал что, подошел к Надьке, а она: «Устала я, Миша». А когда Рапай, засранец, подошел – пошла с ним! Этого Колесник не вынес, схватил

Гришку за плечо: «Выйдем поговорим!» – Ты что, Мишка, взбеленился? Остынь!

– Это ты отстань от Надьки! – заходили желваки на Мишкиных скулах.

И тут же выбежавшие парни стали разводить, растаскивать, унимать их. Рапай только рукой махнул на Колесника. Одернул рубашку и – в клуб. И к Надьке! Черные круги заходили перед глазами у Колесника. Как щенков, отряхнул он ребят, схвативших за руки, бросился за Рапаем, на ходу вытаскивая из-за голенища остро отточенную финку.

– Стой, сука безотцовская!

Лезвие полоснуло по горлу обернувшегося Рапая. Охнула и расступилась толпа, и только радиола продолжала греметь венгерку. Потом и она замолкла. В наступившей оглушительной тишине Нина с ужасом смотрела, как мед ленно оседал, привалившись к стене, Рапай. Кровь ослабевающими толчками била из его горла, его губы беззвучно шевелились, закатывались глаза, краски уходили с его лица, оскалились в жуткой усмешке зубы. Как сломанная кукла, неудобно и некрасиво, подвернув правую ногу, распласталось на полу в луже темной крови то, что еще миг назад было человеком, было живым, ярким и красивым. Преодолев окаменение, Нина бросилась вон, бегом домой, к маме, в теплые мамины объятья, пока мамины руки не успокоили дрожь во всем теле. Долго потом ей будет являться этот страшный приход смерти, долго будут стоять перед глазами белые зубы в жутком оскале.

Колесника с заложенными за спину руками увез в район воронок с двумя краснопогонными милиционерами на следующий день. А через два дня хоронили Рапая. Хоронили всем поселком, и раз за разом звучала над гробом ставшая траурной венгерка.

* * *

Попов верил и не верил, боясь спугнуть ожидание настоящего чуда. Этим чудом были поля нового сорта пшеницы. Полученных в районе семян хватило, считай, на половину посевных площадей. Стебли поднялись невысокие, по колено, зато крепкие, не полягут от осенних ветров. Колосья, безостые, короткие, наливались день ото дня, благо, что лето выдалось доброе, и дожди ранние прошли, и суховеев, слава богу, не было.

Михаил Петрович брал с собой Коваля и отправлялся на Красный Стан – колдовать над посевами. Коваль деревянной складной линейкой размечал квадрат размером метр на метр, становился на колени и считал колосья в квадрате. Потом бережно срывал три колоска, разминал в заскорузлых ладонях, сдувал шелуху, пока в лодочке агрономовской ладони, как в гнездышке, не оставалась щепотка темно-золотистых, еще восковых, не созревших зерен. Потом доставал из своего потертого рыжего портфеля с ручкой, замотанной черной изолентой, весы с чашечками на ниточках, ссыпал на одну чашечку зёрна и долго подбирал крошечные разновесы. Попов снимал свою председательскую кожанку и заслонял, чтобы случайный озорной ветерок не сдул зернышко. Потом агроном доставал свою знаменитую замусоленную тетрадку и долго писал в ней цифры, мусоля обмылок карандаша и шевеля губами.

У председателя уже кончилось терпение, он уже пять раз обошел вокруг своего «козла» – облупленного газика. «Ну, скоро ты там? Сколько получилось?» Коваль внимания на него не обращал, продолжая безмолвно шевелить потрескавшимися губами. Наконец поднял глаза на Попова.

– Энто… Михал Петрович… Тово…

– Чево тово? Ты по-русски говорить можешь? Что получилось?

– Получается, значит, двадцать пять центнеров с гектара…

– А ты не ошибся?

– Да вот три раза пересчитал. А если Бог погоду даст на две недели, зерно нальется, и тридцать получится.

О таком урожае никто и мечтать не мог. В урожайные годы собирали по двенадцать – пятнадцать, а в плохие – и по семь, а тут – двадцать пять!

– Ты вот что, Николай Иванович, рот на замок, молчи в тряпочку. Узнают в районе – понаедут, работать не дадут.

Не тот урожай, что в поле, а тот, что в амбаре. Вот соберем, тогда и разговор будет. Это «гордоиформе» такой урожай даст. А за Острой горой, там, где «саратовскую» сеяли, что соберем?

В августе началась уборочная страда. Попов мотался по полям, выпрашивал в МТС (машинно-тракторной станции) дополнительно комбайны, автомашины и людей в помощь, обещал щедро расплатиться. А поздно ночью сидели с Негодой в правлении и считали. Урожай собирали рекордный, да вот только начни считать – с МТС – расплатись, в районный семенной фонд – отдай, как и обещал, лучшее зерно. В Госзакупки – отдай. В свой собственный семенной фонд – заложи. А самим что остается? А тут еще пришел циркуляр из области: госзайм. Каждый колхозник должен сдать в фонд обороны Родины деньги, а взамен получить красочную, с серпами, молотами и колосьями Облигацию Государственного Займа. После войны, после победы Родина вернет сполна то, что сдано на благо Победы. Только где взять их, эти деньги на госзайм? Конечно, натурой, зерном из заработанного за год. А еще обязательные поставки мяса, шерсти… Вот тебе и рекордный урожай. Как ни считали, как ни гоняли цифры, мало получается в остатке, ой как мало достанется людям. Тяжкий разговор с колхозниками предстоит Попову.

А пока днем и ночью работают люди, сваливаются на три-четыре часа поспать, и снова в работу. Мелкая пыль стоит над полями, где на высокой ноте ревут тракторы и стрекочут комбайны. Мелкая пыль стоит над дорогами, надрывно на ухабах завывают грузовики, везут зерно на ток. И уж совсем нечем дышать на току. Молотилки и веялки поднимают вверх мелкую шелуху, полову, от которой одна защита – закутаться по самые глаза в платок. И все-таки полова проникает и за шиворот, и под юбку, набивается в чулки и чувяки, отчего зудит, щекочет во всем теле. Еще можно терпеть по ночам, все-таки прохладно, а днем, когда палит солнце, – красные круги перед глазами и лопата оттягивает руки невмочь, притулиться бы, прикорнуть в тени, развязав пыльный платок, а тут – крик бригадира: «Встаем, бабы, машина с зерном пришла!» И снова тяжкая, полуобморочная пытка. Но терпят люди, потому что большой хлеб идет, сыты будут дети!

Сутками не спит и Серафима, домой забегает на пять минут, и то не каждый день, сунет узелок с едой, и – снова в поле. Она учетчица-заправщица, на ней – весь учет, без нее никто не разберется в этих гектарах, центнерах, литрах солярки. Еще два дня, еще денек потерпеть… Наконец скошен последний гектар. Падают и засыпают прямо в поле измотанные люди. Теперь учителя собирают детвору – собирать колоски, пропущенные комбайнами. Ни одно зернышко не должно пропасть!

* * *

Уже стемнело, когда выехали домой. Медлительные быки не прибавляли шагу, сколько бы Фредька ни хлестал их кнутиком, только хвостами отмахивались.

– Ладно, Фредя, перестань мучить животных, они дорогу домой знают, сами придут, – Сима сошла с брички и шла рядом, разминая затекшие ноги.

Только Герка лежал на горячих, остывающих постепенно мешках, обхватив их раскинутыми руками, уткнувшись носом, внюхиваясь в пьянящий запах только что смолотой муки. Целых четыре мешка, правда, один не полный, но все же это неслыханное богатство, принадлежащее им!

– Мам, а домой приедем, напечешь пышек? Только чтоб горячие. И с маслом, как у Сажиных. Мам, я целых четыре съем. Нет, целых пять. Ладно?

– Ладно-ладно. Обязательно напеку.

Справа, на западе, пока еще светился горизонт узкой печальной бледно-розовой каемкой, но на небо уже высыпали мелкие звезды. В обманчивом полусвете наступающей ночи пугающе-странно изломано все вокруг. Шагающие впереди быки – уже не быки, а их угловатые тени, чуть угадываемая полоса дороги впереди замыкается коротким клином и исчезает во тьме, пропадает. А что дальше? А вдруг там кончится дорога и быки побредут по колено в чернильной тьме? А если вязкая чернота обступит, накроет их черным туманом? Сима встряхнула головой, отгоняя пугающий морок. Совсем вымоталась за этот трудный день. Нужно идти, тут всего-то десяток километров до дома.

Степь горько пахла нагретой за день полынью, глухо топали по дороге копыта быков, ритмично поскрипывала арба, заунывно тянуло высокую ноту заднее колесо, и от всего этого томительно-сладко кружилась голова. Сима покачнулась и ухватилась за борт брички. Суматошный, бесконечно длинный прошедший день снова и снова разворачивался перед ее глазами.

Вчера было общее собрание колхоза. В президиуме на высокой сцене за столом сидели Негода и уполномоченный из райкома во френче, с ежиком волос и недобрым взглядом. Уполномоченный строго оглядывал плотно набитый клуб и звякал ложечкой о графин, когда уж очень сильно начинали шуметь. Попов стоял за трибуной, читал доклад. Сколько засеяно гектаров, как использовался семенной фонд, сколько горючего получено из МТС… В клубе густо, тяжелыми синими слоями висел самосадный дым, было душно от тесноты сидевших и стоявших сзади, у входной двери, людей, но никто не роптал, только шикали на мальчишек, сидевших прямо на полу в проходах, когда они поднимали возню.

– Михал Петрович, будя нас цифирами своими мучить. Ты прямо скажи… – перебил Попова хриповатый голос с задних рядов.

Уполномоченный зазвякал о графин, но гвалт в клубе уже нельзя было усмирить.

– И то правда! Чаго нам от ентих цифиров!

– Ты лучче скажи, сколько у вас с Негодой получилось! – орали в зале.

– Да, по скольки на трудодень! И не надо нам енти цифири!

Попов поднял руки, укрощая шум.

– Скажу, все скажу, только прекратите хай, а то… – и яблоко тишины прокатилось по рядам, оплеухи получили задравшиеся мальцы, затютюхали справа разоравшееся дите. – Вот что я вам скажу. Урожай мы собрали нынче рекордный. Семьдесят пять тысяч пудов собрали. Такого урожая никогда еще не собирали. На двадцать процентов перевыполнили мы план поставок государству, засыпали в закрома Родины мы сорок шесть тысяч пудов, – кто-то протяжно свистнул в задних рядах, и тут же зазвякал графин. – Досрочно рассчитались мы с МТС, засыпали семенной фонд и возвратили наш долг государству по семенному фонду…

– Кончай баланду травить, – заорал зал. – Скажи, по сколько нам осталось!

Попов опять поднял руку:

– Получилось у нас по пятьсот шестьдесят граммов на трудодень…

– Как по… по пятьсот шестьдесят всего? А за что же мы работали?

С поднявшейся бурей уже нельзя было справиться. Все повскакали с мест, опрокидывая скамейки, наступая друг другу на ноги. Грубый мат, женские вопли, рев грудных, свист мальчишек… уже распахнулись настежь двери, выплескивая пихавшийся, толкавшийся, застревавший в проходе людской поток.

– Через час! В правлении! Все по очереди! – гремел над головами председательский голос.

Симу пропустили вне очереди.

– Ты, Симка, иди, мы тут с Натальей погодим, остынем покамест. Сразу, как дед Петро выйдет.

Дед Петро вышел не скоро. За дверью приглушенно, то поднимаясь до крика, то утихая, звучали голоса. Что-то грохотало и стучало там, точно переставляли столы и лавки. «Неужто до драки там дело дошло? Ой, бабоньки, деду не сдобровать!» – «А ты не регочи, вот погляжу я, как ты там будешь выступать!»

Сима считала и пересчитывала в уме. За неполный год у нее набралось триста семьдесят шесть трудодней. Нина с Фредей за лето заработали сорок два. Итого набирается… Помножить на пятьсот шестьдесят… Получается маловато, но зимой что-то шитьем подработаю… Проживем зиму, а там легче будет…

Наконец дед вывалился из двери. Постоял, бессмысленно поводя глазами, потом сорвал с головы старый свой картуз, швырнул на пол, плюнул, бормоча ругательства и, не разбирая дороги и стоящих людей, пошагал на выход.

– Дед! Ты что это? Совсем сдурел? Картуз-то подыми, – но дед даже не оглянулся.

– Да, бабоньки, крепко там ему досталось, – жалостливо вздохнула Агафья Семенчукова. – Картуз-то подниму, а то затопчут дедов картуз.

Сима робко открыла председательскую дверь.

– Можно? – она закашлялась от тяжелого табачного дыма.

– Заходи-заходи, Серафима, – Попов мерил шагами небольшой свой кабинет. – Накурили тут, не продохнуть. Негода, открой окно, а то сморимся мы совсем. Да ты садись, Серафима, не стой. Погляди, Негода, что там у Серафимы набралось?

Негода залистал страницами конторской тетради.

– Так, Вернер Серафима. Триста семьдесят шесть трудодней минус восемь.

– Какие восемь, Михаил Петрович? – беспомощно оглянулась она.

– Какие-какие. За огрехи на пахоте тебя наказали на правлении. Не знала, что ли?

– А я-то тут при чем? Не я же пахала!

– Не ты пахала, а ты проверяла! Предупреждал же я тебя! Где твои глаза были? Больно добрая, покрываешь всех! – Попов с утра уже выкурил две пачки «Беломора», в горле у него першило, и тяжелая злоба поднималась в душе.

Три часа сидели с Негодой, готовили собрание, хотелось не обидеть никого, а получился скандал. Уполномоченного прислали этого из райкома… Где только они таких зануд берут? После собрания целый час нервы мотал. Не подготовил, вишь, собрание, допустил высказывания неправильные! Грозил вызовом в райком… а ты поработай с ними, с этими людьми, в поле! Как черти работали все лето, падали прямо в борозду, урожай вырастили рекордный, убрали все до колоска… Надеялись сытыми в зиму войти… И на тебе! Государству отдай, эмтээсу отдай, всем отдай, а самим – зубы на полку. И вот теперь каждый разговор – как пытка. С дедом Петром поцапался и теперь сорвался, орал на эту женщину, беспомощно сгорбившуюся на стуле перед ним.

– Ладно, Серафима, ты это, близко к сердцу не принимай, – махнул он рукой. – Время такое. Сколько всего получилось?

– С учетом детей ихних двести тридцать килограмм.

Это без госзайма.

– Теперь, Серафима, давай на госзайм подписываться.

– Какой госзайм, Михаил Петрович, у меня же четверо и старая свекровь…

– Ну, ты меня не жалоби, подписываться положено всем, хочешь – не хочешь. Не менее двадцати процентов. Меньше никак не могу. Итого – сколько там получилось?

Сима вышла на непослушных ногах. Сто восемьдесят четыре килограмма зерна. Поделить на шестерых… ну, Нина с Фредей зимой в интернате… Все равно мало. Правда, хлеба обещали по четыреста грамм на колхозника и по триста на иждивенца…

Ноги совсем подкашивались, и Сима села бочком на борт брички. Туп-туп – медленно ступают быки. Скрип-скрип-скрип – ворочается заднее колесо… это вовсе не колесо, это ворочается, крутится мельничный жернов, и от этого кружения сотрясается все громадное мельничное сооружение. Мельница одна на три поселка, она в двадцать третьем поселке, и Сима выпросила быков с бричкой – смолоть заработанное зерно. С вечера готовили мешки. Два мешка прохудились, и Сима поставила на них крепкие заплаты. Еще очень важно – хорошие завязки для мешков. Развяжется мешок – и просыплется зерно или даже мука, и Сима сшила завязки из ситцевых лоскутков, сложила втрое, дважды прострочила на «Зингере», крепко пришила к мешкам. Не потеряются, не порвутся. На каждом мешке Фредя химическим карандашом вывел «ВЕР», чтобы не потерялись мешки.

Мельница большая, высокая и без окон, только широкие двери. В эти двери заносят мешки с зерном, мельник взвешивает их на больших напольных весах и записывает в большую тетрадь. Потом помощник мельника по лестнице несет на плечах мешки наверх и засыпает зерно в бункер. В мельнице очень шумно, пыхтит движок, отплевываясь сизым солярочным дымом, грохочут мельничные шестерни и, как закованный цепями великан-людоед, жует, грызет зерно двухметровый жернов. В услужении у великана – мельник. Он весь запорошен мучной пылью. Белые пушистые брови, белые усы и бородка, он похож на Деда Мороза. «Нет, не на Деда Мороза, – кричит на ухо Герка. – У Деда Мороза красная шуба и еще Снегурочка. А это – колдун и волшебник из подземного царства. Он охраняет великана и служит ему, он кормит великана, и за это тот выдает нам муку».

Мука сыплется густой струей из-под жернова в лабаз, она горячая и томительно пахнет запахами летнего полуденного зноя. Кружит и кружит жернов, льется мучная струя, и Сима не может оторвать глаза от этого завораживающего движения… Но вот кружение замедляется, тончает, иссякает струя. Сима силится крикнуть, позвать на помощь. Нельзя допустить, чтобы остановилась мельница. Ведь тогда мы останемся без муки!

Но не слушается язык, в звенящей тишине глохнут звуки. Симе нужно бежать, найти кого-то, чтобы снова закружился жернов, но вязнут ноги, и ей не вырваться из липкой паутины. Сима оглядывается, но вокруг никого нет, черная густая тьма окружила ее, и в этой жуткой глухой пустоте она одна.

Сима в ужасе просыпается и долго не может понять, что случилось, и где она оказалась. Безлунная и безмолвная ночь окружает ее. При свете звезд смутно виднеются впереди неподвижные спины быков, и непонятно, где дом, где мельница, где весь обитаемый мир. Сима слезает с брички и чуть не падает. Подламываются, не держат ноги.

– Ну, милые! – уговаривает она быков. – Ну, поехали домой. Пожалуйста. Давайте же. Вот у меня кусочек хлеба остался, – она гладит их морды, и быки шершавыми языками слизывают крошки с ее руки. – Ну, поехали, – и быки трогаются, выворачивают на потерянную дорогу, и снова туп-туп, поскрипывает суставами бричка и тянет заунывную жалобу колесо.

Спросонья по телу пробирает дрожь, холодит между лопатками, но Сима снимает телогрейку: больше нечем укрыть спящих детей. Ну, слава Богу, впереди показался огонек. Это окно в колхозном правлении, там ночью у телефона дежурит дед Павло.

9

Она проснулась с ощущением нежданно пришедшего тревожного счастья. Собственно, она еще не вышла из того удивительного сна, который иногда приходит к людям, насильно лишенным чего-то очень важного в жизни. В этих снах всё очень четко, прозрачно и явственно, каждая деталь, каждое слово врезается в память, и долго потом будет стоять перед мысленным взором, пугая своей неосуществимой реальностью.

Сима шла на работу на Красный Стан по привычной, много раз хоженой, наезженной дороге вдоль лесополосы, опаздывала и торопилась. Она только отошла от поселка, как справа открылась неприметная тропинка. Сима почему-то никогда раньше не замечала этой тропинки, но она, эта тропинка, притягивала Симу волнующим ожиданием чего-то радостного. «Почему я раньше никогда не замечала этой тропинки? Ладно, я только немного пройду по ней, а потом быстро на работу», – решила она.

Тропинка скоро привела в лес, но Сима не удивилась, потому что этот лес был странно знакомым. Вот только нужно вспомнить, обязательно вспомнить, напрячь память… Она оглядывалась, ощупывала взглядом эти сосны. И вспомнила! И сейчас же сосны расступились, и в распахнувшемся просторе впереди стоял… домик дяди Миши в Белых Столбах. Сам дядя Миша сидел на скамейке перед домом.

– ОднакО, Серафима, ты шибко припОзднилась. И пОштО тебя так дОлгО не было? Дети твои совсем заждались.

Сима с бьющимся сердцем открыла дверь, и Нина, а за ней и младшие бросились ей навстречу.

– Мама, мамочка, ты нашла эту дорожку! И мы нашли ее. И бабушка нашла ее.

Мама сидела на лавке под образами, сухонькая, строгая, в темном платочке.

– Симочка, где ты была? – строго сказала она. – Тебя так долго не было.

Сима, торопясь, стала объяснять, что она только на минутку, ей нужно на работу, там, на Красном Стане, ее уже ждут…

– Симочка, уже все кончилось, – сказала мама. – Ты нашла эту тропинку, и больше никуда не пойдешь, и мы будем теперь жить здесь.

– Мама, а как же там? Я же обещала, меня там ждут… А как же Ося?

Мама поднялась с лавки и стала выше ростом. Или это Сима вдруг стала маленькой девочкой?

– Симочка, ты всегда должна слушаться меня, – сказала мама. – Ты не послушалась меня, когда вышла замуж. Но теперь все прошло. А твои дети будут с нами, все будет хорошо, только не забывай эту тропинку, – мама погладила ее по голове, и сладкая волна безбрежного счастья захлестнула Симу.

Светлым пятном слева проявилось окошко, и она никак не могла понять, что было сном, а что было явью. Мама, такая реальная, вот только что бывшая рядом. И солнечные сосны в Белых Столбах. И дядя Миша с пегой бородой. И эта горячая волна счастья… Сима закрыла глаза, пытаясь вернуть волшебный сон. Ну еще немножко побыть там…

Вчера она получила в правлении сразу три письма и бандероль. Это было чудом. Целый год Сима писала сестрам в Москву, посылала запросы об Осе, но все было тщетно. Иногда ее письма почему-то возвращались с лиловой печаткой «проверено военной цензурой». И вот теперь вдруг – целых три письма.

Первое было от Любы. Сестра писала, что в Москве теперь все наладилось, а раньше (три строчки густо замазаны черной тушью), мама живет у них, очень похудела, но еще держится, только стала молчаливой, слова от нее не добьешься, часами молится перед иконой, мы специально повесили для нее в углу. Когда кто приходит, завешиваем на всякий случай занавеской, а то (опять черная тушь военной цензуры).

Второе письмо, в аккуратном конверте, адрес выведен строгим каллиграфическим почерком, – из Молотова, бывшей Перми, от Шуры Ваниной, жены Отто, старшего брата Оси. Шура писала, что, слава богу, самые трудные времена для всех нас прошли. Отто очень ценят на заводе, где он работает (зачеркнуто цензурой), иногда сутками не бывает дома. «Я обратилась к Богу, – писала она, – и это дает мне силы. У нас в Молотове разрешили открыть церковь Богоматери, и я стала прихожанкой этой церкви. Сима, во спасение тебя, твоих детей и твоего мужа, заклинаю тебя, молись Богоматери. Я знаю, как тебе сейчас тяжело, ходи хоть иногда в церковь, и это поможет тебе преодолеть все трудности». Сима вздохнула. Где найти церковь в казахской степи? А если бы и была? Где бы я нашла время… Совсем я очерствела да изверилась. Когда же я последний раз была в церкви? Уже и не упомнишь…

Третье письмо, помятый, в двух местах порванный треугольник, написала Мария, младшая сестра, шестая в Борисовском роду. Мария была странной. Очень разные они были, Симины сестры и братья, не похожие внешне. Кто пошел в отца, кто – в маму, с разной судьбой. Ярко талантливые, как Ляля, Витя, Костя, и простые, скромные, как Николай. Но всех их роднило одно: все они были однолюбы, каждый из них пережил одну большую, единственную любовь. Только вот Алексей не нашел свою половинку. В июне сорок первого, не дожидаясь повестки, ушел он добровольцем на фронт, и в тот же год убили Алешу.

А Мария, красавицей-цыганкой была в молодости, идешь с ней по улице – все мужчины оборачиваются, влюбилась без памяти в женатого. А когда ее Николай, пряча глаза, сказал, что не может оставить семью, Маруся решила, что жить на этой земле больше не сможет. Пыталась покончить с собой. На Дорогомиловском рынке она купила бутылочку яда, оделась во все лучшее и чистое, совсем приготовилась расстаться с жизнью. Вот только материнское сердце шестым чувством почувствовало, что творится с дочерью. Катерина неделю безотлучно сидела с Маней в ее маленькой комнатке в полуподвале на Второй Брестской улице, спала урывками. Маня металась в истерике, кричала, что проклинает мать и весь свет, проклинает Бога, который не дал ей умереть, а Катерина молча гладила Маню по плечам и творила молитвы Вездесущему, дабы простил ее неразумную дочь. На третий день Маня впала в черную депрессию, молча сидела с опущенными плечами и глазами, а мать кормила ее манной кашкой с ложечки. А еще через четыре дня Маня очнулась. Точно не было ничего. Точно забыла она все, что случилось.

С того дня Маня изменилась. Куда девались ее жаркий цыганский взор, куда девалось то изящество нарядов, что пленяло мужчин? Стала Маня распустехой, неопрятной и безразличной ко всему. Перестала блюсти порядок в своей комнатке, и соседи по коммуналке стали жаловаться на грязь на общей кухне и неприятные запахи из Маниной комнаты. Только куда деваться из коммунальной квартиры? Качали головами соседки, да простили. Была Маня доброй и незлобивой, а что с Маней произошло, так этот злодей-женатик в том виноват. Вон какую раскрасавицу упустил.

Работала Маня в гастрономе на Тверской, теперь улицей Горького называют, уборщицей. Жалование у нее небольшое, да перепадает Мане от щедрот гастрономных. Где спишут испортившиеся в перевозке яблоки, где несортица на конфетах перепадет. Рубщики мяса всегда оставляли Мане кусочки и обрезки, и она бескорыстно делилась с соседками по квартире.

«Сима пишу тибе письмо очень жалко мине тибя страдаеш ты незашто, – писала Мария крупным детским почерком, как всегда без точек и запятых. – Все это за грехи наши человеческие Бог на нас насылает а вот ты безвинная овечка и заступится за тибя некаму. Очинно ты добрая всигда была. Как ты с четырмя ребятишками там в ентом кыргыстане мучаешся. Сима ищо я подумала отдай мне Веры дочку инночку а то я совсем одна остаюся смерть придет и некому глаза мне закрыть. А здеся в москве я ее в хорошую школу оддам а вырастет жениха ей найду хорошего. И тибе полегше будет у мамы давеча была она сказала правильное дело. А мама совсем старенькая стала и похудела очинь. Я тут хлопотала у дирехтора гастранома нашево он сказал што можно устроить билет на поезд до вашево поселка и обратно в москву у нево литера такая есть так што по весне я приеду к вам остаюсь младшая твоя сестра Мария».

Бандероль прислали Юргелевичи, давние московские приятели. До войны эта семья жила неподалеку, в Подсосенском переулке, и Юля Юргелевич училась в одном классе с Ниной, сидели за одной партой. «Ой, мама, сколько у них книг! Все стены шкафами и полками заставлены, и там – книги, книги! – восторженно рассказывала Нина. – А какая это семья! Они такие добрые, такие деликатные. Мам, Эсфирь Марковна хочет с тобой познакомиться. Она пригласила нас в субботу прийти к ним на чай. Мам, ну пойдем, ладно? Только без папы, можно? Он же по субботам всегда занят».

Юргелевичи оказались интересными и сердечными людьми, и Сима, собиравшаяся нанести просто визит вежливости, забыла о времени, засиделась допоздна, спохватилась в восемь часов. По дороге домой Нина скакала жеребенком вокруг мамы, заглядывала ей в глаза. «Ну правда, они хорошие? Мам, ну правда, они тебе понравились? Мам, ты им тоже понравилась, правда, я видела!»

С тех пор завязалась у Симы с Эсфирью Марковной спокойная, необременительная дружба. Звонили друг другу по телефону, встречались на гулянье на Чистых Прудах, чаевничали за вазочкой домашнего варенья. Нина таскала от Юргелевичей дивные книжки: Фенимор Купер, Вальтер Скотт, Жюль Верн, Майн Рид, читала их запоем, до полуночи, пока мама силой не отнимала книжку. Герка ревновал сестру к этим книжкам. «Нина, что ты все читаешь и читаешь, а про что ты читаешь? А?» – «Отстань, Додька, ты еще маленький, это не для тебя». – «Ниночка, ну пожалуйста, ну немножечко расскажи… – клянчил Додька. – Там такие картинки… Дяденька едет на коне, а сам без головы… Ну Ниночка, ну расскажи…»

И Нина сдавалась, рассказывала о похождениях ковбоев, о рыцарских поединках. Додька был благодарным слушателем, сидел, разинув рот, и только повизгивал от восторга.

Герка, он же Додька, в четыре года сам выучил буквы, в пять бойко читал и стал запойным читалкой, читал все, что попадалось на глаза. Тоненькие детские сказки он презрительно отвергал: «Подумаешь, там про козлят. Это для самых маленьких». Он читал толстенную «Жизнь животных» Брэма и захватанный томик Пушкина. Его завлекли заглавием «Мертвые души», но там оказалось совсем не про пиратов и приключения, а какая-то непонятная тягомотина.

В двадцать четвертом поселке с книжками было туго. Герка перечитал захваченные впопыхах в Москве два номера журнала «Пионер» и взятые у соседей Шмидтов рассказы Виталия Бианки. Шекспира Герка не осилил и снова перечитывал второй том из собрания сочинений Пушкина.

В бандероли, обернутые плотной бумагой, лежали новенькие три волшебные книжки: «Жизнь на льдине» Папанина, «Жизнь животных» Сетона-Томпсона и «Водители фрегатов» Чуковского. Это был царский подарок от добрых друзей Юргелевичей.

Сима читала и перечитывала письма, бережно трогала пахнувшие типографской краской страницы книг. Это были лучики из того, светлого, довоенного мира, прорвавшие плотную пелену забытья, так долго окружавшую ее в степном изгнании. Значит, со временем все постепенно наладится, уже налаживается, только нужно еще немного потерпеть. Вот кончится война… И вернется прежняя, довоенная жизнь, приедет Ося, они уедут в Москву и будут вспоминать о теперешней жизни, о том, как они сумели пройти через нее и все вытерпели…

…Оконце светлело, а Сима все никак не могла отойти от своего необыкновенного сна. Мама, такая живая, такая явственная, стояла перед глазами, дядя Миша на скамейке перед домом и пьянящая радость от маминых слов: «Все кончилось и никогда не повторится!»

– Сима, ты не спишь? – заворочалась в углу свекровь.

– Да, Оттилия Карловна, нужно вставать. Сон мне такой приснился, как будто я в Москве, так явственно, что никак в себя не приду. Да Вы лежите, лежите, я уже встаю, растоплю печку, тогда и встанете.

Нужно отогнать от себя это наваждение и снова впрячься в ежедневный круговорот: глотая едкий дым, растопить печку; накинув телогрейку, принести из сараюшки топлива на день; испечь на завтрак пресные лепешки; разбудить детей, одеть, отправить в детский сад; бегом на работу, целый день мерить бесконечные поля; затемно возвращаться с работы на гудящих от усталости ногах, а Гера и Инночка уже давно сидят и ждут ее в опустевшем детсаду; мучительно соображать, чем накормить семью на ужин вместо ненавистной затирухи…

Только нельзя позволить себе раскисать, расслабляться. Она уже привыкла, приспособилась к этой жизни, уже не так трудно. И наступающую зиму они проживут не так тяжело, как предыдущую. Потому что все лето Фредя с Герой собирали кизяк в полях, по мешку каждый день, и теперь в сараюшке целая гора, хватит до весны. Есть небольшой запас угля, Попов постарался, выбил в районе.

Правда, уголь мелкий, пыль одна, но Сима уже научилась, как замешивать угольную пыль в ведре и как лепить угольные колобки. Даже есть у Симы две драгоценные коробки спичек, Попов сунул украдкой: «Только, Серафима, молчок про эти спички, достал по случаю». А еще удалось обменять шерстяное платье, последнее из московских, на керосиновую лампу, настоящую «молнию» с ажурным венчиком под стекло и драгоценным ламповым стеклом, стройным и тонким, словно стан молодой женщины. Если вставить стекло в ламповый венчик и покрутить за колесико сбоку, тусклый свет фитиля расцветет волшебным соломенным сиянием, заливая ярким праздником все углы комнаты, и можно будет целый вечер строчить на швейной машинке, слушая Геркино чтение чудесных московских книг.

Притерпелась, научилась жить в беспощадном военном лихолетье вся страна. Научилась работать до упада, пока держат ноги, пахать, косить, точить корпуса мин прямо под открытым небом, куда только вчера выгрузили станки с эвакуированных заводов. Научилась жить впроголодь на хлебную норму, полученную по карточкам. Научилась терпеть и ждать.

Натянутой струной великую страну стянуло терпение, и уже было ясно, что выстоим, что стеной вросли в землю, и нет такой силы, чтобы пересилить это великое терпение. И тогда кончится война, наступит счастье, потому что тогда уже не нужно будет терпеть.

Но никогда больше уже не вернется светлое, радостное и наивное довоенное время с верой в Большую Правду и Большую Справедливость. Потому что война выкосит цвет нации, лучших ее сынов, молодых и сильных, наполнит города и села инвалидами, безрукими и безногими, слепыми, обожженными и контуженными, обозленными величайшей несправедливостью, выбросившей их на обочину жизни. Потому что война разрушит и сожжет полстраны, разрушит миллионы семей, разрушит веру в справедливость, и это будет самым большим разрушением прежней, довоенной жизни. Беспощадное время изменит людей, сделает их более жесткими и жестокими. Долгиедолгие годы не будут заживать раны, нанесенные этому народу, многократно обманутому и преданному.

Да разве есть на земном шаре другой такой народ?! Это ли не чудо птицы феникс, на протяжении семи веков сжигаемой и уничтожаемой иноземными и своими собственными правителями и пророками, и каждый раз поднимающейся из пепла войн, революций и потрясений?!

10

Все последнее время Нина жила в каком-то слепящем счастливом облаке. У нее все получилось, и дальше все-все будет прекрасно. И от этого хотелось петь и вот так вот подпрыгнуть и полететь. Далеко-далеко, к настоящему счастью. Прошло всего полмесяца, как она окончила школу. Ей обязательно нужно было получить медаль, конечно, лучше золотую, но и серебряная тоже хорошо. Медаль нужна, чтобы учиться дальше, поступить в университет на филологический факультет и стать филологом, как Валентина Ивановна. Потому что нет ничего на свете интереснее и лучше, чем великий и могучий русский язык и русская литература, это Валентина Ивановна говорила на уроках. И после уроков, когда Нина приходила на кружок русского языка и литературы. Лучше всего поступить в МГУ или в Ленинградский университет, как Валентина Николаевна, но с Нининой фамилией об этом и мечтать нечего.

Зато можно поступить без экзаменов в Пермский университет, это в городе Молотове, где живут тетя Шура и дядя Отто. Мама переписывалась с тетей Шурой, и та ответила, что будет рада, если Нина приедет и будет жить у них. У Нины захватывало дыхание, когда она представляла себе, как будет жить в этом городе среди лесов, будет ходить в университет и слушать лекции. Их будут читать профессора в очках и с бородами, как у Чернышевского на портрете на стене в их классе.

А потом она окончит университет, станет филологом и будет учить детей. Нина обязательно сошьет себе белую кофточку с кружевами и строгий серый костюм, как у Валентины Николаевна. Правда, жалко маму, ей так трудно в этом поселке, она вся измученная. Но мама сказала, что Нине нужно учиться обязательно. Вот Нина окончит университет и будет помогать маме. К тому же, скоро уже завершится война и все вернется, как было до…

Медаль открывала Нине путь в этот счастливый довоенный мир. Ведь с медалью ее примут без экзаменов, по вызову из университета отпустят из этого грязного, забытого богом поселка.

Нина всего два дня как приехала из Осакаровки. Мама сказала, что ей нужно отдохнуть, но Нина и слушать не хотела. Чего ради она будет прохлаждаться дома! И вот сегодня их с Галей направили на прополку морковки. День клонился к вечеру, светло-золотистое солнце садилось за Красным Станом, бросая прямо в их лица слепящие лучи, и от этого было смешно, потому что от него нужно было заслоняться, а руки были заняты. В одной руке – мешочек, что дала мама, а в другой – морковка, золотистая, как солнышко, с зеленым пушистым хвостом, сладко хрупавшая на зубах. Еще было смешно, что у Гали вокруг рта от морковки были золотистые разводы, а под носом – темные усы, тоже от морковки. Как морковку ни три о юбку, все равно остаются земляные отметины.

– Да у тебя тоже усы! – смеялась Галя. – Как у трубочиста! Вот погляди на себя, у меня маленькое зеркальце есть.

Это было страшно весело, вот так идти, чувствуя приятную усталость в руках и ногах, хрупать дивно вкусную морковку, хохотать друг над другом и вспоминать прошедший год в школе. Морковку они надергали в поле, когда пололи. «А можно?» – спросила Нина у женщин, которые работали с ними. «Ой, хосподи, а то нет, нарвитэ сэбе та й домой скильки понэсэтэ. Хто ж вас повэряты будэ?» Они все набрали себе в мешочки, и Нина с Галей тоже, по десяти морковок. Уж очень хотелось есть, да и для мамы, для Герки с Инночкой, для бабушки. Правда, у бабушки зубы уже совсем плохие, но Нина натрет ей на терке.

– Ну, мы пошли, – сказала Нина женщинам, когда работа была закончена.

– Идыть, идыть, в вас ноги молоды, так шо не чекайтэ нас. Вот уж показались поселковые хаты.

– А помнишь, Галя, как я сдавала эту проклятую тригонометрию? Вот что хотите со мной делайте, а никак в ней разобраться не могу, все эти секансы и косекансы. Так Фёр Фёрыч уж вздыхал и вздыхал, а потом говорит: «Ладно, Вернер, ставлю Вам четверку за Ваши труды, все равно Вам тригонометрия не понадобится в жизни. И только для того, чтобы Вы получили серебряную медаль. Вы же у нас одна медалистка в классе». А за сочинение мне Валентина Николаевна твердую пятерку поставила. И знаешь, что она мне сказала на выпускном вечере? Что мне обязательно нужно поступать в университет. Я хочу на филологический.

– Ой, Нинка, Валентина Николаевна тебя просто полюбила. И есть за что. Ты такая способная! Не то что я. Я что? Я дояркой пойду на ферму. А у тебя в жизни все будет интересно и красиво. Ой, Нинка, как я тебе завидую!

– А помнишь, какая зима была? Как задует, как переметет все! Носа на улицу не высунешь, так и сидели и дрожали от холода… Ой, Галя, что это там такое?

Прямо перед ними на дороге вдруг появилось пыльное облако, заслонившее заходящее солнце, круто затормозила

легковая машина, и из нее вышли двое. Одного Нина знала, это был председатель колхоза Попов. А второй – незнакомый во френче, в полувоенном картузе и хромовых сапогах.

– Так, – сказал тот, что во френче. – Ну-ка, что у вас в сумках? Показывайте, показывайте. Морква. А откуда морква? Значит, с колхозного огорода. Значит, вы похитили колхозную собственность. Так надо полагать, Михал Петрович? Это что ж получается? Вся страна, понимаешь, как один человек… А вы, две молодые, хитите, понимаешь, социалистическую собственность? Этого так оставлять нельзя. Товарищи! – окликнул он догнавших их женщин; у тех почему-то сумки уже опустели. – Ну-ка подойдите сюда. Будьте свидетелями. Вот Вы и Вы, – ткнул он пальцем. – Составляется акт о хищении социалистической собственности. Как ваши фамилии? Вернер? Так ты еще и спецпереселенка! А твоя фамилия? Ткаченко? Так и запишем, – из полевой сумки он вытащил планшет и быстро-быстро начал что-то писать в нем. – Так… Я, уполномоченный райкома Филимонов В. Н., в присутствии председателя колхоза «Трудовой» Попова М. П. и двух свидетелей – назовите ваши фамилии. Как не скажете? Михал Петрович, это что здесь происходит?

Молча стоявший поодаль председатель подошел поближе.

– Пишите, Загоруйко это и Дадашева. А вы, бабы, помолчите.

– Так, свидетели Загоруйко и Дадашева, – продолжал гнусить уполномоченный, – составил акт о злостном хищении колхозной социалистической собственности. В том, что Вернер и Ткаченко, вступив в преступный сговор, похитили социалистическую собственность в виде морквы, по пять кило кажная.

Стоявшие молча бабы постепенно полукольцом обступали уполномоченного, и от этого он трусливо начал пятиться к машине.

– Это что ж Вы, палнамоченый или как Вас там, – из задних рядов кинула одна. – Девчонок наших под суд подводите? За пяток морковок?

– Та вы шо! – загалдели остальные.

– Каки таки пять кило?

– Да, по пятку морковок дывчины натаскали… И шо с того?

– Цельный день на жаре, не жрамши, до горы жопой, от тяпки руки сохнут…

– Та подавись ты той морквой, гад полнонамоченый! – продолжали теснить уполномоченного во френче осмелевшие бабы.

Уполномоченный все пятился, пытаясь защититься от напиравших женщин своим планшетом. Положение спас Попов.

– Ну-ка, бабы, уймитесь! А ты, Наталья, не распускай язык. Что вы разорались? Насчет пяти килограммов Виктор Николаевич немного ошибся, тут по полтора килограмма наберется, это мы поправим. А факт есть факт, и акт подписывать нужно, и с этим мы разберемся в правлении. Ясно я сказал? А теперь расходимся по домам, да и нам с Виктором Николаевичем ехать надо.

Нина стояла подавленная. Как это произошло? Только что светило солнышко и все было таким прекрасным, и вдруг… Точно кто-то выплеснул им на головы ушат с помоями. Ну что они с Галей такого сделали? Им же женщины сказали, что можно… Там же на поле этой морковки осталось… Не пересчитать!

И все же под ложечку, под самые ребра подступило сосущее ощущение, что случилось что-то жуткое, давящее, непоправимое, и от этого нет спасения. Только бежать к маме, рассказать, что они с Галей не хотели ничего плохого сделать, они думали… Но ведь мы с ней украли эту самую злосчастную морковку… И теперь за это придется отвечать… Пусть мама сходит к Попову, попросит, мы за эту морковку заплатим. Или отработаем, если нужно. Да мы целый месяц готовы работать бесплатно! Правда, Галя?

Сима сидела в правлении и ждала Попова. Безнадежно, надрывно жужжала, билась в оконное стекло большая черная муха. Сима чувствовала себя такой же мухой, попавшей в западню. Ее девочка, давно ли была льняной куколкой, трогательной и нежной, а потом она выросла, но осталась такой же трепетной и непримиримой ко всякой несправедливости, к любой фальши… Перед самой войной, в Москве, однажды Нина пришла из школы встревоженная, взволнованная. «Ниночка, что случилось? Что-то в школе?» – «Да ничего, мам». – «Что-то случилось, я вижу. Расскажи мне, вот увидишь, будет легче».

Нина ходила по комнате, потом бросилась, обняла. «Мам, нам в школе сказали, что нужно следить. Потому что враги угрожают нашей Родине. И нам нужно следить и подслушивать, что говорят, даже дома. И если что – рассказывать нашей учительнице. Вот Павлик Морозов, у него отец был против советской власти, и он не побоялся, рассказал про это. Мам, ну ведь у нас совсем не так, правда? Нам сказали, чтобы не рассказывали родителям, а я вот разболтала тебе». Мать прижимала кудрявую головку дочери, гладила. «Ну конечно, ну какие мы с папой враги? Успокойся, пойди умойся и давай обедать». И вот теперь… Ну как это так? Мысли бились, как муха о стекло, отяжелели руки, не поднять. Как защитить дочь?

Уже стемнело, а председателя все не было. Уже, не дождавшись Попова, ушел домой Негода.

– Ну, ты, Симка, только будешь уходить, закрой правление-то. А ключ, вот он, на гвоздик повесишь, знаешь где. Та должон Петрович зайти, он энтого Хвилимонова отправить в район должон. На нашей машине, известно. От взялся на нашу голову энтот Хвилимонов! Цельный день Михал Петрович с ним проваландался, и то ему покажи, и то ему поясни… А толку с него, как с того козла, что у бабки Параски. А вечером нонче, до того как ты пришла, заявились они, так той Хвилимонов на Петровича кричать вздумал у него в кабинете. Я тут сидел, слушал, райкомом, вишь, грозился. И откуль только берут их, энтих полномоченных… Ну, я пошел, Симка, правление закрыть не забудь.

Попов пришел заполночь, запыленный и злой.

– А, это ты, Серафима… За дочку пришла просить… А что я тебе могу сказать? Что соображать ей надо. Не маленькая. Сколько ей? Восемнадцать? Знаю, что школу закончила… Да что ты со слезами-то со своими! У меня самого дочь твоей на год старше. Ну, не сумел я Филимонова уговорить. Бабы на него в атаку пошли, еле отбил его, так он зубами скрежетал от злости, – Попов устало плюхнулся на стул. – Иди домой, Серафима, и без тебя тошно. У меня еще не все дела сделаны. Завтра в райком попробую позвонить. Да вряд ли… Время, Серафима такое, военное время!

Три дня прошли в томительном ожидании. Ночью Серафиме приснилось, что никакой злосчастной морковки не было. Женщина проснулась в серых предрассветных сумерках и не могла заснуть, и боялась пошевелиться, так и терпела до утра. Ну, наложат штраф, утешала она себя, ничего, переживем.

А днем приехали из района. Выездной показательный суд. Вечером в колхозном клубе. На сцене клуба за накрытым красной скатертью столом сидели трое. Судьей была женщина в синем мундире, в желтых перманентных кудряшках, уверенная и дородная. По обе стороны от нее – невзрачные, стертые люди в мешковатых костюмах. Справа от стола на скамейке (на скамье подсудимых!) – две тоненькие девчушки. Нина сидела, опустив голову, теребя подол сарафана. Сима окаменело смотрела на дочь, не понимая, не осознавая, что там, на этом суде, говорилось. Потом женщина в перманентных кудряшках встала и жестяным голосом сказала: «Встать, суд идет». Загремели сиденья, зашумел и смолк клуб. А женщина в перманентных кудряшках все тем же жестяным, не женским голосом стала читать, и ее жестяные слова падали в тишину зала:

– Именем Союза Советских Социалистических Республик, на основании Постановления Центрального исполнительного комитета Совета народных комиссаров СССР от седьмого августа одна тысяча девятьсот тридцать второго года, а также руководствуясь инструкцией цэка вэкапэбэ и Совета народных комиссаров номер шесть тысяч двадцать восемь от восьмого мая одна тысяча девятьсот тридцать третьего года…

Чуждые, непонятные, громыхающие фразы гвоздями вбивались в голову, и до Симы не доходило, какое отношение имели они, эти казенные слова, к двум худеньким дев чонкам, понуро стоявшим там, на сцене, перед буро-красной глыбой судебного стола. Все происходившее казалось ей каким-то чудовищным фарсом. Да, она слышала давно, в Москве, когда у них в квартире собирались мужчины, о суровом законе от седьмого-восьмого, по которому человека за три колоска могли посадить или даже расстрелять. Но это было давно, в страшные тридцатые годы, а потом наша партия и товарищ Сталин поправили зарвавшихся… И потом, это было где-то далеко от московской жизни, это не касалось ее, Симу, ее семью… А теперь – ужасные слова, ужасная несправедливость оглушали ее, давили, тяжелыми веригами сковывали руки… За пяток-то морковок…

– Выездной народный суд постановил: признать гражданок Вернер Н. И. и Ткаченко Г. Т. виновными в организации преступного сговора с целью хищения колхозной собственности… – монотонно, нудно, длинно сучилась нить приговора.

Люди в зале, устав от непонятных, казенных слов, переговаривались, шумели, заглушая судью. Глуховатый дед Сашко, приставив к уху черную заскорузлую ладонь, громко спрашивал у соседей: «Енто шо вона казала?» – «Та помолчи, диду, сам не зразумыв».

Суровая женщина в нелепых желтых кудряшках постучала карандашом по столу.

– Попрошу тишины, иначе буду вынуждена… – она сказала что-то непонятное, но шум утихал. – …Учитывая, что указанные действия подсудимыми совершены впервые, приговорить гражданок Вернер Н. И. и Ткаченко Г. Т., – судья обвела зал взглядом и снова уткнулась в бумагу, – к году исправительных работ каждую в исправительно-трудовой колонии. Учитывая военное время, приговор считать окончательным и не подлежащим обжалованию, —

судья снова обвела зал долгим взглядом. – Приговоренных арестовать немедленно в зале суда.

* * *

Нина проснулась затемно. Болезненный, тускло-желтый свет голой лампочки у входной двери, где за столом, положив голову на руки, спит женщина-охранник. На занозистых дощатых нарах ворочаются, храпят, стонут, сопят женщины разных возрастов. Рядом с Ниной, свернувшись калачиком, спит Галя. Они с Ниной стараются всегда быть вместе, так легче, не так тоскливо, когда знакомый, близкий человек рядом.

Вот уже неделя прошла с тех пор, как их привезли сюда… Всего-то неделя. А сколько этих недель осталось терпеть, целый год! И как только это можно вынести… Снова и снова разворачивается лента этих нелепых, неправдоподобных событий. Этот страшный суд, и Нина вместе с Галей стоит на всеобщем обозрении десятков глаз, точно ее раздели догола и вывели к позорному столбу на площади. Нина знает, что так на самом деле не бывает, чтобы невиновных людей в нашей советской стране… ну, ошиблись немножко, но ведь не преступники же они с Галей…

Но неотвратимо сыплются страшные слова приговора, и все почему-то покорно молчат. Нет смелого, отважного человека, чтобы одним прыжком снизу – на сцену, оказаться рядом и закричать: «Люди, что вы делаете? Это все неправда и несправедливо! Эти девочки не заслужили этого позора! Да, они ошиблись, но они не хотели сделать ничего плохого, они любят нашу Родину, и за это нужно их простить! Они никогда больше не будут…» Да, Нина любит нашу Родину. Вступая в комсомол, она обещала быть преданной и не щадить… Ну почему же так несправедливо?..

Из темного зала на нее смотрят неразличимые глаза, и где-то там мама тоже смотрит на нее… А потом их с Галей затолкали в грязно-зеленую гремучую машину без окон и не дали попрощаться с мамой. Эта одетая в синий мундир женщина с пустыми глазами очень торопилась, орала на шофера. Тот гнал машину так, что Нину с Галей швыряло из угла в угол. Галя до крови разбила щеку, и от ушибов у девчонок саднило все тело.

В Осакаровку приехали затемно, Нину с Галей отвели в милицию, заперли в тесной комнате, где в углу, прямо на полу, сидел какой-то страшный человек, и от него воняло, как от помойки.

Целых три дня их продержали в милиции в Осакаровке, приносили скверно пахнувшую баланду в отвратительно грязных жестяных плошках. Нина два дня не могла притронуться, но потом очень захотелось кушать. Вонючего человека назавтра увели, но, наверное, от него на Нину и Галю накинулись полчища вшей. Они ползали по голове, под рубашкой, и все тело чесалось.

На второй день Нина не выдержала и разрыдалась. Они сидели, обнявшись с Галей, и лили слезы в четыре ручья. Потом решили, что так раскисать нельзя, нужно держаться изо всех сил, если кто-то раскиснет, расхныкается, то другая должна сказать строго: «Хватит стонать!» Вон Павке Корчагину еще хуже доставалось, а он терпел! А Зоя Космодемьянская… Правда, там было другое дело… но все равно надо терпеть, потому что они не виноваты, просто эта судья, эта злюка с кудряшками не разобралась толком, и будет пересуд. И потом ведь очень скоро кончится война!

Нина говорила все очень убедительно, но Галя почему-то молчала, и холодный червячок сомнения шевелился и шевелился там, в глубине, под ложечкой…

Раз в день выводили на прогулку. А это было самое стыдное. Вдруг их увидит кто-нибудь из школы… а вдруг Нину увидит Валентина Николаевна… Ее, преступницу…

На четвертый день повели в санпропускник. В раздевалке с некрашеными лавками велели снять все с себя и срезать все пуговицы, потому что вся одежда пойдет на прожарку, и там пуговицы оплавятся. Там же, в раздевалке, строгая женщина в синем грязном халате остригла их наголо клацающей ручной машинкой. Машинка больно дергала, клочья волос сыпались на плечи, попадали в нос, на голые колени. Цементный пол холодом обжигал ступни, и Нине казалось, что ее мучениям не будет конца.

В моечной был все тот же холодный, цементный, колючий пол и такие же цементные широкие скамьи, и на них пришлось сидеть очень долго, потому что прожарка задерживалась… Зато им выдали по кусочку настоящего буро-серого мыла, и из кранов шла горячая, стреляющая паром вода, и они отмылись от противной вони милицейской камеры.

Наконец строгая женщина в грязном синем халате отворила дверь и крикнула в гулкую цементную пустоту моечной: «Готово, выходим!» В руке у женщины был квач на палке, она опускала его в ведро с остро пахнущей бурой жидкостью и тыкала квачем в подмышки и в лобок. Это было до слез унизительно и стыдно. «Как каких-то скотов», – подумала Нина. А потом была теплушка с зарешеченными окнами и три дня пути до лагеря на станции Агадырь.

Станция Агадырь лежит на полпути между Карагандой на севере и Балхашем на юге. В 1931-м сюда, в голую и плоскую, никем не заселенную степь, пригнали тридцать тысяч крестьян. В центре Казахстана, в Балхаше и Коунраде, были найдены залежи медных руд. Медь нужна была стране, чтобы строить светлое коммунистическое будущее, а для того, чтобы доставлять медь в это светлое будущее, нужна была железная дорога. Из-под Тамбова, Воронежа, Ростова, Краснодара и других российских земель отряды ОГПУ высылали тысячи и тысячи арестованных хозяев земли с семьями: мужчин и женщин, детей и стариков. Их грузили в товарные вагоны и везли, везли… В тесноте и сумраке вагонов умирали люди, и мертвецы лежали рядом с живыми.

Железная дорога кончалась в Караганде, там оставшихся в живых выгружали из вагонов, а дальше – пешком сто пятьдесят километров через безводную степь под прицелом винтовок. До Агадыря дошла только половина арестованных. Уже начиналась зима, и люди рыли норы, чтобы укрыться от пронзительных степных ветров. Суточная норма выработки составляла восемь кубометров грунта – тяжелой каменистой глины, инструменты – кирка, лопата и одноколесная тачка. Не выполнившим норму урезали паек, а это означало неминуемую смерть.

Могилы не копались, умерших клали под насыпь будущей железной дороги. А им на смену везли, гнали все новых крестьян с Дона и Волги. Огромное предприятие по перемалыванию людских судеб – КАРЛАГ – занимало территорию, по площади не уступавшую Франции. Через жернова этой бесчеловечной машины прошли три миллиона советских людей.

Железную дорогу до Балхаша – 491 километр – построили за четыре года, и под шпалы этой дороги легли десятки тысяч ни в чем не повинных, безымянных, стертых из памяти людей. В 1935-м строительство дороги закончилось, но остались бараки для заключенных в Агадыре. И в них, чтобы не пропадало построенное, разместили исправительно-трудовую колонию.

Три саманных барака отгорожены ржавой колючей проволокой от четвертого. Те три – мужские, а четвертый – женский. По углам колонии стоят смотровые вышки, но на вышках никого нет, и они, покосившиеся со временем, торчат нелепыми журавлями. Режим здесь не строгий, в колонию привозят только с малыми сроками, воров-карманников и грабителей, шоферов, совершивших наезды, а также осужденных по указу семь-восемь за хищение колхозной собственности.

Бежать из лагеря бессмысленно, вокруг на полторы сотни километров – голая нежилая степь, негде укрыться, все равно поймают. Раз в два месяца приезжают из Караганды комиссары в малиновых петлицах. Тогда зэков выстраивают в две шеренги.

– Граждане заключенные! – комиссар расхаживает перед строем, заложив руки за спину. – Советская Родина предлагает вам искупить свою вину на фронте, сражаясь с проклятыми гитлеровцами, напавшими на нашу страну. Так сказать, кровью смыть позор преступления. И тогда вы станете равноправными членами нашей Родины. Кто желает – пять шагов вперед!

Угрюмо, склонив головы, выходят вперед добровольцы. Их уведут на проверку, отсеют стариков и малолеток, больных и немощных, уголовников-рецидивистов, а также политических, если они по ошибке попали в колонию вместо лагеря. Политические – это враги народа, и им не разрешено проливать кровь за Родину. Отсеянных вернут в колонию, а взамен увозимых в штрафные роты добровольцев из товарных вагонов выгружается прибывшая смена. Без перерывов работает машина ОГПУ, осужденных обычно направляют на фронт прямо из зала суда, но бывают упущения, а молох войны требует всё новых и новых жертв, и задания по призыву нужно выполнять.

Рано утром, еще затемно, звенят удары колотушкой о кусок рельса, висящий на столбе. Время подъема, и барак наполняется криками конвойных, суматохой и руганью невыспавшихся, обозленных женщин. Нина протискивается в проходе между нарами, выскальзывает из барака на вытоптанную площадку напротив. Здесь проводятся переклички, утренние и вечерние. После теплой вони барака свежий степной воздух щиплет ноздри, проникает под куцую телогрейку, дрожью пробирает по всему телу. Нужно поплотней закутаться и попрыгать, размять затекшие ноги. После долгой и бестолковой переклички с выяснениями, кто болен, кто опоздал, кто в наряде, с грубой бранью старшей надсмотрщицы, Хищницы, как зовут лейтенанта Хижняк заключенные, завтрак – миска супа с ломтем хлеба – и построение в колонну – на работу.

Здоровых мужчин везут на вольфрамовый рудник в двадцати километрах от станции, а женщины работают в швейной мастерской прямо в поселке. Взрослые женщины работают на швейных машинках, низко склонившись над столами, а Нину с Галей определили в закройный цех. Два тяжелых рулона, один – с рыжей байкой для наружной стороны рукавицы, другой – темно-серая парусина для ладони, висят на козлах. Разворачивают полотнища на раскройные столы. Тонким мелком нужно наметить выкройку по шаблону, а затем грубыми овечьими ножницами вырезать. Ножницы тяжелые, натирают пальцы до кровяных мозолей, но нужно терпеть. Только выкройки очень смешные, в три пальца, не как у людей, а как гусиная лапа.

– Галя, смотри, как смешно. Три пальца, это для гусей, что ли?

– Ой, Нинка, ты как маленькая. Это же для красноармейцев рукавицы. Им же нужно стрелять! И третий, отдельный палец – чтобы нажимать на курок. Понятно?

Нине становится стыдно. Какая она глупая! Ведь эти рукавицы, которые они выкраивают, потом сошьют, увяжут в большие тюки и повезут далеко-далеко, на фронт. Нина представила, как молодой боец в полушубке и рукавичках сидит в окопе, над его головой свистят пули, а он не замечает свиста пуль, он смелый, он целится в фашиста, который там, впереди. Прицелился, нажимает на курок… Бабах! Тяжелые овечьи ножницы выскальзывают из рук и с грохотом падают на ногу. Очень больно, но нужно терпеть, не хныкать, потому что идет война и бойцам нужны рукавицы, чтобы победить фашистов…

Очень трудно управляться с ножницами, попадать точно на фигуристый меловой след. Наметить мелком следующие выкройки… Морщась от боли, вырезать выкройки этими проклятыми ножницами… Убрать обрезки в ларь… Растянуть на закройном столе новое рыжее полотнище… Наметить острым мелком выкройки… Ноют руки, ноет неудобно согнутая спина… Мерзнут ноги, совсем порвались носки, и просят каши ботинки.

Нужно терпеть. Вчера получила письмо от мамы. Она получила разрешение на посылку, скоро пришлет теплые вещи и даже валенки на зиму…

11

– Станция Шокай, станция Шокай, кто выходит на станции Шокай, стоянка две минуты, стоянка две минуты, приготовиться, станция Шокай, пропустите, станция Шокай… – старичок-проводник протискивался по вагонному проходу, и Нина спохватилась, заторопилась, прихватив свой тощий узелок.

Два дня, с пересадкой в Караганде, они с Галей добирались до дома. Спали по очереди, сменяя друг друга, на жесткой третьей полке под самой крышей зеленого пассажирского вагона. Сидели на отвоеванном местечке у окна. Однорукий красноармеец сходил на станции Карабас, уступил им место: «Сидайтэ, дывчины, а то зовсэм прытомылыся, стоячи».

За тусклым, заляпанным окном гипнотически кружилась, разворачиваясь, унылая, тоскливая степь. Долго выстаивали на полустанках, пропуская встречные составы. Ночами за окном стояла черная, пугающая темень.

Нина думала о том, что будет дальше. Конечно, с мечтой об университете нужно распрощаться. Что-нибудь в колхозе мама подыщет. В Караганде на вокзале Галя ловко сумела закомпостировать билеты, какая она молодец, Нина бы не смогла! Там же, ожидая посадки, съели последние крошки пайка, того, что завернула им на дорогу добрая повариха в Агадыре. Галя сказала, что поедет до Осакаровки: «Нина, ты прости, не могу в таком виде появиться в поселке, скажут, бродяга подзаборная. У меня здесь подруга, приоденусь немного и через два дня приеду».

Нина спрыгнула с высокой подножки. Вон там, впереди – станционное здание, ничуть не изменилось за год. А как добираться до поселка? Придется ждать оказии, может быть, кто-нибудь… Какая-то женщина, чуть прихрамывая, отделилась от здания, спешит навстречу… Так это же мама! Мама!

– Ой, мама! Какое счастье! Как ты узнала? Да, я писала… но… ой, мама, ты какая-то другая. Да нет, не постарела, просто ты как-то смешно шепелявишь… ой, мама, а что у тебя с зубами? Дай-ка я посмотрю… у тебя же были здесь, справа, зубы с коронками золотыми… – Нина остановилась от неожиданности. – Ты что же, вырвала эти зубы? Ты продала свои коронки? Ради меня?

– Ну, успокойся, ничего страшного, они, эти зубы, у меня давно шатались. Я тебе потом все объясню. Сейчас нужно найти Евсеича, он тут второй день отсыпается. А где же Галя твоя?

Дед Титаренко, он же Евсеич, опухший от сна, долго ворочался, протирал глаза, искал свой треух.

– Ой, Симка, достанется нам с тобой от приседателя! Второй день как прохлаждаюсь тута, на станции ентой, все сено кобыле скормил, спать устал. Поезд припоздал? Да ладно врать-то мне, я старый, но не совсем дурной. Ты куда это моталась ночью-то? Шо-то ты задумала, вижу. Ну ладно, дело это взаправду не мое, ты с присидателем и объясняйся, а я молчок. Но, голубушка! Застоялась, старая! Но, пошла!

– Мам, ты что-то задумала. Расскажи…

– Да ничего, потом, домой приедем. Только я попрошу тебя: приедем – посиди пока дома, никуда не выходи.

Ладно? Потом все объясню.

* * *

Комендант Кравец только что вернулся с обеда сытый, жинка накормила галушками со сметаной. В самый раз вздремнуть за столом, вряд ли кто в такой час придет…

– Тю! Сэрахвыма! Ну, проходь, проходь. Ну что? Пришла дочку на учет ставить? Та где ж вона сама? Га?

– Да не приехала она, Петр Прокопьевич.

– Это как же не приехала? Куды ж вона делась? Я тэбе, Сэрахвыма, щось не пойму.

– А вот, Петр Прокопьевич, чтобы ты понял, – тугой сверток оказался на столе перед комендантом; тот недоверчиво потрогал его, развернул. – Петр Прокопьевич, я к тебе с просьбой большой. Ты пожалей дочку мою. Не приехала она, а ты и не заметил. К тебе документы на нее пришли?

А если и придут… Мало ли что… Война, люди теряются…

– Ты ето на што мэне толкаешь, Сэрахвыма, га? – Кравец надулся праведным гневом и забагровел. – Ты на що мэне толкаешь? Ты ето, знаешь, как ето называется? Ты ето знаешь? Я, ето, при исполнении, значить… а ты…

– Петр Прокопьевич, я же ничего, мы же с тобой здесь одни, никто не узнает. Ну, пощади ты меня. Давай договоримся…

– Договоримся, договоримся… вас вон сколько, а Кравец один и за всех вас отвечай… а донесет кто? А начальство с проверкой нагрянет? – комендант утихал, косился на сверток, соображал. – Ты, ето, давай начистоту, шо задумала.

– Учиться ей нужно, Петр Прокопьевич, в городе большом, она школу с медалью закончила. Ты уж постарайся, подумай, как это сделать.

– Подумай, подумай… за усех Кравец думать должон… Ты ето… – он повертел сверток. – Добавить сюды трэбо.

У мэнэ ж тож начальство е, – он сгреб в ящик стола сверток вместе с еще одной сотенной бумажкой.

Встал, поправив ремень, прошел к двери, удостоверился, что закрыта, вернулся, оперся на стол, низко наклонившись к Серафиме, понизил голос, четко выговаривая каждое слово:

– Я вот тебе что скажу: разговора этого промеж нас, Серафима, не было, дочку твою я не видел. И никто чтобы в поселке ее не видел, не дай бог на глаза кому попадется. Поняла? Не донесут, не прознают – значит, тебе повезло, а что случится, искать будут – отвечать тебе. А я ни при чем, – и снова заулыбался прежним добродушным хох-

лом. – Так як, говоришь, дела у тэбэ? Га? Ну, добрэ, заходь,

Сэрахвыма, заходь, коли трэба будет…

Только когда она пришла домой, нервная дрожь прошила все тело, и отказали ноги.

– Ой, мама, что случилось? На тебе лица нет.

– Ничего, сейчас пройдет, дай только водички попить… ну, всё. Садись рядом, нужно поговорить. Сейчас стали хорошо ходить письма, и мы переписываемся с тетей Шурой. Она написала, что узнала в Пермском университете: тебя примут без экзаменов, только будет собеседование. Будешь жить у тети Шуры как племянница. Только тебе нужно быть поосторожнее, никому ни слова о поселке, об Агадыре. Вы с тетей Шурой договоритесь, как себя вести. А сейчас срочно собирайся, переодевайся, через час идет бричка в Шокай, тебя подвезут. Вот тебе деньги на билет и на первое время, – голос дрогнул, сдерживаемые слезы покатились по щекам, и она засморкалась, вытирая их.

Нина сидела как оглушенная. Ее мама сумела сделать такое… Она выпросила у Попова бричку, тайком вчера вечером съездила в Осакаровку, там у дантиста вырвала зубы, продала этому дантисту золотые коронки. Она все устроила, чтобы Нина училась в университете… Ее мама…

* * *

Вчерашний день пролетел в суете. Закончили сев, неделя без отдыха, спать приходилось урывками, а теперь нужно подобрать все записи, переписать начисто, подсчитать итоги. Серафима вернулась домой затемно, а сегодня с утра заторопилась в правление доложиться. Майское солнце выглянуло первым лучом из-за склона Острой горы, увидело, что мир, умытый вчерашним дождем, ждет его в утренней неге, быстро покатилось вверх-вверх, и Сима остановилась, застигнутая неожиданной весенней радостью. В незапятнанной голубизне неба, в робкой зелени полей было обещание скорого счастья, и она поняла, что сегодня произойдет, должно произойти что-то особенное, долгожданное. «Письмо от Оси», – ёкнуло в груди…

– Сима! Сима! Война… – соседка Ольга, неодетая, простоволосая, бежала к ней.

– Ка… какая война? Что случилось?

– Война кончилась! По радио зараз сказали! – женщины выбегали из хат с платками кое-как на плечах, бросались друг к другу, обнимались, кричали…

А потом заревели. Ни одно горе, ни одна беда не вызвали столько женских слез, сколько было пролито в этот весенний день. Прорвалась плотина терпения, державшая это море женских слез три с половиной года, и можно теперь не сдерживать их, потому что кончилась война, потому что с войной кончилось все самое черное и плохое, что пережили эти женщины, – тяжелый, не женский труд и житье впроголодь, прощание с мужьями и сыновьями, ожидание писем с фронта и страх получить похоронку. Кончились безутешные вдовьи слезы и вихрастая, подрастающая, вечно голодная безотцовщина.

Потом, через двадцать лет, этот день назовут Днем Победы и Славы советского народа. К тому времени уйдут из жизни десятки миллионов побежденных этой войной, безногих, безруких, слепых с синими пороховыми оспинами на лицах, контуженных с трясущимися руками и головами. Они вернулись со страшной войны в надежде, что Родина позаботится о них.

Но Родине будет не до них. Родина бросит их на грязных улицах разрушенных городов и сожженных сел в страшном голоде, постигшем страну в два послевоенных года. Уйдут из жизни и вдовы, истощенные непосильным трудом, ставшие старухами в сорок лет. Пройдет двадцать лет, пройдет смена поколений, и новое поколение, не знающее ужасов самой жестокой и страшной войны в истории человечества, но помнящее великий подвиг народа, самого несгибаемого и долготерпеливого народа на земле, будет отмечать этот день как самое светлое и радостное событие в своей истории.

Часть вторая

…Что будет иметь человек от всего труда своего и заботы сердца своего, что трудится он под солнцем? Потому что все дни его – скорби, и его труды – беспокойство; даже и ночью сердце его не знает покоя…

Книга Экклезиаста, 2-22

1

Улица дощатыми, хлюпающими сходнями спускалась к реке. Вначале уклон был небольшой и приходилось отпихиваться валенками,

но потом санки набирали ход, мчались все быстрее, на полном ходу плюхались в сугроб под берегом, поднимая снежную пыль, и вылетали далеко-далеко, почти до самого того берега. А летом улица зарастала ковром травы-муравы – спорыша и торопливая речка журчала камешками на перекате. Весной и в пору дождей вода в ней была мутно-желтой, на середине брода подступала под самые высоко закатанные штаны, отчего холодная оторопь подступала под ложечку, приходилось осторожно нащупывать босыми ногами шевелящиеся камешки на дне и балансировать высоко поднятыми руками, чтобы не споткнуться и не ухнуть в холодный бурливый поток. После середки дно начинало подниматься, и бегом-бегом до того берега, выскочить из воды, попрыгать на онемевших ногах, спустить подмоченные штанины, надеть тапки и, раздвигая кустарник опушки, погрузиться в лес, пахнущий грибной сыростью. К осени речка светлела и мелела, не доставая до коленок, малинник в лесу наливался мелкой костистой ягодой, и грибы обабки поднимали палую листву коричневыми, поджаренными шляпками. В глубине леса ели смыкали лапы, не пропуская лучей солнца, в тишине под хвойным ковром колдовали лесные гномы, и от их колдовства, раздвигая хвою, вылезали редкие могучие красноголовики. На обратном пути через речку полную тяжелую корзину приходилось устраивать на плече, правая задранная штанина спускалась и полоскалась в воде, на том берегу приходилось снимать штаны и выкручивать воду. Но, несмотря на хлюпающую штанину, была радостная гордость подняться на крыльцо, отворить дверь и крикнуть в глубину: «Мама, принимай!» И нарочито безразличным тоном: «Да там грибов – пропасть, не унести, мы ножки не брали, одни шляпки».

Речка называлась Турой, а городок – Верхотурьем. Письма от мужа к Серафиме в степной поселок № 24 стали приходить сразу, как война кончилась. Ося писал, что теперь им изменили режим содержания, вместо лагеря они теперь на поселении, что теперь возможно воссоединение с семьей, он оформляет документы на вызов их сюда, на Северный Урал, и скоро вызов будет готов.

* * *

В сентябре 41-го семью Иосифа Вернера выселили из Москвы по постановлению Комитета Обороны как лиц немецкой национальности. Серафиму, чистокровно русского человека, с детьми вывезли в казахстанскую степь. За что? За то, что приняла фамилию мужа? Так ведь жена другого брата, Артура, осталась Васильевой, но ее тоже выслали в ту же степь. За то, что они поддались влиянию своих мужей-немцев? Так ведь их с мужьями разлучили. Да и мужья-то эти были немцами только по пятому пункту и давно обрусели, немецкого языка не знали. Так чем же провинились эти люди и почему слова немец и спецпереселенец стали клеймом, на многие годы поставившим за черту изоляции сотни тысяч неповинных людей? Очевидно, причиной тому было тяжелое поражение в начале Войны,

нанесенное советской стране. Кем? Да самым близким другом и союзником – Германией Адольфа Гитлера. Всегда не везло и России, и Советскому Союзу, да и новой России тоже с друзьями и союзниками. Клянутся в любви и дружбе, а потом… без объявления… в спину… Были назначены провинившиеся народы: немцы, финны, румыны, поляки, венгры, болгары, турки-месхетинцы, корейцы, иранцы, курды, потом к ним присоединили крымских татар, чеченцев, ингушей, калмыков, греков, эстонцев, литовцев. Партия, ведомая Вождем, была всегда права. И всегда находила виноватых.

* * *

Дома по улице стояли основательно и разлаписто, сурово глядя на мир двумя невеликими оконцами из-под низко надвинутых крыш из березовой дранки. Урал-от, он шутить не любит, потому рубили здесь избы из толстенных дерев, для тепла чтобы, потому и оконца делали небольшенькие, чтобы тепло сберегать. А уж это баловство, как на Вятке или в Нижнем Новгороде, чтобы избы деревянной кружевной резьбой украшать, уральцы не поощряли. Потому как сурьезной народ-от на Урале-батюшке живет. И говорит здесь народ своим, уральским говором. Не будет, а буат, не электричество, а алектричество говорят. Посередке уральской избы, как поднимешься на высокое крыльцо, из сенцев войдешь-от – русская печь-матушка глядит на тебя открытым горнилом, приветствует чугунами на шестке, кланяется ухватами и кочергами. Слева – хозяйская половина с лежанкой на всю семью, справа – половина квартирантов, без лежанки, но с теплым печным боком, о который так чудесно погреть и занемевшие на морозе руки, и застывшую спину. В избе, в щелях между бревнами, жили рыжие тараканы. Днем они отсиживались в моховых швах, с любопытством поглядывая на новых жильцов, а когда смеркалось, вылезали и начинали бегать по стенам и потолку, шелестеть сухими травинками.

На хозяйской половине жили безмужние женщины. Старшая хозяйка, суровая старуха, с Симой не общалась, на здравствуйте не отвечала, отворачивалась. Она потеряла мужа в войну, а у дочери мужа-то, похоже, никогда и не было, а была пятилетняя дочь, бабкина внучка. Полина работала поломойкой в конторе и мучилась падучей (горе семейное и позор перед соседями). Раз, а то и два в месяц несчастную молодуху настигал эпилептический припадок, скручивал ее маленькое тело железными судорогами, пеной выступал на закушенных губах. Маленькая Марьяша пряталась за широкой бабушкиной юбкой, с ужасом глядя на корчившуюся на половике мать, на закатившиеся материны глаза. «Баб, а баб, а вдруг мамка не очнется…» – «А ничо, ничо, щас полегчет». Корчи понемногу утихали, дрожь пробегала по распростертому, с обмоченной юбкой телу, бабка крестилась: слава Богу, пронесло. Теперь несколько часов мамка будет обессиленно лежать, постепенно возвращаясь к жизни, и эти несколько часов ни старая мать, ни маленькая дочь не подойдут к несчастной. Бог ее, мамку, наказывает за грехи ее, очнется, поди, к вечеру, сама за собой и уберется. Серафиме было бесконечно жаль Полину, но старуха сурово отвергала предлагаемую помощь. «Сами, поди, разберемся, ты вон, своих иди годуй…»

* * *

Когда из Москвы уезжали, было на иждивении у Симы семеро: двое стариков, родителей мужа, и пятеро детей, трое своих и двое – младшей сестры, покойницы Веры. В 42-м умерла младшая Верина дочь Риммочка, следом простудился и умер свекор Иосиф Михайлович, сразу после войны приехала из Новосибирска и забрала к себе Оттилию Карловну сестра мужа Сильва, а потом из Москвы приехала Симина незамужняя сестра – одиночка Мария, забрала старшую Верину дочку Инночку. Старшая Симина дочь Нина уехала в город Молотов учиться в университете, и остались у Симы всего-то двое сыновей, шестнадцати и девяти лет.

Вызов от Оси пришел в июле, еще он прислал литерное требование на билеты от станции Шокай до станции Нижний Тагил Свердл. ж.-д. и денег на дорогу. Началась суета, сборы. Одежку носимую, белье зашить в баулы, чтобы не порвалось в дальнем пути, сшить сумки дорожные, главное – упаковать самое ценное и дорогое – швейную машину «Зингер». Фредя добыл досок и гвоздей, сколотил два ящика, упаковывали тщательно, чтобы не гремело, не разбилось, а то не примут в багаж на станции, туго обвязать, обить проволокой, чтобы не развалился ящик. Радость большая была уехать, но неожиданно почувствовала Сима, как приросла она сердцем к степному поселку. Пять лет трудной жизни. Вспомнить страшно, как все начиналось, а ведь выдержала, выжила, детей подняла, на четвертом году накормила семью вдосталь, козу Катьку на вещи выменяла. Коза жила в сараюшке напротив, хрупала сено и давала в день по полтора литра пахучего молока. А прошлой зимой Катьку загрызли волки. Ночью разметали крышу сарая, растерзали козу, но унести не смогли.

За пять лет Сима столько раз обошла с ходулей-саженем окрестные поля, что с закрытыми глазами сейчас пройти может. Обшивала и наряжала весь двадцать четвертый поселок. Теперь приходили к ней бабы поселковые и горевали: «Ой, Симка, как мы теперь без тебя будем? Прям беда, я ведь собралась только новую кофту тебе заказать… Ой, горе… Ну, да ладно, лишь бы тебе там, на Урале энтом, счастье было». Председатель Михаил Петрович сказал на прощание: «Будь моя, Серафима, воля, нипочем не отпустил бы тебя. Где я такого учетчика, как ты, найду? Мы тут на правлении заседали, решили наградить тебя премией денежной и пай твой колхозный авансом выделить, ты к Негоде зайди, получи». Вечером Сима зашла к Миле, жене Осиного брата. Маленькая, метр пятьдесят ростом, Мила еще в Москве страдала астмой, а здесь, в поселке, в сухом степном климате ей стало немного лучше.

– Сима, мне Артур тоже прислал вызов, но я отказалась ехать. Там климат сырой, мне совсем не подходит, я там совсем слягу. Мне, Сима, мама моя Ефросинья Павловна из Москвы обещала справку достать, что по состоянию здоровья мне показано жить в городе и уход за мной нужен. Если получится, перееду я в Караганду и Артура вытащу по этой же справке. Ну, счастливо тебе, Сима, пиши, не забывай.

По дороге домой зашла на кладбище, посидела у могил Иосифа Михайловича и Риммочки. Попрощалась молча.

* * *

Ося не приехал встречать в Серов, как обещал, добирались до Верхотурья рабочим поездом, потом долго и тревожно сидели на узлах на вокзале. Сима ходила звонить по телефону, пока отец не прибежал, запыхавшийся, изменившийся, забытый за пять лет. «Но, но, ничего, не волнуйтесь, так случилось, запарка на работе. А ты, Сима, тоже хороша, не предупреждала, не звонила… Как это звонила? Ну, значит, меня в конторе не нашли, не передали. Ну, все, все, поехали».

В первую же ночь Ося огорошил:

– Симочка, тут такое дело, ты должна меня понять… Я сам не знаю, как получилось…

На лесозаготовках с топором и пилой Иосиф пробыл всего неделю, как вызвали его к самому начальнику, краснопетличному майору Баркову. Майор сидел за канцелярским столом, копался в серой папке с ботиночными тесемками. Иосиф стащил шапку, доложился, как учили:

– Гражданин майор, трудармеец Вернер по Вашему приказанию…

– А, Вернер… Ты, Вернер, проходи, садись вот сюда. Такое дело тут. Бухгалтер у меня не очень. Да ты сиди, сиди. Отчет за третий квартал сдавать надо, а он опять запутает… Ты, Вернер, в Москве главным бухгалтером работал на фабрике на этой, как ее, да, на «Марата», так вот что. Я тебя от работ лесных освобождаю, ты посиди с ним, с Михалычем, разберись, а тогда поговорим.

* * *

Начиная с 30-х годов лесозаготовки стали исключительно уделом НКВД. Патриотизм и трудовой героизм советских людей – это, конечно, хорошо, но надежнее, если дело доверить чекистам. И чекисты не подкачали. Весь Северный Урал стал огромным лагерем с подразделениями: Ивдельлаг, Богословлаг, Тавдинлаг, Востураллаг, Севураллаг… Чудовищная машина работала четко: туда – ненужный, вредный для строительства социализма человеческий материал, оттуда – так нужный стране лесной материал. Учреждение ИК-14 входило в систему Севураллага, ему выдавался план по лесозаготовкам, велся учет, отчетность, все как завещал Ленин: социализм есть учет и отчетность, особенно в НКВД. С началом войны, осенью сорок первого, в учреждение прислали немцев, поволжских и московских, вдвое прибавили план. Теперь майор Барков рвался на части, и телефонные звонки из Сосьвы, из Управления, донимали его и днем, и ночью. А тут еще вызов в Управление с отчетом на следующей неделе…

Учет в лагпункте действительно был запущен, счетовод-бухгалтер из вольнонаемных был совсем темным, и Иосифу пришлось делать все заново. Заводить правильный документооборот, новые бухгалтерские книги, новые формы отчетности, сидел допоздна, но через неделю все было готово, баланс сошелся, все в ажуре. В Сосьву, в Управление ехали втроем. «Ты, Вернер, не светись, в укромном уголке затаись на всякий случай, пока мы с Михалычем отчет сдавать будем». Отчет прошел без вопросов, в Управлении только подивились тому, как отчет представлен, и на обратном пути майор доверительно сказал, что подал рапорт на него, на Вернера, чтобы, значит, перевести его на вольное поселение и на бухгалтерский учет поставить.

Разные зэки были у Баркова. И уголовники, и политические по пятьдесят восьмой, теперь вот немцев прислали. И крутилась в конторе хищноглазая проныра Валентина Селюкова. Была она осуждена по статье за воровство, а в конторе выполняла разные поручения, носила бумаги, отправляла письма.

– Симочка, я и сам не знаю, как она ко мне подкатилась, ну, грешен, забеременела она от меня. Деньги тянула… – Ося вздохнул, – а дальше что? У нас тут беременных не держат, освобождают досрочно, ну и она освободилась. А потом принесла мне и на стол положила… В одеяльце завернутую. Мол, дочь твоя, ты и воспитывай. С тех пор я о ней, о Валентине, знать ничего не знаю. Как в воду канула. А я что? Посоветовали мне тут, нанял одну женщину из вольнонаемных, платил ей деньги… А недавно она пришла ко мне, говорит, больше не может воспитывать…

Сима лежала, раздавленная будничностью рассказа мужа. Не было у него ни раскаяния, ни сожаления. Только досада и неудобство, что так вот между делом и по недоразумению произошло. Ося мирно похрапывал справа, а Сима до утра не уснула. Как ей теперь с этим жить? А эта девочка, ни в чем не повинная, брошенная матерью… Но ведь это будет вечное напоминание о той, хищноглазой, о том, что произошло между ней и Осей.

Вале шел пятый год. Маленький, пугливый, ощетинившийся зверек в грязных, грубых штанишках, цыпки на руках с обкусанными ногтями, свалявшиеся патлы наползают на глаза. Сима ее отмывала в тазике на полу, ощущая выступающие крылья лопаток и ребрышки под тонкой детской кожей. Ее обноски никуда не годились. Сима свернула их в узел и выбросила в помойку, одела пока в мальчишеское, из которого Герка вырос, подколола булавками, подвернула рукава и штанины. Потом в магазине или на рынке надо будет присмотреть девчачье или перешить из мальчишечьего. Обстригла волосы, посадив на скамейку и повязав простыню вокруг шейки. И кольнуло прямо в Симино сердце, когда проступили на синюшном, отмытом личике Осины черты, робко взглянули на нее Осины глаза.

– Ну вот, мальчики, теперь у вас есть маленькая сестренка, ее зовут Валя. Ты же будешь с ними дружить? – девочка робко кивнула. – Ну вот, а теперь давайте обедать.

Валю нужно было учить всему. Как держать ложку, не проливать суп на стол, не хватать куски хлеба и поскорей запихивать их в рот. Учить умываться по утрам и чистить зубы мятным порошком «Тэ-Жэ», от которого остается холодок во рту, следить за чистотой штанишек и вовремя подмываться. Девочка была послушной, не капризной, вот только по вечерам забивалась в темный угол, сидела, обхватив острые коленки.

– Ну что ты, Валюша, загрустила? Расскажи мне.

– Тетя Сима, а где моя мама?

– Мама уехала, я не знаю, когда она вернется, ты потерпи.

Ося приходил с работы поздно, всегда раздраженный, часто с водочным запахом, торопливо ел, походя спрашивал: «Как Валя?». – «Ничего, привыкает, она уже спит». – «Ну ладно, я устал как собака, постели мне».

А Сима лежала без сна. Горькая обида, обида на Осю, на свою судьбу. Пять долгих военных лет она тянула жилы, в одиночку тянула семейный воз, не зная отдыха, в постоянной тягостной думе о завтрашнем дне. Она смертельно устала. Долгими зимними ночами она мечтала о том времени, когда кончится бесконечная война, когда она станет женщиной с простыми думами о детях и доме, она так надеялась, что все это состоится здесь… И вот… Что происходит с Осей? Как он прожил эти пять лет? Он так изменился, стал чужим, его не интересуют ни дети, ни жена. Его что-то гложет, что-то невысказанное? Ночами он разговаривает с кем-то, вскрикивает, скрежещет зубами, но Сима ничего не может понять. И только предчувствие какой-то беды, какого-то несчастья, которое вот-вот случится. А Ося отмалчивается, избегает разговоров, приходит с работы поздно и в выходные на работе. «Очень много дел накопилось, отчеты нужно готовить…» Он никогда не был особенно внимательным, а теперь… Может быть, это трудармия так ожесточила и изменила его? А может быть… И Сима мучается до утра в тягостных сомнениях.

У Симы хватает забот. Скоро зима, детей нужно одеть, обуть, она робко просит мужа, а у него опять раздражение: «Вечно тебе деньги и деньги… Ладно, достану завтра». Почему он деньги достает, а не зарабатывает? Писал в письмах, что ему как главному бухгалтеру хорошо платят и теперь ты, моя родная, ни в чем не будешь нуждаться. На рынке тревожные разговоры, что скоро урежут норму по хлебным карточкам, картошка дорожает каждый день, а молоко и мясо совсем пропали.

Настало бабье лето, грибная пора, мальчишки каждый день после школы бегут в лес, приносят по корзине грибов.

– А еще, мама, в лесу пропасть брусники, просто все усыпано, а местные не берут бруснику, говорят, пустая ягода, то ли дело черника или клюква, а за клюквой ходят далеко, там большие болота, можно мы в выходной с ними пойдем?

Старая хозяйка Прокофьевна сделала первый шаг к примирению. «Ты, Гавриловна, грибы-от, што малец-от твой таскаат, ты их в печи-то нашей суши, не боись, зимой-от сгодятся». Хозяйская семья жила очень трудно, четыреста рублей получала Марья Прокофьевна за мужа, что погиб на фронте в сорок втором, четыреста-пятьсот приносила дочь за мытье полов, и деньги, что платила жиличка, очень годились вдовьей семье. «Даром, что картоха-то нынче на рынке уже сто рублев-от, добро, што картох-от с осени заготовила, успела, два мешка-от в подвале, авось до весны-то дотянем, а там Бох наш-от милостив», – скупо жалобилась она Симе.

Нина писала восторженные письма о том, как интересно учиться в университете: «И тетя Шура такая добрая, мне совестно, что я у них на иждивении, но теперь я получаю Сталинскую стипендию как отличница, это пятьсот рублей, и все отдаю тете Шуре. Только очень скучаю по всех вас, может быть, зимой на каникулы приеду».

2

В этот день Ося неожиданно пришел среди дня.

– Сима, я на минутку. Такое дело. К нам вечером придут нужные люди, ты постарайся, накрой стол, чтобы все-все было, купи на рынке самое лучшее. И водки купи побольше, две бутылки, нет, три бутылки. И сама нарядись покрасивей. Ну, я побежал.

– Ося, а деньги? На что покупать? Те, что ты принес позавчера, уже почти кончились.

– Ах да, деньги… – он достал из портфеля пачку, – на вот и давай не скупись, чтобы все было прилично.

Сима ахнула:

– Ося, откуда такие деньги? Где ты взял столько денег? – Ладно-ладно, потом… Я тороплюсь.

Нужные люди пришли к вечеру, их было трое. Первый, стройный и моложавый, в габардиновом плаще, галантно поклонился Симе, сняв мягкую шляпу:

– Очень приятно, Каулен Яков Захарович, прошу любить и жаловать. А Вас как? А по отчеству? Очень рад видеть. Вы, кажется, из Москвы? Слышу, слышу московский выговор. Нет, мне, увы, не приходилось. А как поживают Ваши детки? Не торопи меня, пожалуйста, Иосиф, дай насладиться беседой с твоей очаровательной супругой.

Второй был мешковатый и одутловатый с отечными мешками под глазами, одетый в брюки-галифе, офицерские сапоги и серенький пиджак явно с чужого плеча. Он буркнул Симе что-то неразборчивое, не глядя на нее, прошел в комнату, уселся за накрытый стол, замер нахохлившейся зловещей птицей, только глаза молча вращались. Третий, неопределенного возраста и неопределенной внешности, вообще не представился. Пришедшие называли его Николашей. Ося суетился, расплываясь в фальшивой улыбке, потирал руки, помогал всем раздеться. «Сима! Где у нас вешалка? Почему у нас в доме нет вешалки? Да вы проходите, проходите, сейчас все устроим. Сима! Почему на столе нет рюмок? Ах да, стаканы… Вы, Яков Захарыч, уж извините, Сима недавно только приехала, еще не успела обзавестись…» И Симе было стыдно за Осину угодливость и суетливость. Она только-только успела все устроить к приходу гостей. Мяса на рынке не было, пришлось покупать консервы, а цены повергли ее в ужас. Толстой пачки денег едва хватило, лишь немножко удалось оставить на завтра. Наварила картошки, сдобрила постным маслом, очистила и уложила на блюдо селедочку… Детей выпроводила гулять.

Яков Захарович был само обаяние.

– Ах, какой запах, ах, как красив этот стол! Нет-нет, Серафима Гавриловна, без Вас мы за стол не сядем. Николаша, что ты сидишь? Ну-ка, открывай бутылки! Позвольте, Серафима Гавриловна, за Вами поухаживать. Ну-ну, я Вам совсем немножко налью. Позвольте первый тост – за очаровательную хозяйку дома… Ну-ну, Серафима Гавриловна, нужно, нужно немного выпить, чтобы все было хорошо.

Сима выскользнула из-за стола, сославшись на дела на кухне, и мужчины сразу заговорили вполголоса. Они выпили еще по стакану, раскраснелись, стали говорить громче…

– Нет, вы не понимаете, – говорил Каулен. – Судью я, конечно, беру на себя. Я уже узнал, что дело будет вести Самойлова, она всегда ведет подобные дела, эта б…дь берет, и берет по-крупному, я знаю, как и через кого ей дать, но прокурора… Извините, прокурора должен взять на себя Степан Тимофеевич, он из органов, найдите его прежние связи, я тоже постараюсь, помогу кое-что разведать.

У Симы похолодело все внутри, она ухватилась за стену, чтобы не упасть. Судья… прокурор… что это все значит? Какой ужас! Она начала лихорадочно соображать. Этот Яков Захарович, по-видимому, адвокат, Степан Тимофеевич – это Барков, начальник Оси, Ося говорил о нем. Они сделали что-то противозаконное, и теперь будет суд…

Тем временем мужчины прикончили водку, и Николаша достал еще одну бутылку из своего потрепанного портфеля. Баркова совсем развезло, он грохнул кулаком по столу, встал на нетвердых ногах.

– Ты, Яков Заха… Ты, Яша, по… маешь, я те дам денег, много, скоко хошь… Йосип, все в порядке… Я ишо не пьяный… Я те, Яшка… я те дам денег, но ты… ты дол… ты должон купить их усех… Усю их шоблу судейскую, – он не удержался на ногах, опрокидывая посуду.

– Так, товарищи, нам пора расходиться, уже поздно, – Каулен на удивление был совершенно трезв. – До свиданья, Серафима Гавриловна, рад был знакомству с Вами.

Николаша выводил еле переставлявшего ноги Баркова, Ося тоже не вязал лыка, кулем свалился на кровать, Сима разула и раздела его.

На следующий день Ося не пришел с работы. В конторе лагпункта Симе злобно сказали: «Вашего мужа арестовали. За что? Вам лучше знать. Все, не мешайте работать». В следственном изоляторе она выстояла долгую очередь перед окошком с деревянным ставнем. Дежурный за окошком полистал толстым журналом, последил по строчкам толстым пальцем. «Да, арестован. Какое свидание? Он под следствием. Следующий!»

Сима обреченно стояла под мелким осенним дождем. Что делать? Как помочь ему? Ося не мог… Он же не преступник… И вдруг вспомнила. Этот галантный адвокат… Со странной такой фамилией… Ка… Да, Яков… Зиновьевич… нет, Захарович. Каулен. Точно, Каулен. Он добрый и хороший. Он поможет. В коллегии адвокатов подтвердили: да, такой работает у нас, кабинет 33. Обшарпанный кабинетик на два стола, Каулен сидел слева, второй стол пустовал.

– А, это Вы. Проходите, – он был совсем не тем галантным кавалером, глаза смотрели строго и отчужденно. – Пока еще ничего не могу сказать, идет следствие. Статью им предъявляют нехорошую – хищение в крупных размерах. Для Вашего мужа, может быть, удастся заменить на другую, недостаточный контроль, я сделаю все возможное. Деньги? – он скептически оглядел Симу с головы до ног. – У Вас есть такие деньги? И еще, я Вас попрошу, не приходите сюда больше, так надо. Вот телефон, если что – позвоните.

Серый осенний дождик сыпал с низкого неба, сочился безысходностью над хлипкими деревянными тротуарами, неряшливыми мокрыми фестонами проступал на стенах серых домов. Не хотелось идти домой. Как объяснить Фреде, Герке, что произошло? Как скрыться от их вопросов и как сказать правду? Как дальше жить? Оставшихся денег хватит на неделю, а дальше? Зарабатывать шитьем не получается, нет знакомых, вообще в этом городе она и ее дети никому не нужны. Пойти работать? Сима на прошлой неделе попробовала поискать. В отделах кадров ей говорили, что на работу принимают только фронтовиков по направлениям из горкома, а для остальных никакой работы нет, поезжайте на лесозаготовки, там всегда нужны люди, правда, условия там не очень… Она промокла и продрогла. Все, хватит киснуть. Нужно взять себя в руки, идти домой, у нее есть еще кое-что продать… И точно током пронзило: облигации госзайма! Свернутые в рулон и перевязанные бечевкой разноцветные нарядные листы, напечатанные на толстой меловой бумаге, с белозубыми трактористками и бравыми танкистами, с лентами, гербами и венками. Ими в годы войны выдавали заработки вместо денег. Торжественные обещания вернуть сполна занятое на нужды священной войны. В них мало кто верил, в эти обещания, хранили на всякий случай. Но с окончанием войны началось погашение этих облигаций. Каждый месяц на последней странице «Известий» печатались таблицы тиражей, и люди с замиранием сердца водили пальцами по строчкам. Всего одна цифра не сошлась! А вот сошелся номер серии, но подвел номер облигации, ах, как обидно! Но бывало, что все сходилось, и это была радость безмерная. С переездом вот уже три месяца Сима не проверяла, а вдруг… Она почти бежала, молила бога, чтобы получилось, чтобы хотя бы одна облигация выиграла. Они лежат в свертке, спрятаны в белье… Потом целую бесконечность стояла в очереди в Сберкассе, очередь не двигалась. Дрожащими руками сунула в окно сверток облигаций. «Проверьте, пожалуйста…» – «Да вы что, женщина! Вон вывешена последняя, сегодняшняя таблица, проверяйте сами!» – «Ну пожалуйста, я уже давно не проверяла, простите меня». Целых две облигации по последним тиражам погасились, а одна даже выиграла впятеро, и это было спасением. На сколько же этого хватит? Еще поживем, а там… Может быть, суд оправдает или дадут условно…

Суд состоялся через десять дней. Снова Симу, как два года тому назад, когда за пучок морковки судили ее дочь, давила мертвящая, безжалостная казенщина судебного зала. Дело оказалось предельно ясным. Умирали люди на лесоповале. От болезней, от скудной еды, придавленные падающими деревьями. В сорок первом – восемьсот пятнадцать, в сорок втором – пятьсот тридцать… Акты о смерти руководителями учреждения намеренно задерживались, передавались в Управление с опозданием или утаивались, а довольствие, денежное и вещевое, направляемое на умерших людей, присваивалось, подписи в ведомостях на получение подделывались. Советский вариант гоголевских мертвых душ. Бывшие руководители учреждения ИК-14 приговаривались к 10–15 годам, подсудимый Вернер, бывший бухгалтер, обвинялся в самоустранении от государственного контроля и приговаривался к шести годам… с конфискацией имущества. «Какое имущество?» – билось в голове у Симы. Что у нее есть? Боже мой, какая же она невезучая! Захлопнулась дверца, и она оказалась в мышеловке в чужом городе без средств, без надежды. Некому пожаловаться, некому рассказать… И никто ей не поможет…

На третий день пришла комиссия – описывать имущество. Суровая пожилая женщина в зеленых судейских петлицах и еще один – с папкой-скоросшивателем, уселся за стол, развязал тесемки папки, достал чернильницу, помогая себе губами старательно писал. Суровая женщина расхаживала по комнате, недоуменно заглядывая по углам, скользнула взглядом по прижавшимся к стене детям.

– Так. А есть ли еще у вас другое имущество? Нет? А это что? – она подошла к стоящей в углу сложенной швейной машинке, накрытой скатеркой. – Откройте, пожалуйста. Так. Швейная машинка с ножным приводом. Заграничная, – она подняла глаза на стоящую перед ней женщину, на дрожащую, закушенную губу, увидела бездонное отчаяние в ее глазах…

За несколько мгновений две женщины взглядами рассказали друг другу то, что не передать словами.

– Нет, про машинку не пишите, машинка старая и не представляет ценности. Что Вы там написали? Ничего? Так и напишите: ценностей не обнаружено. Все. Подписи. Вы, гражданка, тоже подпишите.

Когда ушли эти двое, ноги перестали слушаться, и она опустилась на табуретку. Дрожали руки, дрожали губы, катились слезы.

– Мама, ну что ты! Мама, успокойся, все прошло. Мама, не плачь, – и Валя… Валя тоже назвала ее мамой.

Прижать к себе теплые детские тельца. Успокоиться. Страшная гроза прошла мимо.

Еще одна беда обрушилась на Симину голову: у Фреди вытащили хлебные карточки. В конце каждого месяца нужно выстоять длинную очередь в райисполкоме, иногда за день не удается пробиться, занимают очередь на завтра, с утра пораньше. После долгой проверки документов на каждого члена семьи выдается листочек серой грубой бумаги с напечатанными квадратиками: «1 окт. хлеб 400 гр.», на детей норма – 300 граммов. Тридцать квадрати ков в месяц – мостик между жизнью и голодной смертью.

Карточки отовариваются только в одном магазине. Там всегда давка, нет сил выстаивать очередь. «Люди на работу опаздывают, а вы тут!» Мужики лезут к прилавку, локтями расталкивая слабых. «Ой! Ногу отдавил, боров непотребный! Куды лезешь, не вишь, робетёнка уханькал, охальник!»

За прилавком толстая баба ножницами вырезает сегодняшние карточки, бросает через плечо: «Две взрослые, две детские». Ражий хлеборез выхватывает с полки очередной кирпич хлеба, точным движением широкого тесака отсекает нужную пайку, бросает на чашку весов, заговорчески спрашивает мальчишку у прилавка: «Тебе с довесочком али как?» Тот смущенно улыбается: «С довесочком, дяденька». Потому что, если довесочек маленький, его можно съесть по дороге, это законно, это плата за толкание в очереди и помятые ребра.

Довеска сегодня было два, одной рукой не возьмешь, поэтому Фредя сунул сложенные карточки в карман, и, пока выбирался из давки, прижав хлеб к груди, его сильно толкнул и притиснул молодой парень. Уже на улице полез в карман, а карточек там нет… Метнулся обратно в магазин, а парня того – след простыл. Женщины в очереди поохали, пожилой мужчина осуждающе заметил: «По очереди-от надобно, а то лезут все, вот оно и получаатся…»

Как дотянуть до конца месяца без хлебных карточек, если булка хлеба на толкучке стоит уже немыслимые деньги – шестьсот рублей, ведро картошки – четыреста? Когда вещи, одежда не имеют цены, единственной ценностью становится еда. На страну неумолимо надвигался голод.

Осталось немножко сушеных грибов, картошку Сима не чистит, варит в мундирах. Если все это растолочь и залить горячей водой, получается серая болтушка, пахнет не очень, но есть можно. От купленной вчера на рынке булки отрезаются маленькие кусочки. До следующего месяца, до новых карточек осталось четырнадцать дней… Нужно дотерпеть.

Как лучик надежды, пришло письмо от Милы. Она сумела добиться перевода в Караганду по состоянию здоровья.

«Сима, – писала она, – я, наверное, родилась под счастливой звездой, потому что все удалось. Этой осенью в нашем колхозе случился неожиданно большой урожай, председатель Попов, умница, сумел извернуться и выдать колхозникам почти по килограмму на трудодень. Сима, я знаю, что в двадцать третьем поселке люди вообще ничего не получили. Кстати, я настояла, и тебе пересчитали выдачу по итогам года, получилось лишних сорок килограммов, твое зерно я получила, смолола, только не знаю, как передать вам. В августе освободился Артур, он в трудармии сумел устроиться поваром на кухне, выжил только этим, говорит, что подкармливал твоего Иосифа, а вот Оскара спасти не мог. Я послала заключение врачей, что я больна астмой и нуждаюсь в уходе, а дочь у меня маленькая и тоже нуждается в опеке, вот его и освободили досрочно. Артур у меня бережливый, деньги, что ему выдавали в трудармии, копил, не тратил, кормился на кухне, и на эти деньги, ну и у меня тоже немного было, мы купили мазанку в Караганде. Сима, я подумала вот что. У нас есть одна небольшая отдельная комната, я рассчитывала, что мама из Москвы к нам приедет, но она отказалась. Мы с Артуром посоветовались, если, как ты пишешь, а вас там плохо и голодно, переезжайте к нам сюда

Я узнала в комендатуре, что, если есть жилплощадь, они могут дать вызов для твоей семьи. Все-таки будем рядом, будем помогать друг другу, пока Иосиф освободится. Караганда – угольный район, снабжается по второй категории, здесь можно жить и есть какая-никакая работа. Только нужно приехать сюда тебе с документами или, в крайнем случае, Фреде. Сима, напиши, что вы решили. Мила и Артур».

* * *

Железнодорожную науку Фреде преподали на станции в Серове, куда он доехал на рабочем поезде с документами и деньгами, зашитыми в подкладку.

– На пассажирском? Да ты, паря, видно, ва-аще первый раз… слушай сюда. На пассажирском ездют только лохи. У тя што, бабок много, штоб проводнику платить, а? Взаправду, есть ишшо путь, энто через заднюю дверь вагона, вот она, ручка, отмыкать заднюю дверь, – словоохотливый веселый парень повертел перед Фрединым носом железякой. – Пробраться через заднюю дверь, завалиться под лавку или на верхнюю полку, и тебя никто не достанет. Только честным пацанам стало это стремно. Урки караулят, пасут тех, кто не из их компании. Они теперь разделились. Которые вокзальные, энти тибрят чемоданы и сумки на вокзалах, и вагонные, шныряют по трое по вагонам. Не дай бог попасться им, порезать могут запросто. Настоящие честные пацаны ездют на товарняках. Токо попутчиков надо найти, двое-трое. Я, к примеру, пробиваюсь к тетке в Одессу, а ты? На юг, значит… Витька! – он оглушительно свистнул. – Витька, которые там пацаны на юга собираются? Тебя как дразнют? Федя, значица. Ты, Федя, держи нос по ветру, иначе… Иди, Витька тебя познакомит с пацанами.

Двое подростков ехали в теплые края, в город хлебный Ташкент, к примеру. Переждать зиму. Там, говорят, не так голодно, на базаре у них – бери – не хочу, вот Серега с Петькой и намылились туда.

– Родители? – заливал Серега. – У Петьки вон отец на фронте погиб, а мать потерялась где-то, а у меня сроду не было их, родителей, в детдоме в войну был, а теперь я вольная птица, куда хочу, туда лечу. На Украине моей нынче не климат, жрать нечего, жить негде. Да ты, Федя, не бзди, мы не урки, мы пацаны честные. Лучше по-честному жить, чем загреметь в лагерь, лес валить. Хочешь с нами – вали денежки, какие есть, в общий котел. Как найти нужный товарняк? Вон видишь, дядька в фуражке с фонарем железнодорожным? Это сцепщик, к нему надо втихаря подкатиться, чтобы начальство не видело, и он за два чирика все чисто выложит, где, на каком пути нужный товарняк и когда пойдет, это дело проверенное.

Самое милое дело в поездке – найти в составе порожний телячий вагон, откатить тяжелую дверь, забиться в угол и слушать бесконечные байки Сереги. «Дело было в Конотопе. Немцы только отступили, все порушено, сожжено, одни трубы торчат, голодуха страшная, сижу я, это, на станции, и тут подкатился ко мне пацан один. Говорит, на Урал нужно подаваться, там войны не было, там лафа, в лесу, говорит, орехов и грибов завались…»

Постукивают на стыках колеса, наползает дрема, как сквозь вату слышится Серегин голос, и это не Серегин, это мамин голос, она сидит за стрекочущей швейной машинкой и говорит, говорит про какой-то Конотоп. Фредя силится объяснить, что нужно ехать не в Конотоп, а в Караганду, но язык не слушается, а мама все повторяет: коно-топ, коно-топ, коно-топ… Нужно встать, остановить швейную машинку, но не слушается правая рука, а мама надвигается на него, трясет за рукав: «Вставай, приехали в Конотоп».

«Какой Конотоп?» – не понимает Фредя. «Совсем очумел, Федька, – говорит мама Серегиным голосом. – На станцию приехали, выметаться надо, а то придут с проверкой». Они пробрались к вокзалу, подлезая под вагоны. На пятачке перед вокзалом станции Петропавловск стоят бабки с пирогами, с вареной картошкой, со щекочущими ноздри запахами желтыми початками вареной кукурузы. «Так, – строит план Серега. – Я, значит, буду торговать пироги у вон той бабки, а вы подходите, будто незнакомые, ты, Федька, толкнешь Петьку, будто невзначай, на бабку прямо, и между собой потасовку устроите, а я – за пироги и – тикать! В разные стороны. Поняли? Встречаемся у нашего вагона».

То, что произошло потом, Фреде вспоминалось как в тумане, урывками. Он толкнул долговязого Петьку, тот нелепо взмахнул руками и повалился прямо на корзину с пирогами. Бабка взвизгнула дурным голосом: «Батюшки! Караул! Грабют!» – и ухватила Петьку за ворот. Тот вырвался, вскочил и с перепугу бросился бежать в сторону вокзала, где уже наперерез ему бежал, свистя, толстый милиционер. Петька развернулся и, петляя, как заяц, помчался назад. Кто-то ухватил Фредю за рукав: «Этот с ним заодно! Держи его!» Фредя вывернулся, ударил мужика по руке и помчался следом за Петькой. Они бежали что есть мочи вдоль товарного состава, слыша позади заливистый милицейский свисток, тяжелый топот ног и женские крики. Петька ловко ухватился за поручни площадки вагона, подтянулся и уже был по ту сторону состава. Фредя следом сделал то же самое, но, спрыгивая с площадки на насыпь, оступился и упал, больно ушиб колено. Теперь они бежали в разные стороны, Петька направо, а он налево. Узкому коридору между составами, казалось, не будет конца, а там впереди уже бежали навстречу какие-то люди. Фредя заметался, на четвереньках просунулся под стоящим справа вагоном, боком ухнул на насыпь по ту сторону рельсов, и тут его охватило жаркой, ревущей и свистящей волной пара, откинуло назад. Паровоз промчался мимо, и перед глазами замелькали, дробно застучали колеса вагонов. Состав тормозил, снижал скорость, скрипел тормозами. Фредька вскочил, ухватился за площадку проходящего вагона, переполз на ту сторону. Снова бежал, переползал под вагонами и бежал. Бежал. Сердце, казалось, выскочит из груди, пот заливал глаза. Звуки погони остались позади, он остановился, огляделся и понял, что заблудился. Станция была узловой, путям, забитым составами, не было числа. Они все были одинаковы, эти вагоны. Где искать тот, на котором… Шло время, а он бродил, не понимая, где находится, возвращался назад… Болело разбитое колено, клоком висел порванный рукав. Что делать дальше? Идти к вокзалу? Но там его могут узнать, схватить. Хотя, что он сделал? Ничего не украл, просто перепугался. Но ведь в милиции запросят документы, а что он покажет? Нет, к вокзалу ему нельзя.

Тяжелая рука опустилась сзади ему на плечо: «Ну вот, попался!» Фредька оглянулся – Серега! «Ну ты, заяц, даешь!

Еле догнал. Айда! – он протянул еще теплый пирожок. – На, подкрепись».

Они сидели в соломе, слушая стук колес набирающего ход поезда, и хохотали.

– Вы, блин, как зайцы улепетывали! Тут такое поднялось! Такая суматоха! А тут еще местные пацаны выскочили, давай бабок потрошить, милиция наскочила, давай их гонять, а я тишком-молчком полную сумку набил, вот она у меня на пузе привязана, и задами, задами тихо ушел.

– А ты, Федька, когда меня толкнул, я прямо на бабку!

А она меня ухватила и орать! Ха-ха-ха! Караул, кричит.

– А ты, Петька, такого стрекача дал! Еле успел за тобой!

Через два дня добрались до Караганды, и было жаль прощаться с ребятами. «Ну, давайте, пацаны. Я приехал. Счастливо и вам добраться». – «Бывай и ты, Феденька, не забывай нас c Петькой».

3

Террикон шахты тридцать один бис устремился в небо гигантским черным конусом, вулканом, изрыгающим из недр земли ее содержимое. Крохотной черной мухой ползет вверх по склону вагонетка, наполненная породой. Глубоко под землей проходчики пробиваются к угольному пласту, выгрызают в камне штреки и камень, это и есть порода, выбрасывают на поверхность. Вагонетка достигает вершины, переворачивается, и катятся по склонам рукотворного вулкана глыбы. Среди проходческой породы встречаются прожилки угля, и они вместе с породой тоже летят вниз. По склонам террикона ползают люди с мешками, уворачиваясь от вулканических бомб, выбирают угольные куски на продажу. На окрестных улицах чумазые мальчишки предлагают собранный уголь по пятьдесят рублей мешок, «чистый уголь без породы, сука буду». Днем и ночью ползает вверх-вниз вагонетка, растет, пухнет черное чудище. По бокам террикона струятся сизые дымки, а ночами он светится тусклыми малиновыми язвочками – это медленно горит угольная пыль. Когда ветер дует оттуда на загородный поселок, от гари першит в горле и тонкая угольная пыль оседает черными разводами на стенах домишек, неистребимо проникает в щели, оседая на подоконниках, на воротниках рубашек, проникает в души людей. Поселок начинается в трехстах метрах от шахты, сразу за пустырем с бегущим по нему ручьем. Это вода, которую откачивают из шахтных забоев. Поселок-самострой называется Загородным, или Шанхаем. Вся шахтерская Караганда – это поселки: Тихоновка, Федоровка, Михайловка, Сортировка, Копай, Шанхай, Вторая шахта, Тридцать первый бис… В центре собрания поселков – Старый город с райисполкомом, универмагом и чахлым парком. Парк давно заброшен, запущен, от былых скамеек остались лишь чугунные боковины, они косо и нелепо торчат вдоль заросших дорожек. Облезла штукатурка бетонных чаш, и неизменная бетонная грудастая девушка на входе потеряла свое весло. Все скопище поселков обречено на умирание, потому что под ними – шахтные выработки. Вырабатывается уголь, идет посадка забоев, и оседает земля на поверхности, кренятся дома, их подпирают бревенчатыми упорами, трещины бегут по стенам, проваливается асфальт посреди улицы. А в пяти километрах, на нетронутых пластах, строится Новый город, город будущего, с пятиэтажными домами, стадионом и Горным техникумом. Строят Новый город пленные немцы. Каждое утро строем в сопровождении автоматчиков понуро и молча идут на стройку пленные. Сотни глаз провожают их, с оторопью вглядываются в чужие лица. Пытаются понять. Вот они, враги, обрушившие нашу мирную жизнь, они убивали наших мужей, детей… В наших кинофильмах немцы – фашисты, подлые, жестокие, безжалостные убийцы, против которых вставала страна огромная, вставала на смертный бой. А теперь вот они простые, не страшные люди. Вопросы, на которые нет ответа: почему в войну они морили нас голодом, а теперь мы кормим их? И кормят их лучше нас, и живут они в лагерях лучше нас, у них там чисто и тепло, а у нас… Проклятые вопросы. Некому их задать. Молча стоят люди на обочине, провожая глазами колонну.

Как степные ласточки лепят свои гнезда, также в шахтерском Загородном поселке строятся мазанки-дома из степного материала – глины, смешанной с соломой. Мазанки лепятся одна к другой без разрывов, длинной вихляющей кишкой. Между ними вьются грязные, узкие, ухабистые улочки. Первая Загородная улица, Вторая Загородная, Третья Загородная… Шестая… Десятая. Трудно здесь почтальонам. Нет вывесок с названиями улиц, редки номера домов. Но находят, потому что здесь люди знают друг друга. Вся жизнь выплескивается наружу из тесных каморок на улицы. Вместе с помоями, вместе с золой из печек.

– Вам Титаренковых? Которых Титаренковых? У которых бабка Прасковья давеча померла или у которых сына посадили? А-а-а. Так те Титаренковы не здесь, а на Пятой Загородной живут. Вы вот чуток вперед пройдите, там проулок будет, в него направо поверните, потом еще направо, там спросите.

Мазанки низкие, в рост человека. Прямо с улицы за низкими дверями глиняные ступеньки ведут вниз. Окошки у мазанок маленькие, чуть выше уровня земли, так что в них – только ноги мимо идущих. Впрочем, окошки занавешены занавесками. От чужого взгляда. Воду жители берут ведрами из редких уличных колонок, на коромыслах несут через две улицы, а нужду справляют в дощатых сортирах на задворках. Когда яма заполняется, ее засыпают и роют рядом новую.

Живут в Загородном поселке разные люди.

Шахтеры. В четыре пополудни надрывно и тоскливо воет гудок на тридцать первой шахте, и из преисподней вываливается на поверхность, на-гора, как говорят в Караганде, шахтерская смена. Огромные, могучие, черные люди. Черные с головы до ног от угольной пыли. Пугающе сверкают белки глаз на угольно-черных лицах. Над козырьками на черных шахтерских касках – электрические лампы-прожекторы, и от них, как у марсиан, черными змеями тянутся жгуты проводов к сумкам на боку. Шахтеры шагают плечом к плечу, широко загребая громадными черными резиновыми ботами, идут по Загородным улицам, расходятся по домам. Шахтерам выдают на шахте мыло, увесистые коричневые бруски, но угольная пыль не отмывается до конца, въедается в кожу, остается черными траурными ободками вокруг глаз. Шахтерам выдают на шахте дефицитное молоко, по пол-литра в день, но угольная пыль въедается в легкие, как ни харкай и ни отплевывайся, и через несколько лет врачи выносят диагноз: силикоз, от которого нет лекарств. Правда, среди шахтеров есть убеждение, что верное средство от силикоза – водка, только нужно знать меру.

Инвалиды. Победители Европы, защищавшие Родину, увешанные орденами и медалями, потерявшие на фронте ноги, руки, глаза, отчаявшиеся, выброшенные Родиной в безработицу и бесправье. Потерявшие в войну всё: родной дом, родных и близких. Брошенные женами, не пожелавшими возиться с калеками. Миллионы людей с искалеченными телами и душами. Теперь их используют те, кто уцелел в войну, отсиделся в тылу. Содержатель притона для инвалидов утром вывозит потерявших волю калек на службу – просить милостыню, демонстрируя, для пущей жалости, свои страшные раны. Вечером забирает их в притон, отбирает медяки ради стакана водки на ночь, получает вместо них на почте жалкие пособия, которые платит им Родина…

Спекулянты. Это торговцы разным товаром на базаре. Так называют здесь рынок. Если идти вдоль забора тридцать первой шахты мимо Загородных улиц, Первой, Второй и дальше, то за последней, Десятой, расположен огромный пустырь на окраине города. Это и есть базар. Базар просыпается рано, чуть свет. Тут торгуют всем. Испеченными предыдущей ночью булочками и пирожками с морковью и картошкой в корчагах, стоящих прямо на земле. Хлебом. Хлеб не продается в магазинах, а дается по карточкам, но на базаре продается хлеб, и свежий, только что испеченный, и позавчерашний, черствый. Домашним вином – брагой в мутных бутылках, заткнутых газетными пробками. Разной одеждой, ношенной и новой. Самодельной мебелью, деталями от разобранных радиоприемников, старыми и новыми книгами, посудой, утварью… Словом, всем. Торговать водкой строго запрещено, это монополия государства, но водку, как и любой другой товар, можно купить из-под полы. Стоит только обратиться к шныряющим в толпе в кепках-восьмиклинках субъектам с бегающими глазами и золотыми фиксами: «Что надо? Пошли за мной». Озираясь, отведут за угол, где уже, по какому-то волшебству, дожидается нужный тебе товар. Продадут по сходной цене, а если ты лох, то ловко разведут, обманут, оберут и исчезнут мгновенно. Здесь изможденные люди продают остатки довоенных вещей ради куска хлеба, здесь торгуют ворованным, уведенным с базы и не попавшим в магазин товаром. У входа на базар на корточках перед разостланными на земле ковриками сидят наперсточники, артистично надувающие простодырых зевак.

Разные люди живут на Загородных. Грабители и воры-домушники отсыпаются здесь днем, выходя ночами на промысел. Ночами Загородный поселок погружается в тревожную тьму. Ночью лучше не выходить на улицу. Каждую ночь здесь кого-то раздевают, грабят, убивают.

Разные люди живут в Загородном поселке. Милиция бывает здесь редко. Только если нужно взять кого-нибудь. Тогда на мотоциклах приезжает наряд, оцепляет дом, бывает и со стрельбой.

В Загородном поселке нет зелени. Нет деревьев, не растет трава на тесных и замусоренных улицах. Впрочем, во всем Старом городе зелени очень мало. Хиреющий и умирающий островок в центре – просто Парк. А еще за городом, там, где кончаются Загородные, – Дальний парк, посаженный еще в незапамятные тридцатые годы.

* * *

Комната оказалась совсем маленькой. Два на три метра, из тамбура налево – к Миле, направо – к Симе, но с печкой, и, самое главное, можно пристроить, прилепить еще одну комнату.

– Ну тебя, Сима, не узнать. Исхудала-то как! Ветром качает.

– Да мы уже почти три дня не евши. Ой, Мила, что мы выдержали, что пережили, не дай Бог никому.

– Ладно-ладно, потом расскажешь. А сейчас проходите, проходите. За стол, я тут кое-что собрала.

Младшие, Герка и Валя, быстро осоловели от еды, клевали носами, их раздели и уложить спать. Сима сидела в полутьме со старшим сыном, разговаривали. За последние полгода Фредя изменился. В трудные времена дети быстро взрослеют, и он в свои семнадцать лет стал опорой семьи, настоящим мужчиной.

– Ты уже бреешься?

– Да, мам, насухую. Дедушкиной бритвой «Золинген», нашел ее в дедушкиных вещах.

– И куришь уже?

– Да, мам, балуюсь. Знаешь, все ребята курят, как-то неудобно…

Прошлой осенью Фредя уезжал из Верхотурья совсем мальчишкой, и за долгие две недели Сима совсем извелась. Где он? Что с ним случилось? А вдруг попал под поезд? Или попал в милицию… а может… сейчас на железной дороге такое творится. Люди рассказывают страшные вещи. И грабят, и убивают в поездах и на станциях. Дни проходили за днями, а от него никаких известий.

Каждый день – в поисках способов достать что-нибудь из еды. Вещи на толкучке на еду не меняют, предлагают деньги, а на деньги ничего не купишь. Дотерпеть бы до конца месяца, получить новые карточки… А как их получить, ведь Фредя увез все документы, без документов не дадут, нужно ждать возвращения. На хозяйской половине тоже голодно, днем они ничего не едят, а ночью бабка встает, варит картошку, будит дочь и внучку. «Уставайте вечерять, картохи сварились». Почему ночью? Они староверы, что ли? А может быть, сторонятся от глаз людских в голодное-то время? У дантиста Сима сняла последнюю золотую коронку, вырученные деньги спрятала подальше.

Это на переезд.

Голод наступал на измученную войной, полуразрушенную страну. Четыре года, стиснув зубы, люди держались во имя великой цели – защитить страну от захватчиков, гибли под пулями и бомбами, шли в атаки под свинцовыми пулеметными ливнями. Работали у станков, пока держали ноги, спали в кабинах грузовиков и тракторов. А кончилась война – и распались скрепы железной военной дисциплины, страна закружилась в угаре послевоенной радости, в хаосе людского водоворота. Куда-то пропадало запасенное на посев зерно, почему-то посеяли первой послевоенной весной не вовремя и как попало, и семян не хватило. Лето выдалось засушливое, урожай собрали половинный, запасы Госфонда ушли на помощь братским народам Европы. Страна-освободитель помогала освобожденным.

Только стране-освободителю помогать было некому.

Бабка-хозяйка зашла к Симе.

– Ты, Гавриловна, тово… дитев голодом-от заморишь. Ты-от машинку-то свою энту продай, чоловек-от доброй давеча был. Бает, мешок-от картох даст.

– Нет, Марья Прокофьевна, швейную машинку не продам, это мамы моей память и кормилица наша, в самые трудные времена нас выручала.

– И то правда, – старуха поворотилась, но скоро вернулась.

Полведра мелкой, как горох, картошки из подвала. Поставила, молча ушла.

Фредя приехал, когда уже кончалась бабкина мелкая картошка. Когда кончалось терпение и хотелось завыть от тоски и безысходности. С головы до ног грязный, но веселый, грохнул на стол… полмешка муки! Обнял мать, потрепал по головам младших.

– Все, мам, едем! Я все оформил, вот вызов. Там здорово, там голода совсем нет! – детвора прыгала, визжала и кричала ура.

А вечером закатили настоящий праздник с лепешками, напеченными из привезенной муки, серой, с отрубями, но очень-преочень вкусными. Угостили хозяев.

Выехали в марте, когда немного потеплело. Фредю послала вперед хоть немного приготовить жилье к приезду.

* * *

Тусклая лампочка под потолком горит вполнакала. На верхней полке головами врозь спят дети. Валя свернулась комочком под пальтишком, а Герка разметался, свесив руку. Сима несколько раз поправляла, а он все сбрасывает одеяло и все руку свешивает. Сима не спит, никак отойти не может от давешних вокзальных переживаний. Уезжали из Верхотурья вечером. Накануне долго простояла на вокзале в очереди у окошка в кассу. Очередь была небольшая, да окошко было все время закрыто. Потом ставенька у окошка открывалась, и изнутри доносилось: «На Тагил, на Тагил, восемь билетов…» И сразу возникала суета и толкотня, к окошку откуда-то устремлялись, отталкивая друг друга, мужики, совали в окошко кулаки с зажатыми в них деньгами, кричали, ругались. Окошко захлопывалось, и Сима оказывалась оттиснутой куда-то в конец очереди. Пожилая женщина в черном пальто и клетчатом платке, стоявшая впереди, обернулась к Симе, печально взглянула на нее.

– Так-от у нас с Вами ничо не получится. Хоть стой, хоть не стой. А ехать-то надо. Ты, милая, куды? Едешь-то куды? На Свердловск-город? На завтра? И с детишками? Я вижу, ты женщина антилигенная, я те слово скажу, пойдем-ка в сторонку. Вишь, вон носильщик стоит, в фартухе белой. Глазами зыркает. Ты, милая, к нему тихонько подойди, на ушко шепни, мол, дело есть, и в сторонку, и в сторонку. За три сотни рублев он те в лутшем виде все сделат. Да ничо, ничо, не благодари меня. Я тя, милая, пожалела. Вижу, ты женщина не охальная, впустую простоишь… Иди, иди, не боись.

Носильщик с жестяной бляхой на груди стоял каменным истуканом. На Симин робкий шепот не оглянулся. Не глядя, повернулся и пошел куда-то назад, уверенно раздвигая толпу. Сима семенила поодаль за ним, недоумевая, услышал ли он ее, а носильщик все шел и шел, от выхода повернул налево за какие-то пристройки. Потом вдруг остановился, круто повернулся, уставился на нее.

– Ты што увязалась-то за мной? Што надо? Билеты? Каки-таки билеты? Я те што? Билетчик, што ли? – потом отвернулся, достал из кармана портсигар, долго закуривал папиросу, задумчиво глядел поверх крыши пристроя. – Што стоишь, дура? Говори, коль пришла.

Сима, волнуясь, сбиваясь, объясняла: двое детей, ехать надо. Вы уж помогите…

– Пятьсот, – вдруг сказал носильщик.

– Что пятьсот? – не поняла она.

– Пятьсот рублев.

– Это дорого… Мне сказали…

Носильщик уходил молча, не оглядываясь.

– Подождите! Я согласна! – крикнула вслед.

Носильщик достал из кармана потрепанную записную книжку, помуслив карандаш, записал: «Караганда, один взрослый, два детских».

– Пересадка в Свердловске-городе… Я те говорю – в Свердловске. Иного не буат. А нет, тык… – пересчитал деньги. – Стой здеся, никуды штоб!

Симе на вокзале сказали, что лучше пересадку сделать в Челябинске, там народу поменьше, а в Свердловске, люди бают… Бог ты мой… ну да что теперь делать? Время тянулось медленно, Симе казалось, что прошла вечность. Вдруг она поняла, что ее просто надули, обобрали. Да что там обобрали! Сама ведь отдала неизвестно кому почти все деньги. И что теперь? От холода, от пронизывающего ветра, от страшного отчаяния она дрожала крупной дрожью, не чувствовала отмерзших ног. Мимо проходили какие-то подозрительные люди, косо поглядывали, а она все не решалась. Ну, еще немножко, ну вот еще три раза до того угла пройду. Неужели продавать зингеровскую машинку? Уже начало темнеть. Ну, все, нечего делать. Старая Прокопьевна говорила, что за машинку дадут тысячи три. Ну, хотя бы две выручить…

Сима не верила глазам, когда показалась фигура носильщика, и опять эта слабость в ногах, чуть не упала. И слезы едва сдержала.

– Што, заждалась, поди? – носильщик был весел, и от него пахло водкой и луком. – Все тебе изделал в наилутшем виде. На вота, держи, – внимательно посмотрел на Симу. – Да ты што подумала? От дура! Подумала, шта я тово? Дура ты, баба, доверчивая, и пропадешь ни за што. Рази ж можно таки деньги незнамо кому, незнамо за што давать? Ну да ладно, Бога благодари, что честной человек те попался. Вот те билеты твои и сдачи пятнадцать рублев.

Холодной волной вновь окатило Серафиму, когда явственно она вспомнила эти страшные часы ожидания. На лавках вагона вповалку спят люди, укрывшись одеялами, втянув головы в воротники пальто. У противоположного окна, через проход, две бабушки, втиснувшись среди узлов, ведут долгий разговор. Вернее, говорит одна: «…А я баю ей-от, полно-от алектричество-от жечь попусту, ниче-то от тово-то не буат…» – тонкой витой ниточкой вяжется негромкий говорок, связывая в единый клубок вагонные звуки. Мерно постукивают колеса, мерно, в такт, поскрипывает вагонная полка, за перегородкой похрапывают мерно, в такт. И мечутся, кружатся в вагонной полутьме бледные оконные отсветы.

За окном вагона – таинственное фосфорическое мерцание, нескончаемая вереница сумрачных мохнатых великанов. Если прищурить глаза, то кажется, что это вагон приплясывает и покачивается на месте, а заснеженные ели включились в волшебный хоровод. Они встали в очередь вон там, впереди, чтобы, набирая скорость, пронестись мимо окна, развернуться, покачав Симе ватными лапами, и навсегда исчезнуть далеко-далеко позади. От беззвучной карусели томительно-сладко кружится голова. Но вот лесные великаны начинают опускаться, обрываться куда-то вниз, вагон поднимается, карабкается и… повисает на незримой нити высоко-высоко над безбрежной далью, усеянной вблизи острым частоколом верхушек. А дальше от окна все размывается в палевую мглу, крутым загибом поднимается в шиферное небо, и перехватывает дыхание от волшебной, неземной, плавно кружащейся феерии. Незримая рука одним махом отбросила вправо, назад лесной ковер, луна прорвала мутную пелену, высветив в пугающей глубине белое снежное полотенце, и за окном близко-близко загрохотали мятущиеся черные перекрестия. Это речка и мост, отпрянув, догадалась Серафима. Ели начали подниматься, чертить небо тонкими стрелами верхушек. И вновь поплыл за окном беззвучный, снежно-ватный, сквозистый хоровод, все медленнее, медленнее.

Поезд замедлял движение, натужно скрипел тормозами. Наступила оглушительно-звонкая тишина, и только вязалась и вязалась ниточка бабьего говора: «…Пошто, баю я, чоловека своего-от не обиходишь, ничо от тово доброво-от не буат… Нешто станция какая? – бабушка протиснулась в проход к Симе, заглянула в окно и оказалась белозубой молодухой, завернутой по самые брови в толстый платок. – А ничо нету-то».

Поезд стоял и стоял на глухом лесном разъезде. Потом вдалеке возник сверлящий звук, он распухал, рос и внезапно промчался перед окнами свистящим, грохочущим чудовищем, отсчитывая, раз за разом, просветы между проносящимися вагонами, долго уменьшался в размерах, затихал. Тоненько, по-детски свистнул паровоз впереди, заскрипели занемевшими суставами, потягиваясь, проснувшиеся вагоны, и снова пошла отсчитывать стыки колесная канитель: пошли-поехали… пошли-поехали… пошли-поехали…

* * *

«Пошли-поехали», – сказала мама. Она взяла Симу за руку и повела сквозь толпу черных людей. Люди шумели, стучали, толкались, мама говорила: «Симочка, поскорее, нам нужно торопиться в Москву». Больно тащила ее за руку вперед, вперед, а ноги не слушались, вязли в липком, оставались сзади. «Мама, мы Геру и Валю оставили», – хотела сказать Сима, но не слушался язык, черные люди набросились на нее, трясли, кричали в ухо: «Приехали, вставайте, поскорее!»

Она встрепенулась, не понимая, где она, куда делась мама. Проводница в зеленой телогрейке трясла ее за плечо: «Просыпайтесь, женщина, приехали». – «В Москву?» – спросила Сима. «Каку таку Москву? В Свердловск-город приехали. Совсем стомилась женщина! Подымаемся, освобождаем вагон».

В окно сочилось хмурое уральское утро, пассажиры проталкивались к выходу, тащили узлы и баулы. Она растолкала детей. Квелый после сна Герка не попадал руками в рукава пальто, а Валя тут же свернулась клубочком на нижней полке. До вокзала пришлось тащиться далеко, увязая в растоптанной снежной каше. Оттягивали руки старый, еще московский, перевязанный бечевкой чемодан с разным одежным барахлом и драгоценная хозяйственная сумка, коричневая, с серыми ручками-помочами. В ней лежали лепешки, испеченные из той самой, Фрединой муки.

И висла на сумке не до конца проснувшаяся Валя.

4

Зал ожидания вокзала забит людьми. Люди сидят на деревянных скамейках с хлопающими сиденьями, сидят на чемоданах и узлах, сидят на корточках, лежат прямо на полу, втянув головы в воротники, стоят, подпирая стены. Многие здесь уже давно, потеряв счет дням, потеряв надежду. Четыре года войны круто перемешали страну. Эвакуационные эшелоны везли людей на Урал, в Сибирь, в Среднюю Азию, навстречу им шли воинские эшелоны – на запад, на фронт. В санитарных поездах миллионы раненых двигались на восток, а на фронт бесконечным потоком везли снаряды и военную технику. Четыре года люди безропотно жили по жестоким военным законам, и вот теперь, во второй послевоенный год ослабли железные скрепы, и всё стронулось с места. Люди, жившие в невообразимой тесноте азиатских кишлаков и закоптелых сибирских изб, возвращались в родные места, миллионы людей, затерявшихся в войну, потерявших в военной буре детей, матерей, родных и близких, ехали на поиски потерянного. Люди бежали от голода, накрывшего страну в этот страшный год, в поисках хлеба, и железная дорога не справлялась с людским водоворотом.

Свердловск оказался в перекрестии этих течений.

Тесно сгрудились на всем пространстве вокзала осоловевшие от тесноты и безнадеги бабы, только узкие проходы занимать нельзя, за этим следит милиция. Зорко наблюдают вокзальные воры, высматривают тех, кто закемарил, и оглашаются высоченные своды зала истошным бабьим воплем:

– Ай-ай! Украли! Сумку украли! Деньги! Деньги все вытащили! Вот тока што! Люди! Поможите! Да господи, боже мой!

Сима дежурит у билетной кассы. Поезд на Караганду будет сегодня вечером в шесть часов.

– Гера, Валя, сидите, никуда не отлучайтесь. Гера, сиди на чемодане, держи, не отпускай сумку…

– Мам, а я пи-пи хочу…

– Ну, давай быстрей, на улицу, присядешь за углом, в туалет не пробьешься, и бегом назад. Ну, я пошла.

К четырем часам толпа у кассы начинает густеть и сжиматься. Сима уцепилась за железный поручень, впереди нее только четыре человека. Теперь осталось ждать еще час, пока откроется касса. Немеет рука, толпа напирает и напирает. От духоты круги перед глазами и по спине струится пот. Она должна выдержать, ее не оторвать от этого поручня…

– Ой, господи! Задавили совсем! Мочи моей нету! – это женщина сзади.

Сима молчит, закусив губы. Только бы хватило сил, еще немного осталось терпеть, скоро откроют… еще немного потерпеть…

Окошко открывается с жестяным лязгом, и… ах! От напора толпы, кажется, трещат ребра. Нет, это трещит оторванный у кого-то рукав. Со всех сторон в окошко тянутся руки с зажатыми билетами и деньгами.

– Билеты продаваться не будут, только компостируем, – это голос из окошка. – Кому купить – отойдите, в предварительной кассе. Повторяю, только компостируем, только на Караганду…

Чуть-чуть ослабевает напор. Первая женщина у кассы закомпостировала билеты, но никак не может выбраться… сзади напирают, еще немного Симина рука не дотягивается до окошка… Еще одна баба, здоровая, получила билеты… Ах-х! Людской водоворот… и Сима дотянулась, просунула руку, но там еще три руки… Наконец кассирша забирает билеты у нее… Томительные минуты ожидания, рука хватает воздух… Бумажный сверток касается ее ладони, кассирша понимающе загибает ее пальцы… Теперь только бы выкарабкаться из давки… Чья-то рука хватает ее за шиворот, помогает выбраться. Еле устояла на ногах. Воротник наполовину оторван, но это не беда, главное – это драгоценные билеты!

– Гера, Валюша, быстро собираемся, сейчас поезд, третий путь, побежали! Валя, держись за руку, не отставай. Гера, понесешь чемодан. Нам в подземный переход.

Лестницы, подземные переходы заполнены людьми, нужно проталкиваться, увертываться от толчков, уклоняться от сундука, что несет навстречу на плече здоровый мужик в солдатской шинели. Да где же этот третий путь?

– Гера, поставь пока чемодан, сходи, все разузнай, а мы с Валей пока подождем здесь, передохнем, ноги не держат.

Наконец выбираются на третий путь. Здесь уже собралось много народу, тесным рядом стоят на платформе. После духоты вокзала от резкого студеного ветра Симу пробирает дрожь, замерзают руки. Только бы не простудиться, только бы скорей в вагон… Пыхтя и обдавая паром, подползает паровоз, потянулись зеленые вагоны с узкими окнами, заскрипели тормоза, поезд останавливается, и вот происходит что-то непонятное. Вагоны заполнены, битком забиты. Осатанелые проводники отбиваются от нахлынувшей, напирающей толпы. «Нету места у меня! Битком! Никого не посажу! Что ты мне суешь? Мало ли что билеты! У меня в проходах! Не пройти! А я сказал, не посажу!» И в самом деле, в вагон не всунуться. Плотными рядами стоят в тамбурах. Здоровые мужики подсаживают друг друга, лезут в окна, подают следом чемоданы и сумки. Густой мат стоит в воздухе. Сима бестолково мечется от вагона к вагону, везде одно и то же… Где-то потерялась Валя, в шуме не докричаться. Да что же это такое! Когда кончится этот кошмар? Поезд трогается, проплывает мимо, унося надежды. Из окон вагонов торчат руки и ноги. Фибровый чемодан вылетает из окна, грохается на перрон рядом с Симой, лопается, усеивая перронную снежную кашу немудренными пожитками. Осколки чьей-то судьбы.

Валя нашлась в другом конце перрона. Захлебывалась слезами, размазывая их по лицу:

– А я… а я думала… я думала… вы уехали… а-а-а… меня оставили… а-а-а… – не могла остановиться, тряслась всем тельцем.

Присесть на корточки, прижать к себе.

– Ну что ты. Да разве мы можем тебя оставить? Ну, успокойся. Пойдем на вокзал, покушаем лепешек. Ну, ушел поезд, завтра будет другой. У нас еще есть лепешки, не пропадем. А скоро приедем в Караганду. А потом папа приедет… – а Валя все всхлипывала и всхлипывала, переживая чуть не постигшую ее большую детскую беду.

Ночью удалось занять место на скамейке. Пожилая женщина услышала объявление по радио, суетливо встала, и Герка стрелой, опередив всех, вцепился в сидение. Валю устроили на чемодане в ногах, Герка решительно отказался от места.

– Нет, мама, я постою, а ты совсем устала.

За эту поездку он становился мужчиной. Договорились спать по очереди, и Сима, едва опустившись на сиденье, провалилась в кошмарный, мятущийся сон.

* * *

Нина испытывала неземное счастье. Так она сама говорила себе – неземное. Ну а как иначе назвать такое – студентка! Университета! После всего беспросветного ужаса Агадырского лагеря, где она пробыла целый год. Ни за что. За пучок морковок. Она приехала в Молотов, так назывался этот город, хотя все здесь считали себя пермяками и город Пермью, но так говорить нельзя. Товарищ Молотов, верный соратник товарища Сталина, родился здесь, и его гордым именем теперь называется город, хотя, если честно, товарищ Молотов Вячеслав Михайлович родился совсем не здесь, а где-то в Вятке. И настоящая его фамилия не Молотов, а Скрябин, и здесь, в Перми, он никогда не был, но все равно это правильно, что город носит гордое имя верного соратника товарища Сталина. Нина приехала сюда осенью, сразу как война закончилась и как ее выпустили из Агадыря. Тетя Шура написала маме, что пусть Нина приезжает, у них большая квартира и Нина их совсем не стеснит, а наоборот, тетя Шура будет рада.

Нина окончила школу в Осакаровке с серебряной медалью, и ее приняли без экзаменов, только было собеседование, Нина ответила на все вопросы, и ее даже похвалили. И вот теперь она учится на филологическом факультете, том самом, о котором мечтала. Тетя Шура такая добрая, такая славная. Дядя Отто работает главным конструктором на секретном заводе, его вместе с этим заводом в войну эвакуировали из Москвы и дали хорошую большую квартиру. У Нины теперь своя комната. Вот только живет она здесь нелегально. Ведь она – спецпереселенка, выселенная в Казахстан. В первый же день тетя Шура очень серьезно и строго сказала, что Нине ни в коем случае нельзя проболтаться никому, даже лучшей подруге об этом. У тети Шуры есть знакомая в деканате, с ней договорились, а если кто-нибудь узнает, будут крупные неприятности и у тети Шуры, и, конечно, у Нины. Как пробка вылетит из университета. Дядя Отто шутит: «Ты у нас на нелегальном положении. Как товарищ Молотов до революции». Дядя Отто приходит с работы поздно, бывает, что ночует на заводе, у него в кабинете диван, и он там на диване спит. Хоть война закончилась, но завод по-прежнему на военном положении, и никто не должен знать, где он работает. Дядя Отто совсем не похож на нашего отца, он очень похож на дедушку: такой же лобастый, спокойный, немногословный и очень серьезный. И такой же умный. Он, как дедушка, знает всё-всё, на любой вопрос знает ответ! Он очень добрый, но Нина почему-то робеет под взглядом его строгих глаз. Нине кажется, что вокруг дяди Отто всегда какая-то таинственность. И то, что он работает на секретном заводе, делает там какую-то очень важную и очень ответственную работу для нашей Родины, от этой мысли – холодок между лопаток. И то, что, оказывается, тетя Шура – его вторая жена, мама говорила, только это запретная тема в семье. А первая жена была Катя Лоренц, и она вроде бы работала у самого Троцкого, а потом она куда-то исчезла. От этой таинственной истории, прямо как в романе Дюма, у Нины захватывает дух, и она всегда опускает глаза при разговорах с дядей Отто, боится выдать невольно свои путаные мысли.

А какой чудесный город Молотов! От университета в двух кварталах – река Кама. После занятий Нина обязательно бежит на набережную, стоит там, не может наглядеться на простор могучей реки. Она шириной больше километра, летом по Каме идут настоящие пароходы. Пассажирские, с тремя палубами, на верхней палубе стоят нарядные люди, машут платочками. Как было бы чудесно проплыть на таком пароходе, сидеть в кресле на верхней палубе, смотреть задумчивым взглядом на широкую гладь, на проплывающие берега. Свежий речной ветерок играет ее светлыми кудрями, косынкой на ее гордой шее, и в это время к ней подходит он, красавец в мягкой серой шляпе, он снимает шляпу и говорит ей… Нина вздыхает, ну, размечталась! Нужно бежать домой, по дороге забежать в магазин, тетя Шура велела. Но уйти никак невозможно, и она еще немножко постоит, прижав руки к груди и вдыхая удивительные запахи реки и леса. На том берегу город продолжается, это Правобережье, а через Каму переброшены два моста, справа – для машин и пешеходов, слева – железнодорожный. А вот плывет по Каме буксир, он черный и маленький, как жук, и густо дымит трубой, а за ним – длиннющий плот из бревен. Как только такой маленький буксир может тащить такую громадину! В середине плота – избушка и даже дымок из трубы… А зимой Кама замерзает, и пароходики стоят всю зиму, вмерзшие в лед у причала, занесенные снегом. Снега в Молотове выпадает за зиму больше метра. Отчаянные мальчишки съезжают с высокого берега на санках и лыжах, а в выходной все жители, от мала до стара, – на лыжах, за город, в лес, целыми семьями, и пестрит заснеженная Кама фигурками лыжников.

Все, нужно бежать домой, дом дяди Отто – на улице Окулова, совсем недалеко от университета. В первый же семестр Нина сдала все экзамены на пятерки и заслужила сталинскую стипендию. Это целых пятьсот рублей! Кроме

Нины сталинскую стипендию получает только Светлана Молотова. Да-да, дочь самого Вячеслава Михайловича, она учится на параллельном курсе, и Нине показали Светлану издалека. Она была такая красивая, гордая и неприступная! И на два года старше.

Нина сказала тете Шуре, что будет отдавать всю стипендию ей, но тетя Шура отказалась: дядя Отто получает на заводе хорошо, а ты, Ниночка, посылай деньги маме, ей сейчас несладко приходится. Нине немножко стыдно, что у нее такое незаслуженное счастье – жить в чудесном городе, жить в чудесной квартире, ни в чем не нуждаться, когда у мамы все так плохо и незаслуженно несправедливо. Почему в жизни так много несправедливости? Этот мучительный вопрос не дает ей покоя, и Нина долго не может уснуть поздно вечером в своей комнатке, глядя на потолок, по которому бродят неясные ночные тени. Неясные мысли бродят и в Нининой голове. Давно ли это было – Москва, счастливое довоенное время…

Война разделила жизнь людей на две половины. Как только началась война, тогда, в Москве, никто не думал, что она будет такой долгой и страшной. В первый день войны их собрали всех, все классы, в школьном коридоре, директор зачитал речь товарища Молотова. Товарищ Молотов сказал, что гитлеровцы получат отпор на рубежах нашей Родины, что Красная Армия отбросит вражеские полчища и что всем нужно крепить бдительность. Потому что фашисты могут забросить своих диверсантов. И что товарищ Сталин не спит ночами. А потом началось что-то совершенно непонятное. Немецкие самолеты стали долетать до Москвы, и Нина вместе с другими дежурила ночами на крыше дома. Было увлекательно-жутко следить за пляской лучей прожекторов в черном небе, слушать вой сирен, рев самолетов и грохот разрывов. А товарищ Сталин все молчал, хотя, как и Нина, он не спал ночами. В школе уроки стали проходить как-то странно и весело. Домашних заданий не задавали, на уроках никто никого не слушал. Мальчишки кричали, что нечего учить стихи Пушкина, когда идет война.

Уже был июль, и голос Левитана с каждым днем становился все трагичней. Тяжелыми глыбами из репродуктора падали страшные слова: «…после продолжительных боев оставили город… оставили населенный пункт…»

В этот день уроков не было. Все собрались в актовом зале и ждали. Ждали выступления товарища Сталина. Ждали долго, а репродуктор все молчал. Все ждали и были уверены, что сейчас товарищ Сталин скажет что-то такое, отчего рассыплются страшные чары, что наши войска уже пошли в наступление и скоро… Потом товарищ Сталин заговорил, и Нина с ужасом подумала: он плохо, с каким-то гортанным акцентом говорит по-русски! После речи Сталина все почему-то молча и быстро разошлись по домам. Нина бежала домой бегом. Не раздеваясь, запыхавшись, забежала прямо в комнату к дедушке.

– Дедушка, ты слушал речь товарища Сталина?

– Ниночка, ты сначала разденься, успокойся, бабушка Тиля нам с тобой чаю приготовит, и мы побеседуем. Ну вот, попей чаю. Успокоилась? Теперь слушай. Ты уже большая девочка, и я буду с тобой откровенен. Да, я слушал выступление товарища Сталина. Он сказал только то, во что мы все боялись поверить. Война – это большое несчастье, и она не будет скорой и победоносной, она принесет людям много горя. Уже сейчас она принесла много жертв, а будет еще больше. Эта война коснется каждого из нас, и нужно набраться терпения, – дедушка долго молчал, прихлебывал чай. – Но я уверен, что мы победим. Обязательно победим. Никому еще не удавалось победить нашу страну, никому не удавалось сломить долготерпение нашего народа. Ну что ты на меня так смотришь? Успокоилась? Ну, иди домой, мама уже заждалась тебя…

В большой квартире на улице Окулова тихо, только бродят и бродят по потолку сумеречные ночные тени. В один миг сломалась и ухнула в прошлое такая светлая, такая счастливая московская жизнь. Почему, за что, за какие преступления выслали нас всех из Москвы в этот грязный и нищий казахстанский поселок? Не выдержал этой жизни, умер светлый и добрый человек – дедушка. Из последних сил тянет непосильный груз светлый и добрый человек – мама. А потом – страшный Агадырский лагерь. Слезы обиды душат Нину. Почему так жестока и несправедлива жизнь? Казалось, что закончится война и прежняя счастливая жизнь вернется… И что теперь будет в Верхотурье с мамой, с Фредей, с Геркой? Почему все так жестоко и несправедливо?

И один светлый лучик: завтра утром – в университет! Она взбежит по широкой лестнице, распахнутся высокие двери… Завтра в римской аудитории – лекция Марии Александровны Генкель. Она будет говорить об истории русского языка, это так необыкновенно интересно, так замечательно…

* * *

Вот уже третьи сутки они сидят на Свердловском вокзале. Вчерашний день опять не удалось уехать. Подошедший поезд переполнен, проводники – как цепные собаки, опять давка при посадке, Валю чуть не задавили, и она долго потом снова и снова рассказывала, как крепко держалась за мамину руку. Вчера Сима разговорилась с соседкой по лавке.

– Ты говоришь, вторые сутки… Мы тут вторую неделю, вот, с сестрой, – смотрела на Симу глазами из глубоких темных глазниц пожилая женщина.

Ее сестра, как две капли похожая, сидела рядом, молчала, глядя прямо перед собой, как слепая.

– Из-под Харькова мы. Натерпелись горя… и не рассказать! Когда немец наступал, вакуировали нас, значит. В Харькове в вагоны погрузили, только отъехали, такое началось – не приведи господь. Налетели ихнии самолеты, и давай бомбить. Народ из вагонов – врассыпную, как самашедшие, друг дружки давят, дети орут, а грохот стоит, а рев стоит! Добежала, сама не помню как, до лесочка, в землю уткнулась, землей меня засыпало, оглушило. Сынка своего, не знаю как, потеряла. За руку все время держала, а как грохнула бомба рядом, то и потеряла, без памяти была. Очухалась, значит, когда самолеты ихнии улетели, поднялась, гляжу, а поезд наш весь разбитый от бомб от немецких. А сыночек мой в трех шагах убитый лежит, прямо в головку ему угодило, – засморкалась, утирая слезы женщина. – Как твой, гляжу, зростом был. Горе какое! А убитых кругом, а ранетых! А у меня в голове шумит, не слышу ничего, не соображаю ничего. Потом только оклемалась малость. А сынок мой лежит, убитый, а у меня слез нету. Тут какие-то люди появились, военные, давай мертвых собирать, ранетых выносить. Большую могилу вырыли, похоронили всех вместе, и моего сынка тоже. Стала я своих искать. А ехали мы всей семьей, сестра моя с двумя и я, значит. Мужиков-то наших на фронт забрали. Нашла кое-как ее, сестру мою. А сидит она, бедняжка, в крови вся, и детишки ее убитые рядом, – женщина снова завсхлипывала, засморкалась в тряпицу. – Как вспомню, так плачу. Меньшой ее, сестрин, значит, еще живой был, потом отошел, царство небесное. А сестра моя как каменная стала, языка с тех пор лишилась. Вот так вот всегда смотрит, и не поймешь, чи слышит она, чи нет. Два дни мы там, кто живой остался, да военные эти хоронили мертвых, а потом пешком до станции, в чем были, добро наше, что было, все в вагонах погорело. На станции нас, кто остался, в вагоны погрузили и повезли. Долго везли, в город Ирбит привезли, тамо выгрузили, в бараки поселили, одежку какую-никакую дали. Там всю войну и проработали мы. Я на заводе тамошнем работала, снаряды делала, а Катерину, сестру мою, в госпиталь тамошний устроили, документы честь по чести выправили, наши-то погорели все в вагоне. Как приехали, писать я начала. Мол, я, Сергиенкова Мария, шестнадцатого года рождения, и сестра моя родная Скрибко Катерина желаем знать про мужей наших, которые на фронте. Нескоро прошел ответ, что Николай мой Сергиенков погиб смертью храбрых в сорок первом, а Григорий сестрин Скрибко пропал без вести. Так вот мы оказались сирые и одинокие, безмужние, одни на белом свете. А зимы уральские не чета нашим, как завернет мороз, только держись. Одежку нам, правда, выдавали и в столовой кормили, но уж больно тоскливо в краю чужом.

В простых, незамысловатых словах открывалось Симе чужое горе, не высказанное, безмерное, безнадежное, бесконечное, горе на всю оставшуюся жизнь, уже перегорев шее, но еще тлеющее угольками воспоминаний под пеплом пережитого. Чего же я так томлюсь и страдаю? У меня же есть дети, все-таки муж, есть надежда… Мария сказала, что она с шестнадцатого года. Значит, ей сколько? Тридцать один? А выглядит как старуха. Сколько же страданий и мук она перенесла! Нужно просто терпеть, как терпят тысячи и тысячи. Как терпят миллионы. И не гневить Бога. И надеяться…

– И стала я писать, мол, как там в нашей Покотиловке, – продолжала Мария. – Отписали мне, что много бомбили нашу Покотиловку, сестрин дом вроде как разбомбили, а мой-то дом вроде как стоит. Так и порешила я домой подаваться. Ведь под родной крышей и смерть не страшна. До Свердловска добрались и вот вторую неделю сидим, замучились совсем. Я тебе скажу, люди посоветовали мне в комендатуру сходить. Как выйдешь из вокзала – направо, там и есть комендатура. Народу там стоит много, часа два-три стоять придется. Майор там сидит, представительный такой. Выслушал он меня, записал. Говорит, формироваться будут поезда специальные, чтобы развезти всех. Сказал, дожидаться нужно, когда по радио объявят. И ты сходи в комендатуру энту, запишут тебя.

Да, нужно сходить в вокзальную комендатуру, может быть, там помогут. Только слово это проклятое, комендатура, казенное и жестяное, вызывало дрожь. Каждый месяц ходить, унижаться… Каждый раз сосет под ложечкой, когда идешь отмечаться. И каждый раз испытываешь стыд и омерзение. Точно преступник. Точно заклейменный. Стыдишься за то, что не совершал. Ладно, не сегодня.

Завтра пойду.

День и ночь смешались в бесконечном круговороте людей, хриплом надрыве вокзальных объявлений. Дремала, просыпалась, снова задремывала, судорожно просыпалась, сжимая лямки сумки. Ночью особенно шныряют вокзальные урки. Герка и Валя спали у ног, на полу, на подстеленном пальто, положив головы на чемодан. Засветились, забрезжили утренним светом вокзальные окна, зашевелился, просыпаясь, вокзал. Какой-то мужик, косматый и темный, откуда взялся, надвинулся на нее, навалился, обжег горячим дыханием, запахом перегара.

– Золото, золото продаю!

– Какое золото? Не видишь, голодные сидим. Иди ты со своим золотом!

Хватилась – сумки нет, той самой, хозяйственной, с лепешками. Только что держала. Как случилось, что выпустила? А мужик – как сквозь землю провалился, ищи – свищи. Сима схватилась за пазуху. Слава Богу, документы на месте. И остаток денег. Только как теперь быть без еды? На оставшиеся деньги не купишь ничего. Кошмар бессилия и безнадежности свинцом сковал все тело.

У нее больше нет сил бороться.

Этот вокзал, эта бессмысленная возня будет продолжаться вечно.

Нет, не вечно, потому что сейчас проснутся дети. Голодные.

Чем я буду их кормить?

Сима не сознавала, сколько продолжался этот ступор.

– Ты что, не слышишь? – трясла ее за рукав Мария. – Слушай, это как раз для тебя!

– А? Что? – очнулась Сима.

«Поезд специального назначения номер пятьсот семнадцать сообщением Свердловск – Караганда находится на одиннадцатом запасном пути, – ясный мужской, прямо левитановский голос звучал из репродукторов. – Повторяю: поезд номер пятьсот семнадцать…»

Сима вскочила, бестолково завертелась, не понимая, явь это или сон.

– Ну, совсем очумела баба. Собирай детей – и бегом на поезд! – схватила ее за руку Мария.

– Так я… в комендатуру… Билеты не закомпостированы…

– Какая комендатура? Беги с детишками своими прямо к поезду. И Бог тебе в помощь!

Растормошила квелых, сонных детей, за руки тащила их сквозь толкотню. «Господи, Боже мой! Богородица Владычица Небесная, – возникали, теснились в сознании давно забытые слова молитв. – Сотвори чудо, ибо пропаду я и дети мои…»

Да где же этот одиннадцатый путь? Никто не знает. Послали вправо – там оказался десятый. Возвращались, переходили железнодорожные колеи, проползали под составы, плотно заполнившие всю станцию. Валя ушибла коленку, ойкнула, но реветь не стала, терпела, ковыляя. И когда показалось, что все, заблудились в нескончаемом лабиринте вагонов, составов, рельсов, попался навстречу мужичок. Плюгавенький, в фуражке железнодорожной, с фонарем. Улыбчивый.

– А вота. Взадки возвернись, а там налево, за составом ентим, через два пути. Тамотко и стоит твой поезд. Та не шебутись ты! Окстись! Ишшо долго стоять-то буат. А то успеешь. От бестолковая! Сама шебутная и детишок взбулгачила. Давай, давай, милая, – покачал он зеленым картузом.

Поезд из грязно-коричневых двухосных телячьих вагонов безмолвно и нерушимо стоял на задворках станции. Двери вагонов плотно закрыты, неприступные женщины-проводницы кое-где, заложив руки за спину, прохаживаются по гравийном междупутье. «Нет, не могу, сажать не велено». «Нету у меня распоряжения. К начальнику поезда». А где же он есть, этот начальник поезда? Все только плечами пожимали. Начальник поезда сыскался возле первого вагона. Суровый начальник в кителе с блестящими пуговицами отбивался от толпы наседавших на него мужчин с портфелями, размахивавшими бумажками.

– Что вы суете мне командировочные ваши? С командировочными – к начальнику вокзала! А я сказал – не посажу! И ваш начальник мне не указ! Да хоть самому жалуйтесь! Все, разговор окончен.

– Мне в Караганду, с детьми я… Третий день… – робко вступила Сима.

– Решение комендатуры есть? Ничего сделать не могу.

И тут, видно, ноги подвели, ослабли, повалилась прямо на колени, на грязный щебень. Тоненько завыла Валя.

Что произошло? То ли боль и отчаяние в глазах этой женщины растопили суровое начальничье сердце, то ли Богородица Владычица Небесная снизошла…

– Билеты есть? Давайте, – чиркнул карандашом на билетах. – В шестой вагон, – прошел мимо, и следом за ним, опасливо и молча обходя Симу, двинулась командировочная свита.

И тут силы оставили ее. Ноги как чужие, не слушаются.

– Погодите, дайте передохнуть. Дайте я вас обниму. Ну вот. Гера, помоги подняться. Еще немножко передохнуть. Пошли.

* * *

Широка страна моя родная.

Настолько широка и нелепо велика, что остальные страны просто смешны по сравнению с моей страной. 22 миллиона квадратных километров. Америка, которая на втором месте, меньше моей страны в два с половиной раза. Знаете, сколько Франций можно уложить на мою страну? Сорок одну. А Бельгий или, там, Голландий? Да они просто потеряются где-нибудь в Сибири. Чтобы проехать на машине Америку с запада на восток, понадобится четыре дня. А чтобы проехать мою страну с запада на восток на машине не хватит ни года, ни двух. Потому что в моей стране нет дорог. Их сроду там никогда не было. Как, впрочем, и машин, чтобы ездить по таким – эх! – дорогам. Разве что на американской супермашине-вездеходе «Студебеккер». В годы войны моя страна получила их от Америки аж сто тысяч штук. И то не доедет «Студебеккер». Застрянет где-нибудь между Новосибирском и Читой в жуткой сибирской хляби. Да и горючки не хватит. Там горючки не достать, выделяют только в самый обрез на посевную-уборочную. Поэтому главный вид транспорта в моей стране – железная дорога. Уже пятьдесят лет строят и строят в моей стране железные дороги. Еще при царе построили Транссиб и КВЖД – от Москвы до самого Тихого океана, и теперь строят и строят. В основном зэки строят. Турксиб построили и в Заполярье построили. Без железной дороги в моей стране никак. Катят и катят по рельсам, стучат на стыках вагонные колеса. Днем и ночью не спит железная дорога. Проехать от Владивостока до Москвы на пассажирском поезде – одиннадцать дней. А чтобы от Москвы до западной границы – там поезда не ходят. Разрушены железные дороги там. Разбомблены, подорваны белорусскими партизанами и партизанами Ковпака.

В сорок пятом война закончилась для всех, кроме НКЖД. Там до сих пор военное положение. Восстанавливают разрушенные дороги, разбирают завалы и не справляются с непосильной задачей. В сорок первом – сорок втором волна военного прибоя нахлынула на страну, унесла на восток полстраны, а теперь поднялась обратная волна в развороченной войной стране, несет миллионы рассеянных и разбросанных людей назад. Не справляется с этой волной железная дорога. Чтобы как-то рассосать людской водоворот, составляются поезда специального назначения. Пятисотые поезда, окрещенные в народе пятьсот-веселыми. Составляются пятисотые поезда из двухосных крытых вагонов, названных ласковым словом теплушками. Потому что в середине вагона стоит железная печурка, а угля и дров вдоль дороги всегда найти можно. В столыпинские времена везли теплушки в Сибирь и на Дальний Восток первопоселенцев. Вместе с домашним скотом и скарбом. С удивлением и опаской смотрели калужские и рязанские крестьяне из маленьких окон под потолком на бескрайние российские просторы. В германскую войну ехали в теплушках на фронт российские солдаты, а в гражданскую ехала в них на восток армия Колчака, везла в теплушках царское золото. После гражданской в закрытых, запечатанных теплушках везли с Украины, Кубани, Дона на север и в Сибирь раскулаченных, только без скота и скарба, с тем, что в руках унесли. Обратными рейсами везли в них скот из далекой Монголии в Москву, и стали называть вагоны телячьими. А навстречу монгольским вагонам в телячьих вагонах с запечатанными дверями и зашитыми досками окнами везли на восток зэков и тех, что по пятьдесят восьмой. Везли в Находку и там грузили на пароходы – на Колыму. С Дальнего Востока, чтобы не впустую, везли в телячьих вагонах в Среднюю Азию корейцев. В сорок первом составы теплушек (так снова стали их называть в войну) везли с востока на фронт молодых и не очень молодых ребят в страшную топку войны, а обратным рейсом везли поволжских немцев, калмыков, поляков, греков и прочих, нет им числа. И вот теперь, в сорок седьмом, несут свою бессменную службу столыпинские теплушки.

Скорый поезд идет от Свердловска до Караганды сутки, пассажирский – полтора суток, пятисотый поезд идет совершенно неопределенное время. Он – особого назначения, идет вне расписания и вообще как Бог на душу положит. Он может идти от станции к станции, может часами стоять на запасных путях, может просто остановиться в чистом поле и стоять. Дощатые нары справа и слева от прохода в два яруса. На них сидят или лежат на собственной немудреной одежке и тряпье молчаливые, голодные люди. Те, у кого есть какое-то пропитание, стыдливо, чтобы не ловить голодные взгляды, едят тайком, в уголках. У большинства едущих нет никакой еды. У Симы тоже ничего нет. Деньги на станциях не берут. На станциях можно лишь выменять что-то на вещи. В Челябинске она решилась. Стояли долго, и она вынесла на продажу свое пальто. Еще московское, старенькое, но все же еще носить можно. Дали булку хлеба, и это было счастье.

– Все, ребятки, теперь будем терпеть. Скоро приедем.

Самое трудное испытание было в Таинче. Проводница посадила четверых хорошо одетых молодых развеселых людей. Они опасливо покосились на нары и остались сидеть на своих чемоданчиках у входа, рядом с печкой. Они разливали по стаканам и пили красное вино и пекли прямо на печке лепешки из невиданной, белой-пребелой муки. Герка отвернулся, уткнулся носом в подстилку, чтобы не видеть, а Валя не могла оторвать глаз, как зачарованная смотрела и смотрела. Не выдержала женщина, которая лежала в дальнем углу на нарах, зарыдала глухо и страшно. Она не ела ничего уже две недели и не вставала. Молодые люди сошли скоро, в Акмолинске, и вагон вздохнул облегченно. Там же вынесли ту женщину, что на нарах. Она уже не могла стоять на ногах. Акмолинские родственники вынесли ее из вагона на руках. Теперь осталось терпеть совсем чуть-чуть.

5

В дверь тихонько постучали: «Можно к Вам?» – и вошла сухонькая пожилая женщина.

– А я соседка Ваша. За стенкой сразу. Зашла познакомиться. Вижу, Вы недавно приехали, устраиваетесь, так я по-соседски, запросто, может быть, чем помочь смогу. Федосьей Михайловной меня зовут. А Вас? Серафимой Гавриловной? Очень хорошо, – буравчики-глазки в лучиках морщин излучали ласку и внимание.

– Так, может быть, чайку, Федосья Михайловна? Только вот с заваркой у меня… Сушеной морковкой завариваем.

– А ничо, ничо. Я как знала, с собой захватила, – Федосья Михайловна вынула из сумки и положила на стол пачку чая и три плюшки, белые-пребелые, пахучие, мягкие.

– Да что Вы, Федосья Михайловна, мне, право, неудобно, – застеснялась Сима, ахнула, взяв в руки пакетик чая: – «Три слона»? Индийский? Я уже забыла, как он выглядит. С московских времен не видела.

– А ничо, ничо. Не стесняйтесь, Серафима Гавриловна. Вот мы с Вами чайку попьем, побеседуем, бедами нашими поделимся, и сразу полегче станет. Вижу, не сладко Вам досталось, потрепала Вас жизнь, – быстро и точно оглядела, оценила она скудную обстановку. – Люди помогать должны друг другу, иначе не прожить. Мы с Людмилой Константиновной, сродственницей Вашей, давно знакомы, вот я думаю, зайти надо, познакомиться, может, чем помочь надо, что посоветовать. Я-то давно уж здесь живу, всех вокруг знаю, может, чем и Вам помогу, – речь Федосьи Михайловны лилась непрерывным журчащим ручейком. – А вот это у Вас, Серафима Гавриловна, прямо неоценимое богатство, эта машинка швейная, да с ножным приводом. Я таких и не видала. Это что, заграничная?

– Это, Федосья Михайловна, мне от мамы моей еще досталось. «Зингер», немецкая машинка, еще с царских времен. Я ее называю кормилицей нашей. Только что пришла малой скоростью. Да Вы пейте чай-то.

Федосья Михайловна налила чай на блюдечко, макнула невесть откуда взявшийся кусочек сахару, звучно пососала и стала с чувством прихлебывать чай.

– Я вот тебе что скажу, – легко и непринужденно перешла она на ты. – Помогать нужно людям. Я вот стараюсь всем помогать, и мне люди помогают. Меня тут все знают, приходят, рассказывают, я кому посоветую, кому помогу, и дочери мои тоже. Трое у меня дочерей. Варвара старшая, Валентина да Зойка – невеста подрастает. Куда мне с тремя-то. Вот и крутиться приходится. Но мир не без добрых людей. Я тебе, Гавриловна, присоветовать могу. Ты, я вижу, женщина добрая, доверчивая, работящая, детей вон вырастила, на ноги поставила, а сама иссохла вся. Да ты пей, пей чаек и плюшечки мои кушай, не стесняйся. Сами печем. Варвара моя мастерица печь. На них и живем. И сами сыты, и людей кормим, от них благодарность получаем.

– Это как? – удивилась Сима.

– А так. С утра вчерашнего поставила я тесто, к вечеру вымесила, вечером вернулись дочери мои, в ночь напекли плюшек и булочек, а утром чуть свет – на базар с мужьями со своими. К вечеру вернутся с выручкой, и снова за работу.

– И никто не трогает вас? – недоумевала Сима.

А где муку они эту белую берут, ее же в продаже нет – хотела было спросить, да прикусила язык.

– Э, милая моя, – дребезжащим смешком закатилась Федосья Михайловна. – Ты, я вижу, совсем наивная, жизнь не знаешь. А жизнь нынче трудная, крутиться надо, опять же нужных людей знать надо. Ты думаешь, за кем замужем дочки мои, Варвара и Валентина? За слепыми. А слепых милиции трогать не велено, поскольку инвалиды они, удостоверения имеют. Он удостоверение покажет, и ему куда хочешь можно, никто его не тронет. На базаре тоже никто не тронет его, ни милиция, ни шпана базарная. Милиция сама их охраняет. Долго сама искала я, подыскивала слепых этих. Они нынче нарасхват. С Сашкой нам повезло, это Варькин который. Сашка безвредный совсем. Все молчит, вечером ему стаканчик нальем, он и спит до утра. И пенсию свою инвалидную всю до копейки отдает. А Валентине никак такой не попадется. Сейчас она с Витькой связалась, а с Витькой беда прямо. Норовит деньги утаить, а то и стянуть. А напьется, так буянить начинает.

Симе стало не по себе от этого расчетливого цинизма, от обнаженной откровенности, но голубенькие глазки Федосьи Михайловны излучали такую безмятежность и простоту, что Сима подумала: а может быть, я просто не разбираюсь в жизни? Может быть, я устарела с моими московскими принципами и люди сейчас, после войны, живут с другими понятиями о морали и вообще?..

– Я тебе, Серафима, вот что предложить хочу. Да ты пей чаек-то, плюшки кушай. Вот, сахарку я захватила. Люблю я чайку попить с хорошим человеком да поговорить по душам. Хочу помочь я тебе. Теперь, после войны, люди получше жить стали, опять же шахтеры хорошо получают.

Женщинам одеться хочется поприличнее. Опять же, груди у них расти стали. А лифчиков женских в продаже нет. Уж такое носят! Стыдно перед мужчинами. Вот я подумала, что ты, Серафима, могла бы лифчики эти шить, а мы бы их продавали и тебя бы не обидели. Детей своих ты накормишь и сама сыта будешь.

Федосья Михайловна, или попросту Михална, так ее люди зовут, стала частым гостем у Симы. Приходила, усаживалась, и начинались долгие чаепития и разговоры. Поучить Серафиму жизни, на зятьев своих пожаловаться и про соседей рассказать. Герка с самого начала невзлюбил Михалну. Только она приходила, собирался и, слова не сказав, уходил из дома.

– Не любит он меня, не любит, – дребезжала смешком Михална. – А ничо, ничо. Они молодые такие. Вот моя Зойка тоже – фыркнет порой, если что не по ее. Жизни нашей они не прожили, горя нашего не пережили. Людей уважать не научились. А ничо, ничо, с годами обломаются.

Вот моя Варвара, болеет она, от чего не знаю…

Старшая дочь Михалны, сорокалетняя Варвара, крупная, нездорово отечная, с темными кругами вокруг глаз, ступала тяжело, а рядом с ней, держась за руку и отставая, устремив вверх пустые глазницы, мелко семенил молчаливый и мелкий Сашка. Соседи злословили, что никакой он не фронтовик, на фронте сроду не был, а удостоверение инвалида Отечественной купила ему Михална в милиции. Эта, прости Господи, что хошь купить может. Вторая дочь, Валентина, – легкая блондинка, улыбчивая и деловитая, мучилась со своим Витькой, устраивала ему скандалы, орала как резаная, выгоняла пьяного Витьку из дому. А он, пробродив ночь незнамо где, утром приходил, клянчил прощения, и все продолжалось сызнова. Лицо Витькино было усыпано синевой пороховой рябью, и страшно выделялись на этой синеве красные, слезящиеся раны глаз. Зойке исполнилось шестнадцать. Тоненькая, хрупкая, с маленькой головкой на гордой шейке, с цыганскими шальными глазами, она совсем не походила на своих сестер. Школу Зойка бросила где-то в шестом классе. Неинтересно было ей в школе.

Сима дивилась, сколь не похожи друг на друга сестры, но Михална избегала разговоров о своем бывшем муже (или мужьях?), а Сима стеснялась спросить. Сима начинала поглядывать на часы, а Михална все сидела и сидела, и не кончались ее разговоры про ближних и про дальних соседей. Наконец спохватывалась:

– Ой, батюшки, совсем заговорилась я, засиделась, сейчас Варька прийти должна. А ничо, ничо, не провожай меня, Гавриловна.

Она уходила, и Сима садилась за швейную машинку. День прошел, а ей еще двадцать лифчиков сшить нужно к утру. Она тяготилась этой работой. Лифчики женские – очень трудоемкая и мелкая работа. Столько швов! А нужно сделать так, чтобы нигде не жало, не давило, не царапало. Симины белоснежные сатиновые лифчики (Михална принесла целую штуку отличного белого сатина – и где только достала?) были произведениями искусства, расхватывались на базаре. Просили еще и еще. Михална ворчала: «Ну что ты, Серафима, из кожи лезешь, кому твои старания нужны? Ты бы числом побольше делала, женщины теперь с руками любые оторвут». Но Сима не могла по-другому, не могла делать плохо.

Спустя год Михална нашла другую швею, шила она коряво, но быстро, и все равно покупали.

Возвращался Герка, хмурый, садился за уроки.

– Гера, нужно быть повежливей с Михалной, она же нам деньги приносит за мою работу.

– Мам, она как крыса эта, Шушера. Насквозь фальшивая. «Помогать нужно людям!» – передразнил он. – Спекулянтка она и тебя эксплуатирует нещадно. Сколько она тебе платит и сколько себе берет! Терпеть ее не могу.

Понемногу налаживалась жизнь. Фредя поступил на работу на завод.

– Мама, мне уже семнадцать, я в школе буду с малолетками сидеть? Лучше пойду работать. Я вчера на заводе Пархоменко был в отделе кадров, там сказали, что возьмут разметчиком. Сначала учеником, а потом, через месяц-другой, дадут разряд. И еще сказали, что у них там вечерняя школа есть. Школа рабочей молодежи называется. Поступлю в седьмой класс, днем работать, а вечером – на занятия в школу.

В узкой и глубокой амбразуре заводского бюро пропусков он получал свой первый рабочий пропуск.

– Как фамилия, как звать? – донеслось из темной глубины.

– Вернер. Альфред.

– Как-как? Еще раз!

– Вернер! Аль… Альфред! – заорал Фредя что есть мочи.

– Жди! – захлопнулся амбразурный ставень.

Ждать пришлось долго. Потом окошко отворилось, и оттуда просунули журнал с привязанным тесемкой карандашом. – Распишись против своей фамилии.

Фредя чиркнул, сунул журнал в глубокие темные недра, и оттуда вывалился новенький темно-красный распашной пропуск. Внутри пропуска четким фиолетовым чекистским почерком было написано: «Бендер. Александр. Механический цех». Фредя постучал в ставеньку, но оттуда глухо донеслось: «Обед. Приходите через час». Так Альфред стал Александром, или просто Сашей. «А впрочем, к лучшему», – решил новокрещеный. Во всяком случае, не придется больше по буквам втолковывать свое громоздкое, многократно перевираемое имя. Имена внукам давал дедушка Иосиф Михайлович, поклонник Шиллера и Гете. Имена были звучные и торжественные: Альфред, Виолетта, Герхардт, Инесса. Избежали сей участи только Нина, она родилась в Баку, где служил Ося, и Виктор, сын Отто. Решительная и строгая Шура стала стеной: «Не позволю, чтобы у моего сына было собачье имя – Эрнст! Вот он будет гулять во дворе, мне его позвать, и я буду: Эрнст, Эрнст! Как лай собачий! Подавиться можно».

Машиностроительный завод имени славного героя гражданской войны Пархоменко – единственный в Старом городе, проходная завода в пяти минутах ходьбы от дома – отныне войдет в жизнь Симиной семьи. Старший сын Фредя пойдет на этом заводе путь от рабочего-разметчика до главного технолога, младший окончит школу и пойдет по стопам брата – от рабочего-разметчика до главного механика. Отсюда оба они уйдут в большое плавание, старший – директором, младший – главным инженером.

Заводскими гудками размерена жизнь Старого города. В восемь часов утра гудит первый пархоменский гудок. Конец третьей смены, начало нового трудового дня, город уже пробудился, проходная завода поглотила поток рабочих, и с первым гудком заработали станки, задвигались мостовые краны. Завод работает в три смены, так повелось со времен войны, когда в стылый январь сорок второго выгрузился на станции Караганда эшелон эвакуированного из Ворошиловграда завода угольного машиностроения, успели до прихода немцев. Уже в феврале начали работать станки под временными навесами, делать снаряды для фронта. Заводской гудок – самый громкий в городе. И самый точный. Директор завода Чудинов лично выписал и повесил в котельной трофейный цейсовский хронометр, лично следит за тем, чтобы звучал гудок точно, минута в минуту, в восемь утра, в четыре часа дня и в полночь. И горе начальнику парокотельной Новоселову, если опоздает на полминуты. Гудок установлен на крыше котельной рядом с первым паровым котлом, от него свисает стальное кольцо на проволоке. Потянешь за кольцо, пар из трубы устремляется вверх, издает первую сиплую ноту, проходит по регистру от соль третьей октавы до ре первой октавы, ревет, набирая мощь. Всем стоять на рабочих местах! Рабочая смена началась! На заводе – железная дисциплина, за опоздание на десять минут – суд, год принудительных работ.

Уж очень тесно в маленькой комнатушке было четверым. Как только потеплело, начали строиться. Боковая глухая сторона комнаты выходила во двор, огороженный ветхим заборчиком. Именно к этой стене прилепляли новую комнату. А чтобы повыше был потолок, заглубились лопатой в землю на четыре штыка. Оно и лучше для тепла. Работали мужчины – Фредя, пока еще не ставший окончательно Сашей, и Герка. За верхним слоем ничтожного городского мусора пошла глина, бурая, тяжелая, вязкая. Она и будет полом нового жилья, только нужно ровненько-ровненько выровнять, гладенько-гладенько выгладить. Материал для стен – саман, изобретенный древним азиатским человеком в те времена, когда вышел он из пещер и стал строить себе жилье в степи. С тех пор мало изменилась технология производства, разве что верблюжий навоз (чтобы не трескался саман) заменила костра – размолотая солома, да формы стали делать из четырех дощечек. Рядом с ручейком, текшим посреди пустыря, выкопали круглую яму, пока не пошла глина: вот и есть основной материал для самана. Теперь ведрами из ручья налить воды, на сутки оставить, чтобы набухла глина, и босиком, засучив штаны, по кругу, по кругу месить глиняное тесто, подсыпая полову, пока оно не получится однородным.

Весело мелькают босые Геркины и Валины ноги, смешными звуками хлюпает глина. Скоро у нас будет большая-пребольшая новая комната! Ой! Штаны забрызгались! И у Герки на щеке глиняная клякса. Все равно весело! Потом желтые глиняные ноги нужно отмывать в ручье, и от холоднющей воды захватывает дух. Вечером уставшие, осоловевшие дети клюют носами, а вокруг глиняной ямы сохнут саманы. Тридцать штук. Завтра можно аккуратно снять формы и снова заполнить их глиняным тестом.

Фредя на листочке считает, сколько всего нужно кирпичей-саманов. Ого-го! Целых семнадцать дней нужно каждый день по тридцать саманов делать. А через три дня начинается самое увлекательное – строительство дома!

А сколько у нас будет окошек? Давайте три, чтобы было светло. Нет, три слишком много, будет холодно. В конце концов, решили обойтись одним.

Оказывается, строить дом не так просто, как это кажется. Фредя с Герой что-то увлеченно считают, меряют маминым сантиметром и бельевой веревкой, забивают колышки, натягивают бечевки. Делают отвес из бечевки с добытой на заводе гайкой и уровень из тарелки с водой. Оказалось, что слева нужно подрыть лопатой, что пол немножко косит, нужно подровнять. Мальчики возят подсохшие саманы на гремучей шахтерской одноколесной тачке с железными ручками. Саманы подсохли, но все равно тяжелые, одному не поднять. Саманы укладывают вдвоем, ровненько по натянутой бечевке, забивают щели жидкой глиной. Валя лезет всюду, мешается.

– Мама, забери ты, наконец, ее, ведь по лбу получит, реву потом не оберешься, – этим и кончается.

– Валюша, пошли, разберем наши тряпочки. Поможешь мне занавесочку на окошко сшить. Окошко уже купили на базаре, вон стоит, а занавесочки еще нет.

К вечеру болят тощие мальчишечьи руки, саднят разбитые в кровь ладони, ноги в порезах, ранах и цыпках. Сима ваткой с йодом смачивает Геркины руки, завязывает их на ночь бинтами. Герка морщится от жгучей боли, но терпит, только губу прикусывает. Мужчина! Зато с какой гордостью поздно вечером можно осмотреть чуть-чуть подросший за день наш! первый наш! дом и помечтать: «Вот здесь будет стоять моя кровать, а вот здесь мы поставим радиоприемник. Ведь мы же купим радиоприемник, правда же?»

Чтобы перекрыть крышу, нужны доски. Их воруют на шахте и таскают чумазые пацаны, продают по семь рублей за штуку. Двое из них подрядились натаскать досок на весь дом. «Тольки мы можем по три, а то по четыре доски у день. Больше не можем, а то поймают. А Вы доски те ховайте, шоб, если с шахты придут, то не видели, а то заберут». Так и получилось. Пришли с шахты двое строгих в серых кителях и фуражках, забрали четыре доски, что сховать не успели, отчитали Симу за то, что краденое скупает, грозились протокол составить, еле упросила не составлять. Было очень стыдно. А что делать? Досок этих нигде не достать! Выручил сосед, Крупенников Петро, он на шахте работает. Федосьмихална помогла, посоветовала.

– Вы, Серафима Гавриловна, у этой шпаны доски не покупайте, нехорошо это. Я на шахте на себя выпишу досок Вам, сколько надо, а Вы мне за то бутылку поставите. Идет?

К сентябрю закончили стены, перекрыли досками, прорезали в стене дверь из старой комнаты. Оставалось закрыть крышу поверх досок рубероидом и накидать слой глины для тепла, но сил для этого уже не осталось. И тогда в выходной день пришли на помощь новые Фредины друзья с завода. Впятером за день закидали, выровняли, утрамбовали, и вечером Сима угощала их, потных, чумазых и счастливых, чаем с федосьмихалниными плюшками. С тех пор эти парни – Славка Волобуцкий, Володя Ли и Саша Финке – станут частыми гостями в этой семье.

Славка был белобрыс, из-за небольшого роста его принимали за мальчишку, что больно ранило Славкино самолюбие. Чтобы выглядеть старше и солиднее, Славка отращивал усы, но они росли жиденькими, рыжими, похожими на сопли под курносым Славкиным носом, и от того выглядел усатый Славка придурковатым, несмотря на строгий и твердый взгляд из-под насупленных белесых бровей. Славка не приходил, а врывался в дом, усаживался перед Симой и под стрекот «Зингера» жаловался на жизнь:

– Тетя Сима, мне уже девятнадцать лет, я уже самостоятельный. Два года работаю фрезеровщиком, по третьему разряду фрезеровщика работаю, и на заводе меня все уважают. Я за прошлый месяц тысяча сто рублей заработал. Да я, если захочу, так завтра женюсь, и мамка ругаться не будет. А чо они на меня дразнятся? – кого Славка имел в виду, он умалчивал.

– Слава, ты не обращай внимания, – утешала его Сима. – Я вижу, ты человек серьезный. Такие, как ты, нравятся хорошим и умным девушкам, а кто этого не понимает, пусть насмехается. Ты, главное, не обращай внимания, и они отстанут.

Но долго сидеть на месте Славка не мог, он вскакивал и начинал возбужденно ходить по комнате. Славка был отчаянным и неисправимым фантазером и мечтателем.

– Тетя Сима, я все думаю, вот найти бы на дороге пачку денег! Вот было бы здорово. Ведь люди находят, я читал недавно, – возбужденно мечтал Славка.

Как-то он наткнулся на старый фотоаппарат, оставшийся от дедушки Иосифа Михайловича, лежавший без дела среди других вещей, пришедших багажом и еще не разложенных по установленным местам.

– Ох ты! Это же немецкий, довоенный! Это Ваш? Ого! Лейка! С цейсовским объективом! Таких сейчас днем с огнем не найти! Знаете что? На этом можно хорошо заработать. Сделаем так: мы с Сашей ездим по окрестностям. По выходным. Там нет фотографов, и мы фотографируем людей, которые захотят. Так? Потом возвращаемся, делаем фотокарточки и на следующей неделе привозим им. Мне один знакомый рассказывал, он в Абае живет, так чтобы сфотографироваться, жители местные едут в Караганду.

А мы с Сашей – тут как тут!

Несмотря на Симины сомнения, фантастический Славкин проект воплотился в реальность. Послевоенная жизнь людей начала понемногу устраиваться, обрастать событиями, и эти события нуждались в увековечивании в виде фотокарточек в рамках на стене, в альбомах с розами и сердцами на бархатных обложках. Фронтовик из Германии возвратился в родной дом, выросла красавица-дочь, пора замуж… умерла бабушка… Людям, отвыкшим за годы войны от простых семейных радостей, хотелось на кусочках картона утвердить, запечатлеть мгновения новой жизни.

Из первой поездки ребята вернулись воодушевленными: засняли целую пленку, тридцать шесть кадров, от желающих нет отбоя, просят приехать еще раз. В понедельник дом превратился в фотолабораторию. Делать фотокарточки совсем не просто. Во-первых, нужно многое купить: фотобумагу, глянцевую, девять на тринадцать, контрастную и средней контрастности, проявитель для пленки, метолгидрохиноновый, мелкозернистый, проявитель для фотобумаги, закрепители, фотобачок для пленки, ванночки для фотобумаги, пинцет обязательно, даже два, а самое главное, фотоувеличитель, он оказался страшно дорогим, шестьсот рублей! Пришлось тратиться на последние деньги. Ой! Чуть не забыли красный фонарь! Как печатать карточки без красного фонаря?

Фотопроизводство – это волшебство, когда волшебник – ты сам. Сначала фотопленку, она в кассете в фотоаппарате, нужно перемотать и уложить на спираль в фотобачке. Делать это нужно в полной темноте, чуть засветишь – и пропал весь труд. Для этого берется мамино зимнее пальто, руки просовываются в рукава, а все нужное – кассеты и разобранный бачок – внутри пальто, нужно тщательно подоткнуть, чтобы ни щелки! Окно лучше занавесить одеялом, так надежнее. Теперь ощупью, там, в жаркой тесноте внутри пальто, открыть кассету, достать упругую пружину фотопленки и, начиная с конца, аккуратно уложить ее в спираль фотобачка. А пленка не слушается, обвивается вокруг пальцев, выскакивает из желобков спирали, причем нельзя пальцами касаться внутренней фоточувствительной поверхности, можно испортить кадр! Идет трудная борьба там, внутри пальто, и от этого пот заливает глаза. А вся остальная команда, включая Валю и Герку, напряженно болеет: получится или нет? Наконец-то пленка уложена и закреплена во внутренней, подвижной части бачка, теперь ее нужно заключить в бачок и закрыть крышкой, а крышка, как назло, потерялась, пропала в складках, и пальцы безуспешно пытаются ее найти. Где она, эта проклятая крышка?! И что же теперь делать? Принимается решение: закутать Фредю с головой, целиком, вместе со всем остальным, ватным одеялом, только подоткнуть со всех сторон… и потерянная крышка с печальным стуком падает на пол. «Ура, мы победили, только ты, Фредя, не торопись, еще раз все прощупай», – болеют все остальные.

Бачок, наконец, извлечен, его нужно залить свежеприготовленным из двух компонентов проявителем, обязательно теплым, но не более сорока градусов, тщательно, через промокашку, профильтрованным, и ровно десять минут, по часам, вращать за центральный стерженек. Потом слить из бачка в банку проявитель, загадочно пахнущий железом, промыть пленку теплой водой, лучше два раза, залить бачок закрепителем – и все это время мучиться в неведении: получилось или не получилось? Наконец пленка извлечена из бачка, но на крохотных кадриках ничего не поймешь. Теперь пленку нужно еще раз промыть теплой водой и с помощью бельевой прищепки повесить сушиться. Только осторожно! Пальцами не трогать!

Самое главное волшебство – это когда фотопленка высохла. Вечером плотно занавешены все окна и зажигается красный фонарь. При свете красного фонаря лица странно меняются, и почему-то все говорят приглушенными голосами, наверное, в ожидании чуда, которое сейчас произойдет. Включен увеличитель, и на белом экранчике появляется изображение. Сначала оно размытое, нечеткое, но, если покрутить за винтик сверху, изображение становится четче, четче, и оказывается лицом странного существа. У него белые волосы, темное лицо с черными зубами и белые, как у призрака, глаза. Это негатив. Теперь выключается лампочка увеличителя, укладывается фотобумага из плотного черного конверта, на несколько секунд на бумагу ложится лик страшилища, и – готово, листок бумаги укладывается в ванночку с проявителем. Начинается главное чудо: в тусклом красном свете на листочке начинают проступать черты человеческого лица, настоящего, с черными волосами и темными глазами на белом лице! Нужно выдержать время, когда рисунок станет совсем четким, и закрепить его. До поздней ночи сидят за увеличителем мальчики, печатают фотокарточки. Все, можно включать свет. Они выходят с воспаленными глазами, разгибая затекшие спины, с полной ванночкой, в которой плавают напечатанные снимки.

– Все, Слава, давай-ка домой, только будь осторожнее, Фредя – спать, завтра на работу. Карточки я отглянцую сама, здесь женские руки нужны.

Сима никому не доверяет это тонкое дело – глянцевание. Снимки нужно тщательно отмыть в теплой воде, на несколько секунд погрузить в слабый раствор пищевой соды и аккуратно наклеить на толстое, тоже тщательно отмытое стекло, резиновым валиком выгнать из-под снимков всю-всю воду и пузырьки воздуха. Все нужно делать очень чисто и аккуратно, и тогда ночью снимки начнут высыхать, коробиться, с тихим шорохом и щелканьем отставать от стекла, сваливаться на пол.

Все шло хорошо три месяца, на заработанные деньги Славка приобрел шляпу, пестрый галстук и расслабленную походку, отчего стал похож на опереточного жениха, что действовало неотвратимо на сельских дивчат. Они делали ему глазки и выстраивались в очередь фотографироваться у Славочки. Но однажды после очередной поездки Фредя приехал один, хмурый и расстроенный.

– А где Слава?

– Поругались мы с ним. Из-за пустяка. Мы поспорили из-за выдержки при фотографировании, я сказал, что он не прав, так он вспылил, раскричался, что я ему больше не друг, и уехал. Мам, ну правда, я не виноват. Не хотел я его обижать.

Славка пришел на следующий день, когда Фреди не было дома. Он был мрачен и торжественен, в шляпе с широкими полями и ярко-зеленом галстуке.

– Тетя Сима, Вы знаете, как я к Вам отношусь, – со слезой в голосе произнес он, – но не могу допустить, чтобы меня оскорбляли. У меня есть чувство гордости, и моей ноги больше не будет в этом доме!

– Слава, о чем ты говоришь? Вы же товарищи. Ну, поспорили, теперь помиритесь. Нельзя так расстраиваться из-за пустяков.

Но Славка был неумолим. Он ушел и больше не приходил. Позже донеслись слухи, что Славка женился на дебелой девахе, полголовы выше его. Что жена поколачивала Славку. Что скоро он развелся и уехал в неизвестном направлении. Симе было жаль этого человечка, смешного, искреннего, горячего, увлеченного и ранимого. Идеалистам трудно жить на этом свете, жестоком и прозаичном.

Саша Финке был противоположностью Славке. Долговязый, под два метра ростом, он складывался пополам, входя в низенькие двери. Медлительный и незлобивый, очень домашний, чистенький и улыбчивый, он не одобрял Славкины дергания. По мнению Герки, ему очень подходили имя-фамилия, и стал он зваться Сашафинке, в отличие от просто Саши, нашего Саши. (Полученное в бюро пропусков новое имя полностью вытеснило старое и неудобное Альфред.) Сашафинке приходил надолго, с чувством съедал тарелку супа, вычищал тарелку корочкой хлеба и начинал подробно рассказывать тете Симе о своих домашних делах. Сашафинке был единственным сыном в немецкой семье из Саратова. Отец его в годы войны пропал без вести в трудармии, мама болела, не работала, и он был единственным кормильцем. Работал он токарем на заводе.

– Тетя Сима, знаете, мне с моим ростом трудно. Токарный станок ДИП-200 низенький, рассчитан на нормальный рост – метр с кепкой, а я вон как вымахал. Восемь часов стоишь, согнувшись в три погибели, к концу смены поясница и спина затекают так, что не разогнуться. Так я в отдел главного технолога сходил, там наш немец работает замначальником, – доверчиво делился он своими планами. – Так мне пообещали перевести, если в вечернюю школу поступлю. Кстати, Вашему Саше тоже нужно из цеха в отдел перебираться. Вот осенью с ним в вечернюю школу пойдем, потом в институт заочно. Так в люди и выбьемся, – весело заключал он.

Вся семья Володи Ли, шесть корейских людей, были художники. Собственно, Саша догадывался, что у Володьки было другое, корейское имя, короткое, как выстрел, но все карагандинские корейцы называли себя или Володями, или Сережами. Наверное, потому, что выговорить Григорий или Петр корейскому языку просто не под силу. Корейский семейный подряд рисовал картины на продажу. На деревянную рамку туго натягивалось полотно, грунтовалось крахмальным клейстером, и на это полотно сначала мягким карандашом, потом масляными красками срисовывались картинки – иллюстрации из «Огонька», репродукции картин. Высохшие шедевры покрывались лаком, обрамлялись и выставлялись на продажу на базаре. Особым успехом пользовались лебеди на голубом озере, розы в вазе на белой скатерти и томные полуодетые красавицы. Лебедей и розы покупали женщины, а томных красавиц – мужчины, чтобы подарить другу на день рождения.

– А, рисовать картины – ничего сложного! – хвастал Володька. – Хотите, научу. Вот смотрите, я беру картинку, по линейке карандашом делаю на ней сетку три на три сантиметра и такую же сетку, только покрупнее, сделаю на полотне. Теперь каждый квадратик нужно перерисовать и потом закрасить красками, как на картинке.

Идея показалась заманчивой, и тут же началась работа. Для полотна выпросили у мамы старую и ветхую рубашку, дважды перешитую для Герки, совсем рваную, на рамку без дырок не хватало, пришлось Симе сшивать два лоскута. Руководитель проекта Володька милостиво разрешил шов: «А, ничего, наложим побольше грунта». Трудности возникли с красками. В магазине «Канцелярские товары» масляные краски продавали только в коробках, наборами по двенадцать штук, и стоили они безумно дорого.

Художник Володька презрительно оттопырил губу:

– Зачем нам такие расходы? Нам нужно только три краски: «краплак красный», «берлинская лазурь» и «охра желтая». Их мы купим на базаре у моего знакомого, там же купим кисти. Колонковая кисть нам, конечно, не под силу, слишком дорога, но хорошую беличью я вам подберу. Белила цинковые я принесу из дома, а черную краску мы сделаем сами из сажи.

Профессионализм Володьки, томительно-загадочные названия красок поднимали его на недостигаемую высоту авторитета. Только вот…

– Володь, а как же быть с другими красками? – робко спросил Герка. – Например, зеленая. Или коричвенная.

– Хэх! – снисходительно хмыкнул художник. – Мы возьмем стекло. Конечно, у настоящих художников для этого служит мольберт, но нам для начала сойдет кусок стекла. Мы смешаем «берлинскую лазурь» и «охру желтую» и получим… что? Зеленую. Смешаем «краплак красный» и сажу и получим… Правильно, коричневую, – торжествующе поднял вверх грязный палец Володька.

Творческое воодушевление охватило дом на ближайшие две недели. Долго спорили, что рисовать: «Последний день Помпеи» Брюллова или «Портрет незнакомки» Крамского. В конце концов, решили, что начинать нужно с простого букетика незабудок в желтом горшке. Все ходили перемазанные красками и сажей. С последней возникли сложности. Сажа из печки не годилась для высокого искусства, в ней было много золы. Лучше всего подходила копоть на стекле, но, чтобы собрать горстку копоти, этак весь дом закоптить можно. Мама решительно воспротивилась, и черную краску было решено получить так: смешать все три краски. Получалась откровенная грязь, но… что делать? Тернисты первые шаги в искусстве. После долгих мучений картина получилась какой-то неубедительной, Герка назвал ее веником в ступе. Володька после творческой неудачи куда-то пропал, то ли заболел, то ли уехал…

6

Неожиданно приехала Нина. Почти два месяца тому назад написала, что все хорошо, но на лето приезжать опасается, тетя Шура отсоветовала, и вдруг…

– Ниночка, что случилось? Не писала, не писала, и вот… Надолго?

– Навсегда, мамочка. Так получилось…

Только что окончилась весенняя сессия в университете, Нина сдала все на отлично, опять Сталинская стипендия.

Она как на крыльях летела.

– Тетя Шурочка! Я…

– Подожди, нужно поговорить. Пойдем-ка на кухню… – тетя Шура была необычно строгой и серьезной. – Садись и слушай меня внимательно. Произошло то, чего я опасалась…

Сегодня утром пришли из комендатуры. Двое в красных погонах: «Проверка документов. Предъявите Ваши и всех проживающих. Так, это Ваши, это Вашего мужа… это Вашего сына… А где документы Вашей жилички?» – «Какой жилички? – засуетилась Шура. – А, это наша племянница. Приехала погостить…» – «Александра Сергеевна, – комендант задумчиво смотрел поверх головы, – не морочьте нам головы. Нам все известно. Поступил сигнал, что эта Ваша, кто она Вам, не знаю и знать не хочу, проживает длительное время без прописки. Вы хотите крупных неприятностей? Только из уважения к Вам и Вашему мужу я Вас предупреждаю. Если через три дня… тогда пеняйте на себя. Вы меня поняли?» – капитан круто повернулся и ушел.

– Вот так, Ниночка. Нашлись подлые и завистливые люди. Я думаю, это соседка наша. Позавчера она так ехидно ухмылялась при встрече. Она неудачница и завистница, от нее ушел муж, так она теперь свою злость вымещает на других. Чтобы другим тоже было плохо.

Нина рассказывала все это, отрешенно уставившись в пол. И вдруг… Затряслись, запрыгали губы, заплакала, уткнувшись в мамин подол. Все время, пока ехала в поезде, невидящими глазами смотрела в окно и твердила:

«Не заплачу, не заплачу», – а у мамы разрыдалась, как девчонка. Очень больно, когда у тебя крадут мечту всей жизни, когда беспощадно и безжалостно приходит непоправимое, и бесполезно задавать и задавать этот вопрос: за что они так? Я ведь ничего плохого не сделала им и вообще никому, я так люблю всех, а они…

Сима гладила голову дочери. Коротко и модно пострижена. Уже нет прежних косичек, нет прежних буйных льняных кудрей. Выросла, повзрослела. Двадцать один год, столько пережила за последние годы, но характер не изменился. Все тот же бунт против несправедливостей мира и та же ранимость от их острых углов.

– Ой, мама, я совсем раскисла. А ты очень изменилась.

– Постарела?

– Нет, ты у нас всегда молодая. Похудела очень. Кажется, некуда худеть, а еще похудела. Сильно досталось?

– Ничего, уже все самое страшное позади. Я шитьем неплохо зарабатываю, Фредя работает и фотографией подрабатывает. Вот дом, наконец, у нас свой, комнату пристроили. Все хорошо. Ну а ты что собираешься делать теперь? Ты знаешь, в Караганде есть учительский институт, говорят, что его преобразуют в педагогический. Ты можешь поступить туда и получить высшее образование.

– Нет, мам, после пермского университета я просто не смогу. Такого, как там, больше не будет. Если бы ты знала, какие там педагоги, какие там чудесные профессора! Я решила пойти работать в школу учителем. С двумя курсами университета меня, думаю, возьмут, с условием, что я поучусь на учительских курсах. В университете на лекции нам рассказывали о новой политике в области народного образования. Сейчас везде не хватает учителей и педагогов, и делают так, как я тебе рассказала: среднее образование и – учительские курсы.

Они сидели, обнявшись, как две подруги, мать и дочь, и говорили, говорили… Одну лишь тему избегали – об отце. Нине казалось почему-то, что разговор об отце испортит ту сердечность, которая установилась у них, и она все оттягивала и оттягивала эту неприятную тему на потом. Еще в Москве отношения дочери и отца напрочь испортились, а теперь… Эти уральские похождения и измены… Наконец, то, что ее, Нинин, отец – преступник, осужден… Горячая пелена стыда охватывала ее.

Дверь отворилась, и вошла девочка. – А это еще кто у нас?

– Я Валя… Я гуляла…

– Ах, вот ты какая, Валя! Ну, здравствуй… Сестренка.

– Ой, что же мы сидим, – всполошилась Сима. – Наши мужчины скоро придут, а мы сидим. Ну-ка, женщины, за работу! Наведем порядок в доме.

Они побрызгали и начисто подмели земляной пол. Расставили жалкую мебель: вместо кроватей – топчаны – занозистые доски, положенные на кирпичи, колченогий щербатый стол, шаткие самодельные табуретки, щипающие за задницу. Мать вынула откуда-то из потаенного места (Нина ахнула – московская!) скатерку, а Валя сбегала на речку и принесла букетик мелких желтых цветочков, поставила в стакан.

Вечером был праздник. На московской скатерти стояла бутылка портвейна. Пригласили на торжество тетю Милу с дочерью, Мила принесла кусочек колбасы из запасов и вазочку липкой карамели. Дядя Артур работал главным инженером кондитерской фабрики и имел доступ к карамельной продукции. Самого Артура не было, задержался на фабрике. Нина смотрела и не узнавала своих братьев: Фредя повзрослел, золотистый чуб стал зачесывать назад, небось, девчата глаз не отводят, Герка вытянулся, тощий, как щепка, весь вечер просидел молча и хмуро, из мальчишки превращается в подростка, сложный возраст…

Ночью Сима долго не могла уснуть от охватившего ее радостного чувства.

Все ее дети собрались вместе. Здесь, под нашей крышей.

Все прежнее, о чем и вспоминать страшно, осталось позади.

У нее лучшие в мире дети.

И слезы счастья застилали Симины глаза.

* * *

Перед ноябрьскими праздниками резко похолодало. Злые ветра гоняли сухую снежную крупу по Загородным улицам и издевательски завывали в печной трубе. Вместе с ветром поземками зазмеились слухи: будет денежная реформа. Говорили об этом шепотом, тщательно закрыв двери. К Симе прибежала Федосьмихална.

– Серафима… Что скажу тебе… – оглянувшись, зашептала она. – Верные люди сказали: деньги менять будут.

– Ну, Федосья Михайловна, нам этого бояться нечего. У нас деньги не задерживаются, живем от получки до получки.

– Тебе-то хорошо, Серафима. А вот у меня… Семья-то у меня – вон какая. Даже, считай, три семьи. Я вот что, по-соседски, по-дружески тебя попрошу. Сходи ты, Серафима, в сберкассу, положи на свою книжку, вот, денежки, – Михална достала из-за пазухи сверток. – Тут три тысячи. Положишь на свою книжку, а как реформа эта пройдет, снимешь с книжки и мне возвернешь. Только никому ни слова.

А я тебя за то отблагодарю.

– Да какая благодарность, Федосья Михайловна! Сделаю все. Только что же Вы сами не положите?

– И, милая! – хитро усмехнулась старуха. – Мы уж положили каждый. Ты, Серафима, не сумневайся, ничо тебе не будет. А меня ты шибко выручишь.

В сберкассе на улице Ленина, одной на весь Старый город, была огромная очередь. Запускали в здание по трое, строго по очереди. Люди записывались и стояли по три дня. Каждое утро в восемь – перекличка, опоздавших к перекличке безжалостно вычеркивали, скандалить и жаловаться было бесполезно, хмурая и молчаливая очередь была монолитна. Стояли в очереди шахтерские жены. Мужья и сыновья их, забойщики и проходчики, зарабатывали по три, по четыре тысячи в месяц. А что на деньги на эти купишь? В магазинах кроме водки – шаром покати. Вот и копили годами под матрацами на черный день, на случай войны. А теперь, говорят, деньги, что не в сберкассе, сгорят. И что тем, у кого много денег на книжке, давать не все будут, только по минимуму, остальные сгорят. Стояли в очереди подозрительные личности и такие, про которых знали, что темными делами занимаются, а милиция их покрывает. Караганда – город небольшой, народ тут про всех все знает – косились на них шахтерские жены. Стояла в очереди жена самого начальника милиции – дурная, толстая баба. Шахтерские жены с ухмылкой показывали на нее глазами. Очередь продвигалась медленно. Пока проверят документы. Пока выпишут договор. Пока оформят книжку. А на прошлой неделе очередь всполошилась: книжки кончились, говорят, машину в Алма-Ату за книжками послали. Полдня стояли перед закрытой дверью. Сима потеряла на этом стоянии больше недели, каждое утро и еще два раза в день – перекличка, и сразу после переклички уходить нельзя. Михална забегала каждый вечер, спрашивала:

– Ну, как там?

– Да еще далеко, за четыреста номеров по очереди.

Михалне было неудобно уйти просто так, и она оставалась попить чайку – на целый вечер. Герка скрежетал зубами и уходил в другую комнату – делать уроки.

Незадолго до Нового года, декабрьским утром черная тарелка репродуктора жестяным, зловеще-торжественным левитановским голосом оповестила о свершении давно ожидаемой реформы:

– Отменяется карточная система, – ахнули люди, замершие перед репродукторами,

– Снижаются цены на основные продовольственные товары.

– Отменяются денежные знаки старого образца.

– Обмен денег старого образца на новые денежные знаки произвести в течение одной недели, – снова ахнул народ и помчался в сберкассы.

Усиленный наряд милиции спасал в эту неделю старогородское отделение сберкассы от разгрома обезумевшей толпы. Было объявлено, что вклады со сберкнижек выдаваться временно не будут. «Успокойтесь, товарищи! Ваши деньги в сберкассе не пропадут! Меняем только наличные! В соотношении один к десяти! Соблюдайте порядок! Обслуживаем строго по очереди. От одного человека принимаем не больше трех тысяч рублей! Деньги меняем только при предъявлении документов».

В этот вечер Михална пришла сияющая, в новой кофточке, с целой миской плюшек и леденцов.

– Спасибо тебе, Серафима. Шибко ты мне помогла. И ты помогла, и другие добрые люди помогли. Почти все, что своим горбом нажили, спасти удалось. Правильно мне верные люди говорили, что в сберкассе деньги не сгорят, но только если меньше трех тысяч.

А через неделю снова поползли по Загородным улицам слухи.

Что будто бы арестовали начальника восемнадцатой шахты за то, что остался у него мешок не сменянных денег, и он в злобе стал их рвать и жечь. А на деньгах-то товарищ Ленин нарисован. Другие говорили, что вовсе не начальник шахты то был, а главный инженер, и не восемнадцатой, а двадцать второй шахты.

Что будто бы задержали человека с мешком фальшивых рублей, и напечатаны эти рубли были в Германии, а человек тот был немецкий шпион. Другие крутили у виска: какой такой немецкий шпион? Германия-то уже того…

Что в Копай-городе застрелился милиционер, и после смерти был у него обыск, и нашли три мешка денег. Вот так вот наша милиция нас бережет!

На заводе Пархоменко зарплату выдали досрочно, за полмесяца, в новых деньгах, хрустящих и ярких. Всей семьей держали в руках и любовались ими.

Хлебный магазин – один на весь Загородный поселок на пригорке между Загородными улицами и тридцать первой шахтой. Еще есть магазин на улице Ленина, где управление водоканала и электроснабжения, называют его «магазин водосвет», и еще в Копай-городе, но туда местные наших не пускают. Хлеб привозят и разгружают затемно, но у магазина уже собралась толпа. Опытные люди следили за разгрузкой и бегло подсчитали, что хлеба сегодня опять на всех не хватит. Магазин открывается в полвосьмого, и к этому времени плотная толпа уже окружила магазин. Утренняя добыча хлеба – исключительно мужское занятие, женщин затискали бы в мужской давке. Фредя работает на заводе с восьми, всегда в первую смену, потому что учится в вечерней школе. Добыча хлеба ложится на Герку, и он этим очень гордится.

Толпа у магазина прибывает и уплотняется, теряет терпение, начинает стучать в дверь: «Пора уже! Открывайте!» И тогда сзади, с заднего двора, появляется продавщица Светка с ключами.

– Ну вот! Опять! – подбоченившись, говорит она. – Света, открывай! А как я вам открою? Я что, по воздуху к дверям подлечу?

Смущенные мужики начинают тесниться, пихаться задами, освобождая Светке проход к дверям, а она идет неторопливо, как королева шествует между шпалерами подчиненных. У двойной двери магазина, перечеркнутой наискосок тяжелой стальной полосой с амбарным замком в петле, Светка долго роется в переднике, достает ключ, под взглядами десятков мужских глаз вставляет его в замок… Резко оборачивается.

– Ишшо одно слово! И я! – сразу же умолкает мужская толпа, жадно наблюдая за Светкиными движениями.

Наступает решительный момент. Стальной засов с грохотом падает, опытная Светка быстрым движением прижимается к стене, пропуская мимо себя неудержимую толпу. Трудно передним. Не удержишься на ногах – могут затоптать, а то так притиснут к тяжелому прилавку, что неделю с синяками ходить придется. Герка понимает это и вперед не рвется. У него своя стратегия. Его преимущество – острое плечо. Герка тощий, подсаживаясь и ввинчиваясь боком, острым плечом в щелки плотной людской массы, раздвигая ее, он сантиметр за сантиметром подвигается к прилавку. Хлеба дают по буханке в одни руки, буханка – пять рублей. К девяти часам хлеб закончится, на всех не хватит. Кто же будет стоять в очереди впустую, если есть сила и здоровье? Нет силы и здоровья – покупай у парней-перекупщиков за двойную, за тройную цену.

У Герки есть умение продвигаться в жаркой и тесной человеческой массе, для него это азарт и снисходительная гордость – он, тощий и почти совсем мальчишка, обходит в давке взрослых, но неумелых мужиков! Вот и сегодня он быстро сумел пробиться к прилавку, получить свою буханку, выбрался, мокрый от пота и тяжело дышащий. Теперь бегом домой, чтобы не простыть, быстро переодеться, и бегом в школу.

7

Письма от Оси приходили редко. В письмах муж был другим, не таким, как в реальной жизни. В письмах называл ее «роднулькой», писал, что был глупцом и предателем, просил прощения и обещал, что прошлое никогда не повторится. Симе и верилось, и не верилось… Ну что делать, думала она долгими бессонными ночами, если Ося такой увлекающийся. Еще она думала: как так получилось, что в молодости за ней ведь ухаживали многие, признавались в любви, называли красавицей, даже когда уже была замужем, но ни один мужчина никогда не интересовал ее, кроме Оси. Ее никогда не увлекали амурные похождения, о которых шепчутся женщины. Для нее единственное, главное в жизни – это дом, семейный уют и тепло, дети. У нее самые замечательные дети на земле. Такие разные, не похожие друг на друга. Нина, обостренно воспринимающая каждую несправедливость, непримиримая, вспыхивающая, как порох. Неужели жизнь не заставит ее быть более терпимой? Когда же она научится прощать людям их недостатки? Фредя – сангвиник, добряк. У него множество друзей, друзья его любят… и девушки тоже. Ему бы твердости характера. А то ведь встретится ему властная женщина и подчинит себе полностью. Впрочем, он, когда нужно, умеет быть мужчиной. Беспокоит Симу Гера. Замкнутый и ершистый, погруженный в книги, перечитал все, что попалось на глаза. Герка очень переживает свою рыжесть и конопатость, рыжих и конопатых всегда дразнят мальчишки. За их непохожесть. Двенадцать лет – трудный возраст. Во время войны Гера долго и тяжело болел, чудом выжил, от болезней и многих лет недоедания растет тощим и слабосильным, а это добавляет робости. Неуклюжий и рассеянный. Увлекающийся. Но упрямый. Или упорный?

Вчера получила письмо из Москвы от Марии. Мария жалуется, что Инночка не хочет называть ее мамой. «Ты, Симочка, напиши ей, штоб называла миня я к ней совсей душой, – как обычно, без запятых и точек писала Мария. – Вообще она девочка хорошая послушная учится хорошо». Бедная Инночка до сих пор считает Симу своей мамой.

Написала и Шура из Молотова. Как всегда, обстоятельное письмо на восьми страницах. Шура писала о том, как они всей семьей сожалеют о случившемся и как это несправедливо – лишить Нину возможности учиться в университете. «Нина очень хорошая девочка, – писала Шура. – Мы все так привязались к ней, она достойна лучшей доли, и ты, Сима, должна сделать все, чтобы Нина сумела закончить учебу».

В доме на Первой Загородной улице кипела молодая жизнь. У Нины в начальной школе быстро нашлась подруга – веселая и смешливая украинская дивчина Галя Виниченко. Галя была родом с Днепропетровщины, из Желтых Вод, война забросила ее сюда, в Караганду.

– Ой, Нина! – мечтала она, – будет время, обязательно поедем до нас, у Жовты Воды, – переходила на рiдну мову Галя, – ось побачишь, якi в нас вiшнi! А якi в нас кавуны! А як в нас варят украiньскiй борщ! Поперву берут сало и толкут его в казане, варят, а потiм туды – буряка, морквы, цыбулi…

– Ладно, хватит мечтать, – перебивала ее Нина. – Вон, тетрадки не проверены, садимся за тетрадки. Мам, поесть что-нибудь у тебя осталось, а то от Галиных мечтаний животы подвело.

Тетрадок каждый день Нина приносила целую кипу. Иногда не успевала и подключала к проверке Герку: «Ты только карандашиком поправь, а я потом чернилами».

А однажды в доме появился Виктор. Он пришел к вечеру, тожественно одетый в белую рубашку и черный костюм, потоптался на пороге, стянул с головы кепку, мял ее в руках, потом засунул в карман пиджака.

– Мам, это Виктор, – сказала Нина. – Виктор, проходи.

Виктор опасливо, бочком прошел через комнату и сел на табуретку у окна. Он сидел и молчал, пока Нина возилась с очередной кипой тетрадок.

– Виктор, может Вам чаю? – спросила Сима по истечении первого часа.

– Спасибо, Серафима Гавриловна, – непоколебимо ответил Виктор. – Я чай попил дома.

Сима украдкой поглядывала на Виктора. Черноволосый, длинноносый, с добрыми, собачьими глазами, он несокрушимо молчал все время, пока Нина поверяла детские тетрадки, готовилась к завтрашнему дню, составляла план завтрашних занятий. Ушел Виктор уже поздно.

– Мам, я только немножко провожу…

– Только не задерживайся. Время позднее, я волноваться буду.

– Ну, что это за явление такое? – спросила Сима по возвращении дочери.

– Мам, ты не волнуйся. Он немножко чудаковатый и стеснительный, но он очень хороший. Он из москвичей.

Виктор родился в Москве, в Хамовниках. В тридцать седьмом его отца Генриха Бальцера, инженера, арестовали, забрали рано утром. И – как в воду канул, больше о нем никто ничего не слышал. Осталась жена Ольга Александровна с единственным сыном, свет в оконце, Витенькой. Слава Богу, саму не тронули, комнату в коммуналке оставили. И остался в памяти Вити московский двор, где среди мальчишек царил спортсмен и гимнаст Егорка. Егорка сделал во дворе самодельный турник, учил дворовых мальчишек подтягиваться и держать ноги под углом. Светлое, счастливое время! А потом настал сорок первый, и шестнадцатилетнего Виктора сослали в трудлагерь на Урал валить лес. Пять лет унижений, тяжкого труда на грани выживания. Только в сорок шестом нашла его мать, чуть живого, правдами и неправдами вывезла в Караганду, в купленную землянку на Второй Загородной, дом четыре. Выходила Витю, определила на завод имени Пархоменко.

Учился Виктор работать на токарном станке у пленного немца, и за два года стал токарем высокого класса, работал в инструментальном цехе. С Ниной познакомился случайно. Соседский мальчишка взахлеб рассказывал о новой учителке, умнице и красавице, из самой Москвы. Виктору издали ее показали. Десять дней он ходил за Ниной по пятам, не решаясь заговорить, потом случайно неудачно столкнулся, помог подобрать уроненные тетрадки. Оказалось, что жили в одно время в Москве, она – на Покровке, он – в Хамовниках, смотрели одни фильмы в «Ударнике», гуляли по набережной Москвы-реки и любовались Кремлем с Большого каменного моста.

Виктор стал заходить почти каждый день после работы, и к его каменному молчанию привыкли. Постепенно привыкал к Симиной семье и Виктор, садился за вечерний стол, чинно пил чай. Перед Новым годом, вечером 31 декабря, он сидел за общим столом рядом с Ниной. Открыли бутылку водки, Виктор как-то быстро выпил одну, вторую, третью рюмку, разрумянился, и вдруг заговорил:

– Вы вот все здесь сидите, выпиваете, закусываете. А в лагере нас не этим вот, а баландой кормили. Голодали и мерзли. А за что?

– Виктор, успокойтесь. В войну всем не сладко досталось, давайте сегодня не будем об этом, – попыталась урезонить его Сима.

– Всем не сладко? – все больше возбуждался Виктор. – Вы в лагере вшей кормили? Нет. А я кормил. А мне было шестнадцать, меньше, чем Вашему Фредику.

С большим трудом Нине удалось успокоить и увести его домой. Вернулась она скоро.

– Мам, ты не расстраивайся. Он хороший и добрый человек, но в его жизни накопилось столько обид! Ни за что арестовали отца, которого Виктор обожал, потом пять лет в трудлагере, тоже ни за что. Он не может за себя постоять. Вот и на заводе он – классный токарь, а его заставляют делать самую простую работу. И когда немножко выпьет, все обиды, которые у него накопились, тут же дают о себе знать.

На следующий день Виктор пришел понурый, попросил у Симы прощения за несдержанность, и они втроем долго говорили уже по-семейному.

Вместе с Фредиными друзьями стала приходить очаровательная девушка Анечка и сразу же вошла к Симе в доверие. У Анечки все получалось легко и просто – помыть посуду, подмести пол, нарезать хлеб. Только почему-то все мальчишки, заметила Сима, воспринимали Анечку как хорошего и доброго товарища. А когда не было Анечки, появлялась цыганистая Зойка, дочь Михалны. Зойка хохотала громко и целовалась с Фредькой как бы украдкой, но так, чтобы все видели… Как-то явилась Федосьмихална, торжественная и в новой кофте, долго пила чай и загадочно сказала Симе:

– Моя-то Зойка… второму жениху отказывает, она у меня девушка правильная и себя блюсти умеет, я-то ей только счастья желаю.

На следующий день был серьезный разговор с Фредей.

– Ты что? На Зойке жениться собрался? Так тебя вмиг окрутят. Ты эту семью знаешь? Так оглянуться не успеешь, как рядом со слепыми Сашкой и Витькой на базаре Федосьмихалниным зятем стоять будешь. Ты этого хочешь?

Фредя молчал, краснел, отводил глаза, но Зойкины визиты прекратились. Зато вскоре возникла Маша. Она была одета как Мальвина – в яркое воздушное платье с рюшечками, излучала негаснущие улыбки и через каждые три слова говорила «мы с Сашей». У Маши были жидкие волосы, чего не могла скрыть модная прическа, нездоровая серая кожа и широкий тонкогубый рот над хищной, выдающейся вперед нижней челюстью.

– Боже мой, какая она некрасивая, – с тоской подумала Сима, – что он в ней нашел? И почему на ее месте не Анечка?..

Маша работала библиотекарем в заводской библиотеке и была клубной активисткой. Заводские вечера, кружки кройки и шитья и, конечно, художественная самодеятельность.

Откуда-то взялся старый то ли актер, то ли режиссер Яков Францевич. Он носил старомодную облезлую шляпу на длинных, до плеч, обсыпанных перхотью актерских волосах, стрелял папиросы, галантно раскланивался с дамами, то бишь, заводскими девчатами, и загадочно говорил о своей работе со Станиславским и каким-то Дольским-Кувшинниковым. Яков Францевич принес потрепанную рукопись пьесы, в которой американский летчик Рэндольф Кроуфорд в 1945 году в Берлине влюбляется в русскую летчицу, и сказал, что это то, что сегодня нужно ставить.

Симу пригласили на премьеру. Фредя играл Рэндольфа Кроуфорда. Его выкрасили в черный цвет, приклеили тонкие черные усики, он был настоящим неотразимым американцем и имел оглушительный успех. Еще Фредя пел в самодеятельности на сцене, у него оказался приятный баритон. Все это организовывала и раскручивала Маша, и Сима печально понимала, что сопротивляться здесь бесполезно. Вихрь яркой и красивой жизни закружил, увлек ее сына.

* * *

Дети вырастают и уходят из родительского дома.

Истина, с которой невозможно примириться. Вырастая, они начинают жить своей жизнью, другой, не такой, как жили их родители. Они встречаются и расстаются, они влюбляются, радуются жизни и страдают, и ты ничего не можешь изменить. Они совершают ошибки, и ты не можешь им помочь. Они сами должны исправлять эти ошибки. Иначе они никогда ничему не научатся в своей жизни. Только когда им становится совсем плохо, они приходят к своей маме, и ты можешь только пожалеть их и успокоить.

Дети вырастают и уходят из родительского дома.

«Как птички, – говорила Симе мама, – пока они маленькие, их нужно кормить. А потом у них вырастают крылышки, и им становится тесно в гнезде, им нужно научиться летать самим. Только лучше, чтобы они не улетали слишком далеко и иногда прилетали навестить». Мама вздыхала. Сережа, старший, улетел и больше не прилетал… Дети вырастают и уходят из родительского дома.

Они уходят, оставляя в сердце матери щемящую боль и постоянную тревогу. Как они там? Только нельзя вмешиваться в их жизнь. Они всё должны сделать сами.

Нинина с Виктором свадьба была скромной, домашней. Были Галя и еще одна учительница из школы, Артур с Милой и Ольга Александровна. Нина была в простом платьице. «Никаких свадебных нарядов и никакой фаты! – решительно настояла она. – Вот это мое любимое платье, в нем и буду на свадьбе!» Виктор был в строгом черном костюме с галстуком. Этот костюм остался от отца, московского инженера, со времен свадьбы с Ольгой Александровной, и сильно отдавал нафталином. Ольга Александровна неодобрительно поглядывала на простенькое платье невесты. «Не могли уж… – поджимала она губы. – Перед соседями стыдно». Так и просидела весь вечер молча, слова не вымолвила, еле дождалась, пока кончится…

Нина ушла в дом мужа, как принято. Забегала почти каждый день после уроков. А через неделю пришла насовсем.

– Все, мам, больше не могу. Ну, за что она меня поедом ест? Все не так, все не эдак! Я стараюсь изо всех сил, и только оскорбления и выговоры получаю. Виктор с работы придет, вокруг него только крутится: Витенька, Витенька! Меня оттесняет, как будто я враг какой. А тот – теленок, маменькин сынок, не может вступиться за собственную жену! Все! Пусть живет со своей мамочкой! Ноги моей не будет!

– Ну, подожди. Садись. Давай поговорим. Ты замуж сама, по своей воле выходила? Значит, нужно терпеть. Семейная жизнь очень непросто складывается. Может быть, ты что-нибудь не так делаешь, как принято в их семье. Виктор хоть знает, что ты ушла из дома?

Виктор пришел сразу после работы, в рабочей робе, не переодевшись.

– Ну что с моей мамашей делать? – горестно говорил он. – Она такая стала после войны. Всем недовольная, озлобленная. Сначала отца арестовали, она переживала, писала в инстанции разные, все бесполезно, потом меня в трудармию забрали, я чуть концы там не отдал, она меня спасла.

Вечером потихоньку пошли домой. Неделя прошла мирно, потом снова разразился скандал. В конце концов, установился такой порядок: Нина после школы идет к маме, проверяет тетрадки, готовится к завтрашнему дню, Виктор за ней заходит после работы… Сима вздыхала, жалела…

Свадьба Фреди с Машей состоялась в заводском клубе. Заводская столовая сбилась с ног. Был накрыт стол на восемьдесят человек. Приехали Машины родственники, Егоровы из Степняка, их оказалось несметное количество, Сима так и не запомнила всех. Сестры, племянники, какие-то дальние родственники родственников. За столом сидела вся художественная самодеятельность, секретарь парткома зачитал и вручил красную папку с поздравлением от партийной и профсоюзной организаций и лично директора завода. Маша две недели надоедала в завкоме и парткоме, пока не добилась… Строго по разработанному регламенту вставали ораторы и говорили торжественные речи, заводской оркестр играл туш. Каждый раз после тоста кричали «Горько!», Маша вставала, обводила стол торжествующим взглядом, взасос целовала жениха, доставала платок и под общий гогот отирала помаду с Сашиного лица. Много и крепко выпили, и Маша в фате и пышном белоснежном платье, сбросив туфли, танцевала на столе, расшвыривая рюмки и тарелки с остатками винегрета. Симу посадили на уголок, рядом со старым беззубым и безмолвным дедом Егоровым. Она чувствовала себя неловко от всего этого фальшивого, напускного, нарочито шумного торжества. К ней подходили какие-то люди, что-то говорили, из-за шума не разобрать, Сима кивала, чокалась и тоскливо думала: «Когда это все закончится?»

В подарок от дирекции молодожены получили ордер на комнату в общежитии барачного типа, умывальник и кухня – в конце коридора, удобства – во дворе. Сима через силу заставляла себя бывать у них. Там всегда было шумно, какие-то люди с гитарами и аккордеонами, не поговорить, и Сима тревожно думала, что Фреде нужно заниматься в вечерней школе, девятый класс, в будущем году выпуск, потом нужно думать о заочном институте. Фредю перевели в технологический отдел на заводе, но взяли с него слово, что окончит школу и будет учиться в институте, а как учиться в таком бедламе? Машу назначили завклубом завода имени Пархоменко. Это завклубом вылетало из Машиных уст по нескольку раз за вечер, отпечатывалось на ее лице большой значимостью. А еще Сима заметила, что у них всегда найдется, что выпить, а с едой всегда неважно. Маша приносила из заводской столовой судки с остывшими макаронами, сама готовить не любила.

Маша почему-то сразу, с первого взгляда невзлюбила Нину. Как-то за столом, Симу больно резануло, она походя назвала Нину учителкой недоделанной, а еще важничает, куды там! А Фредя смолчал, будто не слышал.

В июле у Симы день рождения, Нина с Фредей сложились и купили подарок. Сима руками всплеснула – радиоприемник «BЭФ» в благородном деревянном корпусе, три диапазона. Герка тут же нашел провод для комнатной антенны, включил, покрутил ручки, и зажегся ярко-зеленый глазок индикатора, зазвучал ясный, чистый голос: «…Концерт по заявкам. По многочисленным заявкам радиослушателей исполняем вальс из балета „Лебединое озеро“», – и Сима не смогла сдержать слез… Глазок индикатора, приветливо-изумрудный, трепетно взмахивающий ресничками, был крохотным окошком в прежний, московский мир со знакомыми голосами дикторов и с радиопередачей «Театр у микрофона». Передача шла по субботам в восемь часов вечера, когда в Москве было пять. Артисты Малого и Художественного театров – Грибов, Яншин, Зуева – играли пьесы Островского, любимые Симины пьесы, те, что она так давно видела там, в Москве: «На всякого мудреца довольно простоты», «Гроза», «Бесприданница»… Такие знакомые московские голоса жили в их карагандинской землянке, и Сима каждый раз переживала все заново. А Герка ловил футбольные репортажи из Москвы, со стадиона «Динамо», где голос Вадима Синявского поднимался до театральных высот: «Вот Константин Бесков проходит в штрафную площадку, обводит защитника! Второго! Нужно пасовать! Пас Федотову! Удар! Г-о-о-о-л!»

В пятом классе Герка увлекся радиолюбительством. Мастерил детекторные приемники – клеил картонные цилиндры, наматывал на них провод, присоединял конденсаторы и в наушниках прислушивался к далеким, таинственным голосам эфира. Потом стал делать ламповые приемники, покупал на развале, на рынке электронные лампы, они назывались таинственно: шесть-эн-семь, шесть-эф-шесть, паял конденсаторы и сопротивления. В доме остро пахло канифольным дымом, от которого чихала Валя. После долгих мучений первый радиоприемник был собран, но на настоящий магазинный он совсем не был похож. В мешанине проводов, жучков сопротивлений и конденсаторов малиновым светом горели нити ламп, Герка крутил ручки настройки, из динамика – серой тарелки, подвешенной на проволоке к гвоздю на стене, – вылетали шумы и свисты. Герка снова крутил ручки, и динамик вдруг начинал говорить на неизвестном языке.

– Гера, это из какой страны? – спрашивала Валя.

– Погоди, не мешайся, это из Ламбракии.

Иногда удавалось поймать русскую речь, и Герка просто задыхался от гордости. Потом копание в лампах и конденсаторах Герке надоело, и он занялся моделями парусных кораблей. Из подобранной на улице деревяшки ножом выстругивался корпус, втыкались мачты, крепились поперек мачт реи, натягивались ниточные ваты, штаги и брасы, к реям крепились настоящие, из старых носовых платков, паруса. Было ослепительно красиво и волнительно, но трогать эту красоту было нельзя. А Вале очень хотелось хоть пальчиком, а от этого рвался фор-бом-брамс-штаг, и Вале доставался очередной подзатыльник.

А потом Герка увлекся спортом. Зимой, наскоро сделав уроки, убегал на каток в Дальнем парке, а летом целый день пропадал на стадионе, играл в волейбол, футбол и баскетбол, приходил поздно вечером грязный, усталый и счастливый.

8

Дни проносились, похожие один на другой. Утром разбудить Геру и Валю, накормить, отправить в школу, проверить, не забыли ли что, проверить, как одеты-обуты и садиться за швейную машину. У Симы постоянная очередь на шитье. У соседки дочь выходит замуж, заказано подвенечное платье. Для Симы это мучение – возиться с тонким муслином, нижняя юбка, верхняя юбка, чтобы стояло колоколом. А отказать она не умеет, знакомая, соседка все-таки, каждый день примерки. Каждый день заходит Лиза Столбунова, Нинина знакомая.

– Серафима Гавриловна, когда же Вы мой заказ возьмете? Ну тетя Симочка, очень нужно, я же уже давно матерьял купила. Как Вы говорили. Ну пожалуйста!

– Лизочка, подожди денек, сегодня, наверное, закончу с этим, свадебным…

И еще трое дожидаются очереди. Сима не разгибается, а уже скоро дети из школы придут, нужно что-то придумать на обед. После обеда снова к машинке, и так до позднего вечера. «Ты, Сима, как каторжник на галерах, прикована к машинке, – выговаривает ей Мила, – хоть бы отдохнула часок. Спина, наверное, устает. Так нельзя же». – «Ой, Мила, я бы рада, да вот обещала в четыре дня управиться, а работа такая тонкая и пальцы у меня уже не те, что раньше». – «Ты, Сима, всем обещаешь, никому отказать не можешь, вот и света белого не видишь».

Все это так, и спина к вечеру горит огнем, ночами ломит поясницу, а утром – не разогнуться. Да что делать? Двое детей, нужно кормить, одевать, обувать. Ох, весна приближается, Вале нужно к весне перелицевать и надставить старое пальтишко, Гере сшить рубашку на лето. Как выкроить время для домашних дел? Шумит, стрекочет «Зингер», тянется нитка, укладываясь ровным шовчиком, тонкой нитью вьются Симины мысли. Последняя катушка белых ниток осталась, хороших ниток теперь не купишь, опять придется Федосьмихалну просить достать.

За последнее время сильно изменилась, постарела, сдала Михална. Приходит редко и все жалуется. Болят ноги, болят руки, такую уйму плюшек каждый день надобно сделать… Беды одна за другой одолевают Михалну. Пропал Витька-слепой, по пьяни выгнала его Валентина, и как в воду канул, пропал совсем. То ли пьяного его прибили, то ли заблудился где. Михална через знакомых милиционеров в поиск заявила, вот уж два месяца прошло, а найти не могут.

– Так вот, Гавриловна, видно за грехи наши наказывает нас Бог. Теперь только Варвара с Сашкой стоят на продаже. А Варвара моя, Гавриловна, совсем плоха. Ноги опухают, еле ходит, вся черная из себя стала, как держится, не знаю. А народ, Гавриловна, теперь хуже стал. Покупают хуже, не то, что в прежние времена… Так Валентина моя что удумала? Поверишь – нет, Гавриловна, безмужняя, во все тяжкие пустилась, по ресторанам деньги проматывает, ночами дома не бывает. Люди всяко о ней говорят. А на прошлой неделе – Зойка! Вот шалопута! Сбежала из дому. Повадился тут к ней фраер один, золотые горы обещал, жениться сватался, а какое жениться? Ни кола, ни двора, одни пустобрехи. Вот и сманил дуру-девку. И что мне, Гавриловна, теперь делать? Где искать Зойку? Ведь бросит ее, паразит, как пить дать, бросит, – мелкие старушечьи слезы катились, застревали в морщинах.

Михална всхлипнула, долго утиралась большим белым платком, и Сима вдруг остро ощутила горе этой властной женщины, своим тяжким трудом, правдами и неправдами «В основном, неправдами», – непроизвольно подумала Сима) строила эту семью, этот мир, и вот теперь этот мир рушится, рассыпается, как песок сквозь пальцы, и она сама превращается в жалкую, никому не нужную старуху. И никакие деньги, даже большие, не помогут.

Стрекочет машинка, тонкой нитью тянутся Симины мысли. Скоро Нина после школы должна зайти. Нина в положении, к весне должна родить. Нина меньше стала жаловаться на свекровь, а Ольга Александровна все болеет. А может быть, притворяется, что болеет. С Ниной не разговаривает, целый день сидит в своей комнате. А может быть, это и к лучшему. По субботам вечерами Сима ходит в гости к Фреде с Машей, и каждый раз нужно пересиливать себя. У них постоянно какие-то гости, шумно, Симе кажется, что это неискреннее, показное. Какие-то славословия, тосты, пьют водку, рассказывают сальные анекдоты, громко смеются. Сима как-то попыталась поговорить серьезно с Фредей, но он то ли отшутился, то ли отговорился: «Ну что ты, мама, переживаешь, у нас все хорошо». В последнее время он совсем перестал встречаться с Ниной, и от того болит сердце у матери. Позавчера приходил Саша Финке. Он зачастую приходит навестить тетю Симу и поболтать о жизни. Саше уже тридцать, а до сих пор не женат, и вряд ли женится когда-нибудь. Добрый и неуклюжий верзила под два метра ростом, единственный сын у немецкой мамы, чистюля и привереда, где он найдет себе жену по его высоким требованиям? Саша приходит надолго, подробно рассказывает о своей жизни. Они вместе в Фредей работают в техбюро на заводе и оканчивают вечернюю школу.

– Тетя Сима, Ваш Саша совершил большую ошибку, – рассуждает Саша, – что он женился на этой. Был человеком, хорошим другом, а сейчас… – Саша сокрушенно машет рукой, – лучше бы он на Анечке женился. Красавица и умница, и так его любила! И сейчас любит, недавно встретилась, все о Саше расспрашивала. А эта! Ни кожи, ни рожи, а, как бычка на веревочке, увела.

– Саша, а ты когда наконец женишься? Вон сколько невест ходит! Та же Анечка.

– Ой, тетя Сима, как я представлю себе, что она целый день перед моими глазами туда-сюда… Нет, я лучше свободным человеком буду, чем как Ваш Саша.

Недавно получила письмо от брата Леонида, Ляли, как называла его мама. Его в тридцать четвертом арестовали как сына врага народа. Требовали, чтобы отказался от отца, но Леонид наотрез воспротивился, и его выслали на десять лет на поселение в Казахстан на строительство Турксиба. Только недавно освободился, но жить в Москве ему запретили, живет он в Луговой под Москвой, достраивает свой дом, все делает своими руками. Неожиданно у него обнаружился абсолютный слух, и теперь он работает настройщиком роялей в Москонцерте.

Как по-разному сложилась судьба братьев Борисовых! Старший, Сергей, против воли родителей женился на женщине старше его на восемнадцать лет, ушел из дома и живет анахоретом, подчинил себя стареющей красавице, ни с кем не поддерживает отношений. Второй, Алексей, всеми любимый Алеша, передовик и стахановец производства на заводе «Серп и молот», так и не успевший жениться, в первый же месяц добровольцем ушел на войну и в том же сорок первом погиб. Николай, Николушка, никакими талантами не блистал, работал то золотарем, то каким-то слесарем-сантехником, зато Витя, четвертый, стал знаменитостью. В молодости увлекся он радиолюбительством, а сейчас – автор многих книг, ведущий детской рубрики в журнале «Радио». Виктора Гавриловича Борисова знает вся страна. Леонид был пятым по счету из братьев, на два года моложе Симы. А самый младший, Костенька, окончил политехнический институт, уехал по распределению во Владивосток, работает там в строительном институте.

Леонид писал, что мама живет со старшей дочерью Зиной и стала совсем плоха. Еще он писал, что Москва сильно изменилась за последние послевоенные годы, строятся великолепные высотные дома-дворцы, отстраивают набережные. Как хочется увидеть все хоть бы одним глазком… но это невозможно. Она по-прежнему невыездная. Сегодня двадцать четвертое, не забыть завтра – в комендатуру, отмечаться. За что, почему эта постыдная доля?! Ни в чем не виновата ни она, ни дети ее. Только за то, что носят немецкую фамилию. Так ведь война с немцами уже семь лет как закончилась, даже пленные уже давно вернулись в Германию, а ей нужно каждый месяц, прячась от людей, как преступнице, ходить, отмечаться! Последний раз спросила у коменданта, Василия Егорыча, хорошего, не вредного человека, когда же это кончится. Пожимает плечами, говорит, сами не знают, никаких распоряжений сверху, из Москвы, не поступало.

Приходили письма от Шуры, от Марии. Самым неожиданным было письмо от Сильвы, младшей сестры Оси.

Сильва писала, что летом в составе группы Томской филармонии приедет на гастроли в Караганду.

* * *

Сильва была младшей из Вернеров, на пятнадцать лет моложе Оси. Росла Сильва сорванцом, с девчонками не дружила, а водилась с дворовыми мальчишками. Оттилия Карловна только руками всплескивала: что-то из этой замухрышки выйдет? А в шестнадцать лет сорванец и замухрышка вдруг расцвела красавицей. У нее откуда-то прорезался актерский талант и красивое меццо-сопрано. Ее приняли в школу-студию Мейерхольда, она стала выступать на сцене, и в нее без памяти влюбился режиссер театра Василий Никуличев, на два десятка лет старше Сильвы. Бросил ради нее семью, добился ее согласия на брак. Брак был счастливым, родились у них дочь Наталья и сын Юлик.

Театральность, артистизм были присущи почти всем Вернерам. Велось это от бабушки Блау, в старое, царское время державшей салон-школу бальных танцев. Вечером в доме загорался яркий свет, гремела музыка, кавалеры во фраках кружили очаровательных дам в кринолинах. Далеко за полночь расходились любители танцев, раскланивались и расплачивались с хозяевами, гасли газовые рожки.

А потом совсем некстати случилась эта проклятая война с Deutchland, кавалеры сменили фраки на солдатские шинели, и школа бальных танцев закрылась. А затем почему-то случилась эта ужасная революция. Хорошо, что Иосиф Михайлович перед самой войной сумел перевестись в Москву, получил от фирмы Gerhardt Gmbh квартиру в Барашевском переулке. В Москве было не так голодно после революции. Но жизнь стала тусклой и бедной. А так хотелось пожить в том, невзаправдашнем, ярком, игрушечном мире, где все было красиво, где была игра в красивую жизнь. А еще они в семейном кругу давно-давно прочитали детскую книжку про зверей. У зверей были имена, и они вели себя как люди, и все стали играть в волшебную игру, представляя себя зверями. Старший, Отто, был медведем Урсом, Тиля была обезьянкой Тикой, и все остальные были волками, зайчиками и лисичками. Сильва была младшей, совсем маленькой, ее не включали во взрослые игры, и она с замиранием сердца, спрятавшись за портьеры, следила за увлекательными спектаклями. Книжка эта давно истрепалась и куда-то пропала в переездах, забылось даже имя автора. Но став взрослыми, они продолжали называть друг друга этими игрушечными именами.

В сорок первом театр эвакуировали в Сибирь, Василий Юльевич в дороге заболел тифом и умер. Сильва тоже заболела тифом, но выжила и оказалась в Томске, чуть живая, стриженная после тифа, с двумя маленькими детьми, без денег, без работы, без жилья и надежды. Какие-то добрые люди-сибиряки подобрали ее и детей, приютили, кормили, пока она не научилась заново ходить. Потом были случайные заработки машинописью (Сильва в Москве научилась бойко печатать на стареньком «Ундервуде»). Потом была работа в редакции газеты «Сибирский вестник» и, наконец, Томская филармония, концерты в госпиталях. После войны она стала ведущей артисткой филармонии.

Яркая комета, прилетевшая из неведомых далей, осветившая серенькие будни и оставившая после себя воспоминания на всю жизнь, – таким был приезд Сильвы. Сима не видела ее двенадцать лет, за это время Сильва превратилась в цветущую красавицу с ослепительной улыбкой, подсвечиваемой лучиком золотой коронки на переднем зубе. Она приехала с дочерью Наташей пятнадцати лет. Наташа слегка косолапила и говорила басом. Сильному голосу Сильвы было тесно в маленьком домишке на Загородной улице. Она пела «Темную ночь», веселую песенку о четырех Иванах-музыкантах, воевавших с фашистами, и о роте связистов, влюбившейся во встречную девушку. Герка млел от восторга, но окончательно его сразила песенка о курносом носе:

У тебя веселый глаз раскосый

И нос курносый, веснушек рой,

Ты такой веселый и забавный, Простой и славный, такой смешной.

Но ты мне всех милее,

Лучше, красивей всех,

И люблю я с каждым днем сильнее

Твою улыбку и звонкий смех…

Так пела Сильва, и Герке казалось, что эта песенка о нем с его веснушками и с его неуклюжестью.

Засиделись допоздна, и Сильва засобиралась. Завтра в Клубе горняков концерт, нужно добраться до гостиницы.

– А Вы оставайтесь, – предложила Сима, – уже поздно, как Вы будете добираться? Переночуете. А утром мы Вас отправим.

– А мы здесь все поместимся? – критически огляделась Сильва.

– А Гера у нас спит на крыше, – успокоила ее Сима.

– Это как же – на крыше?

– Очень просто. У нас здесь многие спят на крышах. Крыши у нас земляные, плоские. Стелим матрасик, одеяло потеплее. Зато свежий воздух, не то, что здесь – духота.

Наташа тоже вызвалась спать на крыше. Это было романтично. Прямо над головой сияли звезды. Не подсвеченное городскими огнями небо было таким черным, а звезды – такими яркими, каких Наташа никогда не видела. А Герка рассказывал, где какие звезды и созвездия. «Вон видишь ковшик такой, в-о-о-н там, это Большая Медведица, а если продолжить линию ручки ковшика, то там будет Полярная звезда, в-о-о-н там, видишь? А слева, пониже, такой веер из звезд – это созвездие Волопаса. Нижняя звезда, такая желтенькая – это Арктур. А вот рядом с Млечным Путем – самая яркая звезда северного неба – Вега, она – в созвездии Лиры. А пониже – созвездия пояса Зодиака…» Но Наташа уже спала, тихонько посапывая.

Убрали всё со стола, и Сильва вдруг сказала:

– Сима, у меня к тебе есть разговор. Давай-ка присядем. Разговор долгим будет. Я время от времени переписываюсь с Иосифом. У него там все более-менее, работает бухгалтером или счетоводом, да ты знаешь. Недавно он написал мне, – Сильва помолчала, – ну, в общем, такое дело… нашлась эта его… ну, Селюкова, Валентина, написала ему, что живет где-то в Сибири. Порвала она вроде бы со своим прошлым, ну, ты знаешь, она воровкой, что ли, была. А теперь хочет вернуть себе дочь, Валю. Тебе он не решился написать, а меня попросил. Он знает, что я поеду в Караганду, так вот, попросил, чтобы я забрала девочку к себе, а эта, Селюкова, потом заедет и заберет ее. И тебе, Сима, полегче будет, вон, как ты жилы тянешь…

Сильва уезжала через неделю. Она подъехала на такси.

– Извини, Сима, очень тороплюсь, я за Валей заехала. Где она там? Ну, здравствуй, солнышко. Смотри, какое я тебе платьице купила, давай померяем. Ну, нравится? Вот в нем мы и поедем. Как куда? К маме. К твоей маме. Давай, собирайся скорее, нас такси ждет.

Валя беспомощно оглянулась на Симу. Ведь вот же ее мама. Но Сильва так энергично тормошила ее и спешила, что она и опомниться не успела, как сидела в машине с маленьким узелком, приготовленным Симой. Тетя Сильва была такой красивой, и машина такси была такой шикарной, Валя никогда прежде не ездила в машинах. А впереди был новый, красивый, как тетя Сильва, и загадочный мир…

Машина уехала, оставив за собой столб пыли, а у Симы вдруг ослабли ноги. Она долго сидела, пытаясь разобраться в своих мыслях, перебирая пальцами небрежно оставленное старенькое Валино платьице. Сима перешила его из своего собственного, порвавшегося местами. Да, все правильно, у девочки должна быть своя родная мама, но… Семь лет тому назад, не спросив ее, ей дали в дочери маленькое, замурзанное существо, маленького звереныша, всеми брошенного, никому не нужного. И были семь трудных лет. Был голод, отчаянная нужда, тяжелый труд. Они все преодолели, и Сима приняла Валю… Валюшу в свою семью. Она не делала различий между Валей и своими детьми, Валя стала ее дочерью, она всему научилась… И вот теперь… Опять, не спросив ее… Камень обиды и опустошенности давил и давил, и руки не поднимались для дела. Все сделано правильно, но… Стало пусто в доме, стало пусто на душе.

9

Когда у нас рождаются дети, мы еще молоды и мы очень заняты. Работой, встречами с друзьями и большими соблазнами, которые открывает нам наша молодая жизнь. Нам хочется всюду успеть: на рыбалку или на купанье на речку, на стадион, поболеть за футбольную команду, где играет наш знакомый, сходить на концерт оркестра Лундстрема, в кои-то веки приехавшего в Караганду. Да и работа шесть дней в неделю, учеба, в общем, некогда вот так по горло, и мы отправляем наших меньших к бабушкам. У них же больше времени. Да и в уходе за малыми детьми они лучше нас разбираются. Когда у нас рождаются внуки, мы уже пожилые люди, много испытавшие, уже уставшие от суматошных метаний, и крохотные комочки новой жизни умиляют нас. В них – частички нас самих, в них мы возрождаемся через поколение наших детей.

У Нины родился мальчик Сережа. Декретный отпуск – два месяца, потом разрешенный – три месяца без содержания, и – на работу. Ольга Александровна наотрез отказалась нянчиться с малышом, из-за болезни, конечно, и Сережа поселился у бабушки Симы. Он был маленьким ангелочком, беленьким и пухленьким, тихим и улыбчивым. Бабушка Сима варила Сереже манную кашу, шила ему рубашечки и штанишки и стирала пеленки, Нине ведь некогда. С утра – школа, кипа тетрадок для проверки дома. Только и успевала после уроков прибежать, покормить сына, сунуть маме сотню с получки. «Ну, мама, я побежала, извини, куча дел, Ольга Александровна что-то опять хворает. Мам, а можно я в воскресенье у тебя постирушку устрою?» – «Ну конечно, Нина, приходи, вместе и постираем». А Сережа гулькал, пускал пузыри и быстро рос. В пять месяцев сидел, уложенный подушками, в восемь месяцев стал ходить, держась за бабушкины пальцы, в год с небольшим сказал первое слово «баба». Вот только времени для шитья стало оставаться меньше. Только когда уложит спать Сереженьку.

А потом у Маши с Фредей родился галчонок Пашенька, тоненькие ручки-ножки, сам синюшный. Маша наняла было няньку, но Сима решительно заявила, что не позволит угробить ребенка, забрала Пашу к себе. Не прошло и трех месяцев, как выправился ребенок на бабушкиных кашках, быстро стал расти и поправляться. Горе с этими родителями-неумеками. Понятно, что некогда им, работают оба, но почему ребенок должен страдать? Маленьким детям с бабушкой лучше. Бабушка с ними разговаривает, поет песенки, спят они вовремя, пеленки всегда сухие и чистые. А Фредя с Машей стали чаще приезжать, навещать сына, рассказывать о своих делах на работе. Фредя работает в отделе главного технолога на заводе, отдел молодежный, учатся, дружат, собираются на вечера. В обществе Фрединых друзей Маша стала вести себя приличнее, одеваться стала не так кричаще, и Сима уже притерпелась к ней. Ведь что-то нашел в ней Фредя!

В марте пятьдесят третьего умер товарищ Сталин. Умер как-то внезапно. Ничего не предвещало такое, все время радио бодро рапортовало о новых победах советского народа под предводительством товарища Сталина, и вдруг водитель неожиданно взял и умер. И было совершенно непонятно, кто теперь будет водить и куда пойдет советский народ без водителя товарища Сталина, потому что за многие годы привыкли, что все, что делается в стране, делается под руководством и с прямым участием вождя всех народов, без него – ни шагу! Какая-то пустота и непонятность образовалось. А на следующий день прибежал Саша Финке, загадочно ухмылявшийся.

– Тетя Сима, усатый тараканище-то тово. Окочурился, наконец. Теперь с нас ограничение должны снять!

– Саша, ну что ты такое говоришь, разве можно? А кто услышит?

– А, тетя Сима, теперь можно, теперь все можно. Нет этого тирана, по воле которого нас всех сюда сослали. Он и только он во всем виноват.

– Саша, ты не прав. Нельзя так говорить. Ведь товарищ Сталин…

– Ой, тетя Сима, Вы только мне лапшу на уши не вешайте. Ну, я немец, ну а Вы-то русская чистокровная! За что Вас этот изверг сюда сослал? За что у Вас московскую квартиру отобрали? За что Вы мучаетесь здесь? Ну, теперь все скоро закончится. Ведь есть же правда на земле, и она должна восторжествовать.

Но после смерти Вождя ничего не изменилось. Товарища Сталина торжественно похоронили рядом с Лениным, новым водителем стал товарищ Маленков, и Сима по-прежнему каждый месяц до двадцать пятого должна ходить в комендатуру. Отмечаться. Только показалось ей, будто прежняя спесь слетела с заместителя коменданта Осадчего, будто какая-то растерянность появилась в его глазах.

У Симы появились другие заботы и волнения. Оба сына этой весной заканчивали школу. Предстояли госэкзамены, школьники зарылись в учебники и вопросники: пятьдесят вопросов по каждому предмету, а предметов всего семь.

– Мам, тебя в школу вызывают завтра вечером, сказали, нужно быть обязательно, – хмуро сказал Герка.

– А что случилось? Набедокурил, что ли?

– Да нет, там зачем-то всех родителей вызывают.

Сима почти никогда не ходила на родительские собрания. Герка учился только на пятерки, не хулиганил, Сима это знала, а ведь в школу вызывают родителей тогда, когда дети плохо учатся или плохо себя ведут. На этот раз классная руководительница Евгения Самойловна, русский язык и литература, пышнотелая и экзальтированная дама, собирала родителей, чтобы обсудить выпускной вечер.

– Наши с вами дети оканчивают школу и ступают на стезю взрослой жизни. Десять лет детства и школы завершаются для них. Мы на педагогическом совете решили, что день окончания школы должен остаться в памяти наших детей надолго, и потому мы хотим предложить вам устроить выпускной вечер-бал. Завтра начинаются государственные экзамены, они продлятся двадцать дней, мы не сомневаемся, что наши дети успешно пройдут эти испытания, а после мы приглашаем вас всех на наш выпускной бал. Мы хотим устроить стол с вином и легкими закусками, поэтому просим вашей помощи от каждого. Сколько? Давайте выберем родительский совет специально для этого, и они сами определят и организуют все. Нет возражений?

Выбрали троих, проголосовали «за», и родители потянулись к выходу.

– Серафима Гавриловна! Я попрошу Вас остаться ненадолго. Речь пойдет о Вашем сыне, – Сима заподозрила недоброе, – о Вашем талантливом сыне, – Евгения Самойловна молитвенно сложила руки на груди. – Он у Вас необыкновенный мальчик. Об этом говорят все учителя. Владимир Константинович Бабошин говорит, что Гера должен поступить в университет в Москве или Ленинграде и заниматься математикой. А какие сочинения он пишет! У Геры нет ни одной четверки, и он, конечно, должен получить золотую медаль, единственный в школе, а наша школа справедливо признается лучшей в городе. Мы знаем, что Вы живете, – классная дама запнулась и слегка покраснела, – ну, скажем, не очень богато, но Вы должны сделать все для будущего Вашего сына. Золотая медаль откроет для него двери лучших университетов страны, и мы все уверены, что Вашего сына ждет большое будущее.

Сима шла домой и думала. Оказывается, ее Герка, растрепанный и неуклюжий, рыжий и конопатый, не очень приветливый, – лучший ученик… Что? В Караганде? Оказывается, она не совсем хорошо знала своего сына. Если дочь Милы Виля корпела над домашними занятиями по три-четыре часа и Мила жаловалась Симе, что в школе много задают на дом, то Герка делал домашние задания за полчаса и уносился из дома. «Мам, мы сегодня с ребятами в баскетбол с другой школой играем». Виля говорила, что Герке хорошо, у него память такая, что один раз глазами пробежал и все запомнил, и контрольные работы он делает раньше всех в классе, за пол-урока. Другие корпят, не успевают, а он быстро все сделал, сдал тетрадку и гуляет всем на зависть. Как-то Сима не задумывалась над этим, казалось, это в порядке вещей. Ну что же, Нине не удалось получить высшее образование, зато теперь Гера сможет учиться в Москве, потому что золотая медаль… Нужно будет потом написать… Кому? Наверное, Леониду. Гере, как золотому медалисту, дадут общежитие и стипендию… Москва… от этих мыслей немного кружилась голова.

У Фреди в вечерней школе экзаменов было мало, он все сдал, получил аттестат, и они с Сашей Финке решили поступать в Уральский политехнический институт в Свердловске, конечно, на заочный факультет. «Ты знаешь, мам, там можно учиться, совсем не выезжая из Караганды, экзамены и зачеты можно сдавать в Горном институте, только на защиту дипломного проекта нужно будет ехать в Свердловск. Там учится много наших, заводских. Работают на инженерных должностях, а теперь отдел кадров требует, чтобы был диплом, иначе пришлют молодого специалиста. Вот они, бедняги, и мучаются. Но преподаватели сочувствуют им, ставят тройки за их заслуги. Вот так и переползают с курса на курс, глядишь, к пенсии получат диплом. Ну, и мы с Сашей Финке тоже так будем».

* * *

К директору школы Анастасии Кирилловне Татаринцевой заехал инструктор райкома партии Миша Купцов. Анастасия Кирилловна знала его со школьных времен и недолюбливала. Учился Миша средненько, ее предмет, историю, – на тройку с минусом знал, ленился заучивать даты съездов партии и причины революций, путал достижения советских пятилеток, зато любил выступать на комсомольских собраниях. За это Мишу выбирали в школьный комитет комсомола, и когда у Миши возникали проблемы с переэкзаменовками на осень, звонили из райкома комсомола и даже партии и настоятельно рекомендовали вывести Мише достойную отметку. Тогда старенькая Ольга Михайловна, завуч из ленинградской школы, подзывала ее, Анастасию, и смущенно просила вывести Мише Купцову троечку за год: «Вы меня простите, Анастасия Кирилловна, сделайте это ради меня». Прямолинейную и непреклонную Анастасию это бесило. «Ольга Михайловна, Купцов не знает истории и не хочет ее знать. Он путает восстание Спартака с футбольной командой. Более того, он не скрывает своего невежества, он уверен, что там, сверху, за него заступятся. Почему я должна поощрять это комсомольское хамство?» Ольга Михайловна пугалась и махала на нее руками. «Поймите меня правильно, уважаемая Анастасия Кирилловна. Мы с Вами не можем изменить этого. Вы знаете, они мне звонят, я не знаю, откуда, молодые голоса, вроде бы из этого комсомола, и угрожают. Вы понимаете, мне! Угрожают! Угрожают, что отправят на пенсию. Они грозят, что знают мое дворянское прошлое и сообщат кому следует…» Анастасия Кирилловна жалела бедную старушку, как называли молодые учителя своего любимого завуча, и выводила Мише Купцову тройку по истории.

Прошло пять лет, Ольга Михайловна уже три года на пенсии, но каждый раз перед экзаменами приходит в школу, интересуется делами. Анастасию Кирилловну назначили директором школы, а Миша Купцов сделал быструю карьеру. Покрутился в райкоме комсомола, и вот теперь он – инструктор райкома партии, курирует восьмую школу и инструктирует ее, свою бывшую учительницу.

– С чем пожаловали, Михаил Николаевич? Узрели отклонения от линии партии в деятельности школы?

– Вы, Анастасия Кирилловна, оставьте свои дерзости, я уже не Ваш ученик, – вдруг зло взвился Миша, – я к Вам по серьезному делу и по поручению горкома нашей партии. Партия внимательно следит и руководит процессом образования, особенно после смерти нашего вождя товарища Сталина нам нужно всем соблюдать особую бдительность.

«Боже, где этот невежа нахватался этих трескучих фраз? – с тоской подумала она. – И я должна это все выслушивать».

– Я Вас внимательно слушаю, Михаил Николаевич.

– Как сказал товарищ Сталин, кадры решают все, и партия внимательно следит за теми кадрами, которых Вы, Анастасия Кирилловна, выпускаете. Особенно среди медалистов. К нам из отдела народного образования поступают сведения, кому Вы намерены присудить медали, особенно золотые.

– Мы никому не присуждаем медалей, и ты, Миша, это прекрасно знаешь! – обозлилась Анастасия. – В нашей школе медали получают только достойные, таковы наши традиции, и мы не намерены им изменять.

– Успокойтесь, Анастасия Кирилловна, – пошел на попятную Миша, – я только выполняю поручение, которое мне дали в горкоме. Так вот, нам сообщили, что единственную медаль Вы намерены дать… – Миша заглянул в блокнотик. – Вернеру Герману. Правильно?

– Я еще раз тебе говорю, что мы не даем медали, наши ученики своими знаниями завоевывают право на эти медали. А что касается Геры Вернера, то он наверняка получит золотую медаль, это, конечно, еще зависит от экзаменов, но в Гере мало кто сомневается.

– А Вы знаете, Анастасия Кирилловна, что этот Ваш Вернер – спецпереселенец, высланный сюда по решению нашей партии? А Вы знаете, что его отец осужден за преступление и отбывает срок? И Вы хотите дать единственную золотую медаль этому… врагу нашей Родины?

– Я этого не знаю и знать не хочу. Я учитель, и Вернер, безусловно, лучший ученик нашей школы. Он заслужил золотую медаль и получит ее!

– А мнение горкома партии для Вас ничего не значит?

Так я Вас понял?

Анастасия почувствовала холодок между лопатками.

– Но я ничего не могу поделать, – растерялась она, – Вернер учится только на пятерки, он вообще не получает четверок. Он в нашей школе с четвертого класса, и в его свидетельствах за каждый год – только пятерки. И десятый класс он закончил только на пятерки. Все учителя уверены, что экзамены он сдаст на пятерки.

– А Вы не волнуйтесь, Анастасия Кирилловна, – Мишка с кривой ухмылкой смотрел на грозную историчку. – Мы этот вопрос обсудили в райнаробразе. Нужно, чтобы за сочинение Вернер получил тройку. Тогда за год по русскому языку у него будет четверка, а это – профилирующий предмет, и никаких медалей! – Мишка довольно потер ладони. – Мы пришлем к Вам инспектора из районного отдела народного образования, он знает, что делать. А кому давать медаль вместо Вернера – подумайте сами, только это должен быть достойный член нашего общества. Я думаю, Вы сделаете правильные выводы из нашей с Вами беседы.

Мишка ушел, а Анастасию Кирилловну долго не оставляло чувство, что она вымазалась в чем-то грязном, липком. И это было неотвратимо, с этим было невозможно бороться.

Герка осознал, что он должен непременно получить золотую медаль, и готовился к экзаменам как никогда серьезно.

Уходил в парк, говорил, что там лучше голова работает. Все экзаменационные вопросы знал назубок. «Мам, мне сегодня по физике опять хороший билет попался, я все знал и ответил на пятерку. Там у нас инспектор из района в комиссии сидит. Так она мне вопрос не по билету задала: какая связь между электричеством и магнитным полем? Как будто я не знаю! Конечно, я ответил. Ну все, остался последний экзамен. Только по сочинению нам отметки пока не сообщили, скажут в последний день». Наступил последний день, и Евгения Самойловна сказала, что результаты и все отметки сообщат завтра на выпускном вечере.

В честь выпускного вечера Сима купила Герке костюм. Первый в жизни, настоящий, серого мышиного цвета, Нина и Фредя помогли немного деньгами. Правда, костюм был для тощего Герки мешковат, пришлось ушить и пиджак, и брюки. Сима сидела во втором ряду рядом с сыном, напряженно и несколько неловко ожидая торжественных поздравлений. Странно только, что к ней никто из преподавателей не подошел, не поздравил. В президиуме сидели директор школы Татаринцева, завуч Рожнов, Гера ей их показал, члены родительского комитета, еще кто-то. Зал был заполнен учениками и родителями, Мила с Вилей сидели рядом.

– Начинаем торжественную часть нашего выпускного вечера, – строго сказала директор. – Слово для оглашения результатов имеет Денис Евстигнеевич Рожнов.

Дальше произошло что-то непонятное. Денис Евстигнеевич сказал, что в нынешнем выпуске школы удостоены серебряными медалями двое: Эльза Ергиева из десятого «А» и Вадим Костенко из десятого «Б». К сожалению, золотой медали не удостоился никто. В зале захлопали, а у Герки что-то оборвалось внутри. Он беспомощно огляделся вокруг, но не встретил ни одного ответного взгляда. Только мама крепко сжала ему руку. Что было дальше, он не помнил, какая-то пелена застила глаза. Выходили на сцену его одноклассники, их поздравляли, вручали аттестаты. Герка на сцену не пошел, ему было почему-то мучительно стыдно, и аттестат ему передали. Ему показалось, что его все обходят стороной, как прокаженного. Только лучший друг Витька Титаренко подошел, крепко пожал руку, посмотрел в глаза.

После торжественной части Мила скоренько увела Симу домой. «А ты, Гера, должен остаться, неудобно», – сказала она. Тетя Мила была очень рассудочным человеком. После торжественной части был стол с вином и закусками. Герка никогда раньше не пил вина, а тут выпил целый бокал, ему стало легче и веселее. Все вокруг шумели, он налил и выпил еще один бокал, потом еще. Но от этого веселее не стало, надвинулась черная тоска, и противно закружилось перед глазами. Он потихоньку вылез из-за стола, вышел в коридор и зашел в свой класс, десятый «А». В классе было темно и тихо, и было хорошо сидеть вот так, одному в тишине, ни о чем не думая, ощущая, как плывет под ним парта. Дверь отворилась, и в просвете он увидел Дениса Евстигнеевича, сурового и строгого, обожаемого им учителя физики, по совместительству завуча.

– Сиди, сиди, – сказал он, – что, перебрал немного? Ничего, бывает. Можно я с тобой посижу рядом? Обиделся? Понимаю, что обидно. А ты плюй на все! – Денис Евстигнеевич был явно подвыпивши. – Не дали заработанную тобой золотую медаль? А ты плюй! Мир не справедлив, но ты сильный и умный, ты пробьешься! Я в тебя верю. Ну, все.

Давай-ка потихоньку домой. Дойдешь сам? Ну и молодец.

Инспекторша районо поставила Герке тройку за пламенное, на четырех страницах сочинение «Образ товарища Сталина в советской литературе». За три найденные ей ошибки. Во-первых, слово «современник» на третьей странице было написано с одним «н». «Но ведь это описка, – горячо защищала любимого ученика Евгения Самойловна. – Посмотрите, на первой и на второй странице он написал правильно! За описку можно снять только полбалла». Во-вторых, в предложении «Товарищ Сталин как продолжатель дела Ленина повел наш народ» инспекторша нашла две ошибки. Она считала, что сравнительный оборот нужно выделить двумя запятыми. «Но ведь Вы ошибаетесь, – горячилась Евгения Самойловна, – здесь „как продолжатель“ нужно понимать „в качестве“, и по правилам русского языка это не выделяется запятыми!» Но инспекторша была непреклонной. «Три ошибки, сочинение заслуживает тройки», – твердила она заученно. В смятении Евгения Самойловна побежала к самому справедливому человеку в школе – к директору Татаринцевой.

– Я не специалист в русском языке, – холодно сказала Анастасия Кирилловна, – но я думаю, что инспектор районо знает, что говорит.

У директора голова была занята новой заботой: из районо требовали, чтобы было две медали, хотя бы серебряные. «Вы нам портите показатели. Делайте, что хотите, но чтобы были две медали!» Ближе всех к медали была Эля Ергиева, но мешали две четверки, нужно было как-то их исправлять, и от этого было мерзко и противно. А литераторша Кременчугская так ничего и не поняла. Но она привыкла подчиняться. Только было очень жаль Геру. Такой хороший мальчик, такое прекрасное сочинение написал, за это сочинение он заслужил твердую пятерку, ну, в крайнем случае, пятерку с минусом, но никак не тройку.

Сима плохо спала ночь, думала, как утешать сына, что делать дальше. В коротких полуснах-полузабытьях мерещилась какая-то мерзость, и Сима просыпалась с горечью во рту. Но Герка утром встал свежим и совершенно спокойным.

– Мам, ну что ты переживаешь! Не получил медаль? Ну и плевать! Пусть подавятся своей медалью. Денис Евстигнеевич сказал, что я прорвусь. И я в самом деле прорвусь. Назло им. И потом, вот уехал бы я с медалью учиться в Москву. А ты бы осталась одна. А так нас двое.

– Гера, тебе нужно обязательно учиться. Давай подадим документы в Горный институт.

– Нет, мам, в Горный институт я не пойду. Там мне не интересно. В Горный из нашего класса идут те, кто учился на троечки. А кто хорошо учился, едут в Свердловск, в политехнический. Вот и я буду поступать туда заочно. Вместе с Сашей. Вообще я решил идти по его стопам. Пойду работать на завод, как он, разметчиком. Буду зарабатывать деньги, а то ты одна тянешь лямку, днем и ночью шьешь. Можно учиться и заочно. Вон, товарищ Ленин в Казанском университете учился заочно и сдал экзамены экстерном!

На завод Герку приняли без разговоров, теперь на заводе Пархоменко работали уже четверо Вернеров.

Дядя Артур уволился с кондитерской фабрики. Настояла тетя Мила. «Ты знаешь, Сима, – жаловалась она, – на этой чертовой фабрике мой Артур попал в теплую компанию. Там у них спирт, который нужен для конфет, льется рекой. Потворствует этому директор. Каждый день у них пьянка, каждый день Артур пьяный. Говорит, иначе нельзя. Я чувствую, что кончится это плохо. Артура не отпускают, так я достала справку, что по состоянию здоровья он не может работать на ответственной работе. Я не хочу, чтобы он там спился. А то и посадить могут». Мила не зря опасалась, через два месяца после ухода Артура на кондитерскую фабрику приехала ревизия, а еще через месяц арестовали за растрату директора и все руководство фабрики. Артура таскали на допросы, но, слава богу, только как свидетеля, не посадили, успел уйти. Теперь он работал начальником отдела сбыта на заводе. Сразу после окончания школы пошла работать табельщицей на завод Виля. Поступала в вечерний техникум.

Много денег Герка не зарабатывал. На второй день из учеников его перевели на самостоятельную сдельную работу и загнали в третью, ночную смену. В третьей смене завод работает вполсилы, работы мало, и заработок соответственно. Шестнадцать лет пацану, обойдется! Став рабочим пареньком, Герка изменился. Появилась какая-то бравада: не пустили меня учиться в университете – пусть, буду как все простым работягой, чумазым, в замасленной спецовке. Но своих ребят, тех, что учатся сейчас там, в Свердловске, я все равно догоню и перегоню! Вступительные экзамены сдавал вместе со старшим братом, набрал тридцать баллов из тридцати, успевал днем набегаться на стадионе, сделать контрольные институтские задания, только на сон не хватало времени, отсыпался в выходной день.

10

Самый большой праздник в Караганде, День шахтера, празднуется в Дальнем парке. Парк этот заложен еще до войны далеко за городом, потому и назван Дальним. Растут там тополя и желтая акация, только они могут, цепляясь корнями за скудную степную почву, выдержать и летний суховей, и беспощадную зимнюю стужу со жгучим ветром. Весной, в середине мая просыпается Дальний парк, тополя сбрасывают жесткую скорлупу своих почек, обнажая крохотные, клейкие, пахнущие горечью листочки, отчего кажется, что тонкой желто-зеленой сеткой обрызганы мертвые после зимы деревья. Пройдет всего два дня, и утром увидят люди совсем другой парк, одетый густой, зеленой, трепещущей на утреннем ветерке, молодой листвой. В такие дни хорошо, взяв из дома учебники, отправиться вместе с другом Витькой в Дальний парк – готовиться к экзаменам. Но шальной воздух в парке кружит голову, пыльная скука учебников никак не задерживается в ней, и хочется ходить по дорожкам, ни о чем не думая, радуясь так долго ожидаемой и неожиданной весне и молодости. А потом парк наполняется тополиным пухом. Пух лежит тонким ковром на дорожках, ветерок сворачивает пуховое покрывало в клубки, загоняет в путаницу тонких веток акаций, уже покрытых скупыми желтыми цветочками. Пух смешно и весело лезет в ноздри и глаза, покрывает сединой Витькины волосы. Поздней осенью парк гол и печален, ветер шуршит жестяной скорлупой грязно-серых опавших тополиных листьев, и обнаженные акации безнадежно размахивают в стылом воздухе тощими руками ветвей.

В первые послевоенные годы Дальний парк имел дурную репутацию. Там средь бела дня могли ограбить, раздеть. Но рос город, подступая к Дальнему парку справа – Загородными улицами – и слева, огибая парк добротной новостройкой кирпичных домов, построенных пленными немцами. И вот уже растет, застраивается за самим парком новый поселок «Дальний парк» с прямыми улицами и колонками водопровода. Теперь Дальний парк живет другой жизнью. В противоположном конце отстроен стадион «Шахтер» с футбольным полем, окруженным гаревой беговой дорожкой, с пятью рядами деревянных скамеек для зрителей. Футбольную команду «Шахтер» из Старого города тренирует сам Попов, который, по слухам, до войны играл в московском «Спартаке»! Команда играет на первенство республики, приезжают соперники из Джезказгана, из Балхаша, и наши всегда побеждают к вящему восторгу болельщиков. А один раз приехал с товарищеским матчем сам московский «Спартак», правда, дублирующим составом, но некоторые игроки были из основного состава. И наш «Шахтер» сыграл с ними вничью! Конечно, болельщики знали всех игроков команды по имени, а правым полузащитником играл Толик Игнатьев из нашего десятого «А» класса, а вратарем – Генка Казаков из десятого «Б». Еще были на стадионе волейбольная и баскетбольная площадки, мячи – пожалуйста, тетя Аня из раздевалки выдаст, тетя Аня знала всех. И целый день до вечера, до изнеможения играли мальчишки.

Вечером, когда темнело, загорались огни на танцплощадке в самом центре парка. Неторопливо, с достоинством собирались, рассаживались музыканты духового оркестра, также неторопливо подходила, заполняла скамейки вокруг танцплощадки, вполголоса переговаривалась танцующая публика. В какой-то момент вдруг замолкали ненужные звуки, трубач в первом ряду оркестра взмахивал рукой, и ждущую тишину парка заполняли упругие звуки «Дунайских волн». Потом были «Брызги шампанского», «Рио Рита», кружились пары, на площадке – тесно, не протолкнуться. В промежутках играли краковяк и па-д-эспань. Герка танцевать не умел, жадно всматривался в изящные фигуры и позы танцев. Очень хотелось научиться, он приставал к Нине, чтобы научила. И вот однажды, с бьющимся сердцем, очертя голову, он отважился, через всю площадку подошел к девице, издалека заметил одиноко-робко жавшуюся на скамейке. «Вы позволите?» Девица испуганно посмотрела на него, беспомощно оглянулась, потом решилась, и они, неуклюже наступая друг другу на ноги, закружились в вальсе.

Дальний парк был ареной противоборства непримиримых соперников: шпаны в кепках-восьмиклинках, брюки-клеш, фикса справа и чеченской нахальной молодежи, державшейся крепко друг за друга. А еще была третья темная сила – гэпэтэушники. Ремесленное училище, или ГПТУ, располагалось рядом с парком, гэпэтэушники всегда ходили стайкой по три-четыре человека четырнадцати-пятнадцати лет в серых форменных рубашках и широких ремнях с латунными пряжками. Их опасливо сторонились, но если кто-нибудь трогал гэпэтэушника, то по какому-то неведомому телеграфу извещалось все училище, и с криком «наших бьют» выливалась серая лава. Ремни с латунными пряжками намотаны на ладони, арматурные стержни в руках. Тогда позорно бежали из парка и нахальные чеченцы, и восьмиклинная шпана.

Зимой, с декабря по март, стояла степная стужа, тополя зябко кутались в тонкие, из морозного инея саваны, а на футбольном поле заливался лед. Футбольная команда «Шахтер» надевала коньки, гоняла клюшками оранжевый мячик и тоже побеждала всех на первенстве республики. Ровно в шесть часов вечера над ледяным полем загорались прожектора, большой алюминиевый динамик на фасаде раздевалки откашливался, голосом директора стадиона бормотал «раз, два, три, проверка», шипел иголкой радиолы по пластинке, звучал звуками вальса «Дунайские волны», и перед давно ждавшими начала мальчишками в раздевалке открывалось окошко выдачи коньков. Коньки выдавала та же знакомая тетя Аня, в залог за пальто и валенки, три рубля за весь вечер, до десяти часов, когда динамик выдавал «Прощание Славянки», и прожектора, два раза предупредительно мигнув, гасли. На катке раз и навсегда был установлен порядок: начинающие крутились на пятачке у входа на каток, движение вокруг – только против часовой стрелки. Здесь собирались все знакомые мальчишки, гонялись взапуски до полного онемения ног. Тогда на бесчувственных ногах ковыляли в теплую тесную раздевалку. Снять ботинки, ладонями отогреть ступни, пока пульсирующими иголками в них не возвращалась жизнь, – и снова на каток, в яркий и шумный праздничный мир.

В августе, ко Дню шахтера, Дальний парк стоял в полном величии созревшей летней красы. С раннего утра город пустел, празднично одетые людские ручейки стремились к входу в парк. А там уже стояли прилавки с дефицитными лакомствами – с липкими конфетами в бумажных кульках, пряниками и бутылками пива «Жигулевское». Под деревянной раковиной летней эстрады стоял стол с кумачовой скатертью, вызывали победителей соцсоревнования среди шахтеров. Те, заранее знавшие, кого будут награждать, деревянно сидели в тугих галстуках на скамейках перед эстрадой, по очереди поднимались на сцену и под звуки туша смущенно топтались, принимая почетные грамоты и значки победителей. Кончалась торжественная часть, уезжало высокое начальство, и победители, стянув непривычные галстуки, усаживались прямо на траве под тополями, расстелив скатерки и разложив на них водку и немудреную закусь. Чокались, обнимались с друзьями, подвыпив, целовались и били друг другу морды за давние обиды. Ну как без выяснения всех отношений в такой-то день?! Жены растаскивали драчунов, те пили еще по одной, чтобы «кто старое помянет…», и снова обнимались и целовались. Шахтерский праздник, широкий, как шахтерская натура, продолжался до позднего вечера, и уже в сумерках шли по домам на непослушных ногах, обнявшись, с песнями. А городская шпана под ночь чистила карманы тех, кто не дошел до дома, уснул под кустами акаций. Шахтерский праздник удался на славу!

* * *

Ося освободился и приехал в пятьдесят четвертом. Телеграмма была короткой: «освободился тчк приезжаю». Сима, так давно этого ждавшая, вдруг испугалась, непонятно почему. Ося не написал, когда приезжает, и три дня прошли для нее в беспокойном угаре. Ночью долго не могла уснуть, слушала шаги за окном, просыпалась по несколько раз. То ей снилось, что он приехал и не может в лабиринте Загородных улиц найти их дом, и она бежала на ватных, непослушных ногах навстречу и тоже мучительно блуждала, не в силах найти выход из бесчисленных тупиков, в которые попадала. То внезапно просыпалась от явственного ощущения, что кто-то пришел и сидит на табурете у окна, но это кто-то чужой, не Ося.

Днем от вязкого недосыпа все валилось из рук, и сердце замирало от каждого скрипа двери. Нужно смазать, наконец, эти скрипучие петли. Ждала и боялась этой встречи. Каким он стал за долгие годы? Она совсем отвыкла от мужа. И все-таки прозевала Осин приезд. Бегала в магазин за солью, а когда вернулась, услышала его голос в доме у Милы. Он действительно изменился. Оброс бородой, седина на висках, одет в нелепую тюремную хламиду, с незнакомым запахом.

Они сидели вдвоем в полутемной комнате, и Ося торопливо говорил о своей вине, о жизни без Симы в одиночестве…

– Знаешь, Ося, – вдруг сказала она, – давай не будем об этом. Так много произошло разного за это время, сразу и не разберешься. Ты вернулся, это главное, и у нас есть возможность начать все с начала.

А вечером пришли Нина с Виктором, Фредя с Машей, Мила с Артуром, было тесно за столом. Ося поднялся с рюмкой в руках.

– Родные мои, – начал Ося; он давно приготовил речь, торжественный и веселый тост, еще когда ехал в поезде, предчувствуя этот момент. – Родные мои, – и вдруг комок подступил, перехватил горло, он сел, закрыв лицо руками, – не могу… не могу, и все…

Последний раз он плакал, когда был мальчишкой, когда ему больно и обидно досталось мячом в лицо. А тут вдруг прорвались слезы. Нелепо растрачены пятьдесят лет жизни. Дети, его дети выросли и неузнаваемо повзрослели за это время без отца, обзавелись семьями, и теперь у них самих есть дети. А женщина, которую он предавал много раз, та, что на своих плечах, без него вынесла всю неизмеримую тяжесть прошедших лет, все долгие годы ждала его. Дети обступили, утешали, гладили по плечам, а он никак не мог остановиться.

– Ну вот, – наконец вымолвил он, – ваш старый отец совсем расклеился, вы меня простите за все…

С приездом Оси изменилась Симина жизнь. Ося устроился работать главным бухгалтером на обогатительной фабрике имени товарища Костенко, в семью пришел достаток, и Сима немного передохнула от выматывающего шитья. Дела на фабрике шли успешно, и скоро Ося привел домой новых знакомых.

– Знакомься, Сима, это мой коллега Георгий. Он тоже главный бухгалтер, только на центральной обогатительной фабрике.

Георгий пришел с женой, симпатичной моложавой женщиной, и Сима засуетилась, смутилась.

– Ну как же так, Ося, без предупреждения… У нас не убрано, ничего не готово, вы меня, пожалуйста, извините.

– Это Вы, Серафима Гавриловна, извините нас, что так нагрянули. Мы с Иосифом сегодня сдали квартальный отчет, есть повод отметить. Вы не беспокойтесь, у нас с собой все есть. Только вот руки нам помыть.

Георгий был широколиц и кряжист, еле протиснулся в узкую дверь, но двигался ловко и сразу расположил к себе естественностью и простотой. Сима повернуться не успела, как они вдвоем с женой – «Познакомьтесь, Серафима Гавриловна, это моя Маша, ничего, без отчества, просто Маша, ну, если хотите, Мария Федоровна» – распаковали принесенные пакеты, расставили на столе бутылку водки для мужчин и красное вино для женщин, порезали колбаску и сыр…

– Ну, давайте за знакомство!

Георгий Георгиевич Домэ был поволжским немцем, в сорок первом его семью выселили в Казахстан, сам он прошел трудлагерь в Джезказгане, но благодаря несокрушимому здоровью, оптимизму и энергии пробился в Караганду, устроил жизнь своей семье и своим родителям. Его почтенные Fater и Mutter жили отдельно, опекаемые добропорядочным и заботливым сыном.

За бухгалтерскими разговорами о кредите и дебете мужчины забыли о женах, и Маша доверительно рассказывала Симе о своих мелких делах. Выпили по одной, по второй, по третьей, Ося скис, клевал носом, и его пришлось уложить на кровать, а Георгий только краснел широкоскулым лицом.

– Серафима Гавриловна, давно хотел с Вами познакомиться, нам с Машей и перемолвиться не с кем. Вы меня извините, но теперь Вы от нас не отделаетесь. Вот только живете Вы больно тесно, Иосиф говорил мне об этом, но я не думал, что так тесно. Все, начинаем действовать без промедления, – Георгий был напорист и решителен, – Вам Иосиф говорил?

– О чем? – не поняла Сима.

– Как о чем? О том, что нужно строить свой дом. Ах, Иосиф, Иосиф! Столько раз убеждал его. В общем, дело обстоит так. У нас в объединении выделяют для сотрудников участки под застройку, и под это дело можно взять льготный кредит на десять лет.

– А кто же у нас строить будет? – растерялась Сима.

– О, за это не волнуйтесь, у нас на фабрике есть строительная бригада, я их знаю хорошо, все сделают в лучшем виде. Только нужно торопиться, участки кончаются. Знаете, как мы поступим? Я завтра же возьму машину, заеду за Вами, и мы поедем смотреть, выбирать участок.

– А где выделяют участки?

– Это поселок Дальний парк. Знаете?

– Так это такая даль! Туда и не доберешься.

– А вот Вы не правы, – вступила в разговор Маша. – Это очень хороший район. Там живут наши знакомые. Не отказывайтесь, Серафима Гавриловна, завтра с Георгием съездите, увидите сами.

В поселке Дальний парк Сима никогда раньше не была, ей казалось, что это где-то очень далеко, но оказалось, что он уже соединился со Старым городом и стал его частью. Там были магазины, поликлиника, асфальтированные улицы, ходил городской автобус. Вдоль улицы Ростовской стояли добротные одноэтажные дома в окружении садов и огородов. Земельный участок в конце улицы был еще не занят, зеленел кустистой травой, позади участка протекал чистый ручеек, а дальше, за ручьем, простиралось поле, оканчивавшееся щеткой зеленых насаждений. Светило солнце, пели птицы, и у Симы защемило в груди. Жить в таком райском месте, в своем просторном доме, копаться в своем огородике, дышать чистым, без угольной пыли воздухом и не видеть зловонной загородной грязи – она даже мечтать об этом не могла.

– Ну что? Понравилось? Я, Серафима Гавриловна, как знал, держал это место для Вас. В профкоме меня чуть заживо не съели. Сегодня же пусть Иосиф напишет заявление, только мне пусть передаст, и участок будет Ваш! Строительство по-скромному обойдется тысяч в пятнадцать, кредит на десять лет, в месяц получится выплачивать по сто тридцать рублей, вам вполне по силам.

– Георгий Георгиевич! Я даже не знаю, как благодарить Вас!

– Ну-ну, сочтемся. Только, чур, пригласить нас с Машей на новоселье! Главное, не давайте спокойной жизни Вашему мужу, а все, что от меня зависит, я сделаю. И кредит оформлю, и строительную бригаду выбью. А Вы подумайте о планировке Вашего будущего дома. У нас есть типовые решения, но можно выбрать, что Вам понравится, и даже немножко изменить по желанию.

Следующая неделя прошла в горячке выбора. Георгий принес три потертых альбома с проектами домов, но в каждом из них чего-то не хватало. Красивый фасад, но маленькая кухня, неудобное крыльцо… А в этом вроде все хорошо, но очень большой зал, что там делать, совсем не нужно… В конце концов, остановились на варианте с двумя небольшими спальнями с раздельными входами, большим залом и не очень большой кухней. Вот только вход никуда не годился. Маленькие сени, ничего не разместишь, негде раздеться. «Нужно пристроить большую остекленную веранду с входом из сеней», – настаивала Сима. Бригадир строительной бригады, крупный, волосатый и угрюмый мужик, его привез Георгий, долго упрямился. «В проекте нету, как я Вам изделаю? Не положено». Но Георгий осадил его: «Ты, Кондратьич, не ерепенься, будешь делать так, чтобы людям было удобно. И веранду сделаешь, как у Баранцевых, я же знаю, что ты это делал. Вы, Серафима Гавриловна, только нарисуйте точно. Сын у Вас в конструкторском бюро работает, так вот, пусть он и сделает чертежи. А Кондратьич все сделает, он все умеет, только поупрямиться ему нужно».

На следующей неделе начались работы, и зеленый лужок участка превратился в свинорой, как выразился Георгий. Кучи земли из вырытых траншей, горы песка и щебенки, сваленные кирпичи, сложенные деревянные брусья. Сима приходила посмотреть, как растет дом. Конечно, каждый день не получалось, дела домашние, но раз в неделю нетерпение увидеть брало свое, она оставляла шитье – и пешком по Загородной, потом напрямик через парк, через насыпь железной дороги, а там уже недалеко. Она сидела, пока отдыхали уставшие ноги, смотрела, как споро работает бригада Кондратьича, как постепенно из взрытой и вспаханной земли растет ее дом, и мечтала. Вон там, против дома, она посадит цветы, обязательно левкои, астры и георгины, а там, за домом, будут грядки морковки, лука, редиски, подальше будет картошка, а перед домом – обязательно кусты сирени. Леонид писал, что увлекся сиренью, у него в Луговой три сорта сирени, и обещал посылкой отправить черенки.

Очень-очень давно, когда Сима ходила в начальную школу, на Законе Божьем батюшка в рясе и с окладистой бородой говорил им, что Господь насылает испытания людям, дабы в труде и лишениях обрели они истинную веру. Тогда она спросила: «Батюшка, а если человек – праведник, если он не грешит, все равно Боженька насылает на него?» – «Да, дочь моя, ибо нет людей безгрешных, а испытания укрепляют дух человека». – «Батюшка, но ведь это несправедливо, если на всех, и на больших грешников, и на праведников, одинаково насылает?» Тогда батюшка очень рассердился на Симу, он сказал, что пути Господни неисповедимы, что только смирение и труд принесут людям искупление и каждому воздастся по его заслугам. Сима давно изверилась в Бога, потому что Он не вмешался в те беззакония и несправедливости, которые принесли России большевики. Но Сима верила в высшую справедливость, в то, что только смирение и труд принесут человеку искупление и каждому воздастся по заслугам.

Как-то у нее в последние 15-20 лет не было времени подумать об этом. А сейчас она никуда не торопится. Отдыхают натруженные руки и ноги, пригревает солнце, легко и приятно кружится голова, в ресницах прикрытых глаз играют радужные блестки, откуда-то издалека, будто из другого мира, доносятся негромкие голоса рабочих, и Сима радостно осознает, что ей воздалось. Что все ее непосильные труды и смирение принесли ей искупление. Что больше никогда не повторятся все те страшные, жестокие и несправедливые испытания, которые наслал на нее… Господь? Нет, люди. Но нет у нее озлобления на судьбу. Потому что всегда, даже в самый последний и безвыходный час встречались ей добрые люди, протягивали ей руку, уводили от пропасти. Может быть, Бог все-таки есть где-то и не дает свершиться непоправимому? А может быть, ее охраняет от бед ее ангел-хранитель, ее мама? Мама умерла уже семь лет назад, Мария писала, что перед смертью мама звала ее, Симу. И вот теперь мамин дух незримо следит за ней, спасает свою любимую дочь…

Солнце совсем уже склонилось к горизонту, и Сима спохватывается. Совсем замечталась, нужно бежать домой, скоро с работы придут Гера и Ося. Геру из рабочих перевели в отдел главного механика на заводе, он теперь конструктор, и его называют на Вы.

11

Поезд был скорый, он торопился, деловито стуча колесами на рельсовых стыках. Станцию Шокай поезд промчал без остановки, не замедляя хода, только промелькнули за окном справа низенькое станционное здание, жалкие саманные домишки, уходящая за горизонт дорога, по которой пятнадцать лет тому назад везли Симу в поселок номер 24, в поселок без имени. Вся жизнь была пронумерована, пролинована, точно страницы НКВДешного журнала, где отмечалась ее жизнь, закованная под строгий надзор без права на отлучку. Только два года, как пали эти ржавые цепи. Она пришла отмечаться в спецкомендатуру как всегда двадцать пятого апреля, а комендатуры не было. На двери висел амбарный замок и косо приклеенное Постановление Президиума Верховного Совета СССР о снятии ограничений с лиц немецкой национальности. Сима читала и перечитывала, ощущая восторг свободы от нелепой и несправедливой кабалы. Пятнадцать лет улетели в прошлое, назад, как теперь остались позади саманные домишки Шокая и желто-серая дорога среди бескрайнего простора. Она сидела и смотрела, зачарованная кружением за окном вагона пока еще зеленой, не выгоревшей июньской степи с купами цветущего карагандика, с редкими маками, с телеграфными столбами, убегавшими вспять, отсчитывавшими и отсчитывавшими километры и годы прошедшей жизни.

На прошлой неделе пришло письмо от Леонида, от Ляли. Он писал, что шестого июня ему исполняется пятьдесят и он собирает всех Борисовых у себя в Подмосковье на станции Луговая. Он написал Косте, и Костя обязательно приедет из Владивостока, дело только за ней, Симой. Был семейный совет, и Нина категорично заявила, что мама должна ехать и что она позаботится о папе, о доме. И никаких возражений, они с Виктором оплачивают мамины билеты, Фредя сказал, что это несправедливо, они с Машей тоже вносят деньги в мамину поездку…

Сима первый раз ехала в таком поезде. Плацкартный вагон, у нее своя нижняя полка, улыбчивая молоденькая проводница принесла ей спальное белье, ну, не совсем белое, не совсем сухое, но чистое, предложила чай в стакане с узорным подстаканником. Играет тихая музыка, и трое суток полного безделья, только смотри в окно на завораживающий полет зеленеющей степи за окном и веди разговоры с попутчиками-пассажирами. Спутницей напротив оказалась моложавая женщина, ехала в Свердловск с пересадкой в Челябинске в гости к дочери. Дочь вышла замуж за одноклассника, а он, окончив институт, получил распределение на Урал, теперь живут они в семейном общежитии, и нужно доглядеть, как она там, моя Тамара, управляется. Пишет она, что зима на Урале суровая, а пальтишко у Тамары моей худое, все форсит, за молодыми девчонками гонится, да и хозяйка она у меня никудышная, росла без отца, разбаловала я ее, души в ней не чаяла… «Да Вы кушайте, кушайте, пожалуйста, не стесняйтесь, – приговаривала она, подвигая Симе разложенные на газетке сало, нарезанное тонкими прозрачными ломтиками, соленые огурцы, круто сваренные яйца, хлеб. – Сало сама солила, мы кабанчика осенью закололи, яички тоже наши, курей держим три десятка. А как без этого прожить в наше время?

А муж ее, Тамарин, ну, мальчишка совсем, инженером на сто двадцать рублей работает, небось, голодают, вот и везу им сальца и огурчиков с огорода…» Никому люди не высказывают все свое житье-бытье, никому не открывают душу так, как случайному спутнику в поезде. Накапливаются жизненные неурядицы, тревоги, откладываются тяжелыми камнями в душе, и не с кем поделиться ими. Соседке – так она растрезвонит на всю округу, родственникам – так им дела нет до твоих бед, своих хватает, хуже некуда. А вот так, под перестук колес, за стаканом чая рассказать все, не торопясь, со всеми подробностями доброй попутчице в поезде, сочувственно кивающей и поддакивающей… И снимается короста с души, точно на исповеди, прощаются высказанные грехи. А еще в поезде хорошо спится и думается. Симина попутчица наговорилась вдосталь, угомонилась, конфузливо сказала, что хочется поспать, и скоро уже уютно посапывала носом. Сима тоже улеглась, но спать не хотелось.

Прошлой осенью переселились наконец в новый дом на Ростовской улице. В воскресенье устроили всей большой семьей генеральную чистку-уборку. Конечно, приехали Георгий с Машей, они уже стали членами Симиной семьи, и ни одно дело не обходилось без участия Георгия, без его уверенно рокочущего голоса. Вот и теперь он, переодевшись в рабочую куртку, привычно раздавал всем задания, и все послушно исполняли их, даже бестолково суетливый Ося, от которого меньше всех было толку. Отскребали и мыли заляпанные полы, окна. Затопили печку, и она весело затрещала щепками, оставшимися от строительных дел. Растаскивали и расставляли нехитрую мебель, привезенную на машине из дома на Загородной, тоже Георгий организовал. Он же нашел покупателей на старый дом, какую-то рабочую семью с его фабрики, они заплатили уже половину цены, вторую половину – в течение года. Опять же Георгий, он выдает зарплату на фабрике, и договорился, что будет высчитывать каждый месяц.

– Ну вот, Серафима Гавриловна, новому дому нужна новая мебель. Я договорился с главным бухгалтером Горпромторга, мы с ним приятели, он устроит вам кое-что из мебели, что у них там есть, прямо с базы. На неделе поедем с Вами, выберете, что понравится.

Встречаются иногда, нечасто, в этом грубом и завистливом мире такие натуры – открытые, щедрые, твердо и уверенно шагающие по земле, излучающие добрую и светлую энергию. У них масса нужных знакомых, они искренне хотят помочь беспомощным, неумелым людям, они бесцеремонно настойчивы в своих советах и деяниях, бескорыстно, от собственной щедрости и успешности. Сима всегда искренно радовалась, когда приходили они, Георгий с Машей, всегда вдвоем, была чрезвычайно благодарна за все, что они делали, но порой уставала от кипучей деятельности, громкоголосости и многословности. Особенно от долгих рассказов о Fater и Mutter, футер-мутер, как за глаза злословила Нина.

Однажды Георгий зазвал их с Осей познакомиться со своими родителями. Сима надела свое самое строгое черное платье. Футер-мутер оказались двумя засушенными старичками, они плохо понимали по-русски, и Георгий переводил им по-немецки. Старички сидели рядом на стульях очень прямо и молчали, глядя на Симу темными глазами. Сима говорила какие-то вежливые слова, Георгий переводил, а старички сидели молча и неподвижно смотрели на нее.

Потом Георгий сказал, что Сима очень понравилась им.

Пока женщины выметали остатки грязи и пыли из дома, Георгий с Геркой (когда только успели) быстро сколотили из досок стол и лавки, установили их на веранде. Маша застелила занозистый самодельный стол откуда-то взявшейся скатеркой, и зычный голос Георгия позвал:

– Все, кончаем грязные дела, всех вызываю на веранду. На дела чистые.

Солнце клонилось к закату, зажигая цветные стеклышки в оконных переплетах, вымытые, еще не крашеные полы пахли свежим деревом, все было ново, непривычно, неловко, не на всех хватило вилок и тарелок, было некогда разыскивать их в коробках и ящиках.

Сколоченная скамейка затрещала под грузным телом Георгия, и ему поставили единственный имевшийся стул. Сима, запыхавшаяся от суеты так, что сердце колотилось, слушала какие-то слова, звон рюмок, было шумно, празднично, бестолково. Быстро выпили – за то, чтобы счастье было в новом доме, потом за хозяев, за лучшего друга нашей семьи, без которого не было бы этого дома. Ося уже клевал носом и валился набок, а Георгий сиял своим широким, в бусинках пота лицом. Ему было жарко, он снял куртку и остался в светлой рубашке, ему было хорошо и счастливо, потому что все удалось, что задумал и сделал он для этих милых людей, сидевших вокруг него.

– Серафима Гавриловна, Вы меня простите, но я хочу спеть для Вас мою любимую песню. Я был еще совсем молодой и неженатый, мы жили там, в Поволжье, и, когда были праздники, все наши родные и знакомые собирались вместе, как вот сейчас мы все сидим, и пели эту песню, там очень хорошие слова про молодые годы и все такое прочее.

Он встал, широко взмахнул руками, едва не смахнув со стола графин, и запел глуховатым баритоном, чуть фальшивя, но очень старательно:

Schön ist die Jugend bei frohen Zeiten,

Schön ist die Jugend, sie kommt nicht mehr, Bald wirst du müde, durchs Leben schreiten, Um dich wirt’s einsam in Herzen leer.

Drum sag ich’s nocheinmal, schon ist die Jugendzeit, Schön ist die Jugend, sie kommt nicht mehr.

Ja, ja, sie kommt nicht mehr, sie hat kein Wederkehr. Schön ist die Jugend, sie kommt nicht mehr.

Прекрасна юность прошедших лет,

Прекрасна юность, но ее не вернуть, И ты устанешь идти по жизни, И будешь одинок в своем сердце пустом.

Но вновь бей барабан и расскажи друзьям:

Прекрасной юности возврата нет. Да, да, ее не вернуть, годам возврата нет, Прекрасна юность, но ее не вернуть!

Фредя подпевал, он учил немецкий в школе и институте, а Герка сидел, надувшись. Он считал себя истинно русским человеком и настороженно относился ко всему немецкому. В знак протеста Герка учил английский…

А на следующий день принесли повестку для Герки. В двухсуточный срок получить расчет и явиться на призывной пункт, иметь с собой кружку и ложку. Сима всплакнула, а Герка обрадовался. Он остро мучился обязанностью отмечаться в спецкомендатуре как ссыльный немец, точно позорным клеймом отмеченный, а теперь его официально признали полноценным гражданином. Как все. Его лишили золотой медали, лишили права учиться в институте, и теперь пусть будет чем хуже, тем лучше, он все преодолеет и всем докажет… Да и работа конструктором на заводе наскучила, ничего нового, его тянули новые края и неизведанные приключения.

– А как же твоя учеба в институте? Ведь целых три года, отвыкнешь, все забудешь.

– Мам, а ты будешь пересылать мне контрольные задания, которые приходят из института, и необходимые учебники. Буду потихоньку заниматься, чтобы не отчислили, а там посмотрим…

Ее беспокоил Ося. Он всегда был любителем шумно выпить в компании под хорошую закуску с громкими славословиями и солеными анекдотами, а теперь это стало принимать характер болезни. Почти каждый день он приезжал с работы под хмельком, непонятно, где умудрялся, по утрам страдал, просил опохмелиться. В выходные дни мучился и метался, пока Сима, сжалившись, не наливала ему рюмку-другую. Она прятала водку в потайные углы, а он бродил по дому в поисках. Перед Симиным отъездом дал торжественное обещание продержаться две недели, но Сима устала верить его торжественным…

За трое суток в поезде Сима совсем замучилась бездельем. Нина сунула ей в дорогу книжку повестей и рассказов Мопассана, давно, с довоенного времени не читала Мопассана, а сейчас французские страсти показались ей мелкими и ненатуральными. За последние сытые годы стала она полнеть, тяжелеть, ноги стали хуже слушаться, а за три дня разболелась спина и бока от жестких полок с жидкими казенными матрацами. После Челябинска попутчики попадались все суетливые и временные. Шумно и беспокойно переговариваясь, вваливались на очередной станции, рассаживались, обмахиваясь от перронной жары, и тут же начинали есть. Ели вареных куриц, купленных на перроне перед посадкой, разрывая их руками, передавая друг другу куриные крылышки и ноги с желтыми когтями, а ночью исчезали, оставляя после себя газетные кульки с куриными костями и подсолнечную лузгу на полу. Сима смотрела на мелькавшие за окном бесконечные придорожные посадки, дремала над Мопассаном, а ночью просыпалась от тишины. Поезд стоял на какой-то маленькой, скупо освещенной, сонной станции, названия не разобрать, а по перрону беззвучно метались люди с мешками и баулами, подсаживая друг друга, лезли по крутым подножкам вагонов. Только на третий день, когда прервалась зеленая цепь придорожных посадок и распахнулась залитая солнцем голубизна широкой реки, Сима почувствовала, что скоро конец ее бесконечного путешествия. Волга была безбрежной, широкой до горизонта, поезд завис высоко над ней, и только мелькание мостовых раскосов за окном было движением.

Поезд прибывал в Москву поздно вечером, Сима собрала свои пожитки в сумку и сидела в нетерпении. За окном густо пошли подмосковные села и городишки, Сима прочитала надпись на перроне, заполненном людьми: «Люберцы», и сердце ее заколотилось. Потом пошли московские улицы с освещенными окнами домов и магазинами, с пешеходами, спешащими по каким-то своим вечерним делам.

Она вглядывалась в убегающие дома, пытаясь узнать забытую Москву. Справа появился большой парк со старинной усадьбой, и Сима узнала Кусково!

Поезд замедлил ход, скрежетал на стрелках, бесконечно медленно проплывали станционные постройки, паутина рельсов, и вот появился вокзальный перрон, запруженный встречающими. Они шли и бежали, напряженно вглядывались в окна поезда, махали руками. Поезд остановился, Сима сошла и стояла в толпе, растерянно оглядываясь. Неужели ее не встречают? Может быть, не получили телеграммы? И вдруг пронзительный крик: «Сима!» Слева, от здания вокзала семенил, расталкивая людей и махая рукой… Ляля! Постаревший, поседевший, двадцать лет не виделись, но она узнала его сразу, а за ним – в модном костюме и франтоватой шляпе… Вот кого не узнать – Витя. Они долго стояли втроем, обнявшись, не утирая катящихся слез, всматриваясь

в забытые лица, гладя друг друга по плечам… Первым пришел в себя Виктор:

– Ну вот, радоваться надо, а вы развели мокреть! Пошли скорее, пока нас не затолкали совсем.

– Ой, мальчики, мне бы посидеть минутку, что-то ноги совсем не слушаются, – ноги у Симы, отвыкшие в поезде за три-то дня, а может быть, от пережитых чувств, в самом деле не шли, пришлось присесть на скамейку.

Но Леонид уже суетился, спешил:

– Пошли, пошли, Витя с машиной, здесь недалеко, на площади.

Симу усадили на переднее место в маленьком Витином москвичке.

– Ну-ну, смотри, узнаёшь? – тыкал сзади пальцем Леонид.

Сима узнавала и не узнавала Москву. Москва подавила ее ярким светом Каланчевской площади, муравьиным многолюдьем спешащих людей, караваном автомобилей, яркими витринами магазинов. За пятнадцать лет все изменилось, это был совсем другой город, и Сима с горечью почувствовала себя чужой на этом празднике жизни. Витя развернул своего москвичка, выехал на Садовое кольцо, потом свернул направо в узкий тоннель между двух стен высоченных, празднично освещенных зданий.

– А это что за улица? – вертела головой Сима.

– Это Новослободская. Неужели не узнаешь? А теперь выезжаем на Дмитровское шоссе. Мы тебя везем в Луговую, будешь жить у Леонида.

Витина машина постояла перед шлагбаумом, пропуская весело, по-мальчишески свистнувшую электричку, переползла через переезд и остановилась перед домом, спрятавшимся в темноте деревьев – только окна ярко светились. Витя посигналил, и из калитки вышли встречающие:

Лида, жена Леонида, Сима ее узнала, и девушка.

– Моя дочь Нина, – представил Леонид.

– Ну, я поехал, до завтра, – сказал Виктор и укатил.

Леонида освободили от среднеазиатской ссылки только в сорок шестом. Сначала он достраивал Турксиб, катал тачки-двуручки. В тридцатом году торжественно рапортовали партии о завершении грандиозного строительства Туркестано-Сибирской магистрали. Очень спешили со строительством, спешили доложить, а потом еще долго достраивали, строили станции и разъезды, укрепляли полотно и наспех сооруженные мосты. Так Леонид с тачкой до самой войны прошел от станции Луговой (надо же, какое совпадение!), это на юге Казахстана, до Семипалатинска. Летом – жара и иссушающие суховеи в казахской пустыне, зимой – лютые морозы и бураны. Все выдержал, не сломался.

А началось все в тридцать четвертом. После того как Кирова убили, вышло постановление от первого декабря. Леонида вызвали среди рабочего дня в партком. За столом сидели трое: в середине – военный в красных петлицах; Витька Терентьев, партийный секретарь, примостился слева от него и все время ерзал, не зная, куда руки деть; справа, хмуро потупившись, сидел заводской кадровик. Военный кивнул ему, Витька суетливо покопался в кипе серых папок, достал нужную и начал читать: «Борисов Леонид Гаврилович, тысяча девятьсот шестого года рождения. Отец – Борисов Гавриил Степанович, осужден в 1927 году как представитель эксплуататорского класса, выслан в Архангельск». Военный в НКВДешных петлицах равнодушно скользнул взглядом, протянул бумагу и ручку: «Вот здесь, внизу, подпишите». Бумага была отпечатана на машинке со вставками, заполненными фиолетовыми чернилами:

«Я (вставка – Борисов Л. Г.), сын врага народа (вставка – Борисова Г. С.), настоящим заявляю свою верность Родине и Партии и отрекаюсь от преступных дел моего отца. Я осуждаю деятельность моего отца и обещаю не поддерживать с ним никаких отношений (подпись)».

– Я не буду это подписывать, – побелевшими губами прошелестел Леонид.

– Как не будете? – недоуменно спросил военный.

Витька-партсекретарь вскочил, замахал руками:

– Ты что, Леня! Подумай, что ты делаешь! – но военный зыркнул на него, и Витька сразу осел.

– Это твое последнее слово? – грозно спросил военный. – Тогда подожди за дверью, тебя вызовут.

Через две минуты Леонида позвали. Говорил тот, что сидел справа, кадровик.

– Борисов, мы не можем тебя держать на нашем предприятии, как ненадежного элемента. Ты уволен.

А через три дня за ним пришли. Десять лет с отбытием наказания в особых районах.

– Леня, скажи мне, пожалуйста, – спросила Сима, – а ты не жалеешь, что так произошло? Ты бы подписал эту злосчастную бумагу, никто бы не узнал, и тебя бы не тронули. Ведь Колю и Витю никто не тронул.

– Симочка, я не мог поступить иначе. Если бы я подписал тогда, я перестал бы себя уважать на всю оставшуюся жизнь, меня бы замучила совесть. Что ты меня спрашиваешь? Ведь ты не отказалась тогда, в сорок первом, от своего мужа. Тоже могла бы подписать. Нет, я не жалею. Я много повидал и много испытал за эти годы. Это была школа выживания, и я ее прошел.

Они сидели утром в саду за летним столом. Фиолетовой кипенью цвела сирень, справа от дорожки к дому розовыми шапками поднимались пионы, желтели нарциссы, тянули к солнцу алые головки тюльпаны. Дом был деревянный, рубленный «в лапу», просторный, с мансардным этажом, с водяным отоплением от котла, размещенного в пристройке.

– Ой, Леня, как у вас здесь хорошо! Просто рай на земле. Не насмотреться, не надышаться. Как это тебе удалось?

– Симочка, все совсем не просто. Я освободился в сорок шестом без права проживания в Москве. Представляешь себе, семья в Москве, а я – бродяга бездомный. Хорошо, что у моей Лиды были связи. Ты же знаешь, ее отец Щепотьев работал в свое время замначальника Белорусского вокзала. По старым связям удалось получить участок под застройку здесь, в Луговой. Вот я и жил здесь в шалаше целый год, строил дом, все своими руками. Купили лес, нанял я двух рабочих, деньгами Лидины родители помогли, но первый год досталось мне туго. И летом, и зимой под открытым небом. Сколотил я себе хибарку, поставил железную печурку, там и жил. Запаршивел так, что Лида меня сторонилась. Вот когда мне лагерная школа пригодилась! – смеялся Леонид. – Кто лагеря прошел, тому в жизни ничего не страшно. Ну, мы с тобой заболтались, а скоро начнут москвичи подъезжать. Пошли Лиде помогать готовиться.

Жители Москвы редко общаются друг с другом. Посиделки за столом – это удел провинциалов, живущих свободно и безмятежно. У москвичей – масса проблем. Десятилетия жизни в коммунальных квартирах с общей кухней и очередью в туалет воспитали у столичных жителей стойкое чувство человеконенавистничества. А московский метрополитен и автобус, где тебя мнут и бесцеремонно толкают чужие, дурно пахнущие люди! Огромный мегаполис со многими километрами расстояний, тесно набитый людьми, порождает глухую агрессию. В городском транспорте москвичи проводят едва ли не пятую часть своей жизни. Когда поздно вечером вконец измотанный стоянием в транспорте и магазинных очередях москвич добирается до своей крохотной комнатки, где-нибудь в Хамовниках или Перове, единственным желанием его становится побыть одному!

В выходной день москвич выбирается за город – на дачу в четыре сотки с курятником для спанья или просто в подмосковный лес, густо загаженный соотечественниками, – чтобы своими слабыми легкими глотнуть свежего, не отравленного городом воздуха, и по дороге два-три часа потеет, стоя в тесноте душной электрички. Наконец, ура, доехал! Теперь – добираться пешком с тяжеленными сумками, оттягивающими руки, два с половиной километра до деревни Прасково. Но и там беднягу не оставляют в покое орущие, как резаные, дети соседа по даче и громкоговоритель любителя музыки напротив. Где уж тут до свидания с родственниками, живущими в такой же тесной комнатке на другом конце Москвы, три часа добираться, или на даче на сто пятьдесят четвертом километре рижского направления. Обычное общение москвича со своими родственниками – раз в неделю звонок по телефону, незначащие, затертые фразы о здоровье и как дела.

Не так было у Борисовых. Они приезжали в Луговую в первое или второе воскресенье июня, ближе к шестому, дню рождения Леонида. За многие годы это стало священным ритуалом – со всеми чадами и домочадцами к Леониду! Сад у Леонида – большой, от электрички – пять минут хода, набиралось до двадцати человек – сестры и братья с мужьями, женами и детьми, и конечно, Василий Васильевич Борисов. Как-то Василий Васильевич, еще в молодости, познакомился с многочисленной и озорной Борисовской семьей, долго разбирались в родственных связях, дошли до третьего колена, выяснили, что тогда вроде бы кто-то кому-то приходился двоюродным дядькой. Порешили – родня! И Василия Васильевича приняли в семью, одним родственником больше – какая разница! Тем более, Василий Васильевич был большим, усатым, веселым придумщиком разных проказ. В сад выставлялись все столы из дома, Лида застилала их скатерками, какие находились, было шумно, весело, а после третьей рюмки неизменно поднимался давешний спор: «Как ты, Витька, мог подписать? Как ты мог предать отца?» Виктор отнекивался, ничего он не подписывал, так уж получилось, ни в чем он не виноват, но Леонид горячился, и незабытое прошлое темной тенью вставало между братьями. Их разнимал Василий Васильевич, пили еще по одной, чтобы никогда не вернулись старые времена, мирились… до следующего раза.

* * *

В предпоследний день Сима с Леонидом поехали в Москву. Сначала на Ваганьковское кладбище. От центрального входа, не доходя до церкви, свернули направо, по аллее, а затем еще направо, по узкой тропинке, вившейся между могилами. Здесь в тишине и полусумраке под деревьями покоится ушедшая в мир иной Москва. Здесь бок о бок, тесно лежат московские купцы и простые мещане, известные артисты и их почитатели, писатели и их читатели, пламенные революционеры и их жертвы. Вычурные глыбы мраморных надгробий соседствуют с простыми крестами, и время стирает имена на этих старых крестах. Невысокий холмик у самой ограды с двумя крестами. Борисовы Гавриил Степанович и Катерина Васильевна покоятся рядом, их теперь не разлучить никаким революциям.

Сима помнила, как давным-давно, двадцать три года тому назад, здесь хоронили отца. Он начал умирать еще там, в ссылке, в Архангельске. Из могучего когда-то тела капля за каплей уходила жизнь. Старая жизнь была разрушена и растоптана, а в новой жизни для него не было смысла, в ней он не умел и не хотел жить и однажды просто не проснулся. Тогда в Москве уже построили крематорий, он вошел в моду, но мама стала стеной: хоронить Ганю по христианскому обычаю! Получить место на Ваганьковском кладбище, где хоронили теперь пламенных революционеров и народных артистов, тем более для бывшего врага народа, было практически невозможным. Сумел добиться этого Виктор, было письмо из редакции журнала «Радио», где он работал.

– Леня, а ты на похоронах мамы был?

– Нет, Симочка, я еще был там, в ссылке, вернулся позже. Мне Люба рассказывала, мама последнее время жила у нее. Ты же знала нашу маму, она задолго начала готовиться к встрече с Ганей на том свете, приготовила всю одежду для похорон, договорилась со старушками, чтобы ее обмыли, велела похоронить себя рядом с Ганей, обязательно с левой стороны, и тихо угасла.

У Симы накипали слезы. Она остро почувствовала пропасть, отделяющую ее от бывшей жизни. Безжалостный смерч вырвал ее из родового гнезда, выбросил на другой край земли в нищету и бесправие, лишил возможности прийти на могилу родителей.

А потом они поехали на Покровку. На метро доехали до Чистых прудов, по бульвару дошли до Барашевского переулка мимо бывшей церкви, там теперь какая-то мастерская, что-то шумело и гремело, дошли до дома номер десять, вошли во двор. Здесь мало что изменилось за пятнадцать лет, только дом, ее дом, как-то пожух, посерел, стал меньше ростом. Или это изменилась она сама? Все так же бегала детвора вокруг, только дровяной сарай, бывший в центре двора, снесли. И на его месте сделали песочницу для малышей. Все так же сидели на лавочке у палисадника старички, и Сима боялась узнать в них бывших соседей.

Если пройти вдоль дома и войти вон в тот подъезд, подняться по темной, пахнущей кошками лестнице на второй этаж, то окажешься в ее бывшей квартире. Но ведь там сейчас живут другие, чужие люди, это было бы невозможно больно. Вон на втором этаже открыто окошко, из которого она звала обедать своих расшалившихся детей, которые теперь уже стали взрослыми. Как все это отдалилось, ушло в забытье!

– Нет, Леня, не пойду я туда, незачем бередить душу. Все прошло и никогда не вернется. Только я еще немного постою, посмотрю.

Пожилая женщина с кошелкой прошла мимо, потом вдруг остановилась, обернулась, долго вглядывалась в незнакомцев. Выронила кошелку, прижав руки к груди, ахнула: «Сима!» Бывшая соседка, Сима ее имя уже забыла, все так же живет в каморке на первом этаже. Только сына Костю убили на войне, и вот теперь она одна доживает. Кроме нее мало кто остался в доме: кто уехал, кто умер, все живут другие, чужие люди, не с кем поговорить о прошлом…

Поезд в Караганду уходил на следующий день. Ее провожали Леонид и Костя. У Кости кончалась командировка, завтра улетать во Владивосток. Костя стал очень похож на отца в молодости, такой же, как грач, черный, высоченный, под два метра ростом, только в плечах поуже. За десять дней в Москве Сима навиделась, наговорилась, насмотрелась, нарадовалась и настрадалась вдосталь, и теперь хотелось быстрее домой, в свой дом с молодыми, недавно посаженными деревцами.

Везла она два саженца сирени. Леонид тщательно выкопал, обернул корни тряпкой, только смачивать нужно по дороге.

Они приживутся и будут напоминать ей о Москве.

Часть третья

Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки.

Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит.

Идет ветер к югу, и переходит к северу… и возвращается ветер на круги своя.

Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь.

Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

Экклезиаст. 1.4 – 1.9

1

Жизнь человека сродни реке. Вот она зарождается струей в крохотном прозрачном родничке, по-детски шаловливо играя песчинками, покидая место рождения, прокладывает маленьким

ручейком себе путь среди трав, растет, впитывая струи других родников, журчит свои детские песни, играет мелкими камешками. Проходит время, и ручеек становится речкой, она нежится среди пологих берегов, счастливым серебром отражает солнце, она еще не знает о своем предназначении – стать Рекой, нести воды жизни через просторы земли, питая все живое на этих просторах, чтобы влиться в Мировой Океан Забвения вместе в тысячами других рек, но не исчезнуть в нем, а, став небесной влагой, пролиться на землю благодатным дождем, возродиться в новой жизни.

Различны судьбы рек. Одни лениво текут по равнине, никуда не стремясь, зарастая камышом и ряской среди топких берегов. Зимой они спят подо льдом и снегом, весной беспокойные мутные ручейки нарушают их спокойное существование, и они недовольно морщатся под весенним ветерком. Но весна быстротечна, и вновь наступает тишь, тела упавших мертвых деревьев гниют в стоячей воде. Безмолвие. Забвение.

Есть реки-труженицы. Сливаясь с другими реками, набирая силы, они вращают колеса мельниц, несут на своих спинах плоты, лодки и корабли. Неудержима сила живой воды, когда, проснувшись после долгого зимнего сна и разгневавшись за прерванный сон,

освобождается она от ледяных оков, несется бурным потоком, подмывая берега, обрушивая свои пенные струи на растущие по берегам деревья, срывая мосты. Живет в иных реках своенравное и непредсказуемое женское начало. Побесившись и побурлив, успокаивается река, возвращается в свою постель, виновато зализывает раны берегов, уносит мусор весеннего буйства в далекое устье, и снова деловито катит свои просветленные воды, отражает в зеркале вод зелень берегов и синь летнего неба.

Но случается так, что мирно текущая река встречается с чем-то непредвиденным и злым. Вдруг уходит твердая и надежная почва, и река срывается водопадом вниз, больно разбиваясь о холодные камни, черный бурелом встает препятствием на ее пути, пытаясь разбить ее на струи, рассеять ее в водную пыль. Стонет и ревет река, собирает все свои силы, чтобы вырваться из темного плена и, преодолев его, устало разлиться светлым плесом.

Светлым плесом потекла жизнь Серафимы. Новый дом оказался ни большим, ни маленьким, а в самый раз, впору. В середине, в центре – кухня с печкой, с плитой и припечкой, большое солнечное окно выходит в сад. От кухни отходят лучи-двери в комнаты: прямо – спальня родителей, налево – гостиная, а из гостиной – дверь в комнату Геры, который сейчас служит в армии. Направо – дверь в черные сени, там – подпол и маленькая банька. Напротив печки – вход с крыльца, в сенях – чулан и дверь на летнюю веранду. Кухня – центр жизненного пространства. Печка своими белеными углами-боками, раздвигая стены, выходит во все комнаты, заботливо согревает весь дом, дарит ему свое тепло. А проснувшееся поутру солнце заливает комнаты волной радостного света, и нет на земле места теплее, светлее, роднее, лучше, чем этот родительский дом! Сюда по выходным дням и праздникам приезжают дети со своими семьями, близкие друзья, и на большом столе на открытой солнцу и свежему ветерку веранде тесно стоят миски с зелеными, только что сорванными с грядки огурцами и яркими помидорами, тоже выращенными на своем огороде. Только дозревали они под Симиной кроватью, так надежнее, не почернеют от неожиданного похолодания.

* * *

Ося встает рано, еще только-только светлеет окошко в спальне. А Сима спит тем утренним чутким сном, когда сквозь прозрачную дрему доносятся домашние звуки, а тело еще не проснулось. Когда руки и ноги, уставшие вчерашним трудом, еще не готовы к новому дню. Она слышит, как тихонько скрипнула дверь в сени, жестяными голосами негромко поговорили ведра, хлопнула задняя дверь. Непременное утреннее действо – наполнить свежей водой из колонки, той, что напротив на улице, бочки для всяких хозяйственных нужд, умывальники, чайник. Сима представляет, как Ося мелкой, суетливой походкой пересекает двор, и снова она погружается в сладкий утренний сон, тянущийся тонкой струной. У нее есть еще немного времени понежиться в постели. Вот послышался плеск выливаемой в бочку воды, снова тишина, отмеряемая мерным ходом настенных часов, еще раз плеск. Бочки наполняются до самого-самого верха, вровень с краями, таков Ося, по-другому он не может. Но нужно вставать. Скоро проснутся внуки – Сережа и Паша, – которых родители забросили к бабушке на все лето.

А вставать каждое утро трудно. Ломит спину, отекают, стали плохо слушаться ноги. Ну что за наказание! Вот только недавно исполнилось пятьдесят пять, а болит по утрам все тело, горячей болью отзывается спина. Сказываются годы войны, проведенные в поселке номер двадцать четыре, не женский, непосильный ежедневный труд. Вот уж больше десяти лет прошло с того времени, но по ночам гудят и болят, не могут успокоиться руки-ноги. В сорок втором Сима глубоко порезала правую ступню о зуб сенокосилки. Рана толком не зажила – от грязи постоянной, от бескормицы военного времени, и хромота осталась на всю оставшуюся жизнь, и теперь перед непогодой ноет эта старая рана. А еще сидение за швейной машинкой по многу часов в день. К концу дня спина горит огнем, не разогнуться.

Сима свешивает ноги на пол, садится на кровати. Теперь нужно посидеть несколько минут, пока уймется утренняя боль, начнут сгибаться-разгибаться руки-ноги-спина. Ну все, хватит нежиться, нужно вставать, одеваться, готовить завтрак. Ося уже закончил свои обязательные утренние труды, растопил печку и теперь мается необходимостью что-то делать. У него по утрам в заду сера горит, как говорит друг семьи Георгий, он ходит взад-вперед, переставляет табуретки, бестолково гремит посудой и производит всяческий шум и суету.

– Ося, уймись, посиди спокойно, дети еще спят, разбудишь. Дай мне немножко времени прийти в себя. Сейчас приготовлю завтрак.

– Ну как я могу спокойно сидеть, когда вот уже скоро машина с фабрики придет.

– Да успеешь ты, еще только половина седьмого, а машина приедет в полвосьмого. Ну вот опять чайник налил под самый верх. Отлей немного. Каждый день одно и то же!

В утренних заботах начинает понемногу расходиться боль. Накормить завтраком мужа – и вот уже звук подошедшей машины перед домом. «Я сегодня задержусь, у нас в главке совещание планируется». Сима вздыхает: «Опять вечером тебя чуть живого привезут?» – «Ну, уж как получится. У нас после совещаний так уж положено… как-то неудобно отказаться. Ну, я побежал».

Эти пьянки на работе по поводу и без повода… Разговаривала недавно с Георгием. Он говорит, это стало нормой. Пьют все, обязательно и много, начиная с директора. Если уклоняешься, на тебя начинают коситься. Мол, не наш ты человек! И выстраивается такая вот система взаимосвязанности и взаимозависимости, когда каждый покрывает каждого. «Вы понимаете, Серафима Гавриловна, главный бухгалтер должен осуществлять государственный контроль рублем. А как он может возразить, в случае необходимости, директору, если он с ним водку пьет на работе? Мне все это очень не нравится, я пытался как-то возражать, но это бесполезно. И так везде, на всех фабриках и шахтах! Мы ругаем сталинские времена, и правильно, но раньше такого не было, была строгая дисциплина, а вот теперь…»

Конечно, Георгию эти пьянки – как слону дробина, у него вон какое здоровье! А Ося пьянеет от двух рюмок, ночью он мучается и громко стонет, а следующим утром у него трясутся руки, и без рюмки на опохмелку он ни на что не годится.

Солнце уже заглянуло в окно, пробиваясь сквозь ветви сиреневого куста, отчего и стены, и пол покрыты сквозистым, движущимся узором. От солнца и топящейся печки на кухне становится жарко. «Будем с Сережей и Пашей завтракать на веранде». Они уже проснулись, выходят босоногие, в одних трусиках, щурясь и потягиваясь со сна.

– Ой, бабушка, как вкусно пахнет! Сегодня оладышки с вареньем или со сметаной?

– Чи! Руки немытые! Ну-ка быстро умываться! Только без баловства, а то каждый раз лужи после вашего умывания. Дедушка из-за этого вчера устроил для вас умывальник во дворе. Шагом марш на улицу! Паша, не нужно обуваться. Босиком! Ничего, что колется. Привыкай!

Бабушка только на словах строгая, и мальчишки устраивают перед умывальником потасовку с брызганьем и смехом. Им по шесть лет, в будущем году обоим – в школу.

А июльское солнце уже греет голые мальчишеские спины, заглядывает на веранду, пускает веселые голубые и зеленые лучики через цветные стеклышки. Сима настояла, когда строили дом, чтобы веранда была почти сплошь стеклянная, а поверху – ряд небольших треугольных цветных вставок. Бригадир строителей, суровый Кондратьич, долго ворчал, что это, мол, причуда, никто так не делает, и кто мне за это заплатит. Но уважаемой Серафиме Гавриловне перечить не мог, и веранда получилась веселой и праздничной.

Летом там проходит вся дневная жизнь, в выходные и в праздники за длинным столом помещаются все гости – семьи дочери и сына, Георгий с женой Машей, приезжают иногда и Осин брат Артур с семейством, и сослуживцы Осины. Георгий с Машей (что за внимательные люди!) приезжают заранее, чтобы помочь Симе приготовить на всю ораву, накрыть на стол… А еще на веранде дневным сном спали маленькие Симины внуки, даже зимой, в морозы, тепло укутанные, с соской во рту. Так издавна было заведено в большой борисовской семье, и дети вырастали здоровые и крепкие.

После завтрака Сима выпроводила внуков на улицу, там перед калиткой уже собралась компания друзей-мальчишек с улицы.

Мальчишки играют в войну. Сразу за бабушкиным домом, за забором кончается улица, спускаясь в неглубокий овражек, по которому течет ручеек. А дальше – ровное поле, по нему вьется дорожка, упирающаяся в лесок – посадки желтой акации. Там и засели враги. Враги коварны, они готовятся к наступлению, но мальчишечья армия не даст им пройти. Здесь, в овражке, находится штаб, здесь проходит линия обороны. Штаб дает команду, и армия залегает для отражения атаки. Все вооружены автоматами и пулеметами, и доблестные защитники косят шквальным огнем наступающие цепи: д-д-д-ды… д-д-д-ды… ура!

Взрослые тоже играют в войну, самую увлекательную игру человечества, только автоматы и пулеметы у них не игрушечные, деревянные, а настоящие. За полторы тысячи километров отсюда, в Узбекистане, в городе Чирчике третий год служит младший сын Гера. Он механик-водитель танка Т-34. Там, в танковом училище, все по-взрослому. Пулеметы стреляют настоящими пулями, их трассирующие очереди расцвечивают ночное южное небо, и орудийные снаряды поражают фанерные цели. Но противник здесь тоже условный, он, коварный, засел далеко, за государственной границей, и готовится к выступлению против нашей Родины. Об этом солдатам на политзанятиях говорят взводные лейтенанты. Поэтому нужно крепить обороноспособность страны, поэтому солдаты бегают десятикилометровые марш-броски с полной выкладкой, и солдатские сапоги топают в строевой подготовке по плацу части. А еще для того, чтобы вчерашние мальчишки, неловкие и неумелые, стали настоящими мужчинами, сильными и крепкими, способными справиться с любыми невзгодами и противниками.

У Симы сегодня много дел в огороде. Прополоть заросшую грядку с морковкой, полить парник с огурцами, удобрить грядку помидоров и еще многое… Но главное Симино богатство и отрада – это цветы. Карнавал цветов продолжается все лето. Весной, только сойдет снег, тугими ладошками листьев раздвигают еще холодную землю, тянутся к солнцу тюльпаны и нарциссы, торопливо выбрасывают бутоны, радостно раскрывают алые и золотые чашечки цветов. И сердце Серафимы переполняется ответной радостью.

Недолга жизнь весенних первоцветов, и на смену им основательно и надолго голубовато-сиреневой радугой расцветают левкои, разноцветным ситцем рассыпаются астры. И только королевская гвардия георгинов не торопится, наращивает темно-зеленые шары резных листьев, чтобы уже на исходе лета явить миру царское достоинство своих цветов.

Ни у кого во всем поселке за Дальним парком нет такого цветника. Все благодаря брату Леониду. Это он присылает в посылках семена, клубни, луковицы. Утром первого сентября у калитки на Ростовской улице выстраивается очередь мелкой детворы, идущей в школу, и бабушка Сима одаривает их всех букетами. Конечно, бесплатно. Разве можно брать деньги за праздник?

Сегодня солнце с утра палит, нужно управиться до обеда, пока не так жарко. Мысли Серафимы – о детях. В этом году Фредю назначили директором завода в Федоровке, что за Новым городом. Сима никак не может запомнить сложное название завода, то ли РГТО, то ли РГШО, ну, не важно. Завод не очень большой, но директору дали большую благоустроенную квартиру в центре Нового города. «Просто шикарная квартира, – гордо пожав плечиком, заявила Маша. – Теперь в новой квартире нужно сделать ремонт, обои и все такое прочее, и, конечно, сменить мебель, чтобы не стыдно было принять гостей. Нам дали подъемные на переезд и обзаведение. Что бы там ни говорили, но мы теперь не последние люди в городе, так что, мама, извините, что не показали вам новую квартиру. Вот все сделаем, и обязательно будет новоселье».

Библиотекарша Машка стала директрисой! Она ужасно важничает, даже походку изменила, ступает, как важная дама из какого-то кинофильма, напялила на себя нелепояркое платье с рюшами, и теперь приезжают они к Симе на Ростовскую на «нашей персональной машине». Маша милостиво отпускает водителя до шести часов ровно.

Нина фыркнула при встрече, но сдержалась, промолчала. Фредя воодушевлен, говорит, что на заводе нужно многое менять, чтобы вывести из отстающих. Ему в главке дали разрешение пригласить на работу нескольких ценных специалистов с предоставлением квартир, и он, молодец, перевел на свой завод Нининого мужа Виктора. Виктор действительно токарь высочайшего класса, и теперь Нина с Виктором переселились из мазанки на Второй Загородной улице в новую трехкомнатную квартиру на пятом этаже напротив завода, хрущевку, с крохотными кухней и двумя спаленками, но это своя отдельная квартира с ванной и водопроводом. Правда, вода доходит до пятого этажа только ночью, не хватает напора, и за ночь нужно наполнить ванну и все имеющиеся емкости на завтра, но это мелочи для счастливой Нины. Ее уговаривали стать завучем в Федоровской средней школе, но она наотрез отказалась и работает учительницей в младших классах, возится с малышами, говорит, что это ее призвание, и она ему никогда не изменит. Нина, тихая и интеллигентная правдолюбка, не терпит Фредину жену с ее плебейскими замашками, крикливой одеждой, говорит, что в ней все фальшиво и неискренне. Маша отвечает плохо скрываемым презрением к этой учителке, шибко умную из себя строит, но обе сдерживаются от открытой ссоры.

Гера служит третий год, весной приезжал в десятидневный отпуск как отличник военной подготовки, сказал, что демобилизуется осенью, в октябре или ноябре. За три года он так изменился! Вытянулся, раздался в плечах, огрубел, загорел под южным солнцем, а ведь был белокожим, веснушчатым, обгорал на солнце до красноты. Как-то сложится его судьба?

Чьи-то тяжелые шаги протопали на крыльце, хлопнула входная дверь. Кто бы это мог быть? Сима не поверила своим глазам: на крыльце стоял Гера в гимнастерке, туго перетянутый ремнем, пилотка кокетливо сдвинута к правой брови, за плечом – солдатский вещмешок.

– Ты что? – растерялась мать. – Ты сбежал со службы?

Так тебя же…

– Да не волнуйся ты, мама, я не сбежал, я демобилизовался досрочно. Вышел приказ, кто учится, того досрочно демобилизуют, ну вот и я попал под этот приказ. Ну что ты?

Чего ты плачешь, радоваться надо. Я сам рад без памяти.

– Ну как же так? Не написал, не предупредил… Хоть бы телеграмму дал.

– Мам, так получилось, неожиданно, быстро, бегом. Я и сам никак поверить не могу, что демобилизовался.

Слезы нечаянной радости высыхают на материнском лице, уткнувшемся в сыновью гимнастерку, от которой пахнет незнакомыми мужскими запахами – табаком и потом, пылью и еще чем-то неведомым. «Боже мой! Младший, последыш, а совсем мужчиной стал. И совсем не похож на старших. Все-то у него неожиданное, непредсказуемое. Все не как у людей. Это же надо устроить такой сюрприз!» – никак не может прийти в себя Сима.

2

Это было удивительное время! Потом, много лет спустя, историки, умудренные опытом прожитых лет, снисходительно назовут это время оттепелью. Хрущевской оттепелью. Мол, немного потеплело после долгой сталинской зимы. А потом опять похолодало. На самом деле это была весна. Яркая и неожиданная. И люди воспряли духом.

Потому что прошел страх, сковывавший людей, страх, что на тебя кто-нибудь донесет, тебя без суда и следствия ночью увезут в воронке и твоя жизнь оборвется где-то в лагере. Страх, что сосед по подъезду, наверное, тайно работает на органы и метит на твою жилплощадь. Страх, что за опоздание на работу на десять минут ты получишь год исправительно-трудовых работ. Страх, что за случайную поломку станка или ошибку в расчетах тебя могут объявить врагом народа. Леденящий страх, в котором много лет жила страна.

Потому что из лагерей возвращались неправедно осужденные люди, и пришла вера в то, что справедливость, поруганная и забытая, вернулась в жизнь, и отныне мы все будем жить в этом мире справедливости.

Потому что кончилось советское крепостное право, и все получали паспорта. Советские, молоткастые и серпастые паспорта – чистые! – получали колхозники, репрессированные, ранее осужденные. Они становились равноправными гражданами страны!

Потому что пришла свобода слова, и страна зачитывалась повестями Дудинцева, Нилина, Симонова, Астафьева.

Страна прочитала «Один день Ивана Денисовича» и ужаснулась своему недавнему прошлому, о котором все знали, но не смели даже шепотом, даже на кухне, даже близкому другу… Молодежь заучивала стихи Евтушенко и Ахмадуллиной и вешала на стенки над кроватями портретики Хемингуэя и Симонова.

Потому что вместо восьмичасового рабочего дня был введен семичасовой и короткая суббота, чтобы у людей было свободное время – на анекдоты про Никиту Хрущева. Это были добрые анекдоты, в которых Никита был, конечно, недотепой, попадавшим в смешные ситуации, но недотепой своим, простецким мужиком, умевшим достойно выйти из всех этих ситуаций.

Потому что постепенно изглаживались из памяти людской черные послевоенные годы. Голод, терзавший страну восемь лет, отступил, и люди теперь могли достать (слово, прочно заменившее купить) что-то кроме предметов крайней необходимости – чайный сервиз, комплект мебели для спальни, ковер два на полтора, собрание сочинений Горького, подписку на журнал «Юность» и – невиданное и неслыханное раньше – телевизор! Правда, для этого нужно было записываться в очередь на заводе, где работаешь, и тянуть жребий, потому что давали меньше, чем было желающих. А когда давали на завод следующую партию дефицита, горячие споры кипели на заседаниях профкома – кому дать: уборщице, которая уже три года стояла в очереди на книжные полки, или передовику производства, чей портрет висит на Доске почета. Или нужно было иметь блат. Блат никуда не девался из советской действительности, только раньше блат был нужен, чтобы получить бронь от призыва на фронт, и никто-никто не должен был знать об этом. Теперь блат расцвел пышным цветом, и все знали, кто и где эти блатные, только вот как туда попасть и сколько и кому дать?!

Потому что запустили спутник, первый в истории человечества, и это сделали наши! Никто не смог, а наши смогли!

Потому что открылся железный занавес, и в Москве прошел фестиваль молодежи. Черные, желтые, белые молодые люди со всего света разгуливали свободно по Москве, и их никто не арестовывал!

Потому что в профкоме можно (конечно, не каждому, а самым-самым) получить путевку в Болгарию или даже в ГДР и вот так, запросто поехать заграницу. А какие шмотки оттуда привозят!

* * *

Демобилизовавшись, Герка не стал болтаться без дела и тут же устроился на работу на прежнее, до службы, место – конструктором в отделе главного механика на машзаводе Пархоменко. Он чувствовал себя молодым зверем, которого выпустили из клетки. Три года заточения в казарме – и вот он на свободе в этой новой, незнакомой, мятущейся, стремящейся куда-то вдаль стране. Все его сверстники по школьной парте как-то определились со своей судьбой. Кто-то уже заканчивал учебу в Уральском политехническом институте, в Карагандинском горном, кто-то уже женился, отдалился от бурной юности, кто-то уехал из Караганды.

От школьной веселой компании осталось четверо неприкаянных: Володька Осинин, две девчонки – Нина Барулина и Фая Галиева – и вот теперь Герка к ним примкнул. Собирались каждый вечер после работы. Собирались и решали, куда пойти. Конечно, в Дальний парк, если там были танцы под оркестр и если не было дождя. А если не в Дальний парк, то заваливались к кому-нибудь домой, купив по дороге пару бутылок вина.

А еще к ним прибился хлыщ Валерка Козин. Приклеился – не отодрать. Брат Валеркин учился в свое время в десятом «Б», а он сам – в восьмом. Учился теперь он в Горном на втором курсе на одни тройки, и была у Валерки куча хвостов. Самый длинный был по высшей математике, еще с начала первого курса. В деканате Валерку предупредили: не сдашь до осени – отчислим, и Валерка дрожал всем своим длинным, нескладным телом, потому что в математике он совсем не рубил. «Ну вот нисколько!» – горестно жаловался он. «Ладно, не стони, сдам я за тебя эту твою математику», – великодушно заявил Герка.

Герка и раньше, до армии, не раз сдавал за других. За Сашку Шарыпова, за Борьку Митясова, позже – за непутевого младшего брата своего школьного товарища Витьки Титоренко. Сдавал за друзей он не только из щедрого желания помочь, но также из бравады и острого, будоражащего чувства опасности быть пойманным. Герка владел секретной технологией подмены фотокарточек. Привез эту строго секретную технологию Толик Игнатьев, он учился в Уральском политехническом в Свердловске. Для этой операции требовались: специальные лиловые чернила для печатей (в магазинах не продавались, их нужно было достать из какой-нибудь конторы), тоненькое перышко и кусочек засвеченной фотобумаги.

Фотографию бедолаги с лиловой печатью на правом нижнем углу аккуратно срезали бритвенным лезвием с экзаменационного билета или зачетной книжки и плотно прижимали к кусочку фотобумаги, предварительно намоченному в теплой воде и слегка просушенному. Бледные, обратные очертания лиловой печати переходили на фотобумагу. Теперь ее нужно было подсушить, после чего наступал самый ответственный этап. Тоненьким пером, точными касаниями лиловыми канцелярскими чернилами нужно было навести очертания печати, сделать их четкими. У Герки была хорошая рука, он хорошо рисовал и чертил, и эту работу поручали ему.

Рисунок печати выходил ярким, и после высыхания чернил эту печать прижимали к Геркиной фотокарточке, тоже предварительно намоченной и подсушенной. Теперь все получалось вполне правдоподобно, ну, если специально не приглядываться к чуть покосившейся букве и. Геркину фотографию приклеивали, только не очень крепко, на место срезанной, тщательно совместив с печатью на документе, и – вперед, к новым победам в советском образовании! Вся операция была очень сложной и строго засекреченной, проводилась по ночам, чтобы ни-ни…

На этот раз Герка чуть было не провалился. После Геркиного опрометчиво блестящего ответа преподаватель долго листал Валеркину зачетку (сплошные, беспросветные тройки и пересдачи), потом сверх очков внимательно и подозрительно изучал Геркину физиономию, сверял ее с фотокарточкой… «Как же так, молодой человек? Одни тройки, а теперь вот… Что, за ум, наконец, взялись? Похвально! Но отлично я Вам поставить не могу, меня просто не поймут в деканате». Герка пробормотал что-то, что готовился долго, и не чуя ног выскочил из аудитории с четверкой в зачетке. Кстати, Геркин подвиг не пошел впрок обалдую Валерке, его отчислили через год за неуспеваемость.

Володька Осинин, он был из десятого «Б», болтался без дела. В свое время поступил в Горный, но был исключен за пьянку в общежитии. Работать в шахте ему не хотелось, и Володька говорил, что собирается завербоваться на севера, в Норильск, там хорошо платят.

Надя Барулина училась в медицинском, она была смешливой, раскованной, своей в доску, и за ней тянулись сплетни о ее похождениях с институтскими мальчиками. У них там в медицинском все телесное обнажено, и ничего они не стесняются.

Четвертой в компании была Фая. Она носила пышное восточное имя Фаузия и была красива знойной, тяжелой восточной красотой. Большие, широко расставленные, слегка сонные глаза газели, сочные, чувственные губы. Фая чем-то напоминала красавицу Лолиту Торрес – звезду аргентинского кино. Фильм с ее участием «Возраст любви» с головокружительным успехом шел на экранах страны. Она была на два года старше Герки.

Впрочем, Герка всегда был самым младшим в классе, на год младше всех, рыжий, конопатый, тощий и неуклюжий. Кроме того, круглый отличник, не по зубрежке, а потому что такой, и любимец учителей. В классе к нему относились снисходительно, как к мальчишке. Девочки в классе писали мальчикам записки и играли в любовь, а Герка гонял мячик на пустыре за городом и мастерил радиоприемники. В школе Фая была где-то на обочине Геркиного мира, он был тогда влюблен в первую красавицу из десятого «Б» Римму Новосельцеву. Но за Риммой ухаживали такие красавцы… и Герка страдал молча и безответно, но потом Римма связалась с могучим богатырем Валькой Коряковцевым, и вскоре Геркина мальчишеская любовь прошла. Незадолго перед службой в армии Герка встретился с Фаей на ежегодной встрече выпускников и был поражен тому, как она расцвела, какой красавицей стала. Так случилось, что на той встрече они оказались рядом за столом. Фая рассказывала, что учится в медицинском, о том, как она сначала боялась мертвецов в морге, а потом привыкла, и в конце вечера они договорились писать друг другу. Переписка длилась около года, а потом как-то заглохла. Писать было не о чем. Про солдатскую службу? Про нее Герка написал все в первых письмах. Про лекции в медицинском? Это тоже надоело.

И вот теперь они встретились вновь на вечере старых друзей у Лиды Птицыной. Все знали, что Лида, рыхлая, малоподвижная толстушка, еще в школе неровно дышала в сторону Герки. А теперь Герка… Фая ахнула, как он изменился за три года. Курил картинно, для форса, солдатскую махру и мог медленно выпить, не поморщившись, стакан водки. А как он играл в баскетбол на стадионе в Дальнем парке! Лучше всех.

В выходной день собрались – по старой памяти – купаться на речку Солоничку, ехали на пригородном поезде. Составилась какая-то пестрая компания, и знакомые, и незнакомые. Расстелили на берегу коврики, чтобы посидеть. Когда Герка разделся, оказался в одних плавках, так девчонки просто пялились на него. Высоченный, с осиной талией и широкими плечами, золотисто загорелый под южным солнцем, короткая стрижка, да и волосы у него не красно-рыжие, как в десятом классе, а выгорели и стали золотистыми. «Ты сложён, как молодой бог», – шепнула Фая ему на ухо.

Все пошли купаться, и Фая, хотя очень плохо плавала, решила переплыть на тот берег и на серединке, на глубине пошла ко дну. Почему-то не закричала, а судорожно бултыхалась, хватала воду раскрытым ртом… А потом пришло отупение и понимание, что это конец… Гера первым понял, что случилось, нырнул, подхватил ее, вынес на руках на берег. Пока она лежала на берегу, отрыгивая воду, приходя в себя, отгоняя страшную черноту перед глазами, Гера лег рядом и, не стесняясь никого, положил голову ей на грудь. И тогда она поняла, что он спас ей жизнь и теперь им друг от друга никуда не деться.

Она была единственной дочерью у бедной татарки Бибинур. Бестолковый муж татарки, красавец Кушен Галиев, в сорок первом ушел на фронт и пропал, похоронка пришла в том же сорок первом. Замуж Бибинур больше не вышла и всю жизнь посвятила дочери. Фаузия росла в отца красавицей и умницей, в школе хорошо училась, в институт поступила. Только как бедной неученой татарке содержать такую дочь? И одеть нужно, чтобы не стыдно перед людьми, и накормить. За убитого на войне мужа платили мало, приходилось работать уборщицей на двух работах, где-то приторговывать.

Самое главное – выдать дочь за хорошего, богатого человека, тогда Бибинур смогла бы хоть немного отдохнуть от этой беспросветной нужды. Приходили к Фаузие мальчики, приличные очень, городские в их бедную мазанку на Четвертой Загородной, еще когда дочь в школе училась. И тогда Бибинур понимающе уходила к соседке. Да как-то не задерживались они, эти мальчики, наверное, отпугивала их убогость и нищета их татарского быта. И вот теперь Фаузие двадцать пять, давно пора замуж, а все не получается. Саму-то Биби в шестнадцать лет выдали… А как заведет речь с дочерью про замужество, так ссора, скандал, грубит матери, мол, не твое дело. А как не ее дело, когда родная дочь?..

Решила Бибинур действовать сама. Знакомые татары рассказали ей, что живет на Третьей Загородной хороший человек, богатый, недавно жену похоронил, солидный такой. Правда, русский, но Фаузия уже сказала ей, что за татарина ни за что не пойдет. Еще говорили, что Степан этот будто с бандитами на базаре связан, ну да это ничего, лишь бы человек был хороший.

Познакомили их, стал Степан приходить к ним, деньги Бибинур давал, Фаузие дорогие подарки приносил. Та принимала, и сердце у матери радовалось. А в последнее время что-то случилось с Фаузией. Степану отказала, сказала, чтобы больше не приходил. Степан, здоровенный мужик, пришел потом пьяный, когда Фаузия в институте была, ругался матом, грозил разнести их мазанку. «А эту твою, – каким-то непонятным словом назвал, – я убью вот этим кулаком. Будеть знать Степана!» Так теперь Фаузия боится дома показываться, живет у подруг в общежитии. Степан приходил еще раз, тоже пьяный, и Бибинур спасалась от него у соседей. А потом Степан куда-то пропал, больше не приходил, люди говорили, будто посадили его.

* * *

Сима не могла уснуть, прислушивалась. Вот уж часы в зале пробили час ночи, а Геры все нет. В последнее время каждый день приходит поздно и всегда навеселе. Гуляет после армии с друзьями. Только тревожно Симе. Совсем ни к чему эти пьянки. В половине второго хлопнула дверь, тяжелые спотыкающиеся шаги. Сима включила свет. Гера, ее Гера – пьяный, с глупой, виноватой ухмылкой на лице, грязный, видно где-то валялся, ссадина на щеке, в кровь разбита рука, язык не ворочается. Хорошо, что воскресенье, не идти на работу.

– Давай помогу раздеться.

– Н-нет, с-сам, с-с-сам, – отмахивался он, кое-как разделся, завалился спать, а мать до рассвета не смогла уснуть.

Так не может дальше продолжаться, завтра нужно всерьез поговорить с сыном. Только вот… Уж очень он упрям и замкнут, живет в своем мире, недоступном для матери. Конечно, это юношеское непокорство, трудный возраст, хотя уже за двадцать перевалило. Но для нее он остается мальчиком, обидчивым, ранимым, быстро вспыхивающим, как-то сразу после службы преобразившимся внешне, но в глубине души так и оставшимся увлекающимся мальчишкой. «Три года службы, там ему не сладко пришлось, – думала она, – а теперь вырвался на гражданку. Он похож на молодого щенка, много сил, много желаний, хочется испытать все, чего был лишен за эти три года, догнать потерянное время. Вот он и куролесит, никак не найдет свое место в жизни».

Только на рассвете забылась она тревожным, зыбким сном. А когда встала, было уже позднее утро. Ося рано ушел на работу, у него там запарка с отчетом. «Опять наверняка придет пьяным», – вздохнула Сима. А Гера – умытый, свежий, как будто не было вчерашнего:

– Мам, ты меня прости, – сел рядом, обхватил голову руками. – Я сегодня взглянул на самого себя со стороны. И сам себе стал противен. Я подумал вдруг: на что я растрачиваю свою жизнь? На ежедневных пьянках со случайными приятелями напиваюсь, как свинья. Для чего это мне? Ведь мне много нужно сделать! Догнать моих одноклассников. Они уже кончают институты, а мне еще три курса. И в жизни так много интересного и нового… Я решил: больше в рот не возьму этой пакости! А, мам? А что ты плачешь? – он заметил слезинку, катившуюся по ее морщинистой щеке, погладил ее по плечу. – Не плачь, все будет хорошо.

– Это я от радости. Что у меня такой умный сын. Ну, пойдем завтракать.

Это была радость от сознания, что прошел период неосознанного, инстинктивного, буйного сопротивления, что теперь сын станет ближе, что с ним теперь можно будет поговорить по душам.

– А еще, мам. Я, наверное, женюсь.

Сима сдержалась, не выронила чашку из рук, хотя втайне со страхом ожидала этого.

– А на ком это?

– Ну, из нашего класса, я ее давно знаю, мы даже переписывались…

– А зачем такая спешка? В этих вопросах не нужно спешить, нужно хорошо присмотреться, тебе еще учиться… – она понимала, что говорит не те слова, что нужно как-то по-другому, но ничего не могла с собой поделать.

Недавно встречалась с Милой, и та сказала озабоченно, будто Гера связался с дурной компанией, там девицы распущенные, легкого поведения. Миле полностью доверять нельзя, она так уж устроена – говорить все дурное о людях, но все же…

А Гера сразу уперся, как бычок, отгородился от нее, не получилось по душам. И она решила завтра съездить к Миле. Виля, ее дочь, должна знать все, девчонки все друг про друга знают.

– Тетя Сима, – рассказывала Виля, – я Фаю хорошо знаю, в одном классе учились, даже дружили с ней немного.

Она – из очень бедной семьи, я была как-то у нее. Просто нищета. Это было видно и по ее одежде в школе, Фая очень стеснялась своей бедности. А еще, – Виля замялась, – как Вам сказать? Еще в десятом классе про нее ребята говорили, что она легкодоступна. Я не знаю точно, но так говорили. А в медицинском институте, я не берусь судить, но идет слава о распущенности там. Они же изучают человеческое тело и всякую физиологию. Они по-другому, чем мы, смотрят на разные интимные вещи. Да, кстати, у нее же жених есть. Мы с ней как-то встретились весной, и Фая мне рассказывала, что к ней сватается какой-то, не помню имени. Я спросила, как она на это смотрит, а она вздохнула и глаза отвела. А потом вдруг разозлилась до слез. Вам, говорит, хорошо, а мне куда деваться от моей маменьки, куда деваться от нищеты нашей! Я пыталась как-то успокоить ее, но она махнула рукой и ушла. С тех пор я с Фаей не встречалась, но Нина Барулина мне недавно рассказала, что Гера встречается с Фаей, и у них там все очень серьезно. Тетя Сима, я хорошо знаю Вашего Геру. Он такой неопытный в этих делах! И очень увлекающийся… Я не знаю, чем могу помочь.

Ося пришел в возбуждение, ходил взад-вперед.

– Мы не должны этого допустить! Ну, женится он, уедет в командировку, а она – налево пойдет? Так что ли? И потом – старше на два года! Жена должна быть моложе своего мужа! Придет он – я с ним серьезно, по-мужски поговорю. Должен же он родителей послушать!

– Подожди, не кипятись. Ты своей горячностью можешь все испортить. Нужно как-то помягче, подипломатичнее, что ли. Он уже не мальчик.

Но Осю удержать было уже невозможно, и, когда Гера пришел с работы, он петухом прямо с порога налетел на него.

– Мы с мамой все знаем. И нашего согласия на женитьбу твою на этой не даем! Ноги ее не будет в нашем доме!

Гера побледнел, сжал зубы.

– Ну что же. Тогда моей ноги не будет в этом доме, – повернулся и ушел.

– Ну что? Добился своего? Собственного сына из дому выставил! – Сима не могла удержать слез.

– Ничего, помыкается и придет. Куда ему деваться!

Но Герка не пришел ни в этот, ни в следующий, ни в третий день. Сима не спала ночами и думала, думала… От Вили она узнала, что Герка живет у Валерки Козина, есть у него такой приятель баламутный. Наверное, только Нина сможет уговорить его вернуться домой. У них с Герой есть взаимное понимание, они чем-то похожи, несмотря на разницу в десять лет. Наверное, своим истовым правдолюбием. Только Нина – спокойная, неторопливая, а Гера – как отец – нетерпелив и непримирим.

Свадьба состоялась через неделю. Были, конечно, все родные и семья Георгия, были школьные друзья и подруги, только от Фаиной родни почему-то никого не было, даже матери. Точно замужеством Фая отрезала свою прошлую жизнь и вступала в новую. Говорили тосты, кричали «Горько!». Новобрачные были ослепительно молоды и красивы. Фая в фате, с горячим румянцем на смуглом лице и обжигающе-счастливыми глазами, Гера – в новеньком, только что купленном костюме, белоснежная рубашка с галстуком (Нина завязывала), на голову выше жены. Галстук с непривычки давил на горло, оставляя красную полоску. Гера долго терпел, а потом одним махом стянул с шеи проклятый галстук.

– Так его! – захлопал в ладоши Володька Осинин.

Только вот Виктор… Он быстро опьянел, встал и начал выступать:

– Вот вы здесь все сидите… едите… а где вы были, когда я… когда мы в лагере… – обида на прошлое, горячая обида за незаслуженные лишения никак не могла улечься, забыться, нелепо преломляясь в горячечном мозгу.

– Виктор, не надо, я прошу тебя, – засуетилась Нина. – Пойдем, прогуляемся, ты немного лишнего выпил…

– Нет, я все скажу, – он покачнулся, сметая тарелки и бутылки. – Вы здесь жрете… а мы голодали…

И тогда Герка стремительно встал, обхватил Виктора поперек туловища, как куклу, и вынес его с веранды, пронес в калитку и выставил на улицу. Виктор молча размахивал руками, хватался за косяки, опрокидывал стулья, но Герка тащил его, как ребенка. И откуда у него такая силища?

Герка вернулся, потный, раскрасневшийся, помятый.

– Нина, извини.

– Да что ты, это нас простите. Мам, я пошла, на свежем воздухе Виктор быстро протрезвеет, а завтра приедет извиняться.

Но праздник был испорчен, все начали собираться, уходить. Ося уже давно клевал носом, к семи часам они остались втроем – Сима с новобрачными – делать эту необходимую домашнюю работу: собирать со стола, мыть посуду, а потом долго, до темноты пили чай и тихонько разговаривали.

3

Женитьба резко изменила Германа. Главным для него стало окончание института. Все ребята, с которыми он учился в школе, уже окончили институты, стали инженерами, а у него до окончания – еще целых три курса! Старший брат, с которым вместе поступали на заочный, в этом году защищал дипломный проект, а он… он должен догнать!

Заочная учеба в институте устроена так: методист института присылает заочнику контрольные задания, три-четыре по каждому предмету. Студент выполняет эти задания и отсылает методисту. Контрольные работы проверяются на кафедре, и если все сделано правильно, то студент допускается к экзамену.

Они уходили рано: Гера – на работу, жена – в институт, она готовилась к сдаче госэкзамена. Вечером в суете – ужин, потом включался телевизор. Как-то не получалось у Геры посидеть над учебниками и контрольными, и он стал заниматься по ночам. Спать все-таки нужно, ложился в одиннадцать: «Мама, разбуди меня в три». Сима, жалеючи (четыре часа уж больно мало для сна), будила его в половине четвертого. Еще оставалось воскресенье – отоспаться за неделю и засесть за уроки, но не всегда получалось. Нужно было поработать в огороде, что-то починить дома, в воскресенье почти каждый раз были гости – Георгий с Машей, Нина с Виктором, приезжали и Мила с Артуром. Они любили бывать у Симы. Свежий загородный воздух, свежие, с грядки, овощи, приветливые, добрые хозяева, светлый и просторный, приветливый дом.

За четыре месяца Герман сдал все контрольные работы за оставшиеся три курса и получил вызов на зимнюю сессию. Там, на сессии, за двадцать дней сумел сдать двадцать три экзамена и зачета за два с половиной курса. Сдал бы и больше, да сессия закончилась, преподаватели ушли в отпуск. В мае он сдал оставшиеся экзамены и вышел на дипломирование.

* * *

Сима гнала от себя эту мысль и не могла отрешиться от нее: кто родится у Фаи? А что если это будет татарчонок? Или казашонок? Отец у Фаи был казах, мать татарка, а восточные гены доминантны. И как я приму его, как смогу полюбить? Во время беременности Фая подурнела, восточные черты явственнее проявились в ее лице, и это страшило Симу. И сны снились ужасные. То ей приснилось, что в доме бегает негритенок, и она просыпалась в страхе. То их становилось много, они бегали и кричали на непонятных языках, трясли Симу за подол, и она опять в ужасе проснулась. Что? Что такое? Утро занималось в окне, и Фая будила ее.

– Мама, у меня началось…

Роды были мучительно долгими – у Фаи был узкий таз. Только на второй день… Акушерки с недоумением переглядывались: родилась девочка, совсем беленькая и… ярко-рыжая. Через неделю Сима с Осей забирали невестку с внучкой из роддома, и акушерки горестно и понимающе качали головами: отца не было. Герка был в Свердловске на защите дипломного проекта.

После трудных родов невестка долго выздоравливала, молока у нее было мало, так что забота о девочке полностью легла на бабушку. И это было счастье, маленькое золотое счастье, поселившееся в Симином доме. У старших были все мальчишки, и она мечтала о внучке. Девочку нужно было подкармливать, пеленать, укачивать. Теперь Симе снились другие сны – светлые и золотистые, как волосенки у Верочки. Она настояла на этом имени – имени своей любимой, рано ушедшей сестры. Девочка росла и развивалась быстро, и, когда Гера приехал в октябре после защиты дипломного проекта, на руках у мамы сидела очаровательная куколка с золотым венчиком на головке, таращившая на него глазищи. А когда он подошел поближе, девочка сморщила носик, сразу став похожа на деда Осю, и заплакала.

Гера приехал похудевший и торжествующий: он за год почти догнал своих одноклассников! В воскресенье приехали все свои, сидели за столом, поздравляли его, а Нина вдруг сказала:

– Слушай, брат. Что случилось? Ты же почти перестал заикаться!

– Это необычная, почти детективная история, я вам ее расскажу.

Герман стал заикаться во время службы. Он сам не понимал, почему и как это случилось. Может быть, нагрузки, испытания. Несчастные люди эти заики. У заики трудная жизнь, неловкая как для него самого, так и для собеседников. Он мучается сам, заранее зная, что впереди – трудное для него слово, на котором он обязательно, неминуемо заикнется, например «машина». Он будет тянуть: м-м-м… м-м-ма…, он лихорадочно ищет этому слову замену… Н-ну, ав-в-томобиль, волнуется, потеет, от этого начинает спотыкаться на каждом слове, а слушатели мучаются вместе с ним, пытаясь помочь бедняге. Когда был спокоен, Гера говорил без запинки, но стоило ему чуть поволноваться – и начиналось страдание. «А ты говори нараспев», – учила его Нина. Это, конечно, помогало, но он понимал, что со стороны это выглядит комично, по-шутовски. Еще помогает глубоко вздыхать перед трудным словом. Но все это лишь приемы, причина заикания гнездится глубоко внутри.

– Так вот, – рассказывал Гера, – я сдал все экзамены, отдал зачетку нашему методисту Наталье Николаевне, ты, Фредя, ее знаешь. Она полистала зачетку, что-то подсчитала и заявила, всплеснув руками, что у меня будет красный диплом, только защититься нужно на отлично. У них на заочном отделении это будет третий случай за всю историю. По положению, если у тебя нет троек, а четверок за все шесть лет обучения меньше двадцати пяти процентов и защита прошла на пятерку, дают диплом с отличием. Никаких преимуществ мне это не даст, но будет утешено мое самолюбие. Они в школе не дали мне медаль с отличием, так я им докажу! Наивно, правда? Наталья Николаевна так умоляла меня: Вы уж не подведите. Руководителем дипломного проекта у меня был главный технолог Уралмаша Мирмович. Да, я был на этом заводе, и не один раз. Это такая громадина, станки величиной с дом, цех с пролетами по тридцать метров и высотою, я не знаю, наверное, метров двадцать. Нет, как собирают шагающие экскаваторы не видел, у них там строгая пропускная дисциплина, пропуск выписывают только в один цех. У меня тема диплома была «Обработка валков прокатных станов», тоже громадины, по три тонны весом. Проект я сделал интересный, Мирмович меня похвалил, и вот настал день защиты. За столом в аудитории сидят доценты и профессора, а ты с указкой перед ними тыкаешь в свои ватманы, развешанные на доске, совсем беззащитный, а они что-то чиркают в своих блокнотах, а потом задают коварные вопросы. Ну просто растерзание. У дипломников это называется «шесть лет бредешь в потемках, тридцать минут общественного позора – и инженер готов!». Я по жребию защищался третьим, сидел и дрожал мелкой дрожью, видя, как заикались и путались мои товарищи. Вот я сейчас выйду, начну заикаться, не смогу ничего толком рассказать… Позор! И от этой мысли волновался еще больше. А тут еще галстук сдавил шею… Уже приближалась моя очередь, как открылась дверь в аудиторию и ко мне подсела Наталья Николаевна. «Вы меня извините, – сказала она горестно, – у Вас диплом с отличием не получается, одна лишняя четверка». И словно гора с моих плеч свалилась. Внутренний напряг разом осел. Мне не нужно теперь выпендриваться и защищаться на отлично! Я почувствовал полнейшее спокойствие, мне было теперь все равно! Какая-то пустота внутри. Правда, чуть-чуть обидно. Я вышел, с помощью товарищей развесил свои чертежи и будничным голосом начал. Мои товарищи не верили своим ушам. Я говорил двадцать пять минут и ни разу не заикнулся! Я говорил бы и дольше, но председатель комиссии сказал «довольно». Мне задали несколько дежурных вопросов, я ответил, председатель сказал задумчиво: «А интересно было бы внедрить эту Вашу технологию на заводе! Как вы считаете?» – это он к членам комиссии. Те важно покивали головами, негромко поговорили о чем-то, а потом один из них задал мне вопрос не по теме. Вопрос был, это точно, из «Учения о резании металлов» с третьего курса, что-то об углах заточки резцов. Я ответил. Потом еще вопрос из того же курса, потом третий. Я недоумевал, но отвечал бойко. Этот вредный член хотел меня засыпать, что-то еще хотел спросить, но председатель сказал: «Довольно, поздравляем Вас с успешной защитой проекта!» Потом Наталья Николаевна рассказала мне, что тот вредный член комиссии был с кафедры технологии машиностроения, так он собственноручно исправил мне в зачетке лишнюю четверку по «Учению о резании» на пятерку, и я получил вожделенный красный диплом. Но это не главное. Главное, что после этого случая мое заикание резко пошло на убыль. Вот такой вот необычайный случай. Хотите верьте, хотите нет.

* * *

Ой, как непросто складывались отношения с молодой невесткой! Она ничего не умела делать: ни приготовить какую-никакую еду, ни помыть посуду, постирать, помыть пол – те простые женские умения, которые делают жизнь уютной и комфортной. Ну, это понятно, оправдывала ее Сима, единственная дочь у матери-одиночки, та в ней души не чаяла… Главное, они с Герой любят друг друга, Сима это видела. Нужно было мягко, тактично всему этому научить… Фая не перечила, но как-то темнела лицом. Сима чувствовала – от скрытой обиды.

В сентябре, сразу после свадьбы она сдала госэкзамены и получила распределение – участковым врачом общей практики в местную поликлинику. «Так вот почему была такая спешка со свадьбой, – догадалась Сима, – не будь ее, тебя, милочка, послали бы в какой-нибудь далекий аул, и тогда еще вопрос, сумела бы ты женить на себе Геру». Ну что же, оправдывала ее Сима, умная девочка, сумела устроиться в жизни. Самое главное – они любят друг друга…

Теперь Фая уходила рано, вместе с Герой, до обеда принимала больных в поликлинике, а после обеда – посещения на дому, по вызовам. Приходила в пять, жаловалась на усталость и ложилась отдыхать. Выходила только к ужину. Когда Сима пыталась ее разговорить, морщилась, неохотно выдавливала, что ничего интересного, как они все надоели со своими жалобами и болезнями и что ноги у нее отваливаются от хождения по квартирам и по этажам. Она еще не привыкла, оправдывала ее Сима, сразу навалилось столько работы, да и иметь дело с больными – не очень приятно. Главное – они любят друг друга…

Сложности были и с заработанными деньгами. Гера всегда отдавал зарплату маме, себе ничего не оставлял, когда нужно было – просил. Но теперь все изменилось: новая семья, свой семейный бюджет.

– Мам, ну какой семейный бюджет? – настаивал Герман. – Мы же живем на всем готовом у вас. Нет, я буду отдавать все тебе, как раньше.

Фая поджала губы. В конце концов, решили, что Гера будет отдавать свою зарплату маме, а жить они будут на Фаину. Кроме того, Биби (так она называла свою мать) болеет, ей трудно ходить, и ей нужно помогать. По воскресеньям Фая все больше бывала у матери и своих, как оказалось, многочисленных племянников, и Сима понимала, что трещинка, появившаяся вначале, все расширялась. Невестка не хочет (или не может?) войти полноправным членом в ее семью. Это можно понять, оправдывала она ее, все-таки попала в другой мир. И то, что она заботится о родственниках, – это совсем не плохо.

Самое главное – они любят друг друга…

* * *

Сима втайне не одобряла своего старшего сына. Ну какой из Фреди директор? Она-то знала своего сына лучше других. Конечно, он честный, справедливый, хороший человек. Умеет работать без оглядки и добиваться своего, но он слишком добрый и порядочный, чтобы быть директором. Директору нужно быть жестким и безжалостным, от него слишком много людей требуют невозможного. Рабочие – чтобы больше платили, чтобы давали квартиры. Они идут к директору со своими бедами и горестями: ребенка не с кем оставить, а мест в детском саду не хватает, муж пьет, пропивает все заработанное, а мастер, подлюка, покрывает его и сам с ним пьет. Уже восемь лет в очереди на квартиру, жить негде, семья растет, и родственники сказали: хватит, шесть человек в одной комнате. Начальник цеха выгоняет мужа за пьянку, а какая пьянка – один раз у друга день рождения был, простите, больше никогда… Не хватает денег на жизнь, примите на работу старшего сына, ему уже шестнадцать исполнилось… И до бесконечности, до девяти часов вечера, и хочется всем помочь, но нет возможности, и нужно порой сказать суровое нет.

А руководство в тресте Карагандауголь требует: план! План! ПЛАН! Любой ценой. А на заводе нехватка рабочих, нехватка станков, третий год директор просит два токарно-винторезных станка. Имеющиеся работают в три смены, изношены до предела, постоянно ломаются. А на заводе – нехватка металла, поставщики по нарядам не отгрузили, заказчик вовремя не предоставил чертежи. А в приемной по неделям сидят толкачи заказчиков, не дают прохода директору, просят приблизить сроки поставки, суют письма от ответственных товарищей, приглашают в ресторан пообедать. На директора пишут жалобы и кляузы наверх. Анонимные – о том, как директорская жена разъезжает на служебной машине, и с подписями – о том, что директор груб с рабочими и не прислушивается к мнению коллектива. И со всем этим нужно разбираться и отвечать, отвечать. Всем и за всех.

Завод находился на Федоровке. Караганда росла и расползалась, как плохо замешанный блин по сковородке. В центре – Новый Город, а вокруг него – городки и поселки: Старый город, Михайловка, Тихоновка, Майкудук, Сортировка, Федоровка, уже вошедшие в городскую черту, но продолжавшие жить по своим провинциальным привычкам. Федоровка – небольшой поселок, где все друг друга знают, до Нового города пилить на автобусе тридцать минут по пустырям.

Этого Вернера прислали на завод оттуда, сверху. Как будто своих нет, вон Ивашов при старом директоре замом работал и уже на директорское кресло нацелился. У Ивашова – ползавода друзья-приятели, с самим секретарем райкома, говорят, водку пьет. Так этот новый, к тому же рыжий, Ивашова подвинул и своего, пришлого на его место поставил. Конечно, Петр Николаевич обиделся, начал копать потихоньку. Весь завод затаился, наблюдая, кто кого. Некоторые ставили на Вернера, другие, поопытнее, – на Ивашова. На завод зачастили проверяющие и комиссии…

Еще Симе не нравилось то, как свалившееся на голову директорство было воспринято Машей. Двойное директорство – она сама стала директором Дворца горняков. С образованием у Маши не очень – неоконченное среднее, но ее послали на трехмесячные курсы работников народной культуры в Ленинград, и теперь красивый диплом в рамке под стеклом красуется в ее кабинете во Дворце. Этот Дворец – помпезное, в стиле сталинского ампира здание с колоннами и строем скульптурных рабочих и колхозниц на портике, в центре Нового города, на громадной площади перед городским парком – действительно центр культуры Караганды. Других концертных залов в городе пока нет, здесь проходят гастроли всех приезжающих артистов: и театр, и эстрада, и вокал. Ну, и художественная самодеятельность, кружки кройки и шитья, шахматный и музыкальный. Конечно, положение обязывает, но Маше, ах, извините, Марии Павловне, явно не хватает такта и скромности. И потом, эти недостойные манипуляции с входными билетами, она сама простодушно Симе похвасталась. Все билетерши – в личном подчинении Марии Павловны, они не все входные билеты рвут, а часть из них, те, что не очень помяты, оставляют у себя и затем передают Марии Павловне на повторную продажу. После каждого спектакля она запирается с кассиром, отсчитывает из выручки уворованные деньги, делится ими с кассиршей и билетершами, а большую часть оставляет себе. Мерзко и опасно. «Ну что Вы, мама! Ничего стыдного в этом нет. Все так делают в кинотеатрах. И потом, Вы знаете, сколько получают билетерши и кассирши? Ну вот, не знаете. И на эту зарплату можно жить? А я им плачу, и они меня уважают и никогда не подведут».

Но Сима никак не может с этим примириться. Из полунамеков, из обрывков разговоров, которые ведутся на постоянных приемах в их квартире с множеством гостей, каких-то очень важных, на столе шампанское и дорогие, невиданные закуски – икра и осетрина, она улавливает, что крутятся немалые деньги. Нужно отстегнуть именитому гастролеру, иначе он не поедет в казахстанскую глушь, поделиться с управлением культуры и еще дальше наверх… Симу охватывает чувство омерзения и страха, она опять не спит ночами. Для чего это все Фреде? Пышные приемы, неискренние славословия, фальшивая, нарочитая, шумная развеселость. Все пьют помногу, и Фредя тоже. Нина на эти балы не ходит: «Мама, меня тошнит от этой камарильи. Обидно за Фредьку. Мы с ним в последнее время почти не общаемся, а когда встречаемся, поговорить не получается. У него появились директорские замашки, снисходительный тон».

* * *

Фая после родов долго дома задерживаться не стала, пошла на работу: «Мам, ну что я буду сидеть без дела, от меня все равно мало толку. Да и молоко у меня пропало». Сима недоумевала. Она ведь так не любила свою работу. А потом поняла: во-первых, стирать пеленки, возиться с ребенком, пеленать, купать она не любила еще больше, да и не получалось. У нее не хватало терпения. У бабушки девочка плакала меньше, спала лучше. Кроме того, Фая узнала, что открылась вакансия на подготовку врачей-рентгенологов осенью, только нужно отработать не меньше года. «Ну и ладно, – вздохнула Сима, – может быть, оно и к лучшему».

Верочка рано встала на ножки, Гера устроил ей манежик рядом со столом, у окна, и здесь бабушка целый день разговаривала с ней, пела песенки, кормила манной кашкой. Внучка гулькала, отвечала ей на своем языке, топала по манежику, держась за столешницу.

– Вот послушай, что мы уже умеем, – как-то показала она Гере. – Сейчас мы будем варить Верочке кашку, кашка вкусная, сладенькая. Верочка любит кашку, вот так, берем кастрюльку, ложечку и насыплем манки… Раз!

– Да-а-а! – подхватила та, взмахнув ручкой. – Видишь, мы уже умеем считать до двух.

Как-то Фая пришла с работы пораньше и начала одевать дочь.

– Мам, я схожу к Биби, покажу Верку, а то она еще не видела внучки, там собираются наши…

– Ну ладно, только одень ее получше, сегодня похолодало.

Вот уже пробило восемь, а они еще не пришли. Сима беспокоилась, нервничала, Гера ее успокаивал. «Она же мать, она имеет право, да и бабушка эта, Биби, тоже имеет право. Если их не будет поздно, я схожу, не беспокойся».

Фая пришла в половине десятого.

А на следующий день Верочка заболела, она кашляла, горела, температура тридцать девять. Фая прибежала с работы рано, суетливо вытащила из сумки коробку со шприцами, ампулы.

– Я сейчас все сделаю, это пенициллин, несколько уколов, и все пройдет.

– Так, во-первых, разденься. Не дергайся, не торопись. Шприц нужно хорошо прокипятить. Я прослежу, пока он кипит, садись, пообедай, Верочка только что уснула.

«Как она общается с больными? – недоумевала Сима. – Все она делает в суматохе, беспорядочно. Руки дрожат, вот, уронила шприц. Нет, не выйдет из нее хорошего врача. Наверное, правильно то, что она переквалифицируется в рентгенологи. Не будет иметь дело с людьми».

4

Когда это началось?

Так бывает очень часто. Молодые люди встречаются, влюбляются, женятся в уверенности, что этот союз вечен и лучше, краше избранника нет никого на земле. Но проходит время, проходит первая влюбленность, потом наступают будни, и молодые влюбленные вдруг обнаруживают, что они – из разных миров, с разными сложившимися привычками и образом жизни. И это начинает раздражать, а милые слабости, казавшиеся такими пленительными ранее, становятся пороками – ленью, неопрятностью, лживостью, эгоизмом. Выясняется, что жена не умеет готовить, как мама, а муж – неотесанный грубиян, не понимающий тонкостей женской души. Перебранки случаются все чаще, и ссоры вспыхивают по каждому пустяку, становятся все ожесточеннее и бессмысленнее…

Остановитесь! Вы пока еще любите друг друга, еще живы воспоминания о первом прикосновении и первой близости, еще можно спасти вашу любовь. Перестаньте наносить друг другу раны! Ведь ничто не ранит так больно, как резкое слово близкого, еще любимого человека, ведь раздражение заразительно, мелкие обиды громоздятся одна на другую, и уже невозможно понять, кто прав, кто виноват. Виноваты вы оба! Виноваты в том, что не хватило терпения, желания понять и простить. Не нужно копаться в недостатках близкого человека, они есть у каждого, у тебя тоже их предостаточно! Мы же любим наших любимых не за их достоинства. Нужно идти навстречу друг другу. Каждому из вас нужно становиться добрее, умнее, лучше. Каждому из вас нужно научиться уступать из-за мелочей. Ах, эти мелочи! Почему они заняли столь большое место в вашей жизни, почему они заслонили главное и большое – вашу любовь?

Небольшая трещинка в семейном союзе начала стремительно расширяться, когда Германа назначили главным механиком. По случаю. По несчастному случаю. На заводе произошла трагедия – погиб главный механик Валейко, обаятельный человек и большой умница, утонул на рыбалке.

Должность эта на заводе имени Пархоменко была убойной: незадолго до этого умер от туберкулеза главный механик, всеми любимый Мещеряков, теперь вот Валейко…

Должность эта была беспокойной: на заводе девять основных цехов – от литейного до транспортного, да еще пять вспомогательных. Работают в них сотни металлорежущих станков, формовочные и дробеметные машины, галтовочные барабаны, ковочные молоты, термические печи, десятки кранов и кран-балок – мостовых, козловых, автомобильных, – мешалки, дробилки, сварочные и автогенные аппараты, трансформаторы. Все это шумящее и грохочущее оборудование должно работать постоянно, но оно ломается, и главный механик должен организовать скорый и точный ремонт.

Должность эта неблагодарная: любая поломка оборудования угрожает выполнению плана, и механик виноват в том, что плохо отремонтировал, не принял аварийные меры для ремонта.

Должность эта бессонная: завод работает в три смены, а станки ломаются почему-то в основном в ночные смены, и диспетчер посылает дежурную машину за механиком – организовать и обеспечить ремонт!

Должность эта всеобъемлющая, механик должен знать все – металлорежущее производство, литейное, кузнечное, термическое, сварочное, у него в подчинении ремонтно-механический и электроцех, парокотельная с тремя паровыми котлами, обеспечивающая теплом цехи завода, и компрессорная, обеспечивающая сжатым воздухом, и даже ремонтно-строительный цех. Правда, там командует замдиректора Диканов. У главного механика в подчинении монтажная бригада – все монтажно-строительные работы на заводе, электролаборатория.

Должность эта ответственная: за оборудованием работают люди, три тысячи человек, и неисправность может привести к травме и даже к гибели человека, и главный механик за это отвечает.

Понятно, что работать на такой должности никакой здравомыслящий человек не согласится. Отказывались все. Тогда кто-то предложил Герку, и тот согласился сразу. Он в это время работал начальником конструкторского бюро механизации и автоматизации. Из министерства требовали, чтобы там, на заводе, занимались этой самой, как ее, механизацией и автоматизацией по решению партии и правительства, чтобы не было стыдно перед империалистами за кондовую советскую отсталость. Но начальникам цехов эта механизация была до фени, у них был ПЛАН, и Геркины проекты и чертежи пылились на полках. Сознание своей ненужности очень тяготило его, а тут – живая, кипучая, очень нужная работа! Главными механиками обычно работают пожилые, опытные, закаленные в производственных битвах зубры, умеющие отбрехаться и защитить себя и свою службу, а этому было двадцать четыре, совсем мальчишка. Правда, на заводе работает с шестнадцати лет, недавно приняли в партию. Назначим, на всякий случай, ВРИО – временно исполняющим обязанности, а там посмотрим… Есть серьезный недостаток: живет с родителями на краю города, телефона нет, машину не насылаешься. Поэтому директор решил поселить его на территории завода в бывшем общежитии. Поселили две молодые семьи, Германа и Витальки Григорьева – начальника паросилового цеха (тоже должность круглосуточная). В небольшом домике – все условия для нормальной жизни: водопровод, тепло, кухня на двоих.

Герман с головой ринулся в работу, и не только в работу. Он оказался в центре молодежной жизни завода. Играл в баскетбол, волейбол, бегал пятикилометровку на заводских соревнованиях, гонял на велосипеде по сотне километров, ходил в туристические походы и выезды на рыбалку, зимой защищал честь завода по лыжным гонкам и был чемпионом района. Собрания в клубе завода со спорами о роли молодежи в современной, новой жизни и просто молодежные посиделки за бутылкой вина со стихами Евтушенко и Ахмадулиной и песнями Майи Кристалинской. Все, что он недобрал, недобегал, недоиграл, недопел и недочувствовал в детстве, отрочестве и юности.

В воскресенье, конечно, – в родительский дом, обнять маму, подбросить к потолку радостно визжащую дочь. Она стала забавной, ласковой почемучкой. С ней поехать в город, купить новое платьице, побродить по парку, рассказать новую старую сказку.

А в одно воскресное утро к дому на Ростовской подкатил экскаватор и машина с трубами. Рабочие из службы Германа быстро выкопали траншею, проложили трубы, сварили, подключили их к водоколонке на улице напротив, установили краны, и в Симином доме появилась вода! Это было большое счастье, потому что Осе уже стало трудно таскать бесконечные ведра.

– Мама, ты не волнуйся, я все выписал и оплатил на заводе: и трубы, и экскаватор с машиной, вот квитанции. А ребятам я оплатил сам за их работу, – ребята в рабочих робах стеснительно сидели на кухне и уплетали Симин борщ.

Жена восприняла переселение в новую квартиру без энтузиазма. Готовить она не умела и не любила, ограничивалась консервами – рыбными, мясными, овощными. Кучи открытых банок и немытой посуды громоздились на столе на ее половине кухни. Жена Витальки – обаятельная чистюля Лариса – воротила нос, но молчала, и две женщины старательно избегали друг друга. Не одобряла Фая и увлечений мужа.

– Ну что ты ведешь себя как мальчишка, – пилила она его, – ты главный механик, пора стать солидным и серьезным. Что подумают о тебе твои подчиненные?

Конечно, не ходила ни на стадион, ни в турпоходы. Кроме того, ездить на работу стало для нее дальше – еще причина для постоянного недовольства и плохого настроения. Конечно, уставала на работе. Все реже бывала на Ростовской, воскресенья проводила у своих. Все больше они отдалялись друг от друга, все больше становились чужими.

Фая неожиданно пришла в середине дня.

– Что-нибудь случилось? – недоуменно спросила Сима и тут же осеклась; невестка стала редким гостем, но все же… – Обедать будешь? Я Верочку только покормила, уложила спать.

– Нет, не буду. Я вот зачем. У Геры появилась… как бы Вам сказать… зазноба – не зазноба, любовь – не любовь, в общем, женщина, молодая. Об этом весь завод говорит, – она пыталась сдерживать себя, но потом прорвались злые слезы, брызнули из глаз. – Я этого так не оставлю, я ему устрою… я… я в партком напишу, пусть там с ним разберутся.

– Подожди, не торопись. Он что, изменяет тебе? Может быть, это просто легкое увлечение, у мужчин это бывает, а потом пройдет. Я с ним поговорю. И потом, не нужно в семейные неприятности вовлекать чужих людей, особенно партком. Мы сами разберемся. Без скандалов.

Фая ушла, а Сима долго сидела и думала. Она-то знала, что у Геры легких увлечений не бывает. Вот у Фреди бывает. Недавно Маша наняла новую домработницу, у них теперь все время домработницы – варят, стирают, уборку делают. А сама Маша – как королева. Только долго домработницы не задерживаются, Маша их выгоняет за малейший проступок или просто под свое плохое настроение. Надя была какой-то дальней Машиной родственницей, у нее в Степняке, в Кокчетавской области, – пол Степняка родственников. Молоденькая, свеженькая, симпатичная, очень старательная, и Маша сразу почуяла недоброе. Устроила тайную слежку и поймала мужа с Надькой целующимися. И тогда устроила такой скандал! Обозвала Надьку разными словами, вышвырнула ее на улицу вместе с пожитками и орала на всю улицу ей вслед. Фредя оправдывался, что поцелуй был родственный и что ничего такого не было, повздыхал, потосковал немного, а потом все пошло, как прежде. Образцовая советская семья.

А что делать с этой семьей? Она рассыпается, Сима это видит и не знает, чем помочь. Только бы это не коснулось главной Симиной отрады и радости – внучки Верочки.

– Все совсем не так, – сказал Гера. – Не изменял я жене, и нет у меня другой женщины. Действительно, приехала к нам на завод молодой специалист, ее зовут Дина, работает в моей службе, и тянет меня к ней нестерпимо. Но, честное слово, мама, между нами ничего не было. А Фая меня просто запилила, и я постыдно всеми способами бегаю от нее. Спим в разных комнатах и почти не общаемся.

Фая все-таки написала заявление в партком, и было персональное дело Германа. Раз уж жена пишет, партийная организация не может стоять в стороне, партия всегда на защите семьи и нравственности, тем более, руководитель должен быть примером во всем. Какой пример Вы подаете своим подчиненным? Постыдное, унизительное разбирательство с гнусными вопросами и вялыми ответами. Герману закатали строгий выговор. А что делать с той, которая разрушает советскую семью? Жаль, что не член партии, а то бы… Решили уволить с завода, хотя она еще не доработала срок, как молодой специалист, прибывший по распределению. Конечно, нарушение, но наш долг – сохранить семью! И Дина уехала домой в Днепропетровск к зависти подруг. После этого жить вместе стало просто невыносимо, и Фая уехала, не сказав куда.

Герман почти физически ощущал, будто его вымазали грязью, не отмыться. Косые взгляды заводчан, умолкающие разговоры при его появлении. Только близкие друзья не оставили.

– Да плюй ты на этот выговор! Тоже мне блюстители нравственности! Да на этом партсекретаре Красноперове места, куда клеймо поставить, нет, – на работе Виталька называет Германа на Вы, а дома они – товарищи.

– Мама, я забираю Верушу к себе, не обижайся. Я места себе не нахожу от тоски. У нас на заводе очень хороший детский сад, я уже договорился. Готовить и стирать я умею, в армии научился всему, а в воскресенье мы будем приезжать.

Жизнь Герки наполнилась содержанием: с утра приготовить завтрак, разбудить Верушу, накормить, отвести, точнее, отнести в детский сад. Бегом, некогда, после работы забрать, что-то купить, придумать, что на ужин, а чаще – в заводскую столовую, там неплохо кормят. И целый вечер в их распоряжении: погулять в парке, рассказать сочиненную самим сказку. Сказки длинные, с продолжениями на завтра: про хитрого братца Кролика или храброго мальчика Джо. На сон читается книжка, читается с выражением, на разные голоса: волк ревет страшным басом, а Красная Шапочка отвечает ему тоненьким, нежным дискантом.

– Ну все, пора спать, завтра дочитаем.

– Пап, ну еще немного, еще чуточку, – канючит дочь, но Герка неумолим: порядок есть порядок – спать, и никаких возражений!

Есть дела и на поздний вечер: постирать носочки, погладить Верушино платьице на завтра, починить порвавшееся пальтишко. Поговорить с соседями. Они стали добрыми друзьями, и Лариса, чем может, помогает Герману, с радостью занимается с Верочкой, если его из-за очередной поломки вызвали на завод.

И написать ответ ей, Дине, в Днепропетровск. Вчера пришло письмо от нее.

Герман засыпает с чувством доброй усталости. И смутной тревоги: где там жена, она ведь рано или поздно проявится, и тогда начнется все с начала…

* * *

Беда не приходит одна, и не чаешь, откуда она придет. Неприятности начались у Фреди. Не сложилось у него с директорством. Кто-то упорно, постоянно писал на него во все органы, проверяющие комиссии не вылезали с завода и, конечно, находили какие-то недостатки. В конце концов начальник Главуглемаша вызвал Фредю к себе и предложил написать заявление, уйти с директоров по собственному желанию.

– Я написал заявление, – жаловался он Симе. – Это как бег со спутанными ногами. Я догадываюсь, кто пишет на меня кляузы, кто решил выжить меня с завода, но я бессилен перед ними. За них – местный райком партии и наш партийный секретарь, а я оказался в одиночестве. Но мне предлагают работу в комбинате Карагандауголь главным механиком, и я уже согласился.

Кто-то написал донос и на Марию Павловну, была большая комиссия с проверкой во Дворце горняков, много чего накопали. Маше объявили строгий выговор и предупредили.

Нет худа без добра, решила Сима. Будут жить и вести себя немного поскромнее, и прекратятся шумные попойки и празднества, совсем они ни к чему.

И действительно, случившееся стало как будто выздоровлением от дурной, лихорадочной болезни. Быстро пропали куда-то многочисленные горячие и преданные друзья, привычно осаждавшие их квартиру, и обозначились простые и необходимые дела, до которых ранее не доходили руки. Как-то незаметно выросли сыновья. Павлу этой осенью исполняется восемнадцать, и он твердо решил поступать в летное училище, а затем в военно-воздушную академию. Андрейка плохо учится в школе, учительница просила родителей прийти, и всем этим нужно заниматься.

Фредя стал приходить с работы не в девять, а в шесть часов, появились выходные дни и время, чтобы съездить к родителям на Ростовскую. На автобусе, с пересадками. К вечеру собираются все, родные, близкие, рассаживаются на веранде. Заходящее солнце заглядывает в окошки, упоительно пахнет мамиными пирогами с капустой, и нет ничего вкуснее маминых ярких помидоров, и нет в мире места теплее и добрее, чем родительский дом. Фредя разгорячен этим теплом и выпитыми рюмками и запевает мягким баритоном:

В’ется наче змiйка, неспокiйна рiчка,

Тулится близенько до пiднiжжя гiр, А на тому боцi, там живэ Марiчка В хатi, що сховалась у зэлэнiй бiр.

Маша вторит ему, их голоса сливаются и переплетаются, поддерживая друг друга, и Маша начинает казаться себе этой чарiвной Маричкой, которую все любят, и особенно любий муж, тот, что рядом и к которому так славно притулить голову.

Як из хати выйдэ, на порозi станэ,

Аж блищiть красою широчень реки, А як усмэхнэтся, ще й спiд-лоба гляне – «Хоч скачи у воду», – кажуть парубки.

Та нехай смiеться неспокiйна рiчка, Всэ одно на тот бiк я путi знайду. Чуеш чи не чуеш, чарiвна Марiчка, Я до твого сэрца кладку прокладу.

Уже стемнело, но не включается свет, чтобы не разрушить обаяние тихого, теплого вечера. Уже клюют носами дети, и их укладывают спать. Сегодня не нужно никуда спешить. В родительском доме найдется место для всех.

5

Дни для Оси тянутся, как паутина, долго и нудно. Он вышел на пенсию, и это сущее наказание для Симы. Ося совсем не приспособлен для домашней жизни, а энергии – некуда девать. Поэтому Сима заранее придумывает для него какую-нибудь простую работу: растаскать навоз, вскопать землю под грядку в дальнем углу участка, на тачке перевезти кучу земли, лишь бы был занят. Скорее бы суббота. Наступает суббота, и Осино нетерпение достигает предела: сегодня приедут Гера с Верочкой.

– Ну что ты суетишься! – уговаривает его Сима. – У Геры с утра дела на заводе, потом – автобус, еще целый час, раньше двенадцати они не приедут.

Но уже с десяти часов открыта настежь калитка, и Ося каждые пять минут выскакивает на улицу. Наконец в начале первого раздается его радостный вопль: «Идут!» Вера срывается на бег, опережает отца, и начинаются объятья, восторги, поцелуи… На столе уже стоят горячие, только что испеченные бабушкины пирожки с капустой, нестерпимо вкусные, и в доме наступает праздничное ликование. Гера сам превращается в мальчишку, они с Верушей дурачатся, смеются каким-то им одним ведомым пустякам. Гера теперь работает главным инженером завода в Темиртау, получил квартиру. Верушу водит в детский сад – и как он только успевает один! Только похудел очень, на нем там лежит большая ответственность, а здесь, у мамы, эта гора сваливается с плеч, и можно позволить себе и ребячество, и притворную слабость младшего маминого сына.

Вечером они сидят вдвоем, мать и сын, тихонько разговаривают.

– Может, ты все-таки оставишь у нас Верушу? И тебе будет полегче, и нам спокойнее.

– Нет, мам, без нее я совсем изведусь. А так мне некогда тосковать. Да, чуть не забыл! Я купил по случаю пианино, теперь приходит к нам девочка из музучилища, занимается с Верой. Все у нас хорошо, вот только Фая. Она ведь не оставит нас в покое. После всего, что произошло, жить с ней я не смогу, мы стали совершенно чужими друг другу. Но Верушу я ей не отдам, буду бороться до конца. Она недобрый человек, ты не представляешь, сколько в ней зла, и Вера чувствует это, сторонится ее. Конечно, я тоже виноват, мы с ней наломали много дров, но теперь уже не склеишь прежнее.

Конечно, она не оставила Геру в покое. Сумела перевестись в Боровое, что в Кокчетавской области, рентгенологом в местную больницу, получила комнату при больнице, приехала в отпуск. Она сидит перед Симой, прячет глаза.

– Ну, в общем так. Я подаю в суд на Вашего сына, закон на моей стороне. Не хочет отдать мне Верку по доброй воле, отдаст по решению суда.

– Фая, ну зачем ты так? Неужели нельзя без суда? Нужно как-то договариваться по-людски, все же это отражается на Веруше. Что вы дергаете ее, как какую-то вещь? То ты ее увезла в Боровое, то сама отдала ее Гере. Это же не игрушка, а человек, маленький человек. Решайте чтонибудь без злобы и обид.

– Как без обид? Вы мне говорите, без обид! Он, Ваш Герман, мне всю жизнь поломал! Родную дочь отнял! Ему, конечно, хорошо, у него и квартира, и работа, и дочь. А что у меня? Казенная комната и больше ничего, – злые слезы душили ее, она вытирала их маленьким кружевным платочком, сморкалась, потом в досаде швырнула скомканный платочек на пол и разрыдалась безутешно.

– Ну, Фая, успокойся, не надо так, все еще можно поправить, – Симе было жаль ее, несчастную, неумелую и неумную.

В первую очередь, она сама виновата. Она ничего не сделала, чтобы удержать Геру, она была плохой женой и плохой матерью и теперь осталась одна, без дома, без друзей. Даже к матери не пошла, там у Биби все плохо.

– Садись, успокойся, попьем с тобой чаю. Может быть, останешься?

Нет, не осталась, засобиралась и ушла. Остановилась она у Маши.

С поступлением в музыкальную школу они опоздали. Музыкальная школа одна на весь Темиртау, она небольшая, и число желающих устроить свое чадо в храм культуры значительно превышает возможности. С начала июля в приемной директора музыкальной школы не протолкнуться от родителей-просителей. Им всем отвечают коротко: «Читайте объявление – набор в школу с 15 июля, приводите своего ребенка, мы его послушаем, если есть музыкальный слух, возьмем. Только почему обязательно в класс фортепиано? В класс фортепиано всегда большой конкурс, я Вам советую идти в класс народной музыки или на духовые инструменты, там у нас всегда свободнее».

К августу класс фортепиано был заполнен, но, доверительно сказала Герману симпатичная завуч, «Вы не огорчайтесь. У Вас мальчик или девочка? Ну что же, очень хорошо, я Вам советую брать частные уроки. Девочки из музыкального училища охотно берут учеников, кстати, вот Вероника Бальцер, я Вам ее рекомендую, подготовит Вашу дочурку к поступлению на будущий год».

Купить пианино не представляло сложностей. Сколько их, монументальных черных надгробий над попытками вырастить очередного музыкального гения, стоит в малогабаритных квартирах советского населения, собирая пыль и занимая место; уже подходит очередь на румынскую стенку, а куда ее ставить? Черт бы побрал этот гроб, и выбросить жалко, такие деньги плачены, и место занимает! Пианино было, конечно, советского производства, черное и потертое. Но дешевое, всего 150 рублей. Герману его устроил по знакомству заводской снабженец.

Вероника, строгая остроносая девица в очках, пробежалась по клавишам и сморщилась. Пианино было вдрызг расстроено и звучало глухо, как в бочку.

– Инструмент нужно обязательно настроить. На таком заниматься, конечно, нельзя. Я Вам дам адресок настройщика нашего училища, его зовут Людвиг. Как Бетховена, – Вероника застенчиво улыбнулась и сразу оказалась совсем девочкой, лет пятнадцати.

Людвиг был похож на Бетховена не только по имени. Артистично взлохмаченная грива светлых волос, лоб, вспаханный трагическими морщинами, массивный бетховенский нос под косматыми бровями и стойкий запах несвежего белья и нафталина. Он сел на винтовой стульчик, прилагавшийся к пианино, взмахнул руками, точно собирался исполнить «Аппассионату», но в последний момент передумал и бегло пробежался по клавишам.

– Где Ви покупаль этот развалин? – с интересом спросил он у Германа. – Если би не наш с Вами национальност, я би не взялса за настройка. Но попробуем.

Он снял все крышки, обнажив внутренности, перечеркнутые строками струн, достал массивный настроечный ключ и камертон. Людвиг работал долго и сосредоточенно, бормоча время от времени «Ферфлюхт!», а Герман стыдливо топтался рядом. «Погнался за дешевизной, – ругал он себя, – идиот, так тебе и надо».

– Этот инстумент не держит настройка, – поучал его Людвиг. – Смотрите, дека совсем рассохся, а молоточки поел моль. Нужно вешать нафталин против моль. Пока Ваш дочка пусть поиграет. А если хотите, у меня есть настоящий инструмент, кабинетный рояль, я Вам могу недорого продавать.

Рояль был небольшой, восхитительного орехового цвета, с волнующими обводами, с легкой клавиатурой из слоновой кости, и звучал он звонко и радостно. Правда, верхняя крышка была утеряна, Людвиг заменил ее самодельной из тонкой кедровой доски, и ее еще нужно было отлакировать. Герман потерял покой, пока занимал деньги – немалые, пятьсот рублей, помимо того, что старое пианино Людвиг забрал в зачет.

Но вот, наконец, рояль привезли рабочие и затащили в недавно полученную Германом двухкомнатную квартиру. Рояль установили в зале, где пол Герман покрасил по новой экстравагантной моде в цвет морской волны, а стены украсил по трафарету зелеными елочками. Ореховый рояль горделиво и празднично плыл по морским волнам среди зеленых берегов, и Герман страшно гордился своим приобретением. Веруша поступила в музыкальную школу, и для них двоих наступила новая жизнь. Играть плохо на настоящем рояле было просто нельзя, и дочь часами терпеливо упражнялась. Когда по праздникам приезжали к ним в гости бабушка с дедушкой, устраивались домашние концерты, и Симино сердце замирало: внучка, ее любимая внучка становилась настоящей артисткой!

6

Как это могло случиться? Сима никак не может себе этого простить. В последнее время Ося все больше погружался в алкогольную зависимость. Он так и не смог найти для себя никакого занятия, и целые дни проходили в бесцельной суете, в мелких, случайных делах. На чтении он не мог сосредоточиться, начатую книгу бросал с досадой, смотреть телевизор не хватало усидчивости, тело требовало движения, расхода энергии, и к середине дня его раздражение становилось невыносимым. Сима понимала, что только рюмка водки может на некоторое время успокоить, утихомирить его. Без рюмки он не сядет за обеденный стол, бесполезно упрашивать. «Нет, не хочу, что-то нет аппетита». И кончалось скандалом. Со временем это стало своеобразной игрой. Сима прятала бутылку с остатками водки в укромные, одной ей ведомые места, и, когда терпеть Осино раздражение становилось невмоготу, наливала ему стопку, добавив каплю сиропа.

Наблюдать каждый раз эту сцену было свыше Симиных сил, и она отворачивалась, занималась какими-то текущими делами. Вот Ося, собрав воедино растрепанные, разболтанные нервы, медленно, как кот к зазевавшейся жертве, подходит к стоящей на столе стопке. Главное – преодолеть растущий трепет, унять дрожь в руках, чтобы не расплескать ни одной драгоценной капли. Он – вся собранность. Вот он сел поудобней, основательно оперся левым локтем на стол, устремив коснеющий взгляд на стопку. Теперь медленно поднять ее, поднести к жаждущим, повлажневшим губам. И вот живительная влага вливается в пищевод, а вместе с ней возвращается искусственная, измененная жизнь, без которой уже не может существовать отравленный организм.

Ося издает нутряной, крякающий звук, и Сима оборачивается. Теперь муж неряшливо, торопясь и обливаясь, будет есть борщ, а потом уляжется отдохнуть, и у нее появится спокойное время, чтобы сделать бесконечные домашние дела. Она понимала, что Ося болен неизлечимо, что деградация его разума уже началась, и дальше – больше. До полной прострации? А что делать? Фредя уже предлагал поместить отца в платную, известную в городе клинику, но Сима наотрез отказалась. Она просто не вынесет этого позора. Она изо всех сил пытается скрывать болезнь мужа от посторонних. Да, Ося все больше становится капризным ребенком, но это – ее крест, и она будет нести его столько, сколько хватит сил.

В тот день их пригласили соседи на день рождения. Как Сима ни противилась, ссылаясь на нездоровье, но отношения с соседями – дело святое. И конечно, Ося напился, его пришлось тащить домой, раздевать бесчувственного, укладывать. Всю ночь он стонал, вскрикивал, Сима просыпалась и только в предрассветных сумерках забылась тяжелым сном. Проснулась она от вопля, дикого, звериного вопля, звона разбитого стекла и грохота упавшего стула. Эта жуткая картина теперь будет преследовать Симу всю оставшуюся жизнь. Ося на четвереньках на полу, опрокинутый стул, разбитая бутылка, острый запах уксуса и вой смертельно раненного зверя.

Вчера она купила в магазине четвертушку концентрированного уксуса и развела его водой на три четверти в пустой бутылке из-под водки. Как она не подумала? Как могла оставить эту

бутылку с водочной этикеткой на видном месте в шкафчике на кухне? Мучимый тяжким похмельем в предрассветных сумерках, Ося бродил по дому с единственной мыслью – залить, затушить пожар, сжигавший его внутренности, и вдруг, как послание свыше, в шкафчике прямо перед собой он увидел бутылку водки! Почти полную, жемчужно-прозрачную. Это было спасение! Трепещущими руками он достал вожделенный сосуд, зубами вытащил пробку и щедро влил в пылающее горло…

Сима спросонья металась по кухне, еще не представляя весь ужас случившегося, а когда поняла, бессильно опустилась на стул, отрешенно наблюдая корчащегося на полу мужа среди осколков стекла и луж блевотины. Но нужно что-то срочно делать! Нужно бежать, вызывать скорую помощь! Приехавший врач, пожилая женщина, сделала болеутоляющий укол и долго выговаривала Симе, что нельзя быть такой беспечной, и опасные жидкости нужно прятать от детей и мужчин. Сима рассеянно кивала, потом сопровождала Осю в больницу, там лечащий врач сказал ей, что ничего не может сказать о последствиях. Вы же понимаете, что у него сожжена слизистая и пищевод, мы, конечно, сделаем все от нас зависящее…

Она вернулась домой только к вечеру, вконец измученная, понимающая, что произошла катастрофа и ее жизнь отныне изменится. К вечеру удалось созвониться с Ниной, она завтра после уроков подъедет. Фредя сказал, что подключит лучших специалистов и мы обязательно вытащим отца…

Она сидела, не зажигая света, одна в огромном доме. «Впервые за все время – одна», – вдруг подумала Сима. Они молчали оба – она и дом, такой знакомый и родной, вдруг ставший чужим, незнакомым, затаившимся темными углами. Тонко скрипнула половица в прихожей, кто-то легко вздохнул в сенях, но тишина в доме была необычно гнетущей. «Часы!» – догадалась Сима. Ося вчера вечером не завел часы с маятником, и они остановились. Эти часы деловито и весело отмеряли время в доме и в ее жизни, как доброе сердце дома, они устанавливали привычный ритм, которому откликались и хрустальное кап-кап из крана в бане, и легкое поскребывание мыши в подполе.

Все, хватит раскисать! Происшедшего не исправить, нужно собраться, нужно найти силы жить дальше. Завтра приедет Нина. В последнее время они, мать и дочь, становились все ближе друг к другу.

Нина всегда, с детства была бескомпромиссной и безоглядной правдолюбкой. Она не терпела притворства и лжи и всегда прямо, не задумываясь, выкладывала все, что считала нужным сказать. Она с детских лет воевала с отцом, и Симе стоило больших трудов развести их по углам. Она высказывала Фреде за его бесхребетность и податливость, но тот привычно и необидно терпел и мягко отговаривался. А вот с младшим – Геркой – установились отношения взаимной любви и обожания. Когда Герка был совсем малышом, Нина возилась с ним, как с любимой куклой, а тот терпел все тормошения, сопел рядом, когда она делала уроки, и повторял сложные географические названия, которые нужно было запомнить. Эти отношение не прервались, когда Гера вырос, но переросли в ощущения понимания и доверия, что бы с кем бы из них ни случилось.

Странное дело, но люди, за редким исключением, не обижались на Нинину правду, наверное, потому, что эта правда была необидной и доброй. Они чувствовали ее искренность и подлинность. Нину любили в школе, в кругу педагогов, обожали ее первоклашки и четырехклашки и лили слезы, когда нужно было переходить в пятый класс и прощаться с любимой учительницей. Сколько раз в школе и районо уговаривали Нину перейти работать учителем старших классов! Но она оставалась непреклонной, верной своим малышам.

Вот только отношения с Марией Павловной, с Машей, у них не заладились с самого начала, с первой фразы, с первого взгляда. Они были несовместимы, как два полюса, как кислота и щелочь, но в родительском доме обе тщательно избегали столкновений и конфликтов. Только когда ехали от родителей домой, вот тогда у Машки прорывалась желчь и злоба на эту учителку, ни на что не способную, только гонор один, поучилась бы у людей, как жить, как семью содержать, голытьба несчастная! А Фредя привычно терпел, пропускал мимо ушей.

Сима любила бывать у дочери, хотя было это очень сложно – добираться через весь город, больше трех часов, на трех автобусах, а потом подниматься на пятый этаж без лифта, в крохотную, хотя и трехкомнатную квартирку, в которой они помещались с двумя сыновьями. В этой квартирке царили семейное тепло и Нинина безмерная доброта. Доброта, которая растворила тяжелые камни в душе трудного, изломанного жизнью человека – Виктора, сделала его совсем другим – добрым и участливым. Доброта, которая, увы, не пойдет на пользу ее старшему сыну. Но это уже другая история.

* * *

Постепенно, понемногу устраивалась жизнь старших Симиных детей. А с Герой – просто беда. Дождался, когда Веруше исполнилось десять лет – возраст, когда детям

позволено решать, с кем из родителей остаться, – бросил опостылевшую жену, оставив ей квартиру, бросил всё и уехал в Днепропетровск с дочерью – искать счастья. Что за упрямец! Семь лет прошло, а он не забыл свою любовь – Дину.

В прошлом году Нина уговорила мать съездить на Украину, навестить Геру с Верушей. Несколько лет назад, еще когда Нина жила и работала на Загородной улице, у нее была подруга Галя Виниченко. Веселая и жизнерадостная хохлушка из Желтых Вод окончила учительский институт в Днепропетровске и была направлена в Караганду. Описанием Желтых Вод и гарнiм життем на Вкраинi были заполнены все ее разговоры на протяжении трех лет. Отработав положенное, Галя уехала в свои Жовтi Воды, но все эти годы не переставала писать Нине, своей любимой подруге, зовя ее хоть разочек, хоть на немного приехать погостить. И Сима рискнула, согласилась на отчаянный шаг, несмотря ни на что. Ося, тогда еще вполне вменяемый, остался под надзором Фреди с Машей, и они поехали. На поезде, конечно, на самолет Сима не согласилась.

Поезд шел через Харьков, через полстраны. Двое суток за окном вагона – тоскливое серое небо, иногда сочившееся скупым, мелким дождиком, и бескрайние, выжженные, грязно-желтые, наводящие тоску, покинутые людьми степи, безлюдные серые полустанки, затерянные в этих степях. В Харькове была пересадка на местный поезд, украинский – до Днепропетровска. Украина поразила Симу, ворвавшись яростным звоном солнца, яркой зелени, неугомонной жизни в скучный и неторопливый карагандинский поезд. Здесь все было другим, точно при пересечении границы вмиг сменили декорации на сцене за окном. Даже люди были другими, упитанными и полными неиссякаемой жизненной силы. Они шутили и заразительно смеялись, они беспрерывно с аппетитом ели, пили и, не умолкая, говорили.

В Харькове в купе подселилась украинка, сдобная, жизнерадостная и говорливая. Она выкладывала на вагонный столик из своей бездонной сумки ярко-алые помидоры, колючие огурчики, кольца домашней колбасы, ватрушки, бутылки с молоком, шматки бело-розового сала, банки с солениями и при этом непрерывно приговаривала, мешая украинские и русские слова.

– Та шо ж вы не сидаете? Та сидайте поблизче, те не стесняйтеся! Та покуштуйте. То все домашнее, все доброе. Сама растила, сама пекла. А вы докуда едете? До Днипра? О це добре, гарный город. До сына та внучки? А я до Херсона еду, до дони своей. Вона замуж за херсонского хлопчика выйшла, вместе в Киеве учились, а после института их в Херсон направили, воны теперь там работают, чи на заводе, чи на верфи. А живут у его, у Володимера маты. Писала Галя, шо добрый дом, и Володимер гарно заробливает. А теперь дочка в них народылася, моя внучечка, значит. Вот и еду я посмотреть на кровинушку свою. Пише Галинка моя, что с бабулей, то есть со мной дуже схожа. Та нет, не одна в мене доня, ще две молодшие зостались дома. На них оставила и дом, и хозяйство, воны работящие у меня, та и чоловик в мене добрый, не пьющий, не гулящий, и за домом, и за скотиной добре смотрит. А вы откуда едете? Откуль? Ой, лышенько! Из Караганды! Та як вы живете там? Мне швагер мой, Грицко, рассказывал, он туда на заработки на шахту ездил, два года робил, шо там дышать нечем, пылюка от угля везде и степь голимая кругом. Так вон два роки отработал, та домой на Вкраину воз вернулся, каже, не трэбо мени ихни гроши, я, каже, ще житы хочу. Та шо ж вы ничего не едите, та покуштуйте вот сыр свежий, вчора только отжала. От своей коровы, не из магазина. Все свеженькое, вы там, в Караганде своей, и не бачили такого. А что сынку ваш в Днипро подался, то дуже добре. Гарный город, не чета нашему Харькову. А Днепр там – красавец из красавцев, а проспект центральный, его зараз проспектом Маркса назвали. А жинка у него, у сыночка вашего? Нема жинки? Жодна доня? Ой, лышенько! Та вы не сумуйтеся, ничого, в нас на Украине таки дывчины, таки дывчины мае, таки гарны, шо знайдет вин себе жинку!

А тем временем поезд, замедляя ход, минуя пригороды, втягивался в мелькание улиц большого города. Сима бестолково заторопилась, перебирая вещи, присела на минуту, унимая дрожь в ногах, потом махнула рукой – Нина, ты тут собери… и поспешила по коридору к выходу. Томительно долго останавливался поезд, скрипя суставами, и проводница, не торопясь и основательно, открывала дверь, поднимала приступку. В полутемный вагонный тамбур хлынула волна света и радостный крик: «Бабушкаа-а!» – по перрону бежала Верочка. Солнце ярким венчиком светилось в ее волосах, и у Симы обмякли ноги, она ухватилась за поручень, чтобы не упасть. А следом за Верой бежал Гера. И это показалось Симе чудом, давно ожидаемой, сбывшейся мечтой.

Гера с Верочкой снимали флигель – пристройку в глубине дома. В доме жили и сдавали флигель два старичка. Мария Петровна, сохранившая деловитость и энергию молодости, была, очевидно, главой семьи, а ее бессловесный муж, с носом, похожим на гигантскую ягоду малины, покорно исполнял ее указания – накрывал стол под раскидистой яблоней в саду, проворно расставлял чашки и ложки, домашнее варенье и домашнее печенье.

– Рада с Вами познакомиться, Серафима Гавриловна. Вы садитесь, не стесняйтесь. Про Вашего сына ничего плохого сказать не могу. Старательный, аккуратный, непьющий. Я, когда сдавала ему флигелек, то, право, опасалась: молодой мужчина, без женщины. Вы знаете, как ведет себя нынешняя молодежь. И женщин водят, и пьянки устраивают. Но Ваш Гера совсем не такой. В доме чистота и порядок: и готовит, и стирает, и гладит, и убирает, и за дочкой смотрит, и платит исправно. Только вот работает много, рано на работу уходит, поздно возвращается. Как только успевает везде! А девицы молодые иногда приходят, да все как-то ненадолго, час-другой погостят и пошли. Мне-то из окошка все видно, кто пришел и кто ушел. Только я все думаю: и человек он видный, и хороший, и хозяйственный, а все один, не мое это дело, но хлопца жаль. А за внучку Вашу сердце радуется. И в школе хорошо учится, и с музыкой поспевает, не избалованная, не ленится, и папе помогает. Вы к нам надолго? Погостить и проведать? Ну ладно, Вы, Серафима Гавриловна, за них не волнуйтесь, они у Вас хорошие. Ну, вот и Верочка из школы идет.

Нина с утра уехала в Желтые Воды на два дня. Два дня общения с сыном и внучкой. Поздно вечером Вера отправилась спать, а Сима и Гера сидели вдвоем, не включая свет, и тихонько разговаривали.

– Не сложилось у меня с Диной, мама. Не дождалась она меня. Но я не жалею о переезде сюда. Во-первых, кончилась эта тягостная, бессмысленная жизнь с Фаей.

Я отбывал ее, как наказание, эта ненормальность, эта двой ственность сказывалась и на Вере. И теперь мы свободны, у нас нет задних мыслей, это очень важно для нас обоих. Кроме того, я здесь на заводе прохожу настоящую школу. Это лучший завод в стране, такого опыта мне не хватало, и это пригодится мне в дальнейшем. Мы живем в замечательном городе, о таком можно только мечтать, у нас есть добрые друзья, у Веры все хорошо в школе, и в музыкальной тоже. Наконец, для меня это жизненная школа. Я все умею: и стирать, и готовить, потихоньку учу этому Веру. Ты за нас не волнуйся, у нас все будет хорошо, мне на заводе обещают квартиру, только нужно подождать немного. А в личной жизни – ну, что же, значит, я не встретил свою судьбу…

Они уезжали через три дня. Долго стояли на перроне, обнявшись, и молчали. Все главные слова были уже сказаны. Завтра рано утром Гере на работу, снова туго закрученный, напряженный день.

7

Автобус уходил из Алма-Аты в начале четвертого, и, чтобы успеть на него, Герману нужно было успеть закончить все командировочные дела в тресте, обежать все отделы, поругаться со снабженцами за то, что выделили заводу недостаточно сварочной проволоки, выпросить у главного механика Трубецкого три полуавтомата для сварки, зайти к Шерману и выслушать отеческую, но долгую проповедь. Абрам Лазаревич еще недавно был директором у Германа и живо интересовался всем, что делается на заводе.

А время стремительно бежит. Зайти в отдел кадров, отметить командировочное удостоверение, некогда пообедать, бегом в гостиницу, забрать вещи и – на автовокзал. Длиннющий серый «Икарус» на Джамбул уже глухо и нетерпеливо ворчит, бегом в кассу, схватить последний билет, протиснуться в уже закрывающиеся двери… Уф, успел!

Громадина автобуса медленно и неуклюже выползает из тесноты автовокзала, огрызаясь на суету мелких пазиков, загораживающих ему путь. Тяжело переваливаясь, выбирается на простор, набирает скорость, минуя пригороды Алма-Аты. Герман сидит у окна, и перед ним разворачивается, медленно кружась, простор предгорий Алатау. Округлые женские груди холмов покрыты яблоневыми садами, все выше и выше взбирающимися в синеву гор. Это знаменитый и неповторимый алма-атинский апорт, величиной достигающий детской головы, наполненный соком. У Германа начинает сосать под ложечкой после суматошного безобедного дня. А автобус уже начал взбираться в очередной подъем. Впереди перевал Курдай, «Икарус» ревет, ползя по серпантину все выше и выше, и у Германа заходится дыхание, когда огромный автобус с трудом, еле-еле вписывается в очередной вираж. Наконец, облегченно вздохнув, умная машина достигает вершины перевала и, набирая скорость, устремляется в Чуйскую долину.

Скоро Фрунзе – столица Киргизии, там десятиминутная стоянка. Дневной жар ушел за горизонт, в недвижном вечернем воздухе разлито ласковое тепло и запахи города – нагретой пыльной листвы, хлопкового масла, кипящего в казанах, острые запахи лука и перца. Манты и самсу – по два конвертика на клочке бумаги – держишь на ладони, а другой рукой, извернувшись и изогнувшись, отправляешь в рот, чтобы не упустить, не пролить горячий сок. Но, как ни изворачивайся, этот сок, пахнущий мясом и луком, течет по губам и подбородку.

Переименованный во Фрунзе Пишпек так и остался азиатским одноэтажным кишлаком, только в центре – огромная площадь со зданием правительства под красным флагом. «Икарус» долго ползет, выбираясь на трассу, по узким улочкам, упрятанным в зелени садов. Под мерный гул мотора затихает салон, а Герман пробирается вперед, к выходу. В туннеле света мощных фар мчится автобус, выхватывая из тьмы придорожные кусты и деревья, точками света проносятся редкие селения. Завораживающий полет сквозь безмолвную южную ночь. Слева появилась, приближается горстка огней, это Кызыл-Туу, где его ждет (или не ждет?) Светлана.

Этим летом удалось достать путевку на двоих с Верой на Иссык-Куль. Там на берегу озера, на окраине поселка Бостери была база отдыха министерства. Легкие деревянные домики, все удобства на улице, но разве эти мелочи волновали их? В каких-то сотнях метров – берег. Темно-голубое горное небо отражается в воде палитрой чистых красок – изумрудно-голубых у берега, переходящих в густую синеву, уходящую за горизонт. Яркое пылающее солнце проложило по этой синеве слепящую дорогу, ведущую к акварельно-палевым горам, увенчанным снегами на том, противоположном берегу. До этих гор – сотня километров, но горный воздух столь чист и прозрачен, что они кажутся совсем рядом, только пробежаться по раскаленной добела солнечной дорожке до круто уходящего вниз горизонта и протянуть руку. Но обязательно надеть защитные очки: глаза не выдерживают буйства солнечных красок и начинают слезиться.

Чистой желтоватой песчаной полосой отделена водная гладь от колючих – не продерешься – зарослей облепихи, и на этой полосе лежат, сидят, играют в карты и шахматы. Перекидываются мячом загоревшие дочерна и обгоревшие докрасна. Горное солнце не щадит белых людей, приехавших в этот мир Востока, издревле заселенный верблюдами, горными козлами, белыми иссык-кульскими чайками и продубленными солнцем и ветрами кочевниками. Днем солнце накаляет землю так, что не выдерживают подошвы ног, только бегом, по вязнущему песку добежать и броситься в обжигающе-холодную воду неправдоподобной чистоты и прозрачности.

Они загорали, купались, объедались иссык-кульскими абрикосами – вдвое больше обычных, такие растут только здесь. Забирались в горы, начинавшиеся сразу за поселком, и исцарапались в кровь иссык-кульской облепихой.

Она росла везде вокруг плотными, непроходимыми стенами. Вечером, сразу с заходом солнца, с гор опускалась прохлада, и они шли на танцы в соседний лагерь. На танцплощадке – три ступеньки вверх на деревянный помост – радиола орала вальсы и фокстроты, и в полутьме топтались измученные дневным солнцем отдыхающие.

Герман давно приметил на скамейке справа от входа одинокую тонкую женскую фигурку. Она неподвижно сидела, откинувшись на спинку скамейки, и смотрела куда-то поверх голов танцующих. «Наверное, уродина, – подумал Герман, – или хромоножка». Какой-то бес любопытства толкнул его в ребро, и он подошел.

– Позвольте пригласить Вас… – истасканная танцплощадочная фраза.

Она подняла на Германа непонимающие глаза.

– Можно пригласить Вас? – повторил он.

– А, – догадалась она, – я не танцую… а, впрочем… – она махнула рукой. – Пойдемте.

Она оказалась небольшого роста, на иконописном лице жили печальные, погруженные в себя глаза. Играли вальс. Незнакомка была легкой, воздушной, рука Германа ощутила тонкие косточки на ее спине, и острая жалость охватила его.

– Простите, – вдруг сказала она, остановившись. – У меня голова закружилась. Это с непривычки.

Они сидели на скамейке и тихо разговаривали.

– А я видела Вас вчера на пляже. Вы, наверное, только что приехали. С Вами все время девочка была, очень похожая на Вас.

– Это дочка. Вот она, кстати. Познакомьтесь, это Вера.

А меня зовут Германом.

– Светлана.

Его не оставляло смутное ощущение, что где-то когда-то ему встречались эти глаза, словно сошедшие с иконы древнего письма. И только поздно вечером, когда они с Верой возвращались в свой лагерь, ожгло воспоминание так, что он даже остановился: на старой, девичей маминой фотокарточке!

Они встретились на следующий день на пляже, и Герман поразился тонкости ее фигуры. В синем купальнике она казалась девочкой чуть старше Веры. Возраст выдавали глаза, печальные, с тенями на подглазьях.

Светлана окончила университет и была направлена на работу в Кара-Балта.

– Это почтовый ящик, – рассказывала она. – Но все знают, что это урановый рудник. Там долго не работают. Конечно, принимаются меры защиты, нужно работать в спецкостюмах, но как выдержать смену в такую жару? А пыль проникает везде. Я проработала три года, и врачи сказали, что нужно уезжать. Вот я и уехала, живу с сыном в Кызыл-Туу у тети. А путевку сюда мне дали на комбинате. Для поправки здоровья. Вот и поправляю, – она невесело рассмеялась.

Случайная встреча, случайное знакомство, но какая-то непреодолимая сила толкала их друг к другу, и они не сопротивлялись этой силе. Светлана уезжала через три дня, а им казалось, что знают друг друга уже давным-давно.

Письма из Кызыл-Туу в Джамбул шли невероятно долго, больше недели, и были буднично сухи. «Работаю учительницей в школе, преподаю физику и химию. Здесь долго не было учителей по этим предметам, и местные киргизские дети все забыли, что учили раньше, приходится наверстывать…»

А теперь предстояла встреча, впервые спустя месяц, и сердце у Германа трепетало в тревоге. Следующий автобус, последний, шел через три часа. Только бы найти этот дом, он где-то на окраине селения. Светлана говорила, что от вокзала больше километра, только бы Светлана не легла спать, только бы успеть к следующему автобусу. Окошко в глинобитной мазанке светилось, когда Герман нашел ее.

– Это ты? – поразилась она. – Какими судьбами? Ну, проходи, только тихо, Володька и тетя Лена уже спят, а я вот с тетрадками задержалась. А давай на лавочке перед домом посидим.

Чернильно-темная ночь, освещавшаяся лишь слепящим, иглистым светом звезд на угольно-черном небе, стояла над вымершим поселком. Не лаяли даже собаки, только летучие мыши пугающе-беззвучно совсем близко проносились в недвижном воздухе. Остывающая, накалившаяся за день земля остро пахла горькими запахами степных трав, и в свете звезд угадывались вершины вишневых деревьев, окруживших мазанку.

– Вот так я и живу, – сказала она печально. – Видишь, какая глушь. Одно утешенье – это дети, в основном, киргизята, русских здесь мало. Они плохо развиты, бедны, плохо одеты, во многом наивны, но очень добры щедрой деревенской добротой. Они не испорчены цивилизацией и искренне радуются каждому новому знанию. Я иной раз чувствую себя как Миклухо-Маклай среди аборигенов, – засмеялась она. – А самое для меня главное – это то, что я набираюсь сил. Свежий воздух, много фруктов, свежее молоко и сыр… Я уже не падаю в обморок, как тогда, на танцплощадке. Помнишь? – она помолчала. – Только ты не торопи меня. Ты очень хороший, и я радуюсь нашей дружбе, но пока это только дружба. Не обижайся на меня, мне нужно набраться сил и здоровья, осмотреться… А как твоя Вера? Она одна хозяйничает, когда ты в командировке?

– Я на это время отвожу ее к своим знакомым, иначе я бы волновался. Они пожилые и очень хорошие. Я никогда не спрашивал тебя… Ты замужем?

– Я уже давно не замужем. Мы расстались, еще когда Володька был совсем маленьким. Он уехал куда-то на Север, на заработки, и вот уже три года от него никаких вестей. Такая вот ошибка молодости и урок на всю оставшуюся жизнь. Давай больше не будем об этом.

«Это только дружба, – звучало в голове у Германа, когда ночной автобус вез его домой. – Это только дружба…» А в ближайшую субботу он взял на заводе машину – старенький москвичок – и отправился вместе с Верой в Кызыл-Туу. Герман только что получил водительские права, а практике вождения натаскал его персональный водитель Борис.

Это была для Германа первая самостоятельная поездка, тем более на такое расстояние – сто восемьдесят километров! И хотя шоссе было прямым и незагруженным, он изрядно вспотел и едва сдерживал дрожь в ногах, когда москвичок подкатил к мазанке на окраине селения. Зато наградой ему было радостное изумление Светланы. При свете дня Герман заметил, как она изменилась за этот месяц: исчезли скорбные тени под глазами и сами глаза лучились теплой улыбкой. Так ведь она красавица – вдруг открылось Герману – юная нимфа в простеньком халатике, и от нее трудно отвести взор.

Четырехлетний Володька сурово отгонял киргизских мальчишек, сбежавшихся посмотреть и потрогать москвичка: «Не лапай! Это к нам плиехали!», а Герман уже нашел для себя дело. Поспели ягоды на высоченных вишнях, обступивших тетиленин дом. Старенькая лестница ходила ходуном всеми суставами, и ее пришлось укреплять горсткой ржавых гвоздей, нашедшихся в чулане, и бельевой бечевкой. Но лестница доставала только до половины ствола, и верхушки остались необобранными на радость птичьему племени, возмущенно кружившемуся над Германом. Потом все сидели за столом, выковыривали косточки из вишен, и было смешно смотреть на темно-красные пальцы и лиловые от вишневого сока губы и языки. В старинном латунном тазу вздувались и лопались малиновые пузыри – тетя Лена варила варенье. Все тетиленины варенья были одинаково темны, густы и приторно-горьковато сладки. Они стояли на полу вдоль стен в многочисленных банках, покрытых бумажными колпачками, туго увязанными суровыми нитками.

Тетя Лена была похожа на старую ворону – темные, продубленные морщины, глубоко сидящие в темных подглазьях пронзительные глаза над крючковатым носом. Маленькая, сутулая, она семенила мелкой птичьей походкой, помогая себе крыльями рук. Пугающая внешность была обманчивой – была тетя Лена добрейшим и тихим человеком, неторопливо проведшим всю жизнь в одиночестве, и шумная суета, поднявшаяся вокруг, утомляла ее. «Нужно бы сделать, но нельзя, потому что трудно», – с этим она прожила свою долгую старушечью жизнь.

В роду Светланы – у Дроздовых – явно были неведомо откуда пришедшие греческие корни, они проступали в лице Светланиного отца на фотокарточке десятилетней давности, а у Светланы были смягчены украинской кровью матери, ушедшей из жизни тоже десять лет назад. В конце 1920-х буря сталинских чисток подняла этих мирных и трудолюбивых людей, живших на границе Украины и России, разбросала на огромных просторах от Сибири до Средней Азии, и они долго искали друг друга, чтобы соединиться на границе Киргизии и Казахстана.

Герман и Светлана были очень разные во всем – в характерах, во внешности, в сложившихся привычках, во взглядах на жизнь. Что их притягивало друг к другу? Так притягиваются противоположные электрические заряды, разноименные магнитные полюса. А может быть, это ощущение того, что они останутся неразрешимыми загадками друг для друга, что всю оставшуюся жизнь они будут дополнять друг друга, отдавая то, чего недостает каждому?

Трудный и серьезный семейный разговор:

– Веруша, ты уже большая девочка, постарайся меня понять. Я хотел бы, чтобы тетя Светлана стала жить вместе с нами. Это неправильно, то, что мы живем без мамы. Я хотел бы, чтобы она стала твоей мамой, а Володя твоим братиком. Как ты считаешь?

Веруша была послушной дочерью.

– Папа, я тебя понимаю. Я согласна. Пусть будет так, как ты решил.

В последний день года Герман приехал в Кызыл-Туу на том же москвичке, чтобы забрать Светлану и Володьку – погостить на зимних каникулах.

Назад в Кызыл-Туу Светлана поехала только для того, чтобы получить расчет в школе и выписаться.

* * *

Герман вернулся в Казахстан. Как мощное притяжение земли возвращает все брошенные камни и снаряды, так притягивала эта страна, где он прожил всю сознательную жизнь. Год тому назад старые знакомые из Казахстана нашли Германа в Днепропетровске и сделали предложение, от которого он не смог отказаться, – место главного инженера на новом строящемся заводе.

Южный азиатский город – древний Тараз – расположился у подножья Каратау, невысоких, иссушенных беспощадным солнцем гор. Древний город в долине реки Талас возник на Великом шелковом пути. Караваны верблюдов везли из Китая шелк и пряности в Самарканд, Мерв, Дамаск и далее, через Средиземное море, в Европу. Купцы разных стран жили здесь, собираясь на азиатских базарах. По этому пути шли на запад воинственные кочевники – карлуки, монголы, джунгары, и каждый завоеватель давал городу новое имя: Толос – Тараз – Яны – Аулие-Ата. В 1936-м город назвали Мирзояном в честь большевистского комиссара, а в 1938-м комиссара расстреляли, и многострадальный город стал именоваться Джамбулом в честь казахского народного акына.

Бурной весной предгорья Каратау одеваются в свадебный наряд, зеленеют изумрудным травяным ковром, пламенеют бескрайним морем цветущих тюльпанов, а в каменистых склонах пробиваются белые шляпки грибов, крепких, с чуть терпким вкусом. Но недолог этот буйный праздник, последний дождь проливается здесь в начале мая, и до поздней осени ни одно облачко уже не закроет южное солнце, иссушающее каменистую степь. Но зато наполняется до берегов кристально чистой водой Талас, берущий начало далеко в горах Тянь-Шаня, и орошает яблочные, сливовые, абрикосовые сады, виноградники и бахчи.

Круглый год с утра до позднего вечера живет своей особенной жизнью сердце города – азиатский базар. Арбы, запряженные терпеливыми ишачками и презрительно медлительными верблюдами, привезли сюда из аулов и кишлаков горы яблок – рубль ведро, – россыпи золотистого урюка, чернильного чернослива, румяных, как девичьи щечки, персиков. Здесь же – ряды казахской национальной гастрономии: ведра с пенистым, хмельным кумысом, острым айраном, миски с твердо-каменным куртом и желтыми баурсаками. А осенью арбы до краев заполнены полосатыми глобусами арбузов и дынями всех цветов и оттенков – от шафранового до ярко-желтого.

В тридцатые годы геологи нашли в горах Каратау фосфорные руды, и другой жизнью с тех пор живет современный Джамбул – город химиков и строителей. Железнодорожные составы доставляют сюда фосфорную руду из недр Каратау, и дымят белым фосфорным дымом трубы двух заводов. За горой в пяти километрах от города строится гигант – Новоджамбулский фосфорный завод, а на окраине города – другой гигант, завод строительных металлоконструкций.

8

Ося угасал постепенно и неминуемо. Ему было трудно говорить, а глотание даже чуть теплого бульона доставляло боль. Приходящая медсестра делала ему уколы, болеутоляющие и глюкозу, для поддержания жизни в обреченном на смерть организме. Обреченном на смерть – это понимали они оба. Ося уже перестал вставать и лежал молча, уставившись взглядом в потолок. В преддверии смерти он, ранее такой капризный, суетливый и непредсказуемый в жизни, стоически терпел боль. Теперь Сима садилась рядом, говорила, вспоминала, и перед ними вставала их жизнь, долгая, трудная, исковерканная. Но ведь было и светлое, и радостное в ней! Это свойство памяти – отсеивать, отодвигать в дальние уголки все плохое, ведь оно было преходящим, давно пережитым, исправленным. Они вдвоем дали жизнь трем своим детям, которыми можно только гордиться, а теперь дружной порослью поднимаются, вырастают их внуки. Значит, жизнь прожита не зря. Проходили дни, Ося все больше уходил в себя, все больше молчал, уйдя неподвижным взглядом в неведомое, и Сима не знала, слышит ли, понимает ли он ее слова. Она написала Гере, и он обещал приехать проститься с отцом.

Приезжали Нина, Фредя, привозили какие-то фрукты, а Ося недоумевал, зачем это все, к чему эта суета, если жизнь кончена, если уже ничего нельзя исправить, если все земное уже отступило в темноту, и осталась только узкая тропинка среди этой темноты, по которой нужно пройти туда, где нет боли, где нет тревог. Но это очень трудно, когда мешают громкие звуки. «Неужели они не понимают этого? – думал он. – Почему они не оставят меня в покое?»

Но было еще что-то незавершенное в предыдущей жизни, без чего невозможно закончить этот путь. В обрывках уходящей, осклизающейся памяти он пытался понять, что это, что еще он не успел… «Гера! – вдруг вспыхнуло в угасающем сознании. – Где он? Почему его нет? Я не могу уйти, не увидев, не попрощавшись с ним…»

Они прилетели вдвоем с молодой женой. Они были удивительно молоды, они были влюблены друг в друга. Сима угадывала это в их взглядах, движениях навстречу друг другу и тихо радовалась неожиданному счастью младшего сына.

Наверное, свет этого счастья пробудил сознание умирающего. Он открыл глаза.

– Ге-е-ра, – прошептали его губы.

– Папа, мы приехали. Это Светлана.

– Кра-а-си-вая.

Ося умер на второй день после отъезда Геры. Он угас ночью, перед рассветом, завершив свои земные дела.

После похорон, после неизбежной томительной суеты с проводами гостей, с уборкой стола, мытьем целой горы посуды – конечно, Нина, Маша, Георгий взяли на себя всю работу – Сима чувствовала себя совершенно разбитой, еле дошла до постели, хотелось провалиться в сон, сбросить с себя напряжение последних дней. Но сон не шел. Мысли сверлили виски, вспухали в мозгу: как жить дальше? Она понимала, что прежняя жизнь закончилась, что теперь нельзя будет жить одной в этом доме и что существование для нее потеряло смысл. Вся ее жизнь была служением – детям, внукам, мужу, она была им нужна. Ее руки умели делать всё – готовить еду и кормить детские рты, убираться, стирать и гладить, выращивать цветы и шить. Они не умели только быть без работы, не умели быть сложенными в безделье.

Но вот по своим путям-дорогам ушли дети, они живут собственной, наполненной жизнью; выросли внуки, и их теперь не нужно кормить; ушел муж Ося, который не мог существовать без нее. Что же дальше: быть приживалой в семье детей? Жить для себя, как учила ее Мила, жена Осиного брата?

И уж совершенно нестерпимая мысль: как быть с домом? С домом, в который вложено столько труда и сердца. Сознание того, что чужие, незнакомые, равнодушные люди будут ходить по этим комнатам, будут хозяйничать без нее, никак не умещалось в ее мыслях, жгло каленым железом. За стенкой тихонько переговаривались, шуршали, укладываясь спать, дети. Им всем завтра на работу, Гера улетает в свой Джамбул. Только ей больше никуда не нужно стремиться. И с этим нужно как-то жить.

* * *

Она чувствовала себя запертой в клетке. Добровольно запертой. Ведь она согласилась, когда Маша безапелляционно заявила:

– Мама будет жить у нас. У нас ей будет хорошо и удобно, мы освободим ей комнату, где сейчас Андрей и Сережа. Ничего, будут спать в зале, места хватит всем.

Действительно, у Нины было очень тесно, да и пятый этаж без лифта. Дом на Ростовской удалось продать быстро. Конечно, Сима сама не смогла бы этого сделать. Маша проявила здесь энергию и умение крутиться. Оказывается, было такое место в городе, называется Бюро по обмену и продажам, там Маша всех знала. У нее вообще полгорода знакомых и знакомых через знакомых, ей быстро нашли покупателей за десять с половиной тысяч. Сима не понимала, много это или мало, она никогда таких денег в руках не держала. Этих вырученных за дом денег, кстати, тоже не держала. Все проворачивала, считала, оформляла Маша. Сима только подписывала, где ей показывали.

– Мама, Вы не волнуйтесь, Ваши деньги будут лежать в надежном месте, и, когда понадобится, Вы только скажите.

Что ей делать с этими деньгами, Сима тоже не знала. Ну, может быть, кого-нибудь выручить, если понадобится. И скоро понадобилось. Маша с Фредей получили участок под дачу на Федоровском водохранилище, там, где Фредя раньше работал, и нужны были деньги на строительство дома.

– Тысячи две-три нам одолжите, мы Вам потом вернем, – попросила Маша.

Почему-то не сын, Фредя, а Маша попросила. Симу это резануло, да и то, как это было сказано, на ходу, не как просьба, а как само собой разумеющееся. «Вот Вы у нас на всем готовом…» – послышалось ей в Машином голосе.

Сима действительно жила на всем готовом. Утром все уходили из дома. Внуки – Андрей и Сережа – в школу, Андрей заканчивал десятый класс. Фредя – на работу. Маша любила поспать по утрам, но тоже после девяти уходила по каким-то своим делам, отдав распоряжения пришедшей домработнице Оксане, и Сима оставалась в квартире одна. Не считая Оксаны. А Оксана, зрелая девица за двадцать пять, почему-то словно не замечала Симы.

Сима предложила ей помочь. Что-нибудь приготовить на кухне, убраться, может быть, но та, уперев руки в боки, смерила ее презрительным взглядом.

– Нет уж, обойдусь, мене за энто деньги платют.

Сима по некоторым признакам подозревала, что Оксана понемногу обкрадывает Машу, но изменить ничего не могла.

Оксана принадлежала к той подлой группе людей-лакеев, которые угодливо служат хозяину, спесиво унижая всех остальных. Каким-то особым чутьем она поняла, что эта старая женщина – приживалка, что ее можно не стесняться. Часами она висела на телефоне, болтая со своими подругами, бесстыдно обсуждая с ними подробности жизни хозяев и то, как она использует свое положение в доме. Зато, когда приходила Маша, Оксана вилась вьюном.

– Марипална, – егозила она, – как к лицу Вам цвет Вашего плаща!

– Марипална, я приготовила для Вас Ваш любимый супчик, гороховый, что Вы любите.

– Марипална, я сегодня в магазине видела одну штучку, она Вам очень подойдет…

Марипална принимала все как должное, и бесстыжую лесть, и угодничество.

Симе было тошно от этого холуйства, от вынужденного своего ничегонеделания. Она читала понемножку, выходила прогуляться вокруг дома, шила немного на своей швейной машинке для Нины – пододеяльники, наволочки. Маша категорически не принимала Симино шитье, она все покупала в лучших магазинах, по лучшим протекциям. Но как заполнить долгие часы днем и томительные ночи, когда мысли о пустоте жизни, о ее, Симиной, никчемности и ненужности не дают уснуть, когда ноет спина и болят ноги, а за окном на улице неумолчно звучит жизнь города, шуршит шинами проезжающих машин, отрывками разговоров и смеха проходящих людей?

Нина два-три раза в неделю навещала мать после уроков, пока Маши не было в доме. Мама не жаловалась, говорила, что у нее все хорошо и что она на всем готовом, но Нина чувствовала ее тоску и одиночество. Маша по-прежнему не терпела свою сноху, а разговоры с братом были бесполезны. Фредя все больше отдалялся от нее, все больше подпадал под влияние, под власть жены – думала Нина.

Выходные дни были не менее томительны для Симы. Дом неизменно заполнялся шумными гостями, накрывался стол, звенели бокалы, звучали громкие голоса и ненатуральный смех. Симу не звали к столу, она сама об этом попросила. Ей было неловко в этих нарочито шумных и развеселых компаниях. Она тихо сидела в своей комнатушке или выходила прогуляться по городу. Только вот подниматься на третий этаж ей становилось все труднее. Болели ноги, прошедшие долгую, трудную дорогу жизни.

В выходные она позволяла себе навестить новую знакомую. Вероника Михайловна состояла в родстве с Машей, женой Георгия, была двоюродной тетушкой, Маша и познакомила их. Аккуратная, кругленькая, чистенькая старушка, всего на год моложе Симы, недавно похоронила своего мужа, жила одна в двухкомнатной квартирке в двух автобусных остановках. У нее никого не было родных, кроме племянницы, и Маша исправно навещала ее два-три раза в неделю. Симе было покойно в этой тихой квартирке. Они пили чай и разговаривали о своих детях, внуках.

– Серафима Гавриловна, – говаривала Вероника Михайловна, – а переезжайте Вы ко мне. Так мы ладно заживем с Вами…

Сима отнекивалась, говорила, что ей неудобно оставить сына и сноху…

Все изменилось с приездом в Караганду любимой внучки Верочки.

9

Вере исполнилось пятнадцать. Она оканчивала десятый класс и музыкальную школу, и перед родителями стоял вопрос: что дальше? Герман напросился на встречу с учительницей дочери в музыкальной школе.

– Девочка у Вас способная, с хорошим музыкальным слухом и трудолюбивая, – сказала ему Инна Сергеевна. – Несомненно, ей следует продолжать музыкальное образование. Я знаю о попытках открыть музучилище у нас в городе, но это только начало, трудно сказать, что из этого получится в ближайшее время. Остается Алма-Ата, но я Вас предупреждаю, что шансы у Вашей дочери будут мизерными. Конкурс на поступление в музыкальное училище там очень высок, и берут они в основном своих, алмаатинских. Вы понимаете, это столица, и без связей и протекций там не обойтись. Если у Вас есть связи, то попытайтесь. И еще я Вам должна сказать, что уровень тамошнего училища не высок. Есть национальный фактор, и в последние годы он все больше оказывает влияние на уровень музыкальной культуры. Вы понимаете, что я имею в виду.

Причудливы и непредсказуемы нити, связывающие людей. Они, как паутина, порой опутывают нас, и мы не силах вырваться из их вязкой, сковывающей сети. Но приходит время, и находится нить Ариадны, выводящая нас из лабиринта застойных, будничных дел и обстоятельств. Нужно только понять, что это та самая нить, которая тебе нужна, и нужно иметь решимость – ухватившись за эту нить, вступить на путь неизведанный, сложный и трудный.

Был день Восьмого марта, женский день. С утра они съездили с визитами, поздравляли знакомых дам, дарили букетики тюльпанов, а к вечеру пригласили самых близких друзей, Женю и Надю Паев. Они дружили семьями, несмотря на разницу в возрасте. Окна их квартир смотрели друг на друга через дорогу. Телефона у Паев не было, и сигналом «приходите в гости» служило полотенце, вывешенное из форточки в доме напротив. Женя Пай приехал на завод по распределению после окончания института в Караганде три года тому назад. Он был энергичен, любознателен и честолюбив, и Герман вел его по ступеням производственной лестницы: мастер цеха – начальник бюро – главный технолог завода, выбил для него квартиру вне очереди.

Герман со Светланой любили эти посиделки за бутылкой сухого вина и чувствовали себя помолодевшими в обществе своих обаятельных молодых друзей. Конечно, разговор зашел о музыкальных проблемах Веры, и вдруг Женя выпалил:

– А вы знаете, у меня есть подруга в Караганде, Лена Миллер, в одном классе с ней учились. Она окончила музыкальное училище и теперь преподает там по классу фортепиано.

– Ну и что?

– А то, что она моя хорошая подруга, мы с ней переписываемся, и сможет помочь.

Было решено: завтра же Женя оформляет отпуск без содержания, и втроем – Женя, Светлана и Вера летят в Караганду.

Елена Генриховна Миллер происходила из музыкальной семьи. Потомки московской и ленинградской фортепианных школ, выходцы из школы Генриха Нейгауза, высланные в годы войны в Казахстан, основали карагандинское музыкальное училище и бережно сохраняли это наследие.

Елена внимательно прослушала Веру.

– Что я Вам скажу? У девочки есть способности. Но подготовка… Она просто ужасна. С такой подготовкой она, конечно, не пройдет вступительные экзамены. Но у нас есть время, три месяца. Я могу с ней позаниматься, могу ее подготовить. Только, Вера, ты должна понять, что это трудно. Если думаешь, что музыкальное училище – это продолжение учебы в школе, то ты ошибаешься. Музыкальную школу оканчивают тысячи, в училище поступают десятки. Ты должна понять, что служение музыке – это труд, большой, ежедневный труд по пять-шесть часов. И так всю оставшуюся жизнь. Далеко не все способны на такое. Многие у нас в училище не выдерживают, уходят сами или мы их отчисляем. Если ты готова к этому, то давай попробуем. Я ничего не гарантирую, все будет зависеть от тебя. Что ты на это скажешь?

У Веры слезки выступили на глазах.

– Елена Генриховна, поверьте мне. Я хочу, я буду заниматься столько, сколько нужно.

– Ну хорошо. А у тебя есть где жить и где заниматься?

– Елена Генриховна, не волнуйтесь, – заторопилась Светлана. – Вера будет жить у тети. Это на Федоровке, далековато, но она справится. Ей же еще нужно среднюю школу закончить.

Со средней школой возникли проблемы. Директор джамбульской школы, дебелая дама в очках и мышиного цвета сюртуке, выпучила на Германа глаза.

– Вы соображаете, что Вы у меня просите? На носу выпускные экзамены, Ваша дочь одна из лучших в классе, мы уже сообщили в районный комитет, что она получит медаль, ее кандидатура одобрена там. А Вы предлагаете мне выдать ей документы? И не думайте! Вот закончит школу, тогда пожалуйста, а сейчас нет. Все, разговор окончен. Выдать документы! – возмущалась директриса, водя пальцем-сосиской перед носом Германа. – Нет и еще раз нет! И не надо мне рассказывать про какое-то мифическое училище. Есть у нас закон об образовании, и будьте добры, подчиняйтесь этому закону!

Связи, связи. Связи решают судьбы людей там, где бессильны просьбы. У Светланы была в Алма-Ате подруга, вместе учились в университете, Рая Мищенко, и у Раи был муж Николай Гремзо – редактор республиканской газеты «Знамя юности».

Коля замахал руками, отбиваясь от насевших на него подруг.

– На что вы меня толкаете? – изумлялся он. – Вы знаете, как это называется? Это называется использование служебного положения. И знаете, что со мной сделают, если узнают там, наверху?

– Коленька, милый, – вилась лисой вокруг него Светлана. – Скажи, ты мне друг или просто так?

– Ну, положим, друг. И из-за этого я должен идти на служебное преступление?

– Коленька, ну какое это преступление? Это доброе дело, ты же понимаешь. И потом, скажи, пожалуйста, вот мы дружим с тобой много лет, а хоть раз я тебя просила о каком-нибудь одолжении?

Николай кряхтел и отнекивался, но тогда молчаливая Рая строго посмотрела на него и сказала просто: «Коля, это нужно сделать». Колино упорство растаяло. Ну не мог он противиться своей строгой жене.

Они стояли вместе в коридоре у двери школьной директорши.

– Так, – сказал Николай Герману. – Подожди меня здесь. А ты, козявка, марш отсюда! – шикнул он на Веру. —

Вон туда, в конец коридора! Одну минуту…

И Герман стал свидетелем преображения. Несомненно, Николай был артистом. В какое-то мгновение нечто изменилось в его лице, оно стало покровительски-хамоватым, лицом комсомольского вожака, изменилась и походка, она стала уверенно-расслабленной. Движением, привычным открывать любые двери, он толкнул директорскую дверь.

– Вам, Надежда Николаевна, надеюсь, доложили о моем визите? – услышал Герман Колин начальственный голос в проеме закрывающейся двери. – Ничего-ничего, сидите, пожалуйста, – и дверь закрылась.

Николай вышел через двадцать минут, сопровождаемый услужливо улыбающейся директрисой.

– Не волнуйтесь, Надежда Николаевна, наша газета правдиво отразит деятельность Вашей школы. Мне было очень приятно познакомиться с Вами лично…

Уже сидя в машине, Николай рукой смахнул со своего лица комсомольскую мину.

– Боже мой, какая стоеросина! И такие вот руководят образованием наших детей! Да, вот твое заявление с директорской визой. Что она тут написала? «Завуч, выддать документы». С двумя д. Просто светоч просветительской мысли! * * *

Она вновь и вновь собирала свои мысли, пытаясь понять, как так получилось, что ее выжили (или она сама не выдержала, ушла?) из квартиры родного сына. Началось все нескладно с приезда младшего сына, Геры, с Верочкой. Он вырвался от занятости на своем заводе, прилетел на один день, привез любимую внучку. Конечно, Верочка должна была жить у Нины. Оставалось три месяца до окончания школы, впереди выпускные экзамены, и Нина определила ее в свою школу на Федоровке. Конечно, у Нины была маленькая квартира, но потеснились, приняли ее как родную. С утра – уроки в школе, потом – на автобус, занятия с Еленой Генриховной в музыкальном училище, потом два-три часа самостоятельных занятий на пианино, только где?

– А пусть приезжает ко мне, – предложила бабушка. – У меня в комнате стоит пианино. Маша с Фредей купили давно. Но стоит, пылится, никто на нем не играет.

У Геры самолет был вечером, так получилось, что ни Маши, ни Фреди не было дома, он не дождался, улетел. А Маша оскорбилась: «Вишь, какой гордый, не захотел встречаться!» Дело было, конечно, не в том. Тихая вражда между снохой и Ниной распространялась и на Геру. Маша инстинктивно чувствовала, что оба они другие, не ее поля, не одобряла метаний Геры и радушно принимала у себя Фаю, бывшую жену Геры. Почему? Что их объединяло?

Сима очень беспокоилась за Фредю. Он все чаще и больше стал выпивать на постоянных шумных празднествах-попойках. А ведь у него врачи определили диабет, всякий алкоголь ему противопоказан. Сима пыталась серьезно поговорить с сыном и с Машей, но оба они только отмахивались: «Один раз живем, что за жизнь без праздников?» Сын, такой добрый, умный, внимательный и послушный, все больше отдалялся от нее. Симу пугало то, что по чарке водки ежедневно после работы, а Сима догадывалась, что и днем, во время работы, стало нормой в этой семье. Слишком хорошо она знала, чем это закончится!

Верочка прибежала после обеда.

– Ой, бабушка, как интересно! Елена Генриховна меня сегодня похвалила, – тараторила она, уплетая на кухне остатки остывшего обеда. – Не надо разогревать, мне некогда, она задала мне вот сколько – целую сонату.

Пианино оказалось вконец расстроенным, но Вера мужественно занималась больше двух часов.

– Я попрошу тетю Машу настроить пианино, у нас в училище есть настройщик, он согласится. Ой, бабушка, я побежала, мне еще уроки в школе задали.

Хищной совой несколько раз заглядывала в комнату Оксана.

А вечером разразился скандал. Маша пришла хмурая, опять, наверное, какие-то неприятности на работе. Сима слышала, как она гремела стульями и посудой на кухне, громко отчитывала Оксану, и чувствовала, как нагнетается предгрозовой электрический заряд в атмосфере квартиры.

Дверь в комнату распахнулась, на пороге руки-в-боки стояла Маша. Симе она показалась не совсем трезвой.

– Это как же получается? Я мантулила, зарабатывала по копейке на это пианино, а тут приходит эта Ваша и без моего разрешения бренчит, развлекается, видите ли, на моем инструменте. Кто позволил?

– Маша, ну зачем так? – попыталась оправдаться Сима. – Вере негде заниматься, и мы подумали…

Но Машу уже было не остановить.

– Вот что я Вам скажу. Чтобы ее ноги в моем доме больше не было! – и дверь захлопнулась с треском.

Сима сидела, точно помоями облитая. Конечно, Сима сама виновата, нужно было попросить разрешения, но как-то не подумала, а вчера не получилось, вечером опять были гости допоздна. «Может быть, это она сгоряча, – думала Сима. – Пройдет хмель, Маша извинится за выходку…»

Маша не извинилась ни вечером, ни следующим утром, и Сима поняла, что оставаться здесь она больше не может. Медленно-медленно она собрала, сложила свои немудреные вещи. Взяла с собой только сумку, самые необходимые вещи, и поехала к Веронике Михайловне.

У Симы уже не было своего родного угла.

Нина прибежала после работы расстроенная.

– Мама, что случилось? Мне эта деваха Оксана сказала, что ты у Фреди с Машей больше не живешь. Что произошло?

Они сидели, обнявшись, и Нина утирала мамины слезы.

– Я предчувствовала, что этим кончится. Я Фредьке этого не прощу. Давай сделаем так. Ты поживешь здесь немного, Вероника Михайловна только рада тебе, и мы что-нибудь придумаем.

У Симы началась легкая, спокойная жизнь. Они с Вероникой Михайловной вместе готовили обеды и ужины, подолгу пили чай, разговаривали о разных старушечьих делах. После обеда прибегала Верочка, на ходу хватала то, что было на кухне: «Ой, бабушка, мне некогда, через двадцать минут начинаются занятия, я побежала». Теперь она работала концертмейстером. Симу сначала испугало это металлическое, лязгающее суставами слово. Оказалось все совсем не страшно. Во Дворце горняков была студия вокала, которую вела подруга Елены Генриховны, Алевтина, и там была ставка музыкального сопровождения, этого самого концертмейстера. На эту ставку Алевтина и приняла Веру. Елена Генриховна сказала, что для девочки работа с певцами будет полезна для ее развития, после двухчасовых занятий она могла сколько угодно играть на хорошем концертном рояле, и за это ей платили деньги. «Целых сорок рублей в месяц!» – хвасталась Вера бабушке.

Марипална узнала, что ее племянница работает в ее дворце без ее ведома, только через две недели и, конечно, закатила скандал.

– Немедленно уволить! – кричала она. – Чтобы ее духу здесь не было!

Но Алевтина стояла стеной.

– Девочка очень хорошо справляется, – заявила она. – У меня уже два месяца нет концертмейстера. Уволите ее – я тоже уйду!

А когда в кабинет заявилась делегация певцов, и среди них – племянник самого Байсакова, Мария Павловна сдалась.

– А вот и не уволила она меня! – скакала перед бабушкой на одной ножке Вера.

Приходил Фредя, звал мать вернуться.

– Ну подумаешь, Маша сгоряча с тобой поругалась. Ее можно понять, у нее трудная работа.

– А если сгоряча, то почему она сама не придет, не извинится?

Гера в письмах просил маму приехать пожить у него в Джамбуле, но Сима отговаривалась. Оставалось совсем немного времени до выпускных экзаменов в школе, а там сразу вступительные экзамены в училище, и Сима плохо спала по ночам. И как только Верочка успевает? Бедная девочка! Нина рассказывала, что домой она приходит поздно (как только она не боится одна, в темноте добираться из города), очень устает и сразу же валится спать. Сима замечала, как она похудела, под глазами – тени усталости, но каждый день обязательно забегает на несколько минут к бабушке, и опять, стрекоза, помчалась куда-то.

* * *

Верочка влетела пулей, закружилась вокруг бабушки.

– Я поступила, поступила, поступила! – прыгала она по комнате. – Я себя видела в списках поступившх! Конкурс был – восемь человек на место. Бабушка, восемь человек, а меня приняли! Это все Елена Генриховна. Она сказала, что молодец. И еще она сказала, что мне, наверное, дадут место в общежитии, потому что я иногородняя. И мне не нужно будет мотаться в автобусах через всю Караганду! И еще, что мне дадут стипендию, только нужно не лениться и хорошо учиться. Бабушка, какое счастье!

Это действительно было счастьем. У Веры все получилось, и началась новая, самостоятельная, интересная и наполненная жизнь. Она вступила в мир Музыки, огромный, чарующий. О глубине этого мира она даже не подозревала. Все, что было раньше в музыкальной школе, было робким любительством. Проникновение в этот бездонный океан давалось только трудом, и чем больше она работала над своей фортепианной техникой, тем шире распахивались музыкальные горизонты. В сутках не хватало времени, и нужно было везде поспеть.

Для себя она решила: ее будущее – музыка, и музыкальное училище – лишь начало пути, дальше – консерватория. Конечно, не алма-атинская. Об алма-атинской консерватории в училище говорили презрительно, что учатся там в основном национальные кадры, что уровень там не очень. С придыханием говорили о новосибирской консерватории. Она считалась лучшей в стране наряду с Ленинградской и Гнесинкой. Только поступить туда после Карагандинского музучилища практически невозможно, и Вера решила перевестись в новосибирское музучилище ближе к окончанию, на третий курс, а пока нужно готовиться и работать, работать.

10

Она проснулась от тишины. В предутреннем полумраке увидела за окном угрюмое здание с названием «Сары Шаган» и долго не могла прийти в себя, не понимая после сна, где она находится. Сон был ярким и радостным. Гремела музыка, гремели аплодисменты, отовсюду доносились стуки и крики, и все это сделала Верочка. Она была кон-церт-мейс-тером всей этой какофонии. Сима пыталась перекричать шум, тянулась сказать ей, что не нужно так громко, но что-то мешало, сковывало движения, а потом занавес вдруг упал, и все куда-то пропало в наступившей тишине.

Ах да, она в поезде. Вчера вечером Нина с Верой посадили ее в хороший вагон, и долго махали ей вслед.

Поезд медленно-медленно двинулся, и мимо проплыли безлюдный перрон, скучные серые станционные здания, и в тусклом свете занимающегося утра стала разворачиваться плоская, серая степь, ни деревца, ни кустика. Вагон был полупустым, и Симе предстоял целый день спокойствия и размышлений. Сколько уже было у нее этих железных дорог, жесткими нитями связывавших фрагменты ее раскромсанной жизни, разметенной на бескрайних пространствах страны? Как случилось то, что она, всю жизнь терпеливыми руками собиравшая в единый клубок свою семью, теперь оказалась без своего угла, и ее, как степное перекати-поле, носит ветер странствий?

Все так мирно и благостно начиналось у Вероники Михайловны. Хорошие, добрые отношения остаются, наверное, если ходить друг к другу в гости, можно даже часто, обсуждать новости, жаловаться на мелкие хвори, баловать друг друга скромными угощениями. А если каждый день лицом к лицу двое замкнуты в тесной городской квартире, то постепенно накапливается усталость друг от друга, раздражение, переходящее в мелкие ссоры.

Сима неловко чувствовала себя приживалкой в чужой квартире. Возвращаться к старшему сыну – она не могла себя заставить. У Нины жила Верочка, и стеснять их еще больше было невозможно. Все должно было разрешиться с квартирой внука Саши, Нининого младшего сына. Он женился на деловитой и хозяйственной Гале, они жили у Галиных родителей и вступили в кооператив на строительство собственной квартиры. Денег не хватало, и Сима внесла свои, те, что остались от продажи дома. В них, в этих деньгах уже похозяйничала Маша. Попросила взаймы. Обещала вернуть, но надежды на это было мало. Ну да ладно. Маше нужно было как-то устраивать двух своих младших сыновей, Фредя стал меньше зарабатывать…

Кооперативную квартиру должны были сдать в следующем году.

За окном вагона неторопливо разворачивалась унылая, безлюдная, скучная равнина. Временами она распахивалась, и тогда в окно вагона врывался Балхаш. Он тоже был серым, покрытым рябью мелких волн. Волны вплотную подступали к железнодорожному полотну, лизали прибрежный песок, оставляя на нем полосы пены. Сима вспомнила рассказы соседа по Ростовской улице, через дорогу, Петра Никодимыча о том, как он строил эту дорогу.

История простая, обыденная, скорбная. В сорок первом молодого еще парня призвали, наскоро одели в гимнастерку, дали в руки винтовку, обойму патронов, всего пять штук, и бросили на фронт. Он сообразить ничего не успел, ни разу из этой своей винтовки не выстрелил, как попал в плен к немцам. В плену было сносно. Батрачил он на ферме у хозяина, Тишлера, какой-то высокопоставленный немец этот Тишлер был. И все бы ничего, да в сорок пятом пришли наши, Тишлер этот бежал, а Петра Никодимыча и с ним еще троих арестовали и дали по десятке за измену Родине.

– А какая измена? – говорил Никодимыч после третьей рюмки. – Бросили нас комиссары необученных в пекло войны, там такая неразбериха была! Не изменял я Родине нашей, вот те крест. А только кто нас слушал на трибунале этом?

В общем, после трибунала загнали их в столыпинские вагоны, долго везли и высадили в Казахстане на станции Джезказган. Там он работал на руднике три года.

– А потом, в сорок восьмом, отобрали нас человек двести и повезли на строительство этой проклятой железной дороги. Ее, дорогу эту, начали строить еще до войны. Но не закончили, война помешала. Не дай бог кому-нибудь испытать то, что прошли мы. Степь голимая, ни травинки, ни кустика, только ветер гонит пыль. Балхаш в этом краю соленый, воду нам привозили в цистернах, пока привезут, она протухнет на жаре. Кормили, как и положено, баландой жидкой. Давай, Осипыч, еще по одной, разбередил ты мне душу. Сколько там полегло наших – не счесть. От болезней, от жары и от холода. От работы непомерной. Хоронили умерших не по-христиански. Самих нас конвоиры хоронить заставляли. Ямку выроем, уложим их, бедолаг, песочком просыплем, ни тебе креста, ни камня на могиле этой. Да и где их взять? Ни деревца, ни камня, один песок и пыль. А зимой еще того хуже. Морозы под двадцать пять да с ветром. Руки-ноги обмораживали, а работали. Конвоиры эти, с автоматами, в теплых ушанках, а мы кто во что горазд одеты. Роба арестантская рвется да снашивается быстро, а замены нет. Экономили они на одежде нашей, на людях только не экономили. Взамен умерших присылали новых. Мне повезло, что в пятьдесят третьем прислали нам фельдшера молодого. Совестливый, сердечный парень был. Я к тому времени совсем доходягой стал, еле ноги волочил, так он, фельдшер этот, настоял меня в госпиталь направить. Там я оклемался малость, а в пятьдесят пятом реабилитировали меня вчистую. Вот такая это дорога Моинты – Чу, считай, под каждой шпалой кости русские.

Не было солнца в этой мертвой казахстанской степи, под небом, низко закрытым клочьями седых туч, словно души умерших, зарытых здесь в чуждую каменистую землю, взывали к памяти живущих. Железная дорога была однопутной, на разъездах поезд стоял, пропуская встречные, и Сима читала названия на неказистых пристанционных строениях: Кашкатениз, Жастар, Мын-Арал, Шыганак…

– Станция Чу! Станция Чу! Кто сходит на станции Чу, готовьтесь на выход. Подъезжаем! – молодая проводница прошла по вагону.

Поезд замедлял ход, и за окном потянулись строения, сады, огороды, с жестяным грохотом промчался мост через неширокую речку, и уже поплыл за окном перрон, плотно заполненный шумной азиатской жизнью. Еще три часа – Джамбул, где Симу встретит младший сын.

* * *

Она стала плохо спать в последнее время. Рано утром Гера и Светлана уходили на работу, следом убегал в школу Володя, и Сима оставалась одна в трехкомнатной квартире. Нужно было чем-то занять бесконечно длинный день. Володя учился в восьмом классе, приходил из школы в два часа, и его нужно будет накормить и усадить делать уроки. Сима понемногу читала, благо, что книг у Геры было много, и все хорошие. Сима перечитала свои любимые «Воскресенье» и «Анну Каренину» Толстого, повести Чехова, «Гранатовый браслет» Куприна. Но подолгу читать не получалось, уставали, болели глаза. Старые очки уже совсем разболтались, нужно бы купить новые, но просить Геру она стеснялась, он и так уставал на работе, целый день допоздна. А самой…

Сима плохо ориентировалась в этом азиатском городе. Да и ноги все хуже слушались. Весь ее организм устал от долгой, трудной жизни, болели спина и ноги, долгими ночами она ворочалась, пытаясь устроить свое большое тело, чтобы не затекали плечи и руки, но боль не утихала, она перемещалась в поясницу… Сима забывалась в коротких снах, тревожных и запутанных, где она блуждала в незнакомом городе, мучительно пытаясь вспомнить дорогу к дому, а вокруг были незнакомые люди, они спешили по своим срочным делам. Нужно было бы расспросить их, как попасть на Барашевский переулок… Ой, почему на Барашевский… Она же не в Москве… Где она? В каком городе?

И Сима просыпалась, пытаясь выбраться из вяжущей паутины сна. За окном стояла южная ночь с необычно яркими, иглистыми звездами, и в тишине лишь слышался тихий, мерный ход стенных часов в соседней комнате за дверью. Звук часов успокаивал: она живет в Джамбуле у своего сына Геры, и все хорошо. Гера, наконец, встретил свое счастье, и Симу согревает свет этой любви. До утра далеко, и нужно постараться еще раз уснуть…

Один из снов повторялся с неумолимой беспощадностью. В этом сне в ней зарождалась новая жизнь. Да, Сима помнила эти счастливые зарождения новых жизней в себе. Сначала ее первенец, Нина, она была очень беспокойной, толкалась, просилась наружу, на свет божий. Такой беспокойной и непримиримой Нина прошла по всей своей жизни, только теперь вот устала от бесконечной борьбы. Нет, не сломалась, просто стала спокойней, терпеливей. Потом родился старший сын… И Сима снова и снова пыталась понять, как могло произойти то, что произошло недавно в Караганде. Гера был последышем. Поздним, когда ее жизнь с Осей вот-вот должна была расколоться. Рождение младшего связало расползавшиеся уже осколки семьи, и он был баловнем, подарком судьбы, был он всегда каким-то особенным. «Не как все люди», – с осуждением говорила о нем Маша. Всегда куда-то стремился, таким остался до сих пор. Носит его по стране, сначала Темиртау, потом Днепропетровск, теперь Джамбул. Сима не всегда понимала его, но верила. И сострадала. Но вот теперь, кажется, он нашел свое счастье.

То, что зарождалось в ней теперь, было черным и злым, оно росло, ширилось, и Сима пробуждалась в ужасе.

Это началось в прошлом году, осенью, еще в Караганде. Тогда появились странные блуждающие боли, то ли в печени, то ли по женской части. Она пожаловалась Нине, и Нина записала ее на прием к врачу. Врач был мужчина, не молодой, лет пятидесяти, лысенький, кругленький, в дорогих очках, но все равно Симе было очень неловко. Он долго мял ей живот, спрашивал, где болит, где не болит, потом сказал: «Ну все, одевайтесь». Симе не понравилось, как он с какой-то напускной, фальшивой бодростью приговаривал: «Ничего страшного, животик как животик, поболит и пройдет. Вот я Вам таблеток хороших выпишу, попьете, в Вашем возрасте всегда что-то побаливает. Подождите в коридоре. А Вы дочь? – спросил стоявшую у двери Нину. – Вы задержитесь на минутку».

Симе тогда показалось, что от нее что-то утаили, но от таблеток в самом деле полегчало… И только теперь она со всей обнаженной ясностью поняла, что это была Болезнь, когда-то поселившаяся в нее, и что от этой Болезни нет спасения, она будет расти и разрушать ее естество. Сколько еще она выдержит в этой безнадежной, обреченной борьбе? Скоро она уже не сможет себя обслуживать, превратится в разлагающийся полутруп. И конечно, не имеет права обрушить эту беду на семью Геры. Только дочь, только Нина… Сима написала ей, и Нина ответила:

«Мама, приезжай, я все знаю и все понимаю».

Только как сказать об этом Гере? Они со Светланой работали на разных заводах, приходили поздно, но почти всегда вместе, и каждый вечер становился маленьким праздником. Праздником встречи двух любящих друг друга людей после долгого расставания на целый напряженный день. Сима не могла испортить этот праздник и раз за разом откладывала объяснение на потом.

А потом была суббота, и они все вместе ехали на дачу. Дачный участок был в двадцати километрах, и там было очень хорошо. Рядом протекал канал, чистый и прохладный, а на участке росли виноград, яблони, персики, урюк. Гера сам, своими руками построил домик, небольшой, но уютный, к ним приходили соседи по даче, и Симе было тепло от этих общений. Ведь ее сын был главным инженером большого завода, но в этих отношениях не было спеси начальника, как это было у Маши и Фреди. Были в них уважение и теплота, было дружеское желание помочь, и Сима тихо радовалась тому, что теперь все состоялось в жизни младшего сына.

Теперь она может спокойно умереть. Но только на руках у дочери.

11

В июле Герман со Светланой засобирались в отпуск. Гера два года не был в полноценном отпуске, так, урывками, не позволяли заводские дела, а теперь на них свалилась профсоюзная путевка: туристический переход через Кавказский хребет к Черному морю, и они загорелись предвкушением этого приключения. Конечно, втроем с Володькой, конечно, на машине через всю страну. Сначала заехать в Караганду, Нина писала, что мама тяжело болеет, нужно повидать ее. Затем путь шел через Урал, Волгу, Москву.

В Москве они сделают остановку, постараются встретиться с родственниками. Два маминых брата живут в Москве, и вообще много чего нужно увидеть в Москве, там скоро начнется Олимпиада. Потом они заедут в Белоруссию, там построили новый завод металлоконструкций, туда уехали и теперь работают хорошие друзья Геры. Яша писал, что заводу нужен главный инженер, он договорился с директором, и тот ждет Германа для переговоров. Потом они проедут через Украину, в Киеве живут друзья Светланы, уехавшие туда два года тому назад. Очень хвалят Киев, и вообще, Гера, все уезжают из Джамбула, скоро мы одни здесь останемся. Что ты себе думаешь? Нужно пробиваться в Россию или, в крайнем случае, в Белоруссию.

Герман и сам подумывал об этом, среднеазиатская жара с мая по октябрь выматывала его до предела, экзотика южного края уже приелась, и вообще эти двое были непоседами. Восемь лет на одном месте! Сколько можно?

В мире есть столько интересных мест, а Гера со Светланой еще молоды и полны сил и нетерпения.

А потом, после Киева, они поедут на Кавказ, и там их ждет масса новых впечатлений. В Краснодаре жила родная Люсина тетя Маруся, а в Ставрополе – их добрый сердечный друг и бывший директор Германа Лев Евгеньевич. Он тоже уехал из Джамбула два года тому назад и теперь наслаждается красотами чудесного края. Им предстояли все эти встречи, а затем они пойдут в пеший поход через Кавказский хребет, не через главный, конечно, а через отрог Кавказа, и целую неделю проведут на берегу Черного моря в палаточном лагере в Лазаревском.

Поход начинается в Хадыженске, а там (как все удачно и счастливо складывается для них!) живет сестра Тины Марковны, доброй их знакомой из Джамбула. Тина Марковна ей написала, и там, в Хадыженске, можно оставить машину на время перехода.

А потом, после Черного моря, им предстоит автопробег по северному Кавказу до Баку, переправа на пароме через Каспий и дальше, через Туркмению и Узбекистан, возвращение домой. Все приключения умещались в месяц, но этот месяц будет до предела уплотнен обилием новых, неизведанных впечатлений, и от всего этого шла кругом голова, две головы.

«Атлас автомобильных дорог СССР» – красочная книга в твердом переплете, волнующая воображение путешественника на четырех колесах. Там на многочисленных картах нанесены все автомобильные дороги огромной страны. Главные дороги, всесоюзного значения, нанесенные широкой красной линией артерии, по которым течет кровь автомобильных перевозок. Потом следуют дороги республиканского значения – синие вены, опутавшие страну, и черная паутина местных дорог. В Атласе указаны все города и села, расстояния между ними, заправочные станции и станции техобслуживания, гостиницы и придорожные кафе. Только следи за картой и крути баранку! Конечно, Герман купил такой атлас, новенький, четыре года как вышедший из печати.

Герман был уже опытным автомобильным волком. На своей копейке, той, что он получил по фондам министерства, они со Светланой уже проехали немало. Объехали Киргизию, где у Светланы были родственники, в прошлом году ездили на машине в Новосибирск, где поступила в новосибирскую консерваторию Вера после окончания Карагандинского училища. Объездили южный Казахстан и Узбекистан, а теперь предстоял круиз по незнакомым дорогам через полстраны. Сомнение вызывала прямая дорога от Чу до Балхаша. Все время в Караганду ездили по окружной дороге, через Кызыл-Орду, делая большой крюк, но вот недавно построили новый путь, и в Атласе он вился толстым красным червяком. Дорога всесоюзного значения! Смущало то, что по дороге союзного значения, четыреста пятьдесят километров, в Атласе не было ни одной заправочной станции. Наверное, не успели построить. Ну ничего, три канистры в багажник – и никакие перегоны не страшны.

Выехали рано утром, нагруженные всем необходимым в дальний путь: запас продуктов и бензина, таганок и паяльная лампа – чтобы готовить еду в дороге, – набор запасных частей на случай поломок, палатка на троих. Все было чудесно до Чу, асфальт слегка щербатый, но вполне проходимый, а вот после Чу они ждали чуда – новенькой, недавно построенной дороги!

Чуда не произошло. Через десять километров кончился асфальт, сменившись плохо укатанным гравием, а еще через двадцать километров пропал и гравий. Дорога всесоюзного значения, внесенная во все отчеты и реляции о трудовых победах, нанесенная в карты и атласы жирной красной победной полосой, не была построена! Нет, строительство шло. Кое-где лениво шевелились бульдозеры и грейдеры, нагребая горы земли под дорожное полотно, поднимая облака пыли, но ехать по этим горам было, конечно, невозможно. Предстояло сделать выбор. Трусливо вернуться назад и по круговой дороге, полторы тысячи километров? Или смело вперед, четыреста километров по бездорожью?

Выбор дороги. Как часто в жизни мы сталкиваемся с этой задачей! Как васнецовский витязь, стоим на распутье, опустив копье, задумавшись глубоко, перебирая варианты и возможности. Что ты, витязь, ищешь в этой жизни? Тишины и покоя? Так зачем же ты, витязь, взял с собой копье и надел доспехи? Может быть, тебе следует вернуться назад, домой, снять доспехи и приспособить копье в насест для кур? А если ты выберешь прямую дорогу, полную опасностей, то не будет тебе, витязь, славы и почета. И хватит ли у тебя, витязь, сил и мужества, чтобы преодолеть эти опасности и стать Витязем? Победителем? Принимай решение.

Герман не терпел отступлений и не боялся принимать решений. Выбор дороги – это же не выбор судьбы. Ну, нет гладкого пути, что же, есть в степи грунтовые дороги и тропинки, пробитые кочевниками-людьми и кочевым зверьем. Они вьются в разных направлениях, пересекаются и вполне проходимы в ровной, как стол, каменистой полупустыне. Главное – держаться направления, не уйти в сторону, не затеряться в лишенном ориентиров безбрежье.

Он не учел только, что дорожные машины перемололи сухую землю в пыль на всех окружающих дорогах, и они превратились в реки, текшие серой пылью. Герман закрыл в машине все окна и включил вентиляцию, но пыль все равно проникала всюду, висела в воздухе, закрывая видимость, хрустела на зубах. Герману вспомнились пыльные дороги Узбекистана, где он служил водителем танка. Такие же пыльные реки, такое же палящее, безжалостное солнце и бесцветное, выжженное небо над головой. Когда пыль подбиралась под брюхо машины, он сворачивал на бездорожье, вел машину, объезжая норы сусликов.

За день проехали около двухсот километров, почти полпути, стемнело, и они остановились на ночлег. Установлена палатка, паяльная лампа посылает свой жар в котелок, стоящий на таганке. Вездесущая пыль осела, подчинилась тишине, опустившейся на землю, и яркие звезды зажглись в высоте. Зачаровывающая, загадочная тишина. Они одни в этом мире без границ. Степь, накаленная за день южным солнцем, заснула до утра. Мирно, успокаивающе гудит лишь паяльная лампа и булькает ужин в котелке. Спит, остывая, уставшая за день машина. Устал и Герман. Он растянулся на коврике, прикрыв глаза, но иглистый свет звезд проникает и сквозь смеженные веки.

Их разбудило утреннее солнце. Быстро-быстро, полчаса на сборы и – вперед, пока степь не превратилась в раскаленную сковородку.

Вторая передача, третья, снова вторая. Колеса жигуленка вязнут в дорожной пыли, только бы выдержал, не перегрелся мотор! Несколько раз пытался свернуть с пыльной колеи, но ближе к Балхашу степь вздыбилась каменистым нагорьем, ощетинилась острым плитняком, и вот уже шестой час с утра приходится ползти на брюхе. Каждый разъезд со встречными машинами – цирковой трюк, на первой передаче, правым колесом – по вздыбившейся, каменистой обочине. Хорошо, что встречных мало. Идиотов, решившихся, подобно ему, Герману, на безумную поездку по этой дороге, немного, в основном это грузовые машины, по работе, по нужде. Пот течет по лицу, оставляя грязные бороздки, хорошо, что взял в дорогу защитные очки, да и те приходится протирать тряпкой.

Светлана закутала лицо скатертью, узкая щелка оставлена лишь для одного глаза, она терпит, не хнычет. Где же этот проклятый Балхаш? Когда кончится эта проклятая пылюка и эта проклятая дорога?! Впереди на дороге – глубокая рытвина. Герман разгоняет машину, она ныряет в омут, и пыль черной массой перехлестывает через лобовое стекло. Педаль газа выжата до предела, только бы не заглохнуть, только бы выбраться на взгорок из пыльной могилы!

Он не подвел, родной жигуленок! Выскочил, отряхаясь от праха, и перед ними открылась дивная картина – справа по ходу голубела вода озера, вдали, на горизонте, виднелись городские строения Балхаша, а рядом, в двухстах метрах, начиналась ДОРОГА! Настоящая, асфальтовая! Они добрались!

Они вышли из машины, повернулись лицом друг к другу и, давясь от смеха, показывали на себя пальцами: «По-осмотри на себя!» – «А ты на кого похож?»

Чумазые, с всклокоченными волосами и воспаленными глазами, они были похожи на дикарей с заброшенных островов. Они и чувствовали себя дикарями, вырвавшимися из плена, восторженно прыгали на берегу озера, срывали с себя запыленные одежды и плюхались в чистую прохладную воду.

А потом, отмывшись, долго выгребали пыль из всех уголков машины, любовно отмывали ее, гладили по теплым бокам – не подвела, голубушка, – перетряхивали все свои вещи. Сегодня они не поедут дальше, устроят себе отдых на берегу озера.

12

Симе становилось хуже с каждым днем. Болезнь, жившая в ней и медленно набиравшая силу, с начала лета вспыхнула, как адское пламя. Так крохотный уголек, выкатившийся из печки и через щель в полу попавший в подполье, тлеет, остывая, пускает струйку сизого дыма. Если изба крепкая и не старая, угольку нет жизни в подполье, и он угасает. Но если она расшатана временем и суровыми непогодами, сквозь щели проникает сквозняк, и тогда уголек находит пищу – сухие былинки, скопившиеся годами, начинают свое губительное тление, медленно и постепенно разгораются, охватывая все большее пространство. Уже не остановить ненасытного огненного зверя, ему тесно в подполье, и сатанинские языки вырываются наружу, пожирая все, что строилось и копилось многие годы.

– Вы собираетесь поместить Вашу маму в больницу? – спросил Нину доктор, посетивший ее в прошлом месяце.

– Конечно, нет, – ответила Нина. – Я понимаю, что маме недолго осталось жить, и хочу сколько возможно скрасить ее последние дни.

– В таком случае я подошлю Вам медсестру, Анну Николаевну, добрую, сердечную женщину, она при необходимости будет делать болеутоляющие уколы. К сожалению, это все, чем мы можем помочь Вашей маме. Только… Медсестры у нас так мало получают за свой нелегкий труд… Вы меня понимаете?

– Конечно, доктор, – заторопилась Нина. – Спасибо Вам. Я сделаю все что нужно.

Самыми тяжкими были долгие, бессонные ночи. Действие укола, который сделала вечером Аннушка, кончалось в середине ночи, и Сима просыпалась, ощущая, как боль постепенно и неумолимо захватывала все ее тело. Дотерпеть до рассвета, лишь только дотерпеть до утра, когда снова придет Аннушка.

Ей нужно закончить все свои земные дела. Она простилась с Фредей, простила ему все прошлые обиды. Она помогла оставшимися деньгами внуку Саше расплатиться за кооперативную квартиру и порадовалась их с Галей маленькому счастью. Осталось попрощаться с Герой и с любимой внучкой Верочкой. Гера уже в дороге, должен приехать завтра, а Верочка написала, что сдает досрочно экзамены за второй курс в новосибирской консерватории. Осталось немного, ты, бабушка, потерпи, я скоро приеду, и мы отметим твой день рождения восьмого июля.

Рассвет только начал сочиться в окно напротив. Аннушка приходит в половине седьмого, и Симе предстоит терпеть эту поднимающуюся, невыносимую боль еще два часа. Нужно стиснуть зубы, чтобы не вырвался стон, не разбудить Нину. Стиснуть зубы… «А зубов-то уже давно у меня нет, – невесело думает она. – Потеряла все по долгой дороге жизни». Нескончаемо долгой и трудной была эта дорога, и она смертельно устала. Больше нет ни сил, ни желания жить. Дотерпеть до утра… Она пытается поудобней устроить свое невесомое, исхудавшее тело, но каждое движение приносит новую боль…

Нина пробуждается рано. Вглядывается в искусанные материнские губы, в боль, застывшую в ее темных, провалившихся глазах.

За что, Боже, ты терзаешь ее? Она же святая великомученица, моя мама! Где же справедливость на этой земле?

– Ну вот, еще чуть-чуть потерпеть осталось, сейчас придет Анна Николаевна. Сегодня должен приехать Гера, они выехали позавчера, но мне рассказывали, что дорога очень трудная. Если не сегодня, то завтра обязательно. А Верочка вчера должна была сдать экзамен по специальности, и у нее останется еще два экзамена, так что через неделю, самое позднее, она прилетит, ты ведь дождешься ее? А я сейчас разогрею тебе бульон, куриный бульон, вчера сварила… Нужно, нужно хотя бы чашку бульона выпить. Тебе нужны силы, чтобы дотерпеть, дождаться. Я пошла на кухню, десять минут потерпи.

Стрелки часов ползут страшно медленно. До половины седьмого проходит целая вечность… наконец звонок в дверь. Это Аннушка. Спасительный укол… и Сима проваливается в небытие, где нет боли, нет тревог, нет ничего.

Герман со Светланой и Володькой приехали лишь на следующий день, возбужденные, загорелые, наперебой рассказывали о своих дорожных приключениях и о том, что ждет их впереди… Но если маме очень плохо…

– Нет, Гера, со мной все хорошо, – вдруг заявила Сима, – не волнуйтесь, не меняйте своих планов.

Нина не могла поверить своим глазам. Накануне мама велела достать ее любимое праздничное платье, черное с белым воротничком, велела причесать ее и теперь сидела, спокойная, в какой-то трагической красоте, помолодевшая, отринувшая страшную болезнь, терзавшую ее. Она собрала все оставшиеся силы, чтобы не испортить своими страданиями отпуск сына. Ее страдания не должны омрачить радость этой семьи. Уже шесть лет прошло, как они вместе, но Гера и Светлана по-прежнему были молоды и влюблены.

Они уезжали следующим утром, и едва дверь закрылась за ними, силы оставили Симу.

– Все. Я больше не могу, – простонала она, опустившись на подушку. – Когда же, Господи, ты избавишь меня от этих мучений?

– Мама, потерпи еще немного, еще два дня, – умоляла ее Нина. – У Верочки остался один экзамен, она уже взяла билет на самолет. Ты ведь дождешься ее? Ну вот, значит, нужно выпить чашку бульона.

Держать чашку в руках мама уже не могла, и Нина поила ее из чайной ложечки, как больного ребенка. Оставшиеся два дня были кошмаром для обеих. Уколы, которые делала Аннушка уже три раза в день, лишь чуть смягчали боль. Все это время Нина провела, сидя у постели мамы, забываясь иногда в тревожном сне, пробуждаясь от стонов умирающей. Дни смешались с ночами, превратились в бесконечную серую пелену. Невестка Галя приходила с работы, сменяла Нину на три-четыре часа, и Нина проваливалась в бездонную пропасть сна.

…Верочка вбежала, запыхавшаяся, бросилась к постели:

– Бабушка-а!

– Ве-е-роч-ка… – она дождалась, угасающим взором она увидела любимую внучку.

Теперь не нужно было больше мучиться, собирать последние силы. Она уходила в другой мир, где не было боли и горя, и перед ней открывался тоннель, заполненный ярким, божественным светом.

Где обитают души ушедших? Физики, астрономы обшарили всю Вселенную, макромир и микромир, и не обнаружили следов пребывания где-либо душ или духов наших близких. Может быть, они обитают в каком-то другом измерении, недоступном нам, телесным? Герман был материалистом, сомневающимся материалистом, он был уверен, что мир не совсем материален, что он в какой-то части идеален, потому что люди живут в мире иллюзий и мифов, ими же сотворенных. Люди по-другому не могут, иначе их жизнь лишилась бы эмоциональной окраски, превратилась бы в серое стоячее болото. А вот в жизнь после смерти Герман не верил. В молодости увлекался эзотерикой и непознанным, взахлеб читал книжки о чудесах и магии, но с возрастом излечился от этой болезни.

Но! В жизни Германа были моменты, он неоднократно попадал в ситуации, когда должен был погибнуть или тяжело пострадать, и каждый раз какая-то неведомая сила, точно мягкое крыло ангела, отводила его от пропасти. И когда это происходило, он долго приходил в себя и спрашивал: что это было?

Он знал, что это была рука его мамы.

Content

Эдуард Дипнер
Серафима

Часть первая

* * *

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть третья

2

3

4

5

7

8

9

10

11

12