Теа фон Харбоу

Метрополис

Вручаю эту книгу тебе, Фрид

Эта книга не образ современности.

И не образ будущего.

Действие ее происходит в Нигде.

Она не служит ни движениям, ни классам, ни партиям.

Эта книга – история, вырастающая вокруг постижения:

Посредником меж мозгом и руками до́лжно быть сердцу.

Теа фон Харбоу

Thea Gabriele von Harbou

METROPOLIS

Печатается по изданию:

August Scherl, G.m.b.h., Berlin, 1926

© Перевод. Н. Федорова, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

I

Раскаты большого органа гудели громом, который, подобно встающему исполину, упирался в свод высокого помещения, грозя разнести его вдребезги.

Фредер запрокинул голову, широко открытые, жгучие глаза невидящим взором недвижно вперились в вышину. Из хаоса органных голосов руки его лепили музыку, сражались с вибрациями звуков, пронизанные ими насквозь.

Никогда в жизни слезы не подступали так близко, и в блаженной беспомощности он уступил жаркой влаге, слепящей глаза.

Над ним – лазурит небосвода, где реет двенадцатеричная тайна, золотые фигуры зодиака. А выше, над ними, семь венчанных – планеты. И высоко-высоко надо всем – сияющие серебром несчетные тысячи звезд: мирозданье.

Пред повлажневшими глазами органиста звезды закружились под его музыку в торжественно-могучем хороводе.

Рокочущие наплывы звуков обратили стены в ничто. Орган Фредера стоял теперь среди моря. Будто риф, о который бились косматые волны. В шапках пены мчались они одна за другой, и самой свирепой всегда была седьмая.

Но высоко над морем, ревущим в кипенье валов, торжественно-могучим хороводом кружили небесные звезды.

Сотрясенная до основания, старушка Земля в испуге пробудилась от сна. Реки ее иссыхали, горы рушились. Разверстые глубины изрыгали огонь. Земля и все, что было на ней, горели в пожаре. Волны моря обернулись пламенными валами. Орган пылал – гремящий факел музыки. Земля, море и полыхающий гимнами орган с грохотом рухнули и стали пеплом.

Но высоко над разгромом и пустотой спаленного творения торжественно-могучим хороводом кружили небесные звезды.

И вот средь клубов серого пепла поднялась на трепетных крыльях одинокая, несказанно прекрасная птица в оперенье из самоцветов. Исторгла горестный крик. Ни одна птица, что когда-либо жила на Земле, не горевала так благозвучно и так отчаянно.

Она парила над пеплом дотла изничтоженной Земли. Парила здесь и там, не зная, где опуститься. Парила над гробницей моря и над мертвым телом Земли. Никогда с той поры, как мятежные ангелы пали с небес в преисподнюю, не сотрясал воздух крик такого отчаяния.

Но вот одна звезда отделилась от торжественно-могучего хоровода и приблизилась к мертвой Земле. Нежнее лунного был ее свет и повелительнее солнечного. В музыке сфер ее голос звучал прекраснее всего. Он окутал горюющую птицу своим нежным сиянием, могучим, как божество, и зовущим: ко мне… ко мне!..

И тогда самоцветная птица покинула гробницу моря и Земли, подставила поникшие крылья могучему зову, и он подхватил ее. Покоясь в колыбели света, она вознеслась в вышину, и запела, и стала голосом сфер, и исчезла в вечности…

Пальцы Фредера соскользнули с клавиш. Он наклонился вперед, спрятал лицо в ладонях. Зажмурился, крепко-крепко, пока не увидел под веками огненный танец звезд. Ничто не помогало ему, ничто! Повсюду, повсюду, в мучительной и блаженной вездесущности стояло перед ним одно-единственное лицо.

Строгий лик девы, ласковый лик матери – му́ка и услада, которую он, увидев всего лишь раз, бесконечно призывал и для которой его истерзанное сердце не ведало имени, кроме одного, извечного:

Ты… ты… ты!..

Он уронил руки, поднял взгляд к прекрасному своду высокого помещения, в котором стоял орган. Из бездонной небесной синевы, из безупречного золота звездных фигур, из таинственного сумрака вокруг смотрела на него девушка с убийственной строгостью чистоты, прислужница и госпожа, непорочность… и притом сама прелесть: прекрасное чело в венце доброты, голос – сострадание, каждое слово – песня. Но она отвернулась, шагнула прочь, исчезла… не отыскать ее… нигде, нигде…

– Ты! – воскликнул Фредер. Плененный возглас бился о стены и не находил выхода.

Одиночество сделалось совершенно нестерпимым. Фредер встал, распахнул двустворчатую дверь. В слепящей яркости перед ним открылась мастерская. Он зажмурил глаза и замер, едва дыша, чувствуя безмолвную близость слуг, ждущих распоряжений, что позволят им ожить.

Об одном из них – тощем, с вежливым лицом, никогда не менявшим выражения, – Фредер знал: достаточно словечка, и, если легкие ноги девушки еще ступают по земле, Тощий ее найдет. Но ведь не пустишь ищейку по следу священной белой лани, коли не желаешь быть про́клятым и до конца дней своих влачить жалкую, беспросветную жизнь.

Не глядя на Тощего, Фредер видел, как тот сверлит его взглядом. Он знал: безмолвный человек, которого отец назначил ему всемогущим защитником, был и его стражем. По горячке ночей, лишенных сна, по горячке работы в мастерской, по горячке органной игры, взывающей к Богу, Тощий определял уровень эмоций у сына своего великого владыки. Отчетов он не подавал, да их и не требовали. Но если вдруг потребуют, он, конечно, предоставит подробнейший, идеальный дневник – начиная от числа тяжких шагов, какими измученный человек одну за другой растаптывает минуты своего одиночества, и заканчивая тем, как он сжимает лоб усталыми, тоскующими ладонями.

Возможно ли, чтобы этот всезнайка ничего не ведал о ней?

Он ничем не выдавал, что понимает перелом в настрое и существе своего молодого господина, происшедший после того единственного дня в «Клубе сыновей». Но умение никогда себя не выдавать принадлежало к числу больших секретов тощего тихони, и, хотя доступа в «Клуб сыновей» он не имел, Фредер отнюдь не был уверен, что клубные законы остановят отцовского агента, у которого предостаточно денег.

Фредер чувствовал себя беззащитным, раздетым донага. Беспощадный к сокровенному, свирепо-яркий свет заливал и его, и каждый предмет в его мастерской, расположенной едва ли не выше всего в Метрополисе.

– Я хочу побыть совсем один, – тихо сказал он.

Слуги беззвучно исчезли, ушел и Тощий. Но ведь все эти двери, что закрывались без малейшего шума, могли снова чуточку приоткрыться, опять-таки без малейшего шума.

Тоскливым взглядом Фредер обвел двери мастерской.

Улыбка, весьма горестная, оттянула вниз уголки губ. Он был сокровищем, которое необходимо беречь, как берегут сокровища короны. Сын великого отца, притом единственный.

Вправду единственный?..

Вправду единственный?..

Мысли его вновь вернулись к началу круговорота, вновь возникла та картина, вновь он видел и переживал…

«Клуб сыновей» владел, пожалуй, самым красивым домом Метрополиса, и неудивительно. Ведь этот дом подарили своим сыновьям отцы, которым каждый оборот каждого машинного колеса приносил золото. Скорее даже не дом, а целый городской квартал. Там были театры и кинодворцы, аудитории и библиотека, где найдется любая книга, напечатанная на любом из пяти континентов, ипподромы, и стадион, и достославные «Вечные сады».

Располагались там и весьма просторные апартаменты для молодых сыновей заботливых отцов, а также квартиры безупречных слуг и красивых, благовоспитанных прислужниц, на чье обучение уходило больше времени, чем на выведение новых сортов орхидей.

Главнейшая их задача заключалась в том, чтобы всякий час выглядеть приятно и без капризов пребывать в веселом расположении духа, и в соблазнительных своих нарядах, с накрашенными личиками, в масках на глазах, в белоснежных париках, подобно цветам источая благоухание; они походили на хрупких кукол из фарфора и парчи, созданных рукою художника, на подарки, не покупные, но прелестные.

Фредер нечасто наведывался в «Клуб сыновей». Предпочитал мастерскую и звездную часовню, где стоял его орган. Однако ж, когда у него порой возникало желание окунуться в неистовую радость состязаний на стадионе, он был самым неистовым из всех и, смеясь, как юный бог, играючи шел от победы к победе.

Вот и в тот день… и в тот день…

Все тело было еще проникнуто ледяным холодом падающей воды, каждый мускул еще трепетал восторгом победы, он лежал, вытянувшись во весь рост, глубоко дыша, улыбаясь в упоении, совершенно расслабленный, чуть ли не шальной от счастья. Молочное стекло крыши над «Вечными садами», омытое светом, сияло, словно опал. Маленькие, хрупкие женщины порхали вокруг, лукаво и ревниво ожидая, из чьих рук, из чьих тонких, нежных пальчиков он угостится фруктами, каких пожелает.

Одна стояла в стороне, смешивала ему напиток. От бедер к коленям пышными складками падала искристая парча. Скромно сомкнув стройные голые икры, она казалась статуэткой слоновой кости, в пурпурных туфельках с острыми, загнутыми вверх мысками. Хрупкий торс возвышался над бедрами и – она об этом не ведала – трепетал в том же ритме, в каком вздымалась грудь мужчины. Накрашенное личико под прикрывающей глаза маской излучало заботу и внимание к делу ее неутомимых рук.

Губы не были накрашены и все же рдели гранатом. Она улыбалась, готовя напиток с такой самозабвенностью, что остальные девушки звонко рассмеялись.

Смех заразителен, и Фредер тоже рассмеялся. Но веселье девушек достигло вершины, когда та, что смешивала напиток, не понимая, над чем они смеются, залилась краской смущения от гранатовых губ до самых бедер. Громкий смех привлек внимание друзей, и без всякой причины, просто оттого, что молоды и беззаботны, они присоединились к веселой шумихе. Счастливым многоцветьем радуги взрывы смеха звенели над молодыми людьми.

Как вдруг… вдруг Фредер повернул голову. Руки его, лежавшие на бедрах той, что смешивала напиток, разжались и безвольно упали. Смех умолк. Друзья замерли в неподвижности. Ни одна из маленьких, парчовых, полуодетых женщин не шевелилась. Все лишь стояли и смотрели.

Дверь «Вечных садов» отворилась, впустив вереницу детей. Они держались за руки; лица серые, древние, как у гномов. Точь-в-точь призрачные скелетики в выцветших обносках и халатах. Волосы бесцветные, глаза тоже. Ноги босые, тощие. Все они безмолвно следовали за своей предводительницей.

А предводительницей была девушка. Строгий лик девы. Ласковый лик матери. В обеих руках – по худенькой руке ребенка. Она не двигалась, только с убийственной строгостью чистоты поочередно оглядела молодых мужчин и женщин. Прислужница и госпожа, непорочность и притом сама прелесть: прекрасное чело в венце доброты; голос – сострадание; каждое слово – песня.

Она отпустила детей, простерла руку и, указывая на друзей, сказала детям:

– Смотрите, вот ваши братья!

А друзьям, указывая на детей, сказала:

– Смотрите, вот ваши братья!

Она ждала, не двигалась, и взгляд ее покоился на Фредере.

Затем пришли слуги, привратники. В этих стенах из мрамора и стекла, под опаловым куполом «Вечных садов» ненадолго воцарилась небывалая суматоха – шум, негодование, замешательство. Девушка словно все еще ждала. И никто не смел прикоснуться к ней, хотя она стояла среди серых детских призраков совершенно беззащитная. И не сводила глаз с Фредера.

Но вот она отвела взгляд, слегка наклонилась, снова взяла детей за руки, повернулась и вывела их вон. Дверь за нею захлопнулась; слуги исчезли, без устали извиняясь, что не сумели предотвратить инцидент. Все вокруг – пустота и безмолвие. Не будь у каждого из тех, перед кем явилась девушка с ее серой детской процессией, такого множества соочевидцев, они бы, пожалуй, могли поверить, что все это им пригрезилось.

Подле Фредера, на блестящем мозаичном полу, безудержно рыдая, сидела та, что смешивала напиток.

Фредер безучастно наклонился к ней, помедлил, как бы к чему-то прислушиваясь, и неожиданно резким движением сорвал с ее глаз узкую черную маску.

Девушка вскрикнула, будто оказалась донага раздета. Руки взлетели вверх, ощупали лицо и застыли в воздухе.

Накрашенное личико испуганно смотрело на Фредера. Глаза, ничем не прикрытые, совершенно обезумели, совершенно опустошились. В этом личике, у которого отняли искусительность маски, больше не было тайны.

Фредер выпустил из рук черную маску. Та, что смешивала напиток, поспешно схватила ее, спрятала лицо. Фредер огляделся по сторонам.

«Вечные сады» блистали. Красивые люди вокруг, хотя и слегка растерянные сейчас, отличались холеностью, чистой сытостью. От них веяло ароматом свежести, напоминавшим дыхание росистого сада.

Фредер глянул на себя. Как и все юноши в «Доме сыновей», он был одет в белый шелк, который надевался лишь раз, и в удобные мягкие туфли на подошве, позволявшей двигаться бесшумно.

Он перевел взгляд на друзей. Эти люди никогда не уставали, разве что от игры, никогда не потели, разве что от игры, и дух у них никогда не захватывало, разве что от игры. Веселые состязания служили только для того, чтобы еда и питье пошли им на пользу, чтобы они хорошо спали, не испытывая проблем с пищеварением.

Накрытые для сыновей столы, как всегда, полнились нетронутыми яствами. Золотистое вино и пурпурное, на льду или в тепле, дожидалось их там, подобно маленьким хрупким женщинам. Вновь заиграла музыка. Она умолкла, когда девичий голос произнес четыре тихих слова: «Смотрите, вот ваши братья!» И еще раз, меж тем как взгляд покоился на Фредере: «Смотрите, вот ваши братья!» Точно в приступе удушья, Фредер вскочил на ноги. Женщины в масках не сводили с него глаз. Он ринулся к двери. Пробежал по коридорам и лестницам, очутился у выхода.

– Кто была эта девушка?

Неловкое пожатье плеч. Извинения. Слуги понимали: инцидент непростительный. Увольнений будет предостаточно. Мажордом аж побелел от ярости.

– Я не хочу, – сказал Фредер, глядя в пространство, – чтобы из-за этого инцидента кто-нибудь пострадал. Не надо никого увольнять… Я не хочу…

Мажордом молча поклонился. В «Клубе сыновей» он привык к капризам.

– А что это за девушка… никто не скажет?

Нет. Никто. Только вот если прикажут произвести розыски?..

Фредер молчал. Думал о Тощем. Мотнул головой, сначала еле заметно, потом резко: нет…

Не пустишь ведь ищейку по следу священной белой лани…

– Не надо ее искать, – ровным голосом сказал он.

На лице он чувствовал бездушный взгляд этого чужака, платного агента. Чувствовал себя жалким, оскверненным. В расстроенных чувствах, вконец поникнув духом, будто с отравой в жилах, он покинул клуб. Пошел домой, точно в ссылку. Закрылся в мастерской, углубился в творчество. Ночи напролет проводил за инструментами, всеми силами призывая к себе страшное одиночество Юпитера и Сатурна.

Ничто ему не помогало, ничто! В мучительной, блаженной вездесущности перед ним являлось одно-единственное лицо – строгий лик девы, ласковый лик матери.

И голос: «Смотрите, вот ваши братья!» И сияние славы небесной, и упоение работы – все напрасно. Даже изничтожающий моря органный прибой был не в силах изничтожить тихий голос девушки: «Смотрите, вот ваши братья!» Боже мой, Боже мой…

Мучительным рывком Фредер повернулся, шагнул к своей машине. Что-то вроде облегчения скользнуло по его лицу при виде блестящего творения, ведь ожидало оно только его, и все стальные сочленения, все заклепки, все пружины рассчитал и создал он сам.

Творение его было невелико, а оттого, что стояло в огромном помещении, залитое потоком солнечного света, казалось еще меньше. Но мягкий блеск металлов и благородный стремительный изгиб передней части, будто даже в покое оно как бы готовилось к прыжку, сообщали ему толику беспечной божественности идеально прекрасного животного, которое не ведает страха, потому что знает о своей непобедимости.

Фредер погладил свое творение. Легонько уткнулся лбом в машину. С невыразимой нежностью ощутил ее прохладные, гибкие члены.

– Сегодня ночью, – сказал он, – я буду с тобой. Всецело предамся тебе. Волью в тебя мою жизнь и дознаюсь, способен ли я тебя оживить. Быть может, почую твою вибрацию и зачаток активности в твоем инертном теле. Быть может, почую упоение, с каким ты устремляешься в беспредельную стихию и несешь меня – человека, что создал тебя, – сквозь исполинское море полуночи. Над нами Плеяды и печальная красота луны. А мы поднимаемся все выше. Холмом остается под нами Гауришанкар [1]. Ты мчишь меня, и я понимаю: ты унесешь меня ввысь, насколько я захочу…

Он осекся, закрыл глаза. Дрожь, сотрясавшая его, откликнулась вибрацией безмолвной машины.

– Но, быть может, – продолжал он беззвучно, – быть может, любимое мое создание, ты еще и чувствуешь, что моя любовь принадлежит тебе уже не безраздельно. Нет на свете ничего мстительнее, чем ревность машины, полагающей себя заброшенной. Да, я знаю… Вы очень властны… «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим…» [2] Верно? Стоит мысли хоть немного отвлечься от вас, вы сей же час это чуете и становитесь на дыбы. Разве могло укрыться от тебя, что не все мои помыслы о тебе? Я не виноват. Меня околдовали, машина. Я прижимаюсь к тебе лбом, но его тянет к коленям девушки, даже имя которой мне неведомо…

Фредер умолк, затаил дыхание. Поднял голову, прислушался.

Сотни и тысячи раз он слышал в городе вот этот самый звук. Однако ж, как ему мнилось, сотни и тысячи раз не разумел его.

Звук был безмерно прекрасен и притягателен – глубокий, рокочущий, мощнее любого звука на свете. Голос сердитого океана, голос стремительных потоков и близких гроз утонул бы, ничтожный, в этом демоническом звуке. Лишенный резкости, он пронизывал все стены и все предметы, которые, пока он длился, как бы трепетали в нем; вездесущий, он шел сверху и снизу, прекрасный и жуткий, – неотвратимое повеление.

Он витал высоко над городом. Был голосом города.

Метрополис подавал голос. Машины Метрополиса ревели, требовали пищи.

Фредер раздвинул стеклянные двери, чувствуя, как они вибрируют, будто струны под смычком. Вышел на узкую галерею, опоясывающую этот едва ли не самый высокий дом Метрополиса. Неумолкающий рев объял его и захлестнул.

Сколь ни огромен Метрополис, во всех концах его этот повелительный рев был внятен одинаково громко и мощно.

Фредер смотрел поверх города на постройку, которую всюду на свете называли Новой Вавилонской башней.

В навершии Вавилонской башни, словно в черепной коробке, обитал тот, кто был мозгом Метрополиса.

Пока этот человек – поистине воплощение понятия труда, презирающий сон, механически поглощающий еду и питье, – нажимал пальцем на синюю металлическую пластинку, к которой доныне никто, кроме него, не прикасался, голос города машин, Метрополиса, ревел, требовал пищи, пищи, пищи…

А пища требовалась особая – живые люди.

И живая пища подходила массами. Шла по дороге, по собственной дороге, которая никогда не пересекалась с другими людскими дорогами. Накатывала широким, бесконечным потоком. Строем в двенадцать шеренг. Шагала в ногу. Мужчины, мужчины, мужчины – все одеты одинаково; от шеи до щиколоток в синих холщовых робах, босые ноги в одинаковых грубых башмаках, волосы полностью прикрыты одинаковыми черными шапками.

И лица у всех одинаковые. И все словно одного возраста. Шагали, вытянувшись во весь рост, но сутулясь. Не поднимали голову, но выдвигали ее вперед. Не шли, но переставляли ноги. Открытые ворота Новой Вавилонской башни, машинного центра Метрополиса, засасывали эти массы в себя.

Навстречу, но мимо них ползла другая колонна: использованная смена. Выплескивалась бесконечным широким потоком. Строем в двенадцать шеренг. Шагала в ногу. Мужчины, мужчины, мужчины – все в одинаковой одежде. От шеи до щиколоток в синих холщовых робах, босые ноги в одинаковых грубых башмаках, волосы плотно обтянуты одинаковыми черными шапками.

И лица у всех одинаковые. И все словно десяти тысяч лет от роду. Шли, опустив руки, повесив голову. Да, они переставляли ноги, но не шли. Открытые ворота Новой Вавилонской башни, машинного центра Метрополиса, выплевывали эти массы, как прежде засасывали их в себя.

Когда новая живая пища исчезла в воротах, ревущий голос наконец-то умолк. Снова стал внятен безостановочный пульсирующий гул великого Метрополиса, и теперь он казался тишиною, глубоким покоем. Тот, что сидел в черепной коробке города машин и был его могучим мозгом, отнял руку от синей металлической пластинки.

Через десять часов он опять заставит машинного зверя рычать. И через десять часов опять. И так снова и снова, никогда не нарушая десятичасовой интервал.

Метрополис не знал воскресных дней. Метрополис не ведал ни праздников, ни торжеств. В Метрополисе стоял Собор, самый святой на свете, щедро украшенный готическим декором. В давние времена, знакомые одним только хронистам, увенчанная звездами дева в золотом плаще слала с его башни-звонницы материнскую улыбку благочестивым красным кровлям внизу, ведь компанию прелестной деве составляли лишь голуби, гнездившиеся в пастях гаргулий, да названные в честь четырех архангелов колокола, из которых Святой Михаил был прекрасней всех.

Говорили, что мастер, отливший этот колокол, стал ради него мошенником, поскольку крал серебро, освященное и неосвященное, и вливал его в металлическое тело колокола. Он поплатился за свое деяние тяжкой смертью на плахе, под колесами боли. Правда, говорили, что умер он очень весело, ведь Архангел Михаил звонил ему на смертном пути так чудесно, мощно и трогательно, что всяк думал: святые не иначе как уже простили грешника, коли звонят ему навстречу в небесные колокола.

Конечно, Архангелы по-прежнему пели стародавними бронзовыми голосами; но, когда Метрополис ревел, даже Святой Михаил и тот веселился. Новая Вавилонская башня и ее дома́-сотоварищи холодными пиками вздымались высоко над звонницей Собора, и юные девушки в рабочих цехах и на радиостанциях смотрели из окон тридцатого этажа на увенчанную звездами деву внизу, как она в былые времена смотрела на благочестивые красные кровли. Только вот вместо голубей над Собором и городом мельтешили теперь летучие машины, гнездясь на крышах, откуда ночами ярко светящиеся стрелы и круги указывали пилотам направление и места посадки.

Владыка Метрополиса уже не раз подумывал снести Собор, который утратил всякий смысл и был в пятидесятимиллионном городе только дорожной помехой.

Но адепты яростной маленькой секты готиков во главе с Дезертусом, то ли монахом, то ли юродивым, дали торжественный обет: если кто-нибудь из богомерзкого города Метрополиса дерзнет тронуть хоть один камень Собора, они не успокоятся, пока богомерзкий город Метрополис не будет лежать в руинах у подножия их храма.

Владыка Метрополиса пренебрегал угрозами, составлявшими шестую часть его ежедневной почты. Но ему было не по нраву бороться с противниками, вере которых уничтожение будет только на руку. Великий мозг, чуждый жертвоприношений усладам, предпочитал преувеличивать, а не преуменьшать непредсказуемую силу жертв и мучеников, передающуюся их последователям. Да и вопрос разрушения Собора покуда стоял не настолько остро, чтобы готовить предварительную смету расходов. Но в урочный час стоимость сноса превзойдет затраты на строительство Метрополиса. Готики были аскетами, а владыка Метрополиса по опыту знал, что подкуп миллионера обходится дешевле, чем подкуп аскета.

Не без странного ощущения горечи Фредер думал о том, сколько раз еще великий владыка Метрополиса позволит ему в любой погожий день лицезреть спектакль, частью которого был Собор: когда солнце опускалось за Метрополисом к горизонту и дома становились горами, а улицы – долами, когда изо всех окон, со стен домов, с крыш и из недр города выплескивались потоки света, словно хрустящего от холода, когда начиналась безмолвная перепалка световых реклам, когда прожектора всех цветов радуги принимались играть вокруг Новой Вавилонской башни, когда автобусы оборачивались вереницами огнедышащих чудовищ, а маленькие автомобили мелькали, будто светящиеся рыбки в безводной морской пучине, когда из невидимых гаваней подземки сочилось всегдашнее магическое сияние, по которому волнами пробегали летучие тени, – тогда в этом безбрежном океане света, растворяющего в своем блеске все и всяческие формы, один лишь Собор стоял черным, непоколебимым сгустком тьмы, в своей непроглядности он как бы отделялся от земли, воспаряя все выше и выше, и в этой вихревой сумятице он единственный, казалось, пребывал в покое и господствовал над всем.

Но дева на верхушке звонницы-башни словно обладала собственным мягким звездным светом и, отрешенная от черноты камня, парила над Собором на серпе серебряной луны.

Никогда Фредер не видел ее лица и все же знал его настолько хорошо, что мог бы нарисовать: строгий лик девы, ласковый лик матери…

Он наклонился, крепко стиснув ладонями железные перила, и попросил:

– Посмотри на меня, дева! Посмотри на меня, мать!

Луч прожектора копьем вонзился в глаза, и он сердито зажмурился. Стремительная ракета со свистом чиркнула по небу, оставив в блеклом сумраке наступающего вечера текучую каплю-слово: «Иосивара»…

Странно белые и ослепительно сияющие парили в вышине над каким-то невидимым домом буквы – «Кино».

Все семь цветов радуги холодно и призрачно пламенели в безмолвном круженье. Гигантский циферблат часов на Новой Вавилонской башне купался в слепящем перекрестном огне прожекторов. А с блеклого, бесплотного неба снова и снова капало слово – «Иосивара»…

Фредер не отрывал взгляда от часов Новой Вавилонской башни, где секунды вспыхивали и гасли, точно вздохи молний, неудержимо сменявшие одна другую. Прикидывал, сколько времени минуло с тех пор, как голос Метрополиса ревел, требуя пищи, пищи, пищи. Он знал: за яростной пляской секундных молний на Новой Вавилонской башне располагалось просторное помещение с почти голыми стенами – узкие окна от пола до потолка, повсюду щиты управления, а в самой середине стол, хитроумный инструмент, творение владыки Метрополиса, который в одиночку на нем и играл.

На жестком стуле перед инструментом – воплощение великого мозга: владыка Метрополиса. Справа от него – чувствительная синяя пластинка, к которой он, когда достаточное число секунд бурно канет в вечность, с безошибочной уверенностью исправной машины протянет руку, чтобы Метрополис снова взревел: пищи, пищи, пищи…

В этот миг Фредер, как всегда, не мог отделаться от ощущения, что потеряет рассудок, если еще раз услышит алчущий пищи рев Метрополиса. И, уже убежденный в бесцельности своего предприятия, он отвернулся от безумства городских огней и отправился навестить владыку Метрополиса, что звался Иох Фредерсен и был его отцом.

II

Черепная коробка Новой Вавилонской башни полнилась числами.

Из незримого источника, произнесенные ясным, негромким, ровным голосом, числа ритмично падали сквозь почти ощутимо плотный воздух просторного помещения, скапливались, словно в бассейне, на столе, за которым работал великий мозг Метрополиса, обретали материальность под карандашами его секретарей. Восьмеро молодых людей походили друг на друга как братья, хотя таковыми не были. Сидели они, точно каменные изваяния, у которых двигались только пальцы пишущей правой руки, но каждый из них в отдельности с потным лбом и приоткрытыми губами казался воплощением крайнего напряжения.

Ни один не поднял головы, когда вошел Фредер. В том числе и отец.

Под третьим громкоговорителем горела бело-красная лампочка.

Вещание из Нью-Йорка.

Иох Фредерсен сравнивал данные вечерних курсов с таблицами, разложенными перед ним. Лишь один раз послышался его голос, совершенно бесстрастный:

– Ошибка. Повторный запрос.

Первый секретарь вздрогнул, нагнулся еще ниже, встал и бесшумно удалился. Левая бровь Иоха Фредерсена чуть приподнялась, когда он, не поворачивая головы, проводил уходящего взглядом.

Крошечный, коротенький карандашный штрих перечеркнул некое имя.

Бело-красная лампочка все горела. Голос не умолкал. Числа падали в просторное помещение. В черепную коробку Метрополиса.

Фредер замер возле двери. Непонятно, заметил его отец или нет. Всякий раз, входя в это помещение, он снова чувствовал себя десятилетним мальчуганом, и всем его существом овладевала неуверенность перед лицом огромной, замкнутой и всемогущей уверенности, что звалась Иох Фредерсен и была его отцом.

Первый секретарь прошел мимо, безмолвно и уважительно кивнув в знак приветствия. Он походил на побежденного борца. Бледное как мел лицо молодого человека мгновение стояло перед глазами Фредера – большая маска из белого лака. Потом погасло.

Числа падали в помещение.

Один стул опустел. На семи других сидели семеро, лихорадочно ловили числа, беспрерывно капавшие из незримости.

Бело-красная лампочка все горела.

Вещание из Нью-Йорка.

Вспыхнула другая лампочка – бело-зеленая.

Вещание начал Лондон.

Фредер поднял взгляд на часы – словно гигантское колесо, они висели напротив двери, занимая всю стену. Такие же, как те, что с высоты Новой Вавилонской башни, залитые светом прожекторов, рассыпа́ли над великим Метрополисом свои искры-секунды. Голова Иоха Фредерсена отчасти заслоняла циферблат. Часы нависали над мозгом Метрополиса сокрушительно-тяжелым сияющим венцом, который он все-таки выдерживал.

За высокими, до потолка, узкими окнами мелькали лучи прожекторов в буйстве красочного сражения. Каскады света пеной вскипали на стеклах. А глубоко внизу, у подножия Новой Вавилонской башни, бурлил Метрополис. Но в этом помещении не слышалось иных звуков, кроме беспрестанной капели чисел.

Ротванговский метод обеспечил звуконепроницаемость стен и окон.

В этом помещении, порабощенном и увенчанном безжалостным хронометром, числоуказующими часами, ничто, кроме чисел, значения не имело. Сын великого владыки Метрополиса понимал: пока из незримости падают числа, ни одно слово, если оно не число и вышло из зримых уст, не может притязать на то, что его услышат.

Потому-то он не шевелился, не сводил глаз с темной головы отца и видел, как огромная секундная стрелка, неумолимо шагая вперед, будто серп, будто жнущая коса, проходила сквозь голову отца, однако не ранила ее, двигалась дальше вверх по цифровому кругу, переползала через вершину и опять устремлялась вниз, чтобы повторить тщетный взмах косы.

Наконец бело-красная лампочка погасла. Один голос умолк.

Затем погасла и бело-зеленая.

Тишина.

Руки пишущих замерли, и считаные мгновения все семеро сидели как парализованные, обмякшие и изнуренные. Затем голос Иоха Фредерсена с суховатой мягкостью произнес:

– Спасибо. До завтра. – И, не оборачиваясь, добавил: – Что тебе нужно, мой мальчик?

Семеро чужаков покинули безмолвный зал. Фредер подошел к отцу; тот взглядом скользил по таблицам с пойманными каплями чисел. Глаза Фредера впились в синюю металлическую пластинку подле правой руки отца.

– Откуда ты знал, что я здесь? – тихо спросил он.

Иох Фредерсен не смотрел на него. Хотя еще при первом вопросе, с каким к нему обратился сын, лицо его приобрело терпеливо-гордое выражение, он ничуть не утратил своей настороженности. Поднял взгляд на часы. Пальцы пробежали по уступчивым клавишам стола, беззвучно разослав приказы ожидающим людям.

– Дверь отворилась. Ни о ком не доложили. А без доклада ко мне никто не входит. Только мой сын.

Огонек под стеклом – вопрос. Иох Фредерсен дал ему погаснуть. Вошел Первый секретарь, стал рядом с великим владыкой великого Метрополиса.

– Вы были правы. Произошла ошибка. Она исправлена, – ровным голосом доложил он.

– Спасибо. – Ни взгляда, ни жеста. – Банку «Г» дано указание выплатить вам жалованье. Доброго вечера.

Молодой человек не шевелился. Три, четыре, пять, шесть секунд промелькнули на гигантском хронометре. На бледном как мел лице молодого человека горели пустые глаза, выжигали во встречном взгляде Фредера клеймо своего страха.

Иох Фредерсен медленно шевельнул плечом.

– Доброго вечера, – выдавил молодой человек.

И вышел вон.

– Почему ты его уволил, отец? – спросил сын.

– Он мне больше не нужен, – отвечал Иох Фредерсен, по-прежнему не глядя на сына.

– Почему не нужен, отец?

– Мне не нужны люди, которые вздрагивают, когда к ним обращаются, – сказал владыка Метрополиса.

– Может, он захворал… Может, тревожился о ком-то, кого любит…

– Возможно. А может, еще не очухался после не в меру долгой ночи в «Иосиваре»… Остерегайся, Фредер, считать людей добрыми, невинными или жертвами просто потому, что они страдают. Тот, кто страдает, виновен – перед собой… перед другими.

– Ты не страдаешь, отец?

– Нет.

– Ты совершенно невиновен?

– Время вины и страдания для меня позади, Фредер.

– А если этот человек… Я никогда не видел… но думаю, так, как он, выходят вон люди, решившие положить конец своей жизни…

– Может быть.

– И если завтра утром ты узнаешь, что он мертв… тебя это совсем не тронет?

– Нет.

Фредер помолчал.

Рука отца скользнула к тумблеру, нажала. Белые лампы во всех помещениях Новой Вавилонской башни погасли. Владыка Метрополиса дал окружающему миру понять, чтобы ему без особых причин не мешали.

– Невмоготу мне, – продолжал владыка, – когда человек, который подле правой моей руки вместе со мною работает над Метрополисом, поступается единственным, что ставит его выше машины.

– А что это, отец?

– Ощущать работу как наслаждение, – ответил владыка Метрополиса.

Фредер провел ладонью по волосам, задержал ее на белокурых прядях. Приоткрыл губы, словно хотел что-то сказать, однако не вымолвил ни слова.

– По-твоему, – сказал Иох Фредерсен, – мне требуются карандаши секретарей, чтобы контролировать американские биржевые сводки? Печатные таблицы трансокеанских передатчиков Ротванга в сто раз надежнее и быстрее мозгов и рук писарей. Но точностью машины я могу измерить точность людей… дыханием машины – дыхание людей, бегущих с нею наперегонки.

– И человек, которого ты только что уволил, обреченный (ведь быть уволенным тобою, отец, значит: вниз, в бездну!)… он выдохся, да?

– Да.

– Потому что он человек, а не машина…

– Потому что человеческое в нем уступило машине.

Фредер поднял голову. Взгляд его был совершенно растерянным, когда он устало сказал:

– Я уже не поспеваю за тобой, отец.

Терпеливое выражение на лице Иоха Фредерсена проступило ярче.

– Этот человек, – негромко сказал он, – был моим Первым секретарем. И платили ему в восемь раз больше, чем последнему. А это равнозначно обязательству выполнять в восемь раз больший объем работы. Для меня. Не для себя. Завтра пятый секретарь займет его место. Через неделю он сделает лишними четверых из оставшихся. Вот такой человек мне нужен.

– Потому что благодаря ему отпадает нужда в четверых других…

– Нет, Фредер. Потому что он ощущает работу за четверых других как наслаждение. Потому что он упивается работой… наслаждается ею, как женщиной.

Фредер молчал. Иох Фредерсен посмотрел на сына. Пристально посмотрел.

– У тебя что-то случилось? – спросил он.

Глаза юноши, красивые и печальные, глядели мимо него в пустоту. Буйный белый свет пеной вскипел в окнах и погас, оставив над Метрополисом черный бархат небес.

– Ничего у меня не случилось, – запинаясь, ответил Фредер, – просто мне кажется, я впервые в жизни постиг сущность машины…

– Это очень много значит, – сказал владыка Метрополиса. – Хотя скорее всего ты заблуждаешься, Фредер. Если б ты вправду постиг сущность машины, то не испытывал бы такого смятения.

Сын медленно перевел на него взгляд, исполненный беспомощности непонимания.

– Поневоле придешь в смятение, – сказал он, – когда, как я, выберешь путь к тебе через машинные залы… через изумительные залы твоих изумительных машин… и увидишь создания, прикованные к ним законами вечной бдительности… глаза без век…

Он запнулся, губы пересохли.

Иох Фредерсен откинулся на спинку кресла. Он не сводил глаз с сына, так и держал его в плену своего взгляда. Потом спокойно спросил:

– Почему ты выбрал путь через машинные залы? Он не самый короткий и не самый удобный.

– Мне, – сказал сын, подыскивая слова, – хотелось посмотреть в лица людей… чьи дети – мои братья… мои сестры…

Он шевельнул рукой, словно желая поймать на лету и вернуть едва произнесенные слова. Но они уже прозвучали.

Иох Фредерсен остался неподвижен. Хмыкнул, не разжимая стиснутых губ. Два-три раза легонько стукнул карандашом по краю стола. Перевел взгляд с сына на часы, где молниями вспыхивали секунды, опять посмотрел на Фредера.

– И что же ты обнаружил? – спросил он.

Секунды, секунды, секунды тишины. Потом сын будто с корнем вырвал свое «я» и жестом полного отречения швырнул отцу, но тем не менее остался на месте и, слегка склонив голову, заговорил так тихо, точно каждое слово задыхалось меж его губами:

– Отец! Помоги людям, что живут при твоих машинах!

– Я не могу им помочь, – отвечал мозг Метрополиса. – И никто не может. Они там, где им до́лжно быть. И таковы, какими им до́лжно быть. Для иного и большего они не годятся.

– Не знаю, для чего они годятся, – без всякого выражения сказал Фредер; голова его упала на грудь, точно его резанули по горлу. – Знаю только, что́ я видел… и зрелище это было ужасно… Я шел через машинные залы, подобные святилищам. Все великие божества обитали в белых святилищах. Я видел Ваала и Молоха, Уицилопочтли и Дургу [3]; одни являли неуемную общительность, другие пребывали в жутком одиночестве. Я видел колесницу Джаггернаута и башни молчания [4], кривой ятаган Мухаммада и кресты Голгофы. И все это сплошь машины, машины, машины; прикованные к постаментам, как божества к храмовым престолам, они возлежали там, проживая свою богоподобную жизнь: безглазые, но всевидящие, лишенные ушей, но всеслышащие, безъязыкие, но без устали возвещающие о себе, не мужчины и не женщины, но зачинающие и рождающие, неживые, но сотрясающие воздух своих святилищ никогда не замирающим дыханием своей живости. А рядом с богомашинами – рабы этих богомашин: люди, словно раздираемые меж машинной общительностью и машинным одиночеством. Им не нужно таскать грузы – грузы таскает машина. Не нужно ничего поднимать, не нужно напрягаться – все делает машина. Каждый на своем месте, каждый подле своей машины обязан делать одно и то же, вечно одно и то же. Соразмерно кратким секундам постоянно одно и то же движение рукой в одну и ту же секунду, в одну и ту же секунду. У них есть глаза, но слепые ко всему, кроме одного: шкал манометров. У них есть уши, но глухие ко всему, кроме одного: гула машины. В вечном своем бдении они уже не думают ни о чем, кроме одного: стоит им ослабить бдительность, и машина проснется от мнимого сна, начнет бушевать и разнесет себя в клочья. А машина, у которой нет ни головы, ни мозга, этой напряженностью бдительности – вечной бдительности – знай высасывает из недвижимого черепа мозг своего стража, без устали высасывает до тех пор, пока на полом черепе не повисает некое существо – уже не человек, но еще не машина, опустошенное, порожнее, израсходованное. Сама же машина, поглотившая, пожравшая спинной и головной мозг человека, вылизавшая изнутри его череп длинным, мягким языком долгого, мягкого гула, сверкает своим бархатно-серебряным блеском, умащенная елеем, прекрасная и непогрешимая, – Ваал и Молох, Уицилопочтли и Дурга. А ты, отец, ты нажимаешь пальцем на синюю металлическую пластинку подле правой твоей руки, и твой великий, прекрасный и ужасный город Метрополис издает рев, возглашая, что жаждет нового человечьего мозга, и живая пища потоком катит в подобные святилищам машинные залы, выплевывающие израсходованных… – Голос у Фредера сорвался. Сжав кулаки, он с силой ударил одним о другой и посмотрел на отца. – …и все-таки это люди, отец!

– Увы. Да.

Слова отца прозвучали в ушах сына так, словно донеслись сквозь семь закрытых дверей.

– То, что люди у машин так скоро расходуются, Фредер, свидетельствует не о прожорливости машин, а о несовершенстве человеческого материала. Люди – продукты случайности, Фредер. Существа одноразовые, переделке не подлежащие. Если обнаружишь у них дефект отливки, на переплавку не отправить. Хочешь не хочешь, используй их такими, каковы они есть. Хотя статистически доказано, что производительность бездуховных работников от месяца к месяцу снижается…

Фредер рассмеялся. Смех, слетавший с его губ, был до того сухой, деревянный, что Иох Фредерсен рывком поднял голову и, прищурясь, взглянул на сына. Бровь медленно поползла вверх.

– Ты не боишься, отец, – если допустить, что статистика права и люди изнашиваются все быстрее, – что в один прекрасный день больше не останется пищи для божественных машин-людоедов и что Молох из стекла, резины и стали, Дурга из алюминия с платиновыми венами поневоле умрут жалкой голодной смертью?

– Резонное допущение, – сказал мозг Метрополиса.

– И что тогда?

– К тому времени, – отвечал мозг Метрополиса, – наверняка уже будет создана замена человеку.

– Усовершенствованный человек, да?.. Машиночеловек?

– Пожалуй, – согласился мозг Метрополиса.

Фредер отвел со лба потные волосы. Наклонился вперед, так что отец ощутил его дыхание.

– Тогда позволь сказать тебе только одно, отец, – прошептал он; на висках змеились голубые жилки. – Позаботься, чтобы у этих машиночеловеков не было головы или хотя бы лица. Или дай им лицо, которое всегда улыбается. Или лицо фигляра. Или надень каждому шлем с опущенным забралом. Чтобы их вид никого в ужас не повергал! Ведь когда шел сегодня через машинные залы, я видел мужчин, стерегущих твои машины. Они знают меня, и я здоровался с каждым. Но ни один мне не ответил. Слишком уж рьяно машины пожирали их нервные волокна. И когда я смотрел на них, отец, с близкого расстояния, вот как на тебя сейчас, я видел себя, видел собственное лицо… У каждого из тех, отец, что отбывают срок у твоих машин, мое лицо… лицо твоего сына…

– Тогда и мое тоже, Фредер, ведь мы с тобой похожи, – сказал владыка великого Метрополиса. Глянул на часы и протянул руку. Во всех помещениях Новой Вавилонской башни вспыхнули белые лампы.

– И тебе не страшно, – спросил сын, – что над твоим детищем трудится столько теней, столько твоих призраков?

– Время страха для меня позади, Фредер.

Фредер отвернулся и пошел прочь – точно слепой, ощупью поискал дверь, но нашел не сразу. Она отворилась, он вышел. Дверь за ним закрылась, и он замер, очутившись в помещении, которое показалось ему чужим и холодным как лед.

Из кресел поднялись сидевшие в ожидании фигуры, низко склонились перед сыном Иоха Фредерсена, владыки Метрополиса.

Узнал Фредер только одного – Тощего.

Он поблагодарил приветствовавших, но так и стоял неподалеку от двери, словно не зная дороги. Позади него Тощий юркнул к Иоху Фредерсену, который приказал ему явиться.

Владыка Метрополиса стоял у окна, угловато-широкой спиной к двери.

– Ждите! – произнес он.

Тощий не шевелился. Дышал беззвучно. Веки опущены, он будто стоя спал. Но донельзя напряженный рот свидетельствовал о том, что он весь превратился в слух.

Иох Фредерсен обвел взглядом великий Метрополис, кипучее море в прибойных волнах света. Средь всплесков, колыханий и каскадов световой Ниагары, средь красочной игры закрученных вокруг собственной оси башен из сверканья и блеска великий Метрополис, казалось, сделался прозрачным. Нагромождения домов, разделенные кружащими клинками прожекторов на конусы и кубики, сияя, парили в воздухе, и свет дождем стекал по их боковинам. Улицы впивали в себя огненное свечение и тоже светились, а все, что нескудеющим потоком скользило по ним, бросало перед собою лучистые конусы света.

Только Собор, несший на вершине своей звонницы увенчанную звездами деву, темнел в городе черной глыбой – исполин, погруженный в волшебный сон.

Иох Фредерсен медленно повернулся. Увидел возле двери Тощего. Тот поздоровался. Иох Фредерсен направился к нему. Молча пересек все пространство зала, шел медленно, пока не приблизился. Стал перед пришедшим, посмотрел на него, словно взглядом счищая с него телесность и обнажая глубинную суть.

Тощий стойко выдержал пронзительный взгляд.

– Отныне, – сказал Иох Фредерсен, довольно тихо, – я желаю получать точные сведения о путях моего сына.

Тощий поклонился, немного подождал, попрощался и ушел.

Но он уже не застал сына великого владыки там, где оставил его. Да ему и не было суждено найти юношу.

III

Бывший Первый секретарь Иоха Фредерсена стоял в кабине лифта-патерностера, который пронзал Новую Вавилонскую башню как безостановочное черпальное колесо, – не сходя с места, стоял у деревянной стены и путешествовал сквозь гудящую белую постройку с самого верху до глубоких подвалов и снова наверх, в тридцатый раз.

Люди, жаждущие выиграть секунды, вбегали к нему в кабину и этажами выше или ниже выбегали вон. Они не обращали на него внимания. Некоторые, пожалуй, узнавали. Но капли пота на его висках всяк, должно быть, относил за счет все той же погони за выигрышем секунд. Ладно, он подождет, когда они догадаются, когда схватят его и вытолкнут из кабины: какого черта ты отнимаешь у нас место, мерзавец, у тебя-то времени полно! Ползи вниз по ступенькам или хоть по пожарным лестницам…

Он стоял с открытым ртом, ждал…

Теперь, вновь поднимаясь из глубин, он бросил остылый взгляд в помещение у дверей Иоха Фредерсена и перед этими дверьми увидел сына владыки. Долю минуты они смотрели друг на друга: лица у обоих словно подернуты тенью, а взгляды как сигналы бед, очень разных, но одинаково лютых. Затем бесстрастный механизм унес человека в кабине ввысь, в абсолютный мрак башенного чердака, а на пути вниз он снова увидел сына Иоха Фредерсена, на сей раз у входа в кабину: шагнув внутрь, тот очутился возле него, точно пригвожденного к деревянной стене.

– Как вас зовут? – тихо спросил Фредер.

Прерывистый вздох, потом ответ, словно голос настороженного удивления:

– Иосафат…

– Что вы намерены делать, Иосафат?

Вниз, вниз. Когда они миновали большой вестибюль, где огромные окна во всю свою ширь горделиво смотрели на уличные эстакады, Фредер поднял взгляд и увидел в черноте неба уже наполовину растаявшее слово: «Иосивара»…

И вдруг сказал, как бы протягивая обе руки, но в то же время зажмуривая глаза:

– Пойдемте ко мне, Иосафат!

Рука юноши встрепенулась, будто испуганная птица, и он едва выдавил:

– К вам?!

– Да, Иосафат!

Молодой голос, исполненный доброты…

Вниз, вниз. Свет – тьма – свет – снова тьма.

– Пойдемте ко мне, Иосафат! Вы согласны?

– Да, – отвечал тот с несравненной страстностью. – Да!

Снова светло. Фредер схватил его за плечо, вытащил за собой из громадного черпального механизма Новой Вавилонской башни и поддержал, когда он пошатнулся от рывка.

– Где вы живете, Иосафат?

– Девяносто девятый квартал, дом семь, восьмой этаж.

– Тогда ступайте домой, Иосафат. Пожалуй, я сам приду к вам, а может, пришлю курьера, и он приведет вас ко мне. Я еще не знаю, что произойдет в ближайшие часы… Но не хочу, чтобы знакомый мне человек, которому я могу протянуть руку помощи, всю ночь напролет лежал без сна и глядел в потолок, пока ему не почудится, будто потолок падает на него…

– Что мне для вас сделать? – спросил Иосафат.

Фредер ощутил крепкое пожатие. Улыбнулся. Покачал головой.

– Ничего. Идите домой. Ждите. Будьте спокойны. Завтра будет новый день. По-моему, прекрасный…

Рука разжалась, человек пошел прочь. Фредер провожал его взглядом. Вот он остановился, оглянулся на Фредера. Возвращаться не стал, только с серьезным и решительным видом склонил голову, улыбка на губах Фредера погасла.

– Да, – сказал он. – Я принимаю тебя, человек!

За спиной у него гудел патерностер. Кабины зачерпывали людей и снова выплескивали. Однако сын Иоха Фредерсена их не замечал. Средь великого множества охотников выиграть секунды он один был тих и спокоен, только вслушивался в громовой гул Новой Вавилонской башни. Этот гул казался ему звуком соборного колокола, медным гласом Архангела Михаила. Но в вышине над ним сладостно звенела песня. В ней ликовало его юное сердце.

– Я впервые поступил по твоей мысли, великая посредница… сострадание? – спросил он в гул колокольного гласа.

Но ответа не получил.

И тогда он отправился туда, где рассчитывал найти ответ.

Меж тем как Тощий явился на квартиру Фредера расспросить слуг об их господине, сын Иоха Фредерсена спускался по лестнице, ведущей в цоколь Новой Вавилонской башни. Меж тем как слуги, качая головой, сообщали Тощему, что господин их домой еще не воротился, сын Иоха Фредерсена шел, руководствуясь светящимися стрелками. А меж тем как Тощий посмотрел на часы и решил подождать, до поры до времени подождать, уже тревожась, уже прикидывая возможности и как их использовать, сын Иоха Фредерсена вошел в помещение, откуда Новая Вавилонская башня черпала энергию на собственные нужды.

Он долго медлил, прежде чем отворил дверь. Ведь за этой дверью царила зловещая жизнь. Что-то там завывало. Хрипело. Свистело. Вся постройка стонала. Непрерывная дрожь пронизывала стены и пол. И во всем этом ни единого человеческого звука. Только вещи рычали да бесплотный воздух. Если в помещении за дверью и жили люди, то губы у них не иначе как бессильные и запечатанные. Но Фредер пришел сюда именно ради этих людей.

Он толкнул дверь и, едва не задохнувшись, отпрянул назад. Раскаленный, кипящий воздух ударил навстречу, застлал глаза, так что он ничего не видел. Лишь немного погодя способность видеть вернулась.

Помещение было освещено тускло, и в подвижном воздухе потолок, казалось бы способный выдержать тяжесть всего земного шара, словно пребывал в вечном падении.

Тихий вой вокруг, даже дышать трудно. Ведь каждый вдох как бы пропитан этим воем.

Из пастей труб вылетал загнанный сюда, в глубину, утрамбованный воздух, уже использованный, исторгнутый из легких великого Метрополиса. По другую сторону помещения его с жадностью всасывали пасти других труб.

Посередине восседала машина патерностера. Она походила на Ганешу [5], бога с головой слона. Поблескивала от смазки. Посверкивала полированными деталями. Под сидящим корпусом, под головой, опущенной на грудь, в платформу по-гномьи упирались скрюченные ноги. Корпус и ноги были неподвижны. Лишь короткие руки поочередно ритмичными толчками двигались вперед-назад, вперед-назад. Блеклый, но колючий свет искрился в игре хрупких сочленений. Пол, каменный, бесшовный, вибрировал от толчков машины, что высотой была меньше пятилетнего ребенка.

От стен, в которых пылали печи, разило жаром. Запах шипящей горячей смазки толстым слоем висел в зале. Даже бешеный поток воздуха и тот не мог истребить удушливый смрад. Даже вода, что опрыскивала помещение, безнадежно боролась с яростью раскаленных стен и, насыщенная масляным чадом, испарялась в этом аду, не успевая защитить от ожога кожу людей.

Люди тенями проплывали-скользили мимо. В их движениях, в их беззвучном скольжении сквозила тяжеловесная призрачность водолазов-глубоководников. Глаза у них были открыты, будто вообще никогда не закрывались.

Посередине, рядом с маленькой машиной, стоял мужчина, одетый как все рабочие Метрополиса: от шеи до щиколоток в синей холщовой робе, босые ноги в грубых башмаках, волосы прикрыты черной шапкой. Бешеный поток воздуха обдувал его фигуру, складки робы полоскались. Рука мужчины лежала на рычаге, взгляд прикован к часам, стрелки которых трепетали, как магнитные стрелки компасов.

Не сводя глаз с этого человека, Фредер ощупью пробирался к нему. Лица не видно. Сколько ему лет? Тысяча? Или нет и двадцати? Шевелит губами, говорит сам с собой. Что он говорит? И у него тоже лицо сына Иоха Фредерсена?

– Посмотри на меня! – сказал Фредер, наклонясь вперед.

Но тот не сводил глаз с часов. Рука по-прежнему лежала на рычаге. Губы что-то торопливо бормотали.

Фредер прислушался. Уловил слова. Обрывки слов, разорванных потоком воздуха.

– Pater noster… сиречь: Отче наш!.. Отче наш, сущий на небесах! Мы в аду, Отче наш!.. Да святится имя Твое!.. А каково Твое имя? Тебя зовут Pater noster, Отче наш? Или Иох Фредерсен? Или Машина?.. Да святится Машина, Pater noster!.. Да придет Царствие Твое… Да придет царствие твое, Машина… Да будет воля Твоя и на земле, как на небе… Какова воля твоя к нам, Машина, Pater noster? Ты и на земле, как на небе?.. Отче наш, сущий на небесах, коли ты призовешь нас на небеса, мы будем охранять машины мира Твоего, огромные колеса, дробящие члены Твоим созданиям… огромные крутящиеся колеса, вращающие Твои прекрасные звезды… огромную карусель, именуемую Земля?.. Да будет воля Твоя, Pater noster!.. Хлеб наш насущный дай нам на сей день… Мели, Машина, мели муку для нашего хлеба! Из муки наших костей печется наш хлеб… И прости нам долги наши… Какие долги, Pater noster? Разве виноваты мы, что у нас есть мозг и сердце, каких нет у тебя, Машина?.. И не введи нас в искушение… Не введи нас в искушение восстать против тебя, Машина, ибо ты сильнее нас, в тысячу раз сильнее, и ты всегда права, а мы всегда неправы, ибо мы слабее тебя, Машина… Но избавь нас от лукавого, Машина… Избавь нас от тебя, Машина… Ибо Твое есть царство и сила и слава во веки веков, аминь… Pater noster, сиречь: Отче наш… Отче наш, сущий на небесах…

Фредер тронул мужчину за плечо. Тот вздрогнул и умолк.

Рука его выпустила рычаг и упала, точно раненая птица. Рот был открыт, словно сведенный судорогой. Секунду на оцепенелом лице пугающе выделялись белки глаз. Потом он обмяк, как тряпичный лоскут, ноги подкосились, но Фредер подхватил его.

Подхватил на руки, не дал упасть. Огляделся по сторонам. Никто не обращал на них внимания. Клубы чадного пара туманом обволакивали их. Неподалеку обнаружилась дверь. Не выпуская своей ноши, Фредер распахнул ее. Она вела в инструментальную кладовую. Можно присесть на ящик, хоть он и жесткий. Фредер усадил мужчину.

Тусклые глаза взглянули на него. Лицо, откуда смотрели эти глаза, было едва ли не мальчишечьим.

– Как тебя зовут?

– Одиннадцать тысяч восемьсот одиннадцатый…

– Я хочу знать, как тебя называла твоя мать…

– Георгий.

– Георгий, ты знаешь меня?

Тусклые глаза ожили, узнали.

– Да, я тебя знаю… Ты сын Иоха Фредерсена… Иоха Фредерсена, отца всех нас…

– Да. Поэтому я твой брат, Георгий, слышишь? Я слышал твой «Отче наш»…

Юноша рывком выпрямился.

– Машина!.. – Он вскочил на ноги. – Моя машина!..

– Оставь ее, Георгий, и послушай меня…

– Возле машины должен быть человек!

– Там будет человек, но не ты…

– Кто же еще?

– Я.

В ответ – недвижный взгляд.

– Я, – повторил Фредер. – Ты в состоянии выслушать меня и запомнить, что́ я скажу? Это очень важно, Георгий!

– Да, – как в трансе кивнул Георгий.

– Сейчас мы поменяемся жизнями, Георгий. Ты возьмешь мою, я – твою. Я займу твое место подле машины. В моей одежде ты спокойно уйдешь. Меня не заметили, когда я пришел сюда. И не заметят тебя, когда ты уйдешь. Только не нервничай, сохраняй спокойствие. И держись там, где туман кипит пуще всего. А как выйдешь на улицу, возьмешь автомобиль. Денег в моих карманах найдется предостаточно. Через три улицы смени автомобиль. И еще раз смени через три улицы. Потом поедешь в девяносто девятый квартал. На углу расплатишься, подождешь, чтобы машина отъехала и водитель тебя уже не видел. Только тогда отыщешь седьмой дом и поднимешься на восьмой этаж. Там живет человек по имени Иосафат. Тебе надо к нему. Скажешь, что тебя послал я. Ждите меня или весточку от меня. Ты все понял, Георгий?

– Да.

Но это «да» было пустым звуком, словно он произнес его просто так, а не отвечал на вопрос Фредера.

Немногим позже сын Иоха Фредерсена, владыки великого Метрополиса, стоял подле маленькой машины, похожей на Ганешу, бога с головою слона.

Он был в одежде рабочих Метрополиса: от шеи до щиколоток синяя холщовая роба, босые ноги в грубых башмаках, волосы прикрыты черной шапкой. Держал руку на рычаге и неотрывно смотрел на часы, стрелки которых трепетали, как намагниченные стрелки компаса.

Мощный поток воздуха обдувал его, складки робы полоскались.

И все-таки он чувствовал, как медленно, перехватывая горло, от безостановочно дрожащего пола, от стен, где свистело пламя, от потолка, который, казалось, пребывал в вечном падении, от толчков коротких рук машины и даже от постоянного напряжения ее блестящего корпуса – отовсюду на него надвигался страх, вырастая до неотвратимости смерти.

Он чувствовал – и одновременно видел сквозь клубящиеся испарения, – как длинный и мягкий слоновий хобот отлепился от груди бога Ганеши и кончик его осторожно, спокойно и безошибочно нащупал его, Фредера, лоб. Он ощущал прикосновение этой присоски чуть ли не как прохладу и боли не испытывал, только ужас. В самой середине над переносицей странный хобот присосался, крепко, почти безболезненно, хотя тонким, прицельным буравом ввинчивался вглубь, стремясь к центру его мозга…

Сердце, словно подключенное к часовому механизму адской машины, учащенно забилось. Pater noster… Pater noster… Pater noster…

– Я не хочу, – сказал Фредер и отдернул голову, чтобы разорвать окаянный контакт: – Не хочу… не хочу… не хочу…

Чувствуя, как пот бежит по вискам, будто кровь, он обшарил карманы чужой одежды, что была на нем, нащупал в одном платок, вытащил его. Утирая лоб, ощутил острый край плотной бумаги, которую вытянул вместе с платком.

Сунул платок в карман, посмотрел на бумагу: не больше мужской ладони, ни рукописных пометок, ни печатного текста, только изображение странного символа и какого-то полустертого плана.

Попытки Фредера разобраться ни к чему не привели. Среди множества значков на плане не нашлось ни одного знакомого. Вроде бы тут помечены дороги, похожие на лабиринт, и все они вели к одной цели – к месту, пестрящему крестами.

Символ жизни? Смысл в бессмыслице?

Фредер – недаром сын Иоха Фредерсена! – привык быстро и четко схватывать все, что именовалось планом. Он сунул бумагу в карман, но план так и остался перед внутренним взором.

От занятого, непокоренного мозга, который размышлял, анализировал, искал, присоска слоновьего хобота Ганеши, машины, отпала, точно парализованная. Усмиренная голова опять склонилась на грудь. Послушно и энергично работала маленькая машина, приводившая в движение механизмы лифта-патерностера в Новой Вавилонской башне.

Неяркий отблеск играл на хрупких сочленениях, а почти над макушкой, похожий на узкий, злокозненный глаз, горел огонек.

Маленькой машине спешить некуда. Пройдет еще много часов, пока владыка великого Метрополиса, Иох Фредерсен, вырвет из зубов своих могучих машин пищу, которую они только что жевали.

Мягко, прямо-таки улыбчиво блестящий глаз, злокозненный глаз маленькой машины смотрел на стоящего перед нею сына Иоха Фредерсена…

Георгий же, пройдя через разные двери, беспрепятственно покинул Новую Вавилонскую башню, и его принял город, великий Метрополис, изгибающийся в танце света, сам себе танцор.

Он стоял на улице, упиваясь хмельным воздухом. Чувствовал всем телом белый шелк. Чувствовал туфли – мягкие и нежные. Глубоко дышал, и глубина собственного дыхания наполняла его чрезвычайно пьянящим дурманом.

Он видел город, который не видел никогда. Видел как человек, каким никогда не был. Шел не в потоке других, не строем в двенадцать шеренг… Был не в синей холщовой робе, не в грубых башмаках, не в шапке. И шел не на работу: с работой покончено, работу выполнял за него другой человек.

Этот человек пришел и сказал ему: сейчас мы поменяемся жизнями, Георгий, ты возьмешь мою, а я – твою…

Как выйдешь на улицу, возьмешь автомобиль.

Денег в моих карманах найдется предостаточно…

Денег в моих карманах найдется предостаточно…

Денег в моих карманах найдется предостаточно…

Георгий смотрел на город, который не видел никогда…

О-о, хмель света! Экстаз яркости!.. О-о, многообразный, великий город Метрополис, воздвигнутый из глыб света! Лучистые башни! Отвесные горы блеска! С бархатных небес над тобою неистощимо струится золотой дождь, словно в отверстое лоно Данаи.

О Метрополис! Метрополис!

Хмельной, он сделал первые шаги, увидел вспышку, с шипеньем устремившуюся ввысь. Каплями света ракета написала на бархате неба слово: «Иосивара»…

Георгий быстро пересек улицу, добрался до лестницы, шагая через три ступеньки, вышел на мостовую. Плавно, пружинисто, словно услужливый черный зверь, подкатил автомобиль, остановился у его ног.

Георгий забрался внутрь, упал в подушки, и мотор мощного авто беззвучно завибрировал. Воспоминание судорогой свело все существо юноши.

Ведь где-то на свете – и вовсе не далеко – под основанием Новой Вавилонской башни было помещение, пронизанное беспрестанной дрожью? А в этом помещении стояла маленькая, изящная машина, поблескивающая от смазки, с мощными, блестящими членами? Под сидящим корпусом, под головой, опущенной на грудь, по-гномьи упирались в платформу скрюченные ноги. Корпус и ноги недвижны. Лишь короткие руки поочередно резкими толчками двигались вперед-назад, вперед-назад. Пол, каменный, бесшовный, вибрировал от толчков машины, что была меньше пятилетнего ребенка.

Шофер спросил:

– Куда поедем, сударь?

Георгий указал рукой вперед. Куда-нибудь.

Ему сказали: «Через три улицы смени автомобиль…»

Но ритм езды слишком сладостен. Третья улица… шестая… двенадцатая… До девяносто девятого квартала еще очень далеко. Уютное покачивание наполняло его существо, хмель света, радостный трепет движения…

Чем дальше беззвучное скольжение колес уносило его от Новой Вавилонской башни, тем больше он, казалось, удалялся от сознания собственного «я».

Кто он?.. Не стоял ли он вот только что в грязной латаной синей робе средь кромешного ада, где вечная настороженность сокрушает всякую мысль, где вечно неизменный ритм вечно неизменных движений высасывает из костей весь мозг, а лицо багровеет от нестерпимого жара и соленый пот морщинами въедается в кожу?

Не жил ли он в городе, расположенном под землей еще глубже, чем станции подземки Метрополиса с их тысячами шахт, – в городе, чьи дома многоэтажными громадами обступали площади и улицы, как вот здесь, на свету, исполинские башни Метрополиса?

Знал ли он когда-нибудь что-либо иное, кроме ужасающего холода этих домов, где жили не люди, а номера, броско обозначенные на огромных досках возле подъездов?

Имела ли его жизнь какой-либо иной смысл, кроме как выходить из одного такого обрамленного номерными досками подъезда на работу, когда сирены Метрополиса призывали его, а десять часов спустя, шатаясь от смертельной усталости, входить в дом, на двери которого значился его номер?

Был ли он сам чем-либо иным, кроме номера – номера 11 811, отштампованного на его белье, на одежде, на башмаках, на шапке? Разве этот номер не вштампован и в его душу, в мозг, в кровь, так что он даже имя свое толком не помнит?

А теперь?..

Теперь?!.

Тело, освеженное чистой, прохладной водой, которая смыла привычный пот, с невероятным наслаждением ощущало, как один за другим расслабляются мускулы. С трепетом, обессилившим все его члены, он ощущал ласковое прикосновение белого шелка к обнаженной коже и, без малейшего сопротивления предавшись плавному и ровному ритму езды, впервые целиком и полностью отрешился от всего, что мучительным гнетом тяготило его жизнь; осознание этого завладело им с такой силой, что сквозь безудержные слезы он рассмеялся, точно юродивый.

Нежданно-негаданно – но как чудесно! – перед ним открылся великий город, подобный морю, бурлящему среди гор.

Рабочий номер 11 811, человек, который обитал в похожем на тюрьму доме под подземкой Метрополиса, не ведая иной дороги, кроме той, что вела от ночлежной норы, где он жил, к машине и от машины обратно в ночлежную нору, – он впервые в жизни увидел чудо света, Метрополис, сияющий миллионами и миллионами огней ночной город.

Он видел океан света, наполнявший бесконечные улицы переливами серебряного блеска. Видел мерцающие искры световых реклам, исходивших экстазом неисчерпаемой яркости. Видел исполинские башни, будто созданные из глыб света, и прямо-таки растерялся, до беспамятства потрясенный безумством света, ведь этот искристый океан словно тянулся к нему сотнями тысяч брызжущих волн, перехватывал дыхание, пронизывал его насквозь, душил…

И он понял, что этот город машин, город холодного расчета, фанатик работы искал в ночи мощный противовес одержимости дневных трудов… что ночами этот город, как одержимый, как совершенный безумец, предавался дурману наслаждения, которое, вознося его до высочайших высот и низвергая в глубочайшие бездны, было безмерно упоительно и безмерно разрушительно.

Георгий дрожал с ног до головы. Однако, по сути, не дрожь властвовала его безвольным телом. Казалось, все его члены подключены к беззвучному ровному бегу мотора, несущего их вперед. Нет, не одного-единственного мотора, сердца автомобиля, в котором он сидел, – но всех сотен и тысяч моторов, что мчали бесконечную двойную череду блестящих освещенных автомобилей по улице лихорадочного ночного города. И одновременно его пронзал фейерверк рассыпающих искры колес, десятицветных надписей, белоснежных фонтанов сияющих ламп, со свистом взлетающих ввысь ракет, пылающих ледяным пламенем огненных башен.

И одно слово повторялось вновь и вновь. Из незримых источников выстреливал вверх световой сноп, достигал высшей точки, рассыпа́лся и, переливаясь всеми цветами радуги, буквами стекал с бархатно-черного неба Метрополиса.

Буквы слагались в слово: «Иосивара»…

Что это – «Иосивара»?..

В решетчатой конструкции эстакады вниз головой, покачиваясь на сгибах коленей, висел желтокожий парень и бросал вниз, на двойную вереницу авто, белые листовки, снежным вихрем кружившие в воздухе.

Порхая, они падали на дорогу. Взгляд Георгия выхватил одну. Крупные причудливые буквы: « Иосивара».

На одном из перекрестков авто затормозило. Желтокожие парни в пестрых, расшитых шелковых блузах ловко, словно угри, шныряли в двенадцатишереножных рядах ожидающих машин. Один вскочил на подножку черного автомобиля, в котором сидел Георгий. Секунду ухмыляющаяся желтая физиономия глядела в молодое, совершенно белое, растерянное лицо.

В окно влетела целая пачка листовок, упала на колени Георгия и ему под ноги. Он машинально наклонился и поднял несколько.

На листках, от которых разило едким, сладковато-горьким, расслабляющим ароматом, крупными, словно бы магическими буквами было написано: «Иосивара»…

В горле у Георгия совершенно пересохло. Язык во рту тоже тяжелый, иссохший, он облизнул шершавые губы.

Кто-то говорил ему: «Денег в моих карманах найдется предостаточно…»

Денег предостаточно… для чего? Чтобы рывком притянуть к себе этот город… этот огромный небесно-адский город, обхватить его руками и ногами, отчаиваясь от бессилия завладеть им, отдаться ему… возьми меня!.. возьми!.. Ощутить у своих губ полную чашу… и пить, пить… не переводя дух, приникнув к краю чаши… соперничая вечной, вечной ненасытностью с вечной переполненностью, неисчерпаемостью чаши дурмана…

О Метрополис!.. Метрополис!..

Денег предостаточно…

Странный звук вырвался из горла Георгия – не то хрип человека, который знает, что спит и хочет проснуться… не то гортанный рык хищного зверя, чующего кровь. Рука его отшвырнула листок и схватила снова. Скомкала горячими скрюченными пальцами.

Он повертел головой, будто искал выход и все же боялся найти его…

Совсем рядом огромной, черно-блестящей тенью бесшумно скользило другое авто, четырехколесный, украшенный цветами, озаренный матовыми лампами приют женщины. Георгий видел эту женщину очень отчетливо. И женщина смотрела на него. В подушках авто она не сидела, а скорее полулежала, целиком закутанная в сияющий плащ, из которого матовой белизною лебяжьего пера выглядывало обнаженное плечо.

Умопомрачительный макияж – она будто хотела быть не человеком, не женщиной, а диковинным зверьком, готовым то ли к игре, то ли к убийству.

Спокойно глядя на Георгия, она медленно высвободила из складок плаща узкую, искрящуюся драгоценностями руку, матово-белую, как и плечо, и принялась небрежно обмахиваться одним из листков, на которых стояло слово «Иосивара»…

– Нет!.. – Тяжело дыша, он утер потный лоб. От тонкой, непривычной ткани, которой он промокнул лоб, веяло прохладой.

Глаза смотрели на него. Затуманенные глаза. На накрашенных губах – всеведущая улыбка.

С хриплым вздохом Георгий хотел было распахнуть дверцу, выскочить на улицу. Но движение авто отбросило его назад, в подушки. Он стиснул кулаки, прижал их к глазам. Смутно, расплывчато в голове промелькнул образ: маленькая, мощная машина, не больше пятилетнего ребенка. Короткие руки безостановочно двигались вперед-назад, вперед-назад… Ухмыляясь, поднялась опущенная на грудь голова…

– Нет!.. – выкрикнул он, хлопнул в ладоши и рассмеялся. Он избавился от машины. Поменялся жизнью.

Поменялся – с кем?

С тем, кто сказал ему: «Денег в моих карманах найдется предостаточно…»

Он запрокинул голову, уставился в нависший над ним потолок.

На потолке пылало:

«Иосивара»…

Это слово, «Иосивара», обернулось ракетами света, которые искрились вокруг, не давали пошевелиться. Он замер, весь в холодном поту. Пальцы впились в кожу подушек. Спина оцепенела, позвоночник словно из холодной стали. Зубы стучали.

– Нет! – Георгий отнял кулаки от глаз. Но перед устремленными в пустоту глазами пылало:

«Иосивара»…

Воздух полнился музыкой, что выплескивалась в ночные улицы из огромных громкоговорителей. Слишком громкая музыка, зажигательный ритм, кричащее, хлесткое веселье…

– Нет!.. – прохрипел Георгий. Кровь крупными каплями текла из прокушенных губ.

Ракета взметнулась ввысь, написала в небе над Метрополисом:

«Иосивара»…

Он открыл окно. Дивный город Метрополис, плясавший в дурмане света, ринулся ему навстречу, будто он один – единственно любимый, единственно ожидаемый. Он высунулся из окна и выкрикнул:

– «Иосивара»!..

Упал назад, в подушки. Авто мягко свернуло в новом направлении.

Ракета взметнулась ввысь и снова написала в небе над Метрополисом:

«Иосивара»…

IV

Был в великом Метрополисе дом, возрастом превосходивший город. Многие говорили, что он даже старше Собора и что еще до того, как Архангел Михаил поднял голос в соперничестве за Бога, дом этот уже существовал и в зловещей мрачности тусклым взором презрительно взирал на Собор.

Он пережил времена дыма и копоти. Каждый год, проходивший над городом, словно бы заползал, умирая, в этот дом, так что в конце концов он сделался кладбищем времен, гробом, полным мертвых десятилетий.

В черной древесине дверей выдавлен медно-красный, загадочный оттиск – печать Соломона, пентаграмма.

Говорили, будто некий маг, явившийся с Востока (по следам его красных башмаков шла чума), выстроил этот дом за семь ночей. Но городские каменщики и плотники знать не знали, кто сложил стены и поставил крышу. Ни напутствие мастера, ни украшенный лентами букет не освятили по благочестивому обычаю завершение постройки. Городская хроника не сообщала, когда умер маг и как. Просто однажды местные обитатели с удивлением сообразили, что красные башмаки мага давненько уже не ступали по ужасным городским мостовым. Люди проникли в дом, но не нашли там ни одной живой души. Хотя комнаты, куда ни днем, ни ночью не заглядывали лучи великих небесных светил, казалось, погружены в сон и ждут своего хозяина. Пергаменты и фолианты лежали раскрытые, под покровом серебристо-серого бархата пыли.

На всех дверях – медно-красный, загадочный оттиск, печать Соломона, пентаграмма.

Затем настало время, когда старое принялись разрушать. Вот и объявили: этот дом должен умереть! Но дом, что был сильнее времени, оказался и сильнее слов. Людей, прикоснувшихся к его стенам, он убивал внезапно рухнувшими камнями. Разверзал пол у них под ногами, и они падали в бездну, о которой никто дотоле не ведал. Казалось, чума, некогда шедшая по следам красных башмаков мага, до сих пор таилась в закоулках узкого дома и исподтишка, со спины, нападала на людей. Они умирали, и ни один лекарь не мог определить недуг. Дом так стойко и с такою силой оборонялся от разрушения, что слава о его злой силе вышла за пределы города, разнеслась далеко по округе и в конце концов не осталось ни одного порядочного человека, который дерзнул бы вступить с ним в борьбу. Мало того, даже воры и мошенники, которым указом обещали помилование, коли они изъявят готовность разрушить дом мага, предпочитали позорный столб, а то и плаху, лишь бы не попасть во власть этих жутких стен, этих дверей без ручек, запечатанных печатью Соломона.

Городок вокруг Собора стал большим городом, разросся до Метрополиса и центра всего мира.

И вот однажды явился из дальних краев какой-то человек, увидел дом и сказал: «Он-то мне и нужен».

Ему поведали историю дома. Он не улыбнулся. И настоял на своем: купил дом, считай, за бесценок, сразу же там поселился и переделывать ничего не стал.

Ротванг – так звался этот человек. Знали его немногие. Один только Иох Фредерсен был очень хорошо с ним знаком. И понимал: легче вступить в борьбу с сектой готиков за Собор, чем с Ротвангом за дом мага.

В Метрополисе, в городе рациональной и отлаженной спешки, очень многие предпочитали сделать большой крюк, лишь бы обойти дом Ротванга стороной. Соседним небоскребам этот дом достигал едва ли до колен. И стоял наискосок, поодаль от дороги. Для чистого города, не ведающего более ни дыма, ни копоти, он был досадным пятном. Однако существовал. А когда Ротванг – правда, редко – покидал дом и шел по улице, многие украдкой поглядывали на его ноги, уж не в красных ли он башмаках.

У двери этого дома, на которой пламенела печать Соломона, стоял сейчас Иох Фредерсен, владыка Метрополиса.

Отослав автомобиль, он постучал.

Подождал, постучал снова.

– Кто там? – прозвучал голос, будто говорил сам спящий дом.

– Иох Фредерсен, – отвечал пришедший.

Дверь отворилась.

Он вошел. Дверь закрылась. Потемки вокруг. Но Иох Фредерсен отлично знал дом. Зашагал прямо вперед, и, пока шел, на плитах коридорного пола перед ним тускло вспыхивали два следа, словно указывая путь, а потом засветился край лестничной ступеньки. Точно собака, прокладывающая дорогу, свет побежал вверх по лестнице, угасая за его спиной.

Поднявшись наверх, он огляделся. Знал ведь, что на площадку выходило множество дверей. Но на той, что была напротив, медная печать пламенела, будто устремленный на него кривой глаз.

Он шагнул к двери. И она отворилась.

Дверей в доме Ротванга было великое множество, но перед Иохом Фредерсеном отворялась только эта, хотя, а может статься, даже именно потому, что владелец дома прекрасно знал: Иоху Фредерсену всякий раз стоило немалых усилий переступить здешний порог.

С резким щелчком дверь за ним захлопнулась.

Нерешительно, однако глубоко он втянул в себя воздух комнаты, словно искал в нем следы другого дыхания…

Равнодушной рукой бросил шляпу на стул. Медленно, с внезапной и печальной усталостью, обвел комнату взглядом.

Она была почти пуста. Большой, почерневший от времени стул вроде тех, какие видишь в старинных церквах, стоял у задернутого занавеса, за которым пряталась ниша, широкая, во всю стену.

Не шевелясь, Иох Фредерсен немного постоял возле двери. Закрыл глаза и с несказанной мукой, с несказанным бессилием вдыхал аромат гиацинтов, казалось наполнявший недвижный воздух этой комнаты.

Потом, не открывая глаз, чуть пошатываясь, но все же решительно шагнул к тяжелому черному занавесу и раздвинул его.

Открыл глаза и застыл…

На широком стенном цоколе покоилась каменная женская голова…

Она не была творением художника, но создана человеком, который в муках – нет в людском языке слов, чтобы их описать, – бессчетные дни и ночи сражался с белым камнем, и в конце концов белый камень как будто бы понял и сам собой принял форму женской головы. Казалось, здесь не работал никакой инструмент… нет, просто человек, распростершись перед этим камнем, непрестанно, всею силой, всею тоской, всем отчаянием своего мозга, крови и сердца звал женщину по имени, и бесформенный камень сжалился над ним и сам превратился в портрет женщины, которая для двух людей была и небом, и адом.

Иох Фредерсен опустил взгляд, читая слова, грубо, словно с проклятиями, врезанные в цо- коль :

Хель.

Рожденная

мне на счастье, всем людям во благо.

Потерянная,

отданная Иоху Фредерсену.

Умершая,

когда подарила жизнь его сыну Фредеру.

Да, именно тогда она умерла. Но Иох Фредерсен слишком хорошо знал, что умерла она не от родов. Она умерла, потому что поступила так, как было необходимо. По правде говоря, она умерла еще в тот день, когда ушла от Ротванга к Иоху Фредерсену, удивляясь, что на этом пути ее ноги не оставили кровавых следов. Она умерла, потому что не сумела противостоять великой любви Иоха Фредерсена и потому что он заставил ее разорвать пополам жизнь другого.

Никогда выражение долгожданного избавления не проступало на лице человека ярче, нежели на лице Хель, когда она узнала, что умрет.

Но в тот же час самый могущественный человек Метрополиса лежал на полу и кричал, как дикий зверь, которому живьем ломают кости.

А когда он много недель спустя повстречал Ротванга, непокорные густые волосы над благородным лбом изобретателя стали белыми как снег, а в глазах под этим лбом тлела ненависть, весьма сходная с безумием.

В этой великой любви, в этой великой ненависти умершая бедняжка Хель осталась живой для них обоих…

– Придется тебе немножко подождать, – послышался голос, звучавший так, будто говорил сам спящий дом.

– Послушай, Ротванг, – сказал Иох Фредерсен, – ты же знаешь, я терпелив к твоим фокусам и прихожу к тебе, когда мне что-то от тебя нужно, причем ты единственный, кто может сказать так о себе. Однако ты никогда не заставишь меня участвовать в своих сумасбродствах. Вдобавок ты знаешь: я не трачу время попусту. Не выставляй себя и меня на смех, выходи!

– Я сказал тебе подождать, – произнес голос, словно бы удаляясь.

– Не стану я ждать, уйду.

– Что ж, иди, Иох Фредерсен!

Он хотел уйти. Только вот дверь, в которую он вошел, была без ключа и без ручки. Пламенеющая медно-красная печать Соломона точно подмигивала ему.

Далекий тихий голос рассмеялся.

Иох Фредерсен остановился, лицом к двери. Дрожь пробежала по спине, по опущенным рукам до сжатых кулаков.

– Так бы и проломил тебе башку, – сказал Иох Фредерсен, едва внятно. – Да, проломил бы… не скрывайся в ней столь ценный мозг…

– Ты не можешь причинить мне больший вред, чем уже причинил, – отозвался далекий голос.

Иох Фредерсен молчал.

– Как по-твоему, – продолжал далекий собеседник, – что́ больнее – проломить голову или вырвать из груди сердце?

Иох Фредерсен молчал.

– Не отвечаешь, Иох Фредерсен? Твой ум тебе изменил?

– Мозг вроде твоего должен бы уметь забывать, – сказал человек у двери, глядя на печать Соломона.

Снова далекий тихий смех:

– Забывать? Дважды в жизни я кое-что забывал… один раз, что эфирное масло и ртуть испытывают друг к другу идиосинкразию; это стоило мне руки. В другой раз, что Хель женщина, а ты мужчина; это стоило мне сердца. В третий раз, боюсь, забывчивость будет стоить мне головы. Я больше никогда ничего не забуду, Иох Фредерсен!

Иох Фредерсен молчал.

Молчал и далекий собеседник.

Иох Фредерсен повернулся, отошел к столу. Сложил стопкой книги и пергаменты, сел, вынул из кармана бумагу. Положил перед собой, рассмотрел.

Листок не больше мужской ладони – ни печатного текста, ни рукописных пометок, только изображение странного символа и какого-то полустертого плана. Вроде бы помечены дороги, похожие на лабиринт, и все они вели к одной цели – к месту, пестрящему крестами.

Он вдруг почувствовал, как сзади к нему приближается вполне явственный холодок, и невольно затаил дыхание.

У виска возникла рука, маленькая костлявая рука. Прозрачная кожа обтягивала хрупкие суставы, сквозившие под нею тусклым серебром. Пальцы, белые как снег и бесплотные, взяли со стола план, забрали себе.

Иох Фредерсен резко обернулся. Оцепенелым взглядом посмотрел на возникшее перед ним существо.

Существо несомненно было женщиной. Легкое одеяние окутывало тело, подобное юной березке, покачивающейся на приставленных одна к другой ступнях. Да, то была женщина, но не человек. Тело казалось выточенным из хрусталя, в котором серебром просвечивали косточки. Холодом веяло от стеклянной, совершенно бескровной кожи. Решительным, чуть ли не вызывающе упрямым жестом существо прижимало красивые руки к недвижной груди.

Однако лица оно не имело. Благородный изгиб шеи поддерживал небрежно слепленный комок. Череп без волос, нос, губы, виски лишь слегка намечены. Глаза, словно нарисованные поверх закрытых век, безжизненно и неподвижно, с выражением тихого безумия смотрели на затаившего дыхание мужчину.

– Будь учтива, моя прекрасная Пародия, – сказал далекий голос, звучавший так, будто говорил спящий дом. – Поздоровайся с Иохом Фредерсеном, владыкой великого Метрополиса!

Существо медленно поклонилось. Безумные глаза приблизились к Иоху Фредерсену, словно два острых языка пламени. Комок головы заговорил голосом, полным устрашающей нежности:

– Добрый вечер, Иох Фредерсен…

И в этих словах было больше соблазна, чем в полуоткрытых губах.

– Молодчина, моя прелесть! Молодчина, моя бесценная жемчужина! – похвалил далекий собеседник с гордостью.

Но в тот же миг существо потеряло равновесие и повалилось вперед, на Иоха Фредерсена. Он протянул руки, подхватил его и мгновенно почувствовал ожог нестерпимого холода, чья свирепость вызвала у него всплеск ярости и отвращения.

Он оттолкнул существо к Ротвангу, который, откуда ни возьмись, появился рядом.

Ротванг схватил существо за плечи. Покачал головой.

– Слишком бурно! – сказал он. – Слишком бурно! Моя прекрасная Пародия, боюсь, твой темперамент еще не раз сыграет с тобой злую шутку.

– Что это? – спросил Иох Фредерсен. Нащупав за спиной край столешницы, оперся о него ладонями.

Ротванг обернулся, в глазах его полыхало таинственное пламя, так горят сторожевые огни, когда ветер хлещет по ним холодными бичами.

– Не что, а кто, – поправил он. – Это Футура… Пародия… называй, как хочешь. И Иллюзия… В общем, женщина… Каждый мужчина-творец сперва творит себе женщину. Я не верю, что первый человек был мужчиной, это вранье. Если мир сотворил бог-мужчина – на что следует надеяться, Иох Фредерсен, – то он наверняка первым делом, с нежностью и упиваясь творческой игрою, создал женщину. Можешь проверить, Иох Фредерсен: она безупречна. Холодновата немного, согласен. Причиной тому материал, мой секрет. Но ведь она еще не вполне готова. И не выпущена из мастерской своего создателя. Не могу я на это решиться… понимаешь? Завершение равнозначно расставанию. А я не хочу расставаться с нею. Оттого пока что и не дал ей лица. Лицо ей подаришь ты, Иох Фредерсен. Ведь именно ты заказывал нового человека.

– Я заказывал тебе механических людей, Ротванг, которых смогу использовать для моих машин. Не женщину – она ведь просто игрушка.

– Нет, не игрушка, Иох Фредерсен, нет… ты и я, мы оба уже не играем в игры. И ставок никаких не делаем… Когда-то играли и делали ставки. Когда-то, но с этим покончено… Она не игрушка, Иох Фредерсен. Она инструмент. Ты понимаешь, что́ значит – иметь женщину в качестве инструмента? Причем вот такую, как эта, – безупречную и холодную? И послушную, безоговорочно послушную… Зачем ты сам сражаешься за Собор с готиками и монахом Дезертусом? Пошли к ним эту женщину, Иох Фредерсен! Пошли ее к ним, когда они, стоя на коленях, бичуют себя. Пусть эта безупречная, холодная женщина на своих серебряных ножках пройдет среди них, неся в складках одежд аромат садов жизни… Кто на свете знает, как пахли цветы дерева, на котором зрел плод познания? Эта женщина есть и то и другое: аромат цветка и плод…

Рассказать тебе, Иох Фредерсен, о новейшем творении Ротванга, гения? То будет святотатство. Но таков мой долг перед тобою. Ведь ты зажег во мне творческую мысль, ты, человек-машина… Показать тебе, как послушно мое творение? Дай мне то, что у тебя в руке, Пародия!

– Погоди немного, – срывающимся голосом попросил Иох Фредерсен.

Однако идеальная послушность существа, стоявшего перед ними, требовала незамедлительного подтверждения. Оно разжало руки, в которых серебром просвечивали хрупкие косточки, и протянуло своему творцу листок бумаги, который на глазах у Иоха Фредерсена взяла со стола.

– Это обман, Ротванг, – сказал Иох Фредерсен.

Великий изобретатель посмотрел на него. И рассмеялся. В беззвучном смехе его рот растянулся до ушей.

– Нет, Иох Фредерсен, не обман… творение гения! Пусть Футура станцует тебе. Пусть моя прекрасная Пародия разыграет нежность. Или недовольство? Станет Клеопатрой или Дамаянти? Пусть держится как готические Мадонны? Или прибегнет к эротическим жестам азиатских танцовщиц? Какими волосами мне украсить голову твоего инструмента? Каким ему быть – стыдливым или наглым? Прости многословие, малоречивый! Я пьян, понимаешь? Пьян творчеством. Я упиваюсь… допьяна упиваюсь твоим изумлением! Я превзошел твои ожидания, Иох Фредерсен, не правда ли? А ведь ты знаешь еще не все: моя прекрасная Пародия и петь умеет! И читать! Механизм ее мозга безупречнее твоего, Иох Фредерсен!

– Коли так, – произнес владыка великого Метрополиса с некоторой сухостью в охрипшем голосе, – вели ей расшифровать план, который у тебя в руке, Ротванг…

Ротванг издал смешок, похожий на смешок пьяного. Бросил взгляд на бумагу в своей руке и, заранее торжествуя, хотел было передать ее стоящему рядом существу.

Но вдруг замер, не закончив движения. Изумленно смотрел на бумагу, поднося ее все ближе к глазам.

Иох Фредерсен, пристально наблюдавший за ним, даже подался вперед. Хотел что-то сказать, задать вопрос. Но не успел открыть рот – Ротванг вскинул голову, а в глазах его вспыхнули зеленые молнии, так что владыка великого Метрополиса остался нем.

Дважды или трижды этот зеленый пламень метнулся от листка бумаги к лицу Иоха Фредерсена. И все это время в комнате не слышалось ни звука, кроме дыхания, толчками вылетавшего из груди Ротванга, будто из кипящего отравленного источника.

– Откуда у тебя этот план? – наконец спросил великий изобретатель. То был даже не вопрос, а скорее взрыв изумленного гнева.

– Какая разница, – отвечал Иох Фредерсен. – Но пришел я к тебе из-за него. Во всем Метрополисе, кажется, нет никого, кто бы знал, что это за штука.

Ротванг перебил его.

– Бедные твои ученые! – воскликнул он сквозь смех. – Задал ты им задачку, Иох Фредерсен! Сколько центнеров печатной бумаги заставил перевернуть! Я уверен, с времен строительства давней Вавилонской башни не найдется на земном шаре города, какой бы они не обнюхали со всех сторон, до последнего уголка! Ах, если б ты могла улыбнуться, Пародия! Если б уже имела глаза, чтобы подмигнуть мне! Но хотя бы посмейся, Пародия! Посмейся звонким серебряным смехом над учеными мужами, чуждыми земли, по которой они ступают!

Существо повиновалось. Рассмеялось звонким серебряным смехом.

– Итак, тебе знаком этот план… или то, что на нем изображено? – спросил Иох Фредерсен под аккомпанемент этого смеха.

– Да, клянусь моей бедной душой, знаком, – отвечал Ротванг. – Однако, клянусь моей бедной душой, я не скажу тебе, что́ это, пока не узнаю, откуда план у тебя!

Иох Фредерсен размышлял. Ротванг неотрывно смотрел на него.

– Не пытайся обмануть меня, Иох Фредерсен, – предупредил он тихо, со странной грустью.

– Бумагу нашли… – начал Иох Фредерсен.

– Кто нашел?

– Один из моих мастеров.

– Грот?

– Да, Грот.

– Где он нашел план?

– В кармане рабочего, с которым произошел несчастный случай на гейзерной машине.

– Грот принес бумагу тебе?

– Да.

– И смысл плана ему не открылся?

Секунду Иох Фредерсен помедлил с ответом.

– Смысл – да, но сам план был ему знаком. Он сказал, что не раз уже видел его в руках рабочих, и что его опасливо прячут, и что вокруг человека с планом обычно собирается толпа…

– Значит, от твоего мастера смысл плана скрывали?

– Похоже на то, ведь он не сумел его объяснить.

Ротванг хмыкнул. Повернулся к существу, что стояло неподалеку, как бы прислушиваясь.

– Что скажешь, моя прекрасная Пародия? – спросил он.

Существо не шевелилось.

– Ну же! – резко, с нетерпением вскричал Иох Фредерсен.

Ротванг рывком повернул большую голову, взглянул на него. Странные глаза спрятались под веками, будто не желали иметь ничего общего с крепкими белыми зубами и челюстями хищного зверя. Но сквозь прищуренные веки они смотрели в лицо Иоха Фредерсена, как бы желая проникнуть взглядом в великий мозг.

– Чем тебя обуздать, Иох Фредерсен? – пробормотал он. – Что для тебя слово… или клятва, для тебя, божества с собственными законами? Разве ты сдержишь обещание, коли сочтешь его нарушение более целесообразным?

– Не болтай чепухи, Ротванг, – сказал Иох Фредерсен. – Я буду молчать, поскольку ты мне еще нужен. Я прекрасно знаю, что люди, в которых мы нуждаемся, – наши единственные тираны. Итак, если тебе что-то известно, говори!

Ротванг по-прежнему медлил, но мало-помалу его лицом завладела улыбка, добродушная и загадочная улыбка, сама себе забава.

– Ты стоишь на входе, – сказал он.

– Что это значит?

– Понимай буквально, Иох Фредерсен! Ты стоишь на входе!

– На каком входе, Ротванг? Ты попусту транжиришь время, которое тебе не принадлежит…

Улыбка на лице Ротванга стала ярче, веселее.

– Помнишь, Иох Фредерсен, с каким упорством я в свое время противостоял прокладке линии подземки под моим домом?

– Конечно. Помню и сумму, в которую мне обошелся крюк.

– Согласен, секрет обошелся дорого, но он того стоил. Взгляни на план, Иох Фредерсен: что это вот здесь?

– Может быть, лестница…

– Вот именно, лестница. Выглядит она весьма ненадежной, и на чертеже, и в реальности…

– Стало быть, она тебе знакома?

– Удостоен я такой чести, Иох Фредерсен, да. А теперь отойди-ка на два шага в сторону. Как думаешь, что это?

Он схватил Иоха Фредерсена за плечо; тот чувствовал, как пальцы искусственной руки, точно когти хищной птицы, впились в мышцы. Правой рукой Ротванг указывал на то место, где только что стоял Иох Фредерсен.

– Что же это? – спросил он, тряхнув плечо, в которое вцепился.

Иох Фредерсен нагнулся. Потом снова выпрямился.

– Дверца?

– Верно, Иох Фредерсен! Дверца! Она хорошо подогнана и хорошо закрывается! Этот дом построил человек аккуратный и приметливый. Лишь однажды он забыл о приметливости и поплатился за это. Спустился по лестнице, что под дверцей, прошел по хлипким ступенькам и примыкающим коридорам, заплутал и не нашел обратной дороги. Да ее так просто и не отыщешь, ведь создатели подземелий вообще не собирались допускать чужаков в тайные катакомбы… Я нашел своего любознательного предшественника, Иох Фредерсен, и сразу узнал его – по остроносым красным башмакам, которые превосходно сохранились. Покойник выглядел мирно и по-христиански, хотя при жизни наверняка благочестивым не был. Не иначе как спутники его последнего часа изрядно способствовали исправлению бывшего ученика дьявола… – Ногтем указательного пальца он постучал по скоплению крестов в центре плана. – Вот здесь он лежит. Точно в этом месте. Некогда его череп вмещал мозг, способный посоперничать с твоим, Иох Фредерсен, и все же он пришел к столь плачевному концу просто оттого, что однажды заплутал… Жаль его.

– Куда он забрел? – спросил Иох Фредерсен.

Ротванг долго смотрел на него, потом наконец ответил:

– В некрополь, на котором стоит Метрополис. Глубоко под кротовыми норами твоей подземки, Иох Фредерсен, лежит тысячелетний Метрополис с тысячелетними мертвецами…

Иох Фредерсен молчал. Медленно приподнял левую бровь, прищурил глаза и устремил взгляд на Ротванга, который неотрывно смотрел на него.

– Что делает план некрополя в руках и карманах моих рабочих?

– А вот это надо выяснить, – ответил Ротванг.

– Ты мне поможешь?

– Да.

– Прямо сегодня ночью?

– Ладно.

– Я вернусь после пересмены.

– Возвращайся, Иох Фредерсен. И если позволишь дать тебе совет…

– Ну?

– Приходи в одежде, как у твоих рабочих!

Иох Фредерсен вскинул голову, но великий изобретатель не дал ему сказать. Поднял руку, как бы решительно призывая к спокойствию:

– Человек в красных башмаках тоже обладал могучим мозгом, Иох Фредерсен, и все-таки не сумел уйти от тех, что обитают там, внизу…

Иох Фредерсен задумался. Потом кивнул и повернулся к выходу.

– Будь учтива, моя прекрасная Пародия, – сказал Ротванг. – Открой дверь владыке великого Метрополиса!

Существо смотрело мимо Иоха Фредерсена. А он чувствовал дыхание холода, которым веяло от существа. Видел безмолвную улыбку на приоткрытых губах Ротванга, великого изобретателя. И побелел от гнева, но смолчал.

Существо протянуло прозрачную руку, в которой серебром просвечивали хрупкие косточки, и кончиками пальцев коснулось печати Соломона, пламенеющей медно-красным огнем.

Дверь отворилась. Иох Фредерсен вышел следом за существом, которое уже спускалось по лестнице.

Ни на лестнице, ни в узком коридоре не было света. Зато от существа исходило зеленоватое сияние, не ярче огонька свечи, но его вполне хватило, чтобы озарить ступеньки и черные стены.

У входной двери существо остановилось, дожидаясь Иоха Фредерсена, который медленно шел следом. Входная дверь открылась, правда, не настолько широко, чтобы он мог пройти.

Он остановился.

Из безликого комка на него с выражением тихого безумия смотрели глаза, словно нарисованные поверх закрытых век…

– Будь учтива, моя прекрасная Пародия, – произнес далекий тихий голос, звучавший так, будто говорил спящий дом.

Существо поклонилось. Протянуло руку, изящную костлявую руку. Прозрачная кожа обтягивала хрупкие суставы, сквозившие под нею тусклым серебром. Пальцы, белые как снег и бесплотные, раскрылись, словно лепестки хрустальной лилии.

Иох Фредерсен вложил в них свою руку и мгновенно почувствовал ожог нестерпимого холода. Хотел оттолкнуть существо, но серебряно-хрустальные пальцы держали крепко.

– До свидания, Иох Фредерсен, – сказала безликая голова голосом, полным устрашающей нежности. – Подари мне поскорее лицо, Иох Фредерсен!

Издалека донесся тихий смех, будто дом смеялся во сне.

Рука разжалась, дверь отворилась, Иох Фредерсен нетвердой походкой вышел наружу.

Дверь за ним закрылась. Медно-красным пламенела на темной древесине печать Соломона, пентаграмма.

Когда Иох Фредерсен был уже на пороге навершия Новой Вавилонской башни, на пороге ее черепной коробки, прямо перед ним вырос Тощий, казалось исхудавший пуще прежнего.

– Что случилось? – спросил Иох Фредерсен.

Тощий открыл было рот, но вид владыки лишил его дара речи.

– Ну?.. – сквозь зубы бросил Иох Фредерсен.

Тощий набрал в грудь воздуху.

– Осмелюсь доложить, господин Фредерсен, – сказал он, – ваш сын исчез, с той самой минуты, как покинул это помещение…

Иох Фредерсен неуклюже повернулся.

– Что значит – исчез?

– Он не пришел домой, и никто из наших людей его не видел…

Иох Фредерсен скривил губы.

– Ищите его! – хрипло приказал он. – Для чего еще вы нужны? Ищите!

Он вошел в черепную коробку Новой Вавилонской башни. Первым делом взглянул на часы. Шагнул к столу и протянул руку к синей металлической пластинке.

V

Человек у машины, похожей на Ганешу, бога с головой слона, был уже не человеком, а всего-навсего каким-то взмокшим куском, живым воплощением изнеможения, из пор которого крупными каплями пота уходили остатки воли. Воспаленные глаза уже не различали манометр. Рука не держала рычаг, нет, она судорожно цеплялась за него как за последнюю опору, уберегающую раздавленное человеческое существо от прыжка в сокрушительные объятия машины.

Механизм патерностера в Новой Вавилонской башне равномерно, без спешки, направлял свои черпаки. Глаз маленькой машины кротко и зловеще усмехался человеку, что стоял перед нею, способный лишь на бессвязный лепет.

– Отец! – лепетал сын Иоха Фредерсена. – Сегодня впервые с тех пор, как стоит Метрополис, ты забыл вовремя позволить своим великим машинам с ревом потребовать новой пищи… Неужто Метрополис онемел, отец? Посмотри на нас! Посмотри на свои машины! Твоим богомашинам отвратительны изжеванные куски во рту, раздавленная пища, какую являем собою мы… Почему ты душишь их голос? Неужто десять часов никогда… никогда не кончатся?! Отче наш, сущий на небесах!..

Но в этот миг Иох Фредерсен нажал на синюю металлическую пластинку, и великий Метрополис поднял голос, издал свой демонический вопль, так что стены задрожали. До самого основания содрогнулась Новая Вавилонская башня от голоса великого Метрополиса.

– Спасибо, отец! – воскликнул раздавленный человек у машины, похожей на Ганешу. Улыбнулся. На губах он ощущал соленый вкус и не ведал, что́ это – кровь, пот или слезы. Из красного тумана, из давно отгоревших дымных клубов к нему придвигались новые люди. Он снял ладонь с рычага, ноги подкосились. Чьи-то руки подхватили его, повели прочь. Он отвернулся, пряча лицо.

Глаз маленькой машины, кроткий, зловещий, мигал ему вдогонку.

– До свидания, друг! – сказала маленькая машина.

Голова Фредера упала на грудь. Он чувствовал, как его тащат дальше, слышал глухой ровный топот шагающих людей, чувствовал себя частью строя в двенадцать шеренг. Пол под его ногами пришел в движение, сначала вверх, затем резко вниз.

Открытые ворота, распахнутые створки. Навстречу им тянулась другая колонна.

Великий Метрополис все еще ревел.

Но вдруг рев умолк, и в тишине Фредер ощутил возле уха чье-то дыхание и услышал голос, который – едва внятно – спросил:

– Она позвала… Пойдешь?

Он не знал, что означает этот вопрос, но кивнул. Хотел разведать пути тех, кто, как и он, шагал в синей холщовой робе, в черной шапке, в грубых башмаках.

Крепко зажмурившись, он шел дальше, плечом к плечу с незнакомцем.

Она позвала, думал Фредер, в полусне. Кто это… она?

Он шел и шел в мучительной усталости. Дороге конца-краю не было. Он не знал, где идет. Топот спутников – как безумолчный шум низвергающейся воды.

Она позвала, думал Фредер. Кто она, чей голос так могуч, что эти люди, смертельно усталые, добровольно отказываются от сна, хотя для усталых нет большей услады, – отказываются, чтобы последовать ее зову?

Пожалуй, уже и до центра земли недалеко…

Еще глубже?.. Еще дальше вниз?

Кромешная тьма вокруг, лишь тут и там вспышки фонариков в руках людей.

Наконец, в дальней дали тускло забрезжил свет.

«Неужто мы так долго шли, чтобы встретить солнце, – думал Фредер, – неужто солнце живет в центре земли?»

Шествие остановилось. Остановился и Фредер, наткнувшись на сухой прохладный камень.

«Где мы? – думал он. – В пещере? Если здесь живет солнце, то сейчас его нет дома… Боюсь, напрасно мы сюда пришли… Давайте повернем, братья… Поспим…»

Ноги не слушались, он соскользнул по стене на колени, припал головой к камню… До чего же приятно…

Тихое бормотание вокруг – словно шелест деревьев на ветру…

Он умиротворенно улыбнулся. Как хорошо быть усталым…

Потом раздался голос… заговорил…

«Ах, какой сладостный голос, – дремотно думал Фредер. – Нежно любимый голос. Твой голос, дева-мать! Я заснул… Да… я грежу! Слышу твой голос во сне, любимая!»

Но легкая боль в виске вызвала другую мысль: «Я прислоняюсь лбом к камню… Чувствую холод, исходящий от камня… Чувствую холодные камни под коленями… Значит, я не сплю, а просто грежу… или… если это не греза?.. Если это… явь?..»

Усилием воли, со стоном, он открыл глаза и осмотрелся.

Сводчатое помещение наподобие склепа, головы людей, сдвинутые так тесно, что кажутся комьями свежевспаханной борозды. Все лица обращены к одной точке – к источнику божественно-ласкового света.

Горели свечи, их огни были похожи на мечи. Узкие сияющие мечи света окружали голову девушки, чей голос был словно дыхание Бога.

Голос говорил, но Фредер не слышал слов. Слышал только звуки, благословенная гармония которых была насыщена сладостью, как воздух цветущего сада ароматом. И в это благозвучие внезапно бурным вихрем ворвался стук его сердца. Воздух гремел колоколами. Стены дрожали от раскатов незримого органа. Усталость… изнеможение – их нет! Все тело с головы до ног – инструмент блаженства, все струны натянуты до предела, вот-вот разорвутся и все же звенят самым чистым, самым пылким, самым лучезарным аккордом, на который откликалось песней все его существо.

Он жаждал погладить ладонями камни, на которых преклонял колени. Жаждал с бесконечной нежностью поцеловать камни, которых касался его лоб. «Боже… Боже… Боже!..» – стучало сердце в груди, и каждый его удар был молитвенной благодарностью. Он смотрел на девушку и не видел ее. Видел только мерцающий свет, перед ним он преклонял колени.

«Красавица, ненаглядная, – беззвучно повторяли губы. – Моя! Моя! Любимая! Как мог существовать мир, когда тебя еще не было? С какой же улыбкой Бог создавал тебя? Ты говоришь?.. Что́ ты говоришь?.. Сердце кричит во мне – я не могу постичь твои слова… Не сердись на меня, ненаглядная, любимая!»

Сам того не ведая, притянутый незримыми, неразрывными узами, он полз на коленях все ближе и ближе к мерцающему свету, каким было для него лицо девушки. И наконец очутился так близко, что, вытянув руку, мог бы коснуться края ее платья.

«Посмотри на меня, дева! – молили его глаза. – Посмотри на меня, мать!»

Но ее кроткие глаза смотрели мимо него. А губы произнесли:

– Братья мои…

Жестом мучительной покорности, безоговорочного подчинения Фредер склонил голову и горячими ладонями закрыл пылающее лицо.

– Братья мои, – произнес над головой певучий голос.

И смолк, будто от испуга.

Фредер поднял голову. Не произошло ничего – ничего, что можно бы выразить словами. Вот только дуновение ветерка, скользнувшего в воздухе, вдруг стало внятно, как шумный вздох, и повеяло холодом, словно из открытых дверей.

С легким треском огненные мечи свечей наклонились. И снова замерли.

«Говори же, любимая!» – сказало сердце Фредера.

И она заговорила. А сказала вот что:

– Хотите знать, как началось строительство Вавилонской башни, хотите знать, как оно кончилось?.. Я вижу человека, рожденного зарею мира. Он красив, как мир, и у него пылкое сердце. Он любит бродить в горах, подставлять грудь ветру и говорить со звездами. Он очень силен, и ему подвластны все твари земные. Он грезит о Боге и чувствует себя близким его родичем. Ночи его полны видений.

И вот однажды настает священный миг. Сердце его переполнено. Звездное небо раскинулось над ним и его друзьями. «Ах, друзья! Друзья! – восклицает он, указывая на звезды. – Велик мир и творец его! Велик человек! Идемте, давайте построим башню, что достанет до небес! Стоя на вершине ее и слыша над головою перезвон звезд, мы золотыми буквами напишем на вершине башни свой символ веры: «Велик мир и творец его! И велик человек!»

И они, горстка мужчин, полных доверия друг к другу, принялись обжигать кирпичи и копать землю. Никогда люди не трудились так споро, ведь их объединял один замысел, одна цель, одна мечта. Вечером, отдыхая от трудов, каждый знал, о чем думает другой. Они не нуждались в языке, чтобы общаться. Но уже вскоре поняли: для задуманного дела их созидающих рук недостаточно. И тогда призвали на помощь новых друзей. Башня росла. Достигла исполинских размеров. Строители разослали гонцов на все четыре стороны света, скликая новых охотников на подмогу в своем великом деле.

И охотники пришли. Трудились они за плату. Не ведали даже, что́ они возводят. Ни один из работавших с южной стороны не знал никого из тех, что копали на северной. Человек, возмечтавший построить Вавилонскую башню, был работникам-строителям незнаком. Голова и руки были далеки друг от друга и чужды друг другу. Стали врагами. Что одному услада – другому тяжкая обуза. Что одному восторг – другому проклятие.

«Вавилон!» – восклицал один, имея в виду: божество, венец, вечный триумф!

«Вавилон!» – восклицал другой, имея в виду: ад, подневольный труд, вечное проклятие!

Одно и то же слово было и молитвой, и богохульством. Произнося одни и те же слова, люди друг друга не понимали.

А по причине того, что люди, сиречь голова и руки, более не понимали друг друга, Вавилонская башня была разрушена, и на верхушке ее так никогда и не написали золотом слова человека, который о ней мечтал: «Велик мир и творец его! И велик человек!»

И оттого, что голова и руки более не понимают друг друга, когда-нибудь рухнет и Новая Вавилонская башня.

Голове и рукам нужен посредник. И посредником меж ними до́лжно быть сердцу…

Девушка умолкла. Вздох, похожий на стон, слетел с немых губ слушателей.

Потом один медленно встал, оперся руками о плечи тех, что на корточках сидели перед ним, и, подняв к девушке худое лицо с фанатичными глазами, спросил:

– И где же наш посредник, а?

Девушка посмотрела на него, и по нежному ее лицу волной прокатился свет бесконечной уверенности.

– Ждите его! – сказала она. – Он обязательно придет!

Ропот пробежал по рядам мужчин. Фредер склонил голову к ногам девушки. Его душа говорила:

– Я хочу быть им…

Но она не видела его и не слышала.

– Наберитесь терпения, братья! – сказала она. – Вашему посреднику предстоит долгий путь… Среди вас много таких, что кричат: «Борьба! Разрушение!..» Не надо борьбы, братья, ведь она сделает вас виновными. Верьте мне: придет тот, кто будет говорить за вас, станет посредником меж вами, руками, и человеком, ум и воля которого превыше вас всех. Он дарует вам самое ценное, что способен даровать человек, – стать свободными, не ставши виновными…

Девушка встала с камня, на котором сидела. Движение пробежало по обращенным к ней головам. Послышался голос. Говоривший остался невидим. Будто говорили все разом:

– Мы подождем… Но теперь недолго!..

Девушка молчала. Печальным взглядом она словно искала в толпе говорившего.

Человек, который по-прежнему стоял перед нею, спросил:

– А если мы начнем борьбу, где тогда будешь ты?

– С вами! – воскликнула девушка, раскинув руки жестом приносящей жертву. – Вы когда-нибудь замечали за мною вероломство?

– Никогда! – отвечали мужчины. – Ты – золото. Мы поступим так, как ты желаешь.

– Спасибо. – Девушка закрыла глаза. Стояла, опустив голову, слушая топот уходящих, ноги-то у них в грубых башмаках.

Только когда вокруг стало совсем тихо, когда умолк отзвук последнего шага, она со вздохом открыла глаза.

И увидела у своих ног коленопреклоненного человека в холщовой синей робе, черной шапке и грубых башмаках.

Она наклонилась к нему. Он поднял голову. Они посмотрели друг на друга.

И тут она узнала его.

* * *

(Позади них, в склепе, формой подобном острому дьяволову уху, мужская рука схватила другого мужчину за плечо.

– Тише! Тише! – прошелестел голос, беззвучный и все же звучавший как смех, злорадный издевательский смех.)

* * *

Лицо девушки походило на хрусталь, полный снега. Она шевельнулась, будто хотела убежать. Однако ж ноги не слушались. Плечи ее затрепетали, как тростник в текучей воде.

– Если ты пришел, чтобы выдать нас, сын Фредерсена, тебе будет от этого мало проку, – сказала она тихо, но отчетливо.

Он поднялся, стал перед нею, серьезно спросил:

– И это вся твоя вера в меня?

Она молча смотрела на него. Глаза наполнились слезами.

– Ты… – начал он. – Как мне называть тебя? Я не знаю твоего имени. Всегда называл тебя просто «ты». Во все дурные дни и еще более дурные ночи, не зная, отыщу ли тебя, я всегда называл тебя просто «ты»… Не скажешь ли мне наконец как тебя зовут?

– Мария, – отвечала девушка.

– Мария… Что ж, пожалуй, так и надо… Нелегко мне было найти путь к тебе, Мария.

– А зачем ты искал путь ко мне? И почему на тебе синяя холщовая роба? Те, что обречены носить ее всю жизнь, живут в подземном городе, слывущем чудом света на всех пяти континентах. Он – чудо зодчества, это правда! Чистый, ярко освещенный, образец порядка. Там есть все, кроме солнца, и дождя, и луны по ночам, и неба. Потому-то у детей, рожденных там, гномьи лица… Хочешь спуститься в этот подземный город, чтобы потом вдвойне порадоваться своему обиталищу, расположенному в небесном свете, высоко над великим Метрополисом? Ты надел нынче эту робу развлеченья ради?

– Нет, Мария. Я намерен носить ее всегда.

– Как сын Иоха Фредерсена?

– У него больше нет сына… разве что ты сама вернешь ему этого сына.

* * *

(Позади них, в склепе, формой подобном острому дьяволову уху, рука одного мужчины зажала рот другому.

– В Писании сказано: «Потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене…»  [6] – шепнул смех.)

* * *

– Ты не хочешь понять меня? – спросил Фредер. – Почему глядишь на меня так строго? Хочешь, чтобы я стал посредником меж Иохом Фредерсеном и теми, кого ты зовешь своими братьями… Никому не стать посредником меж небом и адом, если не побывал он на небе и в аду… Вчера я еще не ведал ада. Оттого и потерпел столь плачевный провал, когда вступился перед отцом за твоих братьев. До тех пор пока ты впервые не явилась передо мною, Мария, я жил как безмерно любимый сын. Не знал, что такое невыполнимое желание. Не знал мечты, ведь все и так было моим… При всей моей молодости я до дна исчерпал наслаждения земли. У меня была цель – игра со смертью: полет к звездам… А потом явилась ты и показала мне братьев моих… С того дня я искал тебя. Так тосковал по тебе, что не промедлил бы с радостью умереть, скажи мне кто-нибудь, что это путь к тебе. Но пришлось жить и искать другой путь…

– Ко мне… или к своим братьям?..

– К тебе, Мария… Не стану приукрашать себя перед тобою. Я хочу к тебе, Мария, мне нужна ты… Я люблю этих людей не ради них самих, но ради тебя, потому что их любишь ты. И помочь этим людям хочу не ради них, но ради тебя, потому что так хочешь ты. Вчера я сделал добро двоим: помог одному, уволенному моим отцом. И выполнил работу вместо того, чью одежду ношу… Это и был путь к тебе… Бог тебя благослови…

Голос у Фредера сорвался. Девушка шагнула к нему. Взяла его руки в свои. Бережно повернула ладонями вверх и внимательно осмотрела, затем кротко взглянула на него и сплела свои и его руки в благоговейном жесте.

– Мария… – беззвучно произнес он.

Она выпустила его руки и, подняв свои, приложила пальцы к его щекам. Провела кончиками пальцев по бровям, по вискам, дважды, трижды.

И тут Фредер рывком притянул ее к сердцу, и они поцеловались…

Он более не чувствовал камней под ногами. Волна несла его, его и девушку, которую он крепко обнимал, будто на пороге смерти, и волна эта вздыбилась со дна океана и гремела так, словно весь океан – орга́н, а сама она – огонь, взметнувшийся до небес.

Потом падение… падение… Бесконечное низвержение в лоно мира, в начало начал… жажда и избавительный глоток… голод и насыщение… боль и избавление от нее… смерть и новое рождение…

– Ты… – сказал он, – ты вправду великая посредница… Все самое святое, что есть на свете, – это ты… Вся доброта – ты… Вся благостыня – ты… Не доверять тебе – значит не доверять Богу… Мария… Мария, ты позвала меня, и вот я здесь!

* * *

(Позади них, в склепе, формой подобном дьяволову уху, один мужчина наклонился к уху другого:

– Ты хотел, чтобы я нашел лицо для Футуры… Вот тебе образец…

– Это задание?

– Да.)

* * *

– Теперь ты должен уйти, Фредер, – сказала девушка. Все тот же кроткий взгляд смотрел на него.

– Уйти – и оставить тебя здесь?

Она посерьезнела, покачала головой:

– Ничего со мной не случится. Среди тех, кто знает об этом месте, нет такого, кому бы я не доверяла как родному брату. А происходящее меж тобою и мной никого не касается; я бы сочла оскорбительным объяснять… – Тут она опять улыбнулась. – …необъяснимое… Ты понимаешь?

– Да, – кивнул он. – Прости меня.

Мария держала его руки в своих.

– Ты не знаешь дороги. Я проведу тебя туда, где ты уже не сможешь заплутать. Идем…

* * *

(Позади них, в склепе, формой подобном острому дьяволову уху, один из мужчин отошел от стены.

– Ты знаешь, что́ нужно делать, – вполголоса сказал он.

– Да, – медленно, точно сквозь сон, отозвался из темноты второй. – Но погоди, друг мой… Мне надо кое о чем тебя спросить…

– Да?

– Ты забыл собственное кредо?

– Какое кредо?

На секунду в помещении, подобном дьяволову уху, блеснула лампа, пронзив острой иглой своего луча лицо мужчины, который уже собрался уходить.

– Что вина и му́ка – сестры-близнецы… Ты будешь виновен перед двумя людьми, друг мой…

– Какое тебе дело до этого?

– Никакого… Или все же чуточку: Фредер – сын Хель…

– И мой…

– Да.

– Я не хочу потерять его.

– Предпочтешь еще раз стать виновным?

– Да.

– И…

– Страдать. Да.

– Ладно, друг мой. – В голосе его сквозил неслышный издевательский смех: – По вере твоей да будет тебе!..[7])

* * *

Девушка шла по коридорам, хорошо ей знакомым. Яркий фонарик в ее руке озарял каменный потолок, каменные стены, где в нишах покоились тысячелетние усопшие.

Она никогда не боялась мертвецов, испытывала лишь благоговение и серьезность перед их суровостью. Сегодня она не замечала ни каменных стен, ни мертвецов. Шла, улыбаясь, и знать не знала, что улыбается. Ей хотелось петь. С выражением счастья, еще недоверчивого и все-таки абсолютного, она тихонько произнесла имя возлюбленного:

– Фредер… – И еще раз: – Фредер…

И вдруг настороженно подняла голову, замедлила шаг…

Вздохом вернулось – эхо? Нет.

Едва внятно дохнуло:

– Мария?..

Она обернулась, радостно и вместе испуганно. Возможно ли, что он вернулся?

– Фредер! – воскликнула она. Прислушалась.

Ответа нет.

– Фредер!

Ни звука.

Только внезапно пахнуло сквозняком, который шевельнул волоски на затылке и, словно снежная рука, скользнул по спине.

Мучительно глубокий вздох, без конца и краю…

Девушка замерла. Дрожащий луч фонарика играл на полу у ее ног.

– Фредер?..

Теперь и ее голос сделался едва внятен.

Ответа не было. Но сзади, из глубины коридора, по которому она шла, долетело тихое, скользящее шарканье: ноги в мягких туфлях ступали по шершавым камням…

Н-да… странно. Этой дорогой, кроме нее, никто не ходил. Здесь не может быть человека. А если… если кто-то здесь оказался, это не друг…

Явно не тот, с кем ей бы хотелось повстречаться.

Пропустить его вперед? Да.

Слева открывался второй коридор. Его она знала не очень хорошо. Но ведь и не собиралась идти по нему. Хотела просто переждать там, пока тот человек… ну, который за спиной… пройдет мимо.

Она прижалась спиной к стене незнакомого коридора, затаилась в ожидании, без единого звука. Не дышала. Погасила фонарик. Стояла в полной темноте, не шевелясь.

Шарканье приближалось. В потемках, как и она. Вот невидимка уже рядом. И сейчас… должен пройти мимо… но нет. Звук шагов стих: у начала коридора, где она схоронилась, они замерли, словно незнакомец ждал чего-то.

Чего?.. Ее?..

Средь полного беззвучия девушка вдруг услыхала стук собственного сердца… Оно работало как насос, все быстрее, все громче. Этот стук, этот грохот наверняка слышал и человек у входа в коридор… А если он уже не стоит там… Если вошел… Она не могла услышать его шагов, так грохотало сердце.

Ощупывая рукой каменную стену, не дыша, она сделала один шаг, второй… Скорее прочь от входа… прочь от того места, где стоял тот другой…

Она ошиблась? Или шаги снова близко? Мягкие шаркающие туфли на шершавых камнях? Вот сейчас, мучительно глубокий вдох, еще тяжелее и ближе… холодное дыхание за спиной… Потом…

Ничего больше. Тишина. И ожидание. И настороженность. Сидение в засаде…

Что это? Неужто перед нею существо, невиданное дотоле на всем свете, будто без торса, одни лишь руки, ноги, голова… но какая! Боже… Силы небесные!.. Оно скорчилось на полу, подтянув колени к самому подбородку, влажные его руки уперлись в каменную стену справа и слева от ее бедер, поймали ее, беззащитную? А коридор вроде как освещен тусклым свечением… и исходит оно вроде как от бесформенной головы существа, головы, похожей на медузу?

Фредер, думала она. Стиснула зубы, чтобы не выпустить это имя, и все же услыхала исторгнутый сердцем зов.

Мария рванулась вперед, чуя, что свободна – пока еще свободна, – побежала, спотыкаясь и снова вскакивая, отталкиваясь то от одной каменной стены, то от другой, до крови разбивая руки, ноги, плечи, хватаясь за воздух… упала наземь, почувствовала: там что-то лежит… что это? Нет… нет… нет!

Фонарик она давно обронила. Поднялась на колени, зажала уши – только бы не услышать, как снова приближаются шаги, шаркающие шаги. Она понимала, что находится в узилище мрака, и все-таки широко открыла глаза, не в силах более выносить огненные круги, огненные колеса под закрытыми веками…

И тут увидела на каменной стене гигантскую собственную тень, а позади был свет, и перед нею лежал человек…

Человек?.. Нет, не человек… Останки человека, спиною прислоненные к стене, почти соскользнувшие вниз, а на ногах скелета, почти касавшихся колен девушки, виднелись узкие башмаки, остроносые, пурпурно-красные…

С разрывающим горло криком девушка отпрянула, вскочила и ринулась вперед… вперед, без оглядки… убегая от света, который в безумных метаниях швырял ей под ноги ее собственную тень… убегая от длинных, бесшумных, пружинистых ног… от ног в красных башмаках, от ледяного дыхания за спиной.

Она бежала во весь дух, бежала и кричала:

– Фредер!.. Фредер!..

Захрипела. Упала.

Лестница… Обветшалая лестница… Окровавленными руками девушка хваталась за стену, за камни лестницы. С трудом встала. Шатаясь, одолевала ступеньку за ступенькой… Вот и всё, конец.

Лестница упиралась в опускную каменную дверцу.

– Фредер… – простонала девушка.

Вытянула руки, изо всех сил налегла на дверцу головой и плечами.

И вновь простонала:

– Фредер!..

Дверь поднялась, с грохотом откинулась…

Внизу… в глубине… смех…

Девушка выбралась из проема опускной двери. Вытянув руки, заметалась – в одну сторону, в другую. Ощупывала стены, но двери не находила. Увидела свечение, наплывающее из глубины. И тогда только заметила дверь – без ручки. Без засова, без замка.

В темной древесине пламенела медно-красная печать Соломона, пентаграмма.

Девушка обернулась. На краю опускной двери сидел мужчина и улыбался. И в этот миг все погасло, она рухнула в пустоту…

VI

Владелец «Иосивары» имел обыкновение зарабатывать деньги разными способами. Один из них – определенно самый безобидный – был вот такой: он бился об заклад, что ни одному человеку, пусть даже объездившему весь мир, не отгадать, какой сложной смеси рас он обязан своим обликом. До сих пор он всегда выигрывал и по обыкновению сгребал выигрыш руками, хищной красоты которых не постыдились бы предки из числа испанских Борджа, только вот ногти неистребимо отливали синевой; зато учтивость его улыбки в таких выигрышных случаях явно вела происхождение с того маленького архипелага, который на восточном краю Азии мягко и настороженно улыбается могущественной Америке.

Этот человек соединял в себе выдающиеся качества, делавшие его этаким генеральным представителем Великобритании и Ирландии, ведь этот рыжеволосый насмешник пил, не пьянея, будто звался О’Берн, был скуп и суеверен, как шотландец, и – при необходимости, в определенных ситуациях, – выказывал ту рафинированную бесхитростность, что выработана волей и являет собой первооснову Британской империи. Говорил он чуть ли не на всех живых языках, будто мать научила его молиться на них, а отец – браниться. Алчность его, должно быть, вела начало из Леванта, а невзыскательность – из Китая. И все это с немецким терпением и упорством контролировали спокойные, внимательные глаза.

Кстати сказать, по непонятным причинам звали его Сентябрем.

Посетители «Иосивары» видели Сентября в разном расположении духа – от отстраненной дремотности довольного бушмена до плясового экстаза украинца.

Однако ж застать его в состоянии полной растерянности довелось не кому-нибудь, но Тощему, когда тот, так и не найдя своего молодого господина, ударил утром в огромный гонг «Иосивары», требуя, чтобы его впустили.

Непривычно было уже то, что дверь «Иосивары», которая всегда с готовностью распахивалась, отворилась лишь на четвертый удар гонга, а что открыл ее сам Сентябрь, вдобавок с растерянной миной, только усилило впечатление непоправимой катастрофы. Тощий поздоровался. Сентябрь сверлил его взглядом. Лицо застыло, словно латунная маска. Однако случайный взгляд на шофера такси – Тощий приехал на такси – снова ее сорвал.

– Будь на то воля Господня, твоя колымага взлетела бы на воздух еще до того, как ты вчера вечером привез в мой дом этого психопата! – воскликнул он. – Он всех моих гостей разогнал, они даже расплатиться не успели. Девушки сидят по углам, как мокрые курицы, если не ревут взахлеб. Коли не вызывать полицию, можно закрывать лавочку, ведь этот малый вряд ли до вечера опамятуется.

– О ком вы, Сентябрь? – спросил Тощий.

Сентябрь смерил его взглядом. В этот миг даже самый захолустный сибирский хуторок счел бы позором оказаться местом рождения этакого болвана.

– Если он тот, кого я ищу, – продолжал Тощий, – я избавлю вас от него более приятным и скорым образом, нежели полиция.

– А что за человека вы ищете, сударь?

Тощий помедлил. Коротко кашлянул.

– Вам знаком белый шелк, который ткут для весьма немногих в Метрополисе…

В длинной череде предков, чьи многообразные черты кристаллизовались в Сентябре, не иначе как был и меховщик из Тарнополя, он-то и усмехался теперь прищуренными глазами своего правнука.

– Заходите, сударь! – с поистине сингальской кротостью пригласил Тощего владелец «Иосивары».

Тощий вошел. Сентябрь закрыл за ним дверь.

В этот миг, когда на улицах уже стих утренний рык великого Метрополиса, из глубин дома доносился другой рык – рык человека, сиплый, как у хищного зверя, хмельной от победного восторга.

– Кто это? – спросил Тощий, невольно приглушив голос.

– Он!.. – ответил Сентябрь; как он сумел вместить в односложное слово простую и деловитую мстительность всей Корсики, так и осталось его тайной.

Взгляд Тощего потерял уверенность, но он промолчал. Последовал за Сентябрем по мягким блестящим соломенным циновкам, мимо стен из промасленной бумаги в узких бамбуковых рамках.

За одной из этих бумажных стен слышался женский плач, однообразный, безнадежный и душераздирающий, наводивший на мысль о долгой веренице дождливых дней, скрывающих вершину Фудзи.

– Это Юки, – пробормотал Сентябрь, мрачно глянув на бумажное узилище горестного плача. – С полуночи ревет, будто решила стать источником нового соленого моря… Сегодня вечером вместо носа у нее будет распухшая картофелина… А кто останется в убытке? Я!

– Отчего же бедная Снежинка плачет? – спросил Тощий почти бездумно, потому что рык целиком завладел его слухом и вниманием.

– О, она не единственная! – отвечал Сентябрь с терпеливой миной хозяина успешной портовой таверны в Шанхае. – Но она хотя бы не буянит. Цветок Сливы кусалась, как молодая пума, а барышня Радуга швырнула в зеркало чашу с саке и пыталась осколками порезать себе вены – и все это по милости парня в белом шелку.

Недоумение на лице Тощего проступило ярче.

– Да как же он мог… – покачав головой, сказал он, и это был отнюдь не вопрос.

Сентябрь пожал плечами.

– Маохэ… – произнес он нараспев, словно начинал одну из тех гренландских сказок, что ценятся тем выше, чем быстрее под них засыпают.

– Что значит – маохэ? – раздраженно спросил Тощий.

Сентябрь втянул голову в плечи. Ирландские и британские кровяные тельца в его жилах, казалось, вступили в серьезный конфликт; но, прежде чем опасность стала явной, его плащом укрыла непроницаемая японская улыбка.

– Вы не знаете, что такое маохэ… Никто в великом Метрополисе не знает… Да… Ни один человек. Только здесь, в «Иосиваре», все знают.

– Я тоже хочу знать, Сентябрь, – сказал Тощий.

Поколения римских лакеев отвесили поклон, когда Сентябрь произнес «конечно, сударь», но не могли тягаться с подмигиванием нескольких крепких на голову и лживых копенгагенских дедов.

– Маохэ – это… Не странно ли, что сотни тысяч людей, которые уже бывали гостями «Иосивары» и в точности узнали, что такое маохэ, выйдя наружу, вдруг ничего об этом не ведают?.. Не спешите так, сударь! Рычащий малый от нас не сбежит, и раз уж я взялся объяснить вам, что такое маохэ…

– Наркотик, Сентябрь, да?

– Лев, сударь мой, тоже кошка. Маохэ – наркотик, но разве кошки сравнятся со львом? Маохэ запределен земному. Божественный, уникальный, ибо он единственный позволяет нам ощутить хмель других.

– Хмель… других?.. – повторил Тощий, останавливаясь.

Сентябрь улыбался, как бог счастья Хотэй [8], который любит маленьких детишек. Рука Борджа с подозрительно синеватыми ногтями легла на плечо Тощего.

– Хмель других. Знаете, сударь, что́ это такое: не одного из других, нет, а всей массы, сбившейся в кучу; весь сконцентрированный хмель массы маохэ передает своим друзьям…

– И много у маохэ друзей, Сентябрь?

Владелец «Иосивары» зловеще усмехнулся.

– В этом доме, сударь, есть круговое помещение. Вы его увидите. Оно бесподобно. Похоже на витую раковину, гигантскую раковину, в извивах которой грохочет прибой семи океанов. В этих извивах сидят люди, тесно, впритирку, так что лица их сливаются в одно. Незнакомые друг с другом, все они – друзья. Все дрожат от возбуждения. Все бледны от ожидания. Все держатся за руки. По спиралям гигантской раковины пробегает дрожь – от тех, что сидят у нижнего края раковины, до тех, что со сверкающей вершины шлют им навстречу свою дрожь…

Сентябрь перевел дух. Пот цепочкой мелких капелек выступил у него на лбу. Межнациональная усмешка безумия скривила болтливый рот.

– Продолжайте, Сентябрь! – потребовал Тощий.

– Продолжать? Продолжать? Край раковины вдруг приходит в движение… мягко… очень мягко… под музыку, которая довела бы неисправимого грабителя-убийцу до слез, а его судей до того, что они бы помиловали его на эшафоте… под музыку, от которой смертельные враги целуются, нищие мнят себя королями, а голодные забывают о голоде, – под эту музыку раковина кружит вокруг своего недвижного центра, пока словно бы не отделяется от земли, продолжая кружить уже в паренье. Люди кричат – не громко, нет, нет! Они кричат, как птицы, плывущие по морским волнам. Сплетенные руки судорожно сжимаются в кулаки. Тела покачиваются в одном общем ритме. Потом впервые слышится лепет: «Маохэ…» Он нарастает, становится пенной волной, сизигийным приливом. Кружащая раковина гремит: «Маохэ… маохэ!..» На головах людей будто возникают язычки пламени, вроде огней святого Эльма… «Маохэ… Маохэ!..» Они призывают свое божество. Призывают того, кого нынче коснется перст божества… Никто не знает, откуда он явится на сей раз… Он здесь… Они знают, он среди них… Должен вырваться из их рядов… Должен… Должен, ведь они зовут его: «Маохэ… Маохэ!..» И вдруг… – Рука Борджа взметнулась вверх и повисла в воздухе, точно бурая когтистая лапа. – И вдруг посреди раковины, в сверкающем кругу, на молочно-белом диске, является человек. Но это не человек, а вочеловеченный всеобщий хмель… Он ничего не ведает о себе… На губах у него легкая пена. Глаза застыли, угасли и все же подобны летучим метеорам, что на пути с небес к земле оставляют огненный след… Он жив своим хмелем. Одноприроден своему хмелю. Из тысячи глаз, прикованных к его душе, струится в него сила хмеля. Нет в творении Божием величия и славы, что не раскрылись бы, умноженные через посредство этих одурманенных хмелем. Произнесенное им зримо всем; услышанное им внятно всем. И что́ он чувствует: мощь, наслаждение, ярость, – чувствуют все. На мерцающей арене, вокруг которой под несказа́нно прекрасную музыку кружит мягко рокочущая раковина, один экстатик переживает тысячекратный экстаз, что для тысяч воплощается в нем…

Сентябрь умолк, улыбнулся Тощему.

– Вот, сударь мой, что такое маохэ…

– Наверно, и впрямь крепкий наркотик, – сказал Тощий с ощущением сухости в горле, – раз он вдохновил владельца «Иосивары» на этакий гимн. Думаете, тот, кто рычит там внизу, присоединится к вашему дифирамбу?

– Спросите у него самого, сударь, – ответил Сентябрь.

Он отворил дверь, пропустил в нее Тощего. Прямо у порога Тощий остановился, потому что сперва ничего не увидел. Сумрак, печальнее глубочайшего мрака, царил в помещении, размеры которого он определить не мог. Пол под ногами едва ощутимо шел под уклон. Там, где коридор кончался, была вроде как сумеречная пустота. Справа и слева косые стены расступались, отклоняясь наружу.

Вот все, что увидел Тощий. Но из пустой глубины впереди брезжило белое свечение, не ярче отблеска снежного поля. На этом свечении плавал голос, подобный одновременно голосу убийцы и убитого.

– Свет, Сентябрь! – Тощий сглотнул. Нестерпимая жажда вгрызалась в горло.

Помещение медленно осветилось, будто свет пришел нехотя. И Тощий увидел: он стоял в изгибе кругового помещения в форме раковины. Стоял меж высотою и глубиной, низким парапетом отделенный от пустоты, откуда шел снежный свет, голос убийцы и голос его жертвы. Он шагнул к парапету, наклонился в глубину. Молочно-белый диск, освещенный снизу, сияющий. У края диска, словно темный лиственный узор по краю тарелки, коленопреклоненные женщины, казалось, утонувшие в своих роскошных одеждах. Иные склонили чело долу, судорожно сплетя ладони поверх черных как смоль волос. Иные сидели на корточках, съежившись, прижимаясь друг к дружке головой, олицетворения ужаса. Иные ритмично творили поклоны, словно обращались к божествам. Иные плакали. Иные сидели как мертвые.

Но все они выглядели прислужницами мужчины, стоявшего на снежно-сияющем диске.

Мужчина был облачен в белый шелк, который в великом Метрополисе ткали лишь для избранных. На ногах мягкие туфли, в каких любимые сыновья могущественных отцов при каждом шаге как бы ласкали землю. Но шелк висел на нем лохмотьями, а туфли будто обували кровоточащие ноги.

– Вы ищете этого человека, сударь? – спросил из Сентября левантинский кузен, доверительно склонясь к уху Тощего.

Тощий не отвечал. Смотрел на мужчину.

– По крайней мере, – продолжал Сентябрь, – именно этот парень приехал сюда вчера на том же автомобиле, что и вы. Пропади он пропадом! Он превратил мою кружащую раковину в преддверье ада! Поджаривал души! Я, конечно, уже видал, как в дурманном хмелю маохэ люди мнили себя королями, богами, пожаром и бурями и как они заставляли других чувствовать себя королями, божествами, пожаром и бурей. Видал, как экстатики наслаждения увлекали к себе женщин с наивысшей точки раковины, так что они, раскинув в прыжке руки, бросались к их ногам, точно белые чайки, однако оставались целы и невредимы, хотя другие наверняка бы разбились насмерть. Этот человек не был ни божеством, ни бурей, ни пожаром и наверняка не испытывает во хмелю наслаждения. Он явился из ада, так мне кажется, и рычит в дурмане проклятия. Пожалуй, он не знал, что для про́клятых наслаждение тоже кара проклятия… Глупец! Молитва, которую он читает, его не спасет. Он мнит себя машиной и молится самому себе. Он заставил других поклоняться ему. Раздавил их. Растоптал в прах. Нынче через Метрополис бредет множество людей, которые не могут объяснить себе, отчего их члены словно переломаны…

– Замолчите, Сентябрь! – хрипло произнес Тощий. Провел рукой по горлу, где словно застряла раскаленная пробка, пылающий кусок угля.

Пожав плечами, Сентябрь умолк. Из глубины лавой вскипали слова:

– Я – единый в трех лицах: Люцифер – Велиал – Сатана! Я – вечная смерть! Я – вечное отсутствие пути! Ко мне! Ко мне, желающие попасть в ад! В моем аду множество жилищ! Я предоставлю их вам! Я – великий царь всех про́клятых! Я – машина! Я – башня над вами! Молот, маховик, пещь огненная! Я – убийца и не нуждаюсь в том, что́ убиваю. Я желаю жертв и жертвы меня не примиряют! Поклоняйтесь мне и знайте: я вас не слышу! Кричите мне: Pater noster! И знайте: я глух!

Тощий оглянулся – возле плеча лицо Сентября как бледная масса. Возможно, среди женских предков Сентября одна была родом с островов Южных морей, где божества значат мало, а верховенствуют призраки.

– Это уже не человек, – прошептал он пепельными губами. – Человек давно бы умер… Вы видите его руки, сударь? Как по-вашему, человек способен часами подражать движениям машины и не умереть? Он мертв, как камень. Если вы его окликнете, он упадет и разобьется на куски, словно глиняная скульптура.

Казалось, слова Сентября не достигали сознания Тощего. Когда он заговорил, лицо его выражало ненависть и му́ку, будто его терзала боль:

– Надеюсь, Сентябрь, сегодня вечером вы в последний раз имели возможность наблюдать воздействие маохэ на ваших гостей…

Сентябрь улыбнулся японской улыбкой.

Не ответил.

Тощий шагнул поближе к парапету раковины. Перегнулся вниз, к молочной чаше. И выкрикнул, громко, резко, будто хлыстом ударил:

– Одиннадцать восемь одиннадцать!

Человек на мерцающем диске повернулся кругом, его словно ткнули в бок. Дьявольский ритм движений рук замер, сменился дрожью. Колодой он рухнул наземь и больше не шевелился.

Тощий побежал по проходу вниз, добрался до конца, растолкал круг женщин, которые совершенно окаменели – прекращение того, что повергло их в ужас, казалось, стало для них еще бо́льшим кошмаром. Тощий присел подле мужчины на корточки, посмотрел ему в лицо, отбросил с груди рваный шелк. Пульс он щупать не стал. Подхватил бесчувственного на руки и понес прочь. Вздох женщин за спиной – как плотная, туманная завеса.

Сентябрь заступил ему дорогу. Но взгляд Тощего заставил его посторониться. Суетливой собачонкой он побежал рядом, учащенно дыша, однако не говоря ни слова.

Тощий был уже у дверей «Иосивары». Сентябрь собственноручно отворил их перед ним. Тощий вышел на улицу. Шофер рывком открыл дверцу автомобиля, растерянно глядя на человека в развевающихся на ветру лохмотьях белого шелка, который, с виду страшнее мертвеца, висел на руках Тощего.

Владелец «Иосивары» несколько раз поклонился, пока Тощий, не удостоив его ни единым взглядом, садился в автомобиль. Серое как сталь, его лицо напоминало клинки древних мечей, что были выкованы из индийской стали в Ширазе или Исфахане и среди своих узорных орнаментов прятали издевательские и смертельные сентенции.

Автомобиль скользнул прочь; Сентябрь проводил его взглядом, улыбаясь умиротворенной улыбкой Восточной Азии.

Остановился автомобиль возле ближайшего медицинского пункта. Вышедшие санитары унесли жалкую фигуру, зябнущую в лохмотьях белого шелка, к дежурному врачу. Тощий огляделся. Жестом подозвал полицейского, стоявшего возле двери.

– Надо составить протокол, – сказал он. Язык едва слушался, во рту вконец пересохло.

Следом за ним полицейский вошел в здание.

– Ждите здесь! – приказал Тощий, скорее кивком, чем словами. На столе он увидел стеклянный графин с водой, запотевший от холода.

Тощий пил жадно, как зверь, пришедший на водопой из пустыни. Поставил кувшин и вздрогнул от холода, коротким шквалом пронизавшего все его существо.

Обернувшись, он увидел человека, которого доставил сюда; тот лежал на койке, а над ним склонился молодой врач.

Губы больного смочили вином. Глаза его были открыты, неотрывно глядели в потолок, из них тихо и безостановочно сбегали по вискам слезы. Казалось, он не имеет к слезам отношения, словно текут они из разбитого сосуда и не иссякнут, пока сосуд не опустеет.

Тощий посмотрел врачу в лицо; тот пожал плечами. Тощий наклонился к лежащему, вполголоса окликнул:

– Георгий, вы слышите меня?

Больной едва заметно кивнул.

– Вы знаете, кто я?

Снова кивок.

– Вы в состоянии ответить мне на два-три вопроса?

Снова кивок.

– Откуда у вас белые шелковые одежды?

Долгое время ответа не было, только беззвучно текли слезы. Потом послышался голос, едва внятный, тише вздоха:

– Он поменялся со мной…

– Кто?

– Фредер… Сын Иоха Фредерсена…

– А потом, Георгий?

– Он велел мне ждать его…

– Где ждать, Георгий?

Долгое молчание. Потом, чуть слышно:

– Девяносто девятый квартал. Дом семь. Восьмой этаж…

Расспрашивать дальше Тощий не стал. Он знал, кто там живет. Посмотрел на врача – тот состроил совершенно непроницаемую мину.

Тощий набрал в грудь воздуха, перевел дух. И спросил, скорее с сожалением, чем с интересом:

– Почему вы не пошли туда, Георгий?..

Он уже повернулся к выходу, но замер, когда за спиной прозвучал тихий голос Георгия:

– Город… столько света… Денег предостаточно… Не зря ведь сказано… Прости нам долги наши… и не введи нас в искушение…

Голос угас. Голова упала набок. Дышал он прерывисто, будто плакала его душа, потому что глаза уже выплакали все слезы.

Врач осторожно кашлянул.

Тощий мгновенно поднял голову и тотчас снова опустил.

– Я еще вернусь, – очень тихо сказал он. – Оставляю его под вашей опекой…

Георгий спал.

Тощий вышел из комнаты, полицейский последовал за ним.

– Что вам нужно? – рассеянно взглянув на него, спросил Тощий.

– Протокол, сударь.

– Что за протокол?

– Вы велели мне составить протокол, сударь.

Тощий смотрел на полицейского, очень пристально, чуть ли не задумчиво. Поднял руку, потер лоб.

– Ошибка, – сказал он. – Это была ошибка…

Слегка удивленный, ведь он знал Тощего, полицейский козырнул и удалился.

Тощий не двигался с места. Снова и снова, все так же растерянно, тер лоб.

Он ведь не знал (зато Сентябрь знал, оттого и улыбался так умиротворенно), что с первым глотком вина или воды всякое воспоминание о наркотике маохэ, живущее в атмосфере «Иосивары», стиралось в памяти.

Он тряхнул головой, сел в автомобиль и сказал:

– Девяносто девятый квартал…

VII

– Где Георгий? – Фредер быстро окинул взглядом все три комнаты Иосафата –большие, красивые, заставленные несколько ошеломляющим количеством кресел и диванов с шелковыми подушками, со шторами, погружавшими все вокруг в золотистый сумрак.

– Кто? – рассеянно спросил Иосафат. В ожидании он не спал, глаза на худом, почти белом лице казались непомерно большими. Взгляд, неотрывно устремленный на Фредера, наводил на мысль, что он вот-вот молитвенно возденет руки.

– Георгий, – повторил Фредер.

На усталых губах Иосафата играла счастливая улыбка.

– А кто это? – спросил он.

– Я послал его к вам.

– Никто не приходил.

Фредер смотрел на него, не говоря ни слова.

– Я всю ночь сидел в этом кресле, – продолжал Иосафат, превратно истолковав молчание Фредера. – Ни секунды не спал. Каждую секунду ждал вас, или вашего посланца, или звонка. Я и охрану предупредил. Никто не приходил, господин Фредер.

Фредер по-прежнему молчал. Медленно, едва не споткнувшись, переступил порог комнаты, провел рукой по голове, словно хотел снять шляпу, и обнаружил, что он в шапке, в черной шапке. Стянул ее, уронил на пол. Рука скользнула со лба к глазам, ненадолго замерла. Потом там же оказалась и другая, словно желая утешить свою сестру. Он стоял, накренившись вбок, как дерево под могучим ветром.

Иосафат глаз не сводил с робы Фредера.

– Господин Фредер, – осторожно начал он, – откуда у вас эта одежда?

Фредер не обернулся. Лишь отнял ладони от глаз и прижал к затылку, будто там угнездилась боль.

– Эту одежду носил Георгий… – ответил он. – Я отдал ему свою…

– Значит, Георгий – рабочий?

– Да… Я нашел его возле машины патерностера. Занял его место и послал его к вам…

– Может быть, он еще придет, – сказал Иосафат.

Фредер покачал головой.

– Он должен бы находиться здесь уже много часов. Если б его обнаружили, когда он уходил из Новой Вавилонской башни, то явились бы и ко мне, когда я стоял у машины. Странно думать, но, хочешь не хочешь, надо признать: он не пришел.

– В том костюме, который вы отдали Георгию, было много денег? – спросил Иосафат, осторожно, словно прикасаясь к больному месту.

Фредер кивнул.

– В таком случае неудивительно, что Георгий не пришел, – заметил Иосафат. И умолк – выражение стыда и муки на лице Фредера не позволило ему продолжить.

– Не хотите ли сесть, господин Фредер? – спросил он немного погодя. – Или, может быть, прилечь? Вид у вас очень усталый, смотреть больно.

– Нет у меня времени рассиживаться, а тем паче лежать, – отвечал Фредер. Прошелся по комнате, бесцельно, бессмысленно, останавливаясь, когда путь преграждал стол или кресло. – Дело вот в чем, Иосафат: я наказал Георгию идти сюда и ждать меня или весточку от меня… Шансы тысяча к одному, что Тощий, разыскивая меня, уже напал на след Георгия, и тысяча к одному, что он вытянет у парня, куда я его послал…

– Вы не хотите, чтобы Тощий вас нашел?

– Он не должен найти меня, Иосафат… ни за что на свете…

Иосафат молчал, он явно растерялся. Фредер смотрел на него с боязливой улыбкой.

– Как нам теперь раздобыть денег, Иосафат?

– Ну, для сына Иоха Фредерсена это не составит труда.

– Еще как составит, Иосафат, ведь я более не сын Иоха Фредерсена…

Иосафат поднял голову.

– Не понимаю, – помолчав, обронил он.

– Что же тут непонятного, Иосафат. Я порвал с отцом и теперь иду своим путем…

На мгновение бывший Первый секретарь владыки великого Метрополиса задержал дыхание, потом шумно выдохнул.

– Вы позволите кое-что вам сказать, господин Фредер?

– Слушаю вас…

– С вашим отцом порвать невозможно. Он сам определяет, остаешься ты у него или должен уйти. Нет человека могущественнее Иоха Фредерсена. Он как Земля. В отношении Земли тоже нет нашей воли. Ее законы всегда держат нас вертикально по отношению к центру Земли, пусть даже мы станем на голову… Коли Иох Фредерсен отпускает человека, тот все равно что лишается силы притяжения Земли. Все равно что падает в ничто… И отпустить Иох Фредерсен может кого угодно, только не своего сына…

– А вдруг, – отвечал Фредер, и говорил он теперь как в лихорадке, – вдруг человек преодолеет законы Земли?

– Утопия, господин Фредер.

– Для творческого духа человека не существует утопий, существует лишь «пока что не». Я твердо решил рискнуть. Я должен идти своим путем… да, должен! Пока что я его не знаю, но отыщу, потому что должен отыскать…

– Куда бы вы ни отправились, господин Фредер… я с вами…

– Спасибо! – Фредер протянул руку. Почувствовал, как ее схватили и крепко пожали.

– Вы же знаете, господин Фредер, да?.. – глухо проговорил Иосафат. – Вам принадлежит все… и я сам, и все, что у меня есть… Это немного, ведь я жил как безумец… Но на сегодня, на завтра и послезавтра…

Фредер покачал головой, не отнимая у Иосафата своей руки.

– Нет-нет! – сказал он, заливаясь краской. – Так новые пути не начинают… Нам надо найти другие средства… Это будет непросто. Тощий свое дело знает.

– Может, удастся привлечь его на вашу сторону… – помедлив, заметил Иосафат. – Ведь… как ни странно, он любит вас…

– Тощий любит всех своих жертв. Что не мешает этому невероятно чуткому и нежному палачу бросать их к ногам моего отца. Он – прирожденное орудие, но орудие сильнейшего. Он никогда не станет орудием слабого, ведь для него это унизительно. А вы только что рассказали мне, Иосафат, насколько мой отец сильнее меня…

– А если вам довериться кому-нибудь из ваших друзей…

– У меня нет друзей, Иосафат.

Иосафат хотел возразить, но промолчал. Фредер посмотрел на него. Выпрямился и улыбнулся, все еще не отнимая руки.

– У меня нет друзей, Иосафат, а что еще хуже – нет друга. У меня были товарищи по играм, товарищи по развлеченьям… Но друзья? Друг? Нет, Иосафат! Можно ли довериться человеку, о котором знаешь только, как звучит его смех, а больше ничего?

Он видел, что собеседник смотрит на него, прочел в его глазах страстность, и боль, и правду.

– Да. – Он нервно улыбнулся. – Тебе я, пожалуй, мог бы довериться… Должен довериться, Иосафат… Должен обращаться на «ты», называть другом и братом… потому что мне необходим человек, который с верой и доверием пойдет со мной хоть на край света. Хочешь быть этим человеком?

– Да.

– Да? – Фредер шагнул к Иосафату, положил руки ему на плечи. Пристально посмотрел в лицо. Встряхнул. – Ты говоришь «да»! А понимаешь ли, что́ это значит для тебя и для меня? Последний раз опущен лот… последний раз брошен якорь… Мы едва знакомы… я хотел помочь тебе… и даже помочь уже не могу, поскольку в этот час беднее тебя, впрочем, может статься, оно и хорошо… Сына Иоха Фредерсена, пожалуй, можно предать… но меня, Иосафат? Человека, у которого нет ничего, кроме воли и цели? Выдавать его вряд ли дело стоящее… а, Иосафат?

– Побей меня Бог, как бьют шелудивую собаку…

– Ладно, ладно… – По лицу Фредера вновь скользнула улыбка, осветила убежденностью усталые черты. – Сейчас я уйду, Иосафат. Хочу навестить мать моего отца, отнести ей кое-что, для меня святое… К вечеру вернусь. Я найду тебя здесь?

– Да, господин Фредер, безусловно!

Они протянули друг другу руки. Одна крепко пожала другую. Глаза смотрели в глаза. Взгляды скрестились. Потом руки в молчанье разжались, и Фредер ушел.

Чуть погодя – Иосафат еще стоял там, где его оставил Фредер, – в дверь постучали.

Хотя стук был тихий, кроткий, как стук просителя, в нем все же сквозило что-то, от чего по спине Иосафата пробежал холодок. Он не шевелился, только смотрел на дверь, не в силах ни сказать «войдите», ни открыть.

Стук повторился, но громче не стал. И в третий раз остался таким же тихим. Однако именно это усилило впечатление неотвратимости и укрепило ощущение, что притворяться глухим бессмысленно.

– Кто там? – хрипло спросил Иосафат. Он точно знал, кто стоит за дверью. Спросил, только чтобы выиграть время… перевести дух, ведь это было ему совершенно необходимо. Ответа он не ждал, да и не получил.

Дверь отворилась.

На пороге стоял Тощий.

Оба молчали, не поздоровались. Иосафат – потому, что у него пересохло в горле; Тощий – потому, что в ту же секунду, когда шагнул на порог, хищный его взгляд облетел комнату и кое-что зацепил – черную шапку на полу.

Иосафат проследил взгляд Тощего, но не пошевелился. Тощий спокойно подошел к шапке, нагнулся, поднял ее. Повертел в руках, перевернул.

На пропитанной по́том подкладке значилось: «11 811».

Тощий чуть ли не ласково покачивал шапку в ладонях. Перевел затуманенные усталостью глаза на Иосафата, спросил вполголоса:

– Где Фредер, Иосафат?

– Не знаю…

Тощий вяло усмехнулся. Разгладил черную шапку. Иосафат хриплым голосом продолжил:

– …а если б и знал, нипочем бы вам не сказал…

Тощий взглянул на Иосафата, все еще с усмешкой, все еще поглаживая черную шапку.

– Вы правы, – учтиво сказал он. – Простите! Вопрос был праздный. Разумеется, вы не скажете, где господин Фредер. Да это и не нужно… Речь идет совсем о другом…

Аккуратно свернув шапку, он сунул ее в карман и обвел взглядом комнату. Прошел к одному из кресел возле блестящего черным лаком низкого столика.

– Вы позволите? – вежливо спросил он, садясь.

Иосафат мотнул головой, но «пожалуйста!» сухим комком застряло в горле. Он не двигался с места.

– Красиво живете, – сказал Тощий, откидываясь на спинку кресла и оглядывая квартиру. – Все настроено на мягкость и полумрак. Над подушками – прохладный аромат. Могу понять, что вам будет трудно отказаться от этой квартиры.

– Да я и не собираюсь, – сказал Иосафат, сглотнув.

Тощий опустил веки, будто надумал вздремнуть.

– Ну-ну… Пока что… Но в скором времени…

– Я вообще не собираюсь, – отвечал Иосафат. Глаза его покраснели, он бросил на Тощего взгляд, в котором тлела ненависть.

– Да… Пока что… Но в скором времени…

Иосафат стоял в оцепенении, потом вдруг взмахнул кулаком в воздухе, будто ударил по незримой двери.

– Что, собственно, вам нужно? – спросил он, тяжело дыша. – Что это значит? Чего вы от меня хотите?..

Сначала казалось, будто Тощий не слышал вопросов. Вялый, с закрытыми глазами, он сидел, неслышно дыша. Но когда под рукой Иосафата скрипнул подлокотник кресла, проговорил очень медленно, но очень отчетливо:

– Я хочу услышать от вас цену, за какую вы откажетесь от этой квартиры, Иосафат.

– Когда…

– Сию минуту.

– Что значит… сию минуту…

Тощий открыл глаза, они были холодны и блестели, как галька в ручье.

– Сию минуту значит – в течение часа… Сию минуту значит – задолго до наступления вечера…

Дрожь пробежала по спине Иосафата. Повисшие руки медленно сжались в кулаки.

– Подите вон, сударь… – глухо сказал он. – Убирайтесь! Сей же час! Немедленно! Сию минуту!

– Красивая квартира, – продолжал Тощий. – Вы расстанетесь с ней неохотно. Знаток не постоит за ценой. И времени у вас в обрез, больших чемоданов не собрать. Вы можете взять только то, что понадобится в ближайшие двадцать четыре часа. Путешествие… новые приобретения… целый год проживания… все это включено в цену. Так сколько стоит ваша квартира, Иосафат?

– Я вышвырну вас вон, – как в лихорадке, пробормотал Иосафат. – Спущу с восьмого этажа на улицу… через закрытое окно, если вы не уберетесь сию же минуту…

– У вас есть любимая женщина. Она вас не любит. А женщины, которые не любят, обходятся дорого. Вы хотите купить эту женщину. Ладно. Это втрое увеличивает стоимость квартиры… Жизнь на Адриатике… в Риме… на Тенерифе… кругосветное путешествие на прекрасном судне… с женщиной, которая каждый день хочет, чтобы ее купили заново… Понятно, Иосафат, квартира дорожает… Но, сказать по правде, я должен ее заполучить, а стало быть, заплачу.

Он сунул руку в карман, достал пачку купюр. Придвинул ее к Иосафату, по блестящему, как зеркало, черному столику. Иосафат, царапнув ногтями по столешнице, схватил деньги и швырнул Тощему в лицо. Тот поймал их коротким, молниеносным движением и снова бережно положил на столик. Добавил еще пачку.

– Этого достаточно? – вяло спросил он.

– Нет! – с хохотом выкрикнул Иосафат.

– Разумно! – воскликнул Тощий. – Весьма разумно! Почему бы вам не использовать свое преимущество? Возможность вроде вот этой – поднять всю свою жизнь на сотню уровней выше, стать независимым, свободным, счастливым, исполнить все желания, удовлетворить любой каприз, свой собственный или красивой женщины – представляется в жизни всего лишь раз и больше никогда. Берите, Иосафат, если вы не дурак! Между нами говоря, красавица, о которой мы только что говорили, уже уведомлена и ждет подле самолета, готового к вылету… Тройная цена, Иосафат, если вы не заставите красавицу ждать!

Он выложил на стол третью пачку купюр. Посмотрел на Иосафата. Покрасневшие глаза Иосафата сверлили его взглядом, меж тем как руки вслепую, ощупью тянулись к трем коричневым пачкам. Зубы белели меж губ, а пальцы рвали купюры, грозили уничтожить без остатка.

Тощий покачал головой.

– Зря вы так, – миролюбиво сказал он. – У меня с собой банковская книжка, на нескольких страницах которой стоит подпись Иоха Фредерсена. Мы проставим сумму вот здесь, на первой странице, – сумму, вдвое превышающую предложенную… Ну же, Иосафат!

– Не хочу!.. – проговорил тот, дрожа всем телом.

Тощий усмехнулся:

– Да… Пока что… Но в скором времени…

Иосафат не ответил. Он неотрывно смотрел на лежащий перед ним на столе белый листок, испещренный типографскими строками и подписями. Обозначенных на нем цифр Иосафат не видел. Видел только имя:

Иох Фредерсен.

Буквы, будто вырезанные лезвием топора…

Иох Фредерсен.

Иосафат повертел головой, словно ощутив это лезвие на своей шее.

– Нет, – прохрипел он. – Нет, нет, нет!..

– Все еще недостаточно? – спросил Тощий.

Голова Иосафата склонилась набок. По вискам катился пот.

– О да! – пролепетал он. – Да! Достаточно.

Тощий встал. Что-то соскользнуло с его колен – вещица, которую он ненароком вытащил из кармана вместе с купюрами и не заметил. Взгляд Иосафата устремился на эту вещицу.

На черную шапку, какие носят рабочие на заводах Иоха Фредерсена.

Иосафат взвыл. Рухнул на колени. Обеими руками схватил черную шапку. Стремительно поднес к губам. Не сводя глаз с Тощего, вскочил на ноги. Как олень, убегающий от своры собак, ринулся к двери.

Но Тощий все-таки опередил его. Огромным прыжком он перелетел через стол, через диван, врезался в дверь и стал перед Иосафатом. Долю секунды они смотрели друг на друга. Затем руки Иосафата метнулись к горлу Тощего. Тот опустил голову. Выбросил руки вперед, словно щупальца полипа. Они сцепились, началась схватка, яростная и расчетливая, бешеная и с чувством превосходства, со скрежетом зубовным и беззвучная, грудь к груди.

Они то расцеплялись, то снова кидались друг на друга. Падали, боролись на полу. Иосафат подмял противника под себя. Не прекращая борьбы, оба поднялись на ноги. Споткнулись, покатились по креслам и дивану. Красивая комната, где теперь царил полный разгром, оказалась мала для двух сплетенных тел, которые метались, как рыбины, топали ногами, как быки, лупили друг друга, как медведи в драке.

Но добела раскаленное безумие Иосафата не устояло перед непоколебимой, жестокой холодностью противника. Внезапно, словно ему перебили поджилки, он обмяк под ударами Тощего, рухнул на колени и, навалясь спиной на опрокинутое кресло, замер, устремив неподвижный взгляд в потолок.

Тощий опустил руки. Посмотрел вниз, на Иосафата.

– Теперь достаточно? – спросил он с вялой усмешкой.

Иосафат не ответил. Шевельнул правой рукой. В яростной схватке он все-таки не выронил из рук черную шапку, в которой к нему пришел Фредер.

С усилием положил шапку на колени, будто она весила не меньше центнера. Потеребил ее пальцами. Расправил…

– Ну же, Иосафат, вставайте! – сказал Тощий очень серьезно и чуть печально. – Вам помочь? Давайте руки! Нет-нет, шапку я у вас не отниму… Видимо, я причинил вам сильную боль. Я не нарочно. Вы меня принудили.

Он отпустил вставшего, с печальной усмешкой огляделся и заметил:

– Хорошо, что прежде мы успели сойтись в цене. Теперь бы квартира изрядно подешевела. – Вздохнув, он посмотрел на Иосафата. – Когда вы сможете уйти?

– Прямо сейчас, – ответил Иосафат.

– Ничего с собой не возьмете?

– Нет.

– Хотите уйти как есть… со всеми следами схватки, в лохмотьях?

– Да.

– Учтиво ли это по отношению к женщине, которая вас ждет?

Глаза Иосафата ожили. Красные, воспаленные, они буравили Тощего.

– Если не хотите, чтобы я убил эту женщину, раз уж не сумел убить вас… отошлите ее прочь до моего приезда… – без всякого выражения тихо попросил он.

Тощий промолчал. Повернулся к выходу. Взял банковский чек, сложил его и сунул Иосафату в карман.

Иосафат не противился.

Впереди Тощего он пошел к двери. Там опять остановился, осмотрелся.

На прощание швырнул в комнату шапку Фредера и захохотал, безудержно, не в силах остановиться. Ударил плечом в косяк…

Потом вышел вон. Тощий последовал за ним.

VIII

Фредер нерешительно поднимался по ступенькам к Собору, он впервые шел этой дорогой. Хель, его мать, ходила в Собор часто. А ее сын там пока не бывал. И теперь жаждал увидеть его глазами матери и услышать то, что слышала она, Хель, услышать каменные молитвы колонн, у каждой из которых был свой особенный голос.

В Собор он вошел как ребенок, не благоговейно, хоть и не без робости, – готовый к смирению, хоть и без страха. Подобно Хель, матери своей, он слышал «Кирие элейсон» [9] камней, и «Te Deum laudamus», и «De profundis», и «Jubilate» [10]. И подобно матери, слышал, как «аминь» крестового свода венчало могучий каменный хор…

Он искал Марию, ведь она обещала ждать его на лестнице, но не находил ее. Бродил по Собору, где, казалось, не было ни души. Один раз остановился – напротив Смерти.

Смерть стояла в боковой нише – грозный, загадочный музыкант, вырезанный из дерева, в шляпе и просторном плаще, с косой на плече, на веревочной опояске песочные часы, и музыкант этот играл на косточке, как на флейте. Семь смертных грехов были ему свитой.

Глядя в лицо Смерти, Фредер сказал:

– Если б ты пришла раньше, я бы не испугался… А сейчас прошу: оставь меня и мою любимую!

Но зловещий флейтист словно не слышал ничего, кроме песни, которую играл на косточке.

Фредер продолжил путь. Вышел в центральный неф. Перед главным алтарем, над которым парил распятый богочеловек, он увидел на плитах пола распростертую темную фигуру – руки скрючены по бокам, лицо прижато к холодному камню, будто стремясь разверзнуть плиты. Фигура закутана в монашескую рясу, голова выбрита наголо. От плеч до пяток тощее, словно неуправляемое тело сотрясала непрестанная дрожь.

И вдруг лежащий резко выгнулся. Лицо – точно белое пламя, а в нем черные огни – два горящих глаза. Рука взлетела вверх, будто пытаясь закогтить распятие, парящее над алтарем.

И грянул голос, как голос огня:

– Я не отстану от Тебя, Господи Боже, коли не благословишь меня!

Гулкое эхо раскатилось среди колонн.

Сын Иоха Фредерсена никогда не видел этого человека. Но как только белопламенное лицо открыло ему черные огни глаз, понял: это Дезертус, монах, враг его отца…

Может статься, Фредер задышал слишком громко. Черные огни метнулись к нему. Монах медленно встал. Не говоря ни слова, простер руку, указывая на дверь.

– Отчего ты гонишь меня прочь, Дезертус? – спросил Фредер. – Разве дом твоего Бога открыт не для всех?

– Ты пришел сюда в поисках Бога? – прохрипел горячечный голос монаха.

Фредер помедлил. Опустил голову.

– Нет, – признался он. Но сердце его знало лучше.

– Коли ты не ищешь Бога, тебе нечего здесь делать, – сказал монах.

И сын Иоха Фредерсена пошел прочь.

Из Собора юноша вышел, как в трансе. Свет дня резко хлестнул по глазам. Измученный усталостью, изнуренный печалью, Фредер спустился по ступенькам и зашагал куда глаза глядят.

Рев улицы перекрывал все, он больше ничего не слышал, будто надел водолазный шлем. Он шел оглохший, словно меж толстыми стеклянными стенами. Мыслей нет, кроме одной, кроме имени любимой, чувств тоже нет, кроме тоски по ней. Зябко ежась от усталости, он думал о глазах и губах девушки с ощущением, очень похожим на блаженство.

Ах, щека к щеке с нею… уста к устам… закрытые глаза… дыхание…

Мирный покой… покой…

«Приди, – твердило сердце. – Отчего ты бросаешь меня в одиночестве?»

Фредер шел в потоке людей, борясь с нелепым желанием остановиться посреди потока и спрашивать у каждой волны, то бишь у каждого человека, не знает ли он, где Мария и почему она заставила его ждать понапрасну.

Он подошел к дому мага. Остановился.

Не мог оторвать глаз от одного из окон.

Он сошел с ума?

Там, за мутными стеклами, стояла Мария. Ее лицо, ее приоткрытый рот. Ее благословенные руки, протянутые к нему, безмолвный крик: «Помоги мне!»

Затем вся эта картина канула вглубь, в черноту помещения, пропала, как ее и не было. Безмолвный, мертвый, злобный стоял против него дом мага.

Фредер не двигался. Вздохнул, глубоко-глубоко. Прыжком преодолев расстояние между собою и домом, он очутился перед дверью.

Медно-красным пламенела в черной древесине двери печать Соломона, пентаграмма.

Фредер постучал.

Ни малейшего движения в доме.

Он постучал снова.

Дом упорно молчал.

Отступив назад, юноша посмотрел вверх, на окна.

Злобно и мрачно они смотрели куда-то вдаль.

Он опять бросился к двери. Забарабанил кулаками. Услыхал отзвук своих беспорядочных ударов, сотрясавший дом подобно глухому хохоту.

Но медная печать Соломона ухмылялась ему с недвижной двери.

Секунду-другую юноша не двигался. В висках стучало. В полнейшей беспомощности он был одинаково готов и заплакать, и выбраниться.

И тут послышался голос – голос его любимой:

– Фредер!.. – И опять: – Фредер!..

Глаза застлало кровавой пеленой. Он хотел было со всей силы навалиться плечом на дверь…

Но в тот же миг дверь бесшумно отворилась. В призрачной тишине отошла в сторону, открыв путь внутрь.

Произошло это настолько неожиданно, что Фредер оторопел и, уже ринувшись на дверь, обеими руками уперся в косяки и замер. Даже губы до крови прикусил. Черно, как полночь, было сердце дома.

Но голос Марии звал его:

– Фредер!.. Фредер!..

Он вбежал в дом и словно ослеп. Дверь за ним захлопнулась. Он стоял в черноте. Звал. Но ответа не слышал. И ничего не видел. Топтался в темноте. Ощупывал стены… бесконечные стены… ступеньки лестницы… Он стал подниматься по ступенькам…

Блеклое красное свечение окружало его, точно отблеск далекого, мрачного огня.

Внезапно – он остановился, вцепившись рукой в камень позади, – из мрака долетел звук: безысходно-горький женский плач.

Звучал плач негромко и все ж таки казался истоком всех печалей. Словно плакал сам дом, словно каждый камень в стенах был рыдающим ртом, избавленным от вечной немоты, чтобы один-единственный раз излить вековечную муку.

Фредер закричал, вполне понимая, что кричит лишь затем, чтобы не слышать более этот плач:

– Мария… Мария… Мария!..

Закричал звонко и отчаянно, будто клялся: я иду!

И помчался вверх по лестнице. Выбежал на площадку. Коридор, едва освещенный. Двенадцать дверей.

В древесине каждой медью пламенела печать Соломона, пентаграмма.

Он бросился к первой двери. Но даже дотронуться до нее не успел – она распахнулась настежь. Внутри зияла пустота. Голые стены.

Вторая дверь. То же самое.

Третья. Четвертая. Они распахивались перед ним, будто он дыханием отпирал замки.

Фредер замер. Втянул голову в плечи. Поднял руку, прижал локоть ко лбу. Огляделся. Открытые двери зияли пустотой. Горестный плач умолк. Ни звука кругом.

Но тут из тишины донесся голос, тихий и сладостный, нежнее поцелуя:

– Иди же сюда!.. Иди!.. Я здесь, любимый!..

Фредер не шевелился. Голос он узнал, ошибки нет. Это был голос Марии, которую он любит. И все же чужой. Нет на свете ничего более сладостного, чем тон этой последней приманки, и ничто на свете так не переполнено смутной, смертоносной нечестивостью.

Фредер почувствовал, как лоб взмок от пота.

– Кто ты? – глухо спросил он.

– Разве ты не знаешь меня?

– Кто ты?!.

– Мария…

– Ты не Мария…

– Фредер… – печально произнес голос, голос Марии.

– Ты хочешь, чтобы я потерял рассудок? – сквозь зубы спросил Фредер. – Почему не выходишь ко мне?

– Я не могу выйти, любимый…

– Где ты?!

– Ищи меня! – послышался сладостно-манящий, смертоносно-нечестивый голос, а затем тихий смех.

А в этот смех внезапно вторгся другой голос, тоже голос Марии, тусклый от страха и ужаса:

– Фредер… Помоги мне, Фредер… Я не знаю, что со мной происходит… Но происходящее хуже убийства… Мои глаза…

Словно задавленный, голос вдруг умолк. Но другой, тоже голос Марии, продолжал звучать сладостно и маняще:

– Ищи меня, любимый!

Фредер побежал. Побежал безрассудно, ничего не понимая. Мимо стен, мимо отворенных дверей, вверх-вниз по лестницам, из сумрака во мрак, навстречу неожиданно вспыхивающим конусам света, ослепленный и снова объятый адской тьмой. Бежал как незрячий зверь, со стоном, очертя голову. Заметил, что бежит по кругу, все время по своим следам, но ничего не мог поделать, не мог вырваться из заколдованного круга. Бежал в багровом тумане собственной крови, что пеленою заволакивала его глаза и уши, слышал, как кровь волнами захлестывает мозг, и все равно различал на ее фоне смертоносно-нечестивый смех Марии, будто птичий щебет:

– Ищи меня, любимый!.. Я здесь!.. Я здесь!..

В конце концов он упал. Колени ударились впотьмах о какую-то помеху, ни зги ведь не видно, и он упал. Ощутил под ладонями камни, прохладные, гладкие камни, ровные плиты. Тело его, разбитое, измученное, отдыхало на освежающей твердой поверхности каменных плит. Он перевернулся на спину. Хотел подняться, но снова упал и остался лежать. Удушливый потолок опускался на него. Сознание покинуло его, будто утонуло…

* * *

Ротванг видел, как он упал. Подождал, деловито и настороженно, довольно ли теперь наконец этому молодому дикарю, сыну Иоха Фредерсена и Хель, или он еще раз встанет на битву с пустотой.

Но, кажется, с него довольно. Лежит до странности тихо. Даже не дышит. Как мертвый.

Великий изобретатель покинул свой сторожевой пост. Бесшумно прошел по темному дому. Открыл одну из дверей, вошел в комнату. Закрыл дверь и замер у порога. Надеясь, что все это совершенно бессмысленно, посмотрел на девушку, обитавшую в комнате.

Нашел он ее такой же, как всегда. В дальнем углу комнаты, в высоком узком кресле, руки на подлокотниках, спина выпрямлена, глаза словно без век. Жили в ней только эти глаза. Прелестный рот с побелевшими губами и сейчас, казалось, таил в себе нечто несказа́нное. Она не смотрела на вошедшего… смотрела сквозь него.

Ротванг подался вперед. Не подошел. Лишь руки его, сиротливые руки ощупывали воздух, будто желая обхватить лицо Марии. Взгляд его, ищущий взгляд обволакивал лицо Марии.

– Даже улыбнуться не хочешь? – спросил он. – Даже не заплачешь? Мне нужно то и другое – твоя улыбка и твой плач… Вот такой, как сейчас, Мария, твой облик запечатлен на моей сетчатке, неизгладимо… Я мог бы сдать экзамен на звание знатока твоего отвращения и твоей оцепенелости. Горькая черта презрения вокруг твоего рта знакома мне точно так же, как надменность твоих бровей и висков. Но мне необходимы твоя улыбка и твой плач, Мария. Или весь мой труд пойдет насмарку…

Казалось, он обращался к глухой. Девушка сидела молча, глядя сквозь него.

Ротванг придвинул стул, сел на него верхом, скрестил руки на спинке, не сводя глаз с девушки. Печально усмехнулся:

– Бедные дети, вы оба! Дерзнули вступить в схватку с Иохом Фредерсеном! Тебя я не могу за это корить: ты не знаешь его и не ведаешь, что творишь. Но сыну-то надо бы знать своего отца. Думаю, не найдется человека, который мог бы похвастать победой над Иохом Фредерсеном. Легче подчинить себе неисповедимое божество, якобы правящее миром, чем Иоха Фредерсена…

Девушка сидела недвижно, словно каменное изваяние.

– Как ты поступишь, Мария, если Иох Фредерсен примет тебя и твою любовь до такой степени всерьез, что придет к тебе и скажет: «Отдай мне моего сына»?

Девушка сидела недвижно, словно каменное изваяние.

– Он спросит тебя: «Насколько дорог тебе мой сын?» И если ты умна, то ответишь: «Не больше и не меньше, чем тебе…» Он заплатит цену, и высокую, ведь у него только один сын…

Девушка по-прежнему сидела недвижно, словно каменное изваяние.

– Что ты знаешь о сердце Фредера? – продолжал Ротванг. – Он молод, как утро на восходе солнца. И это по-утреннему юное сердце принадлежит тебе. Где оно будет в полдень? И где вечером? Далеко от тебя, Мария… далеко-далеко. Мир огромен, и земля прекрасна… Отец отправит его путешествовать вокруг света. Любуясь прекрасной землей, он забудет тебя еще до того, как часы его сердца пробьют полдень.

Девушка сидела недвижно, словно каменное изваяние. Однако вокруг побелевших губ, подобных бутону морозника, начала расцветать улыбка, до того сладостная, до того проникновенная, что казалось, воздух вокруг девушки вот-вот засияет.

Изобретатель смотрел на нее. Его глаза изгоя изголодались и иссохли, как пустыня, не знающая росы. Хриплым голосом он продолжил:

– Откуда берется твоя благословенная уверенность? Думаешь, ты первая, кто полюбил Фредера? Ты забыла «Клуб сыновей», Мария? Там сотни женщин – и все они прелестны. Эти маленькие, хрупкие женщины могли бы рассказать тебе о любви Фредера, ведь они знают о ней больше, нежели ты, и у тебя перед ними лишь одно преимущество: когда он покинет тебя, ты сможешь плакать, а им плакать запрещено… Когда сын Иоха Фредерсена сыграет свадьбу, это будет свадьба всего Метрополиса. Когда? Решит Иох Фредерсен… С кем? Решит Иох Фредерсен… Но невестой будешь не ты, Мария! В день своей свадьбы сын Иоха Фредерсена забудет тебя.

– Никогда! – сказала девушка. – Никогда… никогда!

И легкие слезинки огромной, безусловной нежности оттенили красоту ее улыбки.

Ротванг поднялся. Постоял перед девушкой. Долго смотрел на нее. Потом отвернулся. А когда шагнул в соседнюю комнату, ударился плечом о дверной косяк.

Захлопнул за собой дверь. Смотрел прямо вперед. На существо, на свое творение из стекла и металла, почти завершенное, – с головою Марии.

Ротванг потянулся руками к голове существа, и чем ближе их подносил, тем больше казалось, будто эти руки, эти сиротливые руки намерены не творить, но уничтожать.

– Неумехи мы, Футура! – сказал он. – Неумехи! Неумехи! Способен ли я наделить тебя улыбкой, от которой ангелы с наслаждением рухнут в ад? Способен ли наделить тебя слезами, которые даруют князю тьмы избавление и благодать? Твое имя – Пародия, а мое – Неумеха!

Сияя блеском и холодом, существо загадочно смотрело на своего творца. Когда же он положил руки ему на плечи, тонкая его структура отозвалась звенящим, таинственным смехом…

– — – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - —

Когда Фредер очнулся, его окружал тусклый свет. Шел он от окна, в проеме которого виднелось блеклое серое небо. Окно было маленькое и создавало впечатление, что его не открывали на протяжении многих столетий.

Фредер обвел взглядом помещение, не осознавая, что́ видит. Он ничего не помнил. Лежал навзничь на камнях, холодных и гладких. Все члены его и суставы терзала тупая боль.

Повернув голову, он увидел свои руки – они вытянулись по бокам, как чужие, ненужные, бескровные.

Разбитые, израненные костяшки пальцев… Клочья кожи… Буроватые струпья… Это его руки?

Он перевел взгляд на потолок. Черный, будто опаленный огнем. Глянул на стены, на холодные серые стены…

Где он? Его мучили жажда и жуткий голод. Но хуже голода и жажды была усталость, алчущая сна и не находящая его.

Ему вспомнилась Мария…

Мария?.. Мария?!

Юноша вскочил, пошатнулся – щиколотки словно подпилены. Глаза искали двери. Есть одна. Он подковылял к ней – закрыта, ручки нет, не отворяется.

Мозг приказал: ничему не удивляйся… Не бойся… Думай…

Тут есть окно. Без рамы. Стекло вмуровано в камни. За окном улица – одна из больших улиц великого Метрополиса с его людским кипением.

Стекло в окне явно очень толстое. Ведь улица так близко, а в комнату, где оказался Фредер, не долетает ни единого звука.

Фредер ощупал стекло. От него разило пронизывающим холодом, а гладкость напоминала о притягательной остроте стального клинка. Кончики пальцев Фредера скользнули по швам меж стеклом и камнем.

…и скрюченные, точно заколдованные, повисли в воздухе. Он увидел:

Внизу по улице шла Мария…

Выйдя из дома, державшего его в плену, она удалялась от него легкими, торопливыми шагами, направляясь к бурному уличному потоку.

Кулаки Фредера ударили по стеклу. Он выкрикнул имя девушки. Взревел: «Мария!» Она должна услышать. Быть не может, чтобы не услышала. Не обращая внимания на разбитые пальцы, он снова и снова молотил кулаками по стеклу.

Но Мария не слышала его. Головы не повернула. Мягкими, но торопливыми шагами ступила в людской прибой, как в хорошо знакомую стихию, и исчезла.

Фредер ринулся к двери. Всем телом, плечами и коленями налег на дверь. Уже не кричал, но рот был широко открыт. Дыхание обжигало губы, превращая их в серую золу. Он бросился назад, к окну. Там, шагах в десяти от этого окна, стоял полицейский, лицом к дому Ротванга, с совершенно безразличным видом. Казалось, уж что-что, а наблюдать за домом мага ему ничуть не интересно. Однако при всей своей безучастности он не мог не видеть человека, который окровавленными кулаками старался разбить в этом доме оконное стекло.

Фредер замер. Неотрывно смотрел в лицо полицейского с недоуменной ненавистью, рожденной страхом потерять время, когда терять его никак нельзя. Отвернулся, схватил грубую скамейку, стоявшую подле стола. Со всего размаху хватил ею по оконному стеклу. Его отшвырнуло назад. Стекло осталось целехонько.

Рыдающая ярость вскипела в горле Фредера. Он опять вооружился скамейкой, швырнул ее в дверь. Скамейка грохнулась на пол. Фредер бросился к ней, подхватил и в слепой, безумной жажде уничтожения замолотил по гулкой двери.

Белые щепки летели во все стороны. Дверь взвизгивала, как живая, но Фредер не останавливался. В ритме собственного клокочущего пульса атаковал дверь снова и снова, и в конце концов она дрогнула и развалилась.

Фредер вылез через пролом. Побежал прочь, диким взглядом обыскивая каждый уголок – в поисках врага или новых препятствий. Но ни того ни другого не нашел. Без помех добрался до выхода, дверь была открыта, и он выскочил на улицу.

Устремился в ту сторону, куда направилась Мария. Но людской поток уже унес ее. Она исчезла.

Минуту-другую Фредер, замерев, стоял среди загнанных, спешащих людей. Бессмысленная надежда туманила мозг: быть может… быть может, она вернется… Если набраться терпения и ждать достаточно долго…

Но тут ему вспомнился Собор – тщетное ожидание… ее голос в доме мага… слова, полные страха… сладостно-нечестивый смех…

Нет, не ждать, не ждать!.. Надо во всем разобраться.

Стиснув зубы, он быстро пошел дальше…

Ведь в городе был дом, где жила Мария. Путь туда бесконечно далек. Зачем спрашивать? С непокрытой головой, с израненными руками, с глазами, горящими от усталости, он спешил к своей цели: к жилищу Марии.

Фредер не знал, на сколько бесценных часов Тощий опередил его…

И вот перед ним люди, у которых жила Мария, – мужчина… женщина… лица побитых собак. Ответила женщина. Веки у нее дергались. Руки под фартуком судорожно сжались.

– Нет… девушка по имени Мария здесь не жила… никогда не жила…

Фредер пристально смотрел на женщину. Он ей не верил. Наверняка она знала Марию. Та наверняка жила здесь.

Изнывая от страха, что эта последняя надежда отыскать Марию тоже обманет, он, как бы желая освежить память этих бедных людей, описал девушку.

У нее белокурые волосы… И такие кроткие глаза… И голос, как у ласковой матери… Платье строгое, но красивое…

Мужчина, втянув голову в плечи, отошел от жены, стал в сторонке, будто невыносимо ему слушать, как незнакомый молодой человек у двери говорит о девушке, которую разыскивает. Качая головой, в сердитом нетерпении – когда же он закончит?! – женщина повторяла все так же сухо:

– Не жила здесь такая девушка, не жила, сколько можно говорить!.. Хватит расспросов!

Фредер ушел. Даже не попрощался. Слышал, как с грохотом захлопнули дверь. Бранчливые голоса удалились. Бесконечные лестницы вновь вывели его на улицу.

Н-да… что теперь?

Он стоял в растерянности. Знать не знал, как быть.

Смертельно измученный, в дурмане усталости, он вздрогнул, услышав, как воздух вокруг наполнился могучим звуком.

Звук этот был безмерно прекрасен и притягателен, глубокий, рокочущий, мощнее любого звука на свете. Голос сердитого океана, голос стремительных потоков и близких гроз утонул бы, ничтожный, в этом демоническом звуке. Лишенный резкости, он пронизывал все стены и все предметы, которые, пока он длился, как бы трепетали в нем. Вездесущий, он шел сверху и снизу, прекрасный и жуткий, – неотвратимое повеление.

Он витал высоко над городом. Был голосом города.

Метрополис подавал голос. Машины Метрополиса ревели, требовали пищи.

«Мой отец, – почти невольно подумал Фредер, – мой отец нажал на синюю металлическую пластинку. Мозг великого Метрополиса правит жизнью города. В великом Метрополисе не происходит ничего, о чем бы не знал мой отец. Пойду к отцу и спрошу, не манипулировал ли изобретатель Ротванг мною и Марией по велению Иоха Фредерсена…»

Что ж, надо искать дорогу к Новой Вавилонской башне. Фредер повернулся и зашагал с упорством одержимого, стиснув губы, свирепо нахмурив брови, сжав в кулаки безвольно повисшие руки. Шел, словно желая растоптать в пыль каменную почву под ногами. Вся кровь, казалось, отхлынула от лица к глазам. Он шел и на каждом шагу своего бесконечного пути чувствовал: «Это иду не я. Я призраком иду рядом с собственным «я»… Я, призрак, заставляю свое тело идти вперед, хотя оно до смерти устало…»

Взгляды людей, смотревших на него, когда он добрался до Новой Вавилонской башни, словно бы видели не его, а только призрак…

Он хотел было войти в патерностер, черпальный механизм которого пронзал насквозь всю башню. Но внезапный испуг оттолкнул его. Разве внизу, глубоко-глубоко под основанием Новой Вавилонской башни не стояла маленькая блестящая машина, похожая на Ганешу, бога с головой слона? Под сидящим корпусом, под головой, опущенной на грудь, по-гномьи упирались в платформу скрюченные ноги. Корпус и ноги были неподвижны. Лишь короткие руки поочередно резкими толчками двигались вперед-назад, вперед-назад.

Кто стоял теперь перед машиной и яростно читал «Отче наш» – «Отче наш» машины патерностера?

От ужаса его бросило в холод, и он помчался вверх по лестницам.

Лестницы, снова и снова лестницы… Бесконечные лестницы… Новая Вавилонская башня поднималась почти до самого неба. Башня гудела, как море. Глухо выла, как буря. Жилы ее гремели водопадом.

– Где мой отец? – спросил Фредер у слуг.

Они указали на одну из дверей. Хотели доложить о нем. Фредер покачал головой. «Отчего эти люди так странно на меня смотрят?» – размышлял он.

Отворил дверь. В комнате никого. Впереди вторая дверь, только прикрытая. За нею голоса. Голос его отца и еще один…

Внезапно Фредер замер. Ноги будто пригвоздило к полу. Он неловко наклонился вперед. Кулаки безвольно болтались, словно более не имели никакой возможности расслабиться. Юноша напряженно прислушивался, глаза на побелевшем лице налиты кровью, губы приоткрыты, точно он вот-вот закричит.

Потом он оторвал от пола онемевшие ноги, подковылял к двери, распахнул ее…

В центре комнаты, залитой резким светом, стоял Иох Фредерсен, обнимая женщину. И эта женщина была – Мария. Она не сопротивлялась. Откинулась далеко назад в объятиях мужчины, подставляла ему губы, свои манящие губы, и дарила свой смертоносный смех…

– Ты!! – выкрикнул Фредер.

Бросился к девушке. Отца он не видел. Видел одну только девушку, нет, и не девушку, а только ее рот, только рот, и слышал сладостный, нечестивый смех.

Иох Фредерсен обернулся, медленно и грозно. Выпустил девушку. Заслонил ее могучими плечами, могучей головой. Его лицо пылало жаркой кровью, он скалил белые зубы и смотрел непобедимым взором.

Но Фредер не видел отца. Видел только препятствие меж собою и девушкой.

Он ринулся на препятствие. Но был отброшен. От багрово-яростной ненависти к препятствию он аж захрипел. Взгляд метался по комнате. Искал орудие – орудие, которое могло послужить тараном. Но не нашел. И тогда сам тараном ринулся вперед. Вцепился пальцами в ткань. Вгрызся зубами. И слышал собственное дыхание как свист, острый, пронзительный.

И все же в нем был один только звук, один зов: «Мария!..» Со стоном, заклиная, он кричал: «Мария!..»

Даже в адских виде́ниях невозможно кричать мучительнее, чем он.

А меж ним и девушкой все еще этот мужчина, скала, препятствие, живая стена…

Руки метнулись вперед. А-а… гляди!.. шея! Пальцы обхватили ее. Защелкнулись капканом.

– Почему ты не защищаешься? – крикнул он, не сводя глаз с мужчины. – Я хочу уничтожить тебя, слышишь? Прикончить! Убить!

Но противник терпел, не поддавался давлению. Ярость Фредера швыряла его из стороны в сторону, то вправо, то влево. И всякий раз Фредер словно сквозь тонкое марево видел улыбающееся лицо Марии, которая, прислонясь к столу, наблюдала за схваткой отца и сына. Глаза ее были цвета морской волны.

Отец произнес:

– Фредер…

Он глянул противнику в лицо. Увидел отца. Увидел руки, сжимающие горло отца. Свои руки, руки сына.

Руки разжались, точно мгновенно обессилев… а он смотрел на них и бормотал что-то, звучавшее не то как проклятие, не то как плач ребенка, который думает, что один-одинешенек на всем свете.

И вновь прозвучал голос отца:

– Фредер…

Он упал на колени. Протянул руки. Уткнулся головой в ладони отца. Заплакал, отчаянно разрыдался…

Щелчок – дверь закрылась.

Он мотнул головой. Вскочил на ноги. Стремительно оглядел комнату и спросил:

– Где она?

– Кто?

– Она…

– Кто?

– Она… та, что была здесь…

– Здесь никого не было, Фредер…

Глаза юноши застыли.

– Что ты сказал?.. – пролепетал он.

– Здесь не было ни единой живой души, Фредер, кроме нас с тобой.

Фредер помотал головой. Рванул ворот рубахи. Смотрел в глаза отца, как в глубокие колодцы.

– Ты говоришь: здесь не было ни единой живой души?.. Я не видел… как ты обнимал Марию?.. Мне все пригрезилось?.. Я сошел с ума, да?..

– Даю тебе слово, – сказал Иох Фредерсен, – когда ты пришел, здесь не было ни женщины, ни другого человека…

Фредер молчал. Вконец растерянный взгляд все еще обшаривал стены, когда юноша услышал голос отца:

– Ты болен, Фредер.

Фредер улыбнулся. Потом рассмеялся. Бросившись в кресло, он хохотал, хохотал, не в силах остановиться. Корчился, упершись локтями в колени, тряс головой, зажатой в ладонях. Шатался из стороны в сторону и кричал от смеха.

Над ним были глаза Иоха Фредерсена.

IX

Самолет, унесший Иосафата из Метрополиса, плыл в золотых лучах заката, с бешеной скоростью устремляясь за солнцем, будто металлическими тросами прикованный к уходящему на запад светилу.

Иосафат сидел за пилотом. С той минуты, как аэродром внизу пропал из виду и каменная мозаика великого Метрополиса растаяла в неисповедимой глубине, он ни малейшим знаком не показал, что он человек, способный дышать и двигаться. Казалось, пилот везет груз из блекло-серого камня, принявший форму человека, и, обернувшись, он заглянул прямо в широко распахнутые глаза этого замершего в неподвижности человека, но не встретил ответного взгляда, не заметил ни малейшего проблеска мысли.

И все-таки мозг Иосафата уловил движение пилота. Не сразу. Не в скором времени. Но образ осторожного, однако выверенного и чуткого движения витал в памяти, пока он наконец не понял, что́ это было.

Вот тогда окаменевший вновь стал человеком – грудь его поднялась в надолго задержанном вдохе, взгляд скользнул ввысь, в пустое зеленовато-синее небо, затем вниз, на землю, которая плоским круглым ковром простерлась глубоко в бесконечности… и на солнце, огненным шаром катившееся к западу.

А в самую последнюю очередь – вперед, на голову пилота, на летный шлем, который, словно у человека не было шеи, сразу переходил в плечи, полные бычьей силы и грозного спокойствия.

Мощный мотор самолета работал совершенно бесшумно. Однако воздух, сквозь который он мчал самолет, полнился таинственным громом, будто купол неба улавливал гул земного шара и гневно его отражал.

Над чуждой землею самолет парил, как изгой, как птица, не находящая родного гнезда.

Внезапно сквозь гром воздуха пилот расслышал у левого уха негромкий голос:

– Разворачивайтесь…

Голова в летном шлеме попробовала оглянуться. Но при первой же попытке ощутила какой-то приставленный к затылку предмет, маленький, вроде бы угловатый и очень-очень твердый.

– Не шевелитесь! – сказал голос возле уха, очень тихий и все равно четко различимый в громе воздуха. – И не оглядывайтесь! Огнестрельного оружия у меня нет. Будь оно у меня, я бы, вероятно, здесь не сидел. У меня в руке инструмент, названия и назначения которого я не знаю. Но он из крепкой стали и наверняка проломит вам череп, если вы сию минуту не подчинитесь… Разворачивайтесь!

Бычьи плечи под летным шлемом резким нетерпеливым рывком вздернулись вверх. Огненный шар солнца в своем невесомом парении коснулся горизонта. Секунду-другую казалось, будто он в легком, искрометном ритме приплясывает на этой линии. Нос самолета смотрел в ту сторону и ни на пядь не изменил направления.

– Вижу, вы меня не поняли, – сказал человек за спиной пилота. – Разворачивайтесь! Мне надо вернуться в Метрополис… Слышите? До наступления ночи я должен быть там… Ну!..

– Заткнись, – откликнулся пилот.

– Последний раз повторяю! Ты подчинишься или нет?..

– Сядь и угомонись… Черт подери, что это значит?..

– Не хочешь подчиняться?

Рев…

* * *

Молоденькая батрачка, в последних лучах закатного солнца ворошившая сено на широком мягком лугу, заметила в вечернем небе стремительную птицу и следила за нею покрасневшими от работы, усталыми за лето глазами.

Какой странный самолет – то взмывает ввысь, то вдруг падает! Совершает прыжки, словно конь, норовящий скинуть седока. То мчится за солнцем, то поворачивает прочь от него. Никогда молоденькая батрачка не видывала в воздухе такого неукротимого, своенравного создания.

Теперь вот оно повернуло на запад и мчится по небу длинными, прерывистыми скачками. Но что это? От него отделилось большое серебристо-серое полотнище, вздулось куполом…

Ветер относил серебристо-серое полотнище то в одну сторону, то в другую, и оно, покачиваясь, опускалось вниз – шелковый купол, в тенетах которого висел словно бы огромный темный паук.

Молоденькая батрачка с криком бросилась наутек. На тонких тросах большой черный паук быстро опускался все ниже. Теперь он уже походил на человека. Белое как смерть лицо склонилось долу. Земля мягко круглилась навстречу снижающемуся существу. Человек отпустил тросы, прыгнул. И упал. Поднялся на ноги. И снова рухнул.

Точно снежная туча, мягко искрясь, серебристо-серое полотнище волной накрыло его.

Молоденькая батрачка подбежала к упавшему.

Она по-прежнему кричала, без слов, задыхаясь, словно этот спонтанный вопль был для нее привычным. Обеими руками она подняла серебристый шелк и прижала к юной своей груди, чтобы освободить погребенного под ним человека.

Да, он лежал на земле, вытянувшись во весь рост, навзничь, и там, где его пальцы вцеплялись в шелк, ткань порвалась, хотя была очень прочной и выдерживала его вес. А там, где пальцы выпростались из шелка и искали другое место, которое можно порвать, на скомканном полотнище виднелись влажные красные следы вроде тех, что оставляет зверь, окунувший лапы в кровь своего врага.

При виде этих следов молоденькая батрачка умолкла.

Ужас отразился в ее чертах, но одновременно в них было и что-то от звериной самки, которая, почуяв врага, ни за что не бросит своего дете- ныша .

Девушка так стиснула зубы, что губы стали совершенно белыми и тонкими. Присела на корточки подле лежащего, положила его голову себе на колени.

На его белом лице открылись глаза. Посмотрели в другие глаза, склоненные над ним. Потом взгляд скользнул в сторону и вверх, в небо.

Стремительная черная точка на западе, средь алого зарева, оставленного ушедшим за горизонт солнцем…

Самолет…

Что ж, он таки настоял на своем и летел вслед за солнцем, все дальше на запад. За штурвалом сидел человек, не пожелавший развернуться, мертвый, мертвее не бывает. Ошметки летного шлема свисали с расколотого черепа на бычьи плечи. Но руки не выпустили штурвал. Сжимали его по-прежнему крепко…

Лети, пилот…

Человек, чья голова лежала на коленях молоденькой батрачки, улыбнулся и стал задавать вопросы.

Где ближайший город?

Нет в здешней округе никаких городов.

Где ближайшая железнодорожная станция?

В здешней округе вообще нет железной дороги.

Иосафат приподнялся. Посмотрел вокруг.

Куда ни глянь, всюду поля и луга, окаймленные по-вечернему безмолвным лесом. Алое зарево небес погасло. Стрекотали кузнечики. Молочно-белый туман клубился возле далеких, сиротливых ив. Из священной чистоты огромного неба явилась в спокойном мерцанье первая звезда.

– Мне надо идти, – сказал бледный как смерть человек.

– Сперва тебе надо отдохнуть, – ответила молоденькая батрачка.

Он удивленно посмотрел на нее. Ясное простодушное лицо с низким лбом и красивым своенравным ртом рисовалось на фоне неба, сапфировым сводом поднимавшегося над ним.

– Ты меня не боишься? – спросил Иосафат.

– Нет, – ответила молоденькая батрачка.

Он уронил голову ей на колени. Она наклонилась, прикрыла озябшее тело пышными складками серебряного шелка.

– Отдохнуть… – вздохнул он.

Она промолчала. Сидела не шевелясь.

– Разбудишь меня, как взойдет солнце? – попросил мужчина, и голос его надломился от усталости.

– Да, – кивнула молоденькая батрачка, – не тревожься.

Он глубоко вздохнул. И затих.

Темнота все сгущалась.

Потом из дальней дали донесся голос, нараспев прокричавший чье-то имя, раз, другой, третий…

Звезды волшебно мерцали над миром. Далекий голос умолк. Молоденькая батрачка смотрела на мужчину, голова которого лежала у нее на коленях. В ее глазах была неусыпная настороженность, присущая животным и матерям.

X

Все последующие дни, сколько Иосафат ни пытался пробить вал, воздвигнутый вокруг Фредера, он каждый раз натыкался на незнакомых, всегда разных людей, которые равнодушно говорили:

– Господин Фредер никого принять не может. Господин Фредер болен.

Но Фредер не был болен – по меньшей мере, у него отсутствовали симптомы, которые обыкновенно появляются у больных людей. С утра до вечера, с вечера до утра Иосафат следил за домом, где на самом верху располагалась квартира Фредера. И ни разу не видел, чтобы Фредер вышел из дома. Однако ночью часами наблюдал, как за белыми шторами окон, огромных, во всю стену, взад-вперед движется тень, а в сумерки, когда крыши Метрополиса еще сверкали на солнце и потоки холодного света смывали мрак в ущельях улиц, та же тень неподвижно стояла на узкой галерее, опоясывающей этот едва ли не самый высокий дом в Метрополисе.

Да, тень то бродила туда-сюда, то замирала в неподвижности, но не по причине болезни Фредера. Причиной была его растерянность, достигшая крайнего предела. Лежа на крыше дома напротив квартиры сына владыки города, Иосафат видел человека, который избрал его своим другом и братом, которого он предал и к которому вернулся. Лица его он не различал, однако, глядя на блеклое пятно, каким оно казалось в лучах закатного солнца, в световых потоках фар и прожекторов, понимал, что этот человек, чьи глаза неотрывно смотрели на Метрополис, не видел города.

Порой рядом с ним появлялись люди, что-то говорили, ждали ответа. Но он никогда не отвечал. И люди с огорченным видом уходили.

Однажды приходил Иох Фредерсен – приходил к сыну, который стоял на узкой галерее и словно не замечал близости отца. Иох Фредерсен заговорил с ним и говорил долго. Накрыл ладонью руку сына, лежавшую на парапете. Слова не получили ответа. Рука не получила ответа. Лишь один раз Фредер повернул голову, с трудом, будто шейные позвонки заржавели, и посмотрел на Иоха Фредерсена.

Иох Фредерсен ушел.

А когда отец ушел, Фредер опять неловко повернул голову и опять устремил незрячий взор на великий Метрополис, плясавший в дурмане света.

Парапет узкой галереи, где он стоял, казался непреодолимой стеной одиночества, глубочайшей внутренней заброшенности. Ни зов, ни жест, ни самый громкий крик не проникали сквозь эту стену, омытую могучим сияющим прибоем великого Метрополиса.

Только ведь Иосафат отважился на прыжок с небес на землю и отправил человека, исполнявшего свой долг, мертвым в беспредельность не затем, чтобы бессильно стоять у стены этого одиночества.

Однажды ночью, когда Метрополис сиял огнями в жаркой мгле, в низких тучах явились знаки еще далекой грозы. И все огни огромного Метрополиса, казалось, запылали во тьме еще ярче, еще щедрее.

Фредер стоял на узкой галерее, положив горячие ладони на парапет. Душный, боязливый порыв ветра налетел на него, заполоскал белый шелк, облекавший его исхудалое тело.

На коньке крыши, прямо напротив него, бежало в яркой рамке сияющее слово, бежало в вечном круговороте, догоняя само себя…

«Фантазус… Фантазус… Фантазус…»

Фредер не видел этого словесного хоровода. Воспринимал его сетчаткой глаз, но не мозгом.

Вечное, пульсирующее однообразие бегущего слова…

«Фантазус… Фантазус… Фантазус…»

Как вдруг слово погасло, вместо него из темноты снопом брызнули цифры, затем пропали, возникли снова.

И в своем упорстве это появление и исчезновение, появление и исчезновение, снова и снова, действовало как неотвязный, настойчивый зов.

«99… 7… 8…»

«99… 7… 8…»

«99… 7… 8…»

Глаза Фредера ловили цифры.

«99… 7… 8…»

Они исчезали и являлись вновь.

«99… 7… 8…»

Мысли путались.

99?.. и 7?.. и 8?..

Что это означало?.. Как назойливы эти цифры.

«99… 7… 8…»

«99… 7… 8…»

«99… 7… 8…»

Фредер закрыл глаза. Но теперь цифры были в нем. Он видел, как они вспыхивают, сияют, гаснут… Вспыхивают, сияют, гаснут.

Это же… нет… или да?

Кажется, раньше – когда именно, уже не установить, – раньше эти цифры что-то для него значили?

«99… 99…»

Внезапно он услышал свой внутренний голос:

– Девяносто девятый квартал… Девяносто девятый квартал… Дом семь… Восьмой этаж…

Фредер открыл глаза. На доме прямо напротив вспыхивали цифры, спрашивали и звали…

«99… 7… 8…»

Фредер перегнулся через парапет – вот-вот рухнет в бездну. Цифры слепили его. Он взмахнул рукой, словно желая заслонить их или стереть.

Они погасли. И яркая рамка тоже погасла. Дом теперь стоял мрачный, лишь до половины омытый сиянием белой улицы. А над крышей его вдруг разверзлось грозовое небо, которое словно бы с треском вспарывали молнии.

В тусклом свете там стоял человек…

Фредер отпрянул от парапета. Поднял ладони ко рту. Посмотрел направо, налево, вскинул руки над головой. Потом резко отвернулся, будто по велению стихии, вбежал в дом, промчался через комнату, замер…

Осторожность… надо соблюдать осторожность…

Он задумался. Стиснул руками голову. Найдется ли среди его слуг хоть один-единственный, в ком можно не сомневаться, кто не выдаст его Тощему?

Опять проблема… ах, кругом проблемы!

Но у него не было иного выхода, кроме прыжка в бездну, к которому в итоге сводится любое испытание доверия.

Он бы с удовольствием выключил лампы в своей комнате, но не рискнул, ведь до сих пор не выносил мрака вокруг. Заметался по комнате. Чувствовал пот на лбу и дрожь во всех суставах. Не мог измерить утекающее время. В ушах водопадом гремела кровь. Первая молния чиркнула над Метрополисом, и, смягчая запоздалый громовой раскат, зашумел долгожданный дождь. Плеск ливня заглушил звук открывающейся двери. Когда Фредер обернулся, посреди комнаты стоял Иосафат.

Они шагнули навстречу друг другу, словно их подтолкнули. Но на полпути оба остановились, глаза в глаза, и на лице у каждого читался один и тот же тревожный вопрос: «Где ты был все это время? В каком аду побывал?»

Фредер опомнился первым. С лихорадочной поспешностью схватил друга за плечо.

– Садись! – сказал он обычным глухим голосом, в котором сквозила болезненная сухость гари. Сел рядом, не снимая ладони с плеча Иосафата. – Ты ждал меня… и тщетно… Я не мог прислать весточки. Прости!

– Мне нечего вам прощать, господин Фредер, – едва внятно отвечал Иосафат. – Я не ждал вас… Тем вечером, когда должен был вас ждать, я был далеко-далеко от Метрополиса и от вас…

Фредер смотрел на него с ожиданием.

– Я вас предал, господин Фредер, – сказал Иосафат.

Фредер улыбнулся, но взгляд Иосафата стер улыбку.

– Я вас предал, господин Фредер, – повторил тот. – Ко мне пришел Тощий… Предложил много денег… Сперва я еще смеялся. Бросил их ему в лицо. Но потом он выложил на стол листок с подписью вашего отца… Поверьте, господин Фредер: на деньги я бы не польстился. Нет такой суммы, за какую я бы вас продал… Но когда я увидел подпись вашего отца… Я и тогда еще боролся. С радостью придушил бы Тощего. Но у меня уже не было сил… «Иох Фредерсен» – стояло на листке… Сил у меня больше не осталось…

– Понимаю, – пробормотал сын Иоха Фредерсена.

– Спасибо… Я должен был уехать из Метрополиса… далеко, очень далеко… Улетел на самолете… Пилот был незнакомый. Мы все время летели вслед за солнцем. Солнце клонилось к закату. И тут в мою пустую голову пришла мысль, что настало время, когда я обещал вас встретить. Вы придете и не застанете меня… Я хотел вернуться. Просил пилота. Он отказал. Силой уносил меня все дальше и дальше от Метрополиса. Упрямый, каким бывает только тот, кто знает: за ним воля Иоха Фредерсена. Я и просил, и угрожал. Все напрасно. И тогда я проломил ему голову его же инструментом.

Пальцы Фредера, до сих пор лежавшие на плече Иосафата, чуть сжались, но тотчас расслабились.

– Потом я выпрыгнул из самолета и очутился в такой дали от Метрополиса, что молоденькая батрачка, подобравшая меня в поле, даже дороги к великому городу не могла указать… Придя сюда, я не нашел весточки от вас, только узнал, что вы больны…

Он осекся, молча глядя на Фредера.

– Я не болен, – сказал Фредер, глядя в пространство перед собой. Убрал пальцы с плеча Иосафата, наклонился вперед, заложил руки за голову. Заговорил в пустоту… – Ты, Иосафат, наверно, думаешь, что я сошел с ума?

– Нет.

– Но я не иначе как сошел с ума. – Фредер так съежился, что казалось, будто на его месте сидит перепуганный мальчонка. Голос его стал вдруг высоким, тонким, у Иосафата даже слезы на глазах выступили.

Иосафат протянул руку, нащупал плечо Фредера. Обхватил ладонью затылок юноши, мягко притянул к себе и замер.

– Говорите же, говорите, господин Фредер! – воскликнул он. – Вряд ли для меня найдется много неодолимого, после того как я, будто с небес на землю, выпрыгнул из самолета, ведомого мертвецом. Вдобавок, – продолжал он уже тише, – за одну-единственную ночь я постиг, что можно вынести очень многое, если рядом с тобой человек, который стоит на страже, не задает вопросов, просто находится рядом.

– Я сошел с ума, Иосафат, – сказал Фредер. – Но… не знаю, утешение ли это… не я один…

Иосафат молчал. Терпеливая рука неподвижно лежала на плече Фредера.

И внезапно, словно душа его переполнилась, как чаша, потеряла равновесие, опрокинулась и выплеснула свое содержимое, Фредер заговорил. Рассказал другу историю Марии, с минуты первой встречи в «Клубе сыновей» до новой встречи глубоко под землей, в городе мертвых, рассказал об ожидании в Соборе, о событиях в доме Ротванга, о тщетных поисках, об отрицательном ответе на квартире Марии… до той минуты, когда ради нее готов был убить родного отца… нет, не ради нее, ради существа, которого вообще не было, оно ему только померещилось…

Это ли не сумасшествие?!.

– Обман чувств, господин Фредер…

– Обман чувств? Я расскажу тебе про обман чувств еще больше, Иосафат, только не думай, что я в горячке или мысли у меня спутаны. Я правда хотел убить родного отца… И не по моей вине отцеубийство не удалось… Но с тех пор, Иосафат, я уже не человек… Я – создание, у которого нет ни рук, ни ног, да, пожалуй, и головы. Голова тут лишь затем, чтобы я без конца думал: я хотел убить родного отца. Как по-твоему, смогу я когда-нибудь избавиться от этого ада?! Никогда, Иосафат. Никогда, во веки веков никогда. Ночами я слышал, как отец расхаживает в соседней комнате, взад-вперед. Я лежал на дне глубокой черной шахты, но мысли мои, как прикованные, следовали шагам отца. Что за ужас явился в мир, раз такое может происходить? На небе явилась комета, сводящая человечество с ума? Грядет новая чума или антихрист? Или конец света? Несуществующая женщина встает меж отцом и сыном, подстрекает сына к отцеубийству… Быть может, мой разум в те часы просто перегорел… Потом ко мне пришел отец…

Он запнулся, исхудалые руки сплелись во влажных волосах.

– Ты знаешь моего отца. Многие в великом Метрополисе думают, что Иох Фредерсен не человек, ведь он вроде как не нуждается в еде и питье и спит, когда хочет, а большей частью не хочет… Они называют его мозгом Метрополиса, и если страх в самом деле исток всех религий, мозг великого Метрополиса вправду близок к тому, чтобы стать божеством… Этот человек, мой отец, подошел к моей постели… Шел на цыпочках, Иосафат. Склонился надо мной, задержал дыхание… Я крепко зажмурил глаза. Лежал тихо-тихо, и мне казалось, отец не может не слышать плач моей души. В этот миг я любил его больше всех на свете. Но глаз открыть не мог, хоть умри. Чувствовал, как рука отца разгладила мою подушку. Потом он удалился, на цыпочках, как и пришел, и бесшумно затворил за собою дверь. Ты понимаешь, Иосафат, что случилось?

– Нет…

– Нет… Ну да, как тебе понять. Я и сам понял лишь много часов спустя… Впервые за все время существования великого Метрополиса Иох Фредерсен не нажал на синюю металлическую пластинку, не дал Метрополису разразиться демоническим ревом, потому что не хотел тревожить сон своего сына…

Иосафат опустил голову, не сказал ни слова. Фредер уронил сплетенные руки.

– Вот тогда я понял, – продолжал он, – что отец простил меня, целиком и полностью… И когда понял, в самом деле заснул…

Он встал, немного постоял, будто прислушиваясь к шуму дождя. Над Метрополисом все еще метались молнии, и яростный гром спешил следом. Но шум дождя обессиливал Фредера.

– Я спал… – вновь заговорил он, так тихо, что Иосафат едва разбирал слова, – и увидел сон… Увидел этот город, великий Метрополис, в свете призрачной нереальности. Причудливый месяц стоял в небе; точно по широкой дороге, его призрачный, нереальный свет изливался на город, совершенно безлюдный. Все дома казались кривыми, и у всех были лица. Они злобно и коварно глядели на меня сверху, а я глубоко меж ними шагал по мерцающей улице.

Улица была очень узкая, как бы сдавленная домами, и вся словно из зеленоватого стекла – будто застывшая стеклянная река. Я скользил по ней и сквозь нее видел кипение холодного подземного пламени.

Я не знал своей цели, знал только, что она у меня есть, и шел очень быстро, чтобы поскорее до нее добраться. Как мог, приглушал шаги, но их отзвук все равно был слишком громким и будил в покосившихся глыбах домов шуршащий гул, будто дома недовольно ворчали мне вдогонку. Я шел все быстрее, потом побежал, а под конец уже мчался сломя голову, и чем быстрее я бежал, тем более хриплым многоголосьем откликалось эхо шагов, будто меня преследовала целая орда. Я обливался потом…

Город был живым. Дома были живыми. Их распахнутые пасти сыпали бранью мне вдогонку. Оконные проемы незряче, до ужаса злобно моргали выбитыми глазами.

Едва дыша, я добрался до площади перед Собором…

Собор был освещен. Двери стояли настежь, хотя нет, не настежь. Они раскачивались в проеме туда-сюда, словно в них тянулся незримый поток прихожан. Гремел орган, но гремел не музыкой. Исторгал кваканье, дребезжанье, визг и скулеж вперемежку с мелодиями непристойных танцев да жалостных песен уличных девок…

Двери, свет, органный шабаш – все казалось загадочно будоражащим, подгоняющим, будто времени в обрез, и полнилось глубоким, злобным удовлетворением.

Я подошел к Собору, поднялся по лестнице. Одна из дверей подхватила меня, словно рука, втолкнула внутрь.

Но Собор не был Собором, как город не был Метрополисом. Казалось, им завладела орда умалишенных, и там кишмя кишели даже не люди, а какие-то карликовые существа, похожие то ли на обезьян, то ли на бесов. В нишах вместо святых – козлиные фигуры, оцепеневшие в нелепых прыжках. А вокруг каждой колонны под вопли органа бесновался хоровод.

Пустое, оскверненное, разбитое в щепки висело распятие над главным алтарем, откуда пропали священные сосуды.

Какой-то малый в черном, этакая пародия на монаха, стоял на кафедре и тоном проповедника голосил:

«Кайтесь! Царствие небесное уже близко».

В ответ – громовое ржание.

Органист – я видел его, подобного демону, – ногами и руками давил на мануалы, отбивая головой такт хороводу призраков.

Малый на кафедре достал книгу, огромную, черную, за семью замками. Когда его руки касались замка, оттуда выскакивал язык пламени и замок отпирался.

Бормоча заклинания, он открыл крышку. Склонился над книгой. Вокруг головы вдруг возник пламенный круг.

Высоко над головой, на колокольне, пробило полночь. Однако казалось, курантам мало единожды пробить демонический час. Снова и снова, в затравленной поспешности, они отбивали жуткую полночь.

Свет в Соборе изменился. Если б такое было возможно, то лучше всего его бы описали слова «черноватый свет». Лишь в одном месте сияла белизна, ослепительная, режущая, как отточенный меч, – там, где стояла Смерть в образе музыканта.

Внезапно орган умолк, плясуны остановились. Голос проповедника на кафедре стих. И в оглушительной тишине послышался звук флейты. На ней играла Смерть. Музыкант играл на своей флейте песню, которую не дано повторить никому.

Жуткий музыкант выступил из боковой ниши, деревянный, резной, в шляпе и просторном плаще, с косой на плече и песочными часами на веревочной опояске. Играя на флейте, он выступил из своей ниши и направился в глубь Собора. А следом за ним шла свита – семь смертных грехов.

Смерть обходила вокруг каждой колонны. Громче и громче звучал наигрыш ее флейты. Семь смертных грехов взялись за руки. Широким полукругом они шагали за Смертью, и мало-помалу их шествие обернулось подобием торжественного танца.

Семь смертных грехов танцевали, следуя за Смертью, игравшей на флейте.

Тут Собор наполнился светом, будто от розовых лепестков. Несказанно сладостным, дурманным ароматом, точно ладаном, повеяло среди колонн. Свет усилился, как бы зазвенел. Багряные молнии сверкнули в вышине и собрались в центральном нефе диадемою ярчайших лучей.

Диадема венчала голову женщины [11]. А та сидела на багряном звере с семью головами и десятью рогами. Облечена она была в порфиру и багряницу и украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом. И держала она в руке золотую чашу. На увенчанном челе таинственная надпись – «Вавилон».

Подобно божеству, она вырастала в лучистом сиянии. Смерть и семь смертных грехов низко склонились перед нею.

И у женщины по имени Вавилон были черты Марии, которую я люблю…

Женщина встала. Диадема ее коснулась крестового свода высокого Собора. Она подхватила край своего плаща и распахнула его. Раскинула обе руки. И стало видно: золотой плащ был расшит образами разных демонов. Существами с женскими телами и змеиными головами… существами, что были наполовину быками, наполовину ангелами… бесами, украшенными венцами… львами с человечьими лицами.

Наигрыш флейты умолк. Зато малый на кафедре пронзительным голосом возгласил:

«Кайтесь! Царствие небесное уже близко».

Церковные часы по-прежнему в безумном ритме отбивали полночь.

Женщина взглянула в лицо Смерти. Отверзла уста свои. И сказала Смерти:

«Уходи!»

Смерть подвесила флейту на опояску рядом с песочными часами, сняла с плеча косу и пошла прочь. Прошла по Собору, вышла наружу. А от плаща огромной женщины, чье имя Вавилон, отделились ожившие демоны и полетели следом за Смертью.

По ступеням Собора Смерть спустилась в город, окруженная черными птицами с человечьими лицами. Подняла косу, как бы указывая им дорогу. И они разлетелись в разные стороны. Широкие их крылья затмили луну.

Смерть откинула за спину свой просторный плащ. Распрямилась и сделалась намного выше домов Метрополиса. Самый высокий едва достигал ей до колен.

Она взмахнула косой, лезвие аж свистнуло. Земля и все звезды содрогнулись. Но коса показалась ей недостаточно острой. Она огляделась, выискивая место, куда бы сесть. И приглянулась ей Новая Вавилонская башня. Она села на Новую Вавилонскую башню, поставила косу, достала из опояски точило, поплевала на него и принялась вострить лезвие. Сталь брызнула синими искрами. Потом Смерть встала, вновь взмахнула косой. И с неба дождем посыпались звезды.

Смерть удовлетворенно кивнула, повернулась и начала свой путь по великому Метрополису…

XI

– Что ж, – хрипло сказал Иосафат, – то был сон…

– Конечно… Сон… А сны, как говорится, призрачны, верно? Но послушай дальше, Иосафат… Из этого сна я вернулся в реальность с ощущением печали, которое ножом пронзало меня сверху донизу. Я видел чело Марии, этот светлый храм доброты и невинности, оскверненный именем великой блудницы, Вавилон. Я видел, как она насылала на город смерть. Видел, как мерзости одна за другой отделялись от нее и, трепеща крыльями, летели прочь; чумные призраки, вестники беды, они роем летели по городу впереди Смерти. Я стоял на улице и смотрел на Собор, казавшийся мне оскверненным и запакощенным. Двери были распахнуты настежь. Темные вереницы людей вползали внутрь, толпились на лестнице. А я думал: может статься, среди этих набожных прихожан и моя Мария… «Мне нужно в Собор…» – сказал я отцу, и он отпустил меня. Я не был пленником. Когда же я добрался до Собора, орган гремел, как труба Страшного суда. Песнопение из тысячи глоток. «Dies irae [12]»… Ладан клубился над толпой коленопреклоненных перед вечным Богом. Распятие парило над главным алтарем, и в дрожащем сиянье свечей капли крови под терновым венцом на челе сына Марии как бы оживали, сбегали вниз. Святые у колонн угрюмо смотрели на меня, будто знали о моих зловещих сновидениях.

Я искал Марию. Ах, я точно знал, эти тысячи не спрячут ее от меня. Если она здесь, я найду ее, как птица находит дорогу к гнезду. Но сердце в груди словно умерло. И все-таки я не мог не искать ее. Блуждал вокруг того места, где однажды ждал ее… Н-да, наверно, вот так птица блуждает вокруг места, где было ее гнездо, которое ей не отыскать, потому что оно разрушено молнией или бурей.

Когда же я подошел к боковой нише, где стояла Смерть в образе музыканта, играющего на человечьей косточке, ниша оказалась пуста, Смерть пропала…

Вроде как Смерть из моего сна не воротилась к своей свите…

Не говори ничего, Иосафат! Это мелочь… Случайность… Возможно, статуя оказалась повреждена – не знаю! Поверь, это мелочь.

Тут послышался пронзительный голос:

«Кайтесь! Царствие небесное уже близко».

То был голос Дезертуса, монаха. Голос острый, как нож. Он будто сорвал кожу с моего хребта. В храме царила мертвая тишина. Ни один из тысячи людей вокруг словно не дышал. Все они преклонили колени, и лица их, белые, как маски ужаса, обратились к неистовому проповеднику.

Голос его летел по Собору копьем:

«Кайтесь! Царствие небесное уже близко».

Передо мной, возле колонны, стоял молодой человек – некогда мой сотоварищ по «Клубу сыновей». Не изведай я на себе, сколь разительно человеческие лица способны измениться за короткое время, я бы его не узнал.

Годами постарше меня, он был если и не самый веселый из всех нас, то самый смешливый. Женщины любили его и одновременно побаивались, ведь, коли забуянит, ничем его не усмиришь – ни смехом, ни слезами. Теперь лицо его выглядело тысячелетним, как у живого мертвеца. Казалось, нерадивый палач лишил его век, и он, обреченный никогда не спать, умирал от усталости.

Но куда сильнее удивило меня, что нашел я его здесь, в Соборе, хотя всю свою короткую жизнь он был большим скептиком.

Я тронул его за плечо. Он даже не вздрогнул. Только перевел на меня взгляд… ах, эти сухие, воспаленные глаза!

Мне хотелось спросить: что ты здесь делаешь, Ян? Но голос монаха, голос-копье, отрезал нас друг от друга… Монах Дезертус начал проповедь…

Фредер обернулся и снова шагнул к Иосафату, да так поспешно, точно его вдруг обуял ужас. Сел рядом с другом и заговорил очень быстро, захлебываясь потоком слов.

На первых порах он, Фредер, почти не слушал монаха. Смотрел на товарища и на коленопреклоненных, теснившихся на полу. И когда смотрел на них, ему чудилось, будто монах словами гарпунирует их, бросает копья со смертоносными крючьями в самую душу слушающих, выдергивает их стонущие души из объятых страхом тел.

«Кто та, чья рука подожгла этот город? Она сама – огонь, нечистый огонь. Ей дарована мощь огня. Она – яркий пламень над людьми. Она – Лилит, Астарта [13], адская роза. Она – Гоморра, Вавилон… Метрополис! Ваш собственный город, погрязший во грехах, породил ее из лона своего изобилия. Посмотрите на нее! Говорю вам: посмотрите на нее! Это жена, которой до́лжно предстать перед вселенским судом!

Кто имеет уши слышать, да слышит.

Семь ангелов станут пред Богом, и будет им дано семь труб. И семь ангелов, имеющие семь труб, приготовятся трубить. И упадет с неба на землю звезда, и будет дан ей ключ от кладезя бездны. И отворит она кладезь бездны, и выйдет дым из кладезя, как дым из большой печи, и помрачится солнце и воздух от этого дыма. И пролетит ангел посредине неба и заговорит громким голосом: Горе, горе, горе живущим на земле! И другой ангел следом за ним воскликнет: Пал, пал Вавилон, великий город!

Семь ангелов низойдут с небес, и принесут они в руках своих чаши гнева Божия. И Вавилон великий будет вспомянут пред Богом, чтобы дать ему чашу вина ярости гнева Его… чтобы дать эту чашу вина жене, сидящей на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. И жена облечена в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом. И в руке ее золотая чаша, наполненная мерзостями и нечистотою. И на челе ее написано имя: тайна… Вавилон великий… мать блудницам и мерзостям земным.

Кто имеет уши слышать, да слышит! Ибо жена, которую вы видите, есть великий город, царствующий над земными царями. Выйди от нее, народ мой, чтобы не участвовать вам в грехах ее! Ибо грехи ее дошли до неба, и Бог воспомянул неправды ее!

Горе, горе тебе, великий город Вавилон, город крепкий! В один час придет суд твой. В один час ты опустеешь. Веселитесь о сем, небо и святые Апостолы и пророки, ибо совершит Бог свой суд над ним. И один сильный Ангел возьмет большой камень и повергнет в море, говоря: с таким стремлением повержен будет Вавилон, великий город, и уже не будет его!

Кто имеет уши слышать, да слышит!

Жена, что зовется тайной, мать мерзостей, пожаром бродит по Метрополису. Никакие стены, никакие ворота не остановят ее. Не найдется священных цепей и оков. Клятва становится пред нею насмешкой. Улыбка ее – последнее искушение. Кощунство – ее танец. Она есть огонь, говорящий: гневается Бог великим гневом! Горе городу, в котором она явилась!»

Фредер наклонился к Яну и спросил странно холодными губами:

«О ком он говорит? О человеке?.. О женщине?..»

Он заметил, что лоб друга покрыт по́том.

«Он говорит о ней», – медленно отвечал Ян, словно язык плохо его слушался.

«О ком?»

«О ней… Разве ты не знаешь ее?»

«Не понимаю, о ком ты», – сказал Фредер.

Его язык тоже был неповоротлив и холоден, как из глины.

Ян не отозвался. Вздернул плечи, будто очень озяб. В смятении и нерешительности слушал глухо закипающие звуки органа.

«Давай уйдем!» – без всякого выражения сказал он и направился к выходу. Фредер последовал за ним. Они вышли из Собора. Долго молча шагали рядом. Казалось, у Яна была цель, неведомая Фредеру. Он не спрашивал. Ждал. Думал о своем сне и о словах монаха.

В конце концов Ян заговорил, но не смотрел на Фредера, говорил в пустоту:

«Ты не знаешь, кто она… Но этого не знает никто… Она появилась внезапно… Как вспыхивает огонь… Никто не может сказать, кто устроил пожар… Но он разгорается, все в огне…»

«Женщина?..»

«Да. Женщина. А может быть, девушка. Не знаю. Немыслимо, чтобы это существо отдалось мужчине… Ты можешь представить себе бракосочетание со льдиной?.. Если же такое случится, она поднимется из объятий мужа, чистая и холодная в устрашающе-вечной девственности неодушевленного…»

Он поднял руку, схватился за горло. Словно оторвал от себя что-то, чего не было. Смотрел на дом напротив, через улицу, с суеверной враждебностью, от которой леденели руки.

«Что с тобой?» – спросил Фредер. В здании не было ничего примечательного, разве только то, что располагалось оно рядом с домом Ротванга.

«Тише!» – сквозь зубы шикнул Ян, стиснув пальцами запястье Фредера.

«Ты с ума сошел? – Фредер пристально посмотрел на друга. – Думаешь, дом услышит нас сквозь шум этой адской улицы?»

«Он нас слышит! – упрямо произнес Ян. – Слышит! По-твоему, это обычный дом, как другие? Ошибаешься… В этом доме все и началось…»

«Что началось?»

«Появились видения, призраки…»

Фредер чувствовал, как пересохло в горле. С усилием откашлялся. Хотел увести друга с собой, продолжить путь. Но тот упирался. Стоял у парапета улицы, которая бездной обрывалась вниз, и смотрел на дом напротив.

«Однажды, – начал он, – из этого дома разослали всем соседям пригласительные карточки. Самое диковинное приглашение на свете. На карточке стояло только: “Приходите вечером в 11 часов! Дом 12, улица 113”. Все сочли это шуткой. Но пошли. Не хотели пропустить этакую шутку. Странным образом дом для всех был незнаком. Никто не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь заходил туда или знал что-нибудь о его обитателях. К одиннадцати все были в сборе. Принаряженные, люди вошли в дом и нашли там большое общество. Встречал гостей старик, необычайно учтивый, но руки он никому не подал. Странное впечатление – все собравшиеся словно ждали чего-то им неведомого. Слуги, сплошь будто от роду немые и не поднимавшие глаз, обносили гостей угощением и напитками. Хотя зала, где они находились, была просторна, как церковный неф, вокруг царила нестерпимая жара, казалось, пол под ногами и стены раскалены добела, хотя широкую дверь на улицу распахнули настежь.

Потом вдруг от двери неслышными шагами к хозяину дома приблизился слуга и без слов, одним своим безмолвным появлением, как бы о чем-то доложил. “Все собрались?” – спросил хозяин. Слуга наклонил голову. “Тогда закройте дверь!” Дверь немедля закрыли. Слуги отступили в сторону, стали в ряд. Хозяин вышел на середину большой залы. В тот же миг воцарилась такая тишина, что стал слышен уличный шум, подобный гулу прибоя, бьющегося о стены дома.

“Дамы и господа, – учтиво произнес хозяин, – честь имею представить вам мою дочь!”

Он поклонился во все стороны и обернулся назад. Все ждали. Никто не шевелился.

“Ну, дочь моя?” – сказал старик мягким, но почему-то пугающим голосом и легонько хлопнул в ладоши.

И тогда на ступенях лестницы появилась она и медленно спустилась в залу…»

Ян сглотнул. Пальцы, по-прежнему сжимавшие запястье Фредера, сжались еще сильнее, угрожая раздавить кости.

«Зачем я тебе это рассказываю? – пробормотал он. – Можно ли описать молнию? Или музыку? Или благоухание цветка? Все женщины в зале вдруг покраснели, резко и болезненно, а мужчины побледнели. Казалось, никто не в силах шевельнуться или вымолвить хоть словечко… Ты ведь знаешь Райнера? Знаешь его молодую жену? Знаешь, как они любили друг друга? Она сидела, а он стоял у нее за спиной, положив обе руки ей на плечи, словно оберегая и демонстрируя страстную нежность. Когда девушка проходила мимо них – она медленно шла по зале, ведомая стариком, и шаги ее были мягкими, чуть звенящими, – руки Райнера оставили плечи жены. Жена посмотрела на него, он на нее, и на лицах обоих факелом вспыхнула внезапная, смертельная ненависть…

Воздух словно горел огнем. Мы дышали огнем. Притом от девушки веяло холодом, нестерпимым, жгучим холодом. Улыбка, парившая на ее полуоткрытых губах, казалась неизреченным завершающим куплетом непристойной песни.

Существует ли субстанция, чьею химической силой разъедаются чувства, как краски кислотами? Присутствия этой девушки достаточно, чтобы обратить в посмешище, уничтожить в человеческом сердце все, что зовется верностью. Я принял приглашение из этого дома, поскольку Тора сказала мне, что тоже пойдет. Теперь я уже не видел Тору да и вообще больше не видел ее. И вот что странно: ни один из множества недвижных, словно оцепенелых людей не мог скрыть своих ощущений. Каждый знал, каково другому. Каждый чувствовал себя раздетым донага и видел наготу других. Ненависть, рожденная из стыда, тлела меж нами. Я видел, как Тора плачет. И мне хотелось ударить ее… Потом девушка танцевала. Нет, то был не танец… Отпустив руку старика, она лицом к нам стояла на нижней ступеньке лестницы и плавным, бесконечно долгим движением подняла обе руки в просторном одеянии. Узкие ладони сомкнулись над головой. По плечам, груди, бедрам, коленям пробегала едва заметная дрожь. Дрожь не от страха. Она напоминала трепет тонких спинных плавников светящейся глубоководной рыбы и, казалось, возносила девушку все выше, хотя ноги ее не двигались. Ни танец, ни крик, ни страстный призывный вопль зверя не способен подействовать так сокрушительно, как эта дрожь мерцающего тела, которое в своем безмолвии и одиночестве словно сообщало каждому в зале волны своего возбуждения.

Потом она стала подниматься по лестнице, пятясь, ощупью, не опуская рук, и исчезла во внезапной, бархатно-черной тьме. Слуги отворили дверь на улицу. Выстроились, согнувшись в поклоне.

Гости все еще сидели неподвижно.

“Доброй ночи, дамы и господа!” – произнес старик…»

Ян умолк. Снял с головы шляпу. Утер лоб.

«Танцовщица, – сказал Фредер, и губы его были холодны, – но не видение, не призрак…»

«Не призрак? Ладно, расскажу тебе еще одну историю… У мужчины и женщины, пятидесяти и сорока лет, богатых и очень счастливых, есть сын. Ты его знаешь, но я не хочу называть имен…

Сын видел эту девушку. И словно с ума сошел. Он буквально осаждает этот дом. Осаждает отца девушки: “Отдайте мне дочь! Я без ума от нее!” Старик улыбается, пожимает плечами, молчит, сожалеет: его дочь недостижима.

Молодой человек поднимает руку на старика, и кто-то – он не знает кто – хватает его и вышвыривает на улицу. Его отводят домой. Он заболевает и скоро оказывается на пороге смерти. Врачи пожимают плечами.

Отец, человек гордый, но добрый и любящий сына более всего на свете, решает сам пойти к старику. Его без затруднений впускают. Он находит старика, а при нем девушку. И говорит ей: “Спасите моего сына!”

Девушка смотрит на него и с улыбкой прелестнейшей бесчеловечности отвечает: “У тебя нет сына…”

Он не понимает смысла ее слов. Хочет узнать больше. Настойчиво засыпает девушку вопросами. И получает один и тот же ответ. Засыпает вопросами старика – тот пожимает плечами. С гнусной усмешкой на губах…

Внезапно мужчина понимает… Идет домой. Повторяет жене слова девушки. Та, совершенно без сил, признает свою вину, у которой нет срока давности даже спустя двадцать лет. Но собственная судьба ничуть ее не тревожит. Она думает только о сыне. Позор, потеря мужа, одиночество не значат ничего, сын – это всё.

Она идет к девушке, падает перед нею на колени: “Ради милосердия Господня прошу тебя, спаси моего сына!” Девушка смотрит на нее и с улыбкой отвечает: “У тебя нет сына…” Женщина думает, что перед нею сумасшедшая. Но девушка оказалась права. Сын, тайком подслушавший разговор отца и матери, покончил с собой…»

«Маринус?»

«Да».

«Жестокая случайность, Ян… но не видение, не призрак».

«Случайность? Не призрак? А как ты назовешь, Фредер, – продолжал Ян, прямо в ухо Фредера, – что эта девушка может являться одновременно в двух местах?»

«Вздор…»

«Нет, не вздор… Это правда, Фредер! Ее видели у окна в доме Ротванга… и в тот же час она танцевала свой нечестивый танец в “Иосиваре”…»

«Не может быть!» – воскликнул Фредер.

«Это правда!»

«Ты видел эту девушку… в “Иосиваре”?»

«Можешь увидеть сам, если хочешь…»

«Как ее зовут?»

«Мария…»

Фредер уткнулся лбом в ладони. Скорчился, будто испытывал такую боль, какую Господь обыкновенно на людей не насылает.

«Тебе знакома эта девушка?» – спросил Ян, подавшись вперед.

«Нет!» – ответил Фредер.

«Но ты любишь ее», – сказал Ян, и в его словах сквозила готовая излиться ненависть.

Фредер взял его за руку и сказал:

«Идем!»

* * *

– Но тут, – продолжил Фредер, устремив взгляд на Иосафата, который сидел, погруженный в себя, меж тем как дождь ослабевал, словно затихающий плач, – передо мной внезапно вырос Тощий и сказал: «Пойдемте-ка домой, господин Фредер».

Иосафат молчал, долго-долго. Фредер тоже молчал. В раме открытой двери, выходившей на галерею, витал облитый белым светом образ исполинских часов на Новой Вавилонской башне. Большая стрелка передвинулась на двенадцать.

И над Метрополисом грянул звук…

Был он безмерно прекрасен и привлекателен – глубокий, рокочущий, мощнее любого звука на свете. Голос сердитого океана, голос стремительных потоков и близких гроз утонул бы, ничтожный, в этом демоническом звуке. Лишенный резкости, он пронизывал все стены и все предметы, которые, пока он длился, как бы трепетали в нем. Вездесущий, прекрасный и жуткий, он шел сверху и снизу, – неотвратимое повеление.

Он витал высоко над городом. Был голосом города.

Метрополис подавал голос. Машины Метрополиса ревели, требовали пищи.

Взгляды Фредера и Иосафата встретились.

– Вот сейчас, – медленно проговорил Иосафат, – множество людей спускаются в город мертвых и ждут ту, которая тоже зовется Марией и которую они, простодушные, себе придумали…

– Да, – кивнул Фредер, – ты друг, и ты прав… Я пойду с ними…

И впервые этой ночью в его голосе слышалось что-то вроде надежды.

XII

Час ночи.

Иох Фредерсен подошел к дому своей матери.

Дом был крестьянский, в два этажа, крытый соломой, под сенью орешины, и стоял он на плоской крыше огромного каменного здания неподалеку от Собора. Садик, полный лилий и мальв, горошка, маков и настурций, скромно ютился у стен домика.

У матери Иоха Фредерсена был лишь один сын, и она любила его всем сердцем. Но владыка великого Метрополиса, владыка города машин, мозг Новой Вавилонской башни сделался ей чужим, и она питала к нему враждебность. Как-то раз ей пришлось видеть, как одна из титанических машин Иоха Фредерсена крушила людей, словно трухлявую древесину. Она взмолилась Господу. Но Он не услышал ее. Она рухнула наземь и больше не встала. Живыми остались только голова да руки, тело парализовало. Но глаза ее полыхали силой целого войска.

Мать противилась сыну и его делу. Но он не покидал ее, насильно заставлял быть рядом. Когда она гневно поклялась, что до последнего дня будет жить в своем доме – под соломенной крышей, под сенью орешины, – он перенес дом, и орешину, и пестроцветный летний сад на плоскую крышу каменного исполина, воздвигнутого меж Собором и Новой Вавилонской башней. Орешина целый год болела, потом зазеленела вновь. Чудо красоты – цветущий сад вокруг домика.

И Иох Фредерсен всегда приходил сюда бессонными ночами и в недобрые дни.

Как обычно, он нашел мать в широком, мягком кресле у открытого окна, на недвижных коленях темный плед, на наклонном столике перед нею – толстая Библия, в красивых старческих руках – изящное ажурное шитье, которым она занималась, и, как обычно, с его появлением она молча отложила тонкое рукоделие и крепко сплела руки на коленях, словно собирая в кулак всю свою волю и все помыслы для тех коротких минут, когда великий сын находился при ней.

Руки они друг другу не подали, этого не случалось уже давно.

– Как ты, матушка? – спросил Иох Фредерсен.

Она посмотрела на него – глаза полыхали силой небесного воинства. Спросила:

– Что тебе нужно, Иох?

Он сел напротив, уткнулся лбом в ладони.

Не было в великом Метрополисе, да и нигде на свете человека, который мог бы похвастать, что хоть раз видел Иоха Фредерсена с опущенной головой.

– Мне нужен твой совет, матушка, – сказал он, глядя в пол.

Взгляд матери покоился на его волосах.

– Могу ли я дать тебе совет, Иох? Ты выбрал путь, каким я не могла последовать за тобою – ни умом, ни сердцем, это уж точно. Теперь ты настолько далек, что мой голос более до тебя не достигнет. А если бы и достиг, Иох, разве ты послушаешь меня, если я скажу: поверни обратно?! Ты не сделал этого тогда и не сделаешь сегодня. Вдобавок уже случилось слишком много такого, чего никак не воротишь. Ты слишком виноват перед многими, Иох, и не раскаиваешься, а полагаешь себя правым. Как же я могу дать тебе совет?..

– Речь о Фредере, матушка…

– О Фредере?

– Да.

– Что стряслось с Фредером?..

Иох Фредерсен ответил не сразу.

Руки матери заметно дрожали, и, когда Иох Фредерсен поднял взгляд, от него это не укрылось. Но он по-прежнему сидел, уткнувшись лбом в ладони.

– Я пришел к тебе, матушка, потому что Хель нет в живых…

– Из-за чего она умерла?

– Знаю, из-за меня… Ты часто и без обиняков говорила мне об этом, матушка, говорила, что я наливал кипящее вино в хрустальный сосуд. И прекрасный сосуд не мог не треснуть. Но я не жалею, матушка. Нет, не жалею… Ведь Хель была моя…

– И оттого умерла…

– Да. Не стань она моей, наверно, жила бы до сих пор… Оно и лучше, что умерла.

– Да, Иох, она умерла. И Фредер ее сын.

– Что ты хочешь этим сказать, матушка?

– Ты знаешь не хуже меня, Иох, иначе, пожалуй, не пришел бы ко мне сегодня.

Иох Фредерсен молчал. В открытое окно долетал шелест орешины, задумчивый, берущий за душу.

– Фредер часто заходит к тебе, матушка, верно? – спросил Иох Фредерсен.

– Да.

– Ищет у тебя поддержки против меня…

– Наверно, она необходима ему, Иох…

Молчание. Потом Иох Фредерсен поднял голову. Глаза его словно окропило пурпуром.

– Я потерял Хель, матушка, – сказал он. – Но никак не могу потерять Фредера…

– Ты что же, боишься его потерять?

– Да.

– В таком случае удивительно, – заметила старая женщина, – что Фредер не пришел ко мне прежде тебя…

– Он тяжко болен, матушка…

Старушка шевельнулась, будто хотела встать, глаза архангела блеснули гневом.

– Недавно, когда навещал меня, – заметила она, – он был здоровехонек, как дерево в цвету. Что с ним приключилось?

Иох Фредерсен встал, несколько раз прошелся по комнате. Казалось, аромат цветов, струившийся в окно из сада, причинял ему боль, от которой его лоб избороздили морщины.

– Не знаю, – вдруг сказал он, без всякого перехода, – как эта девушка сумела войти в его жизнь. Не знаю, как она получила такую огромную власть над ним. Но я своими ушами слышал, как он сказал ей: «У моего отца больше нет сына, Мария…»

– Фредер никогда не лжет, Иох. Значит, ты уже потерял его.

Иох Фредерсен не ответил. Он думал о Ротванге. Тот сказал ему те же слова.

– Ты пришел ко мне ради этого, Иох? – спросила мать. – Тогда мог бы и не трудиться. Фредер – сын Хель, да. А значит, у него мягкое сердце. Но он и твой сын, Иох. А значит, голова у него стальная. Тебе ли не знать, Иох, какое упорство может проявить мужчина, чтобы получить желанную женщину.

– Это несравнимо, матушка. Фредер еще почти мальчик. Когда добился Хель, я был мужчиной и знал, что делаю. Хель была мне нужнее воздуха для дыхания. Я не мог без Хель, матушка. Вырвал бы ее из объятий самого Бога.

– У Бога ты ничего отобрать не можешь, Иох, только у людей. И ты отбирал. Ты виноват, Иох. Виноват перед своим другом. Ведь Хель любила Ротванга, а ты принудил ее.

– Когда умирала, она любила меня, матушка…

– Да. Когда поняла, что ты тоже человек. Когда ты бился головой об пол и звал ее. Но ты вправду веришь, Иох, что одна эта улыбка в смертный час оправдывает все, из-за чего она умерла подле тебя?

– Оставь мне эту веру, матушка…

– Суеверие…

Иох Фредерсен посмотрел на мать.

– Хотел бы я знать, – сказал он с грустью, – чем ты питаешь свою жестокость ко мне, матушка!

– Страхом за тебя, Иох… собственным страхом!

– Тебе незачем бояться за меня, матушка…

– О, есть зачем, Иох… есть! Твоя вина идет за тобой, как хорошая собака по следу. Она не теряет твой след, Иох… всегда у тебя за спиной!.. Друг безоружен перед другом, нет у него щита на груди, нет доспехов, защищающих сердце. Друг, верящий другу, беззащитен. Ты предал беззащитного, Иох.

– Я заплатил за эту провинность, матушка… Хель умерла. Теперь у меня есть только Фредер. Ее наследие. И наследие Хель я не отдам. Я пришел просить тебя, матушка: помоги мне вернуть Фредера.

Глаза старой женщины, обращенные к нему, сияли.

– Что ты ответил мне, Иох, когда я хотела остановить тебя на пути к Хель?

– Не помню.

– Зато я помню, Иох! Каждый слог помню. Ты сказал: «Я не слышу ни одного сказанного тобой слова, я слышу только одно: “Хель!” Пусть меня ослепят – я все равно буду видеть Хель! Пусть меня парализует – я и на непослушных ногах все равно найду дорогу к Хель!..» Фредер твой сын. Как по-твоему, Иох, что́ он ответит, если я скажу: оставь девушку, которую любишь…

Иох Фредерсен молчал.

– Берегись, Иох! – воскликнула старуха-мать. – Мне известно, что́ значит, когда твои глаза становятся холодны, как сейчас, и когда ты бледнеешь, как камень из стен. Ты забыл, что любящие священны. Хоть они и заблуждаются, Иох, даже заблуждение их священно. Даже если они безрассудны, Иох, безрассудство их священно. Ведь там, где любящие, сад Господень, и никто не вправе изгонять их оттуда. Даже Бог. Только их собственная вина.

– Я должен вернуть себе сына, – сказал Иох Фредерсен. – И надеялся, что ты мне поможешь, и, конечно же, ты – самое мягкое средство, какое я мог выбрать. Но ты не желаешь, придется мне искать иные средства…

– Фредер болен, как ты говоришь…

– Он поправится…

– Значит, ты намерен продолжить свой путь?

– Да.

– Думаю, Иох, Хель заплакала бы, услышав тебя!

– Может быть. Но Хель мертва.

– Что ж, тогда подойди ко мне, Иох! Хочу дать тебе напутствие, которое ты забыть не сможешь. Его легко запомнить.

Иох Фредерсен помедлил. Но все-таки подошел к матери. Она положила руку на Библию, что лежала перед нею. Указала пальцем. Иох Фредерсен прочитал:

«…Что посеет человек, то и пожнет…» [14]

Иох Фредерсен отвернулся. Прошел по комнате. Мать неотрывно смотрела на него. И когда он вдруг обернулся, неожиданно, с резким словом на губах, их взгляды встретились. Мать уже не могла спрятать глаза, да и не хотела, и в их омытой слезами глубине открылась такая всемогущая любовь… такая всепоглощающая, что Иоху Фредерсену показалось, будто он видит свою мать впервые.

Оба долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

Потом он шагнул к матери:

– Я пойду, матушка, и, наверно, никогда больше к тебе не приду…

Она не ответила.

Иох Фредерсен хотел было протянуть ей руку, но рука, едва поднявшись, опустилась.

– По ком ты плачешь, матушка? – спросил он. – По Фредеру или по мне?

– По вам обоим… – сказала мать, – по вам обоим, Иох…

Он стоял молча, переполнявшие сердце противоречивые чувства отражались на лице. Потом, уже не глядя на мать, отвернулся и вышел из дома, над которым шумела орешина.

XIII

Было около полуночи, свет не горел. Только в окно падал отблеск города, тускло озаряя лицо девушки, которая с закрытыми глазами, руки на коленях, неподвижно сидела, прислонясь к стене.

– Ты никогда не дашь мне ответа? – спросил великий изобретатель.

Безмолвие. Тишина. Неподвижность.

– Ты холоднее камня, тверже любого камня. Кончик твоего пальца, наверно, разрезал бы алмаз, как воду… Я не взываю к твоей любви. Что знает девушка о любви? Вы, невзятые крепости, неисследованные райские кущи, запечатанные книги, не ведомые никому, кроме Бога, их написавшего, – что ведомо вам о любви? Женщины тоже ничего о любви не ведают. Что знает свет о свете? Пламя о горении? Что знают звезды о законах, согласно которым странствуют? Спросите хаос… холод, тьму… вовеки несвободное, что жаждет освободиться от себя самого. О том, что́ есть любовь, надо спросить мужчину. Гимн небес сочиняется только в аду… Я взываю не к твоей любви, Мария, но к твоему состраданию, о мать в облике девы…

Тишина. Безмолвие. Неподвижность.

– Я держу тебя в плену… Но разве по своей вине? Я держу тебя в плену не ради себя, Мария. Воля, принуждающая меня к злодействам, превыше тебя и превыше меня. Сжалься над тем, кому до́лжно быть злодеем, Мария! Все источники добра во мне замурованы. Я думал, они иссякли, а они всего лишь погребены заживо. Мое «я» – глыба тьмы. Но глубоко в мрачном камне я слышу шум источников… Если я восстану против той воли, что превыше тебя и превыше меня… если разрушу детище, которое создал по твоему образу… Иох Фредерсен был бы наказан, а мне стало бы легче!.. Он разрушил меня, Мария… он разрушил меня! Отнял у меня женщину, что была моей и любила меня. Не знаю, была ли со мной когда-нибудь ее душа. Но ее сострадание было со мной и делало меня добрым. Иох Фредерсен отнял у меня эту женщину. Сделал меня злодеем. Он, полагавший камень недостойным прикосновения ее туфли, сделал меня злодеем, чтобы отнять у меня ее сострадание. Хель умерла. Но она любила его. Что за ужасный закон, согласно которому существа света оборачиваются существами тьмы? Будь милосерднее, чем была Хель, Мария! Я восстану против той воли, что превыше нас с тобою. Открою тебе двери. Ты сможешь уйти куда угодно, и никто тебя не удержит. Но, может быть, ты по своей воле останешься со мной, Мария? Я мечтаю стать добрым… Ты мне поможешь?

Тишина. Безмолвие. Неподвижность.

– Я не взываю и к твоему состраданию, Мария. Ведь на свете нет ничего безжалостнее женщин, любящих одного-единственного человека… О вы, холодные убийцы во имя любви!.. Вы, богини смерти с ласковой улыбкой!.. Руки вашего любимого холодны. Вы спрашиваете: «Согреть тебе руки, любимый?» И не дожидаетесь его «да». Вы поджигаете город. Предаете царство огню, чтобы согреть над пожаром холодные руки любимого!.. Встаете и срываете с мировых небес лучистые звезды, не замечая, что разрушаете мироздание, выводите из равновесия хоровод вечности. «Хочешь звезды, любимый?» И если он говорит «нет», бросаете звезды наземь… Ах, блаженные кощунницы! До ужаса неприкосновенные, вы могли бы явиться у престола Господня и сказать: «Вставай, Создатель всего! Престол мира нужен мне для моего любимого!» Вы не видите, кто умирает рядом с вами, вам важно, чтоб жил единственный. Капля крови на пальце любимого пугает вас сильнее гибели целого континента… Все это мне известно и на мою долю никогда не выпадало!.. Нет, я не взываю к твоему состраданию, Мария. Но взываю к твоей верности…

Тишина. Безмолвие. Неподвижность.

– Знаком ли тебе подземный город мертвых? Девушка по имени Мария обычно собирала там по ночам своих братьев. А братья ее ходят в синих холщовых робах, черных шапках и грубых башмаках. Мария говорила своим братьям о посреднике, который придет их спасти. «Посредником меж мозгом и руками до́лжно быть сердцу…» Разве не так оно было? Братья девушки верили ей. Ждали. Долго ждали. Но посредник не приходил. И девушка не приходила. Даже весточки не присылала. Пропала без следа. Но братья верили девушке, ибо считали ее неспособной на обман. «Она придет, – говорили они. – Она вернется! Не обманет. Не бросит нас. Она говорила: “Придет посредник…” Теперь обязательно придет. Наберемся терпения и будем ждать…» Но посредник не пришел. И девушка не приходила. День ото дня бездолье братьев все возрастало. Если прежде роптала тысяча, то теперь ропщут десять тысяч. Их уже не унять. Они жаждут борьбы, разрушения, истребления и погибели. Верующие, терпеливые и те вопрошают: «Где Мария? Может ли и она обмануть?» Ты оставишь их без ответа, Мария?

Тишина. Безмолвие. Неподвижность.

– Молчишь… Ты очень упряма… Но то, что я скажу тебе сейчас, наверняка сокрушит твое упрямство… Думаешь, я держу тебя здесь в плену шутки ради? Думаешь, Иох Фредерсен не знает иного средства убрать тебя с глаз своего сына, кроме как упрятать тебя под печать Соломона на моих дверях? О нет, Мария, о нет, моя красавица! Все эти дни мы не сидели сложа руки! Мы похитили твою прекрасную душу… твою сладостную душу, эту ласковую улыбку Бога. Я следил за тобой, был вокруг, как воздух. Видел тебя сердитой и в глубоком отчаянии. Видел пылкой и бесстрастной, как земля. Видел тебя в молитвах Господу и проклинал Бога, потому что Он не слышал тебя. Я упивался твоей беспомощностью. Твой надрывный плач дурманил меня. Когда ты, рыдая, произносила имя любимого, мне казалось, я умру, меня шатало, ноги подкашивались… Вот так – словно одурманенный, хмельной, шатающийся, я похитил тебя, Мария, стал вором! Я воссоздал тебя, стал твоим вторым творцом! Целиком и полностью отнял тебя у тебя! Во имя Иоха Фредерсена, властелина великого Метрополиса, я похитил у тебя твое «я», Мария! И это похищенное «я» – твоя вторая самость – послало весточку твоим братьям, велело им собраться ночью в городе мертвых! Они пришли… все пришли! По слову Марии пришли, все до одного. Раньше, говоря с ними, ты призывала их к миру и спокойствию… Но Иох Фредерсен более не хочет мира – понимаешь? Он хочет решения! Пробил час! Твое похищенное «я» более не призывает к миру, ибо его устами говорит Иох Фредерсен… И среди твоих братьев будет тот, кто любит тебя и не узна́ет, из-за тебя он сойдет с ума, Мария… Дай же мне твои руки, Мария… Большего я не требую… Твои руки, наверно, истинное чудо. Прощение – имя правой, избавление – левой… Коли дашь мне свои руки, я пойду с тобой в город мертвых, чтобы ты могла остеречь своих братьев, чтобы разоблачила свое похищенное «я», чтобы тот, кто любит тебя, вновь тебя обрел и не сошел с ума… Ты что-то сказала, Мария?

Он услышал тихий-тихий плач девушки. И пал на колени. Хотел на коленях подползти к ней. Но вдруг замер. Прислушался. Взгляд застыл. И вдруг произнес чуть ли не с опаской и удивлением:

– Мария?.. Мария, ты слышишь?.. В этой комнате чужак…

– Да, – прозвучал спокойный голос Иоха Фредерсена.

А потом руки Иоха Фредерсена схватили Ротванга, великого изобретателя, за горло…

XIV

Сводчатое помещение наподобие склепа – людские головы придвинуты одна к другой, напоминая комья на свежевспаханном поле. Все лица обращены в одну сторону: к источнику божественно-мягкого света. Горели свечи, язычки пламени словно лезвия ножей. Узкие, сияющие полоски света окружали голову девушки…

Фредер стоял оттесненный в глубину сводчатого помещения, так далеко от девушки, что различал в ее лице только отблеск бледности, и чудо глаз, и пурпурно-алый рот. Взгляд его не отрывался от этого пурпурного рта, словно то был центр мира, куда по вечному закону должна хлынуть его кровь. Какая мука – видеть этот рот… Вот такой же был у всех семи смертных грехов… И у жены на багряном звере, у которой на лбу стояло слово «Вавилон»…

Он прижал ладони к глазам, чтобы больше не видеть этого смертельно-греховного рта.

Теперь он все слышал отчетливее… Да, ее голос… голос, звучавший так, словно Бог не сможет ни в чем ей отказать… Это вправду она? Голос шел из пурпурного рта. Точно пламя, горячий и обжигающий. Полный нечестивой сладости…

– Братья мои… – послышались слова.

Но от этих слов не веяло миром, не веяло спокойствием. Мелкие красные змейки метались в воздухе. А воздух был раскаленным… дышать стало сущей пыткой…

Фредер со стоном открыл глаза.

Головы людей впереди – как темные, бурные волны. И волны эти клокотали, бушевали, кипели. То тут, то там в воздух взлетала чья-то рука. Рассыпались брызги слов, клочья прибойной пены. Но голос девушки, точно каминные щипцы, метался над головами, призывая, полыхая жаром:

– Что вкуснее: вода или вино?

– Вино вкуснее!

– Кто пьет воду?

– Мы!

– Кто пьет вино?

– Господа! Владыки машин!

– Что вкуснее: мясо или черствый хлеб?

– Мясо вкуснее!

– Кто ест черствый хлеб?

– Мы!

– Кто ест мясо?

– Господа! Владыки машин!

– Какая одежда лучше: синяя холщовая роба или белый шелк?

– Белый шелк лучше!

– Кто носит синюю холщовую робу?

– Мы!

– Кто носит белый шелк?

– Господа! Сыновья владык!

– Где лучше живется: на земле или под землей?

– На земле лучше!

– Кто живет под землей?

– Мы!

– Кто живет на земле?

– Господа! Владыки машин!

– Где ваши жены?

– В нищете!

– Где ваши дети?

– В нищете!

– Что делают ваши жены?

– Голодают!

– Что делают ваши дети?

– Плачут!

– Что делают жены владык машин?

– Роскошествуют!

– Что делают дети владык машин?

– Развлекаются!

– Кто трудится?

– Мы!

– Кто расточает?

– Господа! Владыки машин!

– Кто вы?

– Рабы!

– Нет… Кто вы?

– Собаки!

– Нет… Кто вы?

– Скажи нам!.. Скажи!

– Вы глупцы! Дураки! Дураки!.. Каждое утро, каждый полдень, каждый вечер, каждую ночь машина ревет, требуя пищи, пищи, пищи! Вы – ее пища! Вы – живая пища! Машина пожирает вас, как соломенную сечку, и выплевывает! Почему вы кормите машину своей плотью? Почему смазываете ее шарниры своими мозгами? Почему не заставите машины голодать, глупцы? Почему не дадите им сдохнуть с голоду, дураки? Почему вы их кормите? Чем больше вы их кормите, тем больше они алчут вашей плоти, ваших костей и мозга. Вас десятки тысяч! Сотни тысяч! Почему вы – сотни тысяч смертоносных кулаков – не броситесь на машины и не убьете их?! Вы – владыки машин, вы! Не те другие, что ходят в белых шелках! Переверните мир! Поставьте его с ног на голову! Станьте убийцами живого и мертвого! Заберите себе наследие живых и мертвых! Вы достаточно долго ждали! Время пришло!

– Веди нас, Мария! – выкрикнул кто-то из толпы.

Словно волна прибоя, все люди разом устремились вперед. Пурпурный рот девушки смеялся и полыхал. Большие, зелено-черные, полыхали ее глаза. Несказанно медленным, мягким, чарующим жестом, будто поднимая тяжкий груз, она вскинула руки. Стройное тело выросло, распрямилось. Ладони сомкнулись над головой. По плечам ее, по груди, бедрам, коленям непрерывно пробегала чуть заметная дрожь, напоминавшая трепет тонких спинных плавников светящейся глубоководной рыбы, и, казалось, девушка возносилась все выше, хотя ноги ее не двигались.

Она сказала:

– Идемте!.. Идемте!.. Я поведу вас!.. Станцую перед вами танец смерти!.. Станцую танец убийц!..

Масса застонала. Захрипела. Протянула руки. Низко склонила голову, словно плечам ее и спинам до́лжно сделаться ковром под ногами девушки. Задыхаясь, масса рухнула на колени, как животное под ударом топора. Девушка подняла ногу и ступила на плечи простертого перед нею животного…

И вдруг громко прозвучал чей-то голос, в котором слышалось рыдание боли и гнева:

– Ты не Мария!..

Все обернулись. И увидели в глубине свода человека, который стоял, уронив с плеч плащ. Под плащом на нем был белый шелк. Он был бледнее смерти, в лице ни кровинки. Вытянутой рукой он указывал на девушку. И повторил громовым голосом:

– Ты не Мария!!! Нет!!! Ты не Мария!!!

Все в толпе неотрывно смотрели на этого человека, чужака среди них, чужака в белом шелку…

– Ты не Мария! – пронзительно выкрикнул он. – Мария зовет к миру… а не к убийству!

В глазах людей, составлявших всю эту дикую массу, вспыхнула угроза.

Девушка стояла выпрямившись во главе толпы. Пошатнулась. Будто вот-вот упадет ничком, уткнется в пол белым лицом, где адским пламенем полыхают пурпурные губы, смертельно-грешные губы.

Но она не упала. Так и стояла выпрямившись. Чуть покачивалась, но держалась прямо. Протянула руку, указала на Фредера и воскликнула голосом, звенящим, как стекло:

– Смотрите!.. Смотрите!.. Сын Иоха Фредерсена!.. Среди вас сын Иоха Фредерсена!..

Толпа грянула истошным воплем. Резко повернулась. Ведь надо схватить сына Иоха Фредерсена.

Он не сопротивлялся. Стоял, прижатый к стене. Не отрывал от девушки взгляда, в котором читалась вера в вечное проклятие. Казалось, он уже умер и бездыханное тело готово отдаться кулакам тех, что жаждал убить его.

– Собака в белой шелковой шкуре!!! – взревел кто-то.

Рука рванулась вверх, блеснул нож…

На волнующейся шее толпы стояла девушка. Нож словно вылетел из ее глаз…

Но прежде чем нож вошел в белый шелк, прикрывавший сердце сына Иоха Фредерсена, какой-то человек закрыл его собою, как щитом, и нож вонзился в холщовую синюю робу. Синяя роба окрасилась пурпуром…

– Братья… – сказал этот человек. Он умирал, однако стоял выпрямившись, заслоняя собою сына Иоха Фредерсена. Потом слегка повернул голову, чтобы перехватить взгляд Фредера. И с улыбкой, просветленной от боли, повторил: – Брат мой…

Фредер узнал его. Георгий. Номер 11 811 умирал и, умирая, защищал его, Фредера.

Фредер хотел протиснуться мимо Георгия. Но умирающий стоял как распятый, раскинув руки и упершись ладонями в края ниш за его спиной. Глаза, похожие на драгоценные камни, неотрывно смотрели на безликую массу, ринувшуюся к нему.

– Братья… Убийцы… Братоубийцы! – произнес умирающий.

Несметная масса оставила его, устремилась дальше. На плечах толпы танцевала-пела девушка. Пела пурпурным, смертельно-грешным ртом:

Мы вынесли приговор машинам!

Осудили их на смерть!

Машины умрут – их место в аду!

Смерть!.. Смерть!.. Смерть машинам!

Подобно шуму тысяч крыльев, топот бесчисленных ног отдавался от стен узких проходов города мертвых. Голос девушки смолк. Стук шагов затих. Георгий разжал руки и упал ничком.

Фредер подхватил его. Опустился на колени. Голова Георгия уткнулась ему в грудь.

– Надо предупредить… предупредить… город… – сказал Георгий.

– Ты умираешь! – отвечал Фредер. В смятении он скользил взглядом по стенам, где в нишах покоились тысячелетние мертвецы. – В этом мире нет справедливости!

– Глубочайшая справедливость… – прошептал номер 11 811. – Из слабости – вина… Из вины – искупление… Предупредить… город!.. Предупредить!..

– Я не оставлю тебя одного!..

– Прошу тебя… прошу!..

Фредер встал, в глазах его плескалось отчаяние. Направился к проходу, в котором исчезла толпа.

– Не туда!.. – сказал Георгий. – Там уже не пройти!

– Другой путь мне неведом…

– Я поведу тебя…

– Ты умираешь, Георгий! Первый шаг для тебя – смерть!

– Ты не хочешь предупредить город? Хочешь тоже стать виновным?

– Идем! – согласился Фредер.

Он поднял Георгия. Прижав ладонь к ране, тот пошел.

– Идем! Только возьми лампу! – сказал Георгий. Он шел так быстро, что Фредер едва поспевал за ним. В тысячелетнюю пыль города мертвых, вытекая из свежего источника, капала кровь, а Георгий все тянул Фредера вперед, крепко вцепившись ему в плечо.

– Скорее! – бормотал он. – Скорее… Надо спешить!

Коридоры – перекрестки – коридоры – ступени – коридоры – лестница, круто уходящая вверх… На первой ступеньке Георгий споткнулся. Фредер хотел было поддержать его. Но Георгий воспротивился.

– Поспеши! – Он кивком указал на лестницу. – Иди наверх! Ты теперь не заплутаешь… Торопись!..

– А ты, Георгий? А ты?

– Я… – Георгий отвернулся к стене, – я уже не дам тебе ответа…

Фредер выпустил руку Георгия. Быстро пошел вверх по лестнице. Ночь объяла его, ночь Метрополиса, хмельная ночь в безумии света…

Пока все было как обычно. Ничто пока не предвещало бури, которая вот-вот выплеснется из недр земли под Метрополисом, чтобы убить город машин.

Но сыну Иоха Фредерсена казалось, будто камни поддаются под его ногами, будто в воздухе слышен шум крыльев, шум крыльев диковинных чудищ: созданий с телами женщин и головами змей… созданий, что наполовину быки, наполовину ангелы… демонов, увенчанных коронами… львов с человечьими лицами…

Ему чудилось, будто на Новой Вавилонской башне сидит Смерть в шляпе и просторном плаще, вострит свою косу…

Он добрался до Новой Вавилонской башни. Все как обычно. Сумрак уже вступил в схватку с ранним утром. Фредер искал отца. И не находил. Никто не знал, куда в полночь отправился Иох Фредерсен.

Навершие Новой Вавилонской башни было пусто.

Фредер утер пот, каплями стекавший со лба по вискам.

– Я должен найти отца! – сказал он. – Должен призвать его… во что бы то ни стало!

Люди с глазами слуг смотрели на него, люди, не ведавшие ничего, кроме слепого подчинения, и неспособные ни дать совет, ни тем паче помочь…

Сын Иоха Фредерсена подошел к столу, за которым обычно сидел его великий отец. Он был бледен, как шелк его одежд, когда протянул руку и нажал на синюю металлическую пластинку, к которой из всех людей прикасался один только Иох Фредерсен.

И сей же час великий Метрополис взревел. Подал свой голос, свой демонический голос. Но он не требовал пищи, он ревел:

Опасность!..

Над исполинским городом, над дремлющим городом ревел первозданный зверь: Опасность!.. Опасность!..

Едва заметная дрожь пробежала по Новой Вавилонской башне, будто земля, на которой она стояла, содрогнулась, напуганная виденьем, на грани меж сном и явью…

XV

Мария не смела шевельнуться. Даже дышать не смела. Не смыкала глаз, дрожа от ужаса, что меж опусканием и поднятием век явится и завладеет ею новый кошмар.

Она не знала, сколько минуло времени с тех пор, как руки Иоха Фредерсена сомкнулись на горле Ротванга, великого изобретателя. Оба они стояли в тени, и все же девушке мнилось, что их очертания, словно огненные линии, так и остались в темноте: мощная фигура Иоха Фредерсена, выбросившего руки вперед, точно когтистые лапы, и тело Ротванга, обвисшее в этих когтях и унесенное – унесенное отсюда прочь – сквозь дверной проем, который за ними закрылся.

Что происходило за этой дверью?..

Она ничего не слышала. Все ее существо обратилось в слух, но она не слышала ничего, ни малейшего звука…

Шли минуты… бесконечные минуты… ничего не слышно, ни шагов, ни крика…

Может быть, за стеной произошло убийство?..

Ах… эти руки, схватившие Ротванга за горло… Эта фигура, унесенная из темноты прочь, в еще более глубокую темноту…

Он мертв?.. Быть может, лежит в углу за той дверью – шея сломана, затылок разбит, а глаза остекленели?

Быть может, убийца все еще там, за дверью?

Казалось, комната вокруг нее вдруг наполнилось глухим стуком. Все более сильным, все более назойливым. Он оглушал, но оставался глухим… Мало-помалу Мария поняла: это стучит ее собственное сердце… Войди кто-нибудь в комнату – она бы не услышала, так стучало ее сердце.

Бесхитростные слова детской молитвы промелькнули в мозгу, спутанные и бессмысленные… Боженька, пожалуйста, останься со мною, присмотри за мной, аминь!.. Она думала о Фредере… Нет, только не плакать, не плакать!..

Боженька, пожалуйста…

Ей более не вынести этого безмолвия! Она должна увидеть… должна убедиться.

Но она шагу ступить не смела. Встала, робея вернуться на прежнее место. Ее словно зашили в черный мешок. Руки плотно прижаты к телу. Ужас дышал ей в затылок.

И тут она услыхала… да-да, кое-что услыхала! Только вот звук этот шел не из дома, а издалека. Проникал даже сквозь стены дома Ротванга, а ведь обычно сюда не проникало ни звука, ниоткуда.

То был голос великого Метрополиса. Но ревел он так, как не ревел никогда.

Ревел, но не требовал пищи… он ревел: «Опасность! Опасность!» Рев не умолкал. Не прекращался. Кто дерзнул выпустить на волю голос великого Метрополиса, обыкновенно подвластный лишь одному – Иоху Фредерсену? Иох Фредерсен уже не здесь, не в этом доме? Или этот голос, этот жуткий рев зовет его: «Опасность!.. Опасность!..» Какая опасность грозит Метрополису? Пожар не в силах настолько напугать город, чтобы он ревел как безумный. Потоп Метрополису тоже не грозит. Стихии были давным-давно обузданы и покорны.

Опасность – от людей?.. Бунт?..

Неужто?..

Слова Ротванга молнией мелькнули в мозгу Марии… В городе мертвых… что творилось в городе мертвых? Там вспыхнул бунт? Зло устремилось из глубин наружу?

«Опасность!.. Опасность!..» – ревел голос великого города.

Будто пронзенная некой силой, Мария устремилась к двери и распахнула ее. В открывшейся комнате, как и в только что покинутой, царила тьма, лишь тусклый отблеск света проникал в окно. На первый взгляд никого нет. Сильный поток воздуха, ровный и горячий, струился по комнате из незримого источника и нес с собою усиленный рев города.

Мария подалась вперед. Она узнала комнату. Возле этих стен она металась, отчаянно разыскивая дверь. Дверь была, но без ручки, без замка. В темной древесине пламенела медно-красная печать Соломона, пентаграмма. А вон там, посредине, находилась четырехугольная опускная дверца, через которую она когда-то – время не определишь! – попала в дом великого изобретателя. Светлый четырехугольник окна освещал четырехугольник дверцы в полу.

«Ловушка?» – подумала девушка. Огляделась вокруг…

Неужели рев великого Метрополиса никогда больше не смолкнет?!

«Опасность!.. Опасность!.. Опасность!..» – ревел город.

Мария сделала шаг и опять замерла.

Там что-то есть. Лежит на полу. На полу между нею и опускной дверцей что-то лежит. Бесформенный ворох. Темный, неподвижный. Может, человек, а может, просто мешок. Но он там, и, чтобы добраться до дверцы, его надо обойти.

Марии потребовалось больше храбрости, чем когда-либо в жизни, но она беззвучно делала шаг за шагом. Ворох на полу не двигался. Она замерла, наклонясь далеко вперед, устремив внимательный взгляд перед собой, оглушенная стуком собственного сердца и ревом города, возглашающим о бунте.

Теперь она видела отчетливо: там лежал человек. Лежал ничком, поджав колени, словно хотел подняться, встать, но сил уже недостало. Одна рука ухватилась за шею, ее скрюченные пальцы говорили о бешеном отпоре красноречивее самых красноречивых уст.

Но другая рука была откинута на опускную дверцу, будто норовила придавить ее своей тяжестью. Рука не из плоти и крови. Из металла, искусное творение Ротванга, великого изобретателя.

Мария бросила взгляд на дверь, где пламенела печать Соломона. Кинулась к ней, хотя знала, что молить эту непреклонную дверь о свободе бессмысленно. Под ногами она чуяла дрожь, как от дальних громовых раскатов, приглушенную, далекую, но мощную и вполне отчетливую.

Голос великого Метрополиса ревел: «Опасность!..»

Мария сплела ладони, поднесла их к губам. Бросилась к опускной дверце. Стала на колени. Посмотрела на ворох человеческих останков у края дверцы, словно бы упрямо оборонявший этот выход своей металлической рукой. Пальцы другой руки, лежавшей на шее мужчины, были обращены к ней и торчали вверх, напоминая зверя перед прыжком.

И вновь трепет дрожи – уже сильнее…

Мария подцепила железное кольцо. Подняла. Хотела рывком открыть и саму дверцу. Но помешала рука – та, что лежала на ней.

Девушка слышала, как стучат ее собственные зубы. На коленях подползла к неподвижному человеку. Бесконечно осторожно взяла руку, стальным замком лежавшую на дверце. Ощутила холод смерти, исходящий от этой руки. Закусила побелевшие губы. А когда изо всех сил напряглась и сдвинула руку, мертвец перевалился на бок, открыв серое лицо и устремленные в потолок глаза…

Мария рывком открыла выход. И ринулась в черный прямоугольник. Она так спешила, что оставила дверцу открытой. Или, может быть, не рискнула еще раз вынырнуть из глубины и рассмотреть то, что там лежало. Под ногами она чувствовала ступени, а справа и слева – сырые стены. Шла впотьмах и в полубеспамятстве думала: «Что, если ты заплутаешь в городе мертвых…»

Ей вспомнились красные башмаки мага…

Она заставила себя остановиться, заставила прислушаться…

Что это за странный звук, словно доносящийся изо всех окрестных коридоров… Похоже на зевок… казалось, камень зевает… Что-то зашуршало… Над головой послышался легкий хруст, будто камни осторожно расходятся. Потом все стихло. Но ненадолго. Хруст возобновился…

Камни жили. Да-да, жили… Камни города мертвых ожили.

Необычайно сильный толчок сотряс пол, на котором стояла Мария. Грохот падающих камней, шорох песка, тишина.

Мария покачнулась, налетела спиной на каменную стену. Но стена за нею двигалась. Девушка вскрикнула. Вскинула руки, побежала дальше. Спотыкалась о камни под ногами, однако не падала. Она не знала, что происходит, но шелест тайны, которую мчала перед собою буря, знак огромной беды навис над нею в воздухе и гнал вперед.

Вон там… там, впереди свет! Она побежала в ту сторону… Сводчатый склеп… Большие горящие свечи… Да, это место ей знакомо! Здесь она часто стояла, обращаясь к людям, которых называла братьями… Кто, кроме нее, имел право зажечь эти свечи? Кому они светили нынче?

Резкое дуновение наклонило огни свечей вбок, закапал воск.

Мария схватила одну из свечей, поспешила дальше. Очутилась в дальнем конце сводчатого склепа. Там на полу валялся плащ. Ни один из ее братьев не надевал такого поверх синей холщовой робы. Она нагнулась. И в тысячелетней пыли склепа увидела череду темных капель. Протянула руку, прикоснулась. Кончик пальца сделался красным. Она выпрямилась, закрыла глаза. Ее слегка шатало, улыбка скользнула по лицу, словно она надеялась, что грезит.

«Боженька, пожалуйста, останься со мной, присмотри за мной… аминь…»

Она прислонилась головой к каменной стене. Стена дрожала. Мария взглянула вверх. В черном-пречерном каменном своде над нею змеилась зияющая трещина.

Что это значит?..

Что там – над нею?

Там, наверху, были кротовые норы подземных дорог. Что там происходило? Звук такой, будто три тысячи великанов играли громадными железными кеглями, с развеселыми криками швыряя их друг другу…

Трещина расширялась, воздух полон пыли. Нет, не пыли. Растертого камня.

Город мертвых содрогнулся до основания, до самого центра земли. Казалось, исполинская ручища внезапно открыла шлюз – только вот вместо воды из хранилища бурлящим потоком хлынули камни: со свода обрушивались тесаные глыбы, куски цемента, щебень, осколки камней, обломки… завеса из камней… град из камней. И перекрывая шум низверженья, рокотал могучий гром, долгим гулом отдававшийся среди распада.

Неодолимая мощь ударной волны отшвырнула девушку прочь, как соломинку. Из ниш поднялись скелеты; кости вздымались, катились черепа. Для тысячелетнего города мертвых словно грянул час Страшного суда…

А над великим Метрополисом все ревел и ревел голос первобытного зверя.

Утро заалело над каменным морем города. Алое утро, неторопливо наплывая, узрело в каменном море города бесконечный поток.

Шириною он был в двенадцать шеренг. И все шагали в ногу. Мужчины, мужчины, мужчины – все одеты одинаково: от шеи до щиколоток в синих холщовых робах, босые ноги в одинаковых грубых башмаках, головы прикрыты одинаковыми черными шапками. И лица у всех одинаковые. Бешеные, с глазами как горящие головни. И все пели одну песню – песню без мелодии, звучавшую словно клятва, обетование бури:

Мы вынесли приговор машинам!

Осудили их на смерть!

Машины умрут – их место в аду!

Смерть!.. Смерть!.. Смерть машинам!..

Перед текучей, вопящей массой танцевала девушка.

Она вела эту массу. Вела шагающую массу к сердцу Метрополиса, города машин.

– Идемте!.. – восклицала она. – Идемте!.. Идемте!.. Я поведу вас!.. Станцую вам танец смерти!.. Станцую танец убийц!..

– Разрушим… разрушим… разрушим!.. – вопила людская масса.

Действовали они без плана и все же согласно некой установке. Разрушение! – вот в чем была эта установка, ей они подчинялись.

Масса разделилась. Один широкий и бурный поток устремился в туннели подземки. Всюду на рельсах в готовности стояли поезда. Над рельсами свет фар конусами прорезал мрак, заполнявший туннели.

Масса горланила. Вот вам игрушка великанов! А разве они не так сильны, как три тысячи великанов? Они выволокли машинистов из кабин. Запустили поезда и на полном ходу отправили в путь, один за другим, вперед, вперед!

Загудели рельсы. Громыхающие вереницы вагонов, ярко освещенные, быстрые по причине пустоты, помчались в коричневатую тьму. Двое, трое, четверо машинистов сопротивлялись как одержимые. Но масса засосала их в себя. А ну, заткнитесь, собаки! Мы тут хозяева! Мы хотим поиграть! Поиграть, как великаны!

Они горланили песню, песню своей убийственной ненависти:

Мы вынесли приговор машинам!

Осудили их на смерть!

Считали секунды:

– Пятьдесят девять… шестьдесят… шестьдесят один… шестьдесят два… ну!.. У-у-ухх!

Где-то в глубинах туннелей грохот, будто земной шар раскололся…

Один раз… и другой…

Масса голосила:

Машины умрут – их место в аду!

Смерть!.. Смерть!.. Смерть машинам!..

Смотрите!.. Что там?! Смотрите!! Из туннеля огненным конем выскочил поезд, сверкая огнями, без машиниста, на бешеной скорости – смерть на полном скаку. Откуда взялся этот адский конь? Где великаны, что дали ответ великанской игре массы? С лязгом и скрежетом поезд исчез – а считаные секунды спустя из глубины туннеля донесся оглушительный грохот. И вот уже к ним мчится второй поезд, посланный неведомой рукою.

Под ногами толпы содрогались камни. Из туннеля валил дым. Лампы вдруг погасли. Только часы, беловато мерцающие часы пятнами света висели во мраке, который заполняли вяло наползающие клубы дыма.

Безликая масса хлынула к лестницам – скорее наверх! Позади мчались отпущенные на волю демоны – машины-поезда, мчались навстречу один другому, увлекая следом за собой раскачивающиеся вагоны, они сталкивались и вспыхивали ярким пламенем…

* * *

У Метрополиса был мозг.

У Метрополиса было сердце.

Сердце Метрополиса, города машин, обитало в белом зале, подобном собору. И охранял сердце Метрополиса, города машин, один-единственный человек.

Звали его Грот, и он любил свою машину.

Эта машина была отдельной, особой вселенной. Над глубокими тайнами ее хрупких сочленений витал как бы солнечный диск – как бы лучистый венец божества, – стремительно кружащее серебряное колесо, спицы которого в вихре вращения виделись сплошным ослепительным диском. Этот диск заполнял собою заднюю стену зала во всю ее ширину и высоту.

Все без исключения машины в Метрополисе черпали силу из этого сердца.

Управлял же стальным чудом единственный рычаг. Дайте Гроту все сокровища мира – он не променяет на них свою машину.

В алый час солнечного восхода, услышав рев великого Метрополиса, Грот взглянул на часы над дверью и подумал: это против природы и правильности…

В алый час солнечного восхода, увидев, как по улице потоком катит людская масса – строем в двенадцать шеренг, под водительством девушки, танцующей в такт воплям толпы, он поставил рычаг машины на предохранитель, тщательно запер дверь зала и стал ждать.

Тысячи кулаков молотили в его дверь.

«Ну-ну, стучите! – думал Грот. – Дверь много чего выдержит…»

Он взглянул на машину. Колесо вертелось медленно. Ровные спицы были отчетливо видны. Грот кивнул своей красивой машине.

«Недолго они будут нам докучать», – думал он, ожидая знака от Новой Вавилонской башни. Он ждал слова от Иоха Фредерсена. Но ждал напрасно.

«Он знает, – думал Грот, – на меня можно положиться…»

Дверь вибрировала, как исполинский барабан. Живым тараном безликая масса бросалась на нее.

«Многовато их, кажись», – думал Грот. Посмотрел на дверь. Она дрожала, но не уступала. И, судя по всему, не уступит еще очень долго.

Грот с удовлетворением кивнул. Он бы охотно раскурил трубочку, только вот курение здесь под запретом. С бодрящим негодованием слушал вопли тысяч людей и гулкие удары по двери. Он любил дверь. Она была его союзницей. Обернувшись, он взглянул на машину. Ласково кивнул ей: «Мы с тобой… что? Что ты скажешь пьяным дуракам, машина?!»

Шторм за дверью крепчал, превратился в тайфун. В нем сквозила злобная ярость на столь долгое сопротивление.

– Открывай!! – бесновалась ярость. – Открывай, мерзавец!!

«Как бы не так!» – думал Грот. Как стойко держится дверь! Его славная дверь!

Что там распевают эти пьяные обезьяны?

Мы вынесли приговор машинам!

Осудили их на смерть!

Ха-ха-ха! Он, Грот, тоже умеет петь! Отлично поет пьяные песни! Он стукнул каблуками по цоколю машины, на котором сидел. Сдвинул черную шапку подальше на затылок. Красные кулаки лежали на коленях, а он распевал во все горло, широко раскрывая рот, устремив на дверь взгляд маленьких, яростных глаз.

– Подходи, пьяная шваль, коли смеешь! Хотите побоев, так идите сюда, вшивые обезьяны! Ваши матери забыли сызмала кормить вас, сопляков, березовой кашей! Свиньи и те вами побрезгают! Ваше место на свалке, жаль, вы туда не доехали! Вот и стоите за дверью, за моей славной дверью да орете: открывай! Открывай! Сволочи поганые!

Цоколь машины гудел под его каблуками…

Как вдруг все стихло – и стук, и пение. Под куполом зала трижды вспыхнул ослепительно-белый луч. А звуковой сигнал, мягкий и проникновенный, как тягучий удар церковного колокола, утихомирил весь шум.

– Да! – воскликнул Грот, страж машины-сердца. Вскочил на ноги. Поднял вверх широкое лицо, сияющее радостным желанием повиноваться. – Да, я здесь!

И тут он услышал медленный и отчетливый приказ:

– Отопри дверь и оставь машину!

Грот не двигался. Руки его со сжатыми кулаками висели по бокам, словно тяжелые кувалды. Он судорожно моргал. Сглотнул. Но молчал.

– Повтори приказ, – послышался спокойный голос.

Страж машины-сердца резко мотнул головой, словно докучливой обузой.

– Я… я не понял. – Он тяжело вздохнул.

Спокойный голос прозвучал уже резче:

– Отопри дверь и оставь машину!

Однако Грот все еще молчал, тупо глядя вверх.

– Повтори приказ! – раздался спокойный голос.

Страж сердца-машины набрал в грудь воздуху.

– Кто это говорит? – спросил он. – Что за грязная собака?!

– Отопри дверь, Грот…

– Черта с два!

– …и оставь машину!

– Машину?.. Мою… машину?!!

– Да, – отозвался невидимый обладатель голоса.

Страж машины-сердца задрожал. Лицо посинело, глаза стали как беловатые шары. Тараном напирая на гудящую дверь, масса сипло вопила:

Машины умрут – их место в аду!

Смерть!.. Смерть!.. Смерть машинам!

– Кто со мной говорит? – выкрикнул Грот, даже голос сорвался.

– Иох Фредерсен.

– Я хочу услышать пароль!

– Пароль: тысяча три. Машина работает вполсилы. Ты поставил рычаг на предохранитель…

Страж машины-сердца стоял столбом. Потом неуклюже повернулся, подковылял к двери, дернул засовы.

Масса услышала желанный звук. Победоносно завопила. Дверь распахнулась, и толпа смела́ человека, стоявшего на пороге. Кинулась к машине. Хотела разломать ее. Танцующая девушка предводительствовала ворвавшимися.

– Смотрите! – крикнула она. – Смотрите! Вот бьется сердце Метрополиса! Что надо сделать с сердцем Метрополиса?

Мы вынесли приговор машинам!

Осудили их на смерть!

Машины умрут – их место в аду!

Но огромная людская масса не подхватила песню девушки. Все не сводили глаз с машины, с бьющегося сердца Метрополиса, великого города машин, который они кормили. Масса медленно двигалась, как единое тело, подползала к машине, сверкающей, словно серебро. На лицах читалась ненависть. А еще суеверный ужас. И воля к полному уничтожению.

Но прежде чем они взялись за дело, Грот, страж, закрыл машину собой. Бросил в лицо массе всю брань, всю непристойную ругань, какую только знал. Самое грязное слово казалось ему теперь недостаточно грязным. Масса же обратила к нему свои красные глаза. Уставилась на него. Сообразила: он осыпает ее бранью… осыпает бранью от имени машины. Человек и машина слились для массы в одно. Человек и машина одинаково заслуживали ненависти. Масса двинулась на человека и машину. Схватила человека, а в виду имела машину. С ревом свалила его наземь. Подмяла под себя. И пинками вышвырнула за дверь. О машине она забыла, ведь человек-то схвачен – схвачен страж сердца всех машин, и, отрывая человека от машины-сердца, она воображала, что вырывает сердце из груди великого города машин, из груди Метрополиса.

Что же станется с сердцем Метрополиса?

Оно будет растоптано ногами массы!

– Смерть! – завопила торжествующая масса. – Смерть машинам!

Толпа не замечала, что вождя у нее больше нет. Не замечала, что девушка из ее рядов исчезла.

Девушка стояла перед машиной – перед сердцем города. Хрупкой рукой – более хрупкой, чем стекло, – она взялась за мощный рычаг, стоявший на предохранителе. Перевела его в другое положение и легким и словно бы нетвердым шагом вышла вон.

Машина зажужжала, ускоряя ход. Над ее таинственными хрупкими сочленениями возникло подобие солнечного диска – как бы лучистый венец божества, стремительно кружащее серебристое колесо, спицы которого в вихре вращения виделись сплошным ослепительным диском.

Сердце Метрополиса, великого города Иоха Фредерсена, охватила лихорадка, смертельная болезнь поразила его…

XVI

– Отец!!

Сын Иоха Фредерсена прекрасно понимал, что отец никак не может его услышать, ведь он стоял в самом нижнем, цокольном этаже Новой Вавилонской башни, куда его забросил дерганый пульс улицы, а отец находился высоко-высоко над кипеньем города – безучастный мозг в прохладной черепной коробке. И все-таки Фредер позвал его, не мог не позвать, и крик его был призывом о помощи и укором.

Круглая постройка Новой Вавилонской башни выплевывала людей, которые с идиотским смехом спешили на улицу. Живое месиво улицы всасывало их в себя. Новая Вавилонская башня пустела. Те, кто наполнял ее залы и коридоры, кого черпаки патерностера носили вверх-вниз, кто толпился на лестницах, получал приказы и передавал их дальше, тонул в цифрах, слушал шепоты мира, – все они потоком выливались из Новой Вавилонской башни, точно кровь из вскрытых вен, и в конце концов она осталась до жути пустой, обескровленной.

Но машины ее продолжали жить.

Более того, казалось, они только теперь и ожили по-настоящему.

Фредер – он, человеческая крупинка, был один в круглой исполинской постройке – слышал, как тихий, глухой, жужжащий вой, словно дыхание Новой Вавилонской башни, становится все громче, все звонче, и, оглядываясь по сторонам, видел, как пустые ячейки патерностера мчались вверх-вниз все быстрее, все торопливее. Казалось, эти ячейки, эти пустые кельи пляшут, а вой, прорезавший Новую Вавилонскую башню, словно исторгался из их разинутых глоток.

– Отец!!! – крикнул Фредер. И вся круглая постройка оглушительно взревела вместе с ним.

Фредер побежал. Но не к вершине башни. Он устремился вглубь, погоняемый ужасом и любопытством, вниз, в преисподнюю, следуя за светящимися стрелками, к обители машины патерностера, похожей на Ганешу, бога с головой слона.

Светящиеся стрелки, которым он следовал, не горели, как обычно, белым, холодным светом. Они мигали, метали молнии, трепетали. Светились злым зеленым огнем. Камни, по которым он бежал, колыхались, как вода. Чем ближе он подходил к машинному помещению, тем пронзительнее делался голос башни. Стены кипели. Воздух – бледный, бесцветный огонь. Если б дверь с треском не распахнулась сама – человеческая рука не сумела бы открыть ее, ведь она походила на раскаленную завесу из жидкой стали.

Фредер прикрыл локтем лоб, словно оберегая готовый лопнуть череп. Взгляд его искал машину, ту, возле которой однажды дежурил он сам. Она сидела посреди воющего помещения. Блестела от смазки. Ярко сверкала членами. Под сидящим корпусом, под головой, опущенной на грудь, по-гномьи упирались в платформу скрюченные ноги. Корпус и ноги были неподвижны. Лишь короткие руки поочередно резкими толчками двигались вперед-назад, вперед-назад.

И эта машина была целиком предоставлена самой себе. Никто возле нее не дежурил. Никто не держал руку на рычаге. Никто не смотрел на часы, стрелки которых как безумные мчались по циферблату.

– Отец!!! – Фредер хотел было ринуться вперед. Но в тот же миг скрюченное тело одичавшей машины, похожей на Ганешу, словно бы яростно выпрямилось, ноги на скрюченных ступнях приготовились совершить смертоносный прыжок, да и руки тоже задвигались иначе, намереваясь схватить и раздавить, и послышался вопль Новой Вавилонской башни, будто вырвавшийся из легких машины-патерностера:

– Убийство!..

Вопль длился без остановки:

– Убийство!..

Раскаленный дверной занавес отлетел в сторону. Чудовищная машина свалилась с платформы. Все здание Новой Вавилонской башни сотряслось. Задрожали стены. Затрещал потолок.

Фредер обернулся. Закрыл руками голову и побежал. Острия светящихся стрелок метили в него, он видел. Слышал за спиной хриплое дыхание, чувствовал, как сохнет мозг в костях, и мчался со всех ног. Налетал на двери, распахивал их, захлопывал за собой и несся дальше.

– Отец!! – кричал он и, с ощущением, что мозг переворачивается: – Отче наш, сущий на небесах…

Вверх по лестницам. Куда вели эти лестницы? Двери с грохотом распахивались, ударяясь о стены.

А-ах! Святилища машинных залов! Местные божества – машины, лучезарные владыки, богомашины Метрополиса! Все великие боги обитали в белых святилищах! Ваал, и Молох, и Уицилопочтли, и Дурга! Иные страшно общительные, иные ужасно одинокие. Вон там – колесница Джаггернаута! А там – башни молчания! Там – ятаган Мухаммада! Там – кресты Голгофы!

И ни одного человека – ни одного человека в белых залах. Ужасно, машины, эти богомашины предоставлены сами себе. И они жили – да-да, вправду жили – напряженной, горячечной жизнью.

Ведь у Метрополиса был мозг.

У Метрополиса было сердце.

Сердце Метрополиса, города машин, обитало в белом зале, похожем на собор. Сердце Метрополиса, города машин, охранял до этого дня и до этого часа один-единственный человек. Сердце города машин, Метрополиса, было машиной и отдельной, особой вселенной. Над глубокими тайнами ее хрупких сочленений витал как бы солнечный диск – как бы лучистый венец божества – стремительно кружащее серебряное колесо, спицы которого в вихре вращенья виделись сплошным ослепительным диском.

Все без исключения машины в Метрополисе черпали силу из этого сердца.

Управлял же стальным чудом лишь один рычаг.

Когда рычаг стоял на предохранителе, все машины играли своими укрощенными мускулами как ручные животные. Отчетливо различимые, кружили мерцающие спицы в солнечном диске над машиной-сердцем.

Когда рычаг стоял на тройке, игра уже становилась работой. Неразличимые спицы сверкали… Тихое сипенье доносилось из легких машины.

Когда рычаг стоял на шестерке – а чаще всего он находился именно в этой позиции, – работа оборачивалась тяжким трудом. Машины ревели. Исполинское колесо машины-сердца висело над нею недвижным зеркалом. А великий грохот машин, вызванный пульсом этого сердца, поднимался над Метрополисом, городом Иоха Фредерсена, словно второй небосвод.

Но с тех пор как был построен Метрополис, рычаг машины-сердца никогда еще не стоял на двенадцати.

И вот сейчас он стоял именно на двенадцати. Да-да, на двенадцати. Хрупкой рукой – более хрупкой, чем стекло, – девушка взялась за мощный рычаг, стоявший на предохранителе, и перевела его на двенадцать. Сердце Метрополиса, великого города Иоха Фредерсена, охватила горячка, смертельная болезнь поразила его и погнала красные волны горячки ко всем машинам, что питались от его пульса.

Все без исключения машины в Метрополисе черпали силу из этого сердца…

И горячка охватила все божественные машины…

Из башен молчания исторглась мгла тлена. Синие пламена парили в пустоте над ними. И башни, чудовищные башни, обыкновенно совершавшие за день один оборот вокруг своей оси, дергались на постаментах в пьяном круженье, полные до краев.

Ятаган Мухаммада молнией вращался в воздухе, не встречая сопротивления. Кромсал и кромсал. Все более свирепо, потому что кромсать было нечего. Сила растрачивалась впустую, но по-прежнему нарастала, с шипением накапливалась и высылала во все стороны змей, зеленых ползучих змей.

На раскинутых перекладинах голгофских крестов реяли длинные, белые, трескучие снопы пламени.

Качаясь от толчков, от которых содрогнулся бы сам земной шар, неуклюжая, размалывающая народы колесница Джаггернаута заскользила, покатилась… замерла, косо повиснув на платформе… задрожала, точно корабль, гибнущий в скалах под могучими ударами прибоя, и с шумом рухнула вниз.

И вот с блистательных своих тронов поднялись Ваал и Молох, Уицилопочтли и Дурга. Все богомашины встали, с ужасающей свободой расправляя члены. Уицилопочтли закричал, требуя жертвы из драгоценных каменьев. Дурга с хрустом зашевелила восемью смертоносными руками. Из чрева Ваала и Молоха выплеснулся голодный огонь, языками потянулся из их пастей. И рыча, точно многотысячное стадо буйволов, обманом лишенный мишени, Аса-Тор [15] взмахнул молотом, не ведающим промаха.

Затерянная пылинка под ногами богов, Фредер брел по белым залам, по рокочущим святилищам.

– Отец!! – кричал он.

И вдруг услышал голос отца:

– Да! Я здесь! Что тебе нужно? Иди сюда, ко мне!

– Где ты?!

– Здесь!

– Но я не вижу тебя!

– Ищи меня выше!

Взгляд Фредера метался по помещению. Он увидел отца на платформе, меж широко раскинутых перекладин голгофских крестов, на концах которых пылали длинные, белые, трескучие снопы пламени. Лицо отца в языках адского пламени казалось маской неистребимого холода. Глаза – как отливающая синью сталь. Среди безумия великих богомашин он был величайшим из богов и владыкой над всеми.

Фредер кинулся было к нему, но как попасть наверх? Он уцепился за подножие пламенного креста. Неистовые толчки с грохотом сотрясали Новую Вавилонскую башню.

– Отец! – крикнул Фредер. – Твой город гибнет!

Иох Фредерсен не ответил. Казалось, из его висков выбивались реющие снопы пламени.

– Отец! Ты не понимаешь меня?! Твой город гибнет! Твои машины ожили! Они разрушают город! В щепки его разносят! Слышишь?! Взрывы, один за другим! Я видел улицу, где дома плясали на разверстой земле… как малые дети на животе хохочущего исполина… Из треснувшей башни твоей котельной мастерской рекою лавы выплеснулась на улицы расплавленная медь, а впереди потока бежал человек, нагой, с обугленными волосами, и кричал: «Настал конец света!» Потом он споткнулся, и поток меди настиг его… Там, где были Иофоровы заводы, сейчас в земле провал, который наполняется водой. Железные мосты обломками висят меж пустыми остовами башен. Краны качаются на своих стрелах как повешенные. А люди, неспособные ни на бегство, ни на сопротивление, бродят меж домов и улиц, обреченных гибели…

Обхватив ладонями опору креста, он запрокинул голову, чтобы открыто смотреть в лицо отцу.

– Помыслить не могу, отец, что существует что-то сильнее тебя! Я искренне проклинал твое сверхмогущество, внушавшее мне ужас. А теперь стою здесь на коленях и спрашиваю тебя: почему ты позволяешь смерти завладеть городом, принадлежащим тебе?

– Потому что смерть пришла в город по моей воле.

– По твоей воле?!

– Да.

– Город должен умереть?

– Разве ты, Фредер, не знаешь почему?

Ответа не было.

– Город должен погибнуть, Фредер, чтобы ты вновь отстроил его…

– Я?..

– Ты.

– Выходит, ты взваливаешь вину за убийство города на меня?

– В убийстве города виновны лишь те, что растоптали Грота, стража машины-сердца.

– Это тоже случилось по твоей воле, отец?

– Да.

– Выходит, именно ты заставил людей совершить все это?!

– Ради тебя, Фредер, ибо тебе до́лжно спасти их…

– А как же с теми, отец, кому придется умереть вместе с твоим умирающим городом, прежде чем я сумею их спасти?

– Заботься о живых, Фредер, а не о мертвых.

– А если живые придут убить тебя?

– Этого не случится, Фредер. Не случится. Ибо путь ко мне средь обезумевших богомашин, как ты их назвал, мог отыскать только один. И он его нашел. Это мой сын.

Фредер уткнулся лицом в ладони. Помотал головой, точно от боли. Тихо застонал. Хотел заговорить, но не успел: воздух прорезал гром, да такой, будто земной шар раскололся. Секунду всё в белом машинном зале как бы парило в пустоте, на фут от земли, – даже Молох, и Ваал, и Уицилопочтли, и Дурга, даже молот Аса-Тора и башни молчания. Кресты Голгофы, исторгая из перекладин длинные, белые, трескучие снопы пламени, повалились один на другой и опять выпрямились. Затем всё с оглушительным грохотом рухнуло на свои места. Свет погас. А из глубины и дали взвыл город.

– Отец! – закричал Фредер.

– Да. Я здесь. Что тебе нужно?

– Чтобы ты положил конец кошмару!

– Сейчас? Нет.

– Но я не хочу, чтобы страдало еще больше людей! Ты должен помочь им… должен их спасти, отец!

– Спасти их должен ты.

– Сейчас… сию же минуту!

– Сейчас? Нет.

– Тогда, – Фредер выбросил руки далеко вперед, будто отталкивая невидимое препятствие, – тогда я должен найти человека, который способен мне помочь… пусть даже это твой и мой враг!

– Ты имеешь в виду Ротванга?

Ответа не последовало, и Иох Фредерсен продолжил:

– Ротванг тебе не поможет.

– Почему?

– Он мертв.

Тишина. Потом, как бы проверяя, сын переспросил сдавленным голосом:

– Мертв?

– Да.

– И как же он… так внезапно… умер?

– Умер он, Фредер, главным образом оттого, что посмел протянуть руку к девушке, которую ты любишь.

Дрожащие пальцы ощупью поползли вверх по столбу.

– Мария, отец… Мария?..

– Он так ее называл.

– Мария… она была у него? В его доме?

– Да, Фредер.

– Значит, все-таки!.. Значит, все-таки!.. А теперь?

– Не знаю.

Тишина.

– Фредер?

Ответа не последовало.

– Фредер?

Тишина.

Но мимо окон белого машинного собора тенью скользнул человек. Он бежал пригнувшись, прикрыв голову руками, точно боялся, что его схватят руки Дурги или Аса-Тор швырнет вдогонку свой не знающий промаха молот, чтобы по приказу Иоха Фредерсена остановить его.

Беглец не замечал, что все богомашины замерли без движения, так как сердце, безнадзорное сердце Метрополиса, загнанное огненным бичом двенадцати, не выдержало, умерло.

XVII

Мария почувствовала, как что-то лизнуло ей ноги, точно язык большой, кроткой собаки. Наклонилась пощупать голову животного – рука погрузилась в воду.

Откуда здесь вода? Появляется она совершенно беззвучно. Ни единого всплеска. И волн нет. Только поднимается, неспешно, однако неуклонно. Не холоднее, чем воздух вокруг. Подбирается к щиколоткам Марии.

Девушка отдернула ноги. Сидела, скорчившись, дрожа, надеясь уловить шум воды, но ничего не слыша.

Откуда здесь вода?

В народе говорили, что глубоко под городом течет река. Иох Фредерсен перекрыл ей дорогу, когда строил рабочим Метрополиса подземный город – чудо света. Еще говорили, что река питает гигантское водохранилище и что где-то есть насосная станция с девятью насосами, достаточно мощными, чтобы меньше чем за десять часов до дна опустошить или заполнить водохранилище, где поместился бы средних размеров город. Кто бы сомневался, ведь в подземном городе рабочих, если приложить ухо к стене, всегда слышался ритмичный шум насосной станции, тихий, безостановочный пульс, и коли этот пульс вдруг умолкнет, стало быть, насосы не работают – иного объяснения нет, – а тогда река поднимется.

Но до сих пор насосы никогда… никогда не умолкали.

А теперь?.. Откуда эта таинственная вода? Она все еще поднимается?

Мария наклонилась, и ей даже не пришлось опускать руку очень уж далеко, чтобы коснуться прохладного лба воды.

Теперь она чувствовала, что вода течет. И явно держит путь в определенном направлении. К подземному городу…

…Старинные книги повествуют о святых женах, чья улыбка в тот миг, когда они готовились обрести мученический венец, была преисполнена такой сладостности, что палачи падали к их ногам, а закоренелые язычники славили имя Господа.

Но улыбка Марии, пожалуй, была еще сладостнее. Ведь, вознамерившись опередить беззвучную воду, она думала не о венце вечного блаженства, а только о смерти и о юноше, которого любила…

Н-да… когда Мария ступила в воду, она все же оказалась ужасно холодной и зашумела под ее быстрыми шагами. Пропитала подол ее платья и все больше затрудняла движение. Но это бы еще полбеды. У воды появился голос – вот что хуже всего.

Вода говорила: разве ты не знаешь, красавица Мария, что я проворнее самых проворных ног? Я глажу твои прелестные лодыжки. А скоро доберусь до твоих коленей. Никогда человек не обнимал твои нежные бедра. Но я обниму их, не успеешь ты сделать и тысячи шагов. И не знаю, красавица Мария, достигнешь ли ты своей цели прежде, чем я дотянусь до твоей груди…

Красавица Мария, настал день Страшного суда! Он воскрешает тысячелетних мертвецов. Знай, я размыла ниши, выпустила мертвецов, и они плывут следом за тобой! Не оглядывайся, Мария, не оглядывайся! Ведь там два скелета ссорятся из-за черепа, что качается меж ними, кружится и ухмыляется. А третий, настоящий владелец черепа, злобно встает в моих волнах и кидается на обоих…

Красавица Мария, как прелестны твои бедра… Неужто мужчина, которого ты любишь, никогда не насладится их видом? Красавица Мария, послушай, что я тебе скажу: лишь немного в стороне от этой дороги есть крутая лестница, ведущая на волю… Твои колени дрожат… как же сладостно! Ты надеешься победить слабость, если молитвенно сплетешь свои бедные руки? Призываешь Господа Бога, но поверь мне: Он тебя не слышит! С той поры как я великим потопом пришла на землю, дабы истребить все живое, кроме Ноева рода, Господь глух к воплям своих созданий. Или ты полагаешь, я забыла, как тогда кричали матери? Твоя совесть отзывчивее совести Бога?.. Поверни обратно, красавица Мария, поверни обратно!

Ты разозлила меня, Мария… и я убью тебя! Зачем ты роняешь в меня горячие соленые капли? Я обнимаю твою грудь, но она более не волнует меня. Мне нужна твоя шея и твой задыхающийся рот! Нужны твои волосы и твои плачущие глаза!

Ты надеешься уйти от меня? Нет, красавица Мария! Нет, я заберу тебя вместе с тысячами других… с тысячами тех, кого ты хотела спасти…

Промокшая девушка выбралась из воды. Поползла вверх по каменным плитам, нашла дверь. Распахнула ее и захлопнула за собой, взглянув, не лижет ли вода порог.

Пока нет… пока нет… Но надолго ли?

Куда ни глянь, она не видела ни единого человека. Залитые белым светом трубчатых ламп улицы и площади словно вымерли. Но что это – обман зрения? Или белый свет с каждой секундой слабел, набирая желтизны?

Толчок, отшвырнувший ее к ближайшей стене, до основания сотряс земную твердь. Железная дверь, которая вывела ее наружу, сорвалась с петель, и через порог беззвучно выплеснулась черная вода.

Мария вскочила.

– Вода идет! – крикнула она во весь голос. И помчалась через площадь, выкликая стражу, которая несла службу круглосуточно и которой при любой опасности надлежало включить сирены тревоги.

Стражи не было.

Яростные толчки из глубин выбили у девушки почву из-под ног, швырнули наземь. Став на колени, она вытянула руки и сама включила сирены. Но из металлических глоток исторгся лишь жалкий скулеж, наподобие собачьего, а свет вокруг все больше тускнел и желтел.

Темным ползучим зверьком вода не спеша растекалась по гладкой мостовой.

Однако на улице была теперь не только вода. В загадочной и безмерно пугающей пустоте Мария вдруг заметила маленького полуголого ребенка; глаза его, покуда защищенные от реальности сном, смотрели на зверя, на темного, ползучего зверя, лизавшего его голые ножки.

С криком, в котором равно смешались му́ка и облегчение, Мария бросилась к ребенку, подхватила его на руки.

– Здесь никого нет, кроме тебя, дитя? – спросила она, всхлипнув. – Где твой отец?

– Ушел…

– Где твоя мать?

– Ушла…

Мария ничего не понимала. С тех пор как она убежала из дома Ротванга, ее швыряло из одного кошмара в другой, причем она не успевала понять, что к чему. И по-прежнему считала треск земли, резкие толчки, раскаты неслыханно оглушительного грома, воду, хлещущую из в клочья разорванных недр, результатом вырвавшихся на волю стихий. Но все равно у нее в голове не укладывалось, что мать может не защитить родное дитя, когда земля, рождая ужас, разверзает свое лоно.

Только вот вода, подползавшая все ближе, толчки, терзавшие землю, свет, угасавший с каждой минутой, не давали ей времени подумать. С ребенком на руках она бежала от дома к дому, звала других, попрятавшихся.

И они выходили, спотыкаясь и плача, выходили группками, серые, бледные призраки, будто дети камней, зачатые без страсти и рожденные без радости. В неказистых рубашонках-саванах они напоминали маленьких мертвецов, разбуженных в Судный день ангельским гласом и восставших из разверстых могил. Обступив Марию, они кричали и плакали, потому что вода, холодная вода лизала им ноги.

Мария все звала – и уже почти не могла кричать. Кричала, как кричат птицы-матери, чуя над выводком крылатую смерть. Она шла по воде облепленная детьми, с десяток малышей цеплялись за ее руки и за платье, другие теснились следом, подхваченные, подгоняемые течением. Скоро улицы превратились в сплошной поток детских голов, а над ними, будто чайки, взлетали бледные, вскинутые вверх руки. Зов Марии тонул в детском плаче да в хохоте могуче напирающей воды.

Свет в ламповых трубках сделался красноватым, ритмично замигал, отбрасывая призрачные тени. Улица шла в гору. Там была железнодорожная станция. Но огромные составы мертвые стояли на рельсах. Тросы, свитые из тросов, металлические тросы толщиной с мужское бедро обрывками висели в воздухе. Из лопнувшей трубы медленно вытекала черноватая нефть. И надо всем этим – сухая дымка, словно от горячего железа и раскаленных камней.

Глубоко во тьме отдаленных туннелей мрак казался еще более коричневым. Там разгорался пожар…

– Наверх!.. – пересохшими губами прошептала Мария. Но громко сказать не сумела. Наверх вела узкая винтовая лестница – ну кто же станет пользоваться лестницей, когда тут ходят поезда? Мария подталкивала детей к ступенькам, однако наверху царил мрак, непроницаемо густой и тяжелый. Никто из ребятишек не смел первым подняться по лестнице.

Мария карабкалась вверх. Считала ступеньки. Словно шорох тысяч крыльев, следовал за нею по узкой лестнице звук детских шагов. Она не знала, как долго взбирается наверх. За мокрое платье цеплялись несчетные ручонки. Она тащила тяжелый груз и со стоном молилась, молилась лишь о том, чтобы еще на час достало сил.

– Не плачьте, братишки! – бормотала она. – Пожалуйста, не плачьте, сестренки!

Дети вскрикивали в глубине – и сотни лестничных извивов превращали каждый крик в трубный глас хаоса:

– Мама!.. Мама!..

И снова:

– Вода идет!..

Лечь и не двигаться… на половине лестницы? Нет!

– Сестренки! Братишки! Идемте же!

Выше, все выше уходят витки, потом наконец площадка пошире. Сверху сочится серый свет. Каменное помещение; пока не верхний мир, но его преддверие. Короткая, прямая лестница, освещенная конусом света. В конце – опускная дверь, словно продавленная внутрь. Меж дверью и четырехугольником стены – щель, узкая, разве что кошка проскользнет.

Мария видела все это. Только не знала, что это значит. И смутно чувствовала: что-то здесь не так. Но не хотела об этом думать. Почти неистовым движением высвободила руки и платье из цепких детских пальцев и, брошенная вперед не занемевшими ногами, а скорее собственной необузданной волей, поспешила через пустое помещение и вверх по крутой лестнице.

Вытянув руки, она попыталась поднять вдавленную дверь. Та даже не шелохнулась. Второй раз. Опять ничего. Налегла головой, руками, плечами, упираясь бедрами и коленями так, что жилы, казалось, вот-вот лопнут. Тщетно. Дверь не уступила ни на волос. Если бы ребенок попробовал сдвинуть с места Собор, он бы не мог действовать бессмысленнее и безуспешнее.

Ведь на этой двери, единственной выводившей из глубин, громоздились огромные туши мертвых машин, тех, что были страшной игрушкой безликой людской массы, когда в Метрополисе началось безумие. Один за другим, громыхая пустыми вагонами, с зажженными фарами и на полном ходу, составы под улюлюканье толпы неслись по рельсам, сталкивались, сшибались, громоздились друг на друга, вспыхивали, горели и теперь, полурасплавленные, еще тлели, являя собой саму суть уничтожения. Одна-единственная фара, уцелевшая на стальной груди последней машины, бросала на весь этот хаос конус яркого, режущего света.

Но Мария ничего об этом не знала. Да и зачем ей знать? Хватит и того, что дверь, единственное спасение для нее и для детей, оставалась неумолима и несокрушима, так что в конце концов она с окровавленными руками и плечами, с раскалывающейся головой и совершенно затекшими ногами была вынуждена покориться непонятному, убийственному.

Девушка подняла лицо к свету, падавшему сверху. Слова коротенькой детской молитвы промелькнули в мозгу, но уже нечетко. Она опустила голову, села на ступеньки.

Беззвучно, завороженные чем-то находившимся совсем близко над ними, хотя и непонятным, дети остановились, сбившись тесной кучкой.

– Братишки, сестренки, – с огромной нежностью сказала Мария, – вы хорошо понимаете то, что я говорю?

– Да, – прошелестели снизу вверх детские голоса.

– Дверь закрыта… Нам придется немного подождать… Наверняка кто-нибудь придет и откроет нам. Вы наберетесь терпения и не будете бояться?

– Да, – вздохом послышалось в ответ.

– Садитесь, как сможете…

Дети повиновались.

– Я расскажу вам сказку, – произнесла Мария.

XVIII

– Сестренка…

– Да?

– Я так проголодалась, сестра…

– Не хотите дослушать сказку до конца?

– Хотим… Но, сестра, когда сказка кончится, мы сможем выйти и поесть?

– Конечно… как только сказка кончится… Ну вот, представьте себе: братец Лис пошел погулять… пошел погулять на прекрасную пеструю лужайку, надел выходной пиджачок, поднял рыжий хвост трубой, закурил трубочку, а временами напевал песенку… Знаете, что пел братец Лис?

Я – веселый Лис – ха-ха!

Я – веселый Лис – ха-ха!

И подпрыгивал от удовольствия! Ежик Зепп сидел на пригорке и радовался, что редиска у него нынче хоть куда, а жена его болтала у забора с Кротихой, которая к осени обзавелась новой шубкой…

– Сестренка…

– Да?

– А вода сюда снизу не доберется?

– С какой стати, маленький братец?

– Я слышу, как она булькает…

– Не слушай воду, маленький братец… Слушай лучше, о чем говорит Кротиха!

– Ладно… Только вода болтает очень уж громко… По-моему, куда громче Кротихи…

– Отойди от этой глупой воды, братишка… Иди ко мне! Здесь воду не слышно!

– Не могу я подойти, сестренка! Пошевельнуться не могу, сестренка… Может, сама подойдешь и заберешь меня?

– И меня, сестренка!.. Меня тоже!.. И меня!

– Так не пойдет, братишки и сестренки! У меня на коленях самые младшие. Они уснули, их нельзя будить!

– Ах, сестренка, мы правда выйдем отсюда?

– Почему ты спрашиваешь так испуганно, братишка?

– Пол тут так дрожит и камни падают с потолка!

– Эти никчемные камни поранили тебя?

– Нет. Но моя младшая сестренка лежит и больше не шевелится.

– Не мешай ей, братец. Твоя сестренка спит!

– Да… Но только что она горько плакала!..

– Радуйся, братец, она ушла туда, где больше не придется плакать…

– Куда же она ушла, сестра?

– По-моему, на небеса.

– Разве небеса так близко?

– Конечно… совсем близко! Отсюда я уже хорошо вижу врата! И если не ошибаюсь, святой Петр с большим золотым ключом стоит там и ждет нас, чтобы впустить…

– Ах, сестрица… Сестрица!! Вода поднимается! Хватает меня за ноги! Поднимает!

– Сестра!! Помоги мне, сестра!.. Вода пришла!!

– Помоги вам Бог… всемогущий Бог!

– Сестра, я боюсь!

– Боишься попасть на прекрасные небеса?

– А на небесах хорошо?

– Ах… чудесно!

– Братец Лис тоже на небесах… и ежик Зепп?

– Не знаю! Мне спросить у святого Петра?

– Да, сестра… Ты плачешь?

– Нет! С какой стати? Святой Петр! Святой Петр!

– Он слышал?

– Господи, какая холодная вода…

– Святой Петр!.. Святой Петр!..

– Сестра, он слышал?

– Погодите… Он не знает, откуда его зовут…

– Позови еще раз, сестра, ладно?

– Святой Петр!.. Святой Петр!..

– Сестра… по-моему, он ответил…

– Ты так думаешь, братец?

– Да… Кто-то отозвался…

– Да, я тоже слышал!

– И я!..

– И я!..

– Тише, дети, тише…

– Ах, сестра, сестра!..

– Тише, прошу вас, прошу!..

– …Мария!..

– Фредер!!!

– Мария… ты здесь?!.

– Фредер… Фредер… я здесь! Здесь, Фредер!..

– На лестнице?

– Да!

– Почему же ты не выходишь?

– Не могу поднять дверь!

– Тут десять поездов столкнулись… Я к тебе не пройду!.. Сперва надо найти помощь!

– Ах, Фредер, вода уже совсем рядом!

– Вода?!

– Да! И стены рушатся!

– Ты ранена?

– Нет-нет… Ах, Фредер, если б ты чуточку приподнял дверь, чтобы я могла протолкнуть худеньких детишек…

Ответа она не получила.

Когда в «Клубе сыновей» в борцовских схватках Фредер с друзьями играючи закалял мышцы и связки, он даже не догадывался, что когда-нибудь это ему пригодится, чтобы сквозь перекрученные рельсы, торчащие поршни, раздавленные колеса искореженных машин проложить дорогу к любимой женщине. Он разводил поршни в стороны, как человеческие руки, гнул сталь, как мягкую податливую плоть. Подобрался к двери, бросился наземь.

– Мария?!

– Фредер?

– Где ты? Почему твой голос так далеко?

– Я буду последней, кого ты спасешь, Фредер! Держу самых маленьких на руках и на плечах…

– Вода еще поднимается?

– Да.

– Быстро или медленно?

– Быстро…

– Господи, Господи… Я не сумею расчистить дверь! На ней гора мертвых машин! Мне надо взорвать обломки, Мария!

– Взорви! – Голос Марии звучал так, словно она улыбалась. – А я пока доскажу сказку до конца…

Фредер во весь дух помчался прочь. Не зная пока, куда бежать. Смутно думал о Боге… Да будет воля Твоя… Избавь нас от лукавого… Ибо Твоя есть сила…

Робкий отблеск цвета запекшейся крови падал с черного как сажа неба на город, который в своей мучительной беспросветности казался силуэтом из рваного бархата. Ни души не видно, и все же воздух вокруг дрожал от нестерпимо истошных женских криков из окрестностей «Иосивары», и меж тем как в Соборе пронзительно выл и свистел орган, будто его исполинское тело умирало от ран, окна там запылали изнутри призрачным светом.

Фредер двигался к башне, в которой обитало сердце великого города машин, Метрополиса, и которую оно, в горячке двенадцати загнав себя до смерти, раскололо сверху донизу, так что теперь это здание казалось высоченными, зияющими вратами.

Среди обломков елозил какой-то ком, подобие человека, и, судя по звукам, какие исторгал, он как бы воплощал собою этакое двуногое проклятие. Царивший в Метрополисе ужас был воистину раем по сравнению с окончательным, зверским уничтожением, какое это подобие человека призывало из глубинных, раскаленных бездн ада на город и его обитателей.

Он что-то нашел в развалинах, поднес к лицу, рассмотрел и разразился воем, похожим на вой побитой собаки. Рыдающим ртом припал к кусочку стали.

– Порази вас зловонная чума, вши окаянные! Сидеть вам по уши в навозе! Пить газ вместо воды и лопаться что ни день… десять тысяч лет… снова и снова…

– Грот!

– Погань…

– Грот!! Слава богу… Грот, подите сюда!

– Кто здесь?

– Сын Иоха Фредерсена…

– А-а… Пропади все пропадом… Тебя мне только недоставало!.. Иди сюда, грязная жаба! Уж я намну тебе холку! Я бы предпочел твоего отца, но ты тоже часть его и все же лучше, чем ничего! Иди сюда, иди, коли хватит смелости! А-а… парень, так бы и сожрал тебя! Намазал с ног до головы горчицей и сожрал! Знаешь, что сделал твой отец?!

– Грот…

– Дай мне сказать… слышишь?! Знаешь, что он сделал?! Заставил меня… заставил отдать мою машину… – И снова жалобный вой побитой собаки: – Моя машина… моя… моя машина! Там, наверху, сатана! Всевышний сатана!..

– Грот, послушайте…

– Не желаю я ничего слушать!

– Грот! Подземный город рабочих заливает вода!..

Секундная тишина. А затем – раскатистый хохот, и неуклюжая фигура пустилась в пляс на куче развалин, горланя, подскакивая, хлопая в ладоши:

– Вот и хорошо! Аллилуйя! Аминь!

– Грот! – Фредер схватил безумного плясуна и встряхнул так, что тот заклацал зубами. – Вода затопила город! Поезда стоят мертвые! Вода поднялась по лестницам! А дверь, единственная дверь завалена тоннами столкнувшихся составов!

– Пусть мыши тонут!

– Дети, Грот!!

Грот оцепенел.

– Одна девушка, – продолжал Фредер, стиснув плечи Грота, – одна девушка… – рыдая, повторил он и склонил голову, словно желая уткнуться в грудь собеседника, – девушка пыталась спасти детей, и теперь она заперта вместе с ними в ловушке, не может выбраться наружу…

Грот побежал.

– Нам необходимо взорвать обломки, Грот!

Грот споткнулся, повернул обратно и опять побежал. Фредер бросился за ним, не отставая, подобно тени…

* * *

– Но братец Лис точно знал, что ежик Зепп придет, поможет ему выбраться из ловушки, и ничуть не боялся, ждал с надеждой, хотя ежик Зепп – храбрый ежик Зепп! – не возвращался довольно долго…

– Мария!

– Господи Иисусе… Фредер?

– Не бойся, слышишь?

– Фредер, ты ведь тоже в опасности?

Ответа нет. Тишина. Хруст. Потом детский голос:

– А потом ежик Зепп все-таки пришел, сестра?

– Да…

Но это «да» утонуло в треске тысяч рвущихся стальных тросов, грохоте десятков тысяч каменных глыб, подброшенных до неба, взорвавших небосвод, со свистом рухнувших и своим падением сотрясших землю.

Хрустящий шорох. Серые, медлительные клубы пыли. Раскаты вдали. И шаги. Детский плач. А наверху дверь, которую наконец-то открыли, и возглас:

– Мария!

Перепачканное сажей лицо в проеме, руки в ссадинах, протянутые к ней.

– Мария!

– Я здесь, Фредер!

– Я едва слышу тебя…

– Сперва вытащи детей, Фредер… Стена еле держится…

Подковылял Грот, бросился наземь рядом с Фредером, опустил руки в шахту, откуда с криком рвались наверх дети. Он хватал одного за другим за волосы, за шею, за голову, тащил, как выдергивают редиску. От страха аж глаза выпучил. Швырял детей себе за спину, они переворачивались в воздухе, жалобно кричали. А Грот бранился не переставая:

– Да когда ж это кончится?!

Он выкрикнул вниз два имени…

– Отец, отец!.. – рыдая, откликнулись из глубины два голоса.

– Кыш, воронята! – рявкнул Грот. Руками он раздвигал детей, словно разгребал мусор. Потом со всхлипом перевел дух и вытащил двух детишек, мокрых и дрожащих, но живых; они повисли у него на шее, он неистово ощупывал их, что грозило им большей опасностью, чем совсем недавно вода и обломки камней.

Не выпуская из рук детей, Грот перевалился на бок. Сел, поставил обоих перед собой.

– Паршивое отродье! – всхлипнул он. Утер слезы, отвернулся. И вдруг, отшвырнув детей, точно соломенных кукол, с яростным львиным ревом вскочил на ноги и ринулся к двери, откуда Фредер вытаскивал Марию; глаза у нее были закрыты. – Стерва!.. – взревел он, отпихнул Фредера, столкнул девушку обратно в глубину, захлопнул дверь и захохотал во всю глотку, молотя в такт кулаками.

Яростное напряжение удержало Фредера на ногах. Вне себя он бросился на бесноватого Грота, чтобы оторвать от двери, перекатился через него, и оба, как безумцы, схватились средь обломков машин.

– Оставь меня, грязная собака! – вопил Грот, пытаясь укусить вцепившиеся в него кулаки. – Эта баба убила мою машину! Она, мерзавка, привела дикую орду! Она передвинула рычаг на двенадцать! Я все видел, когда меня сбили с ног! Пускай тонет, так ей и надо! Я убью ее!

С неимоверным усилием Грот встал, увлекая за собой Фредера, который по-прежнему крепко держал его. Фредер не упустил свой шанс и резко оттолкнул бесноватого – с такой силой и ожесточенностью, что Грот отлетел в толпу детей.

Отчаянно бранясь, тот опять вскочил, но, хотя и не пострадал, двигаться более не мог. Словно ложка в каше, бессильно стоял среди детей, облепивших его руки, ноги, плечи и кулаки. В стальных оковах он был бы не так беспомощен, как в маленьких, холодных и мокрых ручонках, защищавших свою спасительницу. Даже собственные его дети яростно молотили по его сжатым кулакам, не страшась налитых кровью глаз свирепого великана и не давая ему шевельнуться.

– Эта баба убила мою машину! – в конце концов выкрикнул он, скорее жалобно, нежели злобно, и взглянул на девушку в объятиях Фредера, словно ожидая, что она его оправдает.

– О чем он говорит? – спросила Мария. – И что произошло?

Взглядом, в котором ужас смягчался только глубочайшим изнеможением, она обвела картину чудовищного разрушения.

Фредер не ответил. Только сказал:

– Идем! – и на руках понес ее прочь, а дети шли следом, точно стадо ягнят. Злющему Гроту не оставалось ничего, кроме как отправиться туда, куда влекли его настойчивые детские руки.

XIX

Они отвели ребятишек в «Дом сыновей», и сейчас Фредер искал взглядом Марию, а она, сидя на корточках посреди улицы в окружении последних малышей, утешала их, даря испуганным, плачущим глазам свою нежную улыбку.

Фредер подбежал к девушке, на руках отнес в дом.

– Не забудь, – сказал он, когда устроил ее в холле перед горящим камином, сжимая полулежащую-полусидящую, слегка сопротивляющуюся, в страстных объятиях, – не забудь, что смерть, и безумие, и что-то вроде конца света прошли совсем рядом с нами… и что ты меня еще ни разу по своей воле не поцеловала…

– Любимый, – сказала Мария, наклоняясь к нему, так что ее чистые глаза, омытые легкими слезами, оказались очень близко, однако огромная бдительная серьезность удерживала ее губы поодаль от его, – ты вполне уверен, что смерть и безумие уже миновали?

– Миновали нас, любимая, я уверен!

– А всех остальных?

– Ты гонишь меня прочь, Мария? – с нежностью спросил он.

Девушка не ответила, по крайней мере словами. Искренним и вместе трогательным движением она обвила руками его шею и поцеловала в губы.

– Ступай! – Материнскими, девическими руками она провела по его разгоряченному, хмельному лицу. – Ступай к своему отцу. Это самая священная твоя дорога… А я пойду к детям, как только платье немного обсохнет. Потому что боюсь, – добавила она с улыбкой, от которой Фредер густо покраснел, – сколько бы женщин ни обитало здесь, в «Доме сыновей», при всей их доброте и готовности помочь ни у одной не найдется платья, какое она могла бы одолжить мне…

Фредер стоял над нею, опустив взгляд. Огонь большого камина озарял его красивое открытое лицо, на котором читались стыд и печаль. Но когда он вновь посмотрел на Марию, то встретил устремленный на него спокойный взгляд Марии. Не говоря ни слова, взял ее руки, прижал к своим глазам и долго стоял так.

И на все это время оба забыли, что за крепкими стенами, защищавшими их, великий город содрогался в страшных корчах и многие тысячи людей, сами тоже всего лишь развалины, метались среди развалин, в муке смертельного страха теряя рассудок и погибая.

Лишь голос соборного колокола, Архангела Михаила, вернул их к реальности, и они поспешно расстались, словно их кто-то упрекнул в пренебрежении долгом.

Мария прислушивалась к удаляющимся шагам Фредера…

Потом повернула голову, беспокойно огляделась по сторонам.

Как странно звучит Архангел Михаил… С какой яростью… спешит, будто при каждом ударе вот-вот захлебнется…

Сердце Марии словно стало эхом колокола. Трепетало в горестном страхе, который не имел иной причины, кроме всеобщего великого ужаса, накрывшего город. Даже согревающий огонь камина пугал ее, будто ему были ведомы тайны этого ужаса.

Девушка выпрямилась, опустила ноги на пол. Ощупала подол платья. Не высох еще, но пора идти. Она сделала несколько шагов по сумрачному холлу. Воздух за высокими окнами почему-то коричневый… Помедлив, она отворила следующую дверь, прислушалась…

Комната та самая, где она впервые увидела Фредера, когда привела вереницу маленьких серых детей-призраков к веселым и играющим людям, когда призвала сердце Фредера своим кротким: «Смотрите, вот ваши братья!»

Правда, из нежно любимых сыновей несметно богатых отцов, которым принадлежал этот дом, сейчас никого не было видно.

Кое-где горели свечи, придавая просторному помещению милый сердцу уют и теплую укромность. Комната полнилась нежным щебетом сонных детских голосов, ребятишки щебетали, точно ласточки, слетающиеся к гнездам.

Им отвечали чуть более низкие голоса красивых накрашенных женщин в парчовых нарядах, что некогда служили игрушками сыновьям богачей. Эти женщины одинаково боялись и думать о побеге, и остаться здесь, но от нерешительности в конце концов остались в «Доме сыновей», к ним-то Мария и привела детей – лучшего приюта не сыщешь, ведь волею прекрасного и ужасного случая из стайки маленьких хрупких прислужниц получилась стайка маленьких хрупких матерей, загоревшихся новым огнем, сиречь выполнением новых обязанностей.

Неподалеку от Марии сидела на корточках подле чаши с теплой водой та, что смешивала напитки; видимо, она собиралась обмыть худенькое тонкокостное тельце дочки Грота, стоявшей перед нею. Но девочка забрала у нее губку и принялась молча, очень старательно смывать косметику с красивого личика хозяйки.

Та притихла, закрыла глаза и не пошевелилась, когда руки ребенка начали шершавым полотенцем обсушивать ей лицо. Тут дочка Грота не вполне преуспела, сколько она ни вытирала щеки девушки, по ним снова и снова бежали быстрые чистые капли. В итоге девочка все-таки опустила полотенце, вопросительно и не без укора глядя на девушку, сидевшую подле нее на корточках. И тогда та, что смешивала напитки, обняла девочку и уткнулась лицом в грудь маленького существа, шепча ее сердцу ласковые слова, каких прежде не говорила никому.

Мария бесшумно прошла мимо них.

Когда она закрыла за собою двери холла, куда не проникал ни один звук шумного Метрополиса, в грудь ей, словно стальной кулак, ударил медный голос соборного колокола; оглушенная, она замерла, прижала ладони ко лбу.

Отчего Святой Михаил кричит так гневно и неистово? Отчего теперь вместе с ним, потрясая душу, загудел Азраил, ангел смерти?

Она шагнула на улицу. Тьма плотным слоем копоти легла на город, только Собор таинственно мерцал, словно чудо света, но не милости.

Воздух полнился призрачной битвой бранчливых голосов. Вой кругом, хохот, свист. Казалось, мимо вереницей спешат убийцы да мародеры – в глубинах улицы не разглядишь. И вперемежку похотливый женский визг…

Глаза Марии искали Новую Вавилонскую башню. Она думала лишь об одном: найти путь к Иоху Фредерсену. Надо идти туда. Но сделать это ей было не суждено.

Воздух вдруг обернулся багряным потоком, трепещущим от тысяч факелов. Факелы же плясали в руках людей, хлынувших из распахнутых дверей «Иосивары». Лица людей пылали безумием, разинутые рты хватали воздух, горящие глаза выпучены – вот-вот лопнут, потому что дышать нечем. Каждый плясал со своим факелом, вертелся в бешеном вихре, плясал пляску смерти, и весь этот вихрь составлял бесконечный хоровод.

– Маохэ-э! – летели над толпой пронзительные крики. – Плясать… плясать… плясать… маохэ-э!

Во главе пламенного шествия была девушка – Мария. И кричала она голосом Марии:

– Плясать… плясать… плясать… маохэ-э-э!

Она скрещивала факелы над головой, как мечи. Взмахивала ими то вправо, то влево, встряхивала так, что на дорогу дождем сыпались искры. Порой казалось, будто она скакала верхом на этих факелах, а потом вскидывала колени к груди со смехом, от которого поголовно все плясуны стонали.

Один из плясунов бежал перед девушкой, как собака, непрестанно выкрикивая:

– Я – Ян! Ян! Верный Ян! Услышь меня наконец, Мария!

Но девушка ткнула его искрящимся факелом прямо в лицо.

Одежда его вспыхнула. Живым факелом он некоторое время бежал рядом с девушкой. Из языков пламени рвался пронзительный вопль:

– Мария! Мария!

Потом он вскочил на уличный парапет и полосой огня исчез в черной бездне.

– Маохэ! Маохэ! – кричала девушка, потрясая факелами.

Конца-краю не было процессии. Да, конца-краю не было. Вот уж вся улица, куда ни глянь, стала сплошным вихрем факелов. Визг плясунов, резкий, пронзительный, смешивался с гневными голосами соборных архангелов-колоколов. А в хвосте процессии, словно привязанная незримым, неразрывным канатом, ковыляла девушка, сырой подол платья бился о ее лодыжки, волосы под скрюченными пальцами растрепаны, губы в бесплодном призыве твердили одно и то же имя:

– Фредер… Фредер…

Клубы дыма от факелов, словно серые крылья призрачных птиц, витали над пляшущим шествием.

Тут врата Собора распахнулись настежь. Изнутри донеслись раскаты органа. А в перезвон четырех архангелов-колоколов, в раскаты органа, в визгливые вопли плясунов вторгся могучий хор, будто гул тяжелых размеренных шагов толпы.

Настал час монаха Дезертуса.

Монах Дезертус предводительствовал своими.

Шеренгами по двое шагали его ученики. Босые, в черных одеяниях. Обнажив плечи. В руках – тяжелые бичи. Они взмахивали тяжелыми бичами направо и налево, направо и налево, охаживая себя по голым плечам. Кровь капала с бичуемых спин. Готики пели. Пели в такт своим шагам. В такт ударам бича.

Монах Дезертус предводительствовал готиками.

Впереди готики несли черный крест. До того тяжелый, что его с трудом тащили двенадцать мужчин. Поднятый на темных веревках, крест шатался.

И на кресте висел распятый монах Дезертус.

Черные пламена глаз на белопламенном лице были устремлены на шествие плясунов. Голова поднялась. Побелевшие губы дрогнули.

– Идите! – выкрикнул монах Дезертус могучим голосом, который заглушил перезвон четырех архангелов-колоколов, раскаты органа, хор бичевателей и вопли плясунов. – Идите! Великая блудница! Вавилон! Мать мерзостям! Настал день Страшного суда! Конец света!

– Настал день Страшного суда! Конец света! – мощно подхватил хор учеников.

– Плясать… плясать… плясать… маохэ! – кричала девушка, предводительница плясунов. Она взмахнула факелами, точно бичами, отшвырнула их далеко от себя, сорвала с плеч и груди одежду и белым факелом стояла, вскинув руки, смеясь и встряхивая волосами: – Спляши со мной, Дезертус!.. Спляши со мной!

В этот миг Мария, шедшая в конце процессии плясунов, почувствовала, как канат, незримый канат, который удерживал ее здесь, разорвался. Она отвернулась и с закрытыми глазами, сама не зная куда, побежала – лишь бы прочь отсюда, прочь, все равно куда… лишь бы прочь!

Улицы вихрем проносились мимо. Она все бежала, бежала, спускалась все глубже и в конце концов, пробегая по нижнему ярусу улицы, увидела далеко впереди беспорядочную толпу людей, бегущих ей навстречу, разглядела, что это мужчины в синих холщовых робах, и с облегчением всхлипнула:

– Братья… братья!..

Она раскинула руки.

Но ответом ей был яростный рев. Словно рушащаяся стена, толпа покатилась вперед, рассыпалась и с громким ревом побежала дальше.

– Вот она! Вот она! Собака, которая во всем виновата! Держите ее! Хватайте!

А женщины визжали:

– Ведьма! Убейте ведьму! Сожгите ее, пока мы все не потонули!

Топот бегущих ног адским шумом заполнил мертвую улицу, по которой мчалась Мария.

Дома вихрем проносились мимо. Впотьмах она не разбирала дороги. Летела вперед, наобум, в слепом ужасе, который одолевал ее все сильнее, оттого что она не понимала его причины.

Камни, палки, стальные обломки летели ей вослед. Масса ревела уже почти по-звериному:

– За ней! За ней! Сбежит ведь! Скорее!!! Скорее!!!

Мария не чуяла под собою ног. Не знала, по камням бежит или по воде. Короткими, резкими толчками дыхание срывалось с губ, открытых, как у утопающей. Вверх-вниз по улицам… Далеко впереди через улицу тянулась пляска огней… Вдали, в конце огромной площади, где располагался дом Ротванга, стояла тяжелая, темная громада Собора, чуть подсвеченная нежным, утешительным сиянием, что лилось в темноту из разноцветных витражных окон и из распахнутого притвора.

Мария внезапно разрыдалась и из последних сил в отчаянии бросилась вперед. Спотыкаясь, одолела соборную лестницу, шагнула внутрь, уловила запах ладана, увидела маленькие, благочестивые, молитвенные свечи перед образом кроткой святой, страдающей с улыбкой на устах, и рухнула на плиты пола.

Она уже не видела, как в устье улицы, ведущей к Собору, пляшущая процессия из «Иосивары» сшиблась с ревущей толпой работников, не слышала звериного вопля, исторгнутого женщинами при виде девушки на плечах плясунов, не видела, как девушку сдернули на мостовую, навалились, растоптали на земле, не видела короткой, жестокой и безнадежной схватки мужчин во фраках и мужчин в синих холщовых робах, не видела смехотворного бегства полуголых женщин от когтей и кулаков работниц.

Она лежала в глубоком беспамятстве среди великой, спасительной торжественности Собора, даже рев массы безумцев, что сооружала перед Собором костер для ведьмы, и тот не вывел ее из глубин забытья.

XX

– Фредер!!! Грот!!! Фредер!!

Иосафат кричал, срывая голос, и скачками затравленного волка мчался по коридорам, по лестницам огромной насосной станции. Криков его никто не слышал. В машинном зале мучились раненые моторы – желали повиноваться, но не могли. Дверь была заперта. Иосафат молотил по ней руками и ногами. Открыл ему Грот, с револьвером в руке.

– Чего тебе? Провались ты пропадом…

– Прочь с дороги!.. Где Фредер?

– Здесь я!.. Что случилось?

– Фредер, они схватили Марию…

– Что?!!

– Они схватили Марию, они убьют ее…

Фредер пошатнулся. Иосафат рванул его к двери. Грот столбом стоял у них на пути, уронив руки по швам, выкатив глаза, бормоча:

– Ту бабу, что убила мою машину!..

– Заткнись, дубина… прочь с дороги!

– Грот! – Полубезумный вскрик…

– Да, господин Фредер!

– Останешься при машинах!

– Слушаюсь, господин Фредер!

– Скорей, Иосафат!

И топот поспешных шагов, призрачно удаляющийся.

Грот обернулся. Увидел оцепеневшие машины. Размахнулся и со всей силы треснул по машине кулаком, как бьют промеж глаз упрямую лошадь.

– Эта баба, – взвыл он, – спасла моих детишек!

И, скрежеща зубами, он бросился на машину…

– Рассказывай! – едва внятно обронил Фредер. Он будто не желал попусту тратить ни грана энергии. Лицо как из белого камня, только глаза горели, будто самоцветы. Он прыгнул за руль маленького автомобиля, на котором приехал Иосафат. Насосная располагалась на самой окраине великого Метрополиса.

Все еще ночь.

Автомобиль беззвучно тронулся.

– Придется сделать большой крюк, – сказал Иосафат, налаживая видоискатель, – многие мосты меж кварталами взорваны…

– Рассказывай, – повторил Фредер, его сотрясал озноб.

– Не знаю, кто это обнаружил… Вероятно, женщины, которые думали о детях и стремились домой. От обезумевшего народа ничего не добьешься. Ясно одно: когда они увидели, как из шахт подземки хлещет вода, и сообразили, что остановка машин разрушила насосную станцию, защиту их города, они от отчаяния вконец лишились рассудка. Говорят, многие матери, слепые и глухие ко всем уговорам, пытались, как одержимые, нырнуть в затопленные шахты, а осознав чудовищную безнадежность любой попытки спасения, совсем озверели и жаждут мести…

– Мести… кому?

– Тому, кто сбил их с пути…

– Девушке…

– Да…

– Продолжай…

– Фредер, мотор не выдержит такой скорости…

– Продолжай!..

– Не знаю, как вышло, что девушка угодила прямиком им в руки. Я был на пути к вам и увидел, как по Соборной площади бежит женщина с развевающимися волосами, а за ней гонится ревущая орда. Нынче ночью кругом был сущий ад. Готики, бичуя себя, бродят по городу, монаха Дезертуса они распяли на кресте. Провозглашают, что настал день Страшного суда, и, пожалуй, обратили многих, ведь Сентябрь сидит у дымящихся развалин «Иосивары». Толпа пляшущих факельщиков сообща с процессией самобичевателей, истошно браня мать мерзостям, великую блудницу Вавилон, дотла спалила «Иосивару»…

– Девушка, Иосафат…

– Она не добежала до Собора, где хотела укрыться, Фредер. Они догнали ее на лестнице, потому что она споткнулась на ступеньках, наступив на свое рваное платье. Одна из женщин, глаза которой горели белым огнем безумия, завопила, словно одержимая духом ясновидения: «Смотрите! Смотрите! Святые сошли с постаментов и не пускают ведьму в Собор!»

– И?..

– И они сооружают перед Собором костер, чтобы сжечь на нем ведьму…

Фредер молчал. Склонился еще ниже. Автомобиль со стоном подпрыгнул.

Иосафат вцепился в плечо Фредера.

– Остановитесь… ради Бога!!!

Автомобиль остановился.

– Нам надо левее, в объезд… Разве вы не видите? Моста нет!

– Следующий мост?

– Там не проехать!

– Прислушайся…

– К чему прислушаться?

– Неужели не слышишь?

– Нет…

– А должен!..

– Да о чем вы, Фредер?

– Крики… далекие крики…

– Я ничего не слышу…

– Но ты не можешь не слышать!!

– Едем дальше, Фредер!

– И разве ты не видишь, что небо там окрасилось багрянцем?

– От факелов, Фредер…

– Но факелы не горят так ярко…

– Фредер, зачем мы теряем тут время?!

Фредер не ответил. Он не сводил глаз с обломков железного моста, свисавших в уличную шахту. Ему необходимо попасть на ту сторону, позарез необходимо, чтобы кратчайшей дорогой добраться до Собора.

Решетчатая ферма разодранной башни рухнула с этой стороны улицы на другую, поблескивая металлом в неверном свете уходящей ночи.

– Вылезай, – сказал Фредер.

– Почему?

– Вылезай, говорю…

– Я хочу знать почему!

– Потому что мне надо на ту сторону…

– Каким же образом?

– По решетчатой ферме.

– На автомобиле?

– Да.

– Это самоубийство, Фредер!

– Я не звал тебя с собой. Вылезай!

– Я не допущу!.. Это же безумие! Совершенное безумие! Яркий пример.

– Ярко там полыхает костер, старина!

Казалось, эти слова слетели не с губ Фредера. Казалось, их выкрикивала каждая рана умирающего города.

– Вперед! – стиснув зубы, сказал Иосафат.

Автомобиль прыгнул. Зацепился. Злобным, коварно-притворным чмоканьем узкие железные пластины встретили и присосали скользящие колеса.

На губах у Фредера выступила кровь.

– Не тормозите, не тормозите… ради Бога, не тормозите! – прохрипел сосед, в порыве безумия схватив руки Фредера. Автомобиль, уже почти в заносе, снова ринулся вперед. Щель в решетке – туда, туда! Позади мертвая ферма с оглушительным лязгом рухнула в бездну.

Они были на другой стороне улицы, и безудержная инерция швырнула их дальше. Колеса свистели в черноте пустоты. Автомобиль перевернулся. Фредер упал, но тотчас вскочил. Спутник его остался лежать.

– Иосафат!

– Беги!.. Ничего страшного! Богом клянусь, ничего страшного! – На белом лице кривая улыбка. – Думай о Марии, беги!

И Фредер побежал во весь дух.

Иосафат повернул голову. Увидел, как чернота над бездонными улицами, трепеща, наливается красным. Слышал крики многих тысяч. Рассек кулаком воздух, смутно подумав: «Будь я Гротом, выбранился бы сейчас как следует…»

Он снова уронил голову в обломки, сознание ушло, осталась только боль…

А Фредер бежал так, как не бегал никогда в жизни. Не ноги несли его, а обезумевшее сердце и мысли…

Улицы и лестницы, опять улицы и, наконец, Соборная площадь. Черный Собор в глубине, оскверненный, без света, площадь у широких ступеней кишит людьми, а средь толпы, средь ужасного звериного хохота неистового отчаяния, средь воя яростных песен, средь копоти факелов и пожаров, высоко на костре…

– Мария!..

Фредер рухнул на колени как подкошенный.

– Мария!..

Девушка, которую он принимал за Марию, подняла голову, выискивая его взглядом. Нашла. Улыбнулась… рассмеялась.

– Спляши со мной, любимый! – Голос ее, как отточенный нож, пронзил шум толпы.

Фредер встал. Безликая масса узнала его. С криком и улюлюканьем хлынула навстречу.

– Хо-хо-хо! Сын Иоха Фредерсена! Сын Иоха Фредерсена!

Все тянулись к нему, норовили схватить. Он отчаянно отталкивал их. Прижался спиной к уличному парапету.

– Почему вы хотите убить ее, мерзавцы?! Она спасла ваших детей!

Ответом был раскатистый хохот. Женщины хохотали до слез, кусая свои кулаки.

– О да, о да… она спасла наших детей! Песней о мертвых машинах спасла наших детей! Черной ледяной водой спасла наших детей! Ура ей! Гип-гип-ура!

– Бегите к «Дому сыновей»! Там ваши дети!

– В «Доме сыновей» нету наших детей! Там живет богатое отродье… сыновья вроде тебя, собака в шкуре из белого шелка!

– Да послушайте же, ради Бога… послушайте меня!!!

– Не желаем мы ничего слушать!

– Мария… Мария! Любимая!

– Не ори, сын Иоха Фредерсена! Не то мы заткнем тебе пасть!

– Убейте меня, если хотите, но отпустите ее…

– Всему свой черед, сын Иоха Фредерсена! Сперва погляди, как твоя красотка-любимая умрет красивой, жаркой, роскошной смертью!

Одна из женщин – жена Грота – оторвала от своей юбки лоскут, стянула Фредеру руки. Веревками его привязали к парапету. Он защищался как дикий зверь, кричал так, что жилы на шее грозили лопнуть. Связанный, бессильный, он запрокинул голову, глядя в небо над Метрополисом – в чистую, нежную, зеленоватую синеву, ведь уже рассветало, ночь близилась к концу.

– Боже! – закричал он, пытаясь в своих путах пасть на колени. – Боже! Где Ты?..

Буйный красный свет ударил ему в глаза. Костер вспыхнул длинными языками. Мужчины и женщины схватились за руки и, как одержимые, все быстрее и быстрее, все более широкими кругами повели хоровод вокруг костра, крича, смеясь, топая ногами:

– Ведьма! Ведьма!

Путы Фредера лопнули. Он ничком упал под ноги пляшущих.

Последнее, что он видел, когда пламя огненным плащом охватило платье и волосы девушки, была ее нежная улыбка и чудо глаз… и смертельно-греховный рот, манивший из огня:

– Спляши со мной, любимый! Спляши со мной!

XXI

Ротванг очнулся с ощущением, что умер. И это открытие принесло ему глубокое удовлетворение. Больное тело его уже не трогало. Наверно, это попросту остаток жизни. Однако он всерьез встревожился, когда с трудом привстал и огляделся по сторонам, – Хель здесь не было.

А ему необходимо найти Хель…

В одном мире он все же выдержал бытие без Хель. Но во втором? Нет! Лучше уж сразу окунуться в небытие.

Он поднялся на ноги. С огромным трудом. Должно быть, долгонько пролежал здесь трупом. Уже и ночь настала. Но снаружи бушевал огонь, до него доносился неимоверный шум… людские вопли…

Хм.

Раньше он надеялся отвязаться от них. Однако всемогущий Творец, по-видимому, нигде не мог без них обойтись. Ну да ладно. Ему нужна только Хель. Вот найдет Хель и – такую он дал себе клятву! – никогда больше не станет роптать на Отца всех вещей…

Что ж, надо идти… Дверь на улицу открыта, висит косо, на одной петле. Странно. Он вышел из дома, не спеша огляделся. То, что он увидел, было вроде бы Метрополисом, но каким-то ошалелым. Дома словно замерли в пляске святого Витта. И непривычно грубый, неотесанный народ бесновался вокруг пылающего костра, на котором стояло существо редкостной красоты, показавшееся Ротвангу на удивление знакомым.

Ах… ну да, конечно… в той жизни, которая, слава богу, осталась далеко позади, он пытался вместо утраченной Хель создать другую… вмешался немного в дела Творца мира… Недурно, недурно для начала… хм… Но, Господи Боже, по сравнению с Хель – какое убожество! Какая глупость!..

Горлопаны внизу сжигают это существо, и они совершенно правы. Хотя, пожалуй, слишком уж беснуются, уничтожая его пробную работу. Впрочем, в нынешней жизни у людей, возможно, такой обычай, а у него нет ни малейшего желания с ними препираться. Он хочет найти Хель… свою Хель… и всё…

Он точно знает, где надо искать. Она, его благочестивая Хель, очень любила Собор. И если трепетный свет костра не обманывает – ведь зеленоватое небо не давало света, – его Хель, как перепуганный ребенок, стояла в черноте соборного портала, крепко прижав тонкие сплетенные руки к груди, и еще больше походила на святую.

Мимо людей, беснующихся вокруг костра, Ротванг, учтиво стараясь никому из них не помешать, спокойно направился к Собору.

Да, это его Хель… Она отступила в глубину Собора. Он поднялся по ступенькам. Как же высоко этот портал… Его объяла прохлада и клубы ладана… У всех святых в нишах такие набожные и милые лица, они кротко улыбаются, будто тоже рады, что он наконец-то найдет Хель, свою Хель.

Она стояла у подножия лестницы, ведущей на колокольню. Очень бледная и несказанно трогательная. Сквозь узкое окно на ее волосы и лоб падал первый ласковый свет утра.

– Хель, – сказал Ротванг, и сердце его переполнилось восторгом; он протянул руки. – Иди ко мне, моя Хель… Как долго, как же долго мне пришлось жить без тебя!

Но она не пошла к нему. Отпрянула. В ужасе отшатнулась от него.

– Хель, – просительно произнес он, – почему ты боишься меня? Я не призрак, хотя и умер. Ведь мне пришлось умереть, чтобы прийти к тебе. Я всегда, всегда тосковал по тебе. И теперь ты не вправе оставить меня одного! Дай мне свои руки! Дай!

Его пальцы слепо ткнулись в пустоту. Вверх по ступеням каменной лестницы, ведущей на колокольню, кто-то спешно поднимался.

Нечто вроде гнева охватило сердце Ротванга. Глубоко в его душе, скованной и измученной, жила память о дне, когда Хель вот так же убегала от него – к другому… Нет, не думать… не думать об этом… Все это было в первой его жизни, и совершенно бессмысленно вновь переживать то же самое… в другом и, как надеялось все человечество, лучшем мире…

Так почему же Хель бежит от него?

Он пошел следом за нею. Одолевал ступеньку за ступенькой. И все время слышал впереди торопливые шаги. И чем выше убегала испуганная женщина, чем неистовее колотилось сердце Ротванга в этом неумолимом подъеме, тем больше наливались кровью его глаза, тем яростнее вскипал в нем гнев. Она не должна убегать – не должна! Только бы схватить ее за руку – и он уже никогда, никогда ее не отпустит! Своей металлической рукой он выкует для нее браслет, и пусть только попробует вновь сбежать от него… к другому!

Оба взобрались на самый верх. Он ловил ее под колоколами, она уворачивалась. Он заступил ей дорогу к лестнице. Засмеялся, печально и недобро:

– Хель, моя Хель, ты больше не уйдешь от меня!

В отчаянии она вдруг подпрыгнула и повисла на канате колокола, что звался Святым Михаилом. Святой Михаил откликнулся медью, но как-то надтреснуто и до ужаса жалобно. К звону колокола примешался смех Ротванга. Металлическая рука, чудо техники, точно таинственная длань скелета, высунулась далеко из его рукава, схватила канат.

– Хель, моя Хель, ты больше не уйдешь от меня!

Девушка неловко соскочила на парапет. Огляделась. Она дрожала, как птичка. К лестнице не подойдешь. И выше идти некуда. Ловушка. Она видела глаза Ротванга и руки. И не мешкая, не раздумывая, с одержимостью, которая багровой волной скользнула по ее бледному лицу, она прыгнула за окно колокольни и повисла на стальном тросе громоотвода.

– Фредер!! – пронзительно выкрикнула она. – Помоги мне!!

Внизу – глубоко внизу, в пыли возле пылающего костра, ничком лежал растоптанный человек. Но крик с высоты ударил его с такой силой, что он вскочил как подброшенный, озираясь по сторонам, и увидел…

Все плясавшие вокруг ведьмина костра в бешеном хороводе тоже увидели, оцепенев, окаменев, как и он: за колокольню Собора, словно ласточка, уцепилась девушка, к которой тянулись руки Ротванга.

И все услыхали ответный крик:

– Я иду к тебе, Мария, иду!

В этом крике звенела вся надежда на спасение и все отчаяние, что наполняют сердце человека, когда он одинаково близок к аду и к раю.

XXII

Иох Фредерсен стоял в купольном зале Новой Вавилонской башни, ждал Тощего. С весточкой о своем сыне.

Призрачная тьма укутывала Новую Вавилонскую башню. Свет погас, полностью, будто его убили, – в тот миг, когда с ревом, словно исторгнутым из глоток сотни тысяч раненых зверей, гигантское колесо машины, сердца Метрополиса, сорвалось со станины, все еще вращаясь вокруг собственной оси, стремительно взмыло к потолку, с сокрушительным грохотом ударило в него, отлетело назад, а потом, гудя, точно исполинский, как небо, гонг, рухнуло на обломки былого чуда из стали и замерло в неподвижности.

Иох Фредерсен уже давно стоял на одном месте, не смея пошевельнуться.

Ему казалось, целая вечность минула с тех пор, как он послал Тощего за весточкой о своем сыне. А Тощий все не возвращался.

Владыка города чувствовал, что все его тело сковал ледяной холод. Безвольно повисшая рука крепко сжимала карманный фонарик.

Он ждал… ждал…

Иох Фредерсен бросил взгляд на часы. Но стрелки гигантского циферблата замерли на утратившем смысл числе. Новая Вавилонская башня уже не была прежней. Там, где ее, бесчувственную, в былые дни омывали бурные потоки улиц, рев пятидесятимиллионного движения, колдовское безумие скорости, теперь царила тишина, полная пронизывающего ужаса.

У двери передней вдруг послышались торопливые, неровные шаги.

Иох Фредерсен направил туда луч фонарика. Дверь распахнулась настежь. На пороге стоял Тощий. Его шатало. Ослепленный, он зажмурил глаза. В слепящем свете мощной лампы его лицо до самой шеи казалось зеленовато-белым.

Иох Фредерсен хотел задать вопрос. Но с губ не слетело ни звука. Горло пересохло, точно обожженное огнем. Фонарик в его руке задрожал, заплясал. Конус света метнулся к потолку, на пол, пробежал по стенам…

Тощий поспешил к Иоху Фредерсену. В его широко открытых глазах горел неугасимый ужас.

– Ваш сын, – пробормотал он едва внятно, – ваш сын, господин Фредерсен…

Иох Фредерсен молчал. Не шевелился, лишь чуть-чуть… чуть-чуть подался вперед.

– Я не нашел вашего сына… – сказал Тощий. Ответа от Иоха Фредерсена он не ждал. Длинное, аскетическое, даже какое-то жестокое тело, движения которого на службе у Иоха Фредерсена исподволь выработали безучастную корректность машины, словно расклеилось и безвольно дрожало. Резким голосом, полным глубокого внутреннего бешенства, он спросил: – Вы знаете, господин Фредерсен, что творится в Метрополисе?!

– То, чего я хочу, – отвечал Иох Фредерсен. Слова прозвучали безучастно, как-то механически, будто умерли еще прежде, чем он их произнес. – Что значит: вы не нашли моего сына?

– То и значит: не нашел, – ответил Тощий тем же резким тоном. В глазах жуткая ненависть. Он стоял, сильно подавшись вперед, будто хотел наброситься на Иоха Фредерсена, пальцы скрючились, точно когти. – Это значит, что вашего сына Фредера не найти… это значит, что ему, верно, вздумалось собственными глазами увидеть, во что – по воле Иоха Фредерсена, его отца, – превращают Метрополис безумцы… это значит, как рассказали мне почти ополоумевшие слуги, что ваш сын в сопровождении человека, одетого в робу метропольских рабочих, покинул свой безопасный дом и до сих пор не вернулся… и что, пожалуй, будет очень трудно искать Фредера, вашего сына, господин Фредерсен, в этом городе, в котором – по вашей воле – воцарилось безумие… разрушительное безумие, господин Фредерсен, истребительное безумие, господин Фредерсен! В Метрополисе даже света нет, чтобы осветить это безумие!..

Тощий порывался продолжить, но не успел. Правая рука Иоха Фредерсена нелепо дернулась, будто ощупывая воздух. Фонарик упал на пол, но не погас. Самый могущественный человек в Метрополисе повернулся на пол-оборота, будто в него угодила пуля, и с пустым взглядом рухнул в кресло у письменного стола.

Тощий наклонился, заглянул в лицо Иоха Фредерсена. И умолк под этим взглядом.

Десять, двадцать, тридцать секунд он даже вздохнуть не смел. С ужасом следил за судорожными движениями пальцев Иоха Фредерсена, которые ощупью искали, но не находили какой-то спасительный рычаг. Потом рука вдруг приподнялась над столом. Указательный палец вскинулся вверх, как бы требуя внимания. Иох Фредерсен что-то пробормотал. И засмеялся. У него вырвался короткий, усталый, печальный смешок, от которого у Тощего волосы на голове стали дыбом.

Иох Фредерсен что-то бормотал. Что он говорил? Тощий наклонился к нему. Увидел, как указательный палец правой руки Иоха Фредерсена медленно ползет по блестящей столешнице, будто по книжным строчкам.

– Что посеет человек, то и пожнет… – прозвучал тихий голос.

Потом Иох Фредерсен уронил голову на гладкое дерево, продолжая тихим голосом, безостановочно, тоном, какого у Иоха Фредерсена ни один человек, кроме его покойной жены, не замечал, повторять имя сына…

Но призывы его оставались без ответа…

По лестницам Новой Вавилонской башни медленно поднимался человек. Редко кто в великом Метрополисе, в городе Иоха Фредерсена, где ценили каждую минуту, ходил по лестницам. Они существовали на случай переполненности всех лифтов и патерностеров, на случай отключения любых возможностей подъехать, что в этом совершенном человеческом поселении казалось невероятным. Однако невероятное свершилось. Нагроможденные один на другой, рухнувшие лифты завалили свои шахты, а кабины патерностеров покоробились и оплавились словно от нахлынувшего из неведомых глубин адского жара.

По лестницам Новой Вавилонской башни взбирался Иосафат. За неполный час он выучился браниться не хуже Грота и вовсю использовал новый навык. Осыпал бранью боль, терзавшую его члены. Поливал му́ку в коленях ушатами ненависти и презрения. Бросал каждой новой ступеньке, каждой площадке, каждому новому лестничному повороту дикие и изощренные проклятия. Однако же преодолел все сто шесть маршей по тридцать ступеней в каждом.

Добрался до полукруга, куда выходили лифты. В углах подле двери к комнатам Иоха Фредерсена теснились люди, напором жуткого страха сбитые в плотные темные скопления.

Повернувшись, они уставились на человека, который всполз по ступеням и, опираясь о стену, выпрямился во весь рост.

Иосафат обвел их полубезумным взглядом.

– В чем дело? – спросил он, с трудом переводя дух. – Что вам здесь нужно?

Послышался невнятный затравленный шепот. Ни один не ведал, кто именно говорил. Слова сливались в неясный гул.

– Он выгнал нас вниз, в город, где в амоке мечется смерть… Послал нас искать Фредера, своего сына… Мы его не нашли… Никто не нашел… Мы не смеем войти к Иоху Фредерсену… Никто не отваживается сообщить ему, что мы не нашли его сына…

И вдруг чей-то голос прозвучал резко и четко:

– Кто может найти в аду одного-единственного про́клятого?!

– Тише… тише!..

– Да вы послушайте!

– …он разговаривает с Тощим.

И все, затаив дыхание, подавляя всякий звук, приникли к двери.

А человек за дверью, хрипящим, словно деревянным голосом твердил:

– Где мой сын?..

Иосафат, шатаясь, пробрался к двери. Судорожными возгласами остальные хотели остановить его, тянули к нему руки:

– Нет… Нет, не надо!!

Но он уже распахнул дверь. Осмотрелся.

В огромные окна вливался первый свет юного дня, лужицами крови растекаясь по блестящим половицам. У стены возле двери стоял Тощий, а вплотную перед ним – Иох Фредерсен. Руками он упирался в стену по обе стороны от Тощего, держал его в ловушке, будто пригвоздив.

– Где мой сын?! – вопрошал Иох Фредерсен. И каждый раз голос его срывался на хрип: – Где мое дитя?

Голова Тощего билась об стену. С посеревших губ глухо слетело:

– Наверно, многие в Метрополисе спрашивают: «Иох Фредерсен, где мое дитя?!»

Руки Иоха Фредерсена разжались. Былой владыка великого Метрополиса вздрогнул всем телом. И тут заметил в комнате еще одного человека. Тупо уставился на него. По лицу холодными, тяжелыми каплями медленно катился пот. Лицо дергалось в страшной беспомощности.

– Где мой сын?! – заплетающимся языком спросил Иох Фредерсен. Вытянул руку. Бесцельно проткнул ею воздух. – Ты знаешь, где мой сын?..

Иосафат не ответил. Да, ответ рвался из глотки. Но он не мог вымолвить ни слова. Словно кто-то схватил его за горло и душил… Боже… великий Боже в высоком небе, неужто перед ним Иох Фредерсен?

Иох Фредерсен неуверенно шагнул к нему. Наклонил голову вперед, всматриваясь. Кивнул. Один раз и другой.

– Я знаю тебя, – глухо сказал он. – Ты – Иосафат, был у меня Первым секретарем. Я тебя уволил. Обошелся с тобой очень жестоко. Оскорбил и уничтожил… Прости меня… Мне жаль, что я вообще был суров к тебе или к кому-то еще… Прости меня!.. Простите меня, Иосафат… Вот уж десять часов я не знаю, где мой сын… Десять часов, Иосафат, я посылаю всех, кого только могу, в окаянный город искать моего сына, понимаю, что это бессмысленно, понимаю, что бесцельно… Брезжит день, а я все говорю, говорю и прекрасно понимаю, что веду себя глупо, но вдруг… вдруг вы знаете, где мой сын?..

– В плену, – ответил Иосафат, словно клещами вырывая из собственного горла эти слова и страшась захлебнуться кровью. – В плену…

Нелепая улыбка скользнула по лицу Иоха Фредерсена:

– Что значит – в плену?..

– Толпа захватила его в плен, Иох Фредерсен!

– Захватила в плен?..

– Да.

– Моего сына?

– Да! Фредера, вашего сына!

Бессмысленно жалобный, звериный стон вырвался у Иоха Фредерсена. Открыв перекошенный рот, он поднял руки, словно по-детски защищался от уже нанесенного удара. Тонким, плаксивым голосом переспросил:

– Моего сына?

– Его захватили в плен, – с неимоверным трудом продолжал Иосафат, – поскольку искали жертву, чтобы справиться с отчаянием и яростью своей неизмеримой, немыслимой боли…

– Продолжай…

– Люди поймали девушку, которую винят во всех бедах… Фредер хотел ее спасти, потому что любит ее… Тогда они схватили и его тоже, а теперь заставляют смотреть, как умирает его любимая… Они соорудили перед Собором костер… пляшут вокруг костра… кричат: «Мы поймали сына Иоха Фредерсена и его любимую…» И я знаю, знаю: он ее не переживет!

Секунду-другую в просторном помещении царила настолько глубокая и оглушительная тишина, что лучистое золотое сияние взошедшего на небосвод утреннего солнца подействовало как раскат могучего грома. Иох Фредерсен повернулся и бегом устремился к двери в таком мощном, таком неудержимом порыве, что, казалось, даже запертая дверь не устоит перед ним.

Мимо плотных людских скоплений Иох Фредерсен выбежал на лестницу, помчался вниз по ступеням. Не бег, а неудержимый каскад прыжков. Он не чуял под собой ступенек. Не ощущал высоты. Вытянув вперед руки, едва не падая, бежал что было сил, волосы, точно языки пламени, развевались надо лбом. Рот был широко открыт, а с растрескавшихся губ беззвучным криком летело так и не произнесенное имя – Фредер!

Бесконечность лестниц… проломы… трещины в стенах… рухнувшие глыбы каменной кладки… искореженное железо… хаос… разрушение… гибель…

Улица…

Алый день потоком изливался на город…

В воздухе вой. И отсветы огня. И дым…

Голоса… крики, но не вопли злорадства… вопли страха, ужаса, невероятного напряжения…

Наконец – Соборная площадь…

Костер. Толпа… Мужчины, женщины, необозримые массы людей… но смотрели они не на костер, где в дымящихся углях догорало существо из металла и стекла, с головой и телом человека.

Все смотрели вверх, на вершину Собора, крыша которого искрилась в утренних лучах.

Иох Фредерсен замер как вкопанный.

– Что… – пробормотал он. Поднял взгляд, медленно вскинул руки… ладони легли на волосы.

Беззвучно, как подкошенный, он пал на колени.

В солнечном сиянье, высоко на галерее, возле соборной крыши, судорожно сцепившись, в ярости смертельной схватки боролись Фредер и Ротванг.

Боролись лицом к лицу, колени к коленям. Даже особой зоркости не требовалось, чтобы разглядеть: Ротванг намного сильнее. Тонкая фигура юноши в лохмотьях белого шелка откидывалась все дальше назад под удушливой железной хваткой великого изобретателя. Неимоверно страшной дугой выгибалось тело юноши в белом, который, запрокинув голову, выставил вперед колени. А Ротванг черной бесформенной глыбой нависал над шелковой белизной, придавливал ее. На узкой галерее колокольни Фредер упал как сноп, лежал скорченный, неподвижный. Расправив плечи, слегка подавшись вперед, Ротванг посмотрел на юношу, потом обернулся…

По узкому коньку крыши к нему… нет, к поверженному молодому человеку в белом шелку пошатываясь брела Мария. В сиянии величавого, победительного утра голос ее трепетал, как жалоба бедной пташки:

– Фредер… Фредер…

Над Соборной площадью пробежал шумок. Народ оборачивался, показывал пальцами.

– Смотрите – Иох Фредерсен! Смотрите – Иох Фредерсен!

Воздух прорезал женский крик:

– Видишь теперь, Иох Фредерсен, каково это, когда убивают твое родное дитя?!

Иосафат поспешил к человеку, который стоял на коленях и не замечал ничего вокруг.

– Что вам нужно? – крикнул он. – Чего еще вы хотите? Ваши дети спасены! Они в «Доме сыновей»! Мария и сын Иоха Фредерсена спасли ваших детей!

Иох Фредерсен ничего не слышал. Не слышал, как толпа внезапно взревела, точно в громовой молитве Богу.

Не слышал шума, с каким люди рядом и далеко вокруг него рухнули на колени. Не слышал ни рыданий женщин, ни хриплого дыхания мужчин, ни молитв, ни слов благодарности, ни стонов, ни обетов.

Только в глазах его еще теплилась жизнь. И эти глаза, словно лишенные век, неотрывно смотрели на крышу Собора.

Мария добралась до фигуры в белом шелку, скорченной в желобе меж колокольней и крышей храма. Подползла на коленях, протягивая руки, слепая от горя:

– Фредер… Фредер…

С яростным рыком хищного зверя Ротванг ринулся к ней, схватил. Девушка с криком защищалась. Он зажал ей рот, с выражением отчаянного непонимания глядя в ее залитое слезами лицо.

– Хель… моя Хель… почему ты отталкиваешь меня?

Железными руками Ротванг держал ее как добычу, которую больше никогда и никому не отдаст. У самой стены колокольни наверх, на ее крышу, вела лестница. Не выпуская девушку, он со звериным ворчанием несправедливо преследуемого полез вверх по ступенькам.

Вот такую картину увидел Фредер, когда очнулся от полубеспамятства и открыл глаза. Встав, он бросился к лестнице. Полез наверх, торопливо, вслепую, но уверенно – от страха за любимую. Догнал Ротванга; тот выпустил Марию. Девушка не удержалась на ногах, упала. Однако в падении сумела за что-то ухватиться, подтянулась и выбралась на золотой полумесяц, где стояла увенчанная звездами дева. Мария уже протягивала руку Фредеру, но в этот миг сверху на юношу кинулся Ротванг, и, сцепившись, оба скатились по крыше Собора и грохнулись на узкий парапет галереи.

Из глубины хрипло грянул испуганный вопль толпы. Ни Ротванг, ни Фредер его не слышали. Со страшным проклятием Ротванг приподнялся. Прямо над ним, на синем фоне неба, отчетливо виднелась дьявольская морда гаргульи. Она ухмылялась ему в лицо, издевательски высунув длинный язык. Ротванг встал и двинул кулаком по отвратительной морде…

Морда разлетелась на куски…

От мощного удара он потерял равновесие – и сорвался вниз, но повис на одной руке, вцепившись в готический декор Собора.

А глянув вверх, в бесконечную синеву утреннего неба, увидел лицо Хель, своей любимой, похожее на лик прекрасного ангела смерти, оно улыбалось ему и хотело губами коснуться его чела.

Огромные черные крылья распахнулись – им достанет сил унести в небеса утраченный мир.

– Хель… – сказал он. – Моя Хель… наконец-то…

Пальцы его разжались сами собой…

Иох Фредерсен не видел падения, не слышал крика отпрянувшей массы. Он видел лишь одно: сияющего белизной человека. Выпрямившись во весь рост, невредимый, он спокойным шагом бесстрашных шел по крыше Собора, с девушкой на руках.

И тогда Иох Фредерсен склонился долу, коснувшись лбом мостовой Соборной площади. Те, что стояли поблизости, услышали рыдания, хлынувшие из его груди, словно родник из скалы.

Когда же он опустил руки, все стоявшие рядом увидели, что волосы Иоха Фредерсена побелели как снег.

XXIII

– Любимая! – позвал Фредер, сын Иоха Фредерсена.

Тихий, самый осторожный зов, на какой только способен голос человека. Но Мария не ответила, как не ответила и на отчаянный крик, каким юноша, который любил ее, пытался привести ее в чувство.

Она лежала на ступенях главного алтаря, тоненькая, неподвижная, голова на локте Фредера, руки в ладони Фредера, и мягкое сияние церковных окон озаряло ее белое как снег лицо и белые как снег руки. Сердце билось медленно, едва внятно. Она не дышала. Лежала, погруженная в пучину изнеможения, откуда ее не мог вызволить ни крик, ни заклинание, ни зов отчаяния. Она походила на мертвую.

На плечо Фредера легла рука.

Он повернул голову. Увидел лицо отца.

Неужели это его отец? Иох Фредерсен, владыка великого Метрополиса? Разве у его отца такие белые волосы? И такой изборожденный му́кой лоб? И такие истерзанные страданием глаза?

Неужели после ночи безумия в этом мире остались только ужас, и смерть, и уничтожение, и му́ка – без конца?

– Что тебе здесь нужно? – спросил Фредер, сын Иоха Фредерсена. – Хочешь отнять ее у меня? Надеешься разлучить ее и меня? Вздумал пожертвовать ею и мной ради какого-то великого замысла?

– С кем ты говоришь, Фредер? – очень мягко спросил его отец.

Фредер не ответил. Широко открыв глаза, он обвел взглядом все вокруг, ведь доселе он не слышал такого голоса. Он молчал.

– Если ты говоришь о Иохе Фредерсене, – продолжил очень мягкий голос, – то позволь рассказать тебе, что нынешней ночью Иох Фредерсен умер, причем умер семикратно…

Исполненный муки взгляд Фредера встретился со взглядом, устремленным на него. Некое подобие рыдания слетело с губ.

– Ах, Боже мой… Отец! Отец… ты…

Иох Фредерсен наклонился к нему и к девушке, лежавшей у Фредера на коленях.

– Она умирает, отец… Разве ты не видишь, она умирает?!

Иох Фредерсен покачал головой.

– Нет-нет! – мягко сказал он. – Нет, Фредер… Однажды в жизни я, как ты, стоял на коленях, держа в объятиях любимую женщину. Но она вправду умерла. Я хорошо помню признаки ухода из жизни. Знаю их наперечет и никогда не забуду… Девушка просто спит. Не буди ее специально.

И его рука с невыразимой нежностью скользнула с плеча Фредера на волосы спящей.

– Любимое дитя! – сказал он. – Любимое дитя…

Из глубин сна ему ответила сладостность улыбки, перед которой он склонился, как перед откровением не от мира сего. Затем он оставил сына и девушку, зашагал по Собору, где от разноцветных полос солнечных лучей стало хорошо и по-домашнему уютно.

Фредер смотрел ему вслед, пока взгляд не затуманился. И вдруг в страстном порыве со стоном приподнял голову девушки и поцеловал ее в губы так, будто желал от этого умереть. Ведь чудо сотканного в полосы света подарило ему, обрушило на него осознание, что ночь миновала, настал день, над миром свершился извечный, ничем не нарушаемый переход от тьмы к свету, величавый и благодатный.

– Очнись, Мария, любимая! – молил он, осыпая ее ласками и нежностью. – Приди ко мне, любимая! Приди ко мне!

Ощутив в ответ тихое биение ее сердца, ее дыхание, он рассмеялся, и страсть его шепота замерла у нее на губах.

Иох Фредерсен еще услышал смех сына. Он был почти у притвора, остановился, посмотрел по сторонам, увидел снопы колонн, в изящных нишах которых, укрытые балдахинами, с кроткими улыбками стояли святые жены и мужи.

«Вы страдали, – думал его грезящий мозг. – И избавлены от страдания. Умерли блаженной смертью… Стоит ли страдать? Да, стоит».

И он шагнул к выходу из Собора, ноги по-прежнему слушались плохо, он ощупью отворил тяжелую створку, вышел наружу и стоял теперь, ослепнув от света и шатаясь, словно пьяный.

Ведь пил он вино страдания, и было оно ох какое тяжелое, и хмельное, и огненно-горячее.

И меж тем как он пошатываясь шагал, душа его твердила:

«Пойду домой и отыщу мать».

XXIV

– Фредер?.. – тихо сказала Мария.

– Да, любимая! Говори со мной! Говори!

– Где мы?

– В Соборе.

– Сейчас день или ночь?

– День.

– Не твой ли отец вот только что был здесь, подле нас?

– Да, любимая.

– Его рука лежала на моих волосах?

– Ты чувствовала?

– Ах, Фредер, пока твой отец был здесь, мне казалось, я слышу плеск источника в скале. Источника с водою, горькой от соли и красной от крови. Но я знала: если источнику достанет силы пробить скалу, он будет слаще росы и белее света.

– Благослови тебя Бог за эту веру, Мария…

Она улыбнулась. Умолкла.

– Отчего ты не открываешь глаз, любимая? – вырвалось из жаждущих уст Фредера.

– Я вижу, – отвечала она. – Я вижу, Фредер… Вижу город, полный света…

– Я должен его построить?

– Нет, Фредер. Не ты. Твой отец.

– Мой отец?

– Да…

– Раньше, Мария, в твоем голосе не было любви, когда ты говорила о моем отце…

– С тех пор много чего произошло, Фредер. С тех пор в скале ожил источник, горький от слез и красный от крови. С тех пор волосы Иоха Фредерсена побелели, как снег, от смертельного страха за сына. С тех пор люди, которых я звала своими братьями, провинились от непомерного страдания. С тех пор Иох Фредерсен страдает от непомерной вины. Разве ты, Фредер, не позволишь своему отцу и моим братьям загладить вину, искупить грех и примириться?

– Конечно, позволю, Мария.

– Ты им поможешь, посредник?

– Да, Мария.

Она открыла глаза, и он утонул в их чудесной кроткой голубизне. Низко склонившись к ней, он с благоговейным удивлением увидел, как в полных нежности глазах Марии отражается многоцветное небесное царство житий святых, глядящее на них из узких, высоких церковных окон…

Невольно он поднял взгляд и только теперь понял, куда принес девушку, которую любил.

– Бог видит нас! – прошептал он и любящими руками прижал ее к своему сердцу. – Бог шлет нам улыбку, Мария.

– Аминь, – сказала девушка в его объятиях.

XXV

Иох Фредерсен добрался до дома своей матери.

Смерть прошла через Метрополис. Конец света и Страшный суд возвещали о себе грохотом взрывов, гулом соборных колоколов. Но свою мать Иох Фредерсен нашел, как всегда, в широком, мягком кресле у открытого окна, с темным пледом на неподвижных коленях, на наклонном столике перед нею – толстая Библия, в красивых старческих руках – изящное ажурное шитье, всегдашнее ее рукоделие.

Она бросила взгляд на дверь, увидела сына.

Выражение суровой горечи на ее лице стало суровее и горше. Она ничего не сказала. Но складка у закрытого рта говорила: плохи твои дела, Иох Фредерсен…

И смотрела она на него как судия.

Иох Фредерсен снял шляпу. Тогда-то она увидела белые волосы у него надо лбом…

– Дитя мое!.. – беззвучно произнесла она, протягивая к нему руки.

Иох Фредерсен пал на колени подле матери. Обнял ее обеими руками, уткнулся головой в колени. Чувствовал ее руки на своих волосах, чувствовал, как она, опасаясь сделать ему больно, прикасается к этим белым волосам, будто они – знак незажившей сердечной раны, и слушал ее любящий голос:

– Дитя мое… Дитя… Бедное мое дитя…

Шелест орешины под окном наполнил долгое молчание тоской и нежностью. Потом Иох Фредерсен заговорил. Заговорил с пылом человека, совершающего омовение в священных водах, со страстью побежденного мученика, с облегчением того, кто был готов к любой каре и помилован. Голос звучал тихо, словно долетал издалека, с другого берега широкой реки.

Он говорил о Фредере, и вот тут голос вовсе ему отказал. Он встал с колен, прошелся по комнате. А когда обернулся, в глазах его была улыбка одиночества и понимание неизбежности отказа – отказа дерева от зрелого плода.

– Когда он этим утром говорил со мной, – признался он, глядя в пустоту, – мне показалось, я впервые вижу его лицо… Странное лицо, матушка. Совсем как у меня – и все же иное, его собственное. Лицо его прекрасной покойной матери, но одновременно чертами напоминающее и Марию, будто он был второй раз рожден этим юным, девственным существом. И вместе с тем – лицо толпы, знакомое ей, родное и по-братски близкое…

– Откуда ты знаешь лицо толпы, Иох? – мягко спросила мать.

Иох Фредерсен долго молчал.

– Ты права, что спрашиваешь, матушка, – наконец ответил он. – С высоты Новой Вавилонской башни я не мог его разглядеть. А в ночь безумия, когда я впервые увидел это лицо, ужас настолько исказил его, что оно было уже на себя не похоже…

Но когда я утром вышел из Собора, люди все как один встали и посмотрели на меня. Лицо толпы обратилось ко мне. И тогда я увидел, что оно не старое и не молодое, что нет в нем ни страсти, ни счастья.

«Что вам нужно?» – спросил я. И один ответил:

«Мы ждем, господин Фредерсен…»

«Чего ждете?» – спросил я.

«Мы ждем, – продолжал тот, – что придет человек, который скажет нам, какой дорогой идти…»

– И ты хочешь быть этим человеком, Иох?

– Да, матушка.

– А они доверятся тебе?

– Не знаю, матушка. Живи мы тысячу лет назад, я бы, наверно, взял посох и шляпу пилигрима, вышел на большак, отыскал дорогу к святой стране своей веры и вернулся не раньше, чем остудил бы усталые, разгоряченные ноги в Иордане и помолился Спасителю на всех этапах крестного пути… И не будь я таким, каков я есть, то, может статься, отправился бы в большое странствие стезею людей, что ходят в тени. Может статься, сидел бы с ними в углах страдания и сумел понять стоны и проклятия, какими адская жизнь заменила их молитвы… Ведь из понимания родится любовь, и я жажду любить людей, матушка… Однако по моему разумению, лучше действовать, чем паломничать, и доброе дело ценнее самого доброго слова. И еще: я верю, что отыщу этот путь, ведь подле меня двое, желающие мне помочь…

– Трое, Иох…

Глаза сына искали взгляд матери:

– Кто же этот третий?

– Хель…

– Хель?

– Да, дитя мое…

Иох Фредерсен не отозвался.

Она полистала страницы Библии, пока не нашла то, что искала. Письмо. Взяла его и, бережно держа в руке, сказала:

– Это письмо я получила от Хель перед ее смертью. И она поручила мне отдать его тебе, когда, как она сказала, ты вернешься к себе и ко мне…

Беззвучно шевеля губами, Иох Фредерсен протянул руку за письмом.

В пожелтелом конверте лежал один-единственный тонкий листок. А на нем почерком молодой женщины было написано:

«Я ухожу к Богу и не знаю, когда ты прочтешь эти строки, Иох. Но знаю: однажды ты их прочтешь. А до тех пор я в вечном блаженстве буду без устали молить Бога простить мне, что, отдавая тебе, Иох, мое сердце, я дважды пользуюсь словами из священной Его книги. Во-первых: любовью вечной я возлюбила тебя [16]. Во-вторых: я с тобою во все дни до скончания века! [17] Хель».

Много времени понадобилось Иоху Фредерсену, пока он сумел вновь спрятать тонкий листок в конверт. Взгляд его устремился в открытое окно, возле которого сидела мать. Он видел, как по нежно-голубому небу плывут большие белые облака, точно корабли, груженные сокровищами далекого края.

– О чем ты думаешь, дитя мое? – осторожно спросила мать.

Но Иох Фредерсен не ответил. Его отныне спасенное сердце безмолвно говорило:

До скончания века… До скончания века!..

Примечания

1

Гауришанкар – гора в Гималаях (7134 м). – Здесь и далее прим. перев.

2

Исх., 20:3.

3

Ваал – могущественный демон, известный в древности как семитское божество; Молох – упомянутое в Библии божество, символ жестокой и неумолимой силы, требующей жертв от людей; Уицилопочтли – ацтекский бог солнца и войны; Дурга – в индуистской мифологии богиня-воительница, защитница богов и мирового порядка.

4

Колесница Джаггернаута (искаж. Джагганатх – воплощение Кришны) – символ неумолимо надвигающейся, грозной, неостановимой силы; башня молчания – башенное сооружение, используемое зороастрийцами-огнепоклонниками для погребения.

5

Ганеша – в индуизме бог мудрости, персонификация качеств, с помощью которых можно преодолевать трудности.

6

Быт., 2:24.

7

Перефраз. Мф., 9:29.

8

Хотэй – в китайском и японском пантеоне: один из «семи богов счастья», бог общения, веселья и благополучия.

9

«Господи, помилуй» (греч.).

10

«Тебя, Бога, хвалим», «Из глубины», «Возрадуйтесь» (лат.) – католические гимны.

11

Здесь и далее обыгрываются картины Откровения св. Иоанна Богослова.

12

«День гнева» (лат.) – средневековый церковный гимн.

13

Лилит – демоница в еврейской мифологии; Астарта – в шумеро-аккадской мифологии богиня любви и власти.

14

Гал., 6:7.

15

Аса-Тор – скандинавский бог грома, один из величайших богов-асов.

16

Перефраз. Иер., 31:3.

17

Перефраз. Мф., 28:20.

Content

Теа фон Харбоу
Метрополис

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Примечания