Михаил Дмитриев

Пацаны: конец истории

© Дмитриев М., 2024

© Книжный мир, 2024

© ИП Лобанова О.В., 2024

Додик

Рассказ[1]

1

В середине июня около часа дня Николай Колобов, запирая входную дверь, на секунду задумался, снова открыл ее, проверил на кухне газ, сам не зная зачем, заглянул в обе комнаты и, наконец, вышел из квартиры. «Времени еще вагон, но просто так сидеть и ждать невыносимо… Ох уж мне эта встреча!» – думал он, не спеша спускаясь по лестнице. И действительно, времени у него было предостаточно, чтобы к двум часам добраться от своего дома, находящегося в районе Преображенской площади, до Китай-города. Выйдя на улицу, он с тоской и вместе со злобой посмотрел на стоявшую во дворе свою старую, давно требовавшую серьезного ремонта бежевую «шестерку». Вымолвил: «Кастрюля», вздохнул и направился к автобусной остановке.

Николаю недавно исполнилось двадцать четыре года. Это был очень худой, тщедушный молодой человек с непропорционально большой для своего невысокого роста головой с шапкой темных, густых, кудрявых волос. Болезненно-бледный цвет кожи портил довольно-таки правильные и приятные черты его лица. Он плохо видел и постоянно носил очки.

Колобов жил вдвоем с матерью. Отец, доктор наук, преподаватель в одном из московских вузов, умер от рака, когда Николаю было семь лет. Мать, страстно любившая сына, видела в нем одном смысл своей жизни. Она баловала его и готова была работать целыми днями, лишь бы он ни в чем не нуждался. Николай рос болезненным ребенком; ему приходилось частенько одному сидеть дома, когда остальные ребята играли на улице. Это развило в нем, с одной стороны, чувство ущемленности, с другой – своей исключительности. Он любил мечтать. Кем только не представлял он себя. И великим полководцем, правителем древней Спарты, и средневековым всемогущим алхимиком, чернокнижником. В школе Николай учился на отлично, значительно опережая своих сверстников, но в то же время тянулся к компаниям хулиганов, ища в них силу и те непринужденность и раскованность, которых в нем не было.

Окончив школу, Колобов попробовал поступить в МГУ на юридический факультет, но, получив по одному из экзаменов три балла, не прошел по конкурсу. Для него это был удар. Если бы все это происходило в семидесятые-восьмидесятые годы, Николай, находясь в подобном положении, засел бы за учебники и вскоре добился бы своего, но это было начало девяностых, в стране бушевал капиталистический бум, все ударились в предпринимательство, Москва пировала. Что стало с городом за последние годы! Как из-под земли вырастали ночные клубы, рестораны, везде сновал богатый модный народ.

Николай поступил на заочное отделение в Московскую государственную юридическую академию. Но заставить себя углубиться полностью в учебу, как он делал это раньше, Колобов уже не мог. Он видел, что многие его знакомые, которых он считал гораздо ниже себя, уже чего-то добились, как-то определились, а он так и не двинулся с места. Его угнетало, что он «чужой на этом празднике жизни».

2

В два часа дня на Китай-городе, возле памятника героям Плевны, Николай договорился встретиться со своим бывшим одноклассником Сашей Нечаевым.

Нечаев, прозванный еще с детства Незнайкой, вырос в традиционной семье алкоголиков. После девятого класса Нечаев, как полагается, пошел в ПТУ, но вскоре его бросил. На секции бокса, которую он в последнее время стал регулярно посещать, завел знакомства среди блатных. Тренировавшимся там «пацанам» понравился «дерзкий» Незнайка, его «подтянули». С тех пор в районе плотно утвердилось мнение, что Саша Нечаев – измайловский бандит.

В свои двадцать четыре года Незнайка успел уже многое повидать. Он отсидел год в Бутырке, похоронил многих из своих друзей. Сам чудом остался жив, когда на выходе из ресторана «Ханой» прямо рядом с ним расстреляли авторитета Моню. Бандитские «стрелки», «мусорские приемы», оргии с проститутками – вот чем жил последние годы этот молодой человек. В роскошных казино и ресторанах кутил с пацанами бывший оборванец. Он завел себе сожительницу, некую Олю, которая во время бандитских застолий сидела рядом с ним разодетым безмолвным истуканом; в подобные моменты она ощущала себя спутницей крутого мафиози и готова была ради этого сносить от него грубые шутки, побои и прочие издевательства (в семейной жизни Незнайка обещал пойти по стопам отца). Одно время Нечаев плотно подсел на наркотики, кололся вместе с Ольгой. Когда совсем потерял человеческий облик, «старшие» сделали ему замечание. Испугался. Он знал, что у них делали с «кончеными» наркоманами: «обезличивали», то есть выгоняли из «бригады», объявляя, что такой-то теперь «никто и звать его никак». Те, кто много знал, пропадали. Незнайку долго лечили, с наркотиков он вроде бы соскочил, стал опять ходить в спортзал. По воскресеньям некоторые любители из братвы играли в футбол. Холодильник в их раздевалке всегда был заполнен дорогим коньяком. Особенно злоупотреблял Незнайка, после таких матчей его пару раз выносили. «Перетренировался парень», – шутили пацаны.

Сейчас Колобов и Нечаев не общались. А тогда, в школе, они были большими приятелями, сидели за одной партой. Саша заступался за Колю, тот давал ему списывать. Николай любил иногда участвовать в диких забавах Незнайки, вместе им было весело. В последний раз они случайно встретились на одной ночной дискотеке. Незнайка был в компании подозрительных личностей, по внешнему виду которых сразу было ясно, к какому кругу они принадлежат. Колобов и Нечаев поболтали, договорились, по словам Незнайки, «как-нибудь словиться», но из-за отсутствия общих интересов так и не встретились. Сейчас этот интерес появился.

Несколько дней назад Николай заехал к родителям Нечаева. Дома были отец и мать. Он их с трудом узнал – настолько постарели и подурнели от постоянного пьянства эти люди. Колобов представился, вежливо попросил дать ему телефон Саши. Давно деградировавшие, они все-таки посчитали, что сыну будет полезно продолжение старого хорошего знакомства. «Щас, щас», – зашепелявила беззубым ртом Наталья Васильевна Нечаева. Старики засуетились. «Куда же Сашка его записал?» – нервничал отец, переворачивая содержимое стоявшей в прихожей поломанной тумбочки. Николай между тем рассматривал квартиру: все те же обои, та же примитивная мебель, что и десять лет назад, только все страшно загрязнилось, обветшало. Он заглянул в комнату: в глаза ему сразу же бросился большой телевизор «Самсунг», который совсем был не к месту и совершенно не гармонировал с окружающим беспорядком. «Видно, подарил Незнайка. Наверное, сказал при этом: “Пропьете – шкуру спущу”», – подумал Колобов. Наконец, поиски номера телефона увенчались успехом. Отец гордо протянул Николаю бумажку: «Вот его домашний, а это сотовый». Чувствовалось, что сына своего они считали важным, деловым человеком. Колобов поблагодарил и попрощался.

3

Николай прибыл на Китай-город раньше намеченного срока, но и после двух ему пришлось прождать с полчаса, прежде чем он увидел идущего со стороны сквера Нечаева. С досадой Колобов заметил, что его бывший одноклассник приехал не один: Незнайка зачем-то прихватил с собой приятеля, невысокого брюнета лет восемнадцати, в черном эффектном костюме и синей рубашке. Когда они подошли ближе, Николай отметил, что у парня в тон замшевым черным туфлям был подобран и замшевый ремень, на сломанном боксерском носу у него красовались очки с простыми стеклами в золотой оправе – видно было, что он аккуратен и любит модничать. На высоком, крупном Нечаеве тоже было что-то черное, но бесформенно-нелепое, в глаза бросалась выглядывавшая из-за треугольного выреза футболки массивная золотая цепь.

– Здорово! – весело буркнул Незнайка, протягивая свою огромную ручищу. Он был в хорошем настроении: сказывалась выпитая до этого бутылка пива.

Колобов с готовностью пожал его руку.

– Здорово, здорово! – улыбаясь, сказал он, стараясь попасть в заданный, как ему показалось, дружески-веселый тон.

– Николай! – он протянул руку незнайкинско-му приятелю.

Но тот, нагло смотря ему прямо в глаза, молчал.

Возникла неприятная для Колобова пауза. На какое-то мгновение его протянутая рука одна повисла в воздухе. Он собрался было ее уже убирать, но рукопожатие все-таки состоялось. Представиться молодой человек не посчитал нужным. «Какой наглый, отвратительный тип», – пронеслось в голове у Колобова. Он боялся и вместе с тем уважал этого «типа». Его присутствие крайне смущало Николая, он волновался.

Намеченной им ровной беседы с Незнайкой не получилось. Он говорил как по-заученному, иногда сбивался, в некоторых местах ненужно умничал, отчего казался глупее и неприятнее, чем был на самом деле. Николай сам это понимал, но ничего поделать с собой не мог. На протяжении всего разговора его не покидала мысль, что он унижается перед этими людьми.

– Саша, я к тебе вот по какому делу. Ты, может быть, помнишь, я во время нашей последней встречи тебе говорил, что работаю в одной фирме, которая занимается продажей майонеза. У директора этой фирмы, до недавнего времени моего приятеля, Сергея Потапова, знакомые на заводе в Иваново, где производят этот майонез. Система простая: там мы его брали по заниженным ценам и здесь, в Москве, реализовывали по магазинам. Месяц назад Потапов меня уволил.

Сказав это, Николай посмотрел на незнайкин-ского приятеля, но, встретив тот же наглый, немного насмешливый взгляд, сразу отвел глаза и продолжил:

– Потапов копит деньги на трехкомнатную квартиру. Когда я с ним расстался, у него уже было больше сорока тысяч долларов. Я знаю, сколько он откладывает с прибыли. Сейчас, по моим подсчетам, у него что-то около пятидесяти. Мне точно известно, что он хранит их дома. – Николай сделал паузу. – Я обратился к тебе, Саша, потому что мы знакомы с детства. И я доверяю тебе.

Он хотел вложить в эти слова особый проникновенный смысл, но получилось как-то натянуто и неестественно, это заметили бандиты, почувствовал и сам Николай. Он закурил.

– Вот что надо сделать… Сергей Потапов снимает с женой квартиру на Соколе. У них собака – бультерьер, переросток Леша, меня знает и не тронет: я с ним раньше часто гулял. Сергей уезжает на работу в восемь-полдевятого утра. Жена Вера учится в институте и выходит из дома позже. К метро она идет через парк, там ее можно спокойно перехватить, забрать ключи и передать их мне, затем держать ее, пока я все не сделаю.

– Ты поспокойней… А то как почесал… Почему думаешь, что деньги дома? – спросил Незнайка.

Колобов попробовал говорить размеренно, но вскоре, сам того не замечая, опять перешел на прежний темп.

– Когда мы с Сергеем на кухне занимались бухгалтерией, он откладывал большую часть со своей доли, говорил, что это на квартиру, и уходил в комнату – там их где-то прятал. Так было несколько раз. Я точно знаю деньги дома, вот те крест! – Николай перекрестился держащей сигарету рукой, это получилось фальшиво и совсем не к месту.

– Ты так не Богу – дьяволу крестишься, – усмехнувшись, заметил Незнайка. – Ну а если этот твой барбос купил на эти деньги какого-нибудь там майонеза, а с хатой решил обождать?

– Исключено. Они только и мечтали о квартире. Во всяком случае, в то время, когда я с ним работал, он эти деньги берег и никуда не вкладывал.

– С женой мы разберемся, прессанем – скажет… От кого, кстати, Потапов работает?.. Может, его прикрутить? – Незнайка посмотрел на своего друга.

– Ты имеешь в виду крышу? – спросил Николай.

– Да.

– Ни от кого… Понимаешь, Сань, у него нет своих магазинов, офис у него на дому – для подобных структур он незаметен. Он мне говорил, что работать с кем-то ему нет смысла: на реализацию товар он не дает, рассчитываются все с ним по факту, то есть помощь в выбивании денег ему не нужна. Если его насильно заставить платить, я думаю, он попросту скроется.

– Почему он тебя уволил? – неожиданно, смотря Николаю прямо в глаза, низким голосом спросил молчавший до этого приятель Незнайки.

– Ну… как тебе сказать… Не сошлись характерами.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– У меня был свой взгляд на наше дело, у него свой. Под конец мы вообще перестали понимать друг друга… Я ему становился не нужен.

– Ясно. Вы с ним врагами расстались?

– Нет, я бы не сказал, что врагами. Потапов объявил, что в моих услугах больше не нуждается, у меня и возник этот план. Мы пожали руки и разошлись. Кроме меня, он и других увольнял, дома у него многие бывали, жена всем болтала, что они на квартиру копят…

– Да, глядя на тебя, не скажешь, что способен акцию организовать. – Незнайка посмотрел на часы и, напустив на себя серьезный вид, сказал уже официальным деловым тоном: – Так, короче, вечером я к тебе заеду, обсудим детали, покажешь место. С завтрашнего дня начнем пасти.

4

– Ну что, Геныч, наколка вроде бы сладкая? – сказал Незнайка, усаживаясь на место пассажира в свой черный «БМВ» третьей серии.

– По возможности надо этого додика, твоего одноклассника, когда он покажет место, от работы отлучить. Бультерьера мы и сами хлопнем… Надо будет продумать потом, как это технично сделать. – Незнайкин товарищ сел за руль машины.

Они тронулись. Нечаев откупорил бутылку пива:

– А я думаю его оставить, так вообще все гладко получится.

– Смотри сам… Тогда подтянем Фому, он передаст этому черту ключи и поприсутствует в подъезде, чтобы тот не сквозанул с лавандосом, пока мы придержим кобылу.

Дела у группы Незнайки в последнее время складывались не лучшим образом. Из-за систематического безделья, наркотиков и пьянства Нечаев потерял все свои точки. Серьезные коммерсанты, видя никчемность, даже вредность Незнайки, от него отошли, а мелкие торговцы разорились сами. Нормально себя чувствовали те, кто успели за это время вырасти в деньгах, в связях и широко вкладывали свои капиталы в крупные фирмы, становясь их учредителями. Незнайка это золотое время упустил. Вокруг него собралась компания таких же бездельников. Из них только младший брат Фомичева Гена, по кличке Хипарь, был толковый: его мнение уважали, потихоньку он уже начинал рулить, постоянно что-то искал, был чем-то занят, словом, «рос». У него зрело недовольство Незнайкой, которого он про себя называл «ослиной рожей». Он подумывал отойти от него и увести брата к тем, кто умел зарабатывать.

Сейчас «Незнайка и его друзья», как их называли, регулярно, ничего толком не делая, получали долю с точек старших. На каждого выходило по полторы тысячи долларов в месяц. В таком дорогом городе, как Москва, где столько соблазнов, им, с большими запросами, этих денег, конечно же, не хватало. Дармовые деньги их разбаловали, некоторые расслабились до того, что вообще перестали быть боевыми единицами. Иногда они подтягивались на стрелки, иногда кого-нибудь кошмарили, но в последнее время необходимость в этом уменьшалась. Они видели, как постепенно становились ненужными, имидж их рушился. Их еще пускали в офисы, выслушивали, делали для них скидки в своих магазинах, выдавали по их просьбе «для дела» различные прайс-листы и образцы продукции, которые потом неизвестно куда девались, – но все уже было не так, как раньше.

Предложение Колобова для Хипаря и Незнайки было как нельзя кстати, возможность получить порядочную сумму после долгого периода делового затишья заинтересовала их.

5

До встречи с Нечаевым Николай не верил, что все то, что он задумал, может произойти в действительности. Разрабатывая этот план, он как бы щекотал себе нервы, считая, что всего этого никогда не будет и все еще тысячу раз отменится, лопнет, как лопнули другие его проекты. Даже на разговор с Незнайкой он поехал только для того, чтобы просто посоветоваться об этом деле. Но сейчас все стало по-другому: слово им было сказано, чужая сильная воля сковала его, он испугался. Была еще, конечно, возможность скрыться от Незнайки, предупредить мать, чтобы всем говорила, что его нет дома, самому не открывать дверь, не подходить к телефону, и о нем вскоре бы забыли – но Николай этого не сделал.

В десять часов вечера за Колобовым заехал Незнайка. Вместе с ним были уже знакомый Николаю Гена Хипарь и его старший брат Фома. Поехали смотреть место. Там план Николая подвергся серьезной доработке. Наблюдение за подъездом решено было вести из Фоминой «девятки» с тонированными стеклами. Предварительно он должен был на ней поездить по грязи и уже вручную полностью замазать номера. Из машины Николай указывает бандитам жену Потапова и после того, как она скроется за углом дома, идет в подъезд и там, между последними, пятнадцатым и шестнадцатым, этажами, ждет. Веру перехватывают Незнайка и Хипарь, но сделать это они должны не в парке, где даже в такое позднее время много гуляющих с собаками, а на безлюдной асфальтовой дорожке, по краям которой росли густые кусты. В задачу Фомы входило подогнать ближе к этой дорожке машину и после того, как в нее будет усажена Вера, отъехать в глухой двор. Затем, когда у Веры выбьют место хранения денег, Фома сообщает его Николаю и передает ему забранные у нее ключи от квартиры. Они вдвоем спускаются на пятый этаж, где живет Потапов, Колобов заходит в квартиру, Фомичев на лестнице его ждет. После того как все будет сделано, Фома возвращается к машине, и уже возле соседнего дома они забирают Николая. Был также намечен путь отступления: дворами они выскакивают на Ленинградку, на участок с оживленным движением, где легко затеряются среди машин.

На протяжении всего этого времени Хипарь и Фома не скрывали своего презрительного отношения к Николаю. Фома прикалывался и открыто хихикал над ним, Хипарь делал вид, что вовсе не замечает его. Когда Колобов пытался сказать свое мнение по делу, Хипарь отворачивался от него или бесцеремонно перебивал его резким вопросом. Незнайка также начал обращаться с Николаем грубо и вообще вел себя с ним как с посторонним. Испытываемое унижение мучило Колобова, но из-за своего панического страха перед этими людьми он делал вид, что не замечает такого отношения к себе.

Домой Николая привезли в третьем часу ночи. Не отвечая на вопросы матери, он сразу же заперся в своей комнате и лег в кровать. Мрачные мысли терзали его, особенно угнетало подлое поведение перед этой троицей. «Жил и не знал, что на самом деле трус и подлец. Сейчас это вылезло наружу», – думал он. Вскоре гнетущий страх перед завтрашним ужасным днем овладел им: «Если бы можно было этот день как-то перелистнуть и лежать вот так на кровати, только уже следующей ночью!» В эту ночь он заснуть не смог.

В шесть утра зазвонил будильник. Николай поднялся, в голове была тяжесть, его сильно мутило. В половине седьмого ему посигналили с улицы. Колобов выглянул в окно: во дворе стояла грязная синяя «девятка». «Началось», – подумал он.

Ехали молча. Фома вел машину нервно, быстро. В начале восьмого были уже на месте. Припарковались шагах в двадцати от подъезда. Примерно через час из него вышел Потапов, довольно высокий, толстый, с животом малый лет тридцати, в костюме, галстуке и с портфелем в руке. На секунду он остановился, закурил и двинулся в их сторону. Колобов почувствовал, как отчаянная тревога и вместе с тем какое-то окостенение разлились по всему его телу.

– Вот он! – пробормотал опомнившийся Николай.

– Спрячь жало, – прошипел сидящий рядом с ним Незнайка и грубо, схватив рукой за затылок, пригнул его вниз.

Хипарь спокойно, закрывая себе лицо, развернул газету. Не спеша Потапов прошествовал мимо машины.

– Какой коммерс! В гавриле, с портфелем! – сказал Фома.

– На стоянку пошел, за джипом, – добавил Николай.

– Ты что тормозишь, спалиться хочешь? – накинулся на него Незнайка.

– Извини, растерялся.

– Хорош теряться, соберись, тебе хату выставлять.

– Хорошо.

– Цирк, б…, – усмехнувшись, процедил сквозь зубы Хипарь.

Минут через двадцать неожиданно на своем намытом красном «Гранд Чироки» к подъезду подъехал Потапов, посигналил.

– За женой заехал, шкура, – сказал Фома.

И действительно, через несколько минут появилась Вера, элегантная стройная брюнетка, одетая во что-то темное, обтягивающее.

– Красивая фраерица, с такой пошалить не в падлу, – прокомментировал Незнайка.

Когда они отъехали, Хипарь повернулся к Николаю:

– Ты же сказал, она одна в институт ездит?

Колобов пожал плечами.

Фома завел мотор:

– Мы тебя до центра кинем. Завтра, видно, все отменяется: суббота.

– По субботам он тоже работает и она учится, – ответил Николай.

– Так же, как сегодня? – зло съехидничал Хипарь.

Разговаривая между собой, бандиты довезли Колобова до Пушкинской.

– Завтра утром в такое же время. Всё, давай, – сказал ему Незнайка.

– Пока, мужики, – попрощался со всеми Николай.

– Мужики землю пашут, – буркнул Хипарь.

– А как к вам тогда обращаться?

– Ваше благородие, – хмыкнул Фома.

– Мы – пацаны! Понял? Пацаны! – важно, менторским тоном заявил Незнайка.

6

Окончательно потеряв остаток воли, Колобов уже не мог сам ничего предпринимать, он полностью покорился событиям. Ночью он ворочался, ходил на кухню курить, иногда засыпал, но сон его был коротким и тревожным. Когда пришло время вставать, Николай не мог вспомнить, спал он этой ночью или нет.

Как и договаривались, утром за ним опять заехали бандиты. Прибыли на место. Все также вышел на работу Потапов. Прошел час, два – Вера не появлялась.

Все это время Николай провел в постоянном нервном напряжении, он совсем извелся. Он не мог больше выносить бандитских разговоров, шокировавших его своей дикостью. «Скоты, отстреливать таких нужно, как взбесившихся зверей», – думал он.

Прождали до часа дня. Бандиты начали тыкать Колобову, что его «кобыла» не выходит, расслабились и собрались уже через полчаса уезжать. В машине играло радио, крутили песню Юрия Антонова. Фома, дразня своего младшего брата, показывая на него пальцем, подпевал: «Давай не видеть мелкого, не замечать нам мелкого…»

Вдруг из подъезда вышла Вера. Фома оборвал свою песню. У Николая сдавило грудь, сердце заколотилось. Вера шла быстрым шагом, видно было, что она торопится. Из машины по одному за ней последовали Незнайка и Хипарь. Когда все трое скрылись за углом дома, Фома завел мотор.

– Дуй в подъезд, – сказал он Николаю.

Все произошло очень быстро. Веру догнали, когда она вышла на дорожку. Подойдя сзади, Незнайка резко рукой зажал ей рот и подставил к боку нож:

– Тихо, овца, дернешься – прирежу.

Идущая впереди, шагах в десяти, тоже по направлению к парку женщина с сумками ничего не заметила.

Через кусты ошеломленную Веру затолкали в ожидавшую их машину. Девушка оказалась на заднем сиденье, между Незнайкой и Хипарем, тот сразу же несколько раз сильно ударил ее кулаком в живот.

Отъехали к школе. Незнайка схватил Веру за волосы и ножом приподнял голову.

– Где деньги? Где деньги? Сейчас на небо отправлю! – шипел он ей на ухо.

– В… вот. – Она потянулась к сумочке.

Фома с разворота ударил ей локтем в грудь. Вера охнула.

– Дома где хранишь деньги, дура?

Она не могла перевести дыхание.

– Дай мне нож, я ей глаза выколю, – проскрежетал Хипарь.

– Они в комнате… в колонке.

– Что за колонка?

– В большой колонке от музыки… Она на полу стоит, слева от телевизора… пустая внутри, передняя крышка снимается – деньги там.

– Чё гонишь, тварь, чё ты нам, сука, гонишь! – Хипарь выкручивал ей ухо.

Незнайка размахнулся рукой с ножом.

– Убью, б…!

Вера отшатнулась, ее колотила дрожь:

– Они там… правда… в пакете, в углублении.

– Смотри, прогнала – изуродую… Где ключи от хаты? – спросил Хипарь.

– В сумке.

– Эти? – Он достал связку.

Вера кивнула.

– На, Фомич, действуй.

Фома быстро вышел из машины. Незнайка, взяв Веру за волосы, повернул к себе:

– Передай мужу, чтоб не вздумал мусорнуть-ся, заявить. Мы не одни работаем. Выловим, привяжем вас друг к другу и сожжем, балбесов. Ясно? – Он дернул за волосы.

– Да.

Какое-то время они просидели молча. Вера тяжело дышала, отчего грудь ее высоко поднималась. Нечаев запустил свободную руку ей под кофту:

– А, ушастая какая!

– Пустите!

– Молчи, шкура. – Он вовсю ее лапал. – Мокрая уже, наверное, ах ты, мокрыш…

– Пустите!

– Тихо, б… – Хипарь ударил ей в живот.

Веру вырвало.

– Куда, сука… на штаны! – На нее посыпались удары.

– Весь в блевотине… вонь какая… свинья! – не унимался Хипарь.

Он взял ее замшевую сумку и стал ею очищать себе брюки и сиденье машины. В это время подошел Фома.

– Все ровно, – сказал он.

Хипарь с размаху ударил Веру по голове кулаком. Оставив за собой открытую дверь, он пересел вперед.

– Пшла! – Незнайка ногой выпихнул девушку из машины и кинул за ней ее сумку.

«Девятка» сорвалась с места. Фома резко рулил, входя в повороты.

– Там, Санек, твоего одноклассника чуть удар не хватил, когда я у него деньги забрал в подъезде… Такими глазами на меня посмотрел. Я его обшмонал на всякий случай: вдруг что заныкал?

– Сколько денег? – спросил Хипарь.

– Откуда я знаю? У меня времени считать не было.

Хипарь взял пакет. На углу соседнего с Потаповым дома они забрали Николая. Незнайка, глядя на пачки долларов в руках Хипаря, которые тот ловко считал, был доволен.

– Ты ее напоследок неслабо контузил. Не скоро очнется, сотряс точно будет, – сказал он.

Дворами они выскочили на Ленинградское шоссе. Незнайка и Фома бурно обсуждали Веру. «Свинья», – сквозь зубы периодически цедил Хипарь.

Денег оказалось сорок две тысячи.

– Ты говорил, около пятидесяти будет, – заметил Николаю Фома.

«Раздербанили» по десять пятьсот на каждого.

Как и вчера, Колобова довезли до Пушкинской. Незнайка вместе с ним вышел из машины:

– Ты, Колян, это самое, загасись куда-нибудь недельки на две, дома не живи.

– Хорошо.

– Давай, не прощаемся. Если будет еще какая работа – звони.

Они пожали друг другу руки.

7

Как в полусне Николай зашел в метро. Он почувствовал облегчение, когда вокруг него оказалось много народу. Ступив на эскалатор, он пошел вниз – просто так стоять на нем не смог. В голове кружился вихрь мыслей, но ни за одну из них он не мог надолго ухватиться. На какое-то мгновение его привлекла толпа громко говорящих иностранцев, независимо от возраста одетых в цветастые футболки и шорты, но, тут же забыв о них, он вспоминал уже о том, как в полусумасшедшем состоянии, с доселе неизвестным ему нервным волнением и подъемом, вошел в квартиру Потапова, как она сразу показалась ему чужой и незнакомой. Это ощущение дополняли появившиеся новые вещи: большой вентилятор, стеклянный журнальный столик. Резко, болезненно ударила и обожгла его мысль о Вере, о той веселой хохотунье Вере, которая столько раз в этой квартире накрывала им с Сергеем на стол, подливала ему в чашку чай: «Что она сейчас, избитая, униженная, делает?»

Он чувствовал тяжесть в затылке, трудно было приподнять голову. Так исподлобья смотрел он на находившихся с ним в вагоне метро людей и думал: вот они спокойно куда-то едут, о чем-то разговаривают, а в нем творится такой ужас.

Когда Колобов добрался до дома, во дворе с ним поздоровался известный на всю округу алкоголик Гриша Базин, долговязый кудрявый парень на два года старше него. Сейчас это приветствие Гриши как-то согрело Николая. Он подумал, что у него есть еще знакомые, которые с ним здороваются.

Матери дома не было. В ванной Николай намочил себе лицо и волосы холодной водой. Зайдя в свою комнату, он открыл окно и, не раздеваясь, лег на диван. Он жил на третьем этаже, и сейчас ему было видно, как легкий ветерок шевелит листья деревьев. Прохладой обдавало ему лицо, он понемногу успокоился. Так, в каком-то странном забытье, он пролежал до позднего вечера, пока не пришла с работы мать. О чем-то с ней разговаривать, вести себя как прежде Николай не мог. Он переоделся, взял пачку добытых сегодня долларов, многие из которых помялись (тогда, в машине, не пересчитывая, он сунул их себе в карман). Сославшись на дела, ушел из дома. Мать чувствовала, что в последнее время с сыном происходит что-то неладное, но спросить его об этом, зная его раздражительность, побоялась. На улице Колобов поймал такси и поехал на ночную дискотеку, по дороге разменяв в обменном пункте триста долларов.

8

Возле клуба стояли фешенебельные иномарки, сновал веселый, богатый народ, красивые девушки. В зале гремела музыка. Он купил себе коктейль и уселся за отдаленный столик. Вдруг подумалось: почти у всего этого яркого, дорогого, чего так много появилось вокруг, есть другая сторона – как правило, за всем этим стоят преступления, сплошное море преступлений, и он сегодня добавил в него свою часть.

«Все, что я задумал, сделано, – думал он, – деньги у меня, как говорится, на кармане. Почему не радуюсь? Потому что унизился перед этими скотами. Да плевать на них, я их больше никогда не увижу. Веру избили? У нас постоянно кого-нибудь бьют. Нечего было им самим светить свои намерения с хатой, целы были бы. Сами виноваты. Раскрыть все могут? Пусть попробуют. Доказательств нет, меня никто не видел». Но на сердце было тяжело.

В семь утра Николай возвращался домой. В эту июньскую ночь на Москву обрушился страшный ураган. Буря пронеслась с юго-востока на северо-запад со скоростью экспресса, сметая все на своем пути. С трехсот домов были сорваны крыши, поломано около пятидесяти тысяч деревьев. Такого Москва еще не знала[2].

Колобов смотрел на все эти страшные последствия из окна такси и не удивлялся. Наоборот, ему казалось, что так все и должно быть.

9

Николая «приняли» через два дня. Сопоставляя факты, Потапов понял, чьих это рук дело. Он обратился за помощью к своему родственнику, владельцу фармацевтической компании, зная, что у того тесные связи с одной из спецслужб.

Сделав обыск и конфисковав оставшиеся доллары, слуги закона привезли Николая в наручниках к себе в заведение. Там в уютном кабинете с двумя столами им занялся майор Тюрин, мастер своего дела, садист, очень богатый человек.

– Очкарик, сука, додик, а туда же, грабить, – сказал он, глядя на Колобова, – на колени, мразь!

Насмерть перепуганный, Николай повиновался. Здоровые сильные мужчины окружили его. Громадный рыжий в камуфляже ногой в тяжелом ботинке прижал его голову к холодному полу:

– Сейчас тебя, жижу, оприходуем.

– Да ему, педерасту, это в кайф! – Тюрин с размаху табуретом ударил Николая по копчику. – Где у нас швабра?

Дальше для Колобова творилось что-то настолько ужасное, неописуемо болезненное и гадкое, что он уже мало что осознавал, все слилось в один сплошной кошмар. Слабый, безвольный, он сразу во всем сознался, но били, измывались над ним еще долго. Завели уголовное дело. «Лет на восемь тебя закроем, наденут там на тебя короткую юбочку, потом казнят, подельников-то ты сдал», – пообещал ему Тюрин.

Затем занялись и «подельниками». Но Незнайку достать они уже не смогли. Вечером, в день ограбления, они со своим другом, неким Данилой, на радостях купили в «Кристалле» за пятьсот долларов красавицу проститутку, набрали водки, взяли уже замоченное мясо под шашлыки и укатили отдыхать на дачу. Там «набухались», затопили баню. Напуганная озверевшими бандитами, их голыми телами в наколках, опытная проститутка Ира, чтобы ничего «не рубить», сама постаралась быть в стельку. Но забыться ей было тяжело: насиловали извращенно, дикими голосами орали: «Ирина, ты меня любишь?» – и смеялись таким разбойничьим хохотом, что у бедной путаны от страха замирало сердце. Напарившись, перебрались в дом. Чтобы «не соскочила кобыла», дверь заперли на ключ и уже втроем напились до беспамятства.

Ночью поднялся ураган. Он разметал угли из мангала. Деревянная дача вспыхнула. Не спасся никто.

Братьев Фомичевых «принимали» очень жестко. Без перерыва «прессовали» полчаса. Не останавливаясь даже тогда, когда казалось, что уже забили насмерть. Когда их подняли, заталкивая, как бревна, в «уазик», лица Хипаря и Фомы представляли собой сплошное кровавое месиво.

10

После того как Николая «проработал» Тюрин и он во всем сознался, его сразу же, минуя КПЗ, оформили в «Матросскую тишину». Там он попал в так называемую сборку, специальный транзитный бокс, в котором заключенных держат несколько дней и затем распределяют по камерам, но некоторые здесь задерживались на недели. Сборки, как правило, чудовищно переполнены.

Как только за Колобовым закрылась дверь «хаты» и он обвел глазами место, в которое попал, он ужаснулся: людей было настолько много, что между ними трудно было протиснуться. В камере, рассчитанной на тридцать человек, находилось сто пятьдесят. Многие стояли, воздуха не хватало. На такое количество людей был только один туалет. Сейчас, стоя на нем, какой-то страшный, весь в наколках человек, выливая из кружек на себя воду, мылся. Он показывал другим свою руку и говорил, что в карцере его укусила крыса. «Восемь лет провести в этом аду!» – ужаснулся Николай.

Через час он потерял сознание.

11

Следователь Харединов, ведший дело Колобова, учитывая его состояние, назначил психиатрическую экспертизу. Николая положили в институт Сербского.

Укутавшись одеялом, он сидит на кровати и уже в который раз читает письмо матери:

«Здравствуй, сынок Коленька!

Как ты там, в этом ужасном месте, милый мой мальчик? Сердце истосковалось, изнылось по тебе. Работать не могу, все валится из рук. взяла отпуск, сижу теперь дома одна.

Вчера была хорошая погода, тихая, спокойная. Пошла в церковь, молилась, просила Бога за тебя. Дома потом рассматривала наши старые фотографии. Помнишь, как мы ездили, когда папа был жив, на море? Ты там маленький такой, такой хороший!

Одежду твою, учебники со стола не убираю: кажется, что ты вышел только на минутку.

Коля, тебе звонили ребята из института, еще девочка одна звонила.

Сегодня я встречалась с нашим адвокатом Георгием Владленовичем. Деньги ему почти все собрала. Сняла у себя все с книжки, пятьсот долларов заняла на работе, тысячу дал дядя Витя. Коля, придется продавать твою машину, этим занимается дядя Витя, он разбирается. На всякий случай он ищет вариант поменять нашу двухкомнатную на однокомнатную с доплатой.

Коля, все образуется, все станет на свои места, Бог нас простит, будем мы еще счастливы, верь, сынок».

12

Прошло полгода.

Братья Фомичевы сидят в тюрьме и ждут суда. В камере, в духоте и смраде, у Хипаря начал гноиться разбитый глаз, он им практически не видит.

Родители Незнайки, похоронив сына, стали пить больше прежнего. Телевизор «Самсунг» давно продан.

Адвокат Николая Георгий Владленович кому надо дал взятку, уголовное дело в части, касающейся действий Колобова, было прекращено вследствие изменения обстановки, вызванной его психическим расстройством.

Полную астрономическую сумму, требуемую адвокатом за всю проделанную им работу, мать Николая собрать не смогла. Но Георгий Владленович был и так доволен. «Быстрее всего стареет благодарность. Аристотель», – как бы с сожалением, качая головой, сказал он ей, принимая деньги.

Из института Сербского Колобова перевели в Московскую областную психиатрическую больницу № 3. Облупленные, грязно-зеленые стены его палаты, угрюмые лица ее обитателей не так пугают Николая, как гудки автомобилей за окном, как голоса приходящих к больным посетителей и любые другие напоминания о том мире, где опасность, по его мнению, поджидает на каждом шагу, опасность, от которой он видит для себя только один выход: спрятаться, забиться в угол и закрыть глаза.

Купер

Он не был самым добропорядочным человеком, но он был отважным…

Время от времени ввязывался в сомнительные дела, за бесценок сдавая в наем свое мужество и мастерство тем, кто был этих качеств лишен.

Артуро-Перес Реверто, «Капитан Алатристе»

В военное время человек этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные места, украсть перед носом у самого неприятеля пушку – это его бы дело.

Но за неимением военного поприща, на котором бы, может быть, его сделали честным человеком, он напакостил от всех сил.

Н. В. Гоголь, «Мертвые души», том II

Над провинциальным кладбищем висит весеннее прохладное небо. Среди облаков в бескрайнем хрустальном пространстве уже гуляют воздушные потоки пробуждающейся после морозов природы, они носятся меж голых деревьев, веют над рыхлым снегом и приятно тревожат душу.

День перевалил за половину. Машины и автобусы траурных процессий уже разъехались, оставив за собой у входа на кладбище месиво весенней грязи и тишину.

Сбоку от недавно отреставрированной часовни на огороженной площадке выставлены на продажу разной формы и размеров могильные плиты и кресты. Там же примостились несколько магазинчиков, где можно приобрести иную продукцию печальной тематики: венки, цветы искусственные, цветы живые.

В ветвях деревьев по-весеннему живо и звонко щебечут птицы. Стучит падающая на шифер бриллиантовая капель. Сквозь сизые тучи сияет солнышко, окрашивая их янтарно-медовым цветом. Равнодушная природа демонстрирует показательную отстраненность от дел людских.

Аллеи с могилами погибших в войне на Украине разрослись. Переступая через проталины, я шел между свежими глиняными насыпями. Ветер шевелил флаги и ленты на венках. С фотографий на крестах и плитах на меня смотрели и смотрели те, кого больше нет. Было очень много молодых лиц, я видел даты их рождения, и мне становилось жутко. Еще вчера страна жила мирной жизнью, население отходило от ковидной истерики, но что-то перещелкнуло и на первых порах резво и бодренько началась война. «Разве такое возможно?» – удивлялись люди. Оказалось, что возможно. Кладбища начали заполняться убитыми. У Ремарка в романе «На Западном фронте без перемен» есть эпизод, где изможденные боями солдаты мечтают, чтобы войны начинались схваткой руководства враждующих сторон: народное гулянье, музыка, входные билеты, на сцену подымаются облаченные в трусы вожди и лупят друг друга дубинками. Великолепная идея: призываете ринуться в бой – покажите пример! Однако знать предпочла войнствовать у микрофонов и на камеру, а в бой пошли одни бедняки. В погребальных конторах закипела работа: в могильные кресты монтировались таблички с фотографиями, на плитах гравировались портреты и даты. Вдруг у могилы с «вагнеровским» венком, украшенным черным крестом, я наткнулся на табличку с датами 10.06.1956-30.10.2022, поднял глаза и прочел: Куприянов Александр Львович, увидел фотографию и встал как вкопанный – Купер! Сухощавое лицо, седые волосы и борода, полуулыбка и ледяной взгляд светло-серых глаз, смотрящих куда-то сквозь меня. Купера у нас знали все – уголовник-рецидивист, жестокий, хладнокровный одинокий волк. С юных лет он имел репутацию плохого парня. Дикие хулиганства и дерзкая находчивость выделяли его среди прочих шалопаев. Однажды в шестом классе Купер и его приятель Костя Костыль в воскресенье пробрались в школу через заранее открытое окно и устроили акцию вандализма. Два балбеса бегали по коридорам и швыряли в стены горшки с цветами. Конечно, их вычислили, пропесочили, как следует, и заставили возместить ущерб. Костыль принес из дома все горшки с цветами, Купер поступил проще – перетащил их из здания начальной школы. Худой, жилистый, безбашенный Куприянов славился как специалист по мордобою. Регулярно гуляли истории о том, что он поколотил того, ушатал этого. «Нравится махать кулаками – махай на ринге», – решил его отец и привел Сашу в секцию бокса. Там Купер показал результаты, тренеры разглядели в нем талант. Однако этого пацана невозможно было к чему-то принудить, он то посещал тренировки, то не посещал, мог пропустить соревнования, если находил занятия поинтересней. Тренеры пришли в бешенство, когда Саня пропустил важный турнир, и выяснилось, что он поехал к девчонке в отдаленный поселок за 50 километров. Повзрослев, Купер повесил у себя дома тяжелый, массивный мешок, на стену наклеил плакат с популярным тогда Брюсом Ли и его изречением: «Я не боюсь того, кто изучает десять тысяч различных ударов. Я боюсь того, кто изучает один удар десять тысяч раз». Кто наблюдал, как Александр монотонно, раз за разом, заряжает по мешку однообразные полупрямые, полубоковые крюки, понимал, что такими ударами можно убить.

В армии Купер попал в ВДВ. Старослужащие обратили внимание на независимого солдатика, попытались его зачмырить, чтобы сломать, но быстро поняли, что с психом лучше не связываться, других хватает тел для издевательств. Не уяснил этого тугодум-здоровяк старшина, за что и поплатился – Купер проломил ему череп совковой лопатой. Далее последовал приговор военного трибунала и не дисциплинарный батальон, куда попадали за незначительные преступления, а колония. Куприянов освободился в конце восьмидесятых. Жизнь в стране стремительно менялась: повылазили барыги; как прыщи, вылупились будки-ларьки. В новых реалиях Купер воспринимал себя громилой-ковбоем на Диком-Диком Западе. Мысль устроиться на работу, как и во всю последующую жизнь, не пришла в голову Александру. Дерзкие налеты, разбои, выбивания долгов стали его полем деятельности. К нему обращались, когда надо было кого-нибудь изувечить или еще того хуже. Он выполнял свою работу четко, жестко и с изощренностью. Купер был мастером перевоплощений. Лежит он на лавочке, изображая опустившегося идиота. Образ реалистичен – мокрые в районе паха шаровары, вонь из пакета от набранной из помойки тухлятины. Появляется хозяин торговой точки, рядом с которой происходит данное безобразие, и велит навозному жуку убираться. Неожиданно он получает несколько ударов шилом, Купер ныряет за угол, скидывает в мусорный бак лохмотья, остается в трико физкультурника, садится на велосипед и убывает в неизвестном направлении.

Когда у Купера заканчивались деньги, а это случалось не редко (он был расточителен: баловал себя дорогой одеждой, бытовой техникой и прочим), то банально выходил на большую дорогу. Увидел, прибил, обшманал – рядовые будни Куприянова. Зная маршрут начальника бригады азиатов-строителей Каната Шабдаевича, Купер неоднократно подкарауливал его в парке, избивал и грабил. Когда Шабда-евич в очередной раз увидел Куприянова на безлюдной дорожке, то предупредительно возопил: «Только нэ бэй! На! Возмы!» И протянул ему четыреста долларов.

Скрытный, мнительный, повидавший немало человеческой трусости и подлости, Куприянов никому не доверял и числил в своих друзьях немногих. Он давно возился с приятелем детства Костей Костылем, который во взрослой жизни превратился в алкаша: кодировал его, выручал деньгами, говоря: «Пропьешь, обезьяна, подавишься, я за них рискую». Костыль погиб от пьянства. Куприянов поддерживал отношения с бывшим сослуживцем – единственным, кто нашел в себе смелость встать на его сторону в противостоянии с «дедами». Когда этот парень разбился, спрыгнув на спор в день ВДВ с высокого моста в реку, Купер взял на себя похоронные расходы и установил на могиле памятник.

Купер легко сходился с женщинами и был до них большой охотник. Он крайне щепетильно относился к своей внешности: всегда импозантен, ухожен, подтянут, предпочитал молодежный стиль, мог допустить в своем образе искринку – красные кроссовки или пеструю цыганскую рубашку, например. Дамы чувствовали в Куприянове силу хищника и отвечали ему взаимностью. Он женился, разводился, снова женился, имел много отношений на стороне. Возня с бабами занимала массу времени Куприянова. В одиночку он лазил по дискотекам, клубам, где умудрялся знакомиться с совсем молоденькими девушками. Их подкупали его уверенные манеры, ровный, убедительный тон голоса, который при общении с дамами менялся: становился более плавным, гипнотизирующим. «У тебя голос, как у диктора», – заметила ему как-то подруга. «Да, годится, чтобы зачитывать некрологи», – отшучивался Купер. Он обладал замечательным, своеобразным чувством юмора. Над своими злоключениями Куприянов тоже подтрунивал. Когда его избили, как собаку, омоновцы при неудачном нападении на инкассаторов в чужом городе, он выдавил на разбитом в месиво лице ухмылку и, выплевывая зубы, промолвил: «Какие негостеприимные здесь жители…»

Помимо женщин, Купер испытывал сильную страсть к оружию. Где и у кого он его приобретал – загадка. У него образовалась солидная коллекция, в которой присутствовали и старые, легендарные машинки, и новые, интересные, эффективные экземпляры. Он виртуозно владел стволами, мог часами упражняться, собирать, разбирать, чистить, и чах над своими любимцами, как Кощей над златом. Купер всегда был вооружен. Он знал наизусть фильм «Злой, плохой, хороший» и восторгался бандитом Туко Рамиресом, выстрелившим из пистолета во время мытья в ванной.

Главы местных ОПГ хотели привлечь Купера в свои ряды в качестве могучей боевой единицы, но, познакомившись с ним поближе, пришли к выводу, что он абсолютно неуправляемый, не признает никаких авторитетов и представляет опасность даже для них.

Купер являлся синонимом опасности. Этот матерый хищник мог напасть в любой момент. Всегда собран, насторожен, с пистолетом за поясом, он держал на нем руки и готов был сразу начать стрельбу. Беседу Куприянов вел очень тихо, даже если находился в лесу или на пустыре. Ожидая подставы, он смотрел по сторонам, сканировал местность. Купер не пил, не курил и имел совершенно трезвое, холодное, криминальное сознание. Он очень обстоятельно подходил к планированию преступлений, мог месяцами разрабатывать детали, обязательно тщательно продумывал пути отхода. При обсуждении он никогда не стеснялся переспросить, и ему разъясняли, уточняли. Купер умел себя ставить таким образом, что с ним общались уважительно. В незнакомых компаниях он больше отмалчивался и, если вступал в беседу, то сразу концентрировал внимание на себе.

Трезвый и обстоятельный подход к делу сочетался у Куприянова с решительностью и лихой дерзостью. Он умел быстро принимать решения, резко переходил к действиям, а мог и отпустить потенциальную жертву, если чуял, что момент неподходящий. Однажды, попав в ДТП, слушая ругательства и угрозы другого участника аварии, он, как всегда, посмотрел по сторонам – вокруг было многолюдно. «Чш-ш, – прервал он вопли пострадавшего, – Кыш отсюда!» Человек столкнулся с ледяным волчьим взглядом, осекся, присмирел и поплелся в свою машину.

Обстоятельность Купера проявлялась во многом. Он подробно и досконально изучал инструкции техники, которой владел, чтобы использовать ее по максимуму. Он знал все функции своего смартфона, телевизора, стиральной машины, автомобиля. К отношениям с женщинами этот пышущий тестостероном самец тоже подходил обстоятельно, но эта обстоятельность-серьезность была уже иного рода. Как-то ночью ему позвонила красотка, которую он долго добивался. Девушка была навеселе, и в развязной манере предложила приехать к ней. «Я тебе не мальчик по вызову, звони мне трезвая!», – обломал ее Купер и бросил трубку. Он не переносил запах табака и никогда не завязывал шашни с курящими женщинами. Как-то в ночном клубе, сидя за столиком с очередной избранницей, он нарычал на подвыпившего недотепу, когда тот, проходя мимо, сбросил пепел в их пепельницу. Недотепа, на свою беду, что-то буркнул – Купер тут же пробил ему в голову. Парень рухнул и провел остаток вечера под их столиком. Куприянов как ни в чем не бывало продолжил беседу, время от времени проверяя ногой состояние горе-курильщика. Куприянов никогда не платил за плотские утехи, хотя частенько крутил романы с эскортницами – такие у него были принципы.

Матерый волк Купер строго следовал своему кодексу правил, главным из которых было: при любых обстоятельствах сохранить лицо и репутацию.

Как-то в боксерском зале, куда Куприянов время от времени заглядывал пообщаться со стариком-тренером, посмотреть на боксеров, самому пораски-дывать руки и встряхнуться, случился такой эпизод. Куперу тогда было уже далеко за пятьдесят, он заканчивал тренировку, устал и делал пресс. Лежа, подымая корпус, он заметил приближение чьих-то копыт: молодой, пышущий силой и темпераментом бычок встал над ним и самонадеянно предложил постоять в парах. Купер смерил смельчака изучающим холодным взором: «Хорошо! Один раунд передней рукой». Весь зал замер и наблюдал за поединком.

Из соседнего помещения подошли ребята, занимавшиеся смешанными единоборствами, во главе со своим лидером – великаном-бородачом Иваном Лаптевым, тоже битым жизнью, недавно победившим онкологию, рак четвертой степени. «За тебя кулаки держим, брат!» – прогудел басом Лаптев Куперу.

Куприянов был левшой. Он навтыкал набросившемуся на него бычку сухих, неприятных джебов, отчего с того сошла спесь. Александр начал поджимать, угрожать, но выкидывал ударов мало, отдыхал, присматривался. В конце раунда он провалил противника, стеганул свой любимый крюк и посадил бычка на задницу. «Что и требовалось доказать!» – усмехнулся Лаптев.

Затем Купер отправился в раздевалку, не спеша помылся, собрался, вернулся в зал попрощаться с тренером. Бычок что-то горячо тому объяснял. «А что ты хотел? Он ветеран, старая школа!» – прервал тренер.

Куприянов был не чужд справедливости. Никто в его присутствии не смел обидеть женщину. Он всегда ставил на место зарвавшегося хулигана, сначала делал замечание и, если это не помогало, люто казнил. Однажды, зайдя в кабак, Купер увидел, как двое дюжих мордоворотов буцкают ногами лежащего на полу бедолагу. Купер рыкнул: «Хорош». Был послан. Тут же вылетели несколько жесточайших ударов – мордовороты повалились к тому, кого избивали. Бедолага поднялся и представился местным опером. Шли годы, опер рос по службе и дорос до начальника уголовного розыска местного УВД. На удивление он оказался помнящим добро человеком и раз за разом выручал, предупреждал и вытаскивал бывшего спасителя из неприятностей. Надо заметить, что знакомство с Купером импонировало сильным мира сего. Многие удивлялись, наблюдая, как с этим уголовником почтительно здоровается тот или иной статусный муж.

Случалось, на Купера сваливались крупные суммы, но он их быстро транжирил. К примеру, если покупал телевизор, то самый большой и навороченный, если автомобиль – то такой, чтобы все ахнули.

Куперу довелось выполнять работу за границей. Судившийся за ряд заводов адвокат сблизился с юристами противоборствующей стороны, передал им оригиналы документов, слил процесс и, получив за это существенную величину, сбежал в Италию. Осев в Венеции, он продолжил гадить уважаемым людям, публикуя информацию, которой владел. Для вразумления негодяя был выделен серьезный бюджет. Подразумевалось, что в Италию вылетит группа головорезов. Купер наметил справиться с этой задачей сам. Зачем с кем-то делиться? Он освоит бюджет самостоятельно. В Венеции Куприянов разместился в шикарном отеле «Хилтон», занимавшем отреставрированное здание бывшей мельницы на берегу острова Джудекка. Там он умудрился закрутить бурные отношения с российскими туристками-близняшками. Купер решил совместить приятное с полезным: выслеживание мошенника-адвоката он сочетал с прогулками по городу в компании близняшек, совместным посещением ресторанов и музеев, катаниями на гондолах и купанием в бассейне на крыше отеля, откуда открывалась волшебная панорама. Когда-то Венецией правили кинжал и маска, «Совет десяти» выносил приговор врагам «Серениссимы» и отправлял по их следу отряды наемных убийц. Сводя счеты, к услугам профессионалов обращалась знать. Кинули по бизнесу? Увели жену? Опорочили честь семейства? В Венеции эпохи Ренессанса знали, как решать подобные вопросы. В мировой столице творчества врагов устраняли творчески. Купер насмотрелся в музеях на великолепные стилеты, чьи острые жала смачивали ядом, на портативные миниарбалеты балестрино. Позже опасность этого бесшумного оружия осознали и лишь за владение им могли вздернуть на центральной площади. В городском музее Коррер Куприянов долго рассматривал старинный пистолет, вмонтированный в Библию. Оружие принадлежало дожу XVII века Франческо Морозини и стреляло даже при закрытой книге, стоило лишь потянуть закладку. Охотясь на адвоката, Куприянов продолжил славные традиции города.

В многолюдной, переполненной туристами Венеции на маршруте передвижения мошенника все-таки отыскался подходящий темный переулок. Уличных видеокамер тогда было мало. Купер давно обратил внимание на криминального вида арабов, предлагающих туристам розы. Араб протягивал наивному туристу розу, тот, уверенный, что это подарок, ее принимал и сталкивался с наглым требованием денег. Покидая отечество, Куприянов предусмотрительно захватил грим и хламиду бомжа. Образ бездомного был излюбленным перевоплощением Купера: валяйся, где хочешь и сколько хочешь, наблюдай. В Венеции, как и в любом крупном городе, по улицам шлялось множество опустившихся личностей, прибывших со всех концов мира. Куприянов заходил в туалетную кабинку кафе приличным европейцем, а выходил восточным бродягой. День за днем он просиживал на земле в переулке, поджидая жертву. Наконец, подходящий момент настал: адвокат за-нырнул в переулок, кругом никого. Купер вскочил и протянул розу. По-итальянски и по-английски адвокат пробубнил, что ему цветок не нужен. Как и подобает уличному приставале, фальшивый араб был настойчив – молча пихал и пихал свою розу. «Как ты меня достал, арбуз!» – по-русски буркнул адвокат, одной рукой взял розу, другой полез в карман за деньгами. Куприянов, якобы споткнувшись, навалился на жертву и нанес в область печени (как мы помним, он был левша) сильный, проникающий удар уже другой розочкой. Куперу пришлось наколотить много бутылок, прежде чем он остался доволен стеклянным острием. Коварный бандит подобрал на площади Сан-Марко труп разложившегося голубя и старательно тыкал в него розочку, напитав трупным ядом. Нападение в переулке было столь неожиданным и стремительным, что адвокат так и остался стоять с открытым в ужасе ртом, когда Купер выскочил из переулка. Розочка и хламида бомжа обрели покой на дне канала, там, где за историю города было выброшено немало подобных предметов. Венеция очень понравилась Куприянову.

Итальянские приключения стали пиком карьеры Купера. Деньги он потратил и опять был вынужден сшибать мелочевку, рыскать в поисках работы. Куприянов имел такой род занятий, что, невзирая на заступничество местного полицейского начальника, раз за разом отправлялся за решетку. Долгие отсидки превратили его в уркагана, от которого несмотря на джентльменство, внешне приличный вид и на то, что о зоне он совсем не любил вспоминать, за километр разило уголовщиной. За сдержанностью и спокойствием сквозили манеры, ужимки, ухмылки, по которым сразу становилось ясно, откуда выбрался этот хищник. Однажды я видел, как к Куприянову подошел пьяненький бомж и попросил милостыню. На лице Купера мелькнула улыбка-оскал. «На, угощайся», – сказал он и протянул бомжу огрызок недоеденного яблока.

После уже упомянутого неудачного ограбления инкассаторов и последующего заключения Купер оказался совсем на мели. «Ну, че? Как ситуация? Есть делюга какая?» – интересовался он у других соратников, как всегда оглядываясь по сторонам.

Как-то бродя по улицам с черными мыслями кого бы ушатать, Купер заглянул на огонек в кафе с пышным названием «Монако». Руководила заведением некая Пепси, получившая свое прозвище от бывшего мужа, губастого, кучерявого, похожего на негра, пожарного, которого все величали Пейсом. В сорок лет, имея двух детей, Пепси была стройна и всегда наряжалась во что-то короткое и облегающее. Она ярко красилась, закачала в лицо и губы дряни и издалека казалась весьма привлекательной. Будучи деятельной натурой, Пепси рьяно занималась барыжничеством, пускалась в многочисленные разномастные проекты, не гнушаясь банальным мошенничеством. В Купере она почуяла самца-защитника и взяла его сразу в оборот: сытно накормила, напоила растворимым кофе (другого в «Монако» не водилось) и повезла к себе. По дороге их машина застряла в снегу. «Покормили – теперь надо и поработать», – пошутил Купер, выталкивая автомобиль.

Куприянов осел у Пепси, все-таки сказывался возраст, да и надоело бесконечно «кочевать и стрелять». Через год совместной сытой, ленивой жизни у Купера даже выросло пузо, чего отродясь не бывало. Чтобы удержать одинокого волка и показать, как она его ценит, Пепси прикупила ему необходимый джентльменский набор: массивную золотую цепь, часы, а также подержанный черный BMW. Купер не мыслил своего существования без оружия, его внушительный арсенал был изъят при последнем обыске. С тоской Куприянов вспоминал о любимом Глоке 17: «Где нынче такой достанешь?» Ему удалось приобрести ТТ в сносном состоянии. Это, конечно, далеко не Глок, но «плетка» мощная и, что хорошо, из-за однорядного магазина, узкая – сунул ее за пояс или во внутренний карман куртки, и не видно.

Заручившись поддержкой Куприянова, Пепси стала вести свои дела смелее. Бойкая баба не гнушалась общения с блатными и построения с ними общего бизнеса. Со временем у нее назрел конфликт с авторитетами Бормотой и Шепелявым.

Непонимание возникло из-за древнего, построенного еще в советские времена продуктового магазина «Рыба-Мясо», которым в нынешнюю эру сообща владели бандиты и Пепси. Бормота был уверен, что Пепси подтыривает с выручки. Бормота и Шепелявый отправили свою молодежь во главе с перспективным пацаном Чих-Пыхом перетереть с Пепси, но их встретил Купер и послал куда подальше. Бормота и Шепелявый с утра засели в бане и пребывали уже в изрядном подпитии, когда появился Чих-Пых и доложил об итогах визита. В гневе Бормота схватил трубку и набрал Купера. Далее у человека с аватаркой Джулико Бандито из мультфильма «Приключения капитана Врунгеля» состоялась «интеллигентная» беседа с человеком с аватаркой Клетчатого из кинофильма «Приключения принца Флоризеля».

– Слышь ты, баклан, беспредельная рожа, подтягивайся к магазину!

– Ты с кем разговариваешь? Попутал, черт?

– Это ты начертил! Подтягивайся!

– Подтянусь!

Знал ли Бормота, кто такой Купер? Конечно, знал! Знал, что он даже в туалет ходит заряженный? Знал! Сильно под градусом были Бормота и Шепелявый, поэтому и раздухарились. Однако позвали с собой всех, кого можно. Двадцать человек набралось против Купера – что он сделает против такой толпы?

Этот вечер надолго застрял в памяти жителей нашего городка…

Центр, куча народа, к магазину «Рыба-Мясо» с буксами прибывают машины. Из них выходят человек десять бандитских физиономий. Бормота в медицинской маске, он местная знаменитость и поэтому решил не светить своим жалом. Остальная братва осталась в машинах. Появляется Купер, как всегда, один. Все происходит мгновенно. Разговор сразу начинается на повышенных тонах. Чтобы реабилитироваться перед «старшими», Чих-Пых бьет кулаком Куперу в лицо. Куприянов успевает закрыться плечом и чуть нагибается. Вдруг в его руках оказывается пистолет. Тульский Токарев – очень громкое оружие. Бах! Чих-Пых получает пулю в живот. Прохожие в ужасе разбегаются, братва шарахается от выстрела, Купер смещается немного назад. Бах! Падает Шепелявый. Купер еще смещается и стреляет влево из-под локтя. Бах! Бормота хватается за грудь. Купер посылает вдогонку братве еще выстрел и покидает место преступления. Через полчаса прибывшие полицейские обнаруживают троих мужчин: двое погибли на месте, один тяжело ранен, доставлен в реанимацию. В этот исторический вечер наш город лишился криминальной верхушки.

Осиротели гадюшники, где днями напролет кучковались за столиком Бормота, Шепелявый, Чих-Пых. Сплетничали, провожали глазами девушек и своими каторжными рожами пугали посетителей. В девяностые на Бормоту было совершено покушение: его машину взорвали. Авторитета сильно посекло, его башка вся была в шрамах и напоминала дуршлаг. Физиономии Шепелявого и Чих-Пыха по теории Чезаре Ломброзо тоже относились к типу прирожденных преступников.

Произошедшее у «Рыбы-Мяса» заснял видеорегистратор одного из автомобилей, припаркованных неподалеку. Кадры стрельбы показали по местным и федеральным каналам, они широко разошлись по сети. Знающие товарищи пришли к выводу: преступник отработал как профи. В обстановке эмоционального стресса, сопутствующей острой конфликтной ситуации, Куприянов действовал четко и правильно. Главное, общаясь с противниками, он занял позицию, при которой у него за спиной никого не оказалось. Ему удалось незаметно достать оружие, которое уже находилось на боевом взводе, и, смещаясь назад, навскидку с двух рук удачно произвести выстрелы. Было опасное движение при стрельбе из-под локтя (больше киношный прием, чем практическое действие), но Куприянов справился.

Знакомые Купера недоумевали, почему он отправился на встречу с целой бандой один, почему никого с собой не взял.

Известный в наших краях меценат, состоятельный человек с непростой биографией Александр Анатольевич по прозвищу «Северный десант» заявил, что знал Куприянова, и что тот не раз принимал участие в его экспедициях на Крайний Север. «Надежный человек, мужчина, такой в трудную минуту не подведет», – сказал о Купере Александр Анатольевич. Он вспомнил случай, как по льду Карского моря на снегоходах подходили к Диксону (самому северному населенному пункту России): «Ночью пересекали бухту. Я был ведущим. Вдруг в темноте наскочили на перемолотый кораблем-ледоколом лед. Мой снегоход бухнулся в воду. Я спрыгнул на льдину покрупнее, но снегоход удерживал. Первым, кто подскочил ко мне и протянул руку, был Саша Куприянов. Мы схватились, уперлись, подбежала остальная команда. Снегоход ушел в воду наполовину. Веревкой и руками мы его вытащили. Промокли сильно. К утру въехали в поселок, который уже хорошо знали, обсушились. Счастливы были, что спасли технику – иначе беда». Купер тоже когда-то носил берет ВДВ и, обратись он за помощью, Александр Анатольевич со своими людьми встретился бы с Бормо-той и его придурками и послал бы их куда напрашивались.

После расстрела Пепси напугалась, стушевалась и притихла. Ее несколько раз вызывали, она дала показания. Купер загасился. Никто не видел и не слышал его несколько лет…

Арестовали Куприянова в Москве. Поговаривали, что он погорел из-за бабы, с которой сожительствовал: будто избил ее воздыхателя и тем самым привлек внимание органов.

Понимая, что Купер вооружен и от него можно ожидать всего, что угодно, вплоть до взятия заложников, к его задержанию привлекли группу спецназовцев. На Купера накинулись со всех сторон, он был уложен на асфальт, обезоружен и избит до полусмерти.

На суде Куприянов вел себя дерзко, хамил судье, к прокурору обращался на «ты». Монотонный голос судьи, зачитывавшей приговор, раздражал Купера. Прокурор с рыхлым вторым подбородком и бесцветными рыбьими глазами принадлежал к тому типу чинуш, которых Куприянов яростно ненавидел.

Александр Анатольевич предоставил опытного, сильного адвоката, который выстроил серьезную линию защиты, но своей неуправляемостью Куприянов все портил. Он твердил, что прибыл на встречу безоружным и после того, как его начали избивать, выхватил у кого-то пистолет, хотя на камере было видно, что он вынул его из-за пояса. На все доводы Купер огрызался и упрямо стоял на своем. «Нет, так работать нельзя», – сказал адвокат Александру Анатольевичу.

Суд присяжных приговорил Куприянова к 17 годам строгого режима. Прокуратура обжаловала это решение, посчитав его недостаточно суровым. В результате пересмотра дела в областном суде Куприянову добавили еще 7 лет срока.

На суды ходила последняя жена Куприянова, с которой он официально не развелся и от которой у него был единственный ребенок. Этот малыш (Куприянов назвал его Львом в честь отца) страдал тяжелой формой аутизма. Из знакомых Купера мало кто знал, что у него есть сын, и что Александр очень любит его, и хоть не живет с семьей, но является заботливым отцом, который всегда помогает, чем может. Иногда на суды приходил дед Лева, отец Куприянова. Долгие годы он проработал на Гоп-Шлепе, так назывался индустриальный район в нашем городе и завод перлитовых изделий. До пенсии Куприянов-старший сколачивал ящики под тару для перлитовых изоляционных изделий. Мать Куприянова работала администратором в общежитии Гоп-Шлепа. Она давно умерла, во время его первой отсидки.

После расстрела у магазина минуло восемь лет. Куприянов вернулся в родные края. В гробу.

Какая эпитафия подошла бы одинокому волку? Пострадавший от Куприянова сказал бы: «Собаке – собачья смерть!» Опер, за которого Купер заступился в кабаке, не согласился бы с этим. Но Купер никогда не уходил, поджав хвост, он всегда давал отпор. В этом была его суть. Куприянов был жесток, но и жизнь с ним обходилась жестоко, била наотмашь. Однако он не ломался.

В раздумье я стоял у могилы. В весеннем небе происходили чудеса. Световой день быстро приближался к концу. Заходящее солнце распалилось словно уголь и подсветило облака пурпуром. Ветер подул сильнее.

Я не заметил, как подошел дед Лева. Мы поздоровались, отец Куприянова жил в соседнем доме. Он всегда был худощав, но сейчас казалось, что на его костях совсем не осталось мяса. Лицо вытянулось, заострилось, как утюг, под глазами набухли сизые мешки. За последнее время отец Куприянова сильно сдал, хотя всегда, несмотря на возраст, казался бодрым и полным жизни. На одной из спортивных площадок в парке нашего города висела табличка с фотографией деда Левы в спортивных трусах и надписью: «Эту площадку основал Куприянов Лев – энтузиаст, морж и спортсмен». В любую погоду старший Куприянов выходил в парк на зарядку и затем, по возвращении домой, ещё час выполнял упражнения, которые сам придумал. Физической формой Купер пошел в отца. Дед Лева, кстати, тоже являлся большим поклонником женщин. Однажды в газовом хозяйстве, куда мать отправила меня оплатить счета, я наглядно убедился в фамильном мастерстве Куприяновых очаровывать дамское общество. Распахнув дверь в газовую контору, увидев сидящих за столами угрюмых тучных сотрудниц, дед Лева просиял улыбкой и замер. Толстухи тоже притихли, кто-то даже перестал жевать. Пауза продолжалась. Дед Лева не собирался начинать беседу, а улыбался все шире и лучезарней. Сотрудницы начали недоумевающе переглядываться. Куприянов-старший словно пребывал в блаженном созерцании и, наконец, молвил: «Какие же красивые женщины!» Напряжение было снято, дамы заулыбались и быстро оформили деду нужные документы…

Я понимал, что лишний у могилы в данный момент, и собрался уходить. Но дед Лева взял меня за локоть. Я ощутил его крепкую костяную хватку. У старика тряслась покрытая неряшливой седой щетиной челюсть, по покрытому морщинами лицу ходили желваки. Он плакал без слез. «Не дай Бог в любом возрасте хоронить своих детей», – подумал я.

– Я здесь ненадолго. Будь добр, проводи меня, – глухо прошамкал старик.

Голос деда поразил меня еще больше, чем его внешность. Это был голос человека, стоящего уже одной ногой в могиле.

– Какой-то парень забрал у меня зарядное устройство для аккумулятора и не вернул. Машина не завелась, я пешком притопал.

Еще в 90-е Купер подарил отцу «Ниву». Тот ухаживал за ней с такой же любовью, как сын за оружием. Отлаженная, чистенькая «Нива» сохраняла вид нового автомобиля. Дед берег ее и выезжал крайне редко. Сейчас, глядя на него, я решил: «Хорошо, что не завелась».

– Конечно, провожу вас, – ответил я.

– Вожусь в гараже, подходит пацан, – старик разговаривал как будто сам с собой, – спрашивает: «Дедушка, есть подзарядное устройство?» Я говорю: «Да, возьми». Раньше мы всегда выручали друг друга… Больше я его не видел. Либо забыл вернуть, либо украл – не знаю…

Постояв несколько минут, мы двинулись в обратный путь. По дороге дед рассказал мне, что в зону, где сидел его сын, приезжал Пригожин, набирал бойцов в ЧВК «Вагнер». Сын согласился. А как еще вырваться? Ему ведь такой срок впаяли! Были сомнения по поводу возраста – 66 лет все-таки! Пригожин лично общался с сыном и принял положительное решение. Случилось это в июне, а уже в августе он участвовал в боевых действиях. В начале сентября Александр и его товарищ были ранены. Закопались в мусор рухнувшего строения и тем самым избежали плена. Ночью пробирались к своим, сын тащил товарища на себе несколько километров. Затем он попал в госпиталь, немного подлечился и снова отправился на фронт. 30-го октября пошел с группой в разведку. Их вычислили, стали долбить, сразу появились двухсотые и трехсотые. Начали отходить. Сашка опять получил ранение, но остался прикрывать. Противник тоже понес потери. Решив, что от наших засел отряд, враг откатился и подключил минометы. Тело Сашки смогли забрать только в феврале, когда заняли эту территорию. По февраль невестка получала боевые выплаты и переживала, что ее заставят вернуть деньги за несколько месяцев. Но в «Вагнере» заверили, что беспокоиться не надо.

Тело доставили в цинке. В морге сказали, что смотреть не стоит.

Я шел и думал, что такая смерть для Купера – лучший финал его жизни, ибо «мертвые срама не имут»…

Фантом и фатум

Повесть

А у вас и волосы на голове все сочтены.

Евангелие от Луки, 12:7

Мы недооцениваем умственные способности Господа, притворяясь, будто мы что-то собой представляем, в то время как мы просто казнимые за дело разбойники.

Редьярд Киплинг, «Конец пути»

В полдень в пятницу 20 июля 1714 года рухнул самый красивый мост в Перу и сбросил в пропасть пятерых путников. Мост стоял на горной дороге между Лимой и Куско, и каждый день по нему проходили сотни людей. Инки сплели его из ивняка больше века назад и показывали всем приезжим.

Это была просто лестница с тончайшими перекладинами и перилами из сухой лозы, перекинутая через ущелье. Поражены были все, но лишь один человек предпринял в связи с этим какие-то действия – брат Юнипер.

Благодаря стечению обстоятельств, настолько необычному, что в нем нетрудно было бы усмотреть некий замысел, этот маленький рыжий францисканец из северной Италии оказался в Перу, обращая в христианство индейцев, где и стал свидетелем катастрофы…..его взгляд упал на мост, и тут же в воздухе разнесся гнусавый звон, как будто струна лопнула в нежилой комнате, и мост на его глазах разложился, скинув пять суетящихся букашек в долину.

Любой на его месте сказал бы про себя с тайной радостью: «Еще бы десять минут – и я тоже…» Но первая мысль брата Юнипера была другой: «Почему эти пятеро?» Если бы во вселенной был какой-нибудь План, если бы жизнь человека отливалась в каких-то формах, их незримый отпечаток, наверное, можно было бы различить в этих жизнях, прерванных так внезапно. Либо наша жизнь случайна и наша смерть случайна, либо и в жизни, и в смерти нашей заложен План. И в этот миг брат Юнипер принял решение проникнуть в тайны жизни этих пятерых, еще летевших в бездну, и разгадать причину их гибели…в момент катастрофы созрело у него решение. Оно подвигло его на шестилетний труд – он стучал во все двери Лимы, задавал тысячи вопросов, заполнял десятки записных книжек, ища подтверждение тому, что жизнь каждого из пяти погибших была завершенным целым… В книге описаны последовательно все пять жертв катастрофы, собраны тысячи мелких фактов, свидетельств, подробностей жизни, и заключается она возвышенным рассуждением о том, почему именно на этих людях и в этот час остановился Бог, чтобы явить Свою мудрость. Однако при всем его усердии брат Юнипер так и не знал о многом и основном…

О доне Марии, маркизе де Монтемайор (одна из погибших на мосту) сегодня любой испанский школьник знает больше, чем узнал за все годы поисков брат Юнипер. Не прошло и века после ее смерти, как письма Маркизы (у брата Юнипера не было никакой возможности с ними ознакомиться) стали памятником испанской литературы, а ее жизнь и ее эпоха сделались предметом пространных исследований. Но ее биографы отклонились от истины так же далеко в одну сторону, как брат Юнипер в другую…

Торнтон Уайлдер, «Мост короля Людовика Святого»

Бразилия, штат Сан-Паулу,

Кампинас, 2005 год

Группа пьяных друзей пришла забрать свою подругу из дома для дальнейших развлечений. Мать этой девушки, сильно волнуясь о ней, проводила ее до машины и, держа дочь за руку, с трепетом сказала: «Дочь моя, езжай с Богом, и пусть Он тебя сохранит», на что она дерзко ответила: «В нашей машине уже нет места для Него, разве только Он поедет в багажнике…»

Несколькими часами позже матери сообщили, что этот автомобиль попал в ужасную аварию и все погибли. Сама машина была изуродована до полной неузнаваемости, однако полиция рассказала, что, хотя транспортное средство практически уничтожено, так что даже невозможно распознать его марку, багажник остался абсолютно невредимым, что совершенно противоречит здравому смыслу.

Каково же было всеобщее удивление, когда багажник легко открылся и в нем обнаружили лоток яиц – и ни одно из них не разбилось, даже не треснуло.

Чили, провинция Сан-Антонио,

комплекс мини-вилл вблизи курорта Альгарробо, 2018 г., февраль

– Я бронировала свой номер заранее, более чем за полгода! Основным требованием было наличие кровати «кинг сайз»! – чеканя каждое слово и гордясь при этом своим испанским, искусственно вводя себя в высокомерно-раздражительное состояние, вещала Нэйл, высокая угловатая голландка лет сорока.

– Да, сеньора! – кивнул управляющий, сухой старик с зализанными вверх седыми волосами. Его смуглое, с глубокими морщинами, волевое лицо патриция казалось невозмутимым и вызывало в памяти профиль на старинной монете. Управляющий держался с Нэйл любезно, но независимо, говорил учтиво, очень спокойно, но несколько устало. В глубине души он, возможно, презирал эту голландку, позволившую себе общаться с ним в таком тоне.

– Вчера, когда мы заехали, вы по умолчанию предоставили нам номер с двумя узкими кроватями.

– Извините, сеньора. Семья, которая заняла ваш номер, должна была уехать, но они продлили свое пребывание. К сожалению, других свободных номеров, аналогичных этому, у нас не было!

– Значит, надо было эту семью переселить в номер, в котором сейчас живем мы… И вообще, это чья проблема?

– Наша, сеньора, извините.

– Просто «извините» в данном случае неуместно! – отрезала Нэйл. – Вчера мне то же самое сказали при заселении. Мы приехали очень поздно, устали после дальнего перелета, и я не стала спорить… В Альгарробо вы претендуете на некий уровень, но не можете разместить гостей так, как они планировали и желают… У нас семилетняя дочь, и она спит с нами на большой кровати. Мы вынуждены были уложить ее спать на отдельную кровать, которая у вас стоит, между прочим, на высоких каменных основаниях! А мы с мужем еле уместились на одной. Так вот – ночью дочь с кровати упала! Наше и ваше счастье, что она не ушиблась! А если бы она разбила голову о кафель или о каменный угол?!

Срывающаяся в истерику тирада Нэйл не возымела никакого действия на управляющего: ни один мускул не шевельнулся на его лице.

– Это наша вина, сеньора! Мы предоставим вам номер – отдельный домик, он один из лучших в нашем комплексе, там есть веранда, бассейн, дополнительный душ на улице. Номер просторный, более двухсот метров, и в нем имеется кровать «кинг сайз». Также мы предоставим вам бесплатный массаж в нашем СПА-центре и дегустацию вин в винотеке.

Закончив учтиво-монотонную речь, управляющий тяжелым взглядом пронзил рыбьи серые, со светлыми ресницами глаза Нэйл, давая ей понять, что вопрос исчерпан.

– Я могу сейчас осмотреть этот номер? – спросила голландка, неожиданно присмирев.

– Конечно, сеньора. Сейчас я вызову багги, который вас довезет.

Нэйл зашла за горничной в стилизованный под бунгало домик, он стоял чуть поодаль от остальных, на окраине комплекса. Она прошлась по комнатам, бегло заглянула в туалеты и шкафы. Полы здесь были выложены кроваво-бордовой плиткой, такого же цвета шторы плотно закрывали огромные окна. В декорированных лепными львами комнатах стояли керамические вазы и блюда, на резных, темного дерева столиках лежали пестрые национальные скатерти, – все это было недорогим и продавалось местными умельцами на каждом шагу. Номер был огромным, но что-то в нем женщине показалось настораживающим, даже жутковатым. Чувство это было инстинктивным, необъяснимым. Решительная, марширующая походка Нэйл, какой она шла разбираться на ресепшен, исчезла. От мрачной, гнетущей атмосферы этого помещения к горлу Нэйл подступил комок, грудь сдавило… На потолке зала гудела массивная лампа-вентилятор. Нэйл, не зная зачем, в странном замешательстве уставилась на ее вращающиеся лопасти. Казалось, они должны были разгонять душный воздух, но почему-то вызвали у женщины приступ дурноты: голова закружилась, руки и ноги отнялись, похолодел затылок. И Нэйл овладел кошмарный безотчетный ужас.

– Мне не подходит этот номер! – бросила она горничной, выскочив из номера.

«Ты не первая, кто улепетывает отсюда!» – глядя ей вслед, подумала мужеподобная, с кожей цвета жженого сахара работница.

– Мне предоставили огромный люкс, но я отказалась от него! – выдохнула Нэйл мужу, несуразному малому с вытянутым, как в вогнутом зеркале, подбородком.

– Почему?

– Не знаю! Мне хотелось бежать оттуда без оглядки. Там нельзя оставаться, там мрак, негатив, которые ощущаешь каждой клеткой. Такое чувство, что за тобой кто-то наблюдает, и от этого можно сойти с ума.

– Не понимаю тебя.

– Я сама не понимаю, я говорю о внутренних ощущениях. Я не смогу жить в этом номере! В нем… как будто в нем живет фантом!

Муж исподлобья удивленно смотрел на Нэйл. После того как она во время родов потеряла ребенка, он уже не в первый раз замечал за ней странности. Тем более, она стала говорить странные вещи: например, что смерть человека, а именно форма его ухода в иной мир – это некий код, схема, которые живые должны расшифровать.

Не став спорить с супругой по поводу ее нынешнего, опрометчивого на его взгляд, решения, он лишь пожал своими костлявыми плечами и спросил:

– Как тогда будет спать маленькая чупакабра?

– Я снова ходила на ресепшен и договорилась. Сейчас принесут дополнительную кровать – она низкая, рядом постелют пледы.

– Догадываюсь, как ты достала этих туземцев! Надо спрятать зубные щетки!

– Сейчас положу их в сейф!

Там же, 14 октября 2017 г., около 10 часов утра

По дорожке, выложенной плиткой, по правую сторону от которой тянулись густые кусты, образующие сплошную цепь живой изгороди, а по левую располагались мини-виллы (за ними виднелась фосфоресцирующая линия океана), на завтрак не спеша направлялись двое мужчин. Оба были крупные, высокие, разговаривали на русском. Солнце уже начинало припекать, обещая к обеду разыграться не на шутку.

– Со сменой часовых поясов с моим организмом происходит какая-то несуразица, – трескучим голосом брякнул один из них, брюнет лет сорока пяти, с утиным носом и длинной шеей, которую он выгибал при разговоре, точно змея. В этом человеке чувствовалась какая-то внутренняя напряженность, едва скрываемая за излишней развязностью и веселостью. Одет он был в шорты, черную майку с надписью FBI и шлепанцы. Крепость его мускулистых рук, покрытых многочисленными татуировками, говорила, что он когда-то долгое время тягал гири и штанги и что сейчас, несмотря на заметно выпирающий живот и начинающие седеть волосы, находится в хорошей физической форме.

– Вчера под вечер меня срубило, провалился в сон. Просыпаюсь с ощущением, что полностью выспался, за плотными шторами брезжит какой-то свет. Думаю, надо идти в твою хижину, будить на завтрак, смотрю на часы, а там двадцать три тридцать восемь!

– Ничего, Марк, втянешься. Ты только вчера прилетел, тебе, кстати, повезло с погодой, обычно здесь в это время года значительно холоднее, – ответил второй. На вид ему можно было дать больше шестидесяти, кучерявые, полностью седые волосы обрамляли его лысоватый череп. Массивный живот, потрепанные, истасканные крупные черты лица говорили, что их обладатель в полной мере познал излишества. Одет он был приличней, чем его собеседник: в бледно-синее поло, светло-коричневые льняные брюки и такого же цвета легкие туфли на босу ногу, на руке красовались массивные золотые часы «Брегет». Мужчина слегка прихрамывал и опирался на деревянную трость. Он говорил тихо, значимо и почти всегда с долей иронии. Во всех его манерах чувствовались солидность, богатый жизненный опыт; возникало ощущение, что такой не растеряется ни при каких обстоятельствах. Сейчас он остановился у деревянного ограждения одного из бунгало. Его внимание привлек огромный, в виде конуса цветок с сочными, ярко-алыми перистыми лепестками. Тщательно выбрав нужный ракурс, он сфотографировал его на свой мобильный.

– О, смотри, Вениаминыч, теннисок! – Тип с утиным носом указал на расположенный возле бунгало корт, на нем одна пара женщин сражалась против другой. – Но что-то не слышно характерных ахов-охов! Я полагал – это главное в женском теннисе.

– А не умеют играть!

– Ты почему, кстати, без спутницы, падрэ? – фамильярно и опять же с показной веселостью поинтересовался Марк. – Что-то на тебя не похоже. Это что, старость? Или виагру не подвезли?

– Шути, шути.

– Ты же всегда появлялся со шлюхозаврами. Все пускали слюни, глядя на твой эскорт. Это был твой конек!

– Она приедет позже.

– А для меня подруга найдется?

– Найдется – обезьяна с пальмы!

Вениаминович шутил с утконосым более жестоко, «на отвяжись», не заботясь, какой это произведет эффект. Его раздражала фамильярность.

– Я с месяц назад видел твою последнюю жену… – сменил направление темы Марк.

– А я рад, что ее давно не видел!

– Она интересовалась, не собираешься ли ты написать завещание?

– Напишу обязательно, укажу в нем, что оставляю ей камни из почек. Я их не выбрасываю, каждый стоил мне неимоверных страданий, как и жизнь с ней. Она потом сможет сделать из них колье. В этом будет что-то символическое.

– Хе-хе. Добрый и расточительный ты старый мамонт!

Они подошли к большим железным клеткам, там сидели огромные попугаи ара. Рядом возился худой чилиец в потертом синем комбинезоне, высоких резиновых сапогах и соломенной шляпе с длинными полями, на шляпе тоже сидел попугай.

– Колоритный персонаж! – заметил Марк. – Похож на героя американских триллеров или ужастиков… Ходит, убирает, чистит клетки, кормит попугаев, а потом в конце фильма выясняется, что именно он заколбасил всех студентов или туристов, а также тех, кто приехал их искать… Похож на актера Дэнни Трехо на пенсии.

Вениаминович поздоровался со стариком и перекинулся с ним несколькими фразами на испанском, затем подошел к клеткам, медленно вынул из кармана брюк небольшой пакет с хлебом и стал кормить птиц.

– Не пойму, – сказал Марк. – В тебя вселился ведущий передачи «В мире животных» Дроздов?

Вениаминович оставил этот вопрос без внимания.

– Уже не в первый раз замечаю, что у чилийцев свой испанский, они как-то проглатывают окончания, – заметил он, больше разговаривая сам с собой.

– Хочу здесь осесть, Вениаминыч! – вдруг уже серьезным тоном сказал Марк.

Его собеседник продолжал молча кормить птиц. Утконосого это чуть покоробило, и он опять перешел к приколам.

– Представляю себя возлежащим под зонтиком от солнца в шезлонге у океана, подходят местные, целуют руку, говорят: «Хотим вам выразить свое уважение, дон Марко!» – и суют баблище.

Вениаминович хмыкнул.

– Я полагаю, более реалистична другая картина. – Он бросил последний крупный кусок хлеба, который ара целиком жадно проглотил. – Останешься здесь, чтобы не сдохнуть с голода, освоишь профессию аниматора. Наденешь костюм Человека-паука и будешь в этом обтягивающем трико с пузом развлекать местных сопляков, показывая фокусы и кувыркаясь…

– Не смешно!

– А кто говорил, что будет весело?!

Вениаминович отряхнул руки от крошек, и они продолжили путь.

– Я сейчас на мели! – признался Марк.

– Догадываюсь.

– Вернее, я в полной жопе!

– Ты туда давно и целенаправленно стремился!

Утконосый сделал вид, что не заметил это едкое замечание. Он озвучивал то, ради чего, собственно, и прилетел в Южную Америку.

– Честно признаюсь – хочу сесть тебе на хвост, Вениаминыч. Ты ведь плотно в Никарагуа влез, в Чили к чему-то принюхиваешься – подтяни меня в какую-нибудь тему.

– Здесь нет никаких тем, они все остались там, в Москве. Здесь для меня только одно направление деятельности – сохранить, удержать хотя бы то, что имею… Да и кем я тебя возьму – просто хорошим парнем?

«У такого не допросишься и туалетной бумаги, не то что помощи», – подумал Марк. Он догадывался, что получит подобный ответ, и решил пока замазать все шуткой – вышло нервно, пошло и на грани дозволенного.

– А что, создадим здесь секту, придумаем учение, наберем последователей. Ты же был хиппи, неформал в советской юности, правильно я понимаю?

– Я был фарцовщиком, там присутствовала экономика.

– Замечательно! И здесь все поставим на финансовые рельсы. Будешь нашим вождем, гуру, Великим Инкой. Представляю тебя в клешах и амулетах. А можно наклеить на лысину ирокез. Я всегда подозревал, что в душе ты матерый кришнаит и нудист. Обратим в свою веру местных баб: старых-молодых, толстых-худых, красивых-страшных. Смысл учения: неважно, с кем спать, они для нас все одинаковые, и в этом истинная свобода! Мы дарим, растолковываем им свое учение – они переписывают на нас имущество и несут баблище. Будем жить в окружении толпы почитательниц, а звать их будем сестрами!

– У тебя словесный понос? Завязывай, иначе примешь мои искренние оскорбления.

– Не видел тебя вечность, соскучился – хочется поприкалываться, пошутить.

– От таких шуток в зубах бывают промежутки.

– Ух, какая! – неожиданно выдохнул утконосый.

Дорожка, по которой они шли, местами извивалась, и когда собеседники вынырнули из-за очередного поворота, то наткнулись на эффектную брюнетку со сногсшибательной фигурой и губами-плюшками в донельзя коротких драных джинсовых шортах, причем особенно коротки они были сзади. Она была в компании коренастого, стриженного ежиком, рыжеволосого мужчины лет 45–50 с красным, выгоревшим на солнце лицом. Они смотрели куда-то за кусты, где в низине виднелся заболоченный ручей, и бросали туда сучки дерева.

– Думал, что сбежал от эпидемии ботокса, – тихо сказал Вениаминович, – но это пагубное явление теперь везде.

Неожиданно они услышали тягучий московский говор.

– Я па-а-апала! Но он даже не шелохнулся!

– Физкульт-привет! – поздоровался с соотечественниками Марк.

– Доброе утро! Здесь английская речь за редкость, а русская – вообще в диковинку! – учтиво, но все так же спокойно и значимо произнес Вениами-ныч. – Что выделяет наших на отдыхе, а также что их объединяет – так это горячее стремление чем-нибудь расшевелить спящего крокодила.

Пара изумленно уставилась на Вениаминыча. Девушка и еще более – ее спутник ощутили, как их царапнули серые, спрятанные за седыми бровями глаза. Оба почувствовали себя объектами внимательного изучения и оценки.

Марк быстро перешел на наблюдение за застывшей в темной воде рептилией:

– Такого гада простой веткой не возьмешь, надо в него бутылку шампанского бросить!

– Не поможет! – коротко произнес спутник девушки. Щуря глаза, вокруг которых виднелись остатки крема от загара, он тоже вернулся к интересующему всех предмету.

– Почему?

– Это макет!

Альгарробо

Бассейн «Сан-Альфонсо-дель-Мар»[3]

Те же сутки. Полдень

Развалившись на светлых тканевых диванах, Марк и Вениаминыч заканчивали обедать. Ресторан, где они расположились, представлял собой чистенькое заведение, состоящее из небольшого одноэтажного здания и двух десятков столиков на улице, отгороженных друг от друга тентами. Полотна тентов с одной стороны были приподняты, отсюда открывался великолепный вид на океан и отделенную от него узкой полоской суши огромную, уходящую к горизонту лагуну-бассейн, справа над которой нависали многоэтажные тумбы отелей. Солнце в этот час палило нещадно. Под ясным лазурным небом океан искрился и сверкал. Где-то вдалеке по нему тихо скользил парус. На пляже перед отелем шумела толпа, среди общего гула выделялись отдельные возгласы, всплески, звуки музыки. Находящийся вдали от этого улья ресторан казался оазисом спокойствия. Несмотря на жару и удушливые порывы идущего с суши теплого ветра, здесь стояла мягкая полудрема. Лишь только изредка лучи солнца прорывались через открытые участки тента, обливая все потоками света.

Вениаминыч и Марк плотно налегали на морепродукты. Утконосый уже успел нахлестаться местным душистым белым вином, его лицо покраснело, глаза сделались стеклянными. Вениаминыч приступил к пище как гурман, ел медленно и со знанием дела, внимательно наклоняясь над тарелкой, рассматривал и нюхал чуть ли не каждый кусочек, делал глоток вина, полоскал себе рот, затем глотал и шлепал губами. Пил он сдержанней, но тоже немало, от чего стал словоохотлив, начал развернуто отвечать на вопросы утконосого и вскоре завладел беседой, тема которой его крайне интересовала.

– Завидую твоей памяти! Как ты вообще смог вспомнить этого типа спустя двадцать лет? – спросил Марк, опрокинув в себя очередной бокал.

– Я тебе уже сказал – это аяваска, ее действие и последствия. Конечно, у меня были сомнения, но я сходил на ресепшен и аккуратно пробил. Действительно – Олег Ширяев.

– Я и фамилию его давно позабыл.

– И я думал, что позабыл, а увидел – вспомнил. Аяваска не врет!

– Из чего готовят эту дурь?

– Основная составляющая – отвар лианы, к нему добавляются еще разные ингредиенты – как правило, листья растений; у каждого шамана свой рецепт.

– Зачем ты ее вообще хапнул?

– В последнее время я совсем загнулся по здоровью. Больше десяти приступов почечных колик у меня было за год, камни выходили огромные. Боль нестерпимая. Мне перестало помогать болеутоляющее. Если колоть по вене, то немного притупляется боль, но не уходит. Никакое лечение, поездки на воды – никакого эффекта. Знающие люди в Никарагуа посоветовали почистить себя аяваской. Есть разные виды лечения: европейский – ты принимаешь медикаменты, восточный – тебе ставят иглу, а есть медицина индейцев Амазонки. К ней и относится аяваска. За ней я и отправился в Перу.

Вениаминыч налил себе бокал, причмокивая, не спеша выпил его и продолжил. Марк, слушая, думал, что этот рассказ отличался от других его, как правило, ироничных монологов серьезностью и художественностью. Иногда складывалось впечатление, что говорит кто-то иной – ищущий смысл жизни романтик, а не прожженный циник и мизантроп.

– Это было всего неделю назад. В Лиме я сел на маленький самолет, который, поднявшись на небольшую высоту, доставил меня в местечко Икитос. Это был, пожалуй, самый зрелищный, необычный мой перелет, хотя я путешествовал таким образом немало. Мы парили над океаном, над горами с заснеженными вершинами, летели над бескрайними просторами джунглей, наблюдая сверху широченную извивающуюся ленту – Амазонку. В Икитосе я пересел на моторную лодку, и она словно увезла меня в доисторические времена. Я видел удивительные и дикие места: тропические деревья, склоненные над водой, забытые богом поселки с бунгалами на сваях. Лодка эта несла меня навстречу мистическому, таинственному обряду, к которому я готовился две недели. Я не спал с женщинами, соблюдал диету, исключил алкоголь, мясо (кроме курятины), сыры, цитрусовые, острое, соленое, сладкое, специи. Выдержать диету оказалось очень непросто! Жизнь без соли и сахара невыносима! Я и подумать раньше не мог – сколько же эмоций и стимуляций мы получаем от еды! Наконец, я прибыл к шаманам в затерянное в тропических дебрях местечко. Меня разместили в домике с крышей, покрытой сушеными пальмовыми листьями, а стенами служили привязанные к каркасу москитные сетки. Электричество давали пару раз в день. Пришло время ложиться спать. Ночью джунгли не спят. Что-то кругом шуршало, ползало, издавало звуки. Лежа на кровати, я мог наблюдать за Луной, за звездами; в чаще мелькали какие-то светлячки. Я ощутил себя внутри природы, грезил о чем-то – величественном, глобальном. Иногда налетал ветер, через москитную сетку он проникал внутрь и дотрагивался до моего лица. Время от времени я забывался сном. Утром вдруг начался ливень, он шел сплошной стеной, резко похолодало. К обеду дождь прекратился, выглянуло солнце. Я поел и уже до восьми вечера, до церемонии приема аява-ски, больше к еде не притрагивался. Мне предложили персональную церемонию, но я что-то растерялся и присоединился к группе канадцев.

В большой круглой хижине вшестером мы приняли из рук двух шаманов глиняные кружки с коричневой неприятно-горькой жижей, которую они налили из большой пластиковой бутылки с этикеткой «Фанта». Процесс начался. Я имел представление, что меня ждет: знал, что придется бегать в туалет, что будет рвота, понимал, что начнутся видения, – мне рассказывали об этом. Но насколько эффект будет мощным и чувствительным, даже не предполагал! Как описать пережитое и увиденное – я не знаю. Таких слов нет, таких красок и цветов не существует в реальном мире! Я увидел у сидящих рядом со мной ореолы, затем эти люди стали светиться фантастическими цветами: фиолетовыми, неоновыми. Вдруг ловлю себя на мысли, что боюсь взглянуть на себя. Боюсь просто до сумасшествия, до смерти… Наконец, украдкой пытаюсь посмотреть и – замираю от ужаса! Я вижу, что я черен как уголь и чудовищен.

– Самокритично! – хмыкнул утконосый. Но Вениаминыч, казалось, не заметил этого и продолжал:

– Я кричу, но из горла вылетает дикий, животный рык. И он продолжается, даже когда судорога закрывает рот. Я умираю, вижу смерть. Не дай бог кому-нибудь пережить подобное! Это был не просто глюк, а абсолютно реальное физическое ощущение – невыносимое. Не зря индейцы Амазонки называют аяваску «лозой мертвых» и «веревкой смерти». Я начинаю каждой клеткой ощущать свои грехи с самого рождения. Вижу малыша, которого в детстве обидел и унизил, вижу его глаза. И дальше, дальше, последующие грехи моей жизни, как на кинопленке, с дикой скоростью. Я увидел свои поступки глазами своих жертв. Осознал, ужаснулся. Видел зло, которое сотворил, объемно, с разных ракурсов. Меня разрывало, это был бесконечный, мучительный кошмар. Периодически его рассеивал шаман.

– Как рассеивал?

– Ты блуждал когда-нибудь в тумане?

– Ну!

– Видел, как туман рассеивается? Так и мой ужас рассеивался под действиями шамана. По всей видимости, он чувствовал, что со мной происходит, и своим монотонным пением, окуриваниями рассеивал тревогу, в которую меня затягивало и от которой я умирал. Когда шаман ко мне тянулся, я реально видел, каку него удлинялись руки… Я осознавал, что натворил в жизни. От этого понимания нельзя было никуда скрыться или сбежать. Из всех щелей из меня с болью начала вырываться разная гадость. Приступы рвоты были такие, что казалось, я блюю внутренностями. Когда мне нечем было блевать, я ревел как зверь, меня скручивало, душили спазмы, которые по силе были такими, что, казалось, ломали ребра. Я не помню, сколько раз я бегал на улицу – в туалет, там из меня тоже выходило, вырывалось что-то мерзкое. Я как-то посмотрел на это – б-р-р-р!

Там, на улице, я взглянул на небо и увидел, что звезды кружатся с тошнотворной быстротой. Я умирал от понимания того, что разорвал столько судеб, стал причиной такого множества страданий. Я прошел через боль этих людей, проникся ею, впитал ее. Мной овладело нечеловеческое чувство жалости к жертвам. С Ширяевым вышло очень жестоко. Я видел и его, был им, вместил в себя его муки. Поэтому сейчас его узнал.

Иногда в этой безумной кошмарной свистопляске случались просветы. Это было похоже на лучи света, которые прорезают кромешный мрак. Они сияли величием и райскими красками – я видел перламутровые облака, ультрамариновое небо, лазурные воды. Это были настоящие мир и жизнь. И осознание, что я привнес в эту красоту боль, слезы, кровь и дерьмо, – размозжило, растерло меня. Я снова стал умирать, и мне помог шаман, он полил мне голову водой. Я на него взглянул и увидел этого человека стоящим на фоне живописного, чудесного плато. И это меня даже не удивило, хотя точно знал, что мы находимся в хижине для церемонии.

В таком состоянии я дожил где-то до 5–6 часов утра. Затем меня еще раз сильно вырвало – как показалось, какими-то черными змееподобными существами… И потом начало отпускать. Опять закрутились образы, краски, но в этом калейдоскопе я ощущал чье-то присутствие, как будто изучающее меня изнутри. В потоке обрывчатых картин и замысловатых узоров моя душа услышала четкий женский голос. Вот что он сказал: «Ты знаешь и предупрежден. Анаконда видит тебя и в любой момент убьет, когда захочет и как захочет».

– Явная бесовщина!

– Я слышал, что верующие легче переживают действие аяваски, они могут читать молитвы. Но я атеист, мне некого было просить о помощи. Считается, что церемонию аяваски можно еще несколько раз повторить. Русские, как мне сказали, наиболее устойчивы к аяваске и выдерживают с десяток церемоний. Знающие люди рассказывали, что каждая из них не похожа на другую, но мне хватило одной, больше не способен в себя вместить. Это самое сильное и страшное впечатление в моей жизни. Стресс, потрясение, тяжелый удар, от которого я как бы проснулся и почувствовал себя легче и свободней. По-иному стал относиться к миру и к природе.

– Я и вижу: фотографируешь цветочки, кормишь птиц, скоро начнешь отпускать в небо жучков, мух, пойдешь обнимать деревья, будешь говорить, что они – твои братья.

– Прошла неделя после церемонии, и я до сих пор под впечатлением.

– Короче, под кайфом! Так все описал! У меня сердце защемило, в горле комок!

Вениаминыч не посчитал нужным реагировать и на эти едкости. Он рассказывал сам для себя, стремясь уяснить пережитое. Ему казалось, что он ухватил какие-то детали пазла и, наконец, стал складывать цельную картину. В его мозгу пришли в движение некие процессы, которых ранее он не ощущал.

К их столику подошел менеджер ресторана – похожий на гиппопотама массивный лысый негр в белом костюме, в часах на синем ремешке и очках в синей оправе. Его толстенный, со складками затылок был весь покрыт капельками пота. Менеджер поинтересовался, все ли понравилось.

– Спасибо, Миша! – ответил Вениаминыч по-русски в своей спокойной значимой манере.

– Миша – это Мигель? – поинтересовался Марк.

– Какой ты способный!

Между тем гиппопотама сменил носорог – тоже толстый и тоже лысый негр-официант с огромным вздернутым носом и крупными, как валики, губами. Он был в белых брюках, футболке и черных ботинках, высотой подошвы похожих на ортопедические. Он принес счет. Вениаминыч сделал знак рукой, чтобы носорог подождал, заглянул в счет, положил туда купюры и сказал, что сдачи не надо. Носорог поблагодарил и, весьма довольный, чуть ли не вскачь умчался.

– Как ему не жарко в таких галошах? – поинтересовался утконосый. – Смотри, ломанулся, а из заднего кармана все посыпалось: ручка, блокнот… Эй, амиго, камрад!

Носорог оглянулся, утконосый указал ему на упавшие вещи.

– Аншлаг у бассейна сегодня. Погода… Да и выходные! – задумчиво произнес Вениаминыч. Он смотрел на толпу, шумящую у кромки бассейна, на огромное солнце, бьющее из синей бездны, но мысли его были далеко.

Из-за поворота лагуны выползло плавучее кафе на плоту, покрытое сверху только тканевой крышей. Даже издалека чувствовалось, что на этой посудине царят толкотня и гам. Вскоре с нее зазвучали местные ритмы.

– Странное дело! – ковыряясь зубочисткой в своих ровных белых имплантатах, заметил Вени-аминыч. – В такой дыре, на краю света встретить рожу даже не из прошлой, а из позапрошлой жизни!

– Помнится, миллион долларов получили с бедолаги! – ввернул утконосый. – Может, устроить ему вторую серию и похитить новую бабу? Я начну вести с ним переговоры, скажу, что хочу пообщаться вот в каком формате, и… как дам оплеуху для памяти! Если нет для меня законной деятельности – будем жить по принципу «хорошими делами прославиться нельзя». Создадим конкуренцию MS13, Марэ Сальватруче.

– Здесь таких нет. Они действуют в Сальвадоре, США.

– Ширяеву объявим, что он попал в лапы Марка Сальватруче. Напомню ему, как его жена все ныла мне: «Лучше убей!»

– Ладно, вставай, Сальватруче. Тебе было мало российских тюрем, хочешь заехать в чилийские?

Они поднялись, вышли из-под своего тента и замерли – по дорожке от ресторана быстро, не оглядываясь, удалялся Ширяев.

– По ходу, он рядом сидел и грел уши! – вымолвил Марк.

Вениаминыч угрюмо смотрел Ширяеву вслед. Он был зол на утконосого. «Свяжешься с дураком – сам начнешь притягивать глупости», – подумал он.

– Если похищение отменяется, пойдем кормить попугаев, – хмыкнул Марк.

Московская обл., г. Клин.

19 марта 1995 г., около 11 ч. утра

С первой встречи она поразила его, как бы заколдовала чем-то. Это был фатум.

Ф. М. Достоевский, «Подросток»

Уставший и изможденный после ночной гулянки с однокурсниками, Олег Ширяев влез в автобус, направляющийся в Москву. Он спал всего несколько часов, и невыветрившийся хмель до сих пор гулял в его голове. Автобус был почти пуст, он недавно прибыл на остановку, водитель ожидал притока других пассажиров. Олег собирался расположиться на передних рядах, но, заметив в середине салона миловидную женскую головку, двинулся к ней. Девушка, на вид ей было лет 17–18, была погружена в чтение, она подняла взор навстречу приближающемуся Ширяеву, безучастно посмотрела, как бы сквозь него, и вновь опустила глаза в книгу. В мгновение ока в Олеге все перевернулось, он увидел зелено-голубые глаза с черной каемкой вокруг зениц и правильные, точеные черты лица. Прядь темно-русых длинных прямых волос соскользнула девушке на щеку, не отрываясь от чтения, она поправила ее своей белой, словно фарфоровой кистью. Олег весь опешил и постеснялся плюхнуться рядом с ней, как наметил ранее. Его воли хватило лишь на то, чтобы не пройти дальше в хвост салона, а расположиться параллельно с девушкой через проход, так же, как и она, у окошка.

Краем глаза он продолжал рассматривать красавицу. Ворот ее черного пальто был приподнят и оттенял чудесный профиль. Лоб девушки был высоким, губы – чуть полными. Но счастье его закончилось, когда грузная пожилая женщина уселась возле девушки, полностью ее загородив. Олег корил себя за малодушие, он представлял, как спросил бы у красавицы: «У вас не занято?» – и приземлился бы рядом с ней, а затем попытался бы завязать беседу. Автобус тронулся. В течение поездки Олег то наклонялся, чтобы якобы завязать шнурки, то пытался привстать, как бы регулируя обдув вентиляции, стараясь взглянуть на нее, но женщина рядом с девушкой была столь массивна, что не оставила Ширяеву шансов. Для себя он уже твердо решил, что, когда автобус прибудет в Москву на Речной вокзал, уже на улице он попытается заговорить с красавицей.

Олег понимал, что он не в форме, имеет помятый вид и, скорее всего, от него разит алкоголем, но раньше в подобных случаях это никогда не мешало ему знакомиться с дамами. Гораздо хуже, что сейчас он взвинчен ожиданиями и размышлениями и ему сложно будет естественно начать беседу. Пока Ширяев тешил себя надеждой на знакомство, автобус въехал в Химки. Девушка вдруг встала, с трудом протиснулась через соседку. Олег успел увидеть лицо, которым, как ему показалось, можно покорить мир, короткое черное пальто, черный шарф, джинсы и, кажется, рюкзачок. Красавица быстрым шагом подошла к водителю и что-то ему сказала. Водитель включил поворотник и стал прижиматься к обочине. Олег понял, что она сейчас выйдет. Вскакивать и бежать за девушкой Ширяеву показалось глупым. Он знал, что это единственная возможность не упустить ее из своей жизни, но какая-то сила опять отняла у него волю и пригвоздила к креслу. Автобус притормозил у остановки, открылась дверь, девушка выпорхнула, автобус двинулся дальше. Олег припал к окну и успел – еще раз взглянул на удаляющийся от него, как он ощутил сейчас, смысл жизни.

Случается, когда встречаешь изящный женский лик, душа вмиг просыпается, словно ее хлестнуло что-то, и остается в приятном смутном беспокойстве и чувственном возбуждении, затем это ощущение потихоньку улетучивается. Иное произошло с Олегом – в нем пронеслась буря. Облик девушки отпечатался, овладел, захватил и сковал его. В Ширяева вселилась одержимость образом красавицы, он словно попал под гипноз и стал принадлежать ее глазам, губам, овалу лица, волосам. Многое в ее облике он додумал и нафантазировал. Он мотался в Клин, где проживали его приятели по институту, в компании которых он бражничал ночь перед этим событием. Он захаживал на местные дискотеки, в учебные заведения, молодежные кафе, пытался даже выспрашивать о незнакомке. Запомнив день недели и час, когда раскололось его существование, он в это же самое время простаивал на остановке автобусов, следующих в Москву, пытаясь отыскать в толпе заветное лицо. То же он проделывал и в Химках, бродил даже по дворам домов, стоявших вблизи той остановки. В красавице, которую он видел так недолго, для него теперь сосредоточилась вся вселенная, хотя порой он спрашивал себя: не причудилось ли ему это все?

Шли годы, у него были девушки, но такого любовно-созерцательного шока, ощущения, что в душе все разом переворачивается, больше не повторялось.

Олег обладал недюжинным темпераментом, кипучей энергией, но выдержанным характером. Шла вторая половина девяностых, и уже на последнем курсе института (а Олег учился в Московском государственном строительном университете) он занялся бизнесом и сильно преуспел. В Москве шел строительный бум, город рос и нуждался в новых жилых и нежилых квадратных метрах. Ширяев недолго поработал у знакомых, а затем создал свою строительную компанию и всего за несколько лет превратился в состоятельного человека.

Как и у многих строителей, у Ширяева вскоре пошли судебные тяжбы то с заказчиками, то с субподрядчиками, то с поставщиками и другими организациями. В правовом отделе его компании появилась активная девушка – юрист-адвокат по имени Шахноза. Она обладала посредственными знаниями права, но компенсировала этот недостаток колоссальной работоспособностью и ловкими выступлениями на процессах. Шахнозе недавно исполнилось 24 года, по отцу она была восточных кровей. Имела высокую стройную фигуру, большой рот, громадные, кипящие смолой глаза и слегка грубоватый голос. Ее черные волнистые волосы лежали настолько густо и объемно, что, казалось, их с лихвой хватит на две головы. Было известно, что от первого брака у нее есть малолетний сын, который проживал с ее матерью. Кем был ее муж и почему они разошлись, никто не знал, а сама Шахноза помалкивала. Ум этой девушки находился в постоянном возбуждении – страстном, подвижном, рисующем планы. Шахноза была очень целеустремленная, она вцепилась, как бульдог, мертвой хваткой в Ширяева, и вскоре они начали сожительствовать. Она скрутила Олега животной, физической близостью. Ее рот, глаза, казалось, всегда дышали страстью. Ширяеву чудилось в ней что-то дикое, предназначенное для плотских наслаждений. Он ощущал себя конкистадором, который стал жить с туземной девушкой. Олег и Шахноза занимались любовью везде: в офисе, машине, ресторанных туалетах, и инициатором близости всегда была Шахноза. Одевалась она сексапильно и с вызовом, сверхкороткая юбка считалась ее униформой. Никогда Олегу еще не приходилось иметь дело с женщиной такого бешеного, необузданного нрава. В интимные моменты она стонала, страстно извивалась и затем, пресытившись и утомившись, если это было ночью дома, тут же мирно засыпала.

Ум Шахнозы был довольно примитивен, интересы обыденны, все ее желания главным образом сводились к обретению благополучия для себя и сына. С ней можно было долго разговаривать о ресторанах: где какая кухня, какое обслуживание; о клубах и посещающей их публике, об одежде, бутиках и брендах. Особенно ее интересовали сплетни об отношениях, и желательно – с надрывом: кто кого бросил, кто кому изменил или у кого вдруг обнаружилась беременность. Перемалывание косточек своим знакомым и подругам ей было недостаточно, и она пачками смотрела скандальные передачи по ТВ и заставляла Олега участвовать в их обсуждении. Остальные темы, к примеру книги, музыка и даже кино, Шахнозу мало интересовали. После переезда к Ширяеву она тут же забросила работу и стала хозяйничать в квартире, которую решила видоизменить под свой вкус. Она всегда требовала к своей персоне повышенного внимания и регулярно терзала Олега вопросом, насколько сильно он ее любит. Дома Шахноза ходила всегда едва одетой, а спала абсолютно голой. Она отличалась крайне больной, сумасшедшей ревностью, устраивала дикие сцены из-за малейшего, как ей мнилось, внимания Олега к любой юбке. В отношениях Шахноза была требовательна, не сомневалась, что Ширяев должен содержать ее и сына, тратить крупные суммы и дарить подарки, которым радовалась искренне и по-детски. Олег после бурного полугодичного сожительства с Шахнозой понял, что вскоре будет вынужден жениться.

В пылу страстных отношений с Шахнозой в сознании Олега, бывало, всплывали глаза девушки, которую он так глупо когда-то упустил по дороге из Клина. Как заноза в сердце, в нем жила память о ней, и он не стремился эту занозу вытаскивать. Даже спустя годы образ, промелькнувший на несколько мгновений, приятно волновал его душу. Ему представлялось, что он не сможет быть счастливым, если каким-то образом не закроет с ней вопрос. Также в его голове плотно засела цитата из книги Коэльо «Алхимик»: «Когда чего-нибудь сильно захочешь, вся вселенная будет способствовать тому, чтобы твое желание сбылось». В глубине своего существа Ширяев верил, что достоин того, чтобы с ним произошло нечто необыкновенное. Кроме воспоминания, у Олега ничего не оставалось, и он решил эту память как-то материализовать. Он поехал в Клин, сфотографировал автобусную остановку, затем в Химках заснял место, где девушка вышла, на обратных сторонах снимка указал время, дату и год, когда это произошло. Получившиеся фотографии он положил в конверт и запечатал его. Не стал указывать на конверте адресата, а просто написал на нем: «Прошу». Олег примотал это послание скотчем к огромной петарде и во дворе своего загородного дома запустил ее в небо. «Только бы она не упала обратно мне на голову!» – подумал он. Но петарда взмыла куда-то ввысь и к Ширяеву больше не вернулась. Вскоре ему на голову свалилось нечто совсем иное.

События, которые могли бы произойти в июле 2017 года

8 июля 2017 г., около 11 часов утра,

Франция, Ницца

Море играло сине-изумрудными цветами, у самого берега светлело, облизывая его тихой белой мутной волной. Стоял невыносимый зной, солнце застряло в зените и жестоко жгло. Бредущие по Английской набережной прохожие старались держаться в тени зданий и пальм. Проходя мимо отеля «Негреско», некоторые зеваки бросали любопытный взор на его помпезный стеклянный вход. Там царила типичная богемная атмосфера. В припаркованный черный «мерседес» срочно загружался багаж. Швейцар, высокий, под два метра, атлетичный негр, и седовласый портье, оба в униформе в стиле XVIII века (коротких темно-синих куртках и пурпурного цвета панталонах), таскали многочисленные, разные по размерам и формам чемоданы и сумки марки «Луи Вьюиттон». Тут же крутился менеджер Андреа, худенький живчик в очках лет тридцати пяти.

– До свидания! Жаль, что раньше уезжаете! – сказал он на неплохом русском, протянув руку Олегу Ширяеву.

– Ну, хорошего понемножку! – прощаясь, ответил тот.

Швейцар негр услужливо открыл ему водительскую дверь взятого напрокат «мерседеса». Олег сунул ему в руку двадцатиевровую купюру и сел за руль. В салоне уже сидела вся семья Ширяевых. Максимально отодвинув назад пассажирское кресло, вытянув вперед обгорелые на солнце ноги, сидела Шахноза, сзади расположились двадцатичетырехлетний Рустам, шестнадцатилетний Максим и маленький годовалый Володя, которого недавно с трудом уложили – он спал в детском кресле.

«Мерседес» тронулся. Поспешному отъезду Ширяевых из «Негреско» предшествовал ряд странных событий.

Семья прибыла в Ниццу три дня назад, первоначально планировалось, что они пробудут здесь две недели. Ширяевы остановились в большом, богато декорированном люксе с портьерами из шелка, антикварной мебелью и видом на бухту Ангелов. В последние годы Шахноза стала очень капризной и требовательной к уровню сервиса и превратилась в настоящую грозу администраций известных дорогих отелей. Зайдя в номер, она тщательно проверяла его на предмет чистоты, заглядывала во все уголки, выворачивала постели: проведение подобного контроля она частично позаимствовала у ведущей известной передачи. Редко обходилось без вызова горничной и администратора для устранения недостатков. Эта процедура всегда сильно раздражала Олега, но он предпочитал не вмешиваться и с трудом сдерживался, чтобы не поссориться с женой в самом начале отдыха. Выворачивая в «Негреско» подушки на большой с роскошным балдахином кровати, Шахноза обнаружила под одной из наволочек воткнутую иголку, причем так аккуратно, что об нее нельзя было уколоться. По заведенному обычаю позвали менеджера и горничную. Подушку со страшной иголкой унесли на обследование, взамен доставили другую, а также серебряное блюдо с клубникой в шоколаде и шампанское в ведерке со льдом. Проявленная внимательность смягчила Шахнозу – она быстро меняла гнев на милость, когда видела, что к ее особе проявляют должное уважение.

К вечеру Ширяевы спустились в ресторан «Шантеклер» – достопримечательность Ниццы. Пышный декор впечатлил их. Буйство цветов казалось несовместимым между собой: много коричневого, желтого, салатового, розового в узорах ковров, портьерах и обивке мебели, а также фигурные деревянные панели, обрамляющие стены, портреты гранд-дам на них – все это производило впечатление не только роскоши, но и китча. «Шантеклер» не был предназначен для посетителей с малолетними детьми, но встретивший Ширяевых на входе администратор – лысоватый дядечка почтенного вида – наметанным взглядом оценил пришедших гостей и особенно Шахнозу в эффектном вечернем, серого цвета платье с открытой спиной, ее усеянные бриллиантами часы и колье. Он приветливо и мило заулыбался, метнулся в соседний ресторан, откуда приволок забавное резное детское кресло, и расположил семейство за уютным столиком в отдаленном углу зала.

Пока Олег и Шахноза усаживали младшего, Рустам и Максим фотографировали друг друга на телефоны на фоне интерьеров. Это занятие братьев вдруг прервала невысокая, очень худая старушка в очках, которая вдруг выскочила из-за своего столика и ринулась к молодым людям. Из-под стола коротко тявкнула ее маленькая собачка. Из того, что она протараторила на английском, они поняли, что старушка категорически против их фотосессии и требует удалить снимки со своей персоной. Максим, который еще не совсем забыл школьный курс языка, объяснил ей, что они фотографировали только друг друга.

– Да на фиг ты нам, старуха, нужна! – крикнул Рустам на русском, зная, что досадная собеседница не поймет его слов.

К старушке подошел ее кавалер – плотный, широкозадый мужчина со стриженными ежиком седыми волосами. Максим и ему объяснил, что они фотографировали только себя. Но одних слов старушке было мало. Она настаивала, чтобы ей показали сделанные фотоснимки.

– Какая настойчивая шапокляк в маразме! – ворчал Рустам. – Ладно, покажи ей телефон, лишь бы отстала…

Старушка внимательно просмотрела снимки – ни на одном она не присутствовала.

– Финиш! – торжественно произнес Максим, когда пошли другие кадры.

– Сорри, сорри! – сказала старушка.

В это время к братьям подлетела Шахноза. Рустам и Максим объяснили матери ситуацию.

– Не надо было показывать свои снимки, это личное! – сказала Шахноза, враждебно уставившись на старушку. – Совсем из ума выжила! – громко произнесла она, желая, чтобы враг знал о ее недовольстве.

Олег выдвинул свое предположение:

– А может, она – герцогиня, зависает тут с любовником и не хочет светиться?

– Не думаю! – оборвала его Шахноза. – Это просто неухоженная, непонятно во что одетая сумасшедшая бабка-маразматичка!

Шахноза за этот ужин еще не раз возвратилась к ее особе. Старушке досталось не на шутку: ядовитой оценке подверглись и ее лицо, и прическа, и макияж, и туфли, и даже ее кавалер.

К ночи уже в номере у Шахнозы разболелась голова, разболелась так сильно, что Олег был вынужден отправиться в круглосуточную аптеку за лекарством. Шествуя быстрым шагом по улочкам, утыканным кафе с открытыми верандами и освещенными заманчивыми огоньками, разглядывая шумную праздную публику, сидящую за столиками с бокалами вина и огромными тарелками с разной снедью, Олег подумал: как же все эти заведения похожи друг на друга в разных курортных городах Европы. Национальные различия разве что в меню. Ницца – это французские вина, настойка Пастис и марсельский рыбный суп буабес. Когда он с лекарством вернулся в номер, Шахноза уже спала.

На следующий день сразу после завтрака Ширяевы отправились на платный огороженный пляж перед отелем. На нем оказалось мало загорающих, купались лишь единицы. В синем, совершенно безоблачном небе сияло солнце, оно уже успело раскалить гальку пляжа. Море впало в сонный штиль и казалось ровным, как зеркало, вдалеке застыло несколько яхт. Видневшийся за пляжем отель «Не-греско» выглядел розовым тортом, который вот-вот растает в мареве раскаленного воздуха. Арендовав лежаки с зонтиками от солнца, Ширяевы намазались солнцезащитным кремом, Шахноза тщательно втерла его в нежную кожу маленького Володи. Олег, Рустам и Максим, купив в магазинчике при пляже специальную обувь для ходьбы по гальке, полезли в воду. Шахноза осталась на лежаке под зонтиком, Володя начал засыпать у нее на груди. Мать укрыла малыша полотенцем, и, чтобы его не беспокоить, старалась не шевелиться и погрузилась в интереснейшую СМС-переписку с подругой, которой изменял муж. Тень от зонтика спрятала Шахнозу лишь до пояса. Ширяевы пробыли на пляже больше двух часов.

Вернувшись в отель, Ширяевы переоделись и отправились гулять по городу. Через некоторое время Шахноза пожаловалась, что у нее горят ноги, кожа на них покраснела и выглядела воспаленной. В аптеке она купила дорогой крем, он помог мало, спустя час ноги Шахнозы (она была в коротких шортах) приобрели пунцовый оттенок и местами покрылись бордовой сыпью. Каждый шаг доставлял ей страдания. Семья вернулась в отель на такси. Олег взял на стойке у администратора инвалидное кресло – теперь его жена могла перемещаться только подобным образом. Та была напугана, жаловалась на боли и причитала. Олегу и сыновьям досталось за долгое купание в море, когда она одна занималась малышом. Ноги Шахнозы выглядели так, словно их коснулись языки пламени, сыпь грозила превратиться в струпья.

К вечеру в номер был вызван врач – молодой, самоуверенный, с огромным высоким лбом смуглый француз, явно с арабскими корнями. Вальяжно он осмотрел больную, не стал задавать вопросов, прописал сразу несколько мазей. Решено было, что если это лечение не поможет, то завтра Шахноза ляжет в клинику. Остаток дня Ширяевы провели в номере, заказав себе ужин из ресторана.

Следующее утро принесло Шахнозе облегчение. Мази оказали чудесное действие, и, хотя ожог остался, отек заметно спал, бордовая сыпь уже не выглядела такой воспаленной. Шахноза не могла ухаживать за маленьким Володей, поэтому его поочередно трясли на руках братья. Малышу это не нравилось, он плакал и кричал. Когда пришло время кормить Володю пюре и смесью, это попытался сделать Олег, но ребенок, почувствовав его неуверенность, начал капризничать, бить рукой по ложке. Перенервничав, огрызаясь на дававшую советы Шахнозу, Ширяев с великим трудом впихнул в малыша его кормежку, снова и снова жалея, что не взяли из Москвы няню – у той не оказалось загранпаспорта. Когда Володя после еды заснул, Олег, Рустам и Максим в мгновение ока собрались.

Они решили искупаться в море, но галечный пляжу отеля им пришелся не по душе, поэтому было вызвано такси, которое отвезло их за город в живописную бухту с песчаным берегом. Дневной жар понемногу спадал, и уже веял легкий ветерок, в котором ощущались и терпкий запах моря, и аромат деревьев. Розовые лучи солнца отражались в окнах домиков на холме и в золоте прибрежного песка, и в барашках легких волн, придавая им цвет опала.

На этом пляже работал небольшой бар, стояли лежаки, отдыхающих было немного. Внимание Ширяевых привлек абсолютно голый худой блондин с длинными волосами. Вдвоем с молодой девушкой они кидали и ловили тарелку-диск. Девушка, в отличие от своего партнера, была в купальнике. Чувствовалось, что игра увлекала его – он не просто бегал нагишом за диском, а парил, ощущая себя, как минимум, солистом балетной труппы. Мимо шезлонгов, где переодевались Ширяевы, проходила женщина с веснушчатым мальчишкой лет восьми. Мальчик заметил блондина и прыснул со смеха.

– Ой, мама! – громко закричал он по-русски. – Смотри какой придурок… Ха-ха-ха – голый! Вот умора! Вот идиот!

– Не показывай пальцем! Тише! Ты что, из леса?! – одернула сына мать.

– Это нудистский пляж? – спросил Олег женщину.

– Кажется, нет, обычный, – ответила она.

– Ой, не могу! – продолжал заливаться смехом мальчишка. – Первый раз в жизни вижу такого дебила! Ха-ха-ха. Ой, дура-а-к!

Блондин заметил, что над ним потешается ребенок, и украдкой исподлобья на него посматривал. Он бегал за диском, но уже не парил. Живой, искренний смех ребенка сбил с него кураж, а может, дал понять, что его голозадое самовыражение не всем по душе.

– Мам! Вот еще один! – крикнул мальчуган, указывая на голого толстяка, выходящего из моря.

– Успокойся, пойдем отсюда… Зачем это?! Что они хотят этим доказать?! – обратилась женщина к Ширяеву.

– Европа! – ответил Олег, пожав плечами. Рустам, Максим и Олег быстро искупались, обтерлись, оделись и меньше чем через час вернулись в «Негреско».

К вечеру Шахнозе стало еще лучше. Ей еще было больно ходить, но сидеть в номере так надоело, что Ширяевы решили выбраться в город и поужинать в хорошем месте.

Покопавшись в интернете, Шахноза выписала с десяток названий интересных ресторанов в Ницце. На ресепшене Ширяев попросил обзвонить эти заведения, чтобы забронировать столик. Администратор, высокий и сутулый блондин с лошадиным профилем, один за другим набирал номера, но все места оказались зарезервированы. Ширяев начал было грустить, понимая, что поздно спохватился с ужином. Но вдруг администратор, общаясь по телефону, утвердительно кивнул – в последнем по списку ресторане «Коко-бич» нашелся необходимый столик.

Вскоре в комфортабельный микроавтобус шумно уселась семья Ширяевых, а также загрузились две коляски: инвалидная – для Шахнозы, детская прогулочная – для Володи. Мчась по набережной, петляя по улочкам, разглядывая в окна машины бурлящую людским праздным потоком и погружающуюся в вечер Ниццу, минут через двадцать Ширяевы прибыли в «Коко-бич» – уютный ресторанчик, прилепленный, словно гнездо чайки, к скалистому холму над морем. Из ресторана открывался шикарный вид на бухту и порт, в который, оставляя за собой фосфоресцирующий пенный след, сейчас заходил огромный, белый, усеянный гирляндами огней лайнер. Семья любовалась чудеснейшим закатом, окрасившим небо малиновым цветом, море – лиловым, а город – золотистым.

Ширяевых усадили в небольшом симпатичном зале, оформленном в яхтенном стиле. Им был выделен большой круглый стол напротив гриля, за которым орудовали два молодых повара. Через большие окна открывалась панорама моря. Олег сразу же заказал вино, а потом, держа на руках Володю, накормил его фруктовым пюре из баночки. В этот раз малыш проголодался и уплетал за обе щеки. Официантка принесла вино и воду, Олег сделал общий заказ.

Шахноза смотрела из окна куда-то вниз. Там, у подножия горы, на небольшом каменном выступе-площадке веселилась группа молодежи – прыгали с кручи в темную воду, плескались, смеялись, кто-то что-то кричал и пел.

– Счастливые! – сказала Шахноза.

– Мне кажется, они думают то же самое о нас! – ответил Олег, взглянув на компанию.

Он опять залпом опустошил новый бокал. За окнами уже почти стемнело. Пламя похожего на тлеющий уголь заката отражалось в потемневшем море. С веранды доносилась чувственная, трогающая за душу песня Эми Уайнхаус «Back to black». Старшие сыновья начали ссориться, кто должен присматривать за Володей, Шахноза их одернула… В такие моменты, наблюдая за милой семейной возней на фоне изумительного пейзажа, слегка хмельной Ширяев всегда ощущал себя истинно счастливым. И внутри шептало знаменитое фаустовское: «Мгновение, прекрасно ты, продлись, постой!»

Официанты начали приносить заказанные блюда; в центре стола установили большой поднос с устрицами во льду; вновь налили в бокалы вино.

Максим притащил Володю, который пытался прорваться в соседнее помещение.

– Володя, покружись, покружись! – сказала малышу Шахноза, чтобы чем-то его отвлечь от путешествий по залу.

Ребенок, перебирая ножками, закружился на месте и заулыбался.

Олег взял в одну руку телефон, заснял кружащегося Володю, другой рукой поднял бокал:

– За семью! За нас!

Но не успели они чокнуться, как Рустам крикнул: «Смотрите!» – и указал на гриль. От потолка прямо над ним резко повалил дым, а из стены через стык с потолком разом выскользнули огненные языки. Стоящий за грилем повар рванул из угла огнетушитель, и струя пены полетела вверх, а еще через мгновение второй повар и официант добавили пены из второго огнетушителя – но эффекта не было. Источник огня был где-то в пустотах подвесного потолка, и пламя снова и снова вырывалось наружу.

Олегу вспомнилась жуткая история пожара в пермском клубе «Хромая лошадь», и пришла мысль, что у них Шахноза и малыш – на колясках. Терять время было нельзя. Олег схватил на руки малыша, Максим потащил его коляску, Шах-нозу на инвалидном кресле вез Рустам. Девушка-администратор бросилась помогать Рустаму, когда нужно было преодолеть несколько ступенек. Вслед за Ширяевыми последовали и некоторые другие посетители. На улице уже совершенно стемнело.

Дым из ресторана усиливался. Крики людей на веранде заглушали песню Синатры «Strangers in the night», вскоре оттуда повалила толпа в смятении и испуге. Рядом с Ширяевым протиснулась семья русских: полный высокий мужчина в клубном пиджаке с гербом, его жена, тоже высокая блондинка с накаченными губами, и худенькая девочка лет семи в пышном белом платье с красными маками. Послышались сирены, одна за другой стали подъезжать пожарные машины, полиция. Из ресторана валил дым, как из заводской трубы, где-то внутри помещения бились стекла. Пожарные выполняли свои обязанности не спеша и, как показалось Олегу, несколько лениво. Однажды ему приходилось видеть пожар в Москве – наши пожарные действовали решительно, бегали с рукавами по лестницам, лезли в дом. Местные же борцы с огнем особо не рисковали. Неожиданно пламя вырвалось наружу и объяло крышу ресторана. Последними из него выбежали молодые повара, они были по пояс голые и все в копоти. Рыдая, они глядели, как огонь пожирает их место работы. Прибыли еще пожарные экипажи и сразу несколько машин скорой помощи, появились полицейские на мотоциклах и даже на лошадях. С моря подплыл пожарный катер. Пламя бушевало на том месте, где еще совсем недавно, любуясь видами, отдыхали, ужинали, выпивали люди. Вдруг громко взорвался баллон с газом. Все отпрянули дальше от опасного места. Маленький Володя вел себя смирно, большими удивленными глазами смотрел на происходящее и даже забыл про любимую соску.

Отойдя от первоначального шока, Олег решил, что надо как-то выбираться отсюда. Он подошел к ближайшему полицейскому и, указывая на сидящую в инвалидном кресле Шахнозу и маленького Володю, на ломаном английском попросил вызвать такси-микроавтобус. Полицейский, полный малый с черной острой бородой-эспаньолкой, не дослушав Олега, отвернулся и направился к своим. «Вот уроды!» – бросил ему вслед Ширяев знаменитую фразу из фильма «Брат-2». Затем он повторил просьбу другому стражу порядка, который, облокотись на свой мотоцикл, наблюдал за пожаром. Тот по-французски, нехотя, долго что-то объяснял Олегу, из чего тот понял, что полицейские подобными вопросами не занимаются.

По спускающейся с горы дороге Ширяевы преодолели путь в полкилометра до ближайшего ресторана, где наспех поужинали и нескольким официантам и менеджеру показали видео пожара, уничтожившего «Коко-бич». Менеджер сказал, что «Коко-бич» входил в топ-15 ресторанов Ниццы. В последующем и Олег, и Шахноза еще не раз будут рассказывать всем подряд об этом происшествии.

Официанты вызвали погорельцам такси – микроавтобус. Прибыв в «Негреско», Ширяевы сразу направились в бар. Там, усевшись в роскошные мягкие кресла за мраморный столик, они, наконец, смогли перевести дух.

– Что-то много негатива за последние три дня! – сказал жене Олег. – То у тебя от боли раскалывается голова, то обгорают ноги, то у нас на глазах вспыхивает и сгорает ресторан. А он работал, как я прочитал на обложке меню, с 1936 года.

– Заметь: все началось с того, как я нашла воткнутую в подушку иголку! – сказала Шахноза.

– Ты веришь в эту чушь?!

– А цепь событий? Хочешь не хочешь – поверишь!.. Ты видел горничных, обслуживающих наш номер? Черные, как гуталин! Откуда они? Из какой африканской жопы? Какие у них там обряды?

– Вуду! – хихикнул Рустам.

Максим зашел в интернет и прочитал вслух, что значит воткнутая иголка в обрядах черной магии.

– Лучше бы ты этого не делал! – заметила ему Шахноза.

– Мне кажется, эта шапокляк, которая не хотела фотографироваться, наложила на нас проклятие! – полушутя предположил Рустам.

– Древнее египетское! – хмыкнул Олег.

– Или у нас в номере кто-то мучительно сдох! Отель ведь с историей! Ему сто лет, кто здесь только не жил!

Шахноза вынула из сумочки телефон, открыла поисковик и, покопавшись на сайтах, зачитала вслух историю отеля.

«Биография основателя легендарного отеля Анри Негреско полна белых пятен. То ли румын, то ли венгр, а скорее всего цыган, он родился в 1868 году. Его отец владел небольшой таверной в окрестностях Бухареста. Не дожидаясь своего пятнадцатилетия, Анри с табором цыган ушел из дома и отправился на поиски счастливой жизни, кочуя по городам Европы. Зарабатывал игрой на скрипке и жил в чрезвычайной бедности, существуя на скромную долю от выступлений цыганской бродячей труппы. Однако в Монте-Карло жизнь Негреско пошла совсем иначе. Он сменил профессию скрипача на более востребованную – официанта и начал стремительно пробиваться вверх по служебной лестнице. Благодаря смекалке, живому уму, напору, знанию людей и языков, которые он приобрел во время скитаний, Негреско вскоре назначают метрдотелем, а потом – директором роскошного ресторана. Со временем он возглавил работу нескольких казино в Ницце и в Ангьен-ле-Бэн. Именно в игорных домах Негреско завязал знакомства с будущими деловыми партнерами. Вскоре он образовал вокруг себя круг состоятельных и влиятельных людей, как Вандербильды…»

– Вандербильдиха! Это та, с которой в своем воображении соперничала Эллочка Людоедка, – усмехнулся Олег. Он обожал юмор Ильфа и Петрова и при случае сыпал целыми цитатами из канонических произведений. – «Платьем, отороченным шерстью собаки, она нанесла сокрушительный удар жемчугам и бриллиантам заносчивой Вандербильди-хи!» «…Вандербильды, Рокфеллеры, Меррит Зингер, Василь Захарофф и другие…»

– Василь Захарофф! Тот еще фрукт! – опять оживился Олег. – Международный торговец оружием. Причем мог его продавать обеим воюющим сторонам. Финансировал конфликты и наживался на них. Говорят, поставлял оружие нашим революционерам. А еще – что свел свою жену с британским премьером и потом рулил им, как хотел!

– Очень ценим твои познания! Хочешь – читай сам?! – возмутилась Шахноза.

– Успокойся! Слушаем тебя внимательно! – примиряюще сказал Олег. Хотя только он и слушал – старшие углубились в телефоны, маленький крепко спал.

«Молодой, честолюбивый, амбициозный Анри Негреско загорается мечтой создать роскошную гостиницу, лучшую на Лазурном берегу, где могли бы останавливаться самые известные люди. Воодушевив своей идеей французского предпринимателя и конструктора автомобилей Александра Даррака и заручившись его финансовой поддержкой, Негреско приступил к реализации задуманного. Он объездил лучшие отели мира и создал свою концепцию дворца Средиземноморья.

Гостиница превратилась в легенду еще до открытия. Отель на четыреста номеров был спроектирован с дворцовым размахом. К строительству приложил руку архитектор Эдуард Ниерман, создавший кабаре “Мулен Руж” и парижское казино. Металлический каркас купола для королевского салона отеля был выкован в мастерской Гюстава Эйфеля. По легенде, моделью послужил бюст его возлюбленной.

8 января 1913 года супер-отель открывает двери для первых клиентов. Сияние белого фасада и розового купола производило восторженное впечатление на жителей и гостей Ниццы, особенно с бортов яхт, курсирующих по заливу бухты Ангелов. Воплотилась безумная мечта сына сельского трактирщика. Он создал роскошнейший отель и назвал его своей фамилией. На открытие “Негреско” съехались европейская богема и американская элита, почтили своим присутствием и представители семи монарших семей Европы.

Взору посетителей предстал огромный зал с воздушным куполом в стиле Людовика Шестнадцатого. Пол устилал шикарный, самый большой в мире круглый ковер, сотканный на королевской мануфактуре Марии Медичи в семнадцатом веке, стоимостью триста тысяч золотых франков. Под куполом зала была подвешена люстра диаметром два с половиной метра и высотой четыре метра, которую изготовили на французском заводе Баккара. Таких люстр было две – одну император Николай II поместил в Кремле, а вторую купил Анри Негреско. Люстра насчитывала 16309 деталей из хрусталя. Еще одной достопримечательностью отеля был гигантский каменный камин, который вывезли из замка Отфор и установили в зале “Версаль”.

Отель удивлял не только шиком, но и экстравагантностью. Мужские туалетные комнаты имели вид армейского бивуака времен наполеоновских войн, а женские походили то ли на будуар, то ли на бордель.

Не обошел отель стороной и технический прогресс. В “Негреско” были внедрены новые стандарты отельного бизнеса: встроенные в стену электрические выключатели, вмонтированные в потолок пылесосы для очистки воздуха, паровые автоклавы для дезинфекции, лифты, пневматическая доставка почты в каждый номер.

Успех Негреско был колоссален. Уже в первый год в ряду гостей отеля отметились блестящие представители Нового и Старого света, среди которых были Великие князья Владимир и Дмитрий (будущий соучастник убийства Распутина). Члены царской фамилии любили развлечься на Лазурном берегу и были замечены не только на светских раутах, но и на сомнительных вечеринках. В первый же сезон отель получил неофициальный титул самого роскошного дворца – гостиницы мира, а также восемьсот тысяч золотых франков дохода.

Казалось, Анри Негреско удалось приручить удачу, но грянувшая вскоре война спутала все карты бывшего служащего казино. Недавно произведенный в кавалеры ордена Почетного легиона, Негреско уходит добровольцем на фронт, а его отель переквалифицируется в госпиталь для раненых. В залах и номерах, где еще недавно отдыхала и веселилась богема, корчатся от боли солдаты. К 1918 году Анри Негреско полностью разорен и вынужден продать отель за бесценок. Вырученных денег не хватает даже расплатиться с долгами. Морально раздавленный гибелью своего детища, Негреско уезжает в Париж, где вскоре умирает от рака в нищете.

Вместе с ним умер и тот отель-мечта, о котором грезил бедный цыганский паренек. Отель «Негреско», выкупленный бельгийским буржуа, прозябал без малого сорок лет. Попытки владельцев вдохнуть в него былое величие оказались тщетны.

Вторую жизнь творение Анри Негреско обрел лишь в 1957 году, когда жена адвоката Поля Ожье случайно узнала, что лифты в этом здании достаточно широки, чтобы вместить инвалидную коляску ее матери. Семья тут же купила полузабытый отель за бесценок.

Жанна Ожье смогла нащупать необходимую концепцию для воскрешения отеля, ей удалось ухватить стиль, заданный Анри Негреско. Проникшись идеей эксклюзивной роскоши, Жанна сама ездила по аукционам и антикварным лавкам. Сейчас в “Негреско”, как в музее, собрано около шести тысяч произведений искусства. Некоторые из них заслуживают особого внимания: в зале “Версаль” представлен портрет Людовика Четырнадцатого кисти Гиацинта…»

Ширяевы подняли взгляд на висящий на противоположной стене портрет короля-солнца.

– У него лицо извращенца! – дала свое заключение Шахноза, разглядывая картину. – Ну и поза! Вытянулся, как павлин. Оголил свои жирные ляхи!

– Чулки, парики, пудра… Зачем Петр Первый притащил этот стиль из Европы? Какой-то он не мужской! – заметил Олег.

Шахноза продолжила:

«Стараниями госпожи Ожье отель снова превратился в легенду. Здесь Сальвадор Дали выгуливал на поводке гепарда, принц Монако ужинал с Грейс Келли, а Ричард Бёртон – с Элизабет Тейлор. Монсеррат Кабалье репетировала в одном номере, а Майкл Джексон – в другом. Гостями отеля были Юрий Гагарин, Пабло Пикассо, Эрнест Хемингуэй, Коко Шанель, Марлен Дитрих, Ростропович, Рокфеллер…

Про Жанну Ожье рассказывают удивительные истории. По совету Шарля де Голля она помогала шаху Ирана развивать туристическую область, а по просьбе Никиты Хрущева консультировала советский “Интурист”. Жанна хочет, чтобы “Негреско” оставался французским, и отказала Биллу Гейтсу, желавшему купить его за любые деньги. Жанна Ожье моложе своего отеля на десять лет, но все еще у руля. Ее муж давно умер, детей нет. Сейчас мадам Ожье живет на шестом этаже отеля с кошкой и собакой. К своим любимцам Жанна приставила специальную обслугу, и ее четвероногие друзья ни в чем не нуждаются. Известно, что госпожа Ожье завещала отель “Негреско” фонду, помогающему бездомным людям и животным. Сегодня не все клиенты остаются довольны отелем: некоторым он кажется перегруженным музейными экспонатами. Однако “Негреско” – это почти машина времени и гораздо больше, чем просто гостиница».

– …После всех происшествий и в особенности после пожара я боюсь представить, какие «наслаждения» нас ждут завтра! – подвела итог прочитанному Шахноза.

– Что ты предлагаешь? – поинтересовался Олег.

– Валить отсюда! – отрезала жена.

– Куда? – устало и пессимистично спросил Ширяев.

– Не знаю. Но здесь оставаться точно нельзя!

– И это всё из-за иголки в подушке?! Знаешь, когда я ходил для тебя за лекарством, видел тетку – она сидела под плакатом, на нем большими буквами по-русски одно слово: «ГАДАЮ». Мне кажется, она третьим глазом увидела, что ты сейчас в Ницце.

– Можешь как угодно высмеивать мои суеверия, прикалываться, какая темная и дремучая тебе досталась жена, но я сказала: завтра мы отсюда съезжаем! Если бы стены в нашем номере могли говорить, сколько ужасов они бы нам открыли. Это странное место! Там что-то случилось! Там фантом! Там запечаталось время!

– Предлагаю соцопрос! – шутливо произнес Максим, вынырнув из телефона. – Из трех вариантов надо выбрать, почему у нас в этом отеле все через одно место: виновата плохая энергетика номера, иголка в подушке или бабка, не желающая фотографироваться?

– Все в комплексе! – заключила Шахноза. – Одно вытекло из другого!

– О как! – глядя на уверенное выражение лица жены, сказал Олег. Он хорошо знал, что переубеждать или что-то доказывать ей в подобные моменты бесполезно.

Его самого озадачил пожар в «Коко-бич» и остальные неприятности. Поддаваться суевериям не хотелось, тем не менее он решил для себя попытаться свести к одному знаменателю этот ряд случайностей, позволивших нелепости превратиться в реальность.

Олег допил свой виски. Было около 12 ночи, в Москве на час позже.

Ширяев решил поступить так, как обычно не поступал. У него имелся знакомый по имени Глеб Он был предприниматель и занимался строительством. Глеб отличался молчаливым, нелюдимым характером, многим казался странным: погружен в себя, всегда угрюм, с окружающими строг. Случайно Олег узнал, что Глеб стал приемным отцом пятерых детей, причем некоторых он взял больными. Ширяев присмотрелся к Глебу внимательнее и узнал, что он всегда держит слово, религиозен, каждый день выстаивает в храме службы, держит посты, его жена занимается благотворительностью. Ширяев сошелся с ним ближе, и с недавних пор этот человек стал для него моральным авторитетом. Несмотря на поздний час, Ширяев решил позвонить ему. К тому же он знал, что у Глеба имеется недвижимость в Монако и он частенько вывозит семейство на Лазурный берег.

Глеб не спал. Олег поведал ему о странных событиях. Глеб выслушал серьезно и внимательно.

– Недалеко от «Негреско» есть православный храм Николая Чудотворца, – сказал он после некоторого раздумья. – Чудотворец помогает путешествующим. Завтра с утра идите в храм всей семьей, исповедуйтесь и, если допустят – причаститесь. Сегодня подготовьтесь, посмотри в интернете, как это делается. И всё! А если решишь съехать из отеля – остановитесь у меня. Рекомендую взять напрокат машину. Монако рядом.

Утром Олег, один, без семьи пришел в храм Николая Чудотворца. Исповедоваться не стал, а приложился к иконам, поставил свечи и заказал за детей, жену и себя сорокоусты о здравии. Когда-то в детстве Олега крестили, но воцерковленным человеком он не был – он прибегнул к религии, чтобы своими действиями в храме как бы снивелировать магические фокусы в отношении своей семьи.

Все это Ширяев проделал наспех, он торопился – к «Негреско» должны были подогнать Mercedes S350 Long. Олегу предстояло собрать вещи, обычно этим занималась жена, которая чувствовала себя значительно лучше, но болезненные ощущения еще оставались, поэтому она решила повременить с активностью.

Через несколько часов Ширяевы выехали за пределы Ниццы и взяли курс на Монако. Следуя за навигатором, Олег вел машину предельно аккуратно. Рядом сидела Шахноза и по своему обычаю переписывалась с подругами. Володя спал в своем кресле. Часть многочисленного багажа не влезла в багажник, была разложена сзади и доставляла неудобства Максиму и Рустаму, которые уже успели поссориться. По характеру и темпераменту они оба были в Шахнозу.

– Куда на меня навалился! – буркнул Рустам Максиму. – Копыта свои убери!

– Сам копыта убери!

– Рот закрой!

– Ты рот закрой!

– Ну-ка оба закрыли рты! – прошипела на них Шахноза, оторвавшись от своего телефона. – Сейчас Володю разбудите!

Но Володю разбудило иное. Несущийся по встречной полосе огромный автобус внезапно кому-то громко и протяжно, как пароход, просигналил. Малыш с криком проснулся и заревел так, что у всех перехватило сердце. Максим пытался его успокоить, но ребенок не унимался, кричал и изгибался всем тельцем.

– Дай ему соску! – крикнула Шахноза Максиму.

– Не могу, она грязная, упала на коврик!

– А где его соска на прищепке? – спросил Олег жену.

– Не знаю! Потерялась где-то. Осталась только эта.

– Оботрите соску влажной салфеткой, – предложил Олег.

– Салфеток нет, – ответила Шахноза.

– А где они?

– А я откуда знаю? Ты собирал все!

– О таких вещах ты должна была позаботиться!

– Каким образом?

– Таким!

– Слушай, не ори на меня! – закричала Шахноза. – Когда у тебя будет что-то болеть, я отплачу той же монетой! Лучше останови где-нибудь, я поменяюсь местами с Максимом.

– Где я тебе остановлю?!

Машина нырнула в вырубленный в горе туннель. Володя заливался криком. Пытаясь отвлечь ребенка, Олег включил радио и, перебирая каналы, остановился на каком-то энергичном треке. «Мерседес» мчался по освещенному гирляндой ламп туннелю.

Стоп! Запомните этот момент! Его не было! Предопределена жизнь человека или нет? Существует ли фатум, диктующий неотвратимость судьбы? Может, нашей судьбой правит случайность? Шаг влево, шаг право – и события понесутся совершенно иным путем? Читателю предлагается другая версия развития сюжета. Здесь из ряда вон выходящим событием становится не иголка в подушке и последующий пожар, а реальная катастрофа. Итак, поехали! Всесильный невидимый режиссёр отматывает годы назад, много отматывает…

Воскресенье, 12 апреля 1998 г.,

около часа ночи, Москва

Черный Mercedes-Benz 600 SEL вынырнул из туннеля на Садовом кольце под Тверской. За рулем сидел Олег Ширяев, перекрикивая музыку, в салоне галдели двое его приятелей. Все были в значительном подпитии. Их уже дважды останавливали гаишники, и каждый раз Олег отстегивал им по сто долларов и продолжал путь. В те нелепые, дикие времена это было обычным явлением. Компания недавно гуляла на квартире Олега, там Шахноза сильно перебрала с алкоголем, ей стало плохо, поэтому она осталась дома, а мужчины отправились продолжать веселье в ночной клуб. Ширяев сам был пьян и поэтому колебался: ехать ему или нет. Впоследствии он не раз вспоминал свои сомнения в этот момент… Но затем в голове переключился какой-то тумблер, и он поехал.

В клубе пышно отмечали День космонавтики. Олег и его друзья с трудом протиснулись на гудящий танцпол. На подиуме ведущий, окруженный танцовщицами в открытых бикини и шлемах космонавтов, орал: «Сейчас клуб превращается в стартовую площадку, откуда будет совершен полет в неземные пространства! У штурвала опытные диджеи. В баре готовы всех желающих заправить реактивным топливом. Нас ожидают открытия новых миров, встреча с инопланетянами и звездные войны! Итак, поехали!» Грянула музыка. Под куполом на воздушных полотнах закружились девушки в серебристых трико. Когда темп мелодии усиливался, они ускоряли вращения. Публика была довольна. Затем, когда ритм достиг наивысшего предела и вдруг оборвался, гимнастки продемонстрировали самый зрелищный трюк – обрыв. С головокружительной высоты они разом выполнили падение, в последний момент снова схватившись за ткань. Одна из девушек, видимо, не рассчитала и упала слишком низко, чуть ли не на публику, хлестнув Олега по лицу завязанными в хвост волосами. Ширяев вскинул голову, увидел широко раскрытые глаза красавицы, ее яркий сценический макияж, затем все это взмыло вверх.

…Дождавшись завершения номера, подключив знакомых (Олег знал совладельцев клуба), Ширяев пробрался в гримерку артистов и там среди прочих сразу увидел ту, которую искал. Олег отозвал её. Она удивленно и немного с испугом на него смотрела. Олег отметил, что она не просто красива, а пленительна; живое и выразительное лицо, а главное, глаза – зелено-голубые, ясные, большие, как у снежного барса.

Ширяев говорил, что в восторге от ее выступлений, шутил, красавица отвечала односложно. Олег поедал ее глазами, и вдруг в какой-то момент его осенило. Огненные мурашки пробежали по телу, в мозгу словно раздался небесный гром.

– Вы бывали когда-нибудь в Клину? – спросил он не своим голосом, внутренне затрепетав с головы до ног.

– У меня там тетка, и я часто к ней езжу.

– А в Химках?…Ехали когда-нибудь на автобусе из Клина в Химки, выходили там на остановке?

– Да… Я вообще из Химок!

Какое-то время Олег не мог выдавить из себя ни единого звука. Он пребывал в немом любовании, счастье душило его.

Через полгода они поженились. Избранницу звали Вера. Расставание с Шахнозой было крайне тяжелым и бурным. Та закатывала Олегу истерики, бросалась на него с кулаками, грозила вскрыть себе вены, повеситься, постоянно названивала ему. Как-то, желая сжечь загородный дом Ширяева, она обманула добродушного старичка сторожа и проникла внутрь. Заметив, как она разбрызгивает по стенам бензин, сторож схватил ее в охапку. Вырываясь, Шахноза расцарапала старику лицо и прокусила кисть руки.

Олег не стал писать заявление, а попытался сделать Шахнозе грозное внушение. Но это ничуть не остановило ее. Узнав, кто такая Вера, Шахноза подстерегла ее возле подъезда, когда та была одна, без Ширяева, и набросилась на нее с кулаками. На счастье, мимо проходила группа гастарбайтеров, которые разняли борющихся на асфальте девушек и оттащили Шахнозу. Разъяренная, как тигрица, она кричала, что в следующий раз обольет Веру кислотой, что наложила у известного колдуна на нее проклятие и заговор на смерть.

Увидев Шахнозу в гневе воочию, Вера восприняла угрозы реально. Олег тоже пребывал в беспокойстве – он хорошо знал бывшую любовницу и допускал, что от нее можно ожидать самых диких и непредсказуемых действий. Пара сменила место жительства.

Нападений больше не последовало. Выпустив пар, Шахноза активных действий не предпринимала, ограничившись тем, что всем общим знакомым рассказала о проклятии и что от него не уйти никогда. Но эти сплетни через добрых сердцем жен друзей Олега дошли до Веры и серьезно встревожили ее. Она предприняла контрмеры и тоже обратилась за помощью к чародеям.

Как-то обнаружив в прихожей странный обмылок, лежавший на тряпочке, Олег поинтересовался у жены, что это и зачем. Вера пояснила, что это обмылок из морга! Что им обмывали покойника и что он необходим для наложения проклятия на «уродину, проститутку Шахнозу». Осознав, что «битва экстрасенсов» зашла слишком далеко, Олег отругал Веру и выбросил мерзкий обмылок из окна.

Все прежние годы, мечтая о девушке из автобуса, Олег сладостно представлял, как встретит ее и станет самым счастливым человеком на свете. На этом его фантазия прерывалась; как он будет с ней жить дальше, он не думал.

Новая семейная жизнь у Ширяева текла размеренно. Существенно помогало этому устойчивое материальное положение. Любовь к Вере потихоньку переросла в привязанность. Вера же бросила свою акробатическую карьеру, поскольку пропала необходимость постоянно искать заработок, и как-то растерялись все приятельницы-гимнастки, недавние партнерши. Таку нее сменился круг знакомых, общалась она теперь в основном с женами компаньонов мужа – молодыми женщинами, имеющими примерно такой же материальный уровень, как и у нее. Общение это представляло собой завуалированное и незавуалированное хвастовство друг перед другом. Эта тепличная, праздная жизнь была не совсем по душе Вере. Воздушная гимнастка, закончившая цирковое училище, она не могла обходиться без адреналина, драйва и куража. Вскоре она увлеклась мотоциклами и альпинизмом.

Продолжительное время Олег не изменял своей жене. Но как-то по работе он укатил в Краснодар, где местные нувориши закатили гулянку и подтянули таких фигуристых фурий, что находящийся во хмелю Ширяев не устоял и пал. Дальше пошло-поехало. Вера не догадывалась, что у мужа есть связи на стороне. Детей у Ширяевых пока не было.

Год спустя, 27 апреля 1999 г.,

около часа дня, Москва

Ширяев и два его компаньона сидели в ресторане и усердно поглощали сочные стейки. Они не копеечничали – чревоугодничали как люди, которые могут себе это позволить. Коллеги обедали здесь регулярно в одно и то же время – заведение находилось в пяти минутах ходьбы от их офиса. Сейчас компания обсуждала предстоящие долгие майские выходные и не обратила внимание на двух молодых людей в костюмах и галстуках, с виду – представителей офисного планктона, которые уселись за соседний столик сзади них. Это были крадун Роня и отмороженный кикбоксёр Карлос, который ему помогал и страховал в случае неудачи. Они специально нарядились как офисный пролетариат, чтобы не отличаться от посетителей ресторана. Роня расположился за Олегом, накинул на спинку стула свой пиджак, который почти примкнул к Ширяевскому пиджаку, тоже висящему на стуле. Молодые люди заказали один виски и тут же за него расплатились. Когда движение в зале чуть угомонилось и официантка отошла от их столика, Карлос кивнул – он сидел напротив Рони и контролировал внешнюю обстановку. Роня глотнул виски, слегка размял пальцы и полез во внутренний карман своего пиджака; порывшись в нем для виду, он перешел к пиджаку Ширяева и аккуратно обшарил его карманы. Вынув руки, крадун сделал легкий отрицательный жест головой. Свои деньги и документы Ширяев носил в небольшом портфеле на ремне, который сейчас стоял на столике, прижатый к стенке.

Время шло. Компания Олега продолжала свою обильную трапезу. Роня и Карлос тоже с виду никуда не спешили, они выжидали момент. И он наступил! Ширяеву принесли счет. Открыв портфель, он достал портмоне, расплатился, надел пиджак и вместо него повесил на стул портфель, зацепив его за ремень. Один из товарищей Ширяева пошел в туалет, Олег его ждал. Третий засмотрелся в окно. Портфель висел на стуле всего несколько минут, но и этого времени оказалось достаточно для Рони. Он опять начал якобы копаться в карманах своего пиджака, затем открыл портфель Ширяева, перебрал содержимое, вынул связку ключей от квартиры и аккуратно закрыл. Получив желаемое, Карлос и Роня покинули ресторан прежде, чем поднялась из-за стола компания Олега.

Спустя несколько часов в тот же ресторан зашел Марк – вертлявый, спортивного телосложения молодой человек с утиным носом, длинной шеей и зализанными наверх, как у гангстеров 30-х годов, набриолиненными темными волосами. Он выбрал стол, где сидела компания Олега, заказал кофе, не спеша выпил его, а затем, завязывая шнурок, полез под стол и достал связку ключей, которую незаметно подкинул.

– Девушка! – Марк позвал официантку. – Смотрите, кто-то ключи обронил.

29 апреля 1999 г.,

около 15 часов, Москва

Спустя несколько минут после того, как Вера, облаченная в алый с черно-белыми полосками комбинезон, выехала на алом спортивном мотоцикле Ducati из подземного гаража, Роня и Карлос подошли к подъезду Ширяева. Они были в серых робах и натянутых по самые глаза кепках с логотипом известного интернет-провайдера. За плечами у Рони висел рюкзак. Карлос набрал код (вчера они легко его вычислили по наиболее затертым кнопкам), замок щелкнул, они зашли внутрь.

– Мы по поводу сети! – бросил Роня заспанной консьержке, и, не дожидаясь ответа, они двинулись к лестнице. Поднявшись на этаж Ширяева, они немного осмотрелись. Карлос, на всякий случай, позвонил в дверь. Чуть подождав, Роня вынул изготовленные по образцам ключи, открыл замки, и они вошли в квартиру.

Карлос и Роня не взяли ничего, хотя обстановка, интерьер, техника этого жилья говорили о том, что здесь живут состоятельные люди. За несколько минут Карлос и Роня раскидали прослушивающие устройства – «жучки» – по комнатам и на кухне, положив их на верх высоких шкафов и подальше от источников посторонних звуков: телевизоров, музыкального центра. Увидев в зале лампу, подключенную через удлинитель, Роня вынул из рюкзака такой же и заменил на свой. В этот удлинитель тоже был вмонтирован «жучок», он питался от сети и этим выгодно отличался от своих собратьев на батарейках. Закончив дело, закрыв за собой дверь, Роня и Карлос покинули квартиру.

Часом позже

Вера припарковала мотоцикл на стоянке фитнес-клуба. Отвлекаясь от домашней рутины, Вера уже несколько месяцев занималась здесь с тренером – в этом спортивном зале имелся скалодром. Не успела она заглушить мотор и снять шлем, как к ее мотоциклу подошли трое в милицейской форме.

– Вера Валерьевна Ширяева? – прогнусавил один из них, старший по возрасту, лет 35–40, коренастый и красномордый.

– Да! – удивленно и напуганно выдохнула Вера.

Ей сразу не понравился нахальный глумливый взгляд другого милиционера, молодого, длинношеего, с вздернутым вверх утиным носом. Красномордый показал удостоверение.

– Мы вас доставим в местное отделение. Имеются вопросы по поводу вашего мужа.

Все происходило очень быстро и неожиданно. Милиционеры были настойчивы, действовали уверенно, на плече одного из них висел короткий автомат. Опешившая Вера села к ним в «уазик».

Вечером того же дня

Во второй половине дня Олег закрутился на работе и как-то не заметил, что Вера не звонила. Позже он несколько раз ей набирал, но она была недоступна. Это тоже не обеспокоило Ширяева – он знал, что жена передвигается на мотоцикле и в это время с ней нельзя связаться. Но, возвратившись домой в десятом часу и не застав супругу, Олег сразу ей позвонил. В трубке пошли гудки. Потом наступило молчание.

– Алло, алло, малыш! – сказал Ширяев. – Вера, алло, слышишь меня?

– Вера у нас! – вдруг после паузы, видно, убедившись, что действительно разговаривает с Олегом Ширяевым, ответил мужской голос с сильным кавказским акцентом.

– У кого это у вас? – дерзко перебил Ширяев.

За этот выпад его грубо обругали и ответили, что подтверждение сказанному он найдет в своем почтовом ящике. Далее ему сообщили, что требуют за нее миллион долларов и дают ему пять дней на сбор денег. Связь с ним будут держать через его мобильный.

Комната поплыла у Олега перед глазами, у него было ощущение, словно его оглушили. Он сказал, что выполнит все их условия, пусть только они ничего ей не делают. На это ему ответили: «Принесешь деньги – получишь жену нецелованной. Нажмешь на легавые педали – люто, кроваво порвем».

Не помня себя, словно в каком-то мареве, Ширяев спустился к почтовому ящику, вынул из него конверт. В нем он нашел полароидный снимок Веры. Голова ее была чуть наклонена набок из-за упершегося в висок ствола автомата Калашников. Олега поразили ее глаза – настолько они были напуганными, ужасными, жалкими, что сердце его сжалось. Вернувшись в квартиру, он опять набрал ее номер – телефон был отключен. Спустя несколько минут позвонил девушке-тренеру, спросил, была ли Вера сегодня в спортклубе. Тренер ответила, что нет, хотя она видела ее мотоцикл на стоянке возле клуба и это очень удивило.

Сердце Олега колотилось как молоток, в голове звенело. Никакими силами нельзя было собраться с духом. Все его чувство к жене, убаюканное монотонным бытом, вспыхнуло разом от сознания, что ее нет. Душу его окутал мрак, а сердце сковала такая скорбь, каких никогда прежде он не ощущал за всю свою жизнь. У Ширяева было ощущение, что его мир переломился разом надвое, он впал в панику. Как безумный, Олег ходил по комнатам своей огромной квартиры (теперь она казалась ему пустой и безжизненной). От частых поворотов при хождении у него кружилась голова; вещи, предметы тошнотворно мелькали перед глазами. Отчаяние нарастало в нем, как снежный ком. Проходя мимо зеркала в прихожей, он остановился напротив него и посмотрел на свое отражение: лицо осунулось, виски впали, взгляд показался ему больным и сумасшедшим. Олег упал в кресло и попробовал успокоиться. Посидев так в нервном оцепенении минут пять, он, наконец, попытался собраться с мыслями.

«Деньги я отдам – это без сомнения… Только бы с ней ничего не случилось… Утром она была еще здесь, а теперь?» – думал он раз за разом, набирая номер Веры. Телефон был по-прежнему отключен. В эту чудовищную для себя ночь Ширяев так и не смог забыться сном.

Совсем недавно Ширяев взял кредит под крупный проект, но тут же распределил его по назначению. Из наличности у него сейчас было чуть больше полумиллиона долларов. Недостающую сумму Олег попытался занять у своих ближайших партнеров по бизнесу. Но его вид показался им слишком неадекватным, нервным и странным, и он категорически отказывался объяснить, зачем ему нужны деньги. Поэтому под разными благовидными предлогами ему отказали. Оценив обстановку, Олег вовремя сменил тактику: понял, что в долг ему не дадут, уж больно непрезентабельно и подозрительно это выглядело. Эти люди были, прежде всего, бизнесменами и не желали рисковать. Ему могут дать деньги под интересную тему, под заманчивый проект.

Круг знакомых, у которых он уже попытался занять, был для этого дела потерян. Теперь пришлось обращаться к людям отчасти со стороны. Олег помнил, что чем грубее и наглее ложь, тем охотнее в нее верят. Многие знали, что у него имеются позиции в мэрии. Ширяев придумал, что якобы за определенную сумму ему готовы предоставить лакомый объект, и предложил одному застройщику скинуться и поучаствовать в деле. Олег не упрашивал, не просил, а как бы естественным образом вывалил информацию, однако торопил, намекал, что тема уйдет, и так вскоре получил деньги. Он не собирался кидать партнера – он решил «перекрыться», позже он что-нибудь придумает, что якобы нашлись определенные препятствия, дело сорвалось, и со временем вернет деньги.

Многие переговоры Олег вел у себя дома по телефону. В соседнем дворе стоял неброский замызганный старенький пикап, в котором по очереди дежурили короткостриженые молодые люди спортивного телосложения. Они получали на несколько сканеров сигналы с квартиры Ширяева, контролируя его разговоры. К намеченному сроку вся сумма Ширяевым была собрана. Ему позвонили, это был тот же голос с кавказским акцентом.

– Что там по нашему вопросу?

– Я все сделал, – ответил Олег.

– Завтра в три часа дня, один, без водителя, подъедешь на своей машине к метро «Сокольники», выйдешь из нее и будешь ждать под аркой у входа в метро. Все должно быть упаковано в спортивную крепкую сумку. Возьми с собой мобильный. Все понял?

– Да!

Телефон отключили. Разговор произошел очень быстро. Ширяев хотел потребовать гарантии, но ему не дали сказать больше ни слова.

Пять дней ожидания, неизвестности о судьбе Веры совершенно вымотали Олега, они показались ему годами. За время совместной жизни Вера так растворилась в его существовании, что стала воздухом, которым он дышал, она была необходимой, но почти незаметной. Без нее он задыхался. Временами тревога как свинцом наливала его тело. Мысль о том, что похитители могут избавиться от Веры как от ненужного свидетеля, била его наповал.

5 мая 1999 г.,

около 15:00, Москва

Измученный, с тяжелой, замутненной от бессонных ночей головой, но с решительным намерением сделать всё от него зависящее, Ширяев приехал в назначенное место.

Был погожий майский день. Только что прошел короткий дождик. Все дышало свежестью. «Хорошо, что нет жары, ее бы я сейчас не выдержал», – подумал Олег, жадно вдыхая прохладу. Прошло минут десять. Волнение возрастало в нем все сильней и сильней. Сердце грозило выскочить из груди. Тяжеленная спортивная сумка с деньгами висела у него на плече. Он вглядывался в людей. «Сейчас что-то должно произойти». Зазвонил мобильный, это был неизвестный номер.

– Садись в машину, включи аварийку и со скоростью тридцать километров езжай в сторону центра. Остальное узнаешь позже, – скомандовал тот же голос.

Олег направился к машине. Ноги казались ватными, у него было ощущение, что он идет по глубокому снегу.

«Мерседес» Ширяева медленно двинулся по шоссе. Олег понимал, что тем самым они проверяют, нет ли за ним хвоста. Эта медленная езда, мучительное ожидание еще больше утомили его. Когда он приблизился к трем вокзалам, ему позвонили опять.

– Паркуйся у Ярославского. Купи на вокзале билет до Александрова. Затем найди табло с расписанием пригородных поездов. У него стой. Понял?

– Да.

Олег купил билет и быстро разыскал нужное табло. Предстоящая поездка за город встревожила его окончательно. Гнетущая тяжесть шла от сердца к ногам. Неопределенность, нескончаемый ужас ожидания мутили его голову. Время текло. Вокруг Ширяева сновал, суетился вокзальный люд. Олег посмотрел на часы – он ждал уже минут тридцать. Раздался звонок – при каждом из них он вздрагивал, каждого боялся и каждого желал. Это были дальнейшие указания.

– Смотри на табло. Через пять минут в шестнадцать двадцать отправляется электричка на Александров… Видишь, с седьмого пути. Иди в нее во второй вагон с хвоста поезда. Садись там и жди.

В вагоне было мало народа. Электричка вскоре тронулась. Ширяеву представилась заброшенная платформа, приставленный к его горлу нож. «А может, все должно произойти здесь, в этом втором вагоне, – думал он, – ведь не случайно они настаивали, чтобы я шел именно сюда». Он внимательно разглядывал пассажиров: шумная компания курсантов военного училища, три женщины, старик с рюкзаком – все они особых подозрений не вызывали. Ширяев не мог спокойно сидеть на месте. Несколько раз звонил мобильный, он хватал трубку, но все это были его знакомые, он сразу их обрывал, просил позвонить вечером.

Вдруг дверь вагона с шумом открылась. Из тамбура, волоча за собой сумку на колесиках, ввалился долговязый, худой мужчина лет сорока со взъерошенными волосами и большими, как пельмени, ушами. Внутри Олега что-то оборвалось, он пожирал вошедшего взглядом. Тот тоже уставился на Ширяева выпученными сумасшедшими глазами, резко подошел к нему, сунул руку в свою сумку. Олег отпрянул. Долговязый вытащил листы с каким-то текстом и, открыв рот с редкими зубами-лопатами, неожиданно крикнул на весь вагон: «Анекдоты от Федота!» Поняв, в чем дело, Ширяев выдохнул и досадливо отмахнулся от продавца юмористического чтива. «Сотня лучших, специально отобранных анекдотов. Анекдоты про чукчей, армейские анекдоты, пошлые анекдоты про поручика Ржевского и Наташу Ростову, анекдоты про алкашей…» – орал долговязый, шагая между рядами и размахивая листами. Никто из пассажиров покупать анекдоты не захотел. Проехали Мытищи. Пассажиры входили и выходили, каждый раз стук открывающихся дверей внутри вагона отдавался у Олега в мозгу; обостренным от страха чутьем он улавливал любой шум, каждый нерв его дрожал от малейшего возгласа. Чтобы отвлечься, Ширяев стал смотреть в окно. Когда проезжали мимо утопающих в зелени, старых, почерневших дач, он заметил, что зацвела сирень. Олег любил это время года. С приходом теплых майских дней что-то живительное неуловимо проникает в воздух. Электричка часто разгонялась; Ширяев чувствовал, как легкий ветер дотрагивался до его лица. В Пушкине вышла ватага курсантов, после них сразу стало тихо.

Но эта тишина казалась Ширяеву зловещей, он болезненно ощущал ее. Вынужденное бездействие измотало его. Олег переживал, как бы что не сорвалось.

Как только поезд тронулся, оставив позади остановку «Платформа 43 километр», у него зазвонил телефон. На дисплее высветился номер Веры. Огненные мурашки посыпались по телу Олега…

– По поводу жены. – Это был уже другой голос, без всякого акцента, грубый, жесткий. – Иди в тамбур своего вагона в сторону головы поезда. Быстро. Мобильный не выключай.

Прилив страха, к которому примешивалось нетерпение, охватили Ширяева. Нервная волна мгновенно прошла по нему. В трансе, не позволив себе ни секунды колебаний, он вскочил с места. «Сейчас все разрешится…» Но, к удивлению Олега, тамбур оказался пустым, в нем было холодно, из выбитого полностью окна сильно сквозило.

– Смотри в окно, там где разбито, – командовал дальше голос.

Электричка шла через лес.

– Смотри внимательно, должен увидеть дерево, обвязанное белой простыней… Ну, видишь?

– Пока нет, – ответил Олег, голос его дрожал.

– Смотри… не пропусти.

– Все, вижу!

– Через сто метров будет такое же. Приготовься, у него бросишь в окно сумку… Видишь?

– Да, бросаю.

Ширяев с силой швырнул ее от себя. Высунувшись, он успел заметить, как тут же из кустов выбежал какой-то человек с огромным черным баулом, уложил в него сумку и бросился обратно в лес.

Вечером в квартиру Ширяева позвонили. На пороге стояла Вера. Ледяная синева ее глаз источала такую боль, что у Олега упало сердце. Он схватил ее, прижал к груди. Они долго стояли обнявшись.

…Пережитое не оставило Веру в покое. Ее жизнь разделилась на до и после. Она сильно заболела, столкнулась с чем-то неведомым, не поддающимся разуму, заболела душой. Гнетущее чувство постоянной тревоги овладело всем ее существом. Испытанные ужас, унижения вставали у нее перед глазами, выворачивали душу наизнанку. Вначале появлялось чувство нереальности, некой дымки. Страх возникал на кончиках пальцев ног и крался выше, сдавливал грудную клетку, сердце начинало скакать галопом, не хватало воздуха, затем налетал ужас – безумный, животный, казалось, от него можно сойти с ума или умереть. Еще мгновение, и конец! Бросало то в жар, то в пот, немели части тела, немел язык, уши закладывало, как в самолете. Вначале страхи возникали ночью, а потом проявлялись где угодно и когда угодно. Однажды приступ застал Веру за рулем автомобиля (после похищения она больше не водила мотоцикл). Вера ехала, слушала энергичную музыку. Ей вдруг подумалось: а что, если состояние ужаса застанет ее в данный момент. И оно пришло… Тут же накрыло так, что она не помнила, как доехала до дома. Счастье, что ни в кого не врезалась. Потом выяснилось, что в беспокойстве она сломала у автомобиля рычаг управления сигналами поворота и несколько клавиш на магнитоле. После этого случая она не садилась и за руль. Вера стала бояться выходить на улицу, окружающий мир казался ей враждебным и полным ужаса.

Вначале она пыталась скрыть свое состояние от Олега. Как-то ночью она пролежала несколько часов на полу в ванной, билась в истерике, думала, что это последняя ее ночь, но Вера была сильной. Однажды ее все же прорвало, паника случилась при муже. Она металась, бегала по квартире, ее душили рыдания. Олег очень напугался, чтобы сбить приступ, он вылил на жену кастрюлю воды, хотел понять, что происходит с супругой, попробовал расспросить ее, когда она успокоилась. После приступа она была как овощ – вареная и полностью опустошенная, но попыталась собраться с мыслями и рассказать о своем состоянии.

Вера говорила, что здоровому не понять ее ощущений, этого взрыва бешеного адреналина, чувства распада схем внутреннего и внешнего миров до хаоса, превращения их в сущий ад, от которого хочется бежать, бежать, бежать… или забиться в угол. Олег повел жену по неврологам и психотерапевтам. Супруги услышали термины: паническая атака, посттравматическое стрессовое расстройство, реактивное состояние. Началось лечение – комплексное с различными процедурами. Но оно как будто не затрагивало чего-то стержневого, главного. Болезнь словно строила гримасы всем усилиям врачей и развивалась по-своему. Лекарства притупляли чувства, вводили в ступор, но не снимали ощущения хаоса. Вера засыпала под таблетками, но это было, скорее, тягучее забытье, в котором она не знала покоя.

Однажды, проснувшись от страха, она рассказала Олегу об увиденном кошмаре. В отличие от Олега, Вера в своих снах умела летать. Еще раньше она с упоением рассказывала мужу о непередаваемых ощущениях, которые испытывала при полете: «Глубокий вздох – и поднимаешься над землей, смотришь на всех с неба, можно поднимать с собой вверх людей, которые летать не умеют; бывает, возникает желание долететь до горизонта или умчаться в другой город или даже страну». В сновидении же, о котором Вера поведала Олегу теперь, дым дикой фантазии больного человека наложился на картинку из реальности.

В конце сентября прошлого года Олег и Вера ездили в Барселону. Когда водитель и по совместительству русскоговорящий гид вез их из аэропорта в город, они увидели необычное кладбище на холме со стороны моря. Супруги проявили любопытство, и гид предложил небольшую экскурсию. Это был настоящий город мертвых. Странный, загадочный. В Испании принято хоронить усопших в бетонных нишах, многоэтажных церемониальных постройках, издали похожих на дома. Здесь эти сооружения соседствовали с готическими склепами и гробницами, прекрасными скульптурами и величественными надгробиями. Лучшие испанские скульпторы, художники по витражу создали эти творения погребальной архитектуры. С кладбища открывался удивительный вид на бескрайнюю морскую гладь. Таинственная тишина этого места захватывала дух и создавала ощущение чего-то возвышенного и завораживающего. Кругом под могильными плитами лежали люди, которые в свое время страдали, любили, гонялись за счастьем или горевали, были богаты или бедны. Здесь хоронили известных людей, местных богачей, политиков, знаменитых злодеев. С некоторыми захоронениями были связаны устрашающие легенды. Гид подвел Олега и Веру к необычной скульптуре задумчивого усатого мужчины, которому на плечо положила свою костлявую руку смерть в виде скелета, обтянутого саваном. Гид рассказал, что этот барселонский буржуа пожелал, чтобы на его надгробии была скульптура, изображающая момент, когда за ним придет смерть. Для большего правдоподобия скульптор снял прижизненную маску с лица заказчика и на следующий день закончил скульптуру. Однако несчастный буржуа ее так и не увидел – в ту же ночь, будучи еще совсем не старым и здоровым, он неожиданно для всех умер. Эта история произвела впечатление на Веру и запала ей в память.

Жена Олега отличалась эксцентричным характером. Когда-то ей самой нравилось приближаться к грани, заглядывать в пропасть, пытаясь разглядеть там силуэт с косой. Вера рассказывала Олегу, что в подростковом возрасте любила подойти к краю платформы, когда рядом несется поезд, или усесться на крыше дома и свесить ноги, – она получала от этого некое удовольствие. На свое шестнадцатилетие она прыгнула в одежде с моста в реку. Вера обожала скорость, аттракционы, отсюда шел выбор ее профессии – воздушная гимнастика.

Вскоре после поездки ей приснилось, что она кружится на воздушных полотнах, снизу на нее смотрят сотни восторженных и удивленных глаз. Ее партнер – полотно, полосы белой ткани. Она выполняет сложные движения по натяжению и ослаблению их и создает волшебный танцевальный рисунок. Темп нарастает, она кружится, кружится и в какой-то момент отпускает полотна и уносится на огромной скорости за сотни, тысячи километров к теплу, к морю, к пальмам. Мчится в сторону шафранового заката, сквозь аквамариновое небо с янтарными облаками и видит, наконец, вдали зеркало моря, гору Монжу-ик и кладбище на ней. Она снижает скорость и уже медленно парит в сверкающем воздухе. Мимо проплывают готические монументы, ангелы из мрамора, вот скульптура «буржуа и смерть», и тут краем глаза Вера замечает, что смерть поворачивает голову, отлепляется от буржуа и устремляется за ней. Ужас охватывает сердце. Начинается бешеная погоня. На прямых участках аллеи с кипарисами и домиками с ячейками-захоронениями смерть настигает ее. Вера ныряет в огромный склеп с колоннами. Пометавшись внутри украшенного лепниной зала, видит окошко и проскальзывает через него. Смерть отстала. Но Вера не останавливается, несется что есть сил. Мелькают мраморные барельефы, кресты, вырастает перед глазами пантеон с каменными львами перед входом. Душа Веры обрывается – на одном из львов восседает смерть! Опять сумасшедшая гонка, и Вера опять пытается укрыться в строениях, залетает в одно окно, вылетает из другого, пробует захлопывать за собой двери, смерть вырывает их из петель и все ближе и ближе. Вера чувствует, что ее начинают покидать силы. Она делает рывок к морю. Смерть совсем уже рядом, она тянет костлявые руки, на ветру за ней развивается страшный саван. Вера резко падает вниз, рассекая воздух, она хочет укрыться в пучине, смерть срывается за ней и настигает, обволакивает и начинает проникать внутрь. Приближаются серые волны, Вера вытягивает вперед руки, стремясь войти в них глубокоглубоко. Море оказывается твердым, как хрусталь, дикая боль, с треском ломаются кости, она разбивается.

Вера просыпается, видит себя лежащей на кровати, слышит скрип отворяющейся двери в комнате, поворачивается, ожидая увидеть Олега, но там никого. Она вглядывается в открывшееся темное пространство и видит, как там постепенно проявляется смерть. Вера кричит, кричит, кричит и уже действительно просыпается.

В этом сне было столько подлинного, всепоглощающего, беспредельного ужаса! Ширяев был поражен чудовищностью сна, и, главное, его удивила та непостижимая реальность, с которой весь этот кошмар нарисовался больному сознанию. Болезнь жены представилась Олегу проклятием.

Уже утром следующего дня он привез ее на прием к известному медицинскому светиле, специалисту в области психических и нервных заболеваний. Светило – полный мужчина лет шестидесяти с постным, унылым лицом – внимательно выслушал Веру, пристально, вдумчиво в нее всматриваясь и так и этак, задал большое количество вопросов. Ширяев ждал его мнения со страхом и нетерпением, вызывающим дурноту. Светило настоятельно рекомендовал Вере лечь в клинику. Вера отвечала, что подумает. «Здесь и думать нечего! Удивляюсь, что вас еще раньше не положили», – сказал врач.

Уже дома между супругами произошел жаркий спор. Вера упрямо отказывалась от госпитализации. Она судорожно цеплялась за то, что ее связывало с прошлой жизнью, за свою комнату, за окружающую обстановку, за тот мир, в котором когда-то не было безвыходного горя и угрозы. Ширяев видел, что жена сгорает, как свеча; все это время он был как в каком-то тумане, ему почему-то казалось, что вот-вот найдется какое-то средство, которое победит, обуздает болезнь. Любая мимолетная перемена к лучшему воспринималась им как начало выздоровления, а когда болезнь опять заявляла о себе, он совсем терял голову.

Вере становилось хуже с каждым днем. У нее начались проблемы с пищеварением, появились кожные высыпания, которые её сильно пугали. Приступы происходили чаще и стали более затяжными. Их сопровождали звуковые галлюцинации. Шумовой бред начинался с отдаленного шторма, нараставшего с ужасающей быстротой. Надвигался разноголосый гул, которого нет в природе. Он заполнял мозг, причем Вера осознавала, что его не существует в реальности, этот вой стаи бесов бушует только в ней самой. Сознание бедной больной готово было взорваться, ей казалось – еще немного, и она не выдержит. Порой, когда уже совсем было невозможно терпеть раздирающую душу боль, ей приходило желание покончить со всем этим разом. Стремление встать на подоконник и броситься вон из окна представлялось Вере способом избавиться от страданий.

90-е годы надо называть не лихими, а святыми.

Наина Ельцина

Для грабителей и насильников это святые годы, потому что можно было творить все.

Михаил Делягин

11 августа 1999 г.,

около 22 часов, Москва

В ресторане известного фешенебельного отеля за большим столом банкетного зала отдыхала группа из восьми мужчин. Все они выглядели брутально, одеты были в солидные бренды, на руках мелькали золотые перстни, часы. Официанты обслуживали этих гостей внимательно и настороженно. Даже повар был поставлен в курс о присутствии этих личностей и подходил к приготовлению для них блюд особенно аккуратно. У входа на стуле восседал верзила охранник и устало посматривал по сторонам. Эти люди называли себя преступниками, но это не означало, что они считали себя негодяями, – у них была своя мораль.

– За удачу! – поднял тост Камбала – самый старший по возрасту и, как чувствовалось, по положению в компании мужчина лет пятидесяти, сухой и седой. На его смуглом азиатском лице шумно и опасно прожитая жизнь запечатлелась в глубоких морщинах и решительных линиях рта и подбородка.

Все выпили свои разномастные напитки. Атлетичный, с боксерскими плечами Карлос опрокинул свою рюмку в бокал с томатным соком, посыпал солью и пригубил.

– Ты туда ещё картошку кинь! – посоветовал ему утконосый Марик.

– И кипятильник! Суп – понял? – свари! – добавил Камбала.

Засмеялись. Через некоторое время принесли горячее.

– Это чё?! – спросил Марик у официанта, указывая на фрагменты своего жаркого.

– Полагаю, грибы, – робко ответил официант, всматриваясь в содержимое тарелки.

– А-а. Ладно… Тогда грыбы отседова!

Засмеялись опять. У Камбалы зазвонила трубка. Взглянув на экран, он сделал жест рукой, чтобы присутствующие замолчали, и показал высветившееся на экране имя Пончику, красномордому, вихрастому толстяку, второму старшему в их бригаде. Пончик подвинулся ближе, чтобы тоже слышать разговор. Камбала нажал «ответить».

– Алло!

– Здорово, Камбала!

– Привет, Антон!

– Как сам?

– Потихоньку. Ты как?

– По-разному. Начну сразу с ситуации! Барсик– кто такой?

– Бродяга, со мной работает.

– Так вот. У нас имеется коммерсант-строитель. Какие-то беспредельные рожи несколько месяцев назад похитили у него жену и получили единицу долларов за возврат. Придурки знали слово «миллион», его и назвали. Жену, пока держали, несколько дней рвали и насиловали, недавно она выбросилась из окна. Мы здесь кое-что пробили. Наколку на жену строителя дала его бывшая любовница Шахноза, которая сейчас живет с Барсиком. Далее, я думаю, все ясно! Ты в курсе этого?

– Нет.

– Я против, когда лезут ко мне в лопатник. Это мои деньги, и они должны быть возвращены, а Барсик наказан! Камбала, ты меня знаешь, если бы я хотел казнить этого Барсика, он уже был бы дохлятиной. Ты мне близкий, разберись с этой фигней. Жену строителя пережали, а надо жить по правилу: не души, и Бог тебя не задушит. Короче, жду от тебя информацию, Камиль.

– Ну что, пиписичники? – нажав отбой, обратился Камбала к молодежи за столом. – Подвели под рамс с измайловскими! Надо было вам бочку с бромом в офис заслать… Штекер все продумал, не учел только ваш дурной темперамент.

– Соблазнительная, развитая была девчонка, Камиль, – сказал в оправдание Марик. – Не смогли удержаться, все замарались в этом деле. У Хасана вообще от нее башню снесло!

Угрюмый кавказец Хасан сердито посмотрел на Марка. Было заметно, что ему не нравится концентрация внимания на его персоне.

– Камиль, что думаешь по Антону? – тихо спросил Пончик.

– Не уверен, что Ширяев его коммерсант. Иначе Антон нарисовался бы сразу… Видимо, его недавно попросили вписаться в тему… Бабло возвращать, понятно, не будем. Крайним сделаем Барсика.

– Может, со Штекером посоветуемся?

– Не… Ничего он не скажет. Вениаминыч человек осторожный и аккуратный. Выслушает, для себя сделает выводы и промолчит… Думаю, Антон оказался здесь случайно, кто-то его сюда втянул. Для него миллион долларов – карманные деньги. Он получает с металлургов! Уже завтра может про эту ситуацию напрочь забыть… Но Барсика сделаем крайним в любом случае!

– Сделаем, – ответил Пончик.

– Эй, пиписичники! Теперь буду вас так называть! – Камбала обратился к молодежи. – Звоните Барсику, надо с ним повидаться.

– А он сейчас приедет, – сказал Карлос, – мне сообщение на пейджер прислал.

Пончик включил в зале телевизор и сделал звук погромче. Переключая пультом программы, он остановился на канале с мультфильмами. «Приключения капитана Врунгеля» почему-то привлекли его внимание. Когда на экране появились Джулико Бандите и Воро Гангстерито, братва за столом разразилась хохотом. «Бараны!» – подумал о своих молодых приятелях Камбала. Он устало налил воды в бокал и, заметив в нем мошку, раздраженно позвал официанта.

– Это чё?! – Камбала указал на насекомое. – Не опохмелялись сегодня?

– Сейчас, сейчас заменим, пардон, – пробормотал насмерть перепуганный официант и побежал за новым бокалом.

– В башку тебе патрон! – бросил ему вслед Марк.

Барсик приехал спустя полчаса. Это был очень живой, спортивного телосложения мужчина лет тридцати пяти, темноволосый и коротко стриженый, с глубоко посаженными, словно вдавленными в череп глазами. Он прибыл в сопровождении двух охранников, которых сразу отослал обратно в машину. Барсик поздоровался со всеми присутствующими за руку и подсел к Камбале.

– Бухаете, обмываете делюгу? – бойко спросил он у присутствующих, указывая на графин с водкой.

– Не без этого, – ответил Камбала.

– Я к тебе по меркантильному вопросу, Камиль, – обратился к нему Барсик.

– Ты сегодня не первый.

– Надо записываться в очередь, а? – усмехнулся Барсик. – Я за долей!

– Какой долей?

– Моей долей!.. Строитель Ширяев бегает по городу, всем орет, что с него получили миллион, жену вернули с оторванной крышей и она выбросилась из окна.

– Я здесь при чем?

– А кому я наколку на нее дал? Собирались вместе сделать работу, потом ты съехал с темы и исполнил ее без меня.

– Блевотина, порожняк! Ты мне что плел? Что у такого-то коммерса есть бабло и он на руках носит жену?.. Порожняк! Информация, полученная из открытых источников, как говорят мусора… Этого мало.

– Поспокойней, – сказал Барсик, – где доля моя?

– Где доля моя? – скрипучим голосом передразнил его Камбала и кивком сделал Карлосу знак, чтобы он встал у Барсика за спиной. – У тебя только дырка в жопе твоя!

– Ты чё? – вскочив, гаркнул Барсик. – Попутал, барбос узкоглазый?

Он попытался выхватить из-за пазухи пистолет, но Карлос сзади нанес ему сильный удар в голову. Тут же подлетели Пончик, Хасан, Марк и огромный, похожий на гориллу, с черной разбойничьей щетиной тип по имени Тагир. Барсика повалили на пол, вырвали из рук пистолет и стали бить. Марк прыгнул ему на голову ногами. Пончик схватил стул и с размаху обрушил его на Барсика.

– Хорош! – сказал Камбала.

Барсика подняли, толкнули в кресло; из рассеченной брови и разбитого рта у него текла кровь. Хасан схватил его за волосы и подставил к горлу нож. На экране телевизора, который орал на полную мощь, «Приключения капитана Врунгеля» сменил мультфильм «Карлсон, который живет на крыше», где колоритная домработница Фрекен Бок отпускала свои комментарии: «Безобразие, смотреть противно!» Камбала придвинулся ближе к Барсику.

– Я – Камбала! – громко, гордо, значимо произнес он, словно «Я – Юлий Цезарь» или «Я – Иосиф Сталин!». – Нагоняю тебя!

«Фу, как некультурно!» – заметила Фрекен Бок.

Барсик тяжело дыша, молчал. Камбала встретился с ним глазами и почувствовал, что перед ним мужчина: он был огорошен, но взгляд его, как уголь, жег ненавистью. Наблюдая за Барсиком, Камбала принял окончательное решение по нему.

– Звони «молодым»! – сказал он Пончику. – Пусть едут сюда и везут полиэтилен.

В это время за стеной послышался грохот, дверь с шумом распахнулась, в помещение с ревом «Всем на пол!» влетел СОБР.

27 августа 1999 г.,

Москва, ул. Шаболовка, дом 6

Спустя две недели, сидя за столом в своем кабинете, подполковник РУБОПа Лукницкий, разминая затекшую спину, подтянулся, сделал несколько махов руками и взглянул на свои дорогие, отобранные им пару лет назад у одного преступного авторитета часы. Потом Лукницкий навестил в этих часах их бывшего владельца в СИЗО, отчего бандит сильно загрустил. Увидев, который час, Лукницкий поморщился. Была пятница, он обещал жене и дочери вернуться пораньше, чтобы поехать за город и провести предстоящие выходные на даче, но, как всегда, задержался на работе. В последние дни произошли события, к которым Лукницкий имел существенный интерес. Отыскав в ворохе бумаг на столе газету «Московский комсомолец», он прочел помеченную статью в рубрике «Срочно в номер»:

«Теракт на Пятницкой.

Вчера около 23 часов на Пятницкой улице прямо на ходу взлетел на воздух бронированный джип “Шевроле Субурбан” с четырьмя пассажирами. Как сообщили “МК” в ГУВД столицы, подрывники постарались на совесть, заложив под небронированное днище огромного джипа почти два килограмма тротила. Водитель и находящийся рядом с ним пассажир скончались на месте, два других пассажира с многочисленными тяжелыми травмами и ожогами были доставлены в Склиф. Все личности установлены. 54-летний Камиль Хизбашев по кличке Камбала – ранее неоднократно судимый за грабежи и разбои и, по оперативной информации, лидер одной из столичных ОПГ (после взрыва от него фактически остались только руки и голова). Его племянник Эмиль Хизбашев, который находился за рулем взорванного автомобиля. За жизни уцелевших Андрея Карнаухова (кличка «Карлос») и Тагира Алимова (кличка «Тагир») сейчас борются врачи. В кармане Карнаухова было обнаружено удостоверение на его имя в качестве помощника депутата Госдумы Штефера Бориса Вениаминовича. В аппарате Штефера “МК” подтвердили, что Карнаухов действительно является помощником парламентария. Собеседник “МК” из Думы с грустью отметил, что во время предвыборной кампании “корочки” помощников нередко попадают к людям с криминальным прошлым. Что послужило поводом для криминальной разборки, теперь предстоит выяснить следствию. Что касается должности помощника думского депутата, то она вновь оказалась скомпрометирована…»

О взрыве на Пятницкой Лукницкий был уже извещен, но подтверждение этому в печати доставило ему удовлетворение. «Хорошее известие перед выходными», – подумал он и, наконец, засобирался домой.

Более двух лет прошло с тех пор, как с Лукниц-ким стал сотрудничать Борис Исакин, более известный в преступном мире как Барсик. Вместе они давно положили глаз на подвластное Камбале обширное хозяйство, особенно на несколько компаний, приносящих последнему более ста тысяч долларов в месяц.

Удобный случай нейтрализовать Камбалу подвернулся, когда Барсик узнал, что его группа осуществила похищение жены Ширяева и получила за нее выкуп. Узнал об этом Барсик опять от своей любовницы Шахнозы, а та, в свою очередь, – от знакомых из окружения Олега, с которыми поддерживала связь и после ухода Олега к Вере. Барсик знал и раньше, что Камбала успешно занимается похищениями людей, и, передавая ему исходные данные о жене Ширяева, намеревался совместно поучаствовать в «делюге». Но Камбала «отодвинул» его.

Тогда Барсик поделился этой информацией с Лукницким. Тот повесил на него «жучок» и отправил на тот самый разговор с Камбалой в ресторане. Обычно в подобных случаях Лукницкий выдавал диктофон, но здесь чутье опытного оперативника подсказало поступить иначе. Ситуация быстро переросла в конфликт. Слушая бандитов в режиме реального времени, Лукницкий понял, что его подопечному угрожает опасность, и подключил СОБР. Барсику повезло, спецназовцы прибыли раньше, чем «молодые» Камбалы, которым была дана задача утилизировать его. Уложив на пол бандитов, проверив их документы, спецназовцы были вынуждены отпустить братву – задержали только парня, к которому перекочевал ствол, отобранный у Барсика.

После этого эпизода бандиты начали «колбасить» друг друга, Камбала был ликвидирован, и теперь Лукницкий стремился получить свои дивиденды от его хозяйства.

14 сентября 1999 г.,

Около 18 ч.

Москва, НИИ скорой помощи им. И. В. Склифосовского, отделение сочетанной и множественной травмы

– Звездочка, мне нужно поговорить с товарищем… Пойди, посиди в коридоре, – обратился к своей девушке лежащий в отдельной палате Андрей Карнаухов, Карлос.

Высокая, модельной внешности блондинка закончила перестилать постель, взбила подушку и, укоризненно взглянув на Карлоса, вышла.

– Для нее это как игра, – после того как дверь за девушкой захлопнулась, сказал Карлос приятелю Роне, который, скинув с плеч белый халат, присел на стул возле его кровати. – Она приняла на себя роль подруги раненого бандита, суетится возле меня, хочет показать, что убита горем, что ей ужасно меня жалко, но я за этим вижу только фальшь и пустоту. Когда до нее дойдет, что я стал навсегда уродом и калекой, монстрюгой, у которого вместо лица котлета, – ее здесь больше не будет.

– Ты брось хандрить, братан! – сказал Роня. – Такая кобыла к тебе ходит!.. Ты еще легко отделался! Тагиру на порядок хуже!

– Какой?

– В коме! Он сначала в другой больнице был, но пацаны договорились, и перевели сюда. Я ехал с ним в скорой, с нами врач, значит, и вдруг Тагир, знаешь, открыл глаза и стал мотать головой, как будто отмахивается от кого-то. Потом опять отключился. Врач такой: «Не знаю, есть Бог или нет, но то, что бесы существуют – я теперь знаю определенно!»

– Тебе меня не понять! – продолжил о своем Карлос. – Я с пяти лет в спорте, у меня отец – тренер по боксу, я занимался, сколько себя помню. И что сейчас? Меня как белая акула пожрала. Ноги нет! Пацаны, бабы приходят, и у всех на роже написано: «Да, не слабо его покорежило, отгулял, бедняга!» И я, действительно, отгулял! Чем мне теперь заниматься? Стать Склифосовским пиратом, угнать из соседней палаты судно из-под каталки? Ха-ха… Но я понимаю, что получил-то по заслугам. Сколько народу мы пустили под пресс? Лежишь тут в палате и крутишь в голове все, что произошло. И я понял, ты знаешь, я много чего понял. Я нашел закономерность. Есть схема возвращения зла. Это как сообщающиеся сосуды.

– После взрыва как, думаешь, будут дальше развиваться события? – спросил Роня, чтобы как-то отвлечь Карлоса.

– По жесткому сценарию! Камиль перекурил свою шмаль и сильно недооценил Барсика. Барсик понял, что Камбала собрался его завалить, и сработал на опережение. Наши сейчас дадут ответку!

– А есть кому ее дать?

– У… еще как! Пончик – полный отморозок! В конце восьмидесятых народ за сто рублей в подъездах голыми руками до смерти забивал, о стены, о ступени головы ломал… До сих пор в багажнике лопату для закапывания трупов возит. Еще Хасан – реальный мокрушник, в прошлом спецназовец. Работал со своими родственничками-носорогами, не знаю, что он там творил, но они его звали Хасан Краснорукий. Родственников приняли во время нападения на инкассаторов, а Хасан отстреливался и убежал. Лазил без денег, жил в подвалах, грабил прохожих. Кто-то вывел его на Камбалу, тот его подтянул, теперь Хас наших молодых натаскивает – Моею, Злого… Делится богатым опытом… Но это все инструменты! Номер один у нас Штекер. Он всегда за кадром. Козырная карта бригады.

– Штекер… Чё ему дали такое погоняло?

– Ну так фамилия – Штефер. А вообще – нос сует во все дела и, если что-то приглянется, дорабатывает до совершенства. Ловит кайф, когда разрабатывает рисковые темы. Это он узнал, что Ширяев получил кредит. Штекер – хитрая жаба! Лично обшил фольгой этот баул, в который сунули сумку с деньгами. Это чтобы заглушить сигнал «жучка» на случай, если его заложат.

– А Марик?

– Понты одни! Придумал себе погремуху – Мариарти! Смешно! У этого Мариарти вместо мозгов – маргарин. Звонил он мне недавно, хотел поддержать, пробовал острить. Когда узнал, что у меня отняли ногу, попросил ее не выбрасывать, – сказал, они с пацанами сварят из нее хаш.

Роня было заржал, но быстро заглох. Карлос не среагировал – как будто спешил сказать важное.

– У Барсика тоже своя братва имеется, человек 25–30. Он сам из Мытищ, подтянул местных оборванцев. Там и свои стрелки есть. Барсик будет воевать, имей в виду!.. Тебе я советую держаться от этого подальше. Можешь попасть под раздачу.

В это время в соседней палате от ветра сильно хлопнула форточка. Карлос крупно вздрогнул.

– До сих пор реагирую на резкие звуки, – сказал он. – Сегодня утром под окном кто-то машину завел с пробитым глушителем, так я чуть с кровати не слетел.

Дверь палаты приоткрылась, симпатичная головка блондинки заглянула внутрь.

– Андрей, я устала, в коридоре мне негде даже сидеть.

– Пойду, – сказал Роня.

– Будь здоров! – попрощался с ним Карлос.

Когда Роня вышел и девушка аккуратно присела на край койки, Карлос пальцем поманил ее к себе.

– «Плетку» принесла? – прошептал он ей на ухо.

– Да. Ты объяснишь, зачем это тебе?

– Не говори ерунды, ты же знаешь: нас взрывали, я – недобиток.

– Так, может быть, тебя перевести отсюда или охрану нанять?

– Много рассуждаешь! Давай сюда!

Она передала ему пистолет. Карлос старательно обтер его об одеяло.

– Чтобы не остались твои пальчики, – пояснил он, спрятав оружие за батарею. – Так вроде не видно, а то ко мне до сих пор мусора наведываются.

Пришел с конвоем опер,

Воды из крана попил

И стал, как кот, обнюхивать углы.

Соседей пригласили,

«Присядьте, – попросили, —

Откуда пистолеты, пацаны?

Спев с ухмылочкой эту песню, Карлос приобнял девушку, чмокнул в щеку:

– Ты чё пригорюнилась?.. Не врубайся, все будет правильно.

Спустя час после ее ухода он застрелился. Этого момента давно ждал черный демон. Тяжелой каплей ртути упал он на душу самоубийцы и увлек ее вниз.

* * *

Бог создал людей разными, полковник Сэмюэль Кольт уравнял их шансы.

Поговорка времен Дикого Запада

Из приговора Московского городского суда от 4.02.2002 г. в отношении подсудимых

Порфирьева П. А. («Пончик»), Варшавского М. В. («Марик», «Мариарти»), Габиева Х.А. («Хасан»), Федунова Р. В. («Злой»), Рагулина Э. П. («Эдюня»), Мосина В. С. («Мося»)

(Материалы даются в сокращении. Орфография и пунктуация сохранены.)

Установлено:

Подсудимые совершили непосредственно сами, либо принимали участие в убийствах при следующих обстоятельствах…

В период с 1990–1991 г. Хизбашев К. Ф. («Камбала») с целью извлечения прибыли путем занятия противоправной деятельности, по принципу личного знакомства, создал организованную преступную группу, в которую в разное время вошли Порфирьев, Варшавский, Габиев и другие. Хизбашев установил в группировке режим личного лидерства. С годами численность группировки увеличилась. Примерно в 1994 г. к группировке Хизбашева-Камбалы примкнула меньшая по составу группировка Исакина Б. В. («Барсика»), она держалась обособленно, так как имела своего лидера и многие ее участники проживали в г. Мытищи.

В июле 1999 г. в ресторане отеля «Б.» произошла встреча представителей двух ОПГ, в ходе которой случился конфликт между Хизбашевым и Исакиным. 10 августа 1999 года неизвестные лица взорвали автомобиль Хизбашева, в результате чего он и его племянник Хизбашев Э. Э. скончались на месте, а Алимов Т.М. («Тагир») и Карнаухов А. В. («Карлос») получили тяжелые ранения.

После смерти Хизбашева преступную группировку возглавил Порфирьев, который пользовался авторитетом среди членов банды. Порфирьев считал, что убийство Хизбашева явилось следствием конфликта с Исакиным. Действуя согласованно с Варшавским, Габиевым и другими, Порфирьев дал указание на физическое устранение Исакина и активных членов его группы…

Убийство Забелина А. Л. («Нехочуха») и Ершова М. А. («Хек»).

Органами следствия Порфирьеву предъявлено обвинение в том, что он совместно с другими лицами организовал и совершил убийство Забелина А. Л. («Нехочуха») и Ершова М. А. («Хек»). В обвинительном заключении указано, что Порфирьев принял решение тайно похитить Забелина как одного из приближенных к Исакину с целью получения от него информации об организаторах и исполнителях убийства Хизбашева, месте нахождения Исакина для дальнейшего его убийства, а также разработке планов нападений на участников его группы.

В период с 1 по 19 октября 1999 года Габиев, Федунов, Рагулин, Мосин, действуя по указанию Варшавского, подготавливаясь к совершению преступления, вели наблюдение за Забелиным. Они установили место жительства и автомашину Забелина, а также маршруты его передвижения. Было установлено, что Забелин А. Л. проживает в г. Мытищи на ул. И., в доме 15-а и передвигается на темно-синем BMW 735.

Утром 20 октября 1999 года Федунов, Рагулин, Мосин, переодевшись в форменную одежду сотрудников милиции, имея при себе рацию, наручники и милицейский жезл, на автомашине УАЗ под управлением Рагулина прибыли на перекресток автодорог улиц И. и К. в г. Мытищи. Одновременно Габиев на другой автомашине прибыл на улицу И. дом 15-а, чтобы сообщить заблаговременно по рации о выезде Забелина.

Примерно в 10 час. 30 мин. Забелин совместно с другим участником группировки Исакина Ершовым на автомашине BMW 735 выехал от дома, о чем Габиев, согласно отведенной ему роли в преступлении, сообщил по рации. Федунов, Рагулин, Мосин приняли решение похитить двух лиц Забелина и Ершова.

При подъезде BMW 735 под управлением Забелина к перекрестку автодорог Мосин под видом сотрудника милиции с помощью милицейского жезла подал Забелину сигнал об остановке транспортного средства. Надо было действовать быстро, т. к. неподалеку находилось местное отделение милиции. Забелин подчинился этому требованию и остановился.

После того, как Забелин и Ершов по требованию Федунова, Рагулина, Мосина вышли из своей автомашины, последние под предлогом проверки их личности скрепили им наручниками руки, лишив их таким образом возможности активно сопротивляться. Далее под предлогом доставления в отдел милиции они поместили Забелина и Ершова в автомашину УАЗ и обманным путем вывезли их к пустому недостроенному дому по ул. Тихая, принадлежащему Порфирьеву. Там Забелин и Ершов попытались оказать сопротивление, но были избиты Рагулиным, Федуновым, Мосиным, а также находящимся в доме Варшавским. Вышеперечисленные удерживали внутри дома Забелина и Ершова до прибытия Порфирьева и Габиева. Порфирьев, получив сообщение об удачном похищении Забелина и Ершова, около 14 часов прибыл. Чуть раньше туда приехал Габиев. Перед этим он отогнал оставленную на дороге Забелиным и Ершовым BMW 735 в безлюдный двор.

Далее Порфирьев, Варшавский и Габиев, действуя согласно отведенной им роли в преступлении, угрожая убийством, потребовали от Забелина и Ершова сообщить им информацию о месте нахождения руководителя их группировки Исакина, на что последние ответили отказом.

После этого Порфирьев для демонстрации Забелину серьезности своих преступных намерений из пистолета конструкции «Макаров» произвел два выстрела в область головы Ершова, причинив ему телесные повреждения в виде двух огнестрельных ранений головы, от чего последний скончался на месте.

Затем Порфирьев, Варшавский и Габиев вновь потребовали от Забелина предоставить им информацию о месте жительства Исакина, обещая при этом сохранить ему жизнь в случае сообщения им интересующей информации. Забелин после убийства Ершова воспринял их угрозы реально, сказал, что фактическое место жительства Исакина ему неизвестно, так как он скрывается, ожидая покушения, но он знает адрес любовницы Исакина, которую тот регулярно посещает. После того как Забелин назвал адрес и дал другую интересующую их информацию, Порфирьев с целью убийства произвел из того же пистолета один выстрел в область головы Забелина А. В., причинив ему телесное повреждение в виде сквозного огнестрельного ранения, от которого последний скончался на месте.

В ночь на 21 октября Варшавский и Габиев совместно с Мосиным, действуя согласно разработанному ими плану, с целью сокрытия следов преступления вывезли из недостроенного дома на ул. Тихая на автомашине УАЗ трупы Забелина и Ершова к берегу Клязьменского водохранилища примерно в 300 метрах восточнее залива Бранино, откуда на заранее приготовленной моторной лодке повезли трупы. Вследствие того, что лодка низко сидела в воде, Варшавский принял решение утопить обмотанный полиэтиленом труп Забелина. Габиев сказал: для того чтобы труп не всплыл, ему нужно вспороть живот, так как там скапливается воздух. Варшавский попытался ударом клинка лопаты вспороть обмотанный полиэтиленом живот Забелина, но у него это не получилось. Тогда Габиев достал нож, воткнул его в живот и вспорол. Это произошло на середине реки. Затем труп Забелина опустили в воду. Габиев предложил сбросить и труп Ершова, сказав: «Пусть Хек тоже поплавает». Но Варшавский ответил, что этот труп они закопают отдельно на острове, как решили ранее. Далее, прибыв на безымянный остров напротив бухты Тихая, Варшавский, Габиев и Мосин с целью сокрытия преступления закопали труп Ершова, после чего скрылись с места происшествия.

19 июня 2001 года с участием обвиняемого Мосина В. С. был осмотрен остров, расположенный в акватории Клязьменского водохранилища напротив бухты «Тихая». Остров был указан обвиняемым Мосиным как место захоронения Ершова. В ходе осмотра производились раскопки, в результате которых были обнаружены скелетизированные останки человека. На голове трупа был обнаружен полиэтиленовый пакет, перевязанный в области шеи синтетической веревкой. На трупе сохранилась одежда: олимпийка с надписью «Найк», куртка, трико и кроссовки с надписью «Найк»…

…Из заключения судебной медико-криминалистической и генотипоскопической экспертиз следует, что череп с нижней челюстью от трупа неустановленного мужчины, останки которого были обнаружены 19 июня 2001 года в ходе осмотра острова, расположенного в акватории Клязьменского водохранилища, с вероятностью 99,95 % принадлежал Ершову Михаилу Анатольевичу.

Потерпевшая Ершова Т. Ю. показала, что Ершов Максим – ее сын. На момент его исчезновения она находилась на лечении в больнице. В дальнейшем ей стало известно, что сын ушел из дома к другу Забелину Андрею и не вернулся. О том, чем сын занимался после службы в армии, она не знает, но он всегда был занят какими-то делами, к нему часто приезжали ребята, по виду спортсмены. Сын проживал в собственной квартире на улице К. с женой Ирой, и у них есть совместный ребенок, мальчик 2-х лет. Забелин Андрей был самым близким другом ее сына. Ездил Забелин на автомобиле BMW…

Из показаний Позднякова С. В., Волынца Г. Л., Пацюка Р. В., Кравчука А. В. следует, что в октябре 1999 года примерно в 14 часов они, возвращаясь из школы, в районе 7-го мкр. у гаражей недалеко от будки охранника увидели автомашину BMW темно-синего цвета. Автомашина была в хорошем состоянии, все дверцы были не заперты. Затем через несколько часов они вновь подошли к автомашине BMW, ключи от которой находились в замке зажигания. В бардачке лежал паспорт на имя Забелина. Из машины они взяли две аудиокассеты и паспорт на имя Забелина. Паспорт сожгли. Они катались на этой машине по дворам, в одном из которых она застряла. Бросив автомашину, они ушли по домам. На следующий день они вытолкали автомашину и стали по очереди кататься. Позднее пришел отец Гриши Волынца и выгнал их из машины…

Убийство Хаустова Р. В. («Хау»).

23 ноября 1999 года в Москве Габиев совместно с Мосиным при непосредственном руководстве Варшавского и Порфирьева совершили убийство Хаустова и покушение на убийство Исакина. В судебном заседании Мосин свою вину по этому эпизоду признал полностью…

Мосин показал, что между их группировкой и группировкой Исакина шла война. От похищенных и впоследствии убитых Забелина и Ершова удалось узнать, что Исакин регулярно появляется у своей любовницы Шахнозы. За домом Шахнозы было установлено наблюдение из подвала соседнего дома. С помощью специальных механических устройств они перерезали дужки замка и поставили вместо них свои замки, чтобы не привлекать внимание. Около недели Мосин и Габиев вели наблюдение за Исакиным и установили, что он подъезжает к дому и заходит в подъезд в сопровождении охраны из числа молодых членов своей группировки. Обычно он домой приезжал в обед, оставлял машину с торца дома и оттуда шел с охраной к подъезду. Выходил он из подъезда также с охраной. Также были зафиксированы случаи, когда охранники Исакина первыми заходили в подъезд и предварительно проверяли его. Всю эту информацию Мосин и Габиев передали Варшавскому и Порфирьеву, которые тоже выезжали на место. После чего был разработан план убийства Исакина.

Чтобы исключить вмешательство охраны, которая, по всей видимости, была вооружена, Порфирьев предложил установить в подъезде Исакина взрывное устройство и привести его в действие, когда Исакин зайдет в подъезд. Варшавский передал им 200-граммовую тротиловую шашку, капсюль-детонатор из арсенала оружия группировки. Он изготовил взрывное устройство, заложил его в тамбуре подъезда в электрощитовом или телефонном узле при выходе слева. Провода от этого устройства были выведены в подвал дома в сторону последнего подъезда. Там же был рубильник, при включении которого капсюль-детонатор соединялся с питанием батарейки и происходил взрыв.

В день нападения 23 ноября примерно в 10 часов утра Мосин с Габиевым пришли к дому, где проживала любовница Исакина. Мосин пошел в подвал соседнего дома и стал наблюдать. Габиев прошел в подвал дома. Затем примерно в 13.00 Мосин увидел, что Исакин с охранником на автомашине «Мерседес Гелендваген» черного цвета подъехал к дому с торца. По рации он сказал Габиеву приготовиться. Когда Исакин открыл дверь и прошел в тамбур, а вслед за ним дверь открыл его охранник, Мосин по рации дал команду Габиеву: «Давай», после чего произошел взрыв. После этого Мосин и Габиев самостоятельно покинули место происшествия. Вследствие взрыва Исакин получил контузию, а его охранник скончался на месте. Погибшим был Хаустов Р. В. по кличке «Хау», который был «стрелком» из группировки Исакина.

Таким образом, убийство Хаустова Р. В. и покушение на убийство Исакина Б. В. было совершено путем взрыва, то есть способом, опасным для жизни многих людей. Непосредственные исполнители и организаторы преступления сознавали, что в результате взрыва в многоквартирном доме в дневное время суток могли пострадать иные лица, но безразлично относились к этому факту…

…Свидетель Хаустова В. В. показала, что у нее был родной брат Хаустов Роман Владиславович 1975 года рождения. В день убийства он ушел из дома в 9 часов утра. Домой Роман должен был вернуться в 15 часов дня, так как он должен был гулять с ее дочерью. Примерно в 18 часов к ним в дом приехали сотрудники милиции, от которых она узнала, что ее брат Хаустов Роман погиб. С сотрудниками милиции Хаустова поехала в морг, где и опознала труп…

…Свидетель Юсупова Ш. 3. показала, что проживала с сыном по адресу: г. Москва, ул. Г. д. 6, кв… Примерно в начале 1999 года она познакомилась с Иса-киным Борисом Владимировичем, с которым стала встречаться. Он часто приходил к ней домой. На тот момент у Бориса была семья и дети. Общаясь с Исакиным Борисом, она узнала от него, что он является лидером преступной группировки. Исакин ездил на автомашине «Мерседес Гелендваген» черного цвета. При этом он практически всегда приезжал к Юсуповой в сопровождении молодых членов группировки, которые провожали его от автомобиля до квартиры. У него с собой также была радиостанция, по которой он тоже связывался с охраной. Иногда, когда Борис приезжал без охраны, он заранее по телефону звонил ей и просил встречать его. Она выходила на улицу и сопровождала его до квартиры. Ее квартира располагалась на четвертом этаже. Исакин никогда не ездил на лифте, всегда поднимался пешком по лестнице. Исакин кого-то опасался, вел себя осторожно, осматривался в подъезде. Какой-либо договоренности о конкретном времени его прибытия у Исакина и Юсуповой не было. Были времена, когда он приезжал примерно раз в неделю, бывало, что он мог приезжать каждый день. В день взрыва в 13 часов дня в подъезде дома прогремел сильный взрыв. В это время в квартире кроме нее находился ее шестилетний сын, а также двое слесарей, которые меняли унитаз. Она сразу же подумала, что этот взрыв как-то связан с Исакиным Борисом, поэтому выбежала в подъезд. В подъезде был густой дым и специфический запах. Она пробежала вниз и увидела, что вход подъезда разрушен и под завалами лежал Хаустов, который часто сопровождал Исакина. Хаустов был мертв. Исакина Бориса она не нашла. Собралось много народу в подъезде, приехали пожарные, милиция, скорая помощь. Через какое-то время она поднялась в свою квартиру, в которой оставался сын Рустам. Сын сказал, что, пока Юсупова была на улице, к ним в квартиру заходил Исакин («дядя Боря»). Со слов сына, Исакин был очень возбужден, громко разговаривал, почти кричал. Одежда на нем была разорвана и вся в пыли. Также сын сказал, что Борис быстро переоделся в квартире и убежал, передав ей через Рустама, что с ним все в порядке и он сам найдет ее. Какое-то время от Исакина Бориса не было никаких вестей. Мобильный был отключен. Спустя примерно два месяца Исакин появился. Он рассказал ей, что лечился от контузии и что в результате взрыва у него не слышало одно ухо. Других повреждений у него не было. Исакин говорил, что с помощью взрыва хотели убить его, а Хаустов пострадал случайно. С его слов она поняла, что в тот период погибли и другие его знакомые и друзья.

Ширяев. Продолжение

Смерть Веры сильно надломила Олега. Первое время он был как помешанный. Натуры честолюбивые, верящие только в себя, попав под жернова судьбы и не поняв причин этого, как правило, пытаются выкарабкаться ложными путями – и попадают из одного тупика в другой. Чтобы не сойти с ума от обрушившегося горя, Ширяев переключил мозг на другую программу. Общество проституток, чувственное свинство стало для него тем дурманом, которым он заглушил боль душевной раны. Деньги позволили многое. Красотки из эскорта, поставляемые менеджерами по этой части, дорогие бордели, стриптиз-клубы частично сбили трагизм и муку, но им на смену пришла глубокая внутренняя пустота. Со временем Ширяев превратился в состоятельного бродягу, вечно голодного до интимных приключений пса, ни к кому не привязывающегося прожигателя жизни, кочующего от одной особи к другой. Он стал завсегдатаем элитных ночных заведений и влился в тусовку. Таскался по ночным клубам, модным дискотекам, бывало, снимал ложу, а то просто стоял или сидел у барной стойки, поглядывал на девушек, слушал музыку.

Диджеи этих заведений четко подметили запросы публики и создали свой стиль, разработали яркий симбиоз – современное звучание наложили на популярные шлягеры былых лет. Многие гости, особенно старшая, обеспеченная часть, были родом из СССР. Тогда ассортимент музыкальных вкусов был невелик, и развлекали себя относительно одинаково – уже потом кто-то стал предпринимателем, кто-то чиновником, кто-то бандитом. Знакомый с юношеских лет хит навевал ностальгию, будоражил эмоции у многих.

В клубах Ширяев комфортно чувствовал себя в одиночестве, но, случалось, примыкал к компаниям, бывало, появлялся со спутницами либо заводил новые знакомства. У Олега выработался особый масляный взгляд, к женщинам он относился исключительно потребительски. Шли год за годом. В угаре разудалой оргии промелькнули крутые нулевые со своим демонстративным шиком – пробками при подъезде к вип-заведениям, выносами огромных бутылок шампанского с фейерверками, толпами полуголых красоток и нуворишей с сигарами и часами стоимостью несколько сотен тысяч долларов. Но постепенно времена начали меняться, глянец – тускнеть, ночная жизнь становилась сдержанней. Один за другим закрывались известные заведения, начали уходить люди, которые были генераторами клубной жизни и действительно умели создать иллюзию праздника. В какой-то момент Ширяев узнал, что в Боливии умер его знакомый, стоявший у истоков зарождения модной дискотечной индустрии. Он раскрутил множество проектов в этой области, и как раз он был совладельцем клуба, где когда-то Олег познакомился с Верой.

Постепенно Ширяев скорректировал свой досуг под стать новым временам. Шумные клубы он заменил на небольшие коктейльные вечеринки, закрытые показы, презентации и фуршеты, устраиваемые люксовыми брендами. Здесь присутствовал свой, более узкий круг, состоящий из представителей этих марок, а также из клиентуры. Конечно, сюда могли затесаться и другие посетители, но это, как правило, были члены модной тусовки, селебрити разных эшелонов, куртизанки, толстосумы, их жены, любовницы и прочий околобогемный сброд.

Как-то Ширяев оказался на вечеринке, устраиваемой известной маркой в честь выхода в свет новой модели часов со скелетезированным, неимоверно тонким корпусом. Попивая шампанское, он невольно заглянул в экран телефона стройной, эффектной темноволосой девушки в алом гипюровом платье. С неимоверной скоростью опытными движениями она набивала строки букв. Вечеринка проходила в одном из бутиков бренда, народу было как селедки в банке, счастливцам, к которым относились Олег и эта девушка, удалось занять места на диванах, остальные стояли. Они сидели настолько близко, что Ширяев случайно вцепился взглядом в текст и с любопытством прочел его до конца. Это был комментарий в соцсети, адресованный бывшей участнице реалити-шоу, в последнее время настырно рвущейся на помосты эстрады.

«Неуважаемая моя, хотите посмотреть на образец абсолютного убожества души и вкуса – взгляните в зеркало! Вы – хомяк, вы – морская свинка за стеклом вольера! Ради рейтинга и лайков опуститься до уровня примитивнейшей скотины, без малейших признаков морали и ума?! Никакие декорации и наряды не заретушируют эффект шлака, исходящего от вас! Это просто дно!»

Сам факт популярности данной особы раздражал очень многих, в том числе и Олега. По задумка организаторов, реалити-шоу, в котором годами участвовала эта персона, должно было внушить обществу, что можно не иметь талантов и не обладать никакими способностями, но, публично демонстрируя и обсуждая свои инстинкты, переливая из пустого в порожнее, добиться известности.

Олег поднял глаза на автора уничижающего послания. И в этот же момент его взгляд вспыхнул и вцепился в девушку, объял и впитал в себя ее лицо с бархатными глазами и соблазнительными губами. Ширяев оценил ее алые сумку и туфли в тон одежды. От его опытного взора не ускользнули яркий макияж, нарощенные ресницы и кое-какой ботекс, но в целом, несмотря на некоторую порочность и отчасти вульгарность, все выглядело сногсшибательно, а высокий, узкий лоб говорил о ее уме и делал немного похожей на инопланетянку. А когда она поднялась за бокалом шампанского и присела обратно… Олег был искушённым ценителем женской красоты, но такие сверхаппетитные формы подействовали на него как удар молнии.

И тут на зажегшийся экран ее телефона высыпались проклятия и требования извинений от фанатов. На это маленькой изящной рукой, тонкими пальцами с великолепным алым маникюром мгновенно был дан ответ.

«Извинения могу попросить только у хомяков и морских свинок за некорректное сравнение. Многочисленные ценители тлена, выдохните, успокойтесь, но знайте: ваш кумир – простейшее существо. Ее фирменные жабьи приседания свидетельствуют о принадлежности к пресмыкающимся».

Разделавшись с врагами, девушка полностью выключила свою трубку и запихнула ее в маленький клатч. Ширяев решил познакомиться, сказал что-то дежурное и веселое. Девушка пошла на контакт, они познакомились, ее звали Анна.

Бренд, который устраивал вечеринку, имел почти двухсотлетнюю историю. Программа мероприятия претендовала на интеллектуальность. Помимо стандартного фуршета, провели лекцию графолога, выставку книг, подписанных знаменитыми авторами, и мастер-класс по подбору ювелирных украшений от стилиста.

Олег и Анна решили не оставлять свой диван, на котором удачно расположились, – они слушали лекцию стилиста. Ведущая, дама лет тридцати пяти, в черном с полосками брючном костюме и лихо заломленной набок черной кепке, рассказывала о коллекциях бренда. Демонстрируя фото ювелирных изделий на экране, она по дороговизне разделила их на разряды, первому дала определение: для обладателей скромного бюджета.

– Судя по всему, я принадлежу к этой несчастной породе! – усмехнулась Анна, показывая Олегу свое кольцо. – Мой бюджет скромен! О, горе мне!

– Не печалься! Ты не одна в мире такая! – пошутил Ширяев.

– Вот сестра по несчастью, у нее кольцо из той же ценовой категории. Моя нерадивая, глупая знаменитая сестра!

Анна указала на шествующую мимо них ведущую популярной передачи. Та держала в руке бокал вина, а Анна рассмотрела на ее пальце узнаваемый дизайн бренда, причем это кольцо тоже относилось к недорогим. Телеведущая чувствовала, что многие ее узнавали, и гордо, с каменной непроницаемой улыбкой, смотрела куда-то сквозь толпу. Передача, которую она вела в компании с бородатым субтильным пошляком, являлась в какой-то мере шоу о путешествиях по разным курортам и городам. Своей славы телеведущая добилась благодаря умению при виде номера в отеле или вкусного обеда выпучить глаза и во всю глотку орать «У-а-у!» или «О-о-о!».

Сейчас она приблизилась к невысокому мужчине лет пятидесяти с огромной плешивой, похожей на большую картофелину головой, обнялась с ним, как со старым знакомым, и показательно (она все делала на публику), с жаром начала спорить. Облаченный в донельзя узкий костюм головастик слушал ее снисходительно, на его челе застыла печать циничного высокомерия.

– Интересуется у него: почему грудь, попу, губы можно увеличить, а мозг – нет! – хихикнула Анна.

– Где-то я уже видел этого типа, – сказал, задумавшись, Олег.

– Надеюсь, ничего у него не наращивали?

– То ли на каком-то тусняке, то ли на передаче по ТВ?

– Могли видеть и там и там! Он шастает везде, раскручивает свой силиконовый бизнес. Каждая двадцатая надутая сиська в Москве – дело его волосатых рук.

– Понял! Однако о себе он очень высокого мнения! – сказал Олег, наблюдая надменную мимику головастика.

– Конечно! Ощущает себя художником-скульптором, творцом, почти Микеланджело!

В мозгу Олега трещали, вспыхивали петарды, взгляд его стал более масляным, губы раздвинулись в полуулыбку. Когда Анна вступила в разговор с какими-то двумя дамами, Олег влез в беседу, рассмешил всех троих, наделал комплиментов, всякий раз давая понять своей избраннице, что она ему нравится. Взгляд Анны тоже был красноречив и говорил, что она заметила внимание Олега и оценила его. Ширяев сразу применил тяжелую артиллерию, договорившись с директором бренда в России месье Джеромом о скидках в честь мероприятия, в этом ему умело помогла Анна. Выяснилось, что она работала в редакциях модных журналов и хорошо знала руководство бутика. Ширяев купил Анне часы, кольцо и цепочку с кулоном. Понятно, что после такой щедрости, нагруженные подарками бренда (полезными аксессуарами, парфюмом, шампанским и каталогами), они вместе покинули вечеринку и отправились к Ширяеву домой.

Через неделю они уже вдвоем гуляли на светском мероприятии…

Мало-помалу Ширяев начал привыкать к Анне. Она была простой, но цельной натурой, никогда не хитрила, не интриговала, у нее имелись свои принципы и жизненные правила. Если Анна что-то говорила, то делала и никогда не давала пустых обещаний. Спорить с ней было бесполезно, она никогда не считала себя виноватой, так как всегда поступала по собственной совести. О себе Анна говорила, что с ней легко можно ладить, если не заставлять делать то, что она не любит, – якобы на нее пытались давить в школе, в институте и на работе, но она всегда поступала наперекор. Эта девушка искренне считала, что Олег должен ее обеспечивать, и, в свою очередь, платила ему верностью. Через короткое время, после того как Анна переехала к Ширяеву, она уволилась с работы. Олег понимал, что имеет дело с умной избалованной красоткой, но в целом их отношения устраивали его. Ширяев присматривался к Анне и делал свои выводы, обращая внимание на мелочи и детали в ее поведении. Он поставил ей в зачет жирный плюс после того, как случайно узнал, что она, царапнув своей машиной чужой припаркованный автомобиль, оставила под щеткой дворника бумажку с номером своего телефона и, чтобы дождь не замочил, вложила ее в файл. Олегу импонировало забота Анны о своих родных и друзьях. Ради близких она была готова сорваться куда угодно, одолжить им деньги, поделиться самым необходимым. Ширяев понял, что его подруга, по сути, была добра. Ему не совсем нравился ее слишком сексапильный образ, он пытался смягчить его, как-то попробовал запретить ей наращивать чересчур длинные ресницы, но встретил такой решительный отпор, что перестал вмешиваться в эти процессы. Яркий тусовщик, Олег нашел в Анне родственную душу. Вместе они таскались по модным мероприятиям. Эпатируя публику, они частенько появлялись там в схожих нарядах: пышных кудрявых париках а-ля Boney М., в шляпах-котелках или в одежде типа бомж-стайл.

7 июля 2017 г.,

Москва

С утра шел мелкий и неприятный дождь, было пасмурно и прохладно. Вчера Анна уехала к родителям на дачу под Александров, собираясь провести там несколько дней. Представляя, как его подруга грустит в непогоду в маленьком деревенском домике, Ширяев позвонил ей, чтобы приободрить, но услышал шум застолья. Анна сообщила ему, что собралась ее родня, перечислила каких-то теть и сказала, что они распивают домашнюю вишневую настойку.

– Представляешь: поехала на машине в магазин за продуктами, влетела в огромную лужу и с ног до головы окатила какого-то мужика! Так неприятно получилось! – посетовала Анна.

– Представляю! Но не переживай! Ты не нарочно! – попытался успокоить ее Олег.

– Выпью за него рюмочку!

Ширяеву тоже захотелось общества, и он не поехал на работу, где его ждали рутинные разговоры, а отправился обедать в «Ваниль». Он частенько туда захаживал, так как жил неподалеку. Из-за дождя Олег поехал на машине. Продравшись через пробки по раскуроченным и заставленным строительной техникой улочкам, он с трудом припарковал свой автомобиль на крохотной стоянке между зданиями. Ширяев подошел к ресторану. Через дорогу у Храма Христа Спасителя выстроилась огромная очередь, она уходила к набережной и далее. Заканчивалось время пребывания мощей Николая Чудотворца в Москве, люди терпеливо мокли под дождем, чтобы приложиться к святыне.

Пока Олег с удивлением смотрел на очередь, промчавшийся мимо автомобиль обдал его потоком грязи. «Брызги, про которые говорила Анна, долетели и до меня», – подумал он. Его светлые джинсы и кремовая рубашка-поло стали мокрыми и в песке. Высокая женщина лет сорока, с зонтиком, в длинной юбке, болоньевой куртке и в платке подала ему влажную салфетку. Олег попытался вытереть пятна. Лицо женщины Ширяеву показалось знакомым…

– Не узнаешь меня? Я – Шахноза, – сказала женщина.

Перед Ширяевым стояла его бывшая возлюбленная, очень изменившаяся, прядь седых волос выбивалась из-под ее платка. Несмотря на усталый вид, цвет лица Шахнозы был свежим, щеки покрывал здоровый румянец, словно по ним только что провели льдом. Одной рукой она опиралась на инвалидную коляску, в которой сидела очень худенькая девочка-подросток. Закатывая глаза, она качала из стороны в сторону головой. Услышав голос матери, больная девочка встрепенулась всем телом, замотала руками, которые ее не слушались, произнесла гортанные звуки.

– Вот приложились к мощам, теперь возвращаемся в больницу, а послезавтра уезжаем обратно в Украину, в Бердянск. Мы там живем, – сказала Шахноза удивленному и опешившему Олегу.

– Я тебя еле узнал, – вымолвил Ширяев.

– А ты мало изменился.

Пропуская выходящую из ресторана группу китайцев, Шахноза откатила в сторону коляску. Олег взял у нее из рук зонтик и расположил его так, чтобы бьющий наискось дождь не замочил девочку и ее маму.

– Это я тогда навела бандитов на твою жену! – вдруг сказала Шахноза.

– Я в курсе.

– Я знаю, что с ней случилось. Как видишь, я наказана. В то время я жила с одним преступником. После того как его попытались взорвать, мы с сыном уехали в Бердянск. Там я занялась юридической практикой. Вышла за знакомого бизнесмена… Он ради меня с женой развелся, кстати. А там родилась Юлечка больная, и папа нас бросил. Сын Рустам подрос, связался с плохой компанией, увлекся наркотиками, умер от передозировки. Через эти скорби я пришла к Богу, с Его помощью с дочкой и живем.

– Может, вас куда подвезти? – спросил Олег.

– Сюда нас подбросил врач из больницы. Если есть возможность – подвези.

Шахноза назвала адрес клиники в районе «Белорусской», где девочка проходила курс лечения.

Дождь усиливался. Они подкатили коляску к джипу Ширяева.

По дороге Шахноза рассказывала Олегу о болезни дочери. Говорила, что в эту клинику они приезжают уже второй раз и что после первого курса лечения Юлечке стало заметно лучше. «Она у нас молодец, терпеливая, не в пример мне».

Довезя Шахнозу и ее дочь до неказистого, мрачного корпуса клиники, Ширяев предложил деньги.

– Спасибо, возьму, – сказала Шахноза, – я сейчас ни от какой помощи не отказываюсь.

В этот день Олег больше не поехал на работу. Вернувшись домой, он думал о встрече с Шахнозой: не так он ее себе представлял. Долгое время после смерти Веры он мечтал о мщении.

Когда-то он услышал историю португальского принца, у которого убили возлюбленную. Король и весь двор желали видеть принца в браке с испанской принцессой, но у принца имелась своя возлюбленная. Видя, что сын непреклонен, король приказал убить девушку, которая невольно мешала интересам страны. Узнав о смерти возлюбленной, принц чуть не сошел с ума. Разногласия с сыном надломили здоровье короля, вскоре он умер. Принц занял место отца. Первым делом он разыскал и казнил убийц своей возлюбленной – на центральной площади собственноручно вырвал одному сердце из груди, другому со стороны спины. Затем новый король эксгумировал труп любимой, объявил ее королевой, усадил возле себя на трон и приказал придворным оказывать почести и целовать руку усопшей.

Мести, такой же дикой, лютой, средневековой, которую сотворил португальский принц, Олег желал для нелюдей, погубивших жену. Ширяев стал собирать сведения, вышел на измайловских бандитов. Постепенно к нему стала стекаться информация: он узнал о бойне внутри группировки, которая похитила Веру, узнал о судебном процессе над ее членами. Догадавшись о роли Шахнозы в этом деле, Ширяев отыскал ее след, стал планировать возмездие, но она и сын вдруг исчезли. Шли годы, прошлое постепенно исчезало в дебрях памяти Олега. И вот случайно он встретил виновницу произошедшего, увидел ее горе и даже посочувствовал. На примере Шахнозы он еще раз убедился, что виновных в смерти Веры наказала сама судьба – сообразно содеянному и жестоко.

Ширяев долго размышлял об этой случайной встрече, ведь когда-то он чуть было не связал с Шахнозой жизнь. Олег знал, что она страстно его любила, он мог создать с ней семью и иметь детей. Встреча с Шахнозой спустя столько лет, созерцание ее беды явилось своего рода завершением длинной главы в жизни Олега. Он задумался о создании семьи, проникся каким-то новым, более серьезным чувством к Анне. В самое ближайшее время Олег наметил полететь с ней в Ниццу, подобрал даже отель, где собирался провести романтические дни.

Это был «Негреско».

Он позвонил своему приятелю Глебу, зная, что у того имеется квартира в Монако, хотел проконсультироваться с ним об отдыхе на Лазурном берегу. Глеб трубку не взял, затем поздно вечером перезвонил сам и первым делом рассказал, что только что оказался свидетелем пожара: на его глазах в Ницце полностью сгорел ресторан «Коко-бич», где он ужинал. «Слава Богу, что был не с детьми. Они сегодня должны были с женой прилететь, но заболели и остались в Москве. Завтра к ним вылетаю».

Ночью Олегу приснился удивительный сон, где в затейливой фантасмагории переплелись и несостоявшаяся его семейная жизнь с Шахнозой, и отель «Негреско», и пожар в «Кокобич». Мелькнули даже инвалидная коляска и святое имя Николая Чудотворца.

К сожалению Олега и Анны, намеченная поездка в Ниццу сорвалась. Анна потеряла свой загранпаспорт. Она перевернула вверх дном всю квартиру, казалось, обшарила все, но документ немыслимым образом исчез.

Подключив кого надо, заплатив деньги, Ширяев помог ей в сверхускоренном режиме получить новый загранпаспорт, но выяснилось, что необходимо в посольстве аннулировать старую визу, прежде чем открыть новую. Эта волокита тоже заняла время, затем у Олега начался ответственный период на работе, и уже он не мог покинуть Москву. Так промелькнул остаток лета. Позже Анна нашла потерянный загран, он спокойно лежал во внутреннем отделении одной из ее сумочек. Этот факт вызвал волну острой иронии у Олега. Он часто подтрунивал над Анной, она у него была что-то вроде забавной игрушки. Естественная в своих желаниях, прямая в мыслях и поступках, она вносила в существование Ширяева равновесие.

Несостоявшуюся поездку в Ниццу Олег компенсировал путешествием по Южной Америке, куда пара отправилась в начале октября. Олег и Анна летели в Рио-де-Жанейро через Барселону, в ней собирались задержаться на несколько дней. Их прилет в этот город чарующей готики и волшебных творений Гауди совпал с массовыми акциями в поддержку отсоединения Каталонии от Испании. Вся Барселона пестрела каталонскими флагами, почти у каждого балкона и окна свисали полотна с красными полосами на золотом фоне и звездой в синем треугольнике, даже памятники были обвиты ими. По проспектам текли толпы людей, хором скандирующие местные кричалки. Многие центральные улицы были перекрыты, в переулках стояли вереницы полицейских автобусов, колоритные спецназовцы с бородками в черной униформе, как рыцари, увешанные защитной амуницией, готовы были решительно пресечь беспорядки. Водитель, встретивший Олега и Анну в аэропорту, не смог подъехать к отелю и был вынужден припарковаться за целый квартал от него. Взяв два чемодана на колесиках, он стал решительно пробираться сквозь толпу. Навьюченный сумками – Анна в эту поездку набрала массу нарядов, – Олег понесся за водителем, стараясь не отстать; следом, сжав губы, мужественно прорывалась Анна.

Спустя двадцать минут бешеной гонки и давки они оказались у массивного особняка отеля. Расторопный водитель получил щедрые чаевые. Переодевшись в номере, Олег и Анна сразу направились на крышу – в небольшой открытый бассейн. Только здесь они смогли перевести дух. Уже вечерело. Чудесный закат вспыхнул и заиграл великолепными огненными цветами над бушующим демонстрациями городом. Выпив бокал ледяного шампанского, Олег погрузился в прохладный бассейн. Лежа на спине, Ширяев смотрел в бескрайнее небо, на плывущие по нему величественные облака. Когда-то небо поглотило петарду с желанием, которое было исполнено и впоследствии изменило его судьбу. Затем, неблагодарный, он все испортил, и рок отобрал у него то, что он получил. Поползли годы свинства… И вот, кажется, теперь этот период закончился – появилась Анна.

…Олег взглянул на расположенный перед его креслом экран монитора – их самолетик (в реальности – огромный двухпалубный «Боинг 747»), оставив за собой пунктир, находился почти посередине Атлантического океана. Что не очень нравилось Ширяеву: вблизи не было никакой суши, даже островов, случись что – негде будет приземлиться. Олег устал смотреть фильмы на своем ноутбуке и пытался заснуть. Раз за разом он закрывал глаза, но сон так и не приходил. Перелет из Барселоны в Рио был утомительным и долгим, казалось, что самолетик на экране застыл, а ему еще предстояло преодолеть огромное расстояние. Анна тоже не спала, но, в отличие от Олега, она не скучала: уже несколько часов кряду она перебирала на телефоне свои фотографии.

Олег хотел тишины, но из эконом-класса долетали шум веселья, песни и крики то ли на испанском, то ли на португальском: большая группа хиппи-сёрферов, человек пятьдесят с детьми, праздновали что-то – заросшие, загорелые, сплошь покрытые татуировками и пирсингом, они походили на племя туземцев.

– Счастливые люди! – завистливо сказала о них Анна.

– Такого счастья легко добиться. Всего-навсего надо перестать стричься, мыться и начать принимать дурь, – ответил Олег.

– Они свободны!

Ширяев промолчал.

Короткий период, за который Олег и Анна галопом пробежали Бразилию, Аргентину, Чили, мелькнул калейдоскопом красочных декораций. Зажигательная самба сменялась чувственным и завораживающим танго. Впечатлений было много. Олегу особенно запомнилось наступление сумерек в Рио-де-Жанейро: со стороны суши город словно обволакивало мерцающее ожерелье – обитатели фавел на холмах зажигали свет в своих лачугах. Когда совсем стемнело, эти огни казались низко опустившимися звездочками. Еще в памяти Ширяева отпечаталась картина, виденная им мельком из машины на побережье Тихого океана в Чили. Водитель вез Олега и Анну по трассе вдоль берега. Вечерело, янтарные облака повисли над суровым сине-серым океаном, заходящее рыжее солнце окрасило золотом скалистые и песчаные склоны. Автомобиль летел мимо рыбацкой деревушки с лодками, катерами, развешанными сетями и грудами хлама. Сразу за деревушкой открылась маленькая каменистая бухточка, где на мелководье в многочисленных протоках и неглубоких, покрытых водорослями впадинах сидели десятка два загорелых темноволосых детей. Тихий океан в этих местах очень холоден, а в несезон, как было в тот момент, он совсем ледяной, и когда выдаются жаркие дни, местная ребятня оккупирует эти природные ванны, где вода успевает за день прогреться.

Путешествие по Южной Америке сцементировало отношения Олега и Анны. Каждый из них понимал, что эта поездка должна стать прелюдией к браку. Они были довольны собой и отдыхом, следуя по маршруту, разработанному опытным туристическим менеджером. Все было великолепно, пока не наступило 14 октября.

14 Октября 2017 г.,

Чили, Альгорробо

Воля провидения привела Олега и Анну на курорт, где остановились Марик и Штекер. Коротко пообщавшись с этими русскими, Олег и Анна отправились загорать на лежаках перед своим бунгало. Ближе к обеду приехал местный мастер татуировок: она решила себе сделать тату в мексиканском стиле «чикано» – череп с ореолом из роз должен был украшать ее предплечье. Олег наблюдал, как работает мастер. Тощий старик с заостренным носом, длинными седыми волосами, завязанными в хвост, и руками, сплошь покрытыми орнаментом этнических тату, походил на пирата. Он привез с собой одноразовое оборудование и работал четко и с достоинством. Проголодавшись и понимая, что процесс нанесения татуировки займет еще немало времени, Ширяев вызвал такси. Он собирался пообедать в ресторане у Сан-Альфонсо-дель-Мар и там же заказать Анне еду в ланч-боксах.

В полудреме Олег сидел на диване за столиком. Время от времени ветер трепал полотна тента и скатерти. Океан сиял, на него было больно смотреть, из синей бездны яростно пылало огромное солнце. Со стороны пляжа у Сан-Альфонсо-дель-Мар слышался шум. Неподалеку по зеркалу лагуны проплыла лодка с парусом, оттуда долетел веселый крик. Потихоньку попивая золотистое прохладное вино, Олег ждал заказ. За соседний столик, отгороженный полотном тента, кто-то присел.

Вдруг Олег услышал русскую речь и сразу понял, что это те двое, которых он уже видел утром. Ширяев с любопытством вслушивался в разговор. Пожилой говорил тихо, но отчетливо, его собеседник, наоборот, почти орал. Неожиданно Олег услышал свою фамилию и обмер.

Далее для него все происходило словно не наяву. Когда он услышал о Вере, в его голове ударил гром, сердце сорвалось и заколотилось, как молоток. За полотном тента сидели те самые выродки, которые когда-то в клочья растерзали его жизнь, а сейчас непринужденно болтают об этом. «Лучше убей!» – шутя повторил утконосый мольбу Веры к нему, и Олегу показалось, что его ударили ножом в грудь.

Если гоголевский поручик Пирогов забыл о мести своим обидчикам, съев два слоеных пирожка, то бизнесмен Ширяев о своей вынашиваемой когда-то страшной средневековой каре даже не вспомнил. Не дождавшись ни заказанного блюда, ни еды для Анны, он как будто чужими руками выложил на стол несколько купюр и, как ошпаренный, выскочил из ресторана. Вечером этого же дня Олег и Анна с недоделанной татуировкой на ближайшем рейсе вылетели из Сантьяго в Европу.

Мировосприятию и внутреннему духу Ширяева был нанесен сокрушительный, нокаутирующий удар. «Твари, ходят по земле, путешествуют, жируют! – думал он, скрючившись в непривычном для себя кресле эконом-класса. – Нет справедливости на свете!»

Не скоро совершается суд над худыми делами; оттого не страшится сердце сынов человеческих делать зло.

Книга Екклесиаста, 8:11

Из приговора Московского городского суда от 4.02.2002 г. (продолжение)

Убийство Исакина Б.В («Барсик»), Гаврилова Н. Ю., Гаврилова Е. Ю. («братья Гавсы»).

…Примерно в начале марта 2000 года вечером Варшавский, Порфирьев, Габиев и иное неустановленное лицо в ночном клубе-казино «Лось-Вегас» собрали «молодых» членов группировки. Клуб-казино «Лось-Вегас» располагался в районе Лосиноостровской и находился под контролем группировки. Варшавский сообщил, что стало известно, что примерно месяц назад группировка Исакина похитила молодого члена группировки Сафронова по кличке Роня, привезли в строительную бытовку за МКАДом, где ждал Исакин. Сафронова начали пытать, интересуясь местонахождением Порфирьева и расспрашивая о других членах группировки. Сафронов кричал от боли, но на заданные вопросы не отвечал. Исакин со словами «зачем тебе уши, если ты меня не слышишь» достал нож и отрезал Сафронову левое ухо. Тот стал рыдать и кричать еще громче. Исакин угрожал отрезать Сафронову гениталии. Вскоре в бытовку ворвался наряд милиции, прибывшей по вызову прохожей, которая услышала крики. Некоторые бандиты, включая Исакина, смогли сбежать, некоторые были задержаны.

Из всего сказанного Варшавским следовало, что Исакин предпринимает активные попытки по поиску представителей противоборствующей стороны с целью их уничтожения, поэтому необходимо усилить работу по его ликвидации. Все участники группировки, присутствующие на встрече в «Лось-Вегасе», были ориентированы на поиск Исакина.

Мосин показал, что в начале июня 2000 г. с ним встретился Габиев и передал, что в результате скрытого наблюдения за членами группировки Исакина было установлено точное место его проживания, поэтому необходимо организовать его убийство. Мосин не хотел принимать участие в убийстве Исакина, поскольку у него в тот период только что родился сын и нужно было ухаживать за женой и ребенком. Но Габиев сказал, что решение принято совместно с Порфирьевым и Варшавским, противиться этому решению нельзя. В тот же день они приступили к подготовке совершения убийства. Вскоре к этому процессу подключились Федунов, Рагулин и неизвестное лицо по кличке «Робот», который, по слухам, является профессиональным киллером. Габиев сказал, что с общака бригады на убийство Исакина выделена сумма в размере 30 тысяч долларов США, но часть должна быть потрачена на приобретение машины и прочего необходимого, за исключением оружия, остальное будет поделено между Га-биевым, Мосиным, Федуновым и Рагулиным после успешного результата. Участие в убийстве «Робота» оплачивалось из других неизвестных Мосину источников. Габиев привез оружие: винтовку СВД с оптикой и автомат Калашникова. Неизвестное лицо по кличке «Робот» прибыло со своим оружием (чешская винтовка с оптикой и прибором для бесшумной стрельбы).

Около недели они вели наблюдение за Исаки-ным, который жил в девятиэтажном доме по ул. С. Было установлено, что каждое утро Исакин выходил из дома в сопровождении 3–4 охранников. В связи с этим было принято решение убить его с помощью снайперских винтовок на расстоянии. План операции был разработан неизвестным лицом по кличке «Робот».

В день нападения, рано утром Мосин, Габиев, Рагулин и неизвестное лицо по кличке «Робот» на автомашине ВАЗ под управлением Федунова приехали к дому № 3 по ул. С. Мосин, Габиев и «Робот» с оружием прошли на технический этаж. Все были в перчатках, чтобы не оставлять следов пальцев рук. Перед этим они протерли оружие тряпками, чтобы там также не осталось отпечатков. С собой у них была рация, а вторая была у Рагулина для связи между собой. На пол они постелили какую-то одежду в качестве лежанки для удобства при произведении выстрелов. Примерно в 10–11 часов подъехала машина Исакина. Мосин, Габиев и «Робот» приготовились к стрельбе лежа. Затем они увидели, как Исакин с охранниками вышел со двора и направился к машине. «Робот» выстрелил в Исакина, а Габиев выстрелил в водителя машины. После этого Мосин также произвел около 10–15 выстрелов из автомата. Целился он в Исакина. После первых выстрелов Исакин наклонился, видимо, был ранен. Затем охранники его оттащили в кусты.

Завершив стрельбу, Мосин, Габиев и «Робот» покинули место преступления. На машине под управлением Федунова они заехали в другой двор, там сняли с себя верхнюю одежду, выбросили ее в мусорный контейнер, после чего разошлись. Позднее они узнали, что Исакин и братья Гавриловы были убиты, после этого война между их группировкой и «бригадой Барсика» закончилась.

Также Мосину стало известно, что на период подготовки и совершения убийства Исакина Варшавский и Порфирьев уехали в Италию с целью создать себе алиби. Мосин также подтвердил свои показания по обстоятельствам совершения убийства Исакина с выездом на место происшествия…

…Из оглашенных в судебном заседании с согласия сторон показаний свидетеля Разудаловой С. И. следует, что в 2000 г. она проживала в кв. 97 д. 9 по ул. С. г. Москвы с Гавриловым А. П., с которым познакомилась весной 2000 года. С мая 2000 г. она с Гавриловым сожительствовала. Гаврилов просил, чтобы она никому посторонним не говорила, что он у нее живет. Видимо, Гаврилов чего-то или кого-то опасался, но никогда ей ничего не говорил на эту тему и никаких имен не называл. Она знала только его брата-близнеца по имени Иван, которого видела несколько раз. Гаврилов Андрей постоянно ездил на автомашине «Мерседес Гелендваген» черного цвета. Эту автомашину Гаврилов ставил на автостоянку у дома 9 по ул. С. Обычно Гаврилов каждое утро примерно в 10–11 часов уходил, брал со стоянки «Мерседес» и на машине за кем-то уезжал. В день, когда Гаврилова и его брата застрелили, Андрей ушел утром примерно в 10–11 часов. Примерно через полчаса после ухода Гаврилова к ней приехала подруга и сказала, что вокруг дома все оцеплено милицией, видимо что-то случилось. Вскоре с улицы пришла ее мать, которая рассказала, что через несколько домов стоит расстрелянная автомашина, которая похожа на машину Гаврилова. Она пошла туда и увидела, что Гаврилов Андрей убит. Машина «Мерседес» была обстреляна. Недалеко от этого места у кустов лежал Гаврилов Иван с пистолетом в руке, он тоже был убит…

…Стороной обвинения были оглашены показания потерпевшей Гавриловой С. В., которая показала, что Гаврилов Андрей Петрович и Гаврилов Иван Петрович – ее сыновья, они близнецы. Андрей и Иван ей регулярно звонили и приезжали навестить, говорили, что работают и у них все хорошо. Где именно сыновья работают, они не говорили. 17 июня 2000 года вечером к Гавриловой на квартиру в г. Мытищи приехали сотрудники милиции и сказали, что ее сыновья Андрей и Иван убиты…

…Стороной обвинения в судебном заседании были оглашены показания свидетеля Игнатени Ю. Г., который в ходе следствия показал, что он состоял в группировке Исакина и хорошо знал ее лидера. Где-то в середине 1999 года у группировки «Барсика» и группировки «Камбалы» возникла т. н. война. Конфликт был инициирован Хизбашевым, который потом был убит. Исакин в свою очередь опасался за свою жизнь, и Игнатеня, в числе прочих охранников, его охранял. Вооружены они были пистолетами марки ТТ. Охранник Егор Сухих ранее служил в Западной группе войск в спецназе, его все звали «Немец», он имел два пистолета марки ТТ, так как хорошо стрелял. У Гавриловых («братья Гавсы»), которые чаще сопровождали Исакина, тоже всегда с собой было оружие. Все рукоятки пистолетов, которые носили с собой охранники Исакина, были обмотаны пластырем, чтобы не оставалось следов и руки не пахли металлом. Оружие, как правило, они носили в пакетах. Исакин снимал трехкомнатную квартиру, в которой, помимо него жили Игнатеня, Сухих и Гаврилов Иван. Гаврилов Андрей жил неподалеку у знакомой девушки. Зарплату Исакин не платил, за «пацанскую идею», «во благо группировки» они исполняли все его приказания. Исакин говорил неоднократно, что ему угрожает опасность, и собирался уехать за границу.

В день нападения примерно в 10 часов Исакин позвонил Гаврилову Андрею и сказал, чтобы тот приехал. Им он велел собираться. Затем Гаврилов Иван вышел и осмотрел подъезд и двор. Там ничего подозрительного не было, о чем Иван, вернувшись, сообщил Исакину. Все вместе они покинули квартиру, спустились пешком по лестнице и вышли во двор. Первым шел Гаврилов Иван с пистолетом ТТ, следом Исакин и Игнатеня. Замыкающим шел Сухих с двумя пистолетами марки ТТ. Они прошли мимо магазина «Продукты» и уже видели джип «Мерседес Гелендваген», за рулем которого сидел Гаврилов Андрей. Когда до машины оставалось дойти примерно метров десять, Игнатеня увидел, что на асфальте отскакивают пули. Затем послышались выстрелы, автоматная очередь, хотя сначала звука выстрелов слышно не было. То есть сначала стреляли с глушителем. Гаврилов Иван успел в ответ выстрелить несколько раз из своего пистолета, затем упал на тротуаре, возле кустов. Возле него почти рядом с машиной упал Исакин. Игнатеня видел облако порохового дыма и понял, что стреляли из чердачного помещения с крыши дома, расположенного на другой стороне улицы, напротив медицинской клиники. Облако порохового дыма было четко видно в солнечных лучах, так как располагалось по трассе полета пуль, направленных в его сторону. Сухих стал резко менять направление своего движения и бегал «восьмерками», петлял, чтобы в него не попали. В это время у него выпал из-за пояса брюк один пистолет ТТ. Игнатеня поднял пистолет и потом забежал с ним в магазин «Продукты». Там были девушка и мужчина, которые испугались и плакали. Он спросил у них, все ли в порядке, затем снял предохранитель с пистолета ТТ, выбежал из магазина и приблизился к машине «Мерседес Гелендваген». Машина была закрыта, на ней были отверстия от пуль. Он стал локтем бить по стеклу, но не смог разбить его. Он видел через стекло, что Гаврилов Андрей убит. Потом он подбежал к Исакину. Исакин был ранен, не шевелился. Сухих был в это время возле кустов. Затем он и Сухих собрали пистолеты и потащили Исакина в квартиру. По дороге к дому он и Сухих роняли Исакина несколько раз. Исакин находился в тяжелом состоянии, был обмякшим, стонал, у него было сильное кровотечение вследствии двух пулевых ранений спины и одного пулевого ранения ноги. В квартире они положили Исакина в прихожей. Сначала он пребывал в сознании, но ничего не говорил. На полу, где сразу же образовалась лужа крови из его ран. Время от времени Исакин терял сознание. Затем приехали сотрудники милиции и скорая помощь. В больнице Исакин скончался. Потом Игнатеня узнал, что Исакина убили члены противоборствующей группировки.

Органами следствия обвинение по этому эпизоду предъявили также Порфирьеву П. А. («Пончику») и Варшавскому М. В. («Марик», «Мариар-ти»)…

…Порфирьев П.А. в судебном заседании показал, что в июне 2000 г. он и Варшавский М. В. со знакомыми девушками уехали отдыхать в Италию. Путевки на эти поездки были приобретены ими заранее. Вернулись они в середине июля, о чем имеется отметка в его загранпаспорте. Также Порфирьев П. А. показал, что ничего о преступных группировках и войне между ними ему неизвестно и ни в каком преступном сообществе он не состоит. Исакина он видел в жизни несколько раз, при каких именно обстоятельствах, он точно не помнит. Кто такой Исакин и чем занимается, Порфирьеву также не известно, он предполагал, что Исакин, скорее всего, является предпринимателем.

Варшавский дал показания по указанным обстоятельствам, аналогичные показаниям Порфирьева.

В судебном заседании стороной защиты был представлен для обозрения загранпаспорт №… Варшавского. На страницах 20–22 имеются оттиски, свидетельствующие о том, что Варшавский 11 июня 2000 года прибыл в Италию, а 13 июля 2000 г. покинул пределы Италии.

…Стороной обвинения представлены убедительные доказательства, бесспорно подтверждающие причастность Варшавского Марка Владимировича к серии убийств членов противоборствующей преступной группировки. К его показаниям о непричастности к данным преступлениям следует относиться критически. Однако установлено, что Варшавский непосредственного участия в лишении жизни не принимал…

…Также принимая во внимание, что Варшавский М. В. ранее не судим и к уголовной ответственности не привлекался, положительно характеризуется по месту жительства и по месту работы, является инвалидом 3-й группы по общему заболеванию (ишемическая болезнь сердца) с ограничением способности в трудовой деятельности 1 степени, а также находится под наблюдением врачей с диагнозом язва 12-перстной кишки…

На основании изложенного, суд приговорил: Варшавского Марка Владимировича признать виновным в совершении данных преступлений и назначить ему наказание в виде лишения свободы на 12 лет 6 месяцев. Местом отбывания наказания определить исправительную колонию строгого режима. Меру пресечения оставить без изменения, исчисляя срок отбытия наказания с 12 октября 2000 года.

Чили, провинция Сан-Антонио,

комплекс мини-вилл

вблизи курорта Альгарробо,

17 октября 2017 года

За все в жизни надо расплачиваться. Неужели я мог решить, что уже расплатился.

Э. М. Ремарк, «Жизнь взаймы»

Был у меня папа, турецкий подданный, да и тот скончался в страшных судорогах.

И. Ильф, Е. Петров, «Золотой теленок»

Чуда не произошло! Словно оглушенный, с туманом во взгляде, деревянной походкой Марк вышел из казино. Только что он полностью проиграл свои небольшие, но последние капиталы. Это казино в Сантьяго он подыскал заранее через интернет. Респектабельный особняк в колониальном стиле, богато декорированные игорные залы привлекли внимание Марка и показались ему тем сакральным местом, с которого начнется его возрождение. Это была последняя, отчаянная попытка переломить судьбу. Он попытался достать денег единственным способом, который был для него возможен, – игрой. Попытка бессмысленная, равная чуду. Но отчаяние учит таких, как он, верить в чудеса – иначе не выживешь. Из Альгарробо Марк приехал в казино под вечер, Джеймсом Бондом, с горящими глазами зашел в наполненный флюидами, как ему показалось, зал. За какие-то полчаса он спустил все и вышел в состоянии хуже любого чилийского нищего. Есть что-то особенное в ощущении, когда ты один, без родных, без друзей (разве Штекер – друг?), беглец из далекой страны, чудом уцелев в горниле испытаний, находишься на краю света и, глядя на игорный стол, в волнении, которое прежде не испытывал, даже когда много лет назад читали на суде твой приговор, ставишь на кон последнее. Судьба оказалась прозаично безжалостна к Марку Варшавскому. Чуда не произошло.

– А ты полагал, что будет по-иному? – ядовито заметил Штекер, давая Марку деньги, чтобы тот расплатился с таксистом, привезшим его из Сантьяго. – Уникальная логика: деньги заканчиваются – надо быть расточительнее, подарить их кому-нибудь!

Штекер был крайне раздражен. Он уже давно пожалел, что согласился на встречу с Варшавским и оплатил его перелет. В его планы не входило кормить бывшего приятеля остаток дней своих.

Марк знал, что Вениаминыч встретит его подобным образом, знал, что будут унижения. Штекер был беспощаден.

– Каких сюрпризов еще от тебя ждать? Скажи, чтобы я понимал и был готов. Сопрешь у кого-нибудь лопатник в ресторане, угонишь багги или каяк?

Марк ощущал себя побитой собакой. Взглянув на него искоса, Штекер решил, что пока с этого дурня достаточно.

Проходя мимо стеклянной коробки ресепшена, Вениаминыч зашел внутрь и минут десять общался там с администратором. Все это время Варшавский терпеливо снаружи ждал.

– Нашел себе друга-пенсионера? – спросил Марк, желая разрядить обстановку, когда Штекер вышел.

Вениаминыч хотел было осадить Варшавского, дать ему понять, что в нынешнем его положении этот развязный панибратский тон не к месту, но решил повременить. Он прекрасно понимал положение Марка, который от него сейчас полностью зависел, и читал Варшавского, как открытую книгу, играл с ним, как кошка с мышкой. Только что на ресепшене Штекер дал указания подыскать Варшавскому самый дешевый рейс в Европу на ближайшие дни, а пока он наметил вдоволь над Марком поиздеваться.

Они не стали брать багги и пешком по дорожке отправились к домикам. В этот поздний час дорожка была безлюдной. Воткнутые на большом расстоянии друг от друга фонари освещали лишь небольшие участки. Со стороны океана раздавался гул волн и дул ветер, он пах солью, йодом и заглушал другие ароматы ночи, раскачивал вершины пальм, шумел их большими широкими ветвями, угрожая обрушить пучки мохнатых, коричневых плодов. Несколько пеликанов на бреющем полете низко проплыли по черному, с рваными серыми облаками небу.

Штекер и Марк шли молча. Молчание для Варшавского было неловким и неприятным, Штекер намеренно мучил его. Украдкой посматривая на строгое каменное лицо своего спутника, утконосый сильно переживал.

Когда они подошли к коттеджу Штекера, Вениаминыч неожиданно кивком предложил Марку войти. Варшавский принял это как готовность к общеНИЮ – и с жадностью голодной рыбы проглотил наживку, решив, что тучи в их отношениях могут рассеяться. Зайдя внутрь, Марк уселся в кресло в зале и, будучи во взвинченном состоянии, начал трясти коленом; Штекер прошлепал в одну из комнат. Тем временем утконосый, забыв о фамильярной риторике, подыскивал тему, которая могла бы заинтересовать собеседника.

Через некоторое время Вениаминыч появился в белом махровом халате и таких же белоснежных тапках, достал из бара бутылку красного вина, открыл ее, разлил в бокалы, один из которых протянул Марку. Наблюдая за этими действиями, Варшавский еще более ободрился, выпил вино. Приятная, чуть терпкая влага освежила его сухой рот, почти с обеда он ничего не пил и не ел. Штекер тоже поднес бокал к своим плотоядным, малинового цвета губам. Марк с отвращением заметил, как розовый, похожий на коровий язык вылез из старческого рта, погрузился в вино и, побыв там пару секунд, убрался обратно. Вкус, видимо, удовлетворил Вениаминыча, он сделал большой глоток, при этом у него шевельнулся кадык. Отведя взгляд от лица Штекера, Варшавский произнес фразу, которую приготовил:

– Ты мне рассказывал про аяваску, про шаманов, про то, что им ведомо что-то, чего не знаем мы… Тогда почему пятьсот лет назад горстка испанцев смогла покорить их мир?

От этого неожиданного вопроса Штекер поперхнулся и закашлялся. Ему вспомнился старый анекдот про поручика Ржевского, когда молодой корнет, желая занять у Ржевского деньги, тоже начал издалека. Варшавский продолжал:

– У покорителя Мексики Кортеса было несколько сотен конкистадоров, у покорителя Перу Писсаро примерно столько же, им противостояли многотысячные армии туземцев – но испанцы их громили. Получается, испанцы были на порядок морально крепче! А следовательно, их вера посильнее шаманских заморочек!

– Интересное и необычное начало! – хмыкнул Штекер, когда откашлялся. – Кортес, Писсаро? Я думал, ты только блатные погоняла знаешь.

– У нас в лагере была хорошая библиотека. Меня начало тошнить от блатной блевотины еще на воле. В лагере я больше тратил время на спорт и на чтение, чем на движуху «каторжанина»

С поднятыми бровями и оттопыренной мокрой от вина нижней губой Штекер с нескрываемым ехидством слушал Марка, в его хищных серых глазах мелькнули искорки. Он видел, что Варшавский хочет к нему как-то подмаслиться, и решил немного подыграть.

– Я понял, к чему ты клонишь! Ты задал вопрос, который требует обширного ответа, – сказал Штекер притворно серьезным тоном. – Но долго рассуждать на эту тему я сейчас не собираюсь, скажу основное: по большому счету, индейцы сами предоставили испанцам в пользование свой мир.

– Их мир был завоеван и пал в результате сражений. Кортес громил орды Монтесумы, братья Писсаро разгоняли армии инков.

– Согласен! Сражения имели место! – вальяжно заявил Вениаминыч. – Но повторюсь: и Монтесума, и властители Перу сами предоставили испанцам во владение свои царства, наивно ожидая от них взаимовыгодного цивилизационного союза. Такое случается в истории. У нас, к примеру, был свой Монтесума – Михаил Сергеевич Горбачев, который за овации, сникерс и тик-так отдал завоевания советской империи.

– Но ты мне не ответил на вопрос про шаманов. Их мир оказался беспомощным и рухнул! Чего стоит их магия, если они свои царства не сохранили?

– А нужен ответ?

– Думаю – да! У нас ведь – беседа.

– Основное, что я из нашей беседы вынес, – оценил твои познания. Я понял, что на зоне ты время даром не терял. Ты, кажется, этого хотел?

– Если говорить о зоне, заметь – я кое-кого туда с собой не утащил!

– Ого… Уже теплее! Ты имеешь в виду меня?

– Ну да!

– Во-первых, тогда это не так просто было сделать, – я был депутатом; во-вторых, зачем тебе меня топить? Я был выгоднее на свободе. Кто тебе дал адвокатов, кто всех зарядил? Если бы не я – получил бы пожизненное!

– Я помню и благодарен тебе. Но буду еще более благодарен, если бы ты как-то поддержал меня сейчас… Помоги открыть мне какой-нибудь бизнес…

– Открыть бизнес тому, кто ничего в жизни не открывал, кроме бутылки?

Если бы Марк услышал подобное от Штекера еще вчера, он пожелал бы ему спокойной старости, стакана кефира и теплого сортира, собрал вещи и улетел обратно, но в нынешний момент он оказался совсем без средств и был вынужден продолжать унижаться.

– Мне некуда и не на что возвращаться! – сказал он и перевел взор с лица Штекера на расстегнутый ворот его халата, откуда торчали неопрятного вида длинные седые волосы. – Корефаны в земле. Пончик умер на зоне. Хаса забили сокамерники…

– А остальные балбесы? Помнится, с вами ползало много придурков: Мося, Злой, еще кто-то…

– Сгинули. Мося всех сдал. Мусор Лукницкий его лично пытал. Я видел только Роню, был такой крадун. В качестве батюшки приезжал в наш лагерь окормлять «каторжан». Узнал меня. Рассказал, что, когда Барсик пытал его в вагончике, он понял, что живым ему оттуда не выйти. Тогда, говорит, в первый раз в жизни прочитал молитву, которую сам же в шоковом состоянии изобрел. И тут в вагончик к ним ворвался ОМОН… Теперь он одноухий и смиренный отец Михей, а не Роня. Беседа с ним на меня подействовала, знаешь, как на тебя аяваска… Но потом это как-то стерлось.

Ничего не сказав, Штекер вдруг поднялся и прошаркал в туалет, где пробыл с полчаса. В отличие от Варшавского, который, не зная, чем себя занять, развалился в кресле и уставился в потолок, изучая лопасти лампы-вентилятора, Вениаминыч времени даром не терял. Сидя на унитазе, он через мобильный интернет черпал знания о Кортесе и Писсаро. Штекер был болезненно тщеславен и мелочно честолюбив и при любых обстоятельствах желал казаться на голову выше собеседника.

Марк вздрогнул, когда Штекер опять вырос перед ним. Вениаминыч вел себя так, будто Варшавского не было в номере. Кашляя и сморкаясь, что-то ворча себе под нос, он бродил по комнате. Марк допил вино и поднялся, чтобы уйти. Штекер краем глаза это заметил. «Останься!» – бросил он. Варшавский покорно сел.

– Короче, тебе от меня надо бабла! – глухо промямлил Штекер, стоя спиной к Марку и копаясь в шкафу.

У утконосого затеплилась надежда: вдруг сейчас вытащит переплетенные банковской лентой пачки и скажет: «Бери». Штекер вынул из шкафа большую кожаную сумку, туго набитую чем-то. У Марка замерло сердце. Штекер расстегнул молнию замка. Сжигаемый нетерпением, Варшавский украдкой заглянул внутрь, но там вместо приятных глазу пачек денег оказалось небрежно скомканное тряпье вперемешку с гигиеническим скарбом: ватными палочками, бритвами, тюбиками. Порывшись, Вениаминыч извлек маленький пластмассовый флакончик с мутной белой жидкостью и, откинув голову, закапал ее в свой мясистый, сплошь покрытый сизыми прожилками нос. Удовлетворенно посопев, он спросил:

– Почему ты решил, что у меня имеется бабло в таких количествах, чтобы я его раздавал?

Марк понял, что ничего не получит, но продолжал диалог, так как больше ему надеяться было не на что.

– Насколько я помню, ты был достаточно состоятельным человеком, – сказал он.

– Достаточно не бывает никогда, а состоятельным человеком я точно когда-то был.

– А сейчас?

– Сейчас я – скиталец! В России на меня возбуждено с десяток уголовных дел. Последние годы я там действительно вырос. Топ-менеджер в сам знаешь какой госкорпорации. Вел серьезное направление, через меня проходили объемы, со мной все хотели дружить, генералы известных ведомств в том числе. Я был в такой силе, что смог даже закрыть Лукницкого! Который попил мне когда-то немало крови.

– Я не знал об этом! – сказал Марк.

– Откуда тебе было знать! Когда вас всех позакрывали, он хотел с меня по полному получить и потом срубить, но смог только потрепать. Спустя десять лет я ему дал ответку. Не пожалел бабла, зарядил, кого надо. Я не забываю подобного. А он дослужился до генерала, ушёл на пенсию. Я его закрыл через чекистов и уже на зоне добил. В лагере он выстроил отношения, прикормил администрацию. А я добился, чтобы его перевели на другую зону и максимально перекрыли кислород.

Рисуясь перед Варшавским, Штекер не лукавил. Он действительно давно поставил себе за правило: никому ничего не прощать. Когда Марк позвонил ему из Москвы и напросился на встречу, Штекер согласился и оплатил перелет, вынашивая свои цели. Вениаминыч собирался с помощью старого знакомого расквитаться кое с кем, но, увидев Варшавского в его теперешнем жалком состоянии, понял, что тот уже не годен для такой миссии.

– Почему ты ушел из корпорации? – спросил Марк.

– Подсидели одни животные. Это особенность сегодняшнего дня. Ты говоришь – Кортес, Писарро. Вот это дерзость, вот это авантюризм! Те, кто рулил в девяностые, в некотором смысле были как Кортес или Писсаро. Кортес, он же затопил свои корабли только ради того, чтобы его воины знали: обратного пути нет. И двинулся вглубь Мексики. Писсаро с несколькими сотнями конкистадоров перебил семитысячную личную охрану вождя империи Перу, у которого, между прочим, в подданстве были миллионы инков. А Писарро взял его в плен и получил сказочный выкуп. Правда, писали, что он перед нападением угощал инков вином с мышьяком, но главное – результат был достигнут! В девяностые бал правили личности, понимаешь ты, личности, пусть и не ангелы. А сейчас пришло время мелких трусливых тварей. Стайка этих серых ничтожеств подсидела меня. Подставили, настучали, великое начальство – как бы чего не вышло – сразу меня слило. А когда уже повесили уголовку, да не одну, а несколько, я в срочном порядке уехал из страны. Тут же на мои активы, оставшиеся без хозяина, набросились все эти падальщики… Мародеры, гиены, стервятники. Они стали рвать все мое на части. Да для такого, как я, потерять все, что нажил – смерти подобно. Я чуть не сошел с ума от бешенства, во сне стер себе зубы, пришлось ставить импланты. На нервной почве выползли старые болячки. Камни из почек поперли один за другим, я говорил тебе. Не от хорошей жизни я хапнул аяваску и притащился к шаманам, усек? Когда плохо – начинаешь хвататься за соломинку.

– Из всего сказанного я делаю вывод, что ты сам не в шоколаде и мне не поможешь! – подвел итог Марк. Он как-то разом устал от разглагольствований Вениаминыча.

– Слушай, парень! – Штекер подвинулся ближе к Варшавскому.

В этот момент он был наиболее противен Марку и напоминал ему агу – мерзкую, крупную, ядовитую жабу, обитающую в болотах Южной Америки. Марк как-то видел о ней передачу по ТВ.

– Слушаю! – спокойно ответил Варшавский. Пелена с его глаз окончательно спала, он полностью убедился, что, кроме унижений, не получит от Штекера ничего, и был готов к конфликту.

Вениаминыч немного осекся.

– Что ты хочешь? – тихо и презрительно спросил он.

Марку очень захотелось ответить: «Дать тебе бутылкой между рогов». Но он с трудом себя пересилил и произнес:

– Дай мне денег на обратную дорогу, и… всё!

Эта просьба вызвала у Штекера мерзопакостную улыбку. Он ничего не ответил, ехидно смотрел на Варшавского и в душе ржал над ним.

Время тянулось, секунда шла за секундой, в какой-то момент в голове Марка что-то щелкнуло. Он схватил Штекера за горло и повалил на пол. Вениаминыч успел заметить холодную, змеиную решимость в его глазах.

Марк распахнул стеклянную дверь на террасу. Бескрайнее, уже утреннее небо хлынуло внутрь темного номера и заполнило его волной багрового рассвета, влетел ветер и запел, порывисто дыша приятной прохладой.

Дрожа от холодной свежести воздуха, Марк вышел на открытую террасу. На столике перед небольшим бассейном стояло ведро с бутылкой недопитого шампанского и бокал. Штекер, видимо, пил его еще днем. Лед в ведре давно растаял, превратился в воду. Варшавский сполоснул ею бокал и налил остатки из бутылки. Шампанское выдохлось, но доставило удовольствие утконосому.

В ароматах утра океан был прекрасен и светился серебряным блеском. Уже загорелась алая зарница, и розовые тучи разбежались по светло-лазурному горизонту.

Марк развалился на шезлонге. Он всматривается в даль и ждет, когда у темно-серой черты, отделяющей небо от хрустальных волн океана, покажется черный, похожий на саван парус и заберет его с собой.

Около десяти часов утра из домика Штекера выбежала коренастая, похожая на бочонок горничная. Она понеслась по дорожке к ресепшен, на ходу крича в мобильный, что в номере, куда пришла убираться, обнаружила два трупа: один лежал на полу, а другой висел на лампе-вентиляторе.

Искаженные лица с вздувшимися веками и пеной у рта, бездыханные, оцепеневшие тела со сведенной судорогами членами еще долго будут являться горничной во снах.

Из рапорта майора полиции Самосвалова Е. И.

Докладываю, что 12.02.2018 г. в отделение поступило сообщение от гражданки Чубриковой Ю. И., что у нее в частном доме по адресу Мытищинский р-н, д. Болтино, ул. Тихая происходит странное: летают предметы, в том числе ножи. На указанный адрес был направлен наряд, а также осуществлен выезд ответственного от руководства и врио начальника отдела. По прибытии установлено, что по указанному адресу проживают супруги Чубриков Л. К. и Чубрикова Ю. Н. В доме был беспорядок: разбросаны вещи, книги, повалена мебель и бытовая техника, в зале в стул воткнут нож. Чубриковы рассказали, что проживают здесь недавно. Этот дом купил для них сын-предприниматель и сделал в нем ремонт. Известно, что бывший владелец дома Порфирьев являлся уголовным авторитетом и умер в тюрьме. С тех пор как супруги Чубриковы поселились в указанном месте, стали происходить необъяснимые, по их словам, события. В частности: летали книги, столовые приборы, падали шкафы. Во время нахождения сотрудников полиции на указанном адресе в спальной комнате упал шкаф (в непосредственной близости от сотрудника полиции), а также на кухне из навесной полки выпали столовые предметы, а также из комнаты, в которой никто не находился, вылетела палка. Рационального объяснения указанным событиям не нашлось. В настоящее время служители церкви на данном адресе провели обряд освящения жилого помещения, а также остались на ночлег.

Крыло сокола

Как-то раз один мой приятель в ходе шутливого разговора заметил: «Ты глянь, какие крепкие эти джипы “Тойота Лэнд Крузер”». Мы выходили из спортзала, и он указал на черный тонированный куб с мигалкой, на котором приехал. «Столько лет тридцать ухарей по очереди на нем лихачили, стегали его изо всех сил, но так и не смогли ушатать – все равно ездит!»

Мой приятель был сотрудником грозного силового подразделения, у которого служебной машиной был джип.

«Если бы этот боевой конь мог разговаривать, – продолжил он, – такое бы поведал! Кого мы только не возили штабелями в его багажнике: и бандосов, и коррупционеров-чиновников, и каких-то мокрушников, и ментов-упырей… Известные личности среди них тоже попадались. Бурные были годы. Случалось, кто-то и обделывался. Может, от страха, а может, от тяжести тех, кого клали на него сверху, его подельников. Возили мы в нем миллионы долларов, которые изымали после обысков и мероприятий. Сколько раз мы бухали в его салоне, сколько на нем катали и своих баб, и проституток. Как-то наши генералы утопили его на охоте. А однажды, помню, был у нашего начальника водитель – въехал на скорости в опору моста. Жив остался, но джип, все думали, на списание пойдет. Нет, восстановили! Все-таки как хорошо, что этот трактор немой! И не мой! В смысле, мне не принадлежит! Упаси бог стать владельцем авто с такой биографией!»

Тогда мне запали в память эти отчасти философские рассуждения моего приятеля. Действительно, вещи могут поведать о многом. Они свидетели разных событий. Недавно один такой предмет ко мне странным образом вернулся, и я с удивлением и оторопью узнал, чему он был участником и прямым виновником. Но вначале расскажу, как этот предмет у меня оказался, – он исторический, и появление его было соответствующим.

* * *

…В один из промозглых, пасмурных весенних дней 1985 года с обветшалой полуразрушенной колокольни Черниговского скита, что в трех километрах от Троице-Сергиевой Лавры, рухнула макушка. Пятиярусная колокольня, свечой возвышающаяся над округой, была так высока, что небольшая маковка, упав, смогла пробить бетонные ступени перед входом и обнажила полуразрушенные своды какого-то хода-подвала.

Спустя несколько дней к этому внезапно открывшемуся подземелью направилась стайка местных подростков. Аккуратно ступая по еще крепкому насту толстого мокрого снега, обходя стороной проталины с грязью и сгнившей прошлогодней травой, подростки шли вдоль краснокирпичной стены с башенками. За развалинами этого невысокого барьера, похожего на крепостное ограждение, находилась так называемая Каляевка. Названный в честь революционного террориста-убийцы Каляева поселок состоял из нескольких корпусов-бараков, в которых размещалось ПТУ-интернат для инвалидов. Также в нем имелся бывший Черниговский храм, в последнее время приспособленный под склад. Сама Каляевка и видневшийся вдали темный еловый лес представляли собой унылую панораму, но она никак не действовала на подростков. Дурман ранней весны, проникший через открытую форточку класса, заставил их сбежать с последних уроков. От свежести морозного, но пахнущего уже по-весеннему сырой землей воздуха у них немного кружились головы и радостью наполнялись сердца. Шлейф из звонких голосов и смеха сопровождал эту компанию и перекликался с щебетанием птиц, которые, казалось, тоже развеселились после долгой зимы. В планы подростков входило обследовать подземный лаз, по возможности отыскать в нем что-нибудь драгоценное, а затем навестить девчонок из соседнего поселка, с которыми у них с недавних пор завязались интригующие и пленительные отношения. Поэтому окружающая атмосфера для подростков так жизнерадостна, воздух так ясен и прозрачен, а голые кусты и деревья не кажутся угрюмыми, а видятся проснувшимися и задышавшими.

Одного дня для обследования открывшегося подземелья и других обнаруженных ходов подросткам не хватило. Раз за разом они наведывались в Каляевку, спускались с фонариками в подземные сводчатые коридоры, рыскали по витиеватым, разветвляющимся, замусоренным подземным ходам. Они ничего не знали об истории Черниговского скита, о его пещерных кельях и о храме, они не ведали о юродивом Филиппушке, который спал на голой земле, круглый год ходил босым с пудовым посохом в руках и дал начало основанию этих пещер. Подростки не знали и о преподобном старце Варнаве, день и ночь молившемся в этих местах, и понятия не имели, что здесь его посетил в 1905 году царь Николай II со своим семейством и что преподобный предрек и благословил царя на принятие мученического венца.

Местный народ говорил, что в Каляевке имеется подземный ход, который ведет аж в Троице-Сергиеву Лавру, и что этот ход такой широкий и основательный, что по нему может проехать телега. Также известно было о тоннеле, который проходил под скитским прудом и вел в расположенный на другом берегу Гефсиманский скит. Все знали, что с 50-х годов Гефсиманский скит был отдан военному ведомству. Часть церковных строений взорвали, а на месте скитского кладбища построили многоэтажный административно-учебный корпус Центрального физико-технического института 12-го главного управления министерства обороны. От Гефсиманского скита остались лишь невысокие крепостные стены, за которыми служили офицеры военной части за номером 51105 – отцы этих подростков.

Обследуя подземные коридоры и галереи под Черниговским скитом, юные искатели приключений обнаружили, что многие ходы завалены мусором или замурованы. Находясь под впечатлением от этой сети таинственных ходов, любопытные подростки стали фантазировать, какие же должны быть подземелья под более крупной и монументальной Троице-Сергиевой Лаврой. Ребята проживали на территории военного городка и редко выбирались за его пределы. Бытовало мнение, что за границами этого анклава к детям военных их сверстники относятся негативно.

Также подростки допускали, что в катакомбах Лавры могут обитать агрессивные бродяги или даже прятаться преступники. Поэтому изучать подземелья ребята отправлялись во всеоружии. На уроках труда они изготовили тяжелые металлические пруты, которыми планировали отбиваться в ближнем бою, на расстоянии решили разить врага из мощных рогаток, которые били «макарками». Сбор этих «макарок» был одним из развлечений мальчишек. За ними отправлялись через узкую речку на крутой бугор напротив местного стрельбища. Как только смолкали выстрелы и снималось оцепление из солдат, ватага молодняка устремлялась на бугор и там часами возилась в грязи, палками и саперными лопатками выковыривая пули от отцовских пистолетов Макарова.

Для усиления боевой составляющей намеченной экспедиции к Лавре был приглашен Чпок, известный хулиган, сын прапорщика-забулдыги, полусумасшедший второгодник, который по любому поводу и без пускал в ход кулаки, кирпич или дубину. Чпок имел богатый опыт потасовок и с давних пор состоял на учете в детской комнате милиции. За отсутствием хорошей одежды, но желая выделиться, на подростковые дискотеки Чпок являлся то в сумасбродном картузе, то с воблой на шее. Если на дискотеке случалась драка, то в ней обязательно принимал участие Чпок. Когда он входил в раж, то шел по залу и колотил без разбору всех, и девчонок и парней. Затем, когда его «буцкала» вся дискотека, он дрался и брыкался, как буйный психопат. Позже, чуть повзрослев, на радость всем жителям городка Чпок отбыл в колонию для несовершеннолетних и впоследствии стал вести образ жизни по принципу «украл – выпил – в тюрьму, украл – выпил – в тюрьму».

Обойдя вокруг Лавры, в западной части крепостной стены подростки наткнулись на яму, уходящую куда-то вглубь под высокую квадратную башню, названную Пивной. Первым в яму нырнул отмороженный Чпок, за ним с опаской по очереди последовали остальные. Но здесь юных археологов постигло разочарование: они обнаружили лишь несколько небольших помещений, заваленных мусором. Чтобы не уходить просто так, подростки решили устроить маленький пикник, развести костер и пожарить на нем принесенные с собой хлеб и сосиски. Чпок отошел в соседнее помещение по нужде. Вдруг он заорал так, что у всех чуть сердце не оборвалось со страху. Подростки разом устремились наверх, из-за чего в проходе образовалась давка. Один паренек не смог пробиться к выходу и бросился в кучу мусора, пытаясь там спрятаться, но его уже за ноги тянул Чпок, – крик оказался приколом, но пацан так напугался, что, нащупав что-то длинное в горе хлама, вцепился и вытащил оттуда то ли палку, то ли большую кость и стал ей отбиваться от психованного второгодника.

Уже на улице, на свету подросток рассмотрел предмет, который оказался у него в руках. Он так активно им махал, что, по всей видимости, расщепил. От необычной палки частично отвалилась боковая часть, за которым вдруг открылось выгнутое лезвие клинка. Подросток постучал им по стене, лезвие очистилось, от него отвалилась другая боковина, – это были остатки сгнивших ножен, скорее всего, деревянных. Компания удивленно замолчала: их взглядам предстал необычный длинный кинжал-тесак с изогнутым клинком и массивной, расширенной на конце рукояткой. Чпок попытался отнять кинжал, аргументируя тем, что его прикол явился причиной неожиданной находки. Но подросток сделал шаг назад, крепче сжал кинжал и сказал: «Не дам!»

Этим подростком был я. А время то – счастливым и беспечным. Родители молодые, страна большая и сильная, нет расслоения на сверхбогатых и униженно бедных, нет тех миазмов, которые вскоре появятся и коростой покроют великое государство.

С тех пор минуло больше трех десятилетий. Изменилось общество, оно, конечно, чем-то напоминает прежнее, но, скорее, это сходство человека и обезьяны. Уродство нынешних реалий очевидно.

* * *

Как-то на пике разлома двух эпох, когда новая жизнь в безумной экспрессии швыряла людей «кого в князья, а кого об самое дно», я оказался на одном разудалом гангстерском дне рождения. За неимением денег на подарок я презентовал виновнику торжества когда-то найденный мной кинжал. Так он перешел к типу с погонялом «Хрыча» – лидеру небольшой, но кровавой ОПТ.

Сейчас, вспоминая себя прежнего, мне кажется, что это был не я. Не я любопытным малолеткой рыскал по подвалам Черниговского скита, не я после упомянутого дня рождения в компании таких же обдолбанных идиотов несся на авто по улицам ночной Москвы и для куража, находясь на переднем пассажирском сиденье, вылезал через люк и забирался обратно в салон через опущенное стекло задней двери. Тогда эта поездка была сродни безумию, на ходу мы зачем-то несколько раз выстрелили по каким-то светящимся вдали ларькам. Разве это был я? Как много утекло воды с тех пор! О тех временах мне напомнил тесак, странным образом вернувшийся ко мне.

Еще в юности я попытался определить тип этого необычного кинжала. Тогда никакого интернета не было и в помине, и мне пришлось изрядно попотеть, походить в библиотеки, полистать справочники и каталоги холодного оружия. У кинжала были своеобразные клинок и рукоять. Клинок имел двойной изгиб: сначала от рукояти вверх, затем от середины вниз. Лезвие с таким профилем принято называть «крылом сокола». Режущей была не наружная часть клинка – выгнутая, а внутренняя – вогнутая.

Второй особенностью кинжала являлась форма цельнометаллической, выкованной с клинком монолитно рукояти, она смахивала на кость крупного животного. Рукоять переходила в клинок органично и не ощущалась тяжестью в руке, хотя была массивной. Несмотря на внешнюю простоту и аскетичность, я видел качество и технику изготовления кинжала. Это был боевой предмет, видимо, принадлежащий профессионалу. На металле отсутствовали клейма, чеканные узоры и насечки, по характеру которых можно было что-то определить. Но характерный изгиб и рукоять указывали, что он имеет явное сходство с ятаганом, оружием янычар.

* * *

Янычары, эти гвардейцы турецкого султана, не были этническими турками, их набирали из здоровых и сильных детей покоренных народов, обращали в ислам, обучали и воспитывали в военных школах, превращая в фанатично преданных османскому престолу бойцов. В чести у них была храбрость и воинское мужество, они без раздумья хватались за оружие, поэтому им было запрещено его носить в пределах города – ведь они легко могли справиться с любой стражей. В черте городе янычар мог при себе иметь только поясной нож, но вскоре они нашли способ, как обойти этот запрет. Поясные ножи янычар начали увеличиваться в размерах, постепенно приобрели двойной (вогнуто-выгнутый) изгиб и, наконец, стали полноценным оружием величиной в руку, за которым закрепилось название ятаган. Нож-переросток в умелых руках оказался удивительно удобным. Ятаган стал символом восточного коварства: клинок с двойным изгибом оставлял страшные рублено-резаные раны.

Им также можно было пользоваться в бытовых целях, к примеру, освежевать тушу барана или нарубить хвороста. Для воина-профессионала, проводящего значительную часть жизни в походах, эти качества кинжала оказались важны. Ятаганы затыкались за широкий матерчатый пояс. Встречались разные: короткие и длинные, с сильным и слабым изгибом. Они годились для метания; опытный янычар мог без промаха метнуть ятаган на 30 метров.

Мой образец скорее принадлежал к ятаганным ножам, так как в размере был всего 48 см. По форме изгиба он относился к ранним ятаганам, смахивал на известный клинок Сулеймана Великолепного, датированный 1526–1527 годами. Но у ятаганов того периода была прямая ручка, без так называемых ушей, которые появились позже, особенно у балканских кинжалов. Однако я выяснил, что «ушастая» форма рукояти в форме берцовой кости была давно распространена в восточном регионе, в Пакистане и в Северной Африке и, по всей видимости, изначально имела религиозно-символическое значение. Обычно щечки такой рукоятки изготовлялись из кости или дерева, у меня же она была сплошь из металла. В конце концов, я пришел к выводу, что обладаю неким ятаганным миксом, который по заказу мог изготовить очень опытный профессионал: налицо была мудрая инженерия. Мастер сотворил волшебную развесовку, тесак сам ложился в руку и служил ее продолжением, клинком хотелось упражняться.

Тогда в юности я частенько баловался кинжалом. Стоя перед зеркалом, наносил воображаемому противнику разнообразные удары: режущие с оттягом, с использованием естественной инерции оружия; колющие, удобные из-за двойного изгиба клинка, так как острие находилось параллельно рукояти.

Я научился крутить ятаган и перехватывать его из одной руки в другую. Конечно, это были движения дилетанта, кинжал можно было легко выбить у меня из рук, но я придумал целую серию движений и так ее заучил, что крутил его, как жонглер. Потом он надолго меня покинул. А сейчас я смотрю на вернувшийся ко мне кинжал и восторгаюсь красотой его линий. Мне хочется впитать его ауру и осмыслить ее. Я знаю, что с ним произошло потом, но не ведаю, что было до меня. Как он очутился в куче хлама у древних стен, которые много раз перестраивались? Ах, если бы возможно было узнать его историю! Я, может быть, понял, что дальше ждет кинжал и меня, так как я снова стал его владельцем.

Я не забыл заученные когда-то давно движения. Я стою, смотрю в зеркало и кручу в руках ятаган, делаю перехваты, кручу его, кручу… Вдруг мне вспомнилась песня из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию»: «Столько лет я спорил с судьбой ради этой встречи с тобой. Мерз я где-то, плыл за моря, знаю, это было не зря, не напрасно было… э-э-э-эх!»

Я кручу ятаган. Сияет сталь клинка. Через пространство и время я словно касаюсь рук тех, кто держал ятаган до меня. Передо мной распахивается калейдоскоп видений.

* * *

«Остались ли еще люди в той стране?» – изумленно воскликнул сидевший на Перекопе еврей – меняла и скупщик рабов, глядя на нескончаемые вереницы русских пленников.

В XVI веке Русь стонала от бесконечных набегов крымских татар. Почти ежегодно они разоряли то одну, то другую область, угоняя в плен запуганных до смерти людей. В таких походах принимала участие большая часть мужского населения крымского ханства. Набег с целью захвата невольников стал основной статьей дохода крымского общества, сформировав особый вид хозяйства – набеговый. Крым жил добычей от нападений на русские земли, превратившись в логово хищников, паразитирующих на рабах.

Каждый татарин брал с собой в поход пять или шесть саженей ременных веревок, чтобы вязать пленных. На своих малорослых, сильных и выносливых лошадях, имея еще по два запасных коня, без обоза, питаясь пшеном, сыром и кобылятиной, крымцы легко преодолевали тысячу верст Дикого поля – совершенно обезлюдевшего от набегов огромного степного пространства, которое лежало между Днестром и Доном. Скрываясь от русских разъездов, крайне осторожно татары крались по лощинам и оврагам, ночью не разводили костров, рассылали лазутчиков для разведки. Опыт в набегах передавался крымцами от поколения к поколению. Татары имитировали прорыв в одном месте, а нападали в другом, сажали чучела на запасных лошадей, чтобы казалось, что их больше; через подосланных языков слали на Русь ложные вести о своих намерениях и силах.

Обычно степняки нападали раз-два в год, чаще во время жатвы, когда было проще ловить людей по полям, но налетали и зимой: мороз облегчал им путь через реки, топи и болота. Вооруженного противостояния крымцы, как правило, избегали, в бой вступали, лишь кратно превосходя русских.

Военные действия вела меньшая часть татар, большинство занималось делом. Придя в район, заселенный русскими, степняки дробились на шайки, которые рассыпались по деревням, окружали селения с четырех сторон, чтобы никто не ускользнул. Врываясь в деревню, татары жгли, грабили, насиловали, резали сопротивляющихся, уводили с собой не только мужчин, женщин и детей, но и скот. Положение невольников по пути в Крым было невыносимым. Захваченных в плен расставляли в ряды по несколько человек, связывали им сзади руки сыромятными ремнями, сквозь ремни продевали деревянные шесты, на шеи набрасывали веревки, затем, держа за концы веревок, окружали цепью верховых и, хлеща нагайками, безостановочно, чтобы не отбили русские дружины, гнали по степи. Слабым и немощным тут же перерезали горло, чтобы они не задерживали шествия. Припасов у татар было немного, поэтому кормили пленников сырой и дохлой кониной. Достигнув низовий Днепра, крымцы пускали своих лошадей в степь на вольный выпас, а сами приступали к дележу добычи, предварительно пометив каждого невольника раскаленным железом. Дележка ясыря, как называли пленных, была давно отработана, в этом существовали определенные традиции. Каждый участник похода, получив свое, мог уже обращаться с невольником или невольницей как с собственной вещью. Старики и немощные, уцелевшие в пути, но за которых, как становилось ясно при более тщательном осмотре, невозможно было выручить денег, отдавались на забаву и обучение татарской молодежи, юнцы их с удовольствием мучили и убивали.

В Крым ясырь пригоняли для продажи на невольничьи рынки, где ставили людей одного за другим, гуськом прикованных друг к другу цепью и веревками вокруг шеи. При покупке невольников внимательно осматривали, начиная с внешнего вида и заканчивая сокровенными частями тела: требовалось, чтобы у раба или рабыни зубы не были редки и черны и чтобы на теле отсутствовали следы кожных болезней.

Самым ценным товаром считались красивые девочки и мальчики для особых удовольствий. Этот ясырь выставлялся на продажу в закрытых шатрах, куда допускались лишь состоятельные покупатели. Основным центром торговли рабами был крымский город Кафа (ныне Феодосия). Ближе к XIV веку Кафа значительно увеличил свои размеры, став самым большим городом во всей Восточной Европе. С 1475 года Кафа принадлежал Османской империи, имел мощную артиллерию и сильный гарнизон из янычар. Помимо Кафы, торговля невольниками бойко шла в Карасубазаре (теперь Белогорск), Тузле-ри, Бахчисарае и Кезлеве (ныне Евпатория). Работорговлей здесь занимались перекупщики разных национальностей – турки, арабы, евреи, греки, армяне и другие. За право торговли они платили подать крымскому хану и турецкому паше. В Кафе одновременно могло находиться до 30 тысяч русских невольников. Литовский писатель тех времен рассказывал об огромных толпах рабов, которых загружали на корабли и увозили прочь. Он считал это место настоящей бездной, отвратительной и жадной. Рабы из малороссийских земель ценились, как правило, несколько дороже московских, так как последние считались менее послушными и стремящимися к побегу. Помимо самого худого содержания и качества пищи, воды, одежды и жилища, пленных предавали истязаниям и заставляли работать; рабов было так много, что их не жалели. Более сильных невольников кастрировали, иным резали ноздри и уши, клеймили лбы и шеи, днем мучили на работе, а ночью бросали скованными в подвалы и темницы.

Проданные рабы развозились в Турцию, Палестину, Сирию и дальше перепродавались народам «черного племени» – сарацинам, маврам, персам, индийцам и арабам. Путь до места пребывания для невольников был тяжел и мучителен: в одно судно запихивали столько рабов, что в трюме от тесноты они стояли штабелями, не могли ни двигаться, не прилечь на пол. Они стоя принимали пищу и стоя спали. От жуткой тесноты и изнурительной поездки невольники массово болели и умирали, последних сбрасывали в море. Мужчины покрепче нередко попадали на турецкие галеры, где до полного истощения трудились прикованными к скамьям гребцами.

В османскую эпоху в Стамбул ежедневно прибывали по три-четыре корабля с русскими невольниками. Турецкие города были переполнены рабами и рабынями славянской внешности.

В XVI веке Османская империя была могущественной державой, раскинувшейся от Алжира до Персидского залива и от устья Дона до порогов Нила. В Стамбул стекались огромные богатства. Роскошь и пышность султанского дворца доходили до неимоверного уровня. Одна только личная прислуга султана насчитывала 5 тысяч человек. Существовали такие должности, как старшина кофеваров, главный намыватель тюрбана с целым штатом помощников, старший зажигатель трубок. Все они являлись очень важными персонами и получали щедрое материальное содержание. Имелись еще главные слуги главных слуг, разного рода шуты, уроды, карлики, глухонемые для секретных поручений. Особой кастой считался многочисленный персонал гарема. Весь быт этого сложного, структурированного учреждения был строго ритуализирован. К примеру, при купании султана его раздевали совсем юные девочки, мыли опытные пожилые женщины, а умащать и одевать являлись бригады девиц по 13–14 лет. Также сопровождались процедурами и церемониями процессы отхода султана ко сну или привод в его опочивальню кого-то из наложниц. Рабыни из самых разных мест: с Балкан, из Польши, России, Кавказа, Африки попадали в гарем в возрасте 10–11 лет после тщательнейшей сортировки и отбора. Их долго обучали правилам поведения при дворе султана, законам этикета, танцам, музыке, искусству ублажения владыки. Но только после того, как девушка обратит на себя внимание султана и он бросит к ее ногам платок, она приобретала первый гаремный чин «гезде» – замеченная. Таких было великое множество, и далеко не каждая потом превращалась в «ик-бал» – побывавшую на ложе. «Икбал» уже получали собственные покои, прислугу, драгоценности. Хотя и без гарантий, что владыка переспит с ними еще раз, а это было крайне важно, ибо следующую ступень занимали обитательницы гарема, родившие ребенка.

Правительницей гарема считалась мать султана, ниже ее по рангу была мать наследника престола. Непосредственное управление деятельностью этого сложного, многолюдного предприятия осуществляли евнухи. Высшими должностями среди них были «кызылар агаси» («господин красавиц») и «ага дома блаженства», всего же их насчитывалось около двухсот. Поставкой евнухов ведали эфиопы и евреи. В приграничных местах под Асуаном (Египет) и в Причерноморье существовали специальные «мастерские», где производились операции по кастрации. Членовредительство слуг было распространено у турок. Завоевывая территории, султаны получали в качестве военного трофея целые поселения неверных, представителей иных религий, а то и вовсе безбожников. Такими во времена Сулеймана Великолепного считалась одна из групп цыган, обитателей Бессарабии. Выносливых, сильных цыганских мальчиков хирургическим путем превращали в глухонемых, делая из них молчаливых палачей-«дильсизов» («бездушных»). Пытая приговоренных, дельсизы не слышали их крики, вопли, не могли вступить с ними в беседу и, соответственно, узнать тайны.

До 1603 года в Османской империи существовал жестокий закон, согласно которому все братья претендента на трон умерщвлялись. Только после восшествия на престол Ахмеда I этот чудовищный обычай был отменен, и братьев султана стали сажать в охраняемый комплекс-клетку, где были созданы все удобства, но сохранялась изоляция от внешнего мира. К братьям султана допускали лишь евнухов и наложниц, не способных к деторождению. Проведя жизнь в этой золотой клетке, многие из потенциальных наследников престола совершенно деградировали.

* * *

Османская империя сложилась в череде непрерывных и агрессивных войн. Чтобы противостоять турецкой экспансии, страны Европы вынуждены были объединяться. Только сообща католики могли дать отпор османам. Султаны отличались воинственностью и задавали тон своей империи. Когда армия Мурада IV осадила Багдад и персы, желая избежать крупного кровопролития, предложили бой лучших воинов, на поединок вышел сам султан и одолел противника. Мурад IV считался одним из лучших фехтовальщиков своего времени, обладал недюжинной физической силой, не боялся тягот военной жизни и делил их с подчиненными. Известно, что в одиночку он заряжал пушки ядрами, которые весили больше 60 килограммов. Многие султаны были воинами и полководцами. «Я рожден, чтобы воевать!» – говорил Баязет Молниеносный.

К середине XV века самая мощная осадная артиллерия была у турецкого султана. Так, во время осады Константинополя в 1433 году венгерский литейщик Урбан отлил туркам медную бомбарду калибром 24 дюйма (610 мм), стрелявшую каменными ядрами весом около 20 пудов (328 кг). Преуспели турки и в строительстве военного флота. Поначалу венецианцы, хозяева морей, относились к турецким кораблям с иронией, но спустя каких-то пятьдесят лет османский флот успешно потеснил венецианцев в Средиземноморье. Османская империя во многом достигла своего могущества благодаря социальным лифтам. Не важно, кем ты рожден, но, если ты сильный, храбрый и умный, можешь взлететь на самый верх.

Так, главари алжирских пиратов совершили головокружительную карьеру. Знаменитый корсар Хайреддин Барбаросса родился в деревне и был сыном гончара. В юности, сколотив команду сорвиголов, он и его братья грабили прибрежные города, брали на абордаж суда, были не раз ранены в боях, попадали в плен, бежали и вновь пиратствовали. Закаленные в сражениях, талантливые флотоводцы, они силой и дерзостью захватили Алжир. Раз-бой на море стал их призванием. Турецкий султан Селим I по прозвищу Явуз («Грозный») решил, что таких опытных вояк лучше иметь в союзниках. Его сын Сулейман I уже использовал пиратов как основной инструмент внешней политики, поставив их на службу режиму. Именно пираты сделали Турцию главенствующей морской державой. Султаны ценили людей за их деловые и боевые качества – национальность и происхождение были несущественны. Талант и мастерство – вот что обеспечивало взлет по социальной лестнице.

В 1478 году в результате военной экспедиции турок в Крым осколок Золотой орды – Крымское ханство – попало в вассальную зависимость от Османской империи. Давние мирные отношения между крымцами и их соседями-славянами с приходом в Крым турок изменились.

* * *

Хан Менгли-Гирей всю жизнь поддерживал добрые отношения с Русью, а первый набег совершил его сын Мухаммед, нарушивший завет отца. Инициаторами охоты за невольниками были турки, гаремам требовались новые рабы. Набеговое хозяйство и работорговля вскоре определили специализацию жизни Крыма, выстроили его политику и экономику. От денег работорговцев стали зависеть мурзы, визири и турецкие наместники. Ханство переродилось и стало жить захватом ясыря, в добыче которого Османская империя оказывала своему вассалу всемерную поддержку.

Поэтому, когда в 1572 году крымский хан Девлет-Гирей двинулся на Москву, в числе его огромного войска было 40 тысяч турецких ополченцев. К этому походу хан готовился основательно. Целый год он собирал армию, в которую вошло все мужское население Крыма старше пятнадцати лет.

Хан Девлет-Гирей надеялся, что предыдущие удачные набеги, а также недавняя эпидемия чумы и вызванный ей голод ослабили Московское государство. Хан мечтал о победе. Летопись сообщает, что Девлет-Гирей расписал все русские земли, что кому дать, как при Батые. Он заранее назначил в пока еще непокоренные города наместников из числа своих приближенных. Купцам, финансировавшим поход, хан выдал ярлыки на беспошлинную торговлю по Волге. Девлет-Гирей пообещал турецкому султану привести в покорность Русь за год, а царя доставить в цепях. Орда двигалась устанавливать новое иго.

Семь тысяч отборных янычар отрядил султан в поход на Москву в числе общего разношерстного 120-тысячного войска, и янычары мечтали подарить своему султану новые земли.

Янычары, эти воины, детьми забранные от родителей-христиан, воспитанные в приемных турецких семьях, принявшие ислам и обученные в строжайших мусульманских традициях в военных школах-монастырях, были гвардией султана. По праздникам янычарским курсантам разрешалось тиранить христиан и евреев. Постоянно находясь в жестких условиях, они получали возможность спускать пар и приучить свою нервную систему к бесчувственности. Свою жизнь янычары проводили в бесконечных военных занятиях, войнах и походах, они патронировались орденом пляшущих дервишей Бекташи и составляли военно-монашескую организацию.

Согласно легенде, глава ордена Хаджи Бекташи на церемонии инаугурации отряда оторвал от своего белого одеяния рукав, возложил его на голову одного из воинов, назвал его «ени чери» («новым воином») и дал свое благословение. Так у янычар появился головной убор в виде шапки с прикрепленным сзади свисающим куском ткани.

Янычарам запрещалось жениться и заниматься хозяйством. Верховным командующим янычарского корпуса считался сам султан, но фактически им командовал ага. Своим рангом он превосходил командующих всех других родов войск и гражданских сановников и являлся членом дивана (государственного совета). Ага обладал абсолютной властью над янычарами. В рамках полка – орта – у янычар существовали чины, и все они были связаны с командованием и одновременно с приготовлением пищи.

Величайшей святыней считался медный котел, из которого янычары принимали пищу. Котел сплачивал воинов, они несли его на шестах впереди войска вместо флага, в лагере его ставили перед палатками. Европейцам ритуал с котлом был непонятен, но для янычар в нем заключался великий смысл. Он был и святым местом, и убежищем: преступник мог спасти свою жизнь, спрятавшись под котлом. Проходящий мимо полкового котла человек обязан был поклониться ему. Перед котлом приносили клятву верности султану. В мирное время каждую пятницу орты, дислоцированные в столице, шли со своими котлами к султанскому дворцу, где получали продовольственный пилаф – рис и баранину. Ворота мясного базара в Стамбуле украшала гордая и выразительная надпись: «Здесь султан кормит своих янычар». И восстания свои янычары начинали с переворачивания котла – в знак разрыва духовной связи с султаном. А потерять котел на поле боя считалось величайшим позором. Завидя толпы воинов, несущих впереди котлы, враги приходили в ужас. Атаки янычар сопровождались дикой свирепой музыкой, которую исполнял специальный оркестр на медных трубах, барабанах и литаврах, наводя панический страх на неприятеля.

* * *

На Руси знали о грядущем нашествии и готовились встретить врага. Осенью 1571 года казаки выжгли сухую траву на бескрайних просторах Дикого поля, лишив тем самым татарских коней подножного корма. Из-за этого поход был отложен «до новой травы». Естественную преграду и рубеж обороны – реку Оку укрепили по берегу: набили два ряда частокола в полтора метра высотой, пространство между ними засыпали землей, наделали щелей и бойниц для стрельбы; напротив потенциальных мест для переправы установили пушки.

Защита воздвигнутых позиций осложнялась катастрофической нехваткой людей. Русское государство было крайне обескровлено, ратников наскребали с миру по нитке, царь Иван Грозный был вынужден нанять немецких служилых людей. Войсковая летопись сохранила точные сведения о количестве защитников: «Всего людей 20 034, кроме Мишки с казаками». «Мишка» – атаман Михаил Черкашенин – привел с Дона три тысячи воинов, также к ним присоединились тысяча украинских казаков с пищалями и тысяча казаков с Волги, которых за свой счет снарядили купцы Строгановы. 25 тысяч защитников должны были противостоять уже упомянутому 120-тысячному войску неприятеля. Командование русским войском приняли лучшие воеводы – князья Михаил Воротынский и Иван Шереметьев и опричный военачальник Дмитрий Хво-ростинин. Был составлен план действий при разном развитии событий, но акцент поставили на нападение из засад и прикрытие переправ казаками и вятичами на лодках-стругах.

На Руси понимали опасность нашествия степняков, знали, что это не обычный набег, а поход с целью установления господства, поэтому было решено переправить государственную казну из Москвы в Новгород, туда же перенес свою резиденцию и царь Иван Грозный. Основной оплот обороны возвели на переправе близ Серпухова. Полки Воротынского, Шереметьева и кондотьера немца Фаренсбаха при помощи рабочего люда выкопали рвы, установили плетни из хвороста, а у самого брода собрали гуляй-город на колесном ходу.

Гуляй-город представлял собой русское изобретение – подвижное полевое укрытие из дубовых щитов размером со стену избы, с бойницами для стрельбы. Блоки из щитов соединялись деревянными, железными и веревочными креплениями, для огнеупорности обмазывались глиной, перевозились в отдельном обозе и находились в ведении специального воеводы. Как конструктор, из блоков собирались требуемые укрепления: стены, башни для обороны или, наоборот, штурмовые сооружения. Гуляй-город летом крепился на колеса, зимой – на полозья. Блоки ставили кругом или в линию фронтом от двух до десяти километров, оставляя между щитами промежутки в несколько метров для отвода войск под их защиту. В XVI веке русские частенько использовали гуляй-город и мастерски владели техникой его применения. Для развертывания гуляй-города требовалась равнинная местность, но у местечка Молоди он стоял на холме и был очень большим, так как вмещал 8255 стрельцов и отряд казаков атамана Черкашенина.

Основную роль в битве при Молодях сыграло огнестрельное оружие, его было много. В XVI веке русские войска превосходили в огневом бое многие другие армии. Еще в 1514 году в период русско-литовской войны у русских ратников имелось 2000 больших и малых пищалей, «чего еще никогда ни один человек не слыхивал». Ручными пищалями были вооружены все стрельцы и казаки. Конницу эффективно скашивали семиствольные орудия залпового огня «сороки». В войске имелись и лучники, успешно поражающие не защищенных тяжелыми доспехами степняков. Выпуская до 20 стрел в минуту, они давали возможность перезарядить огнестрельное оружие. А в обороне гуляй-города использовались длинные копья, метательные копья-сулицы, рогатины с секировидным лезвием.

* * *

В июле 1572 года с юга на Русь надвинулась черная туча, началось новое нашествие степняков. Крайним рубежом на пути татар к Москве была Ока. Обойдя стороной мощную Тульскую крепость, 27 июля орда подошла к переправе, наткнулась на крепкую оборону и весь день имитировала подготовку к форсированию.

Ночью, оставив у переправы для отвлечения внимания две тысячи бойцов, которые шумели и жгли множество костров, Девлет-Гирей со своим войском переправился через Оку у села Дракино. Там татары были атакованы полком воеводы Никиты Одоевского. Силы оказались несопоставимыми, полк был разбит, но и степняки понесли ощутимые потери.

Участвовавшие в походе ногайцы под руководством Теребердей-мурзы форсировали брод выше Серпухова, который охраняли всего двести воинов Ивана Шуйского. В жестоком неравном бою русские нанесли врагу большой урон, но почти все пали. Ногайская конница выдвинулась на московский берег, дойдя до реки Пахры у нынешнего Подольска, перерезала все пути на север и остановилась в ожидании подхода татар. Обойдя русские полки с двух сторон, орда соединилась и по Серпуховской дороге двинулась на Москву.

Воротынский снял войска с позиций у Оки и ринулся за неприятелем. Необходимо было нагнать орду, дать ей бой и не пустить в незащищенную Москву.

Огромное войско татар сильно растянулось на рейде: в то время как их авангард стоял на Пахре, арьергард под командованием ханских сыновей находился в 15 километрах от них, дойдя лишь до села Молоди. По пятам татар шел пятитысячный отряд казаков и «детей боярских» (тогдашнее военное сословие) под командованием Хворостинина. Русские ударили в тыл степнякам; казаки, в яростном бою изрубив арьергард, врезались в основные силы неприятеля. Молодой опричный воевода князь Дмитрий Хворостинин выбрал очень рискованную стратегию; предполагалось, что хан не пожелает распыляться, не поставит свое войско в «два огня» и, не ведая, какую ничтожную защиту оставили Москве, вынужден будет сначала уничтожить вцепившееся в хвост русское войско. Опытные бойцы, донские казаки не подвели и вгрызлись в степняков. Удивляясь такой наглости, татары стали разворачивать свои силы для атаки. Захватчики привыкли действовать на степных просторах, маневрировать в лесистой и холмистой местности им было нелегко. Построение войска сбилось, напасть всей массой и с разных сторон неприятель не смог.

Ханские сыновья отправили гонцов к отцу, прося подмогу. Девлет-Гирей для устранения досаждающей помехи выделил 12 тысяч сабель. Все это отнимало у татар драгоценное время, а казаки – мастера столкновений с численно превосходящим противником – рубили всё и вся, сметая на своем пути новых и новых стервятников. В конце концов, произошло то, на что надеялись русские воеводы: не дойдя 35 верст до Москвы, хан из опасения за тыл был вынужден развернуть все свое войско. Русские наступили на хвост змее, и она, шипя и оскалив пасть, повернулась к обидчику.

* * *

Оказавшись лицом к лицу со всей ордой, казаки «все вдруг» развернулись и бросились прочь. Татары помчались в погоню, но у Молодей неожиданно наткнулись на невесть откуда выросшее препятствие. Здесь стояли русские – и не просто стояли, а развернули на холме ощетинившийся пушками, пищалями и копьями огромный гуляй-город, прикрытый рекой Рожайкой. Обманутые татарами на Оке, русские, поспешая за их конницей, выбрали для узла обороны удобнейшее место. Полк Воротынского, казаки Черкашенина приготовились к бою и готовы были лечь костьми, чтобы не пустить татар в Москву. Искусный Хворостинин применил против врага казачий тактический прием «вентель»: быстрым маневром уйдя своим отрядом вправо, он подвел разогнавшихся степняков под убийственный огонь гуляй-города. Из бойниц ударили пушки, пищали, поверх укреплений хлынул ливень стрел. Первые ряды татар были выкошены полностью.

Картечь пробивала широкие бреши в ряду набегающей конницы, каждая пуля достигала цели. Атакующие смешались. В этот момент из-за стен гуляй-города выскочили и ударили в пики казачьи сотни – сбив врага, они добивали его саблями. Изрубив первые ряды, казаки развернулись и так же быстро скрылись за дощатым укрытием. За ними с гиканьем ринулась лава степняков, но снова попала под залп успевшего перезарядиться гуляй-города.

За минуты понеся огромные потери, враг откатился и попытался осмотреться и перевести дух. Главный военачальник крымцев Дивей-мурза решил лично разобраться в происходящем и с небольшой свитой выехал на рекогносцировку. Он хотел составить свое мнение о русской передвижной крепости и выявить ее наиболее слабые места. Наши ратники сделали вылазку, Дивей-мурза пытался уйти – но под ним споткнулся и упал конь. Второй человек в татарском войске, одетый в нарядный доспех, был взят в плен суздальцем Тимиром-Иваном Шибаевым, сыном Алалыкиным. Дивей-мурза попробовал представиться «мурзой невеликим», но был выдан своим же слугой, взятым в плен на следующий день. Когда этого татарина спросили: «Как долго простоит под стенами гуляй-города крымский хан?» – тот ответил: «Что вы меня спрашиваете, узнайте об этом у моего господина Дивея-мурзы, которого вы вчера захватили». Было приказано привести всех пленников. Татарин указал на Дивея-мурзу и сказал: «Вот он, Дивей-мурза!»

Между тем в орде степняков царила сумятица и неразбериха. Торопясь уничтожить неведомо откуда взявшийся гуляй-город, подходившие к нему одна за другой конные тысячи попадали под ураганный огонь. Лишь наступившая ночь остановила эту жестокую мясорубку.

Утром 30 июля враг понял, что попал в западню. Позади были прочные высокие стены Москвы с ее мощными пушками. Обратную дорогу в степь загородила хрупкая на вид, но жестоко бьющая преграда. День прошел в стремлении взять приступами гуляй-город: татары осыпали крепость тучами стрел, шли в верховые атаки, надеясь прорваться в оставленные для прохода русской конницы щели, и тут же погибали на мгновенно выраставшем частоколе длинных копий, под стрелами и пулями. Поредевшие отряды казаков бесстрашно бросались в контратаки, давая своим время на перезарядку оружия, и вновь откатывались под прикрытия деревянных щитов и огневого боя. В безуспешных атаках пали предводитель ногайцев Теребер-дей и трое его мурз.

Это была затяжная, изнуряющая и кровавая битва, к которой неприятель оказался не готов. Сильные против мирного люда, десятеро против одного, степняки угодили в тщательно продуманный капкан. Кровь лилась весь день, и к вечеру непокоренный гуляй-город все так же стоял на своем месте и удачно отбивался. Татары поняли, что русские будут стоять насмерть.

31 июля Девлет-Гирей начал решающий штурм. Обрушившись остатками орды, татары ценой огромнейших потерь сбили с позиций защитников флангов, но конница опять не смогла пробиться в гуляй-город. Хан приказал слезть с коней и атаковать крепость в пешем строю. Враг толпами лез на холм, устилая его своими трупами, и дрался с диким остервенением. Накал битвы достиг кульминации: подобравшись к дощатым стенам гуляй-города, нападавшие рубили их саблями, расшатывали руками, надеясь сломать и перелезть. Русские отчаянно отбивались из-за стен, кололи татар пиками, саблями отсекали им руки. Весь день проведя в пылу сражения, изможденные защитники держались лишь своей яростью. Хан бросал в бой новые силы, он не считался с потерями, стремясь отбить плененного Дивей-мурзу и задушить атаками гуляй-город. К ночи стало ясно, что крепость выстояла: враг понес такой урон, что сутки приходил в себя.

Так что 1 августа атак не было, но и положение защитников оказалось крайне тяжелым. Полегли три тысячи московских стрельцов, прикрывавших подножия бугра и фланги. От кавалерии осталась половина. За стенами гуляй-города скопилось страшное число раненых. Стремясь нагнать врага, русские взяли только оружие. Бросив обоз с припасами, они оказались блокированными без воды, еды и фуража. Ратники попытались выкопать колодцы, но они высохли, «в полках был голод великий людям и лошадям». Чтобы как-то прокормиться, защитники были вынуждены пустить в пищу всех коней, передвигавших гуляй-город. Русские знали цель, ради которой они сражаются, терпят великие нужды, и не роптали: решили лечь костьми, но разгромить врага.

В сумерках Воротынский тайно вывел оставшуюся уцелевшую конницу, по лощине обошел неприятельский лагерь и затаился; в крепости остались стрельцы, пушкари и немцы. На рассвете 2 августа крымцы и янычары, крича и завывая, опять бросились в пешую атаку, их подпустили на близкое расстояние и почти в упор ударили со всех стволов, затем защитники с криком выскочили в контратаку, завязалась жестокая сеча.

В самый ее разгар в тыл врага неожиданно двинулась из засады конница Воротынского. Крымские воины, не привыкшие сражаться в пешем строю с кавалерией, не выдержали двойного удара. Вспыхнувшая паника низвела лучших всадников до состояния толпы, бросившейся спасаться от конницы. Многие пали, так и не сев на коней; завоеватели побежали, бросая оружие. Защитники гнали их и рубили, не беря пленных; повезло лишь тем татарам, на которых были богатые доспехи. «Много мурз живых поймали», их пленили для обмена на своих. Во время преследования большинство крымцев было перебито до реки, но и тех, кто ее достиг, ждала страшная участь – их били баграми и веслами, кололи копьями и секли со стругов, обагряя воды кровью. Враги пробовали укрываться в камышах, но их оттуда вылавливали, уничтожали и топили. Вятичи стреляли из луков со своих стругов, а стрельцы из пищалей с берега. Был полностью разгромлен пятитысячный отряд, охранявший переправу, Хан с группой телохранителей еле спасся, уйдя на тот берег.

Такого чудовищного поражения Крымское ханство еще не знало. В битве при Молодях полегло почти все мужское население Крыма. Менее десяти тысяч уставших и израненных степняков смогло добраться до своего логова. В этом великом сражении был вырублен весь цвет ханской знати: сын, внук, зять Девлет-Гирея, большинство мурз.

Эта битва стала поворотной точкой в противостоянии Руси и Крымского ханства, последним крупным сражением со степью. Оборона гуляй-города при Молодях не имеет аналогов в истории военного искусства: русские не преградили врагу путь к столице, а ударом с тыла навязали сражение, заманив в засаду и втянув в изнуряющую мясорубку, смогли выстоять, истощить силы неприятеля и в решающий момент нанести смертельный удар. Ключевую роль в битве сыграл гуляй-город – это было выдающееся применение передвижной крепости. Военная мощь давнего врага была подорвана, и он уже не смог восстановить прежнюю боеспособность. Степняки еще долгое время досаждали своими набегами и беспокоили окраины государства, но походов за невольниками в глубь Руси больше не было. Османская империя, самая могучая держава того времени, потеряв на русских границах за четыре года около 30 тысяч янычар и все огромное войско своего крымского вассала, от планов покорения Руси отказалась.

* * *

Великая победа при Молодях, к сожалению, мало изучена нашими историками. Карамзин посвятил этому сражению лишь небольшой абзац, вскользь упомянув, что русское воинство «было гораздо менее», но «разгромило 120-тысячную орду степняков в пятидесяти верстах от столицы, у Воскресения в Молодях». Это маленькое замечание он вставил в одну из обширных глав «Истории государства Российского», посвященных царствованию Иоанна Грозного.

Повествуя о жизни Грозного, Карамзин не жалел черных красок, доверяя более чем сомнительным источником и исходя из этого делал свои вольные умозаключения. Он красочно и эмоционально описал, как царь Иоанн «чуждый умиления благодарности» получил трофеи: два лука и две сабли Девлет-Гирея, и был счастлив окончанию своего мучительного страха.

Другие известные историки, словно подхватив эстафету у Карамзина, также обошли битву при Молодях стороной. Она до сих пор остается малоизвестным событием и почти не упоминается в числе знаменитых побед русского оружия, хотя по своему значению сродни сражению на Куликовском поле, битвам под Полтавой и Сталинградом. Сражение при Молодях – яркое доказательство, что войны выигрывают те, кто более мотивирован. В этом противостоянии русские ратники не щадили себя и храбро бились.

Среди участников битвы был молодой стрелец Федор Нехорошко. Под командованием стрелецкого головы Осипа Исупова он дрался на стенах гуляй-города. Множество врагов поразил Федор из ручной пищали, когда супостаты лезли на стены, Нехорошко рубил их огромнейшим тяжелым бердышом. Особо запомнился Федору один усатый здоровяк в странной высокой войлочной шапке. Несмотря на внушительное телосложение, он очень проворно по плечам собратьев взобрался на стену, ловко уклонился от сабли подскочившего к нему стрельца и сразил его топориком на длинной ручке.

Убитого товарища сменил Федор, он наотмашь нанес удар бердышом. Усач успел отпрянуть всем телом, но не удержался и рухнул обратно вниз под стены гуляй-города. Когда стрельцы предприняли контратаку, в месиве сражения Федор опять столкнулся с усачом. Тот уже был ранен, но яростно и виртуозно дрался своим топориком. Федор старался держать усача на дистанции; он был молод, силен, ловок и наносил такие страшные размашистые удары своим тяжеленным бердышом, что все-таки задел противника. Получив удар в грудь, супостат пал на землю.

После битвы Федор отыскал поверженного врага. Тот еще дышал. Широко раскрыв глаза, он смотрел куда-то вверх, то ли на Федора, то ли сквозь него. Левая кисть усача сжимала рукоятку длинного кинжала, заткнутого за матерчатый пояс. Жизнь покидала этого человека. Что он видел внутри себя в эти последние моменты?

Возможно, любящие карие глаза своей матери… Небольшую деревушку на берегу Дуная, где вырос… Строгих чужестранцев, забравших его из родного дома, воспитание в чужой семье, принятие ислама и тяжкие годы обучения в корпусе янычар. И вот его первый военный поход: на 160 кораблях, вереницей растянувшихся чуть ли не на полморя, они плывут покорять Мальту, рубить головы тамошним рыцарям, мстить им за разграбление турецкого судна с грузом для гарема султана. Тогда радость играла в сердцах молодых янычар, и ужас объял их врагов, увидевших на заре майского утра на горизонте всю мощь эскадры Пияле-паши. Затем – бесконечная бомбардировка бастионов, яростные атаки и приступы. Форт Сент-Эльмо упорно сопротивлялся, много правоверных сложили свои головы на подступах к нему. Впереди лезли одурманенные гашишем айялары, исламские воины-фанатики, не знавшие страха и ни во что не ставившие ни чужие жизни, ни свои. Как сейчас над ним, умирающим, стоял молодой стрелец, так и он сам когда-то, будучи дерзким, бесстрашным и молодым, склонился над окровавленным, с оторванной ногой и развороченным бедром телом седого айяла-ра. Тот тоже еще жил, мог говорить.

– На, возьми! – дрожащей рукой айялар протянул ему свой кинжал. – Он забрал много жизней. Когда-то давно мне его дал человек святой жизни. Он мне сказал, что мне не познать тихой старости, я погибну в сражении. Такой же милости Всевышнего желаю и тебе!

Турки не смогли взять Мальту. Янычар помнил скрип снастей корабля, увозившего его с этого острова. Лежа на палубе, он мучился от острой дизентерии. Собаки мальтийцы отравили колодцы, накидали туда трупы павших животных. Янычар выжил. У него была мечта: хоть раз увидеть свою мать, которую когда-то покинул. Среди его собратьев по оружию ходили слухи, что сын хорватского сапожника адмирал Пияле-паша, тоже в свое время обучавшийся в корпусе янычар, смог отыскать свою мать, что она, оставаясь христианкой, живет в Стамбуле. Пияле-паша велик! Есть к чему стремиться! Потом еще были битвы, и кинжал верно служил воину султана. Свою мать он так и не увидел.

Теперь, когда душа рассталась с телом янычара, кинжал забрал себе московский стрелец Федор Не-хорошко. Он сточил с лезвия ножа строку неведомой магометанской вязи, клеймо в виде руки, бьющей с облака, и стал носить его не за поясом, а за голенищем своего сапога.

* * *

Шли годы, стрелец Нехорошко участвовал во многих баталиях. Могучий, коренастый, он обладал недюжинной силой и со временем выработал свою хладнокровную, расчетливую тактику боя. Ее главным критерием являлась практичность и эффективность того или иного приема. Он не тратил лишних сил, дрался без эмоций, был собран, но расслаблен, его движения казались по-медвежьи неуклюжими, но это была лишь видимость, просто ему так было удобно. Враг никогда не мог понять, задел он Федора или нет, ничто в стрельце не выдавало, что он терпит боль. Сжав губы, с лицом, словно вырубленным из кремня, пренебрегая опасностью, он всегда был в центре мясорубки. Один его грозный вид служил стимулом для наших бойцов и пугал врага. Взятый когда-то у того янычара кинжал верно служил Федору – уж больно удобная у него была рукоятка, он словно прирастал к кисти. Ножны тесака, сделанные из двух деревянных пластин, обтянутых кожей, со временем разболтались, и Нехорошко соорудил новые – еще более простые.

В жизни Федор был нелюдим, молчалив и малоприветлив, за глаза его звали бирюком. Он жил, как жили его дед и отец, тоже служилые московские ратные люди. Когда пришла пора, Федор женился, обзавелся детьми. Первая жена Наталья умерла в молодости, и стрелец привел в дом новую хозяйку – Ефросинью. Всего у Нехорошко было восемь детей – двое от первого брака и шестеро от второго. Младшая дочь родилась, когда ему было за пятьдесят. Дожив до седин, Федор мало продвинулся по службе по причине своего независимого характера. Несмотря на угрожающий внешний вид, Нехорошко имел тихий и совсем не грозный голос. Федор жил в согласии с собой и был крайне религиозен. Он накопил огромный ратный и жизненный опыт, который и послужил Руси в, пожалуй, самый тяжелый период ее истории – Смутное время.

* * *

Со смертью царя Федора Иоанновича прерывается правящая династия. На престол правдами и неправдами вступает Борис Годунов «вчерашний раб, татарин, зять Малюты», который в глазах многих знатных бояр выглядит худородным выскочкой. Спустя некоторое время появляется Лжедмитрий I, якобы сын Ивана Грозного, чудесным образом спасшийся, а не убитый в Угличе. Кем был на самом деле этот внешне неказистый, с разной длиной рук и крупными сизыми бородавками на лице, но, несомненно, талантливый и смелый авантюрист? О его личности бытуют разные версии: общепринятые и сенсационные. Русские люди сразу подметили, что царевич прикладывается к иконам и крестится чуть по-иному, в мелочах его поведение немного отличалось от принятого на Руси. Мог ли беглый монах так опростоволоситься в церкви? Вряд ли.

Также окружение царевича со временем отметило, что он не регулярно посещает баню. Западноевропейцы, в отличие от русских, мылись крайне редко, у них не было бань. Чтобы заглушить гнусные запахи, европейская знать использовала духи. Для борьбы с обитающими под нарядами насекомыми западная элита применяла изощренные ловушки, которые навешивались под одежду. Дамы заводили крошечных собак для отлова под пышными юбками вшей. На картинках средневековых художников знатные женщины часто изображены с маленькими зверьками на руках – горностаями, куницами. Мода на животных была вызвана не любовью к ним, а практическими соображениями – зверьки умели ловить блох. Марко Поло писал: «Венецианки ходили в дорогих шелках, мехах, щеголяли драгоценностями, но не мылись, а нижняя одежда у них была или чудовищно грязна, или ее не было вовсе». Антисанитария, царящая в европейских городах, способствовала чудовищному распространению чумы.

«Черная смерть» пришла из уже упомянутого города Кафы (Феодосия). Войска монгольского хана Джанибека осадили Кафу, где укрылось множество венецианцев и генуэзцев, но были вынуждены прекратить штурм из-за разразившейся эпидемии. В бешенстве Джанибек приказал из катапульт забросать город трупами умерших от эпидемии. Январской ночью 1348 года в Венецию из Кафы прибыл корабль, и… началось. Через три года умерла, вероятно, половина населения Европы, и виной тому во многом была грязная одежда. Нежелание Лжедмитрия мыться в бане выдавало, что он привык более к европейским правилам жизни, чем к тем, которые были общеприняты на Руси. Известно также, что он не соблюдал православные посты.

Лжедмитрия сразу же поддержали польские магнаты, жаждущие разорения Руси. Основную опору самозванец получил в лице воеводы Сандомир-ского Юрия Мнишека, отпетого авантюриста и негодяя. Мнишек прославился не на полях сражений, он выдвинулся тем, что, будучи близок к дряхлому старому королю Сигизмунду-Августу, поставлял ему ведуний для повышения потенции и чаровниц, среди которых наблюдались и похищенные монахини. За исполнение этих специфических услуг и деликатных поручений Мнишек получил должности и имения. После смерти короля он обокрал его так, что старика не было в чем прилично похоронить. Мнишек вытребовал от самозванца за свою поддержку и возможность жениться на дочери обещание передать впоследствии 100 тысяч злотых, Псков, Новгород и ряд городов на юге. Вскоре многочисленные отряды поляков и казаков, любителей пограбить появились на границах Руси. Самозванцу без боя стали сдаваться города, его войско росло как на дрожжах, к нему примкнули лихие люди всех мастей. Знать не желала умирать за худородного Годунова, многие перебежали в стан «царевича».

На Русь пришли черные времена, государство погрузилось в пучину кровавых междоусобиц и подлых предательств, началось иноземное нашествие. Умирает Борис Годунов. Его сына, как царя, не принимают и жестоко убивают. Лжедмитрий усаживается на престол. Разыгрывается душещипательная сцена встречи царевича и его матери Марии Нагой, которая до этого содержалась в заточении в монастыре. Мать, чтобы возвыситься, предпочитает «узнать сына», она выказывает Лжедмитрию материнскую нежность, заставляя народ плакать от умиления. Встретившись с матерью в селе под Москвой, любезный сын посадил ее в великолепную карету, а сам шел рядом пешком несколько верст с открытой головой. (Позже Мария Нагая откажется от самозванца.) В Москве устраивается свадьба Лжедмитрия и Марины Мнишек. Понаехавшая польская шляхта ведет себя в городе нагло и крайне высокомерно, кичась перед «варварами» своей цивилизованностью, которая выражается в пьянстве, погромах, грабежах и изнасилованиях.

Вскоре Василий Шуйский поднимает мятеж. Лжедмитрия убивают, сжигают, прах заряжают в пушку и выстреливают в сторону Польши. Василий Шуйский становится царем, но старт кровавому разброду уже дан. Появляется новый Лжедмитрий – нищий еврей Богданко, бывший учитель из Шклова, изгнанный за блуд. Его опять поддерживают поляки и лихой сброд. Шляхту, видевшую Лжедмитрия I, ничуть не смущает, что им стал другой, к нему также прикрепляется Марина Мнишек. Нового Лжедмитрия поляки презрительно величают «цариком», европейцы бесчинствуют, грабят, убивают, мародерствуют. На Русь в поисках наживы из западных сточных канав стекаются стервятники-падальщики, искатели приключений. Среди русского народа брожение, многие уходят в шайки и банды.

Появляются полевые командиры, среди них Иван Болотников. Он имел пеструю биографию: служилым холопом попал в плен к татарам, затем был продан в рабство туркам, определен на галеры, освобожден в бою с венецианцами, вернулся домой и собрал отряд сорвиголов. Болотников распространяет воззвание: «Вы все, боярские холопы, побивайте своих бояр, берите себе их жен и все достояние их, поместья и вотчины. Вы будете людьми знатными, и вы, которых называли шпынями и безыменными, убивайте гостей и торговых людей, делите меж собой их животы. Вы были последние, теперь получите боярства, окольничества, воеводства. Целуйте крест законному государю Дмитрию Ивановичу!»

Обращение Болотникова попало в благодатную среду. Банды лихих людей уничтожали знать, зажиточных горожан грабили, убивали, пускали по рукам их жен и дочерей. Появляются другие самозванцы, царевичи «Петр», «Ерофей», «Семен», «Мартын» и другие – и тоже бунтуют массы. Очевидцы тех страшных времен свидетельствовали, что «переменились тогда жилища человеческие и жилища диких зверей» – в деревнях кормились трупами волки и вороны, народ разбегался по лесам и прятался в чащобах. Русь лежит в развалинах и утопает в крови, на ее престол, кроме самозванцев, претендуют и сам король Сигизмунд, и королевич Владислав, и шведский король Карл IX.

Чтобы защититься от поляков, русские делают попытки обратиться за подмогой к татарам, но те устраивают поход, который сводится к грабежам и уводу в плен населения. Василий Шуйский пытается подключить шведов, но и те ведут себя как хищники, стремясь оттяпать северные земли вместе с Новгородом. Появляется молодой талантливый полководец Скопин-Шуйский, который начинает бить врага, но его отравляют на пиру. Поговаривают, что за отравлением стоит Василий Шуйский, не желавший делить власть с молодым родственником. Бояре мечутся, перебегают из стана в стан и каждому присягают на верность. На просторах Руси, помимо поляков и шведов, уже рыскают французские, шотландские и немецкие наемники. Именно европейским солдатам удачи мы обязаны появлению слов «мародер» (по имени одного из капитанов) и «банда» (изначально так назывался просто воинский отряд). Эта публика приносит с собой зверство: людям режут уши и носы, выжигают глаза, детей запихивают в раскаленные печи, взрослых сажают на кол, баб вешают за груди, ради развлечения забивают в половые органы порох и взрывают. Враг занимает Москву. Сожжение города сопровождается жуткими грабежами и расправами. Супостаты захватывают столько сокровищ, что ради забавы жемчужинами заряжают ружья и палят в людей.

* * *

Неугасимой свечой в кромешной тьме, ужасе и хаосе смутного времени явилась защита Троице-Сергиевой Лавры, показав разуверившемуся люду должный пример сопротивления врагам и изменникам. Неприятель уже давно обратил внимание на находящуюся в 65 верстах от Москвы обитель преподобного Сергия. Поляки слышали о богатствах и сокровищах Лавры, пожертвованных в разное время царями, боярами и князьями, и мечтали добраться до этого добра. К тому же им крайне важно было покорить обитель, которая являлась оплотом сопротивления.

23 сентября 1608 года под стенами Троице-Сергиевой Лавры появилось 30-тысячное разношерстное войско панов Сапеги и Лисовского. Лавра представляла собой хорошо укрепленную крепость: имела 90 пушек, гарнизон из двух с половиной тысяч стрельцов под командованием полководцев Долгорукова-Рощи и Голохвастова, к ним примкнуло около 300 иноков, многие из которых до поступления в монастырь несли военную службу. А с приходом к обители неприятеля в нее набилось множество мирного люда из окрестных сел. Они привели с собой и скот. Как писал современник, теснота в Лавре была такая, «что иным приходилось родить младенцев при чужих, и никто со срама того своего не скрывался», – всего около трех с половиной тысяч человек.

Когда неприятель остановился на Клементьев-ском поле, защитники монастыря предприняли дерзкую и удачную вылазку, порубили многих поляков и сами вернулись без потерь.

С тревогой в сердце встретили 25 сентября (по новому стилю 8 октября) праздник преподобного Сергия лаврские сидельцы. Отслужив молебен, все принесли перед мощами Сергия Радонежского присягу сражаться изо всех сил и без измены и целовали крест. Воеводы Долгоруков и Голохвастов возглавили оборону, отдали распоряжения, расставили по стенам бойцов, расположили в нужных местах пушки. Всем, чем мог, помогал защитникам архимандрит Иосаф. На другой день Сапега и Лисовский, очухавшись от неожиданной атаки русских, перерезали все дороги к Лавре и начали приготовления к сражению. У поляков еще теплилась надежда, что, наблюдая за их грозными действиями и рассмотрев мощь подошедшего войска, защитники монастыря дрогнут и сдадутся без боя. Сапега отправил в обитель изменника Руготина с грамотой и предлагал покориться воле «царя Дмитрия и царицы Марины».

В ответном послании архимандрита Иосафа «гордым начальникам Сапеге и Лисовскому» было сказано, что у нас и десятилетний подросток рассмеется над тем, чтобы сдать вам святую обитель, «…всего мира не хощем богатства, противу своего крестного целования». Паны пришли в ярость, окружили монастырь укреплениями, возвели 7 батарей из 63 орудий и начали обстрел. Но стены выдержали – они тряслись, но не рушились, отверстия от ядер тут же заделывались. Залпы польских пушек, к радости осажденных, не причинили существенного вреда. Лаврские сидельцы расценивали это как милость Божью. Наблюдая как раскаленные, шипящие ядра летят мимо храмов и падают в пруды и ямы, многие воспрянули и укрепились духом.

Во все время обороны архимандрит Иосаф и иноки, не принимавшие участие в обороне по старости и болезни, молились в Трапезном храме. Защитники исповедались и приобщились святых тайн, чтобы, имея чистую совесть, не бояться смерти.

Иначе готовился к сражению неприятель. 13 октября в осадном лагере весь день шумели и пировали, а под вечер навеселе пошли на приступ. Но огонь со стен вмиг остудил пыл атакующих, началась паника, из Лавры выскочили защитники и обратили вражескую толпу в бегство. После этих событий поляки вновь предприняли попытки договориться, к стенам обители подъезжали гонцы с выгодными условиями сдачи. Но чем льстивее они делали предложения, тем менее опасными казались они защитникам. Сидельцы потешались над гонцами и отгоняли их от Лавры.

19 октября несколько ратников, заметив на монастырском капустном огороде группу неприятеля, спустились на веревках со стен и перебили врагов. Затем была еще одна вылазка. Но на этот раз неприятель уже не дремал, завязалась сеча, с той и другой стороны было много убитых и раненых. Несмотря на большие потери, из осажденных никто не попал в плен, а всех раненых и убитых перенесли в монастырь.

Во время защиты святой обители явилось немало чудес. В один из дней в Троицкий храм во время службы, пробив железные ворота, влетело вражеское ядро. Храм был полон народа, но ядро никому не причинило вреда. А 23 октября после утреннего богослужения пономарь Иринарх лег отдохнуть в своей келье. Едва он задремал, как увидел, как к нему в келью вошел преподобный Сергий и велел: «Скажи, брате, воеводам и ратным людям, се к пивному двору приступ будет зело тяжек, они же бы не ослабевали, но с надеждою дерзали». После этого Преподобный окропил стену и монастырские здания святой водой. Пономарь исполнил то, что ему сказал преподобный Сергий, предупредил воевод и воинов о готовящемся внезапном нападении. Ждать пришлось недолго.

В темную осеннюю ночь с 25-го на 26 октября, когда огни едва светились и все затихло в Лавре, стоявшие на страже ратники услышали подозрительный шум и оповестили воинов, готовых к битве. Вдруг раздался оглушительный залп из множества орудий, и с криками, шумом и воплями враг пошел на приступ, таща с собою бревна, солому, хворост и другие горючие материалы. Неприятель поджег острог у пивного двора, но тем самым только навредил себе. Яркое пламя осветило все вокруг, стали видны ряды осаждающих, защитники навели на них орудия и пищали и расстреляли. Неприятель в панике отступил и скрылся в окопах в ожидании нападения. Едва только забрезжил рассвет, как архимандрит Иоасаф и братия, взяв святые иконы, обошли с пением стены обители, благодаря Господа и Его Пречистую Матерь за заступничество. Видя на крепостной стене множество людей и боясь новой вылазки, ляхи, засевшие во рвах и ямах, отошли еще дальше в свой табор. Воеводы Долгорукий и Голохвастов воспользовались этим и провели очередное нападение на Княжеском поле, где, перебив стражу, захватили в плен литовского ротмистра Ивана Бружевского и без урона для себя возвратились в монастырь.

Враг после этого, казалось, притих и не показывался несколько дней, но это не усыпило бдительности защитников Лавры. Взятый в плен Бружевский под пыткой сказал, что под монастырь ведется подкоп. Но где – указать не мог.

Это известие насторожило защитников. Воеводы велели соорудить под башнями так называемые «слухи» – специальные места, где можно было слушать стук и голоса людей, роющих землю. Помимо этого, воеводы велели вырыть глубинный ров за лаврской стеной со стороны Служней слободы. Эта работа привлекла внимание неприятеля, и, чтобы помешать ей, было совершено нападение на работающих. Но врага прогнали пушками, нескольких взяли в плен. Допросы под пыткой захваченных литовцев не привели ни к чему; они знали о подкопе, но место его им было также неизвестно. Была предпринята еще одна вылазка, но крайне неудачная, языка взять не удалось. Невольное уныние овладело всеми; защитники знали, что ведется подкоп, но никто не мог сказать где.

И тут на помощь пришел покровитель монастыря – архимандриту Иоасафу было видение. Ему явился преподобный Сергий и сказал: «Бдите и молитесь, да не внидите в напасть. Господь всесильный от многих Своих щедрот помиловал вас и прочее время подаст вам, да в покаянии поживете».

Осажденные, каждую минуту ожидавшие взрыва стен, взбодрились и сделали 4 ноября удачную вылазку, захватив казака Дедиловского. Будучи раненым и ожидая близкой кончины, Дедиловский умолял, чтобы ему дали приобщиться Святых Тайн, а затем открыл, что подкоп ведется от мельницы под Пятницкую башню и Святые ворота. Воеводы немедленно приказали насыпать против сего места вал внутри ограды и поставить на него орудия.

Не только защитникам обители являлся преподобный Сергий. Его видели и враги, но уже как хранителя монастыря, запрещавшего разорять его и грозившего им вечными муками. Так, в ночь с 4-го на 5 ноября из неприятельского лагеря пришел в Лавру казак Иван Казанец и поведал, что в прошлую ночь атаманам и казакам было явление двух благообразных старцев, в которых они узнали чудотворцев Сергия и Никона. Святые укоряли их и грозили муками. Некоторые литовцы пытались стрелять, но святым это не повредило. Также явился преподобный Сергий гетманам и панам во сне и грозным голосом промолвил: «Мольбу за вас, злодеев, сотворю Вышнему Царю, и во веки осуждены будете мучиться в гееннских муках».

Потом утром многие командиры, в их числе были Сапега и Лисовский, сошлись и обсуждали свои одинаковые сновидения. Поразмыслив, атаман Стефан Епифанец и его 500 казаков следующей ночью ушли обратно на Дон.

Преподобный Сергий еще много раз приходил на помощь воинам, его видели в монастыре и на стенах. Эти чудесные явления святого так воодушевили ратников, что они одерживали одну победу за другой, несмотря на свою малочисленность. 8 ноября меткой стрельбой из пушек удалось основательно повредить главное вражеское орудие, огромное по размерам, – оно называлось «Тещера» и обслуживалось специальной командой. Полякам понадобилось более трехсот человек, чтобы дотащить эту пушку до Лавры. Тещера била по монастырю огромными ядрами с горы Волокуши, теперь она замолчала.

Задумав вылазку, воеводы Долгорукий и Голохвастов заранее разделили охотников на несколько отрядов, и каждому назначено было свое место. За три часа до рассвета воеводы, воины и монахи с оружием тихо вышли из крепости. Глубокая тьма скрывала их от неприятеля, но, как скоро они встали в ряды, сильный порыв ветра рассеял облака, мгла исчезла, ударили в осадный колокол, и все ринулись вперед.

Нападение было сделано с трех сторон, но у всех была одна цель – найти подкоп и разрушить его, выгнать казаков и ляхов из ближайших укреплений и овладеть мельницей. Устье подкопа было найдено, два клементьевских крестьянина Шилов и Слота натаскали туда горючих веществ, закрыли устье и зажгли; подкоп взорвало, но сами не успели выбраться и погибли.

Успех вылазки окрылил защитников. После взрыва они продолжили сражение несмотря на то, что многие были ранены. В то время как отряды бились на горе Волокуше, часть иноков уговорила чашника старца Нифонта напасть на батареи Красной горы, чтобы отвлечь внимание на себя. Нифонт, взяв с собой 200 воинов и 30 монахов, двинулся от пивного двора. Когда стало об этом известно, то иноки и воины, оставшиеся в монастыре по распоряжению воевод, не выдержали и тоже ринулись на помощь своим товарищам.

Так сражение продолжилось до вечера, и защитники монастыря остались победителями. Они взяли, помимо пленных, так много пушек, самопалов, ручниц, копий, палашей, воинских снарядов, труб и литавр, что не смогли унести. Тогда решили их сжечь и возвратились в монастырь уже поздно, как победители, при колокольном звоне, который продолжался до полуночи. Убитых в количестве 174 человек и 66 раненых они тоже доставили в монастырь: одних для погребения, других – для ухода. По возвращении в обитель первым делом отслужили благодарственный молебен. Потери неприятеля были огромны в сравнении с защитниками Лавры; у них было 1500 убитых и 500 раненых.

Сапега и Лисовский, стыдясь своего поражения и желая, наконец, перейти к победам, пошли на хитрость. Они скрыли в близлежащих оврагах конницу и выслали несколько дружин к стенам, чтобы выманить осажденных из монастыря. Защитники, не подозревая об устроенной ловушке, сделали вылазку, ляхи притворно обратились в бегство, пытаясь заманить тех в засаду. Но со стен монастыря увидели припрятанную конницу – и ударили в осадный колокол. План неприятеля был раскрыт, защитники двинулись обратно к обители. Поляки попытались догнать их, но с крепости ударили пушки, и враг опять с позором бежал, понеся значительные потери.

Наступила зима. У защитников вскрылись недостатки в запасах дров и сена. Каждый рейд за стены монастыря сопровождался опасностью. Необходимо было отогнать неприятеля подальше от обители, чтобы пополнить запасы. Однажды, пользуясь сильным туманом, на рассвете осажденные сделали вылазку. Первоначально успех был на их стороне, ратники побили сторожевые посты в Мишути-ном овраге, Благовещенском лесу и на Красной горе до Клементьевского пруда. Но когда Сапега и Лисовский поняли, что происходит, то ударили всей своей силой. Старцы Ферапонт и Малахия, видя, что неприятель одерживает победу, с двадцатью иноками на конях выехали из монастыря на помощь своим, их поддержали монастырские слуги. Люди без лат и шлемов, без навыков и знаний ратного дела шли на вооруженного и опытного врага – и побеждали. Бились врукопашную, резались ножами. Сапега, оценив мотивацию защитников Лавры и видя, что от малого воинства гибли и сильно редели его многочисленные полки, решил уйти от стен монастыря в дальние укрепления. Но он не собирался снимать осаду: заявил, что готов простоять у Лавры и год и два, и, если надо – три.

Между тем от тесноты, недостатка проточной воды и овощей в монастыре началась цинга. Больные пухли и гнили, смердели, как трупы, и живые задыхались от зловония и в кельях, и в церквах. В день умирало от двадцати до пятидесяти человек, им не успевали копать могилы и часто хоронили в одной яме по тридцать и сорок человек. С утра до вечера отпевали усопших. Священники от изнеможения ходили как тени, их водили и держали под руки для проведения служб и треб.

К этому бедствию со временем прибавилось другое. В среде защитников завелась измена. Два боярских сынка, Петр Ошушков и Стефан Лешупов, сбежав во время вылазки к неприятелю, посоветовали Сапеге спустить главный внешний пруд, который через трубу поставлял воду во все монастырские пруды. Неприятель воспользовался этим указанием. Но коварному плану не суждено было сбыться. Взятый накануне в плен литовец поведал воеводам о намерениях Сапеги. В ту же ночь защитники Лавры сделали вылазки, перебили неприятельских землекопов и, открыв трубы, с запасом наполнили все монастырские пруды.

Разразившаяся цинга не укрылась от неприятеля, с высот враги наблюдали горы тел умерших и ряды свежих могил. Сапега решил взять Лавру измором. Чтобы не расходовать силы понапрасну, он еще дальше отошел от стен. Осажденные смогли безопасно выходить, рубить лес, мыть белье во внешних прудах. Отсутствие приступов и вынужденное безделье начало расхолаживать воинов. Участились случаи пьянства и блуда, начали ссоры со священниками. Архимандрит Иоасаф обличал, уговаривал оступившихся, но его не слушали. Тогда на помощь опять пришел преподобный Сергий. Несколько воинов видели «святолепного мужа», в котором узнали Радонежского чудотворца, он грозно молвил: «Скажите в обители, что нечисто живущие во святом месте сем погибнут». После этого явления многие одумались.

Вскоре в Лавру смогла пробиться небольшая подмога: около ста человек с подводами с двадцатью пудами пороха. Этот факт вынудил Сапегу удвоить заставы, чтобы лишить осажденных всякой надежды на помощь извне. Вылазки хотя и предпринимались осажденными, но редко доходили до масштабных стычек. Иногда ляхи подъезжали к стенам, дружелюбно разговаривали с осажденными и предлагали поменять свое вино на мед. Во время обменов стороны хватали друг друга, кто одолевал, тот и уводил с собой пленника.

С наступлением весны 1609 года положение осажденных улучшилось; болезнь пошла на спад. Но Сапега знал, что зараза выкосила многих, и решился на отчаянный большой приступ.

Лавра тоже готовилась. Не только монахи с оружием, но и все, кто только мог оказать какую-либо помощь, явились на стены, среди них были женщины и даже дети. Были припасены камни, огонь, смола и известь, ждали приступа. Наступившая ночь скрыла неприятеля, но в глубоком мраке и безмолвии осажденные слышали приближающийся шорох: враги ползли по рву со щитами, лестницами, волокли стенобитные орудия – и вдруг с Красной горы грянул залп из мортир; неприятель ударил в бубны и с криком кинулся к ограде, придвинул щиты на колесах, лестницы и полез на стены.

Привыкшие к опасности и готовые к смерти, защитники Лавры хладнокровно и без смятения делали каждый свое дело. Долгорукий с сыном, как искусные в военном деле, заняли опасные места на стене; иноки Афанасий Ощерин, Паисий Литвин и Гурий Шишкин приняли начальство над горстью оставшихся защитников. Одни стреляли и кололи из бойниц, другие кипятили вар, серу, смолу и лили на лезших на стену, таскали камни и бросали их в неприятеля, ослепляли глаза известью. Враг несколько раз возобновлял приступ, но, когда наступил день, поляки и российские изменники, видя безуспешность осады, начали отступать от монастыря. Неутомимые защитники обители перешли в контратаку и били неприятеля во рвах, в лощинах и взяли в плен 30 врагов, заставив их впоследствии молоть муку. По окончании сражения воины и все находившиеся в монастыре собрались в храме Живоначальной Троицы и со слезами благодарили Господа Бога, Пресвятую Богородицу и преподобного Сергия и Никона за победу в этом бою, в котором защитники обители не потеряли ни одного человека.

Между тем после этого поражения к врагам пришло подкрепление, среди которого был некий пан Зборовский со своим отрядом. Надменный Зборовский стал смеяться над Сапегой: «Что стоите без дела под вороньим гнездом? Что стоит взять его и ворон передавить!» Также с поляками пришли к обители русские изменники Михайло Салтыков и дьяк Иван Грамотин, они попытались уговорить защитников сдаться и покориться самозванцу, которому уже все якобы присягнули. Эти лукавые посулы были отвергнуты сидельцами крепости.

Сапега решился на новый приступ. Он сам объехал вокруг монастыря, назначил, кому где находиться и в каком порядке идти на стены. Ночью 31 июля за три часа до рассвета враг выступил из стана. Сапега расставил полки по местам. Для начала приступа велено было ожидать сигнала. Но вестовая пушка произвела выстрел заранее, из-за этого все смешалось, началась неразбериха, поляки толкали друг друга и вскоре, неся потери от выстрелов со стороны Лавры, начали отступать.

В темноте, в панике иноземцы приняли своих русских союзников за защитников обители, завязалась кровавая схватка. Участник штурма атаман Андрей Волдырь впоследствии вспоминал, что во время штурма троицкие воины выстрелили всего два-три раза, а наутро был поражен, увидев сотни убитых осаждающих. Атаманы и казаки сочли гибель товарищей в ночном бою наказанием за грехи. Боевой дух врага падал. Теперь пришла очередь Сапеги смеяться над Зборовским: «Что же не взял воронье гнездо?» После этих неудач Сапега вскоре удалился от монастыря, оставив под стенами несколько рот для наблюдения.

Наступила опять осень, становилось холодно, появилась нужда в дровах. Неприятель хотя и не делал никаких попыток к приступу, но все-таки не оставлял в покое осажденных. Поход за дровами каждый раз был сопряжен с большим риском. Враг постреливал, старался захватить в плен дровосеков, которые редко возвращались в монастырь без потерь. В монастыре вновь воцарилась атмосфера уныния и печали. После последнего приступа защитников Лавры осталось не более 200 человек.

* * *

В этот тяжелый период опять помог преподобный Сергий. Он явился во сне пономарю Иринарху и молвил ему: «Скажи братии и всем ратным людям, зачем они скорбят о том, что не могут послать о себе вести в Москву? Я послал от себя к Москве в дом Пре-святыя Богородицы и к московским чудотворцам трех учеников своих: Михея, Варфоломея и Наума в третьем часу ночи. Воры и литва видели их. Почему сторожевой, слышавший от врагов, подходивших к стене и рассказывавших об этом, не возвестил другим? Выйдите из обители и спросите у врагов: “Видели ли вы старцев? Почему не схватили их?”» Ири-нарх, проснувшись, тотчас поведал об этом видении воинам. Когда позже был взят в плен один шляхтич, он рассказал: «Поехали от вас три монаха, встретили нашу стражу, которая погналась за ними, но догнать не могла. Паны солгали, что их поймали; истинно вам говорю, что не поймали ни одного, только лошадей своих поморили; под монахами же лошади были очень худы, но летели точно на крыльях».

Вскоре после этого видения в Лавру пробился отряд из 900 человек свежего войска под начальством Жеребцова, человека храброго и деятельного. Чуть позже, 4 января 1610 года, пришел отряд Валуева из 500 человек. Тогда соединенными силами защитники обители сделали вылазку, напали с разных сторон на врагов, отогнали их от монастыря в дальние станы и сожгли их лагерь под стенами обители.

Это была последняя битва у Лавры 12 января 1610 года. Сапега и его войско, никем не преследуемые, бежали. Восемь дней иноки не решались верить, что враг ушел. Только 20 января архимандрит Иоасаф и братия послали в Москву к царю Василию Шуйскому старца Макария с вестью, что осада снята и обитель, по молитвам преподобных Сергия и Никона, спасена от разграбления поляков, литовцев и русских изменников.

Выполнив свой долг, настоятель обители архимандрит Иоасаф с благословения патриарха Ермоге-на удалился на покой в Пафнутьево-Боровский монастырь, где когда-то принимал постриг.

* * *

Как нужно бить поганого врага, показал старый опытный стрелец Федор Нехорошко. Он прибыл в Лавру с отрядом князя Григория Борисовича Долгорукова и с самого начала участвовал в защите обители. Федор дрался на стенах, вместе с клементьевским крестьянином Никифором Шиловым предводительствовал в самых дерзких и опасных вылазках, в одну из которых Шилов убил под Лисовским коня, а Нехорошко пикой ранил польского пана в бедро. Во время атаки на вражеский подкоп Нехорошко рубился с толпой врагов, пока Шилов и его друг Слота закладывали горючие вещества, минируя подкоп, Федора сильно контузило от взрыва.

Нож, который Федор носил с собой после битвы при Молодях, пригодился ему во время нападения на тех, кто пытался спустить внешний монастырский пруд. Федор пользовался огромным авторитетом у наших воинов, был образцом не только в ратном деле, но и в вере, и в вопросах чести. Когда разразилась цинга и ощутилась нехватка провизии, привыкшие к хорошему обеспечению стрельцы начали роптать и ругать своих воевод и священников. Обычно молчаливый Федор, наблюдая за поведением стрельцов, так рыкнул на них и пригрозил, что отбил всякую охоту к неповиновению.

В свободное от воинских обязанностей время Федор проводил в храме, стоя на коленях, подолгу молился. Смерть словно боялась встретиться с таким человеком в открытом бою и поэтому подкралась к нему незаметно – ударила костлявой рукой, когда он задремал рядом с бойницей башни. Пущенное ночью пьяными поляками для забавы пушечное ядро достигло цели, попав четко в бойницу. Когда старого стрельца снесли вниз, он еще жил, сам архимандрит Иоасаф совершил его постриг, причастил Святых Тайн, и «Федор предаша душу свою в руце Господеви, освященным собором отпевше надгробная, погребоша честно».

Пока тяжелого, как камень, Федора несколько человек тащили с башни, нож в неприметных ножнах, больше похожий на палку, выпал из его сапога. Спустя столетия нож нашел я, уткнувшись в груду хлама под Пивной башней. Сейчас нож опять ко мне вернулся, и я верчу его в своих руках.

* * *

В девяностые меня спас отец.

Я был единственным ребенком в семье, и он возлагал на меня большие надежды. В школе я хорошо учился, всегда занимался спортом. Ради моей будущей учебы в институте мы переехали в Москву, это было сделано для того, чтобы мне было удобней учиться в институте. Первые мои годы после окончания школы выпали на бурное и дурное время. Вместо посещения семинаров и лекций я шагнул на дурную стезю – органично влился в ряды районной криминальной шпаны. Недалеко от моего дома находилась качалка с ржавыми штангами, гирями, самодельными тренажерами и набитыми песком жесткими боксерскими мешками, первые мои уголовные знакомства завязались здесь. Вскоре я понял, что можно безбедно и весело существовать, передо мной открылась иная жизнь, полная адреналина и лихих страстей. Как получилось, что я, бывший пионер, комсомолец, парень из порядочной семьи, с удовольствием плюхнулся в это скотство и превратился в безумца и зверя?

«Бесовщина» – наиболее подходящее определение существованию, которое мы вели. Рогатый заключил нас в свои объятия. Мы как будто стали его верными слугами, хотя сами себе казались вольными и своенравными. «Не мы такие – жизнь такая!»

Но, скорее, и мы были «такими», и жизнь была «такая». Вспоминая свои прежние похождения, я прихожу в ужас! Целыми днями мы рыскали в поиске легких денег, «нагружали» и отнимали. Мой товарищ-боксер тогда сбил свои каменные кулаки о головы «тупых комерсов», и, чтобы дальше не калечить руки, он стал таскать с собой удобный молоток. Отобранные деньги мы тут же прогуливали. По вечерам развлекались тем, что воровали с Тверской проституток. Подъезжали на нескольких авто, – они у нас были без задних номеров (такое практиковалось одно время у братвы), начинали как бы рассматривать и выбирать девушек, затем быстро хватали, запихивали в салон машин и увозили в Центральный дом туриста, где у знакомых «солнцевских пацанов» была всегда забронирована пара «люксов». Воровать проституток в открытую было рискованно, частенько случались стычки и побоища с сутенерами, также можно было попасть под пресс «мусорской крыши», поэтому мы с товарищем разработали более безопасную схему. Мы выбирали популярную точку, парковались позади нее во дворах и, покуривая «траву», ждали, пока какая-нибудь «прости» не пойдет в кустики. Затем также хватали и увозили. Особенно крупный улов нам доставался, когда проходил рейд ОМОНа. Завидев автобус с ментами, напуганные жрицы любви разбегались по дворам и попадали в нашу засаду. Так проходил почти каждый наш вечер. Мы были молоды, неугомонны и не знали, куда девать свою дурь. Я все чаще и чаще покуривал анашу. Вскоре у меня появилась девушка совсем не интеллигентного вида и поведения. Если у Элл очки-людоедки из «Двенадцати стульев» словарный запас составлял тридцать слов, то моя подруга в основном пользовалась тремя: «кикоз», «ку-матоз» и «Голден Пэлэс».

Пацаны, прикалываясь, спрашивали меня: «Где твоя куматозница, где твой кикоз – наверно, как всегда, в “Голден Пэлэсе”?» Родители были шокированы моей дамой сердца, когда я ее им представил. Отец, наблюдая за моим времяпрепровождением, за ночными возвращениями домой, за шальными приятелями, которые стали меня окружать, заметив меня несколько раз под кайфом, а особенно после того, как я стал фигурантом уголовного дела по вымогательству, решил положить этому беспределу конец. Бывший военный следователь, человек опытный, практичный и трезвый, он понимал, что уговоры и угрозы бесполезны, а спасти меня можно, только заставив резко, кардинально сменить обстановку, и выбрал для этого наилучший момент. Запугав меня перспективой отсидки огромного срока и потерей здоровья при задержании доблестным РУОПом (якобы через свои каналы он узнал, что личность моя установлена и скоро я буду в розыске), он отправил меня «гаситься» на другой край земли – во Владивосток. Там отец начинал службу, имел массу друзей, которые продвинулись на разных поприщах, некоторые из них, когда прилетали в Москву, останавливались у нас дома. Так, якобы на время, пока не забудутся мои «подвиги» в Москве, я оказался в 9 часах лета от столицы и в другой среде. Чтобы я надежней осел на новом месте и не сорвался с якоря, отец убедительно попросил друзей помочь с моим трудоустройством и вложил в меня все свои накопления.

Город и порт Владивосток жил морем и всем тем, что с ним связано. Скоро у меня появился небольшой бизнес в «морской» сфере. Через год я женился, а еще через несколько лет у меня появился сын. Так получилось, что всегда в жизни я подсознательно рассчитывал на чью-то помощь, поддержку – наверное, к этому меня, сам не желая того, приучил отец. Я был слабый хозяйственник и никакой коммерсант и поэтому вздохнул с облегчением, когда нырнул под крыло тестя, имеющего налаженное и доходное дело. Так с годами я незаметно для себя превратился в покорного «принеси, подай, пошел на фиг, не мешай» у тестя и подкаблучника у жены. Единственной моей отдушиной стал бокс, здесь я достиг существенных результатов, которых никогда бы не добился при моей разгульной жизни в Москве. Я стал мастером спорта. Если подытожить сказанное и спросить меня: «Как ты жил эти годы?», я отвечу, как известный герой Роберта Де Ниро по кличке Лапша: «Рано ложился спать».

Так, в сытом оцепенении, на расслабоне я прожил почти двадцать лет. Конечно, не все меня в этом существовании устраивало, я ведь тщеславен. С большим удовольствием лицезрел бы себя каким-нибудь олигархом, но что делать? Со временем я привык довольствоваться малым. Я чувствовал, что в отношениях с женой не все складно; сама очень активный и деятельный человек, она ждала того же и от меня, но я застрял на месте и предпочитал не утруждать себя. Понимая, что жена недовольна мной, я старался не думать о неприятном. Гром грянул, когда я застал ее с любовником, компаньоном тестя. И что я сделал? Ничего! За эти годы я так пал, что не покалечил этого типа и даже не смог дать ему заслуженного увесистого пинка, а просто отошел в сторону и обиделся на весь мир. Я развелся, и это никого не удивило и не опечалило, сын мой уже стал большим и во мне не нуждался, он полностью был на стороне матери и относился ко мне прохладно.

К неприятностям в личной жизни у меня добавились неприятности в работе. Я оставил свой пост у тестя, ушел в свободное плавание и пустился в рискованные операции по поставке морепродуктов в Москву. Морепродукты я реально поставил, но, как позже выяснилось, неизвестно кому и был тупо и цинично кинут. Так сгорели все мои небольшие сбережения. Беда, как правило, не приходит одна: от очередного инсульта умер мой отец. Видимо, сказались его переживания в период моей бурной молодости. Меньше, чем через год следом за отцом ушла мать: не могут такие люди, прикипев друг к другу, существовать по отдельности. Так я снова оказался в Москве, без денег и без дел, наследник трехкомнатной квартиры и небольшой дачи в районе Сергиева Посада. Дача мне была совершенно не нужна, и я выставил ее на продажу. Показывая домик и участок потенциальным клиентам, я несколько раз приезжал в Сергиев Посад. Заглянул и в Черниговский скит – и с удовольствием увидел его полностью восстановленным, мне понравилось гулять по его ухоженной территории. Наведался в городок, где когда-то жил с родителями, – но тут обнаружил мерзость запустения. Некогда уютный и милый, он превратился в унылое и опустошенное временем место, все здания выглядели обветшалыми, яркие вывески реклам делали их еще более отвратительными.

Местные достопримечательности советского периода – бобслей, бассейн, самолет-ресторан и другие – либо исчезли, либо являли собой развалины, от некоторых остались лишь скелеты внутренних конструкций. Я погулял по лесу, возле озера. У меня оставалась память о том, как мы детьми играли в этих местах, но воспоминания были испорчены горами мусора от пикников. В городке я встретил одноклассника, который, к удивлению, меня узнал и окликнул. Он мне поведал о том, что местная администрация напрочь проворовалась, один вор сменяет другого. Появился некий инок в миру, якобы от Лавры, многое наобещал, его избрали, но он оказался персонажем, напрочь лишенным совести. Затем выбрали алкоголика, который правил городом в начале девяностых, – надеялись, что этот еще заставший советский период руководитель наведет порядок, но опять не угадали. Следующего мэра застрелил киллер, на нынешнего главу возбуждено уголовное дело, и он скрывается за границей. Рассказ одноклассника не удивил меня – подобная ситуация творилась по всей стране победившего капитализма.

Дачу я вскоре продал, но, как позже выяснилось, очень дешево, меньше чем за половину реальной цены, меня надули прохвосты-риелторы. Зато появились деньги, я попытался отыскать мошенников, которым поставил морепродукты, и наткнулся на других мошенников. Они пообещали отыскать кинувших меня прохвостов, сказали, что надо сделать биллинги их телефонов, и требуются деньги на оперативные расходы. Они были убедительны. Я выдал нужную сумму и больше их не увидел.

Остатка вырученных за родительскую дачу денег мне хватило на покупку старого «Фольксваген-Пассат» и на полгода скромной жизни. Сейчас эти деньги заканчиваются, и передо мной встает вопрос: как и на что жить дальше?

В Москве я не завел новых знакомств и, чтобы за что-то или за кого-то зацепиться, начал перебирать в памяти старых приятелей. Так я вспомнил о Феликсе.

К своему удивлению и радости, я быстро его отыскал в интернете через популярную социальную сеть. Это крайне удивило меня. Помня, кем Феликс был в прошлом, я бы не подумал, что он сейчас сидит в соцсетях. Отец у Феликса был прибалтом и оставил ему редкую у нас фамилию, поэтому я его так легко отыскал. Вместо личной фотографии Феликс зачем-то разместил на своей странице с десяток изображений каких-то ангелов.

Мы списались и, не обмениваясь телефонами, договорились встретиться в одном из кафе крупного торгового центра. Скажу прямо, я ждал от этой встречи очень многого и ехал на нее, окрыленный надеждами и с большим любопытством. Все эти годы, время от времени вспоминая своих прежних друзей и первым делом Феликса, я думал, что если он не убит, не сгинул в бандитских разборках, то точно достиг успеха и взобрался на самый верх – настолько тогда казался перспективным этот молодой человек. Феликс так же, как и я, был из нормальной семьи, но только более состоятельной, и по тем временам по праву считался мажором. Единственный ребенок у одинокой матери, директора известного отеля, он ни в чем не нуждался, но из-за особенностей своего характера и вследствие фанатического увлечения спортом примкнул к бандитским кругам. Основная часть братвы была выходцами из неблагополучных семей, многие не имели даже среднего образования, на их фоне мы с Феликсом выделялись и поэтому как-то тянулись друг к другу. В отличие от меня, не имевшего тяги к первенству, у Феликса такие стремления были. Все видели в нем несомненного лидера, хотя он не очень-то желал управлять кем-либо. Феликс как бы возвышался над этим и особо не снисходил до руководства, но какие-то поклонники с ним всегда ползали.

Феликса знали все. Высокий здоровенный блондин-культурист с бицепсом в объеме больше 50 сантиметров, с правильным и надменным лицом арийца, он в своем роде был звездой среди братвы. Ему не нужно было даже сопутствующего каждому преступнику погоняла, его редкое имя и так было у всех на устах. Кто самый дерзкий? Феликс. Кто осёк на стрелке «старшего» из чужой братвы и первым вытащил ствол? Феликс. Кто схлестнулся с чеченцами в ресторане? Феликс. Он был самым модным и расточительным. У кого самая толстая золотая цепь и неимоверно дорогие часы? У Феликса. Кто купил за несколько тысяч долларов пиджак или сверхдорогую модель-проститутку? Все знали – Феликс. У него была даже «Феррари», правда, владел он ей всего пару дней. Будучи под кайфом, он расколотил ее в хлам в единственном районном овраге. Сам факт – разбить вдребезги без шансов на восстановление дорогую «Феррари» – тоже был ярким.

«Дядя Феликс, вы так красиво летели!» – сказали ему местные мальчишки.

Амбиции Феликса зашкаливали, со старшими он держался независимо, мог даже дерзить, но в известной мере, понимая, что это за люди, допуская, что они тоже могут «включить» характер и «прикопать». Со временем авторитет Феликса вырос неимоверно. Я помню, как мы с ним приехали в гостиницу «Севастополь» и там, в ресторане, тип мрачного вида, вокруг которого сидело человек тридцать его клевретов, специально поднялся из-за стола и поздоровался с Феликсом. «Кто это?» – спросил я его. «Такой-то, – он назвал известное имя, – “старший” у казанских».

В стремлении быть лучше всех Феликс не терпел никакой конкуренции. Однажды я с удивлением узнал, что он выбросил свои абсолютно новые дорогие туфли после того, как увидел на мне такие же.

Отправляясь на встречу с Феликсом, помня, какое значение он придавал внешнему виду, я с особой тщательностью подошел к выбору своего гардероба. Дорогих, именных вещей у меня не было, я решил одеться строго и аккуратно, поэтому нарядился во все темное и даже подстригся. Не рассчитав времени, отвыкнув от масштабных расстояний и от метро, я опоздал почти на полчаса. Вбежав в кафе и оглядев публику, я не увидел своего знакомого и загрустил. «Неужели он не дождался и ушел?» Я уже собирался повернуть к выходу, как заметил, что мне кто-то машет со столика в конце зала. Чем ближе я подходил к махавшему, тем больше в нем узнавал своего приятеля и впадал в ступор. Да, это был Феликс, только очень похудевший, с длинной козлиной бородой, в вязаной, как бы растянутой черной шапке, как у гнома, из-под которой выглядывали длинные, до плеч, прямые светлые волосы. Мы поздоровались.

– Ну и встреча мушкетеров двадцать лет спустя! Никогда бы тебя не узнал, – проговорил я. – Ты похож на какого-то финского музыканта неформального толка.

– Да, – процедил Феликс, – как видишь, сменил имидж.

– Ты «гасишься» от кого-то? Или стал полноценным байкером? – спросил я.

– Ни то, ни другое. Мне так комфортно, – сказал Феликс.

Находясь под впечатлением, я, не скрывая удивления, продолжал рассматривать своего товарища. Лицо Феликса немного вытянулось, но было свежим и дышало здоровьем, словно его недавно натерли снегом. От меня не ускользнуло, что повадки и ужимки у Феликса остались прежними: тот же наглый взгляд, та же надменная полуулыбка. Рукава черного с капюшоном свитера у Феликса были закатаны по локоть, я с интересом разглядел сплошной узор из наколок на его худых, но неимоверно крепких и жилистых руках, также я обратил внимание на серебряные кольца с черепами на пальцах и кожаную бечёвку-браслет с серебряными вставками на левом запястье.

– Для завершения образа не хватает пирсинга, – пошутил я.

– Я хотел сделать тоннели, но передумал, посчитал это лишним.

– Прикалываешься?

– Не-а.

– У тебя какой сейчас вес?

– Семьдесят восемь.

– Да? – промычал я, вспомнив, что двадцать лет назад Феликс весил больше ста.

– Ты на этом или на том? – спросил я, проведя рукой у себя возле носа, затем изобразил укол.

– Нет, лет 15 как завязал.

– А где работаешь, чем занимаешься?

– Ничем.

– Как?

– Так! Тренировки только.

– По чему?

– По боксу.

– Я тоже пыхтел, до мастера дошел. Но ведь раньше ты только качался и не любил эту тему.

– Как видишь, полюбил. С кокса сполз, очухался – и вперед, отыскал пацанов, кто увлекался боксом, и поехали – шесть тренировок в неделю.

– Долго ты на коксе сидел?

– Плотником год. Десятку зелени в месяц тратил на кайф. Нанюхивался до безобразия, на измену подсел, шугался каждого чиха, и было из-за чего – наши тогда друг друга валили. Я год дома просидел, выходил на улицу только ночью с собакой гулять. Наверное, поэтому и уцелел. Кокс мне прямо на хату привозили.

– А на что жил?

– Жена собирала доли с нескольких близких коммерсантов. Собирала втайне, все думали, я пропал.

– Какая жена?

– Лера, ты ее должен помнить.

Да, еще бы я не помнил Леру, высокую, стройную, очень красивую зеленоглазую блондинку. Все тогда завидовали Феликсу, что он встречается с такой эффектной девушкой-моделью.

– Как она? Что делает? У вас дети есть?

– Нет никаких детей, она бездельница, сидела по ночам в сети с пивом и чипсами, раскормила себе вот такой… – Феликс широко развел в стороны руки, – кардан… Я в спорт ушел, а она вообще забила на себя… Год назад ушла от меня, я бухал после этого с месяц.

Я заметил, что за все время беседы Феликс ни разу не поинтересовался, как я жил эти годы. Поэтому я сам рассказал ему вкратце. Он слушал в пол-уха. Затем, перебирая в памяти старых приятелей, я стал интересоваться у Феликса их судьбой.

«Убит, сидит, убит, убит, убит, от наркоты сдох», – монотонно отвечал он. Я был поражен и удручен печальным завершением жизненного пути этих во многом ярких и пестрых личностей. А ведь это были здоровые, сильные и смелые молодые люди, презирали трусость и слабость, ценили дерзость и верность товарищам. И вот, такой жуткий итог! Потерянное поколение! Не правы те, кто утверждает, что время смыло шваль. Наоборот, вместо этих парней пришли другие – хитрые, скользкие и серые.

Перечисляя знакомых, я дошел до Лаптея, первого «старшего», к которому мы с Феликсом подтянулись.

– Этот хмырь жив!

– Как он, чем занимается?

– Вместе с женой управляет салоном красоты.

– Салоном красоты? – переспросил я. Феликс утвердительно кивнул. Раньше Лаптей получал долю, наверное, с десятка салонов красоты, а также с многочисленных магазинов, автосервисов и заправок, а еще со всех палаток на площади у одного из вокзалов.

Несмотря на наличие денег, Лаптей выглядел как рэкетир-деревенщина. Раз в одном из подконтрольных ему ресторанов разбушевалась компания артистов из известного фильма о гардемаринах. Желая остановить бесчинства, руководство заведения сообщило пьяным гостям, что будет вынуждено вызвать «крышу». «Зовите!» – дерзко ответили киношные храбрецы и дуэлянты-бретёры. Когда они из окна увидели культовый шестисотый мерседес и вылезавшего из него краснорожего великана в ушанке и валенках, коим являлся Лаптей, то сразу стушевались. «Гардемарины» не решились вступить в противостояние со снежным человеком, быстренько закрыли счет и ретировались.

– Когда у нас в бригаде началось валево, – продолжал Феликс, – Лаптей «загасился» в Таиланде. Ну а когда через пару лет вернулся, то понял, что давно вычеркнут из списка пайщиков, а внесение обратно чревато осложнениями в виде маслят в голову.

– А тесть его как?

– Насекомый? Сдох давно во время очередного запоя.

Размышляя о Лаптее и его тесте, мы с Феликсом вспоминали историю, которая нас сблизила. Лаптей на тот момент был лидером в группе бандитствующего молодняка, к которой я и Феликс недавно примкнули. Одним из источников получения денежных средств у Лаптея являлся его тесть, бывший военный строитель, который чередовал запои с лихорадочным возведением коттеджей. Лаптей по-бандитски опекал своего родственника, время от времени воспитывая его увесистыми тумаками, не давая сгинуть в беспробудном пьянстве. Как-то, когда тесть должен был получить в банке крупный кредит, Лаптей отправил проконтролировать этот процесс меня и Феликса, как самых толковых из своей шайки. На своей машине мы привезли тестя к банку и затем остались ждать его возле входа. Прождав с полдня и почувствовав неладное, мы позвонили с автомата Лаптею (мобильные телефоны тогда еще не появились). Лаптей связался с банком и через знакомых выяснил, что тесть деньги давно получил и успешно покинул кредитное учреждение, скорее всего, воспользовавшись другим выходом. Это известие ввергло Лаптея в панику. Зная обычаи своего родственника, он понимал, что «тестяра» в данный момент где-то квасит, а полученный с великим трудом кредит подвергается беспощадному тупому растранжириванию; теперь нужно было понять, где этот процесс происходит; выдвигались и обсуждались разные версии. Лаптей изрыгал ругательства, нервничал и терялся в догадках, отправлял братву пасти родственника в офис, домой и в другие места. Наконец приятель-собутыльник и по совместительству бухгалтер тестя сделал предположение, что дорвавшийся до денег пьяница, скорее всего, направился в сторону кладбища, рядом с которым находится крупная точка проституток, где тесть в последнее время системно пользовался услугами дам легкого поведения. Эта версия показалась Лаптею самой реальной, и он отправил меня и Феликса отработать ее. Закошмарив охрану точки, самих проституток и «мамочку», мы выяснили, что «тестяра» на точке был, взял двух дам и отправился с ними в отель и развлекательный комплекс «Джунгли», где обычно зависал. Также мы выяснили, что передвигается тесть на своем джипе с водителем. Доложив об этом Лаптею, мы помчались в «Джунгли». Там нас постигло разочарование, никто тестя не видел, но Лаптей настоял, чтобы мы остались и караулили. Проведя три часа в машине, мы были вознаграждены лицезрением торжественного прибытия к главному входу «Джунглей» джипа тестя с торчащими из заднего окна его ногами в дырявых носках. Отобрав у пьяного в хлам «тестяры» спортивную сумку с деньгами, обыскав водителя и проституток, мы обрадовали Лаптея успешным завершением возложенной на нас миссии. «Дайте ему как следует в пузо», – сказал Лаптей. Мы рады были стараться, тесть ведь и у нас уничтожил энное количество нервных клеток. Получив по пузу, тесть обгадился. После этого случая я теснее сблизился с Феликсом, мы чаще стали общаться, а «тестяра» получил презрительное прозвище «Насекомое», но безграмотный Лаптей переиначил его на свой лад в «Насекомый».

Лаптей стоял у истоков нашей бандитской карьеры, поэтому общение с ним глубоко запало в память мне и Феликсу. Нам не было и двадцати, мы не так давно закончили школу и только вступили во взрослую жизнь, когда столкнулись с этим странным, отчасти придурковатым громилой, отсидевшим по молодости за разбойное нападение на таксиста. Лаптею нравилось щекотать себе нервы, и он частенько лично участвовал в «силовых акциях». Я и Феликс вспоминали, как мы выпасали одного коммерсанта с целью его наказания. Я, Феликс и Лаптей сидели с битами в джипе. Сигнал к действию нам должен был подать молоденький бандит Школьник, который со своей чау-чау Соней прогуливался во дворе дома коммерсанта. Была зима, стояли морозы. Прождав без результата полдня, мы решили свернуть на сегодня мероприятие и разъехаться по домам. Позвали Школьника. Замерзшие собака и ее хозяин забрались в джип.

«Соня, бедная, вымерзла вся!» – сетовал Школьник. Заметив, что чау-чау нанесла грязи в салон, Лаптей недовольно промямлил: «Жопу надо вытереть твоей Соней, нассать на нее, да еще и насрать».

Коммерсанта мы поломали на следующий день. Я схватил жертву в охапку, подбежавшие Лаптей и Феликс стали наносить удары. Лаптей промазал и своей битой сильно отшиб мне руку.

Лаптей имел своеобразный образ мыслей и логику. Я и Феликс припомнили случай, как он попросил знакомых собровцев приехать в спецназовской форме и масках к нему домой, напугать жену, что, якобы, они его, Лаптея ищут, хотят «порвать» и «закрыть». Это давало возможность Лаптею уехать на отдых с любовницей и еще несколько месяцев «гаситься» с разными бабами по отелям и съемным квартирам. В нашу задачу входило эту выдумку всеми силами поддерживать, периодически рассказывать жене разные ужасы, как мусора ищут Лаптея, закрыли то-го-то, поломали этого. Когда Лаптей, устав развлекаться, прибыл домой, то был встречен как мученик и скиталец. Свою выдумку Лаптей отработал по полной, еще несколько раз он вынужден был скрываться по якобы возобновленному старому делу. Лаптей был большой любитель женщин и обманывал жену немилосердно, в этом вопросе его фантазия не знала границ. Систематическое отсутствие дома объяснял участием в соревнованиях по пауэрлифтингу, доказательством чему служили многочисленные грамоты, медали и кубки, которые он скупал в специализированных спортивных магазинах, а также как бы презентованные предметы быта: кофеварка, миксер, маленький телевизор, в которых потенциально могла быть нужда.

Лаптей умудрялся жить на несколько семей, жене он врал одно, любовницам другое, он постоянно варился в каше придуманных историй-«отмазов» и, когда его ловили на неправде, тут же, не моргнув глазом, выдумывал хитросплетенную версию-оправдание. Думы этого двухметрового, бритого под ноль Дон Жуана всегда крутились в определенном направлении. Однажды мы вывезли одного коммерсанта в лес поучить уму-разуму и, когда углубились в чащу, наткнулись на живописный лесной пруд. «Классное место! – сказал Лаптей. – Здесь ни одна жена, ни одна шкура не найдет, обязательно приеду сюда с новой жабой».

В бригаде ходили байки о любовных похождениях Лаптея, о его ухищрениях в методах обмана истерички-жены. Как-то зимой он полетел с любовницей в Тунис. Все обсуждали, как он объяснит жене загар, какую басню придумает на этот раз. Но, на удивление, Лаптей вернулся абсолютно незагорелым; то ли он постоянно мазался кремом, то ли сидел в тени – это осталось за кадром. Через месяц он уехал в то же место и в тот же отель со своей семьей – и для домашних сделал вид, что находится там впервые. «Тебе надо резидентом быть, – сказал ему как-то Феликс, – настолько ты свыкся с положением нелегала». Тогда мы исполняли требования этого «старшего», но Феликс стремительно набирал авторитет, и вскоре, обратись к нему Лаптей с предложением проконтролировать «Насекомого» или наврать что-нибудь его жене, Феликс ответил бы: «Ты что, Лапоть? Ущипни себя, может, спишь? У тебя есть молодые, их и морочь всякой шнягой!»

Я почувствовал живой отклик у Феликса, когда мы обсудили образ Лаптея, но, вспоминая другие подобные истории и других людей, я увидел, что Феликс их давно забыл. Оно и правда, ведь это у меня богатая на события жизнь замолкла после отъезда во Владивосток, а у Феликса было еще столько всего.

Мне не давал покоя его новый облик, и я вновь попытался нащупать истоки этого «креатива».

– Ты же вроде никогда не любил наколки? – спросил я, указывая на его руки.

– Да, тупые зэковские наколки мне и сейчас… не по вкусу. У меня нет натюрмортов в виде вилки, ножа и огурца. Как-то был в музее на Мальте. И увидел там интересную рыцарскую кирасу. Рисунок необычный, затейливый, чеканка. Я сфотографировал ее с разных ракурсов и, как домой вернулся, перенес ее себе на грудь. Потом на спине мне напортачили крылья, ну и пошло-поехало, со временем прибавилось еще много всего.

– Скажи, а борода такая зачем? – рубанул я наиболее мучивший меня вопрос.

– А что борода?.. Прикольная, на мой взгляд, борода! За волосами я особо ухаживаю, у меня дома куча специальных бальзамов…

Ответы Феликса мало прояснили мне смену брутального образа на креативный. Для себя я объяснял это последствиями системного употребления кокаина. Далее наш разговор коснулся бокса. Я, считавший себя продвинутым в этом вопросе, был глубоко удивлен, насколько Феликс влился в тему и знает предмет. Взахлеб он вещал о своих тренировках, об их характере, интенсивности и содержании. Также он показал глубокую осведомленность о боях самых разных знаменитостей: кто, в каком раунде и как ударил, какую провел обманку, серию и как готовился к поединку. Мы договорились встретиться с Феликсом на тренировке, я пообещал на следующий день приехать к нему в зал.

Феликс посещал простонародный, абсолютно не элитный, но заточенный на серьезный подход к делу клуб единоборств. Здесь имелся ринг, множество недорогих, но качественных кожаных мешков и груш, в углу валялись потрепанные покрышка и кувалда. Феликс здесь был чем-то вроде знаменитости. Разодетый в подобранные по цветовой гамме специализированные марки, в лосинах, в расписанных, как у профессионалов, боксерских трусах, в безрукавке с капюшоном и опять же в тонкой шапочке, из-под которой, как солома, торчали пряди его светлых волос, он приковывал к себе взгляды окружающих. На сей раз я сумел разглядеть наколки на его узловатых, засушенных мышцах рук – это были доспехи, сплошь покрытые узорами и готическими надписями. Феликса все знали, почтительно здоровались и обходили стороной, стараясь не мешать. Глядя на разминку Феликса и на то, как он прыгал на скакалке, я сразу оценил его высокий уровень. Позже, уже в процессе тренировки, я заметил, что Феликс ничего не делает до изнеможения. Он подолгу однообразно может отрабатывать определенные мудреные финты и серии по воздуху, затем неспешно бинтуется, переходит на мешки и делает то же самое. Время от времени Феликс пьет свои хитрые растворы и какие-то смеси. Когда я у него попросил их попробовать, он отказал, аргументируя тем, что у него все рассчитано, если он даст, то ему не хватит на тренировку.

Потом он спросил меня, не хочу ли я подержать ему «лапы». Я согласился. На «лапах» Феликс однообразно отрабатывал те же серии, что до этого по воздуху и на мешках. Удары его были резкие, сухие и очень сильные, и, хотя я человек привычный, вскоре все же почувствовал, что после таких отработок руки у меня будут ныть с полмесяца. Когда Феликс закончил и я попросил его подержать «лапы» мне, то он, не моргнув глазом, просто ответил: «Не, не держу “лапы”, не люблю».

Я подметил у Феликса очень интересную и красивую технику движения ног и поинтересовался ей. «Это поздний Мигель Котто, он так врубал ноги. И хотя мы разного с ним веса и габаритов, я эту технику скопировал и заучил». Я знал, конечно, этого лысого пуэрториканца в наколках, но абсолютно не помнил его раннего или позднего. Феликс предложил мне пару раундов постоять в парах. Чтобы не ударить в грязь лицом, я боксировал, словно последний раз в жизни, но старался быть предельно внимательным. Феликс тоже был очень аккуратен и сконцентрировался, чтобы ничего глупого не пропустить. Ближе к концу раунда он стал опускать левую руку, защищая ей корпус, поднял плечо. «Ну вот сейчас я тебе и отобью кукушку, убавлю понты!» – решил я и пошел на сближение, накидывая ему серии ударов. Но Феликс виртуозно уклонялся, отклонялся, подставлял плечо, подныривал, один раз удачно провалил меня, мои серии не прошли.

– Я эту стойку называю негритянской, амери-косовской, иногда перехожу на нее, когда немного устаю, – пояснил мне Феликс в перерыве.

Потом он стал делать упражнения на пресс, бесконечные повторения и подходы. Феликс сказал мне, что он может подтянуться пятьдесят раз, но не сегодня, так как у него не силовая тренировка. Глядя на его фигуру, я не сомневался в сказанном. Феликс и раньше был спортивным, природа одарила его великолепным организмом.

Мы с Феликсом прозанимались больше двух часов, мои тренировки были значительно короче, но более интенсивные. В душевой я еще раз оценил его засушенную, с четко вырисованными узлами мышц, покрытую наколками фигуру. Под душем Феликс долго мыл, полоскал свои волосы, затем, одевшись, еще дольше расчесывал их и сушил феном.

– У тебя фигура мухача, легкоатлета, как ты так засушился? – спросил я его потом.

– Тренировки, режим, питание соответствующее.

Я стал поддерживать с Феликсом отношения. Ведь он остался единственным моим знакомым в Москве. Каждый раз Феликс приходил на встречу в неформальных нарядах, у него прослеживался свой стиль. Когда он появился в коротком черном пальто с кожаным черепом на спине, заплатанных джинсах, с пояса которых свисала длинная цепь, и рубашке в красно-черную клетку с пуговицами-черепами, я сказал ему:

– Ты похож на какого-то голландского работника крематория. Ты случайно не гот?

– Мне нравятся вещи «Филипп Плейн» и «Маккуин». Мне их покупают в Европе в сезон скидок, но они стоят дорого. Я их миксую с одной французской маркой, более дешевой. Вообще, мне нравятся черепа, нравится такой чуть потрепанный кладбищенский стиль.

Когда я дома через интернет ради интереса отыскал, сколько стоит кожаный рюкзак Феликса от «Филипп Плейн», который у него часто видел, я был в шоке… «У него должны быть какие-то немаленькие доходы, если он покупает такие вещи, даже пусть и со скидкой». Пока я от него узнал, что живет он на деньги от сдачи в аренду квартиры матери, а также на небольшую сумму, которую ему до сих пор выплачивает знакомый коммерсант.

Когда-то Феликс спас этого человека. Однажды в далеком 1994-м пьяная братва с шумом вывалила из ресторана, спугнув молодого воришку, который разбил стекло у машины авторитета Паши Опасного и собирался вытащить из нее магнитолу. Увидев страшных хозяев автомобиля, «крадун» бросился наутек. В погоне за ним ринулись Феликс и сам Опасный. Будучи спортсменом, Феликс быстро догнал «крадуна» и сбил его с ног. Подоспевший Паша Опасный стал колотить расхитителя бандитской собственности ногами, затем отковырял тяжеленную плиту бордюра от асфальтовой дорожки и с трудом поднял ее, собираясь обрушить на голову малолетки. Видя, к чему идет дело, Феликс оттолкнул Опасного в сторону, получив от того поток матерной брани и угроз. Но, спасая воришку, Феликс руководствовался отнюдь не человеколюбием, – в отличие от Опасного, он был почти трезв, понимал, что погоню за крадуном наблюдала толпа народа, и в его планы не входило «гаситься» за соучастие в каком-то глупом убийстве. Произошедший случай сильно напугал «крадуна» и навсегда изменил его мировоззрение. Он оставил прежнее ремесло, занялся предпринимательством и вот уже больше двадцати лет из чувства благодарности выплачивает пособие Феликсу. «У меня раньше было столько бабла! – сетовал Феликс. – И все оно как-то утекает сквозь пальцы». Единственным крупным приобретением, оставшимся с бандитских времен у Феликса, была квартира в сталинском доме на Фрунзенской набережной, в которой он жил. Машины в данный момент у Феликса не имелось.

Когда я стал активно подыскивать себе работу и через интернет откопал вакансии физруков в большом доме отдыха на Валдае, то предложил Феликсу составить мне компанию и вместе поехать трудоустраиваться. Он с готовностью согласился. Утром на своем «Фольксвагене» я заехал за ним, хотя для этого мне понадобилось сделать значительный крюк. По умолчанию, как будто это само собой разумелось, он умудрился выстроить такие взаимоотношения, что под него надо было всегда подстраиваться. Он не давил, не навязывал, но как-то не оставлял выбора. Феликс поинтересовался: не против ли я, если он поставит свою музыку. Из чувства приличия я сказал, что не возражаю. Хотя внутренне опасался, что музыкальные пристрастия Феликса могут быть сверхстранными: я бы не удивился, если бы он включил гортанные напевы или еще какую-нибудь шаманскую мелодию. Но все оказалось гораздо прозаичней – Феликс врубил увесистый рейв. Вначале мне пришлись по душе эти энергичные ритмы, но через час долбежки я сказал ему, что хочу побыть в тишине. Он с легкостью согласился, выключил свою музыку и не стал меня тревожить даже разговором.

Мы уже давно выехали из Москвы и летели по трассе. Между тем Феликс извлек из своей сумки ланчбоксы, стал вынимать из них аккуратно завернутые в фольгу, вкусно пахнущие съестные припасы и начал их аккуратно, чтобы не накрошить, поедать, запивая кофе из термоса. Я все ожидал от него приглашения поучаствовать в трапезе, но время шло, продукты поглощались. «Что за феноменальный эгоизм, ведь я все-таки кручу баранку, гроблю свою тачку, а он все жрет и жрет и, по всей видимости, не собирается делиться». Наконец я не выдержал и заявил, что тоже хочу есть. Феликс перестал жевать яблоко. «А ты разве ничего себе не взял?» – искренне удивился он. Затем Феликс долго и монотонно мне объяснял, что рассчитал продукты только на себя, упомянул даже о каких-то калориях и витаминах, и что у него серьезные тренировки и ему необходимо соблюдать дисциплину и порядок в питании. Он отказал мне так естественно, что я сделал вывод: у него даже сомнений не было в правильности своего поступка. «Это не эгоизм, это патология», – решил я.

Когда мы прибыли на место, дождались руководства дома отдыха и я начал общаться, Феликс преподнес мне главный сюрприз. Сначала он молчал, и по его нахмуренному взгляду я сделал вывод, что ему здесь крайне не нравится. «Да пошел ты», – подумал я и решил не обращать на него внимание. Но это оказалось непросто, с каждой минутой он становился все мрачней и мрачней.

– Можно тебя на секунду! – перебив директора, сказал он мне и, схватив за рукав, оттащил в сторону. – Отвези меня домой. Меня раздражают эти черти, напрягают до невозможности.

– Ты что?! Мы столько сюда перлись! Потерпи! Мы ведь работу ищем.

– Не желаю такой работы. Я в крепостные к ним не записывался.

– Но давай хоть дослушаем!

– Не хочу ничего слушать, я уже принял решение!

– Надо соблюсти приличия! Нельзя так резко отчаливать. Я для себя ничего не решил!

– Отвези меня!

– Нет!

– Я им сейчас здесь такое устрою! – сказал он и, задрав свитер, показал мне торчащую из-под ремня рукоятку пистолета.

Я обомлел.

Когда мы неслись обратно в Москву, я, иногда отвлекаясь от дороги, украдкой посматривал на Феликса. Он как ни в чем не бывало спокойно копался у себя в телефоне – просматривая что-то смешное, улыбался, один раз даже коротко рассмеялся. «Абсолютно больной тип!» – понял я.

– Зачем ты взял травму?

– Это не травма, нормальный ствол, боевой ТТ.

Я чуть не улетел в кювет.

– Я знал одного типа, – продолжил Феликс, – он поехал отдыхать в Сочи и не вернулся. Говорят, прикопали его там.

– Ты допускаешь вероятность, что тебя могут убить при устройстве на должность физрука?

– Хрен его знает. Мы в сумасшедшем мире живем, братан! Кругом столько придурков, ухарей всех мастей!

«Странно, что ты себя не причисляешь к этой породе, – подумал я. – Ты-то точно находишься на ее вершине!»

После поездки на Валдай я не прервал знакомство с Феликсом. А с кем же было еще общаться? Я сделал определенные выводы, и наши встречи продолжились. Со временем я привык, что в беседе Феликса интересует лишь его персона. Он может долго разговаривать или слушать о себе любимом, но как только тема касается чего-то другого, тут же теряет к ней всякий интерес, начинает копаться у себя в телефоне или вдруг задает вопрос совершенно иного плана. Также я подметил негативное отношение Феликса к детям, любое упоминание о малышах его раздражает. Мне стали известны и некоторые его бытовые предпочтения. Он любит сыры, вино, чаи, хорошо в них разбирается. Я с недоумением узнал, что Феликс обожает длинные американские сериалы о мафии, спецслужбах, маньяках, скачивает их и с удовольствием просматривает. Я бы еще допустил страсть к видеоиграм, но днями глазеть сериалы – это все-таки сверх моего понимания.

Когда Феликс звонил по телефону, он молчал – любил, чтобы ему что-то рассказывали. Позвонит, скажет «Привет» и молчит. Мне это надоело, я пошел на принцип: тоже отвечаю «Привет» и умолкаю. Вот так мы и молчим с ним частенько по телефону.

Приближался Новый год, и я не хотел встречать его в одиночестве. Мне еще с детства втемяшилось, что как Новый год встретишь, так его и проводишь. Я искал любой компании, хотел новогоднего шума и веселья. К тому времени я уже с месяц трудился тренером по боксу в обычном фитнес-клубе среднего ценового уровня и обзавелся там немногочисленной, но верной клиентурой. Ко мне стала ходить заниматься компания эфэсбэшников. Эти парни раньше занимались рукопашным боем, у меня они решили ставить руки. Тренерская работа позволяет накоротке сходиться с людьми, и таку меня потихоньку завязались с ними товарищеские отношения. Мало-помалу я свел знакомство и с тренерским коллективом клуба, а главное – познакомился с Аллой, инструктором по бодибилдингу у женщин.

Алле недавно исполнилось 35 лет, она растила ребенка и проживала со своими родителями в Чехове. Спортивного образования, каких-то значительных побед в соревнованиях и нужных знакомств у нее не было, поэтому устроиться в элитные фитнес-клубы она не могла. Каждый день Алла моталась в Москву, кочевала по нескольким спортзалам, проводя там индивидуальные тренировки. Алла была настоящим атлетом, стройна и высока.

– Очень мощная, фактурная и рельефная дива! – сказал Феликс, когда ее увидел. – Я бы ее в душе губкой мыл, как коня!

Как-то особо не сговариваясь, я и Феликс наметили вместе встретить Новый год, предполагалось, что каждый будет со своей дамой. По поведению Феликса я понял, что ему не хочется приглашать к себе, видимо, он не хотел заморачиваться готовкой и уборкой. Что же – не вопрос! Я эти хлопоты взял на себя. И пригласил Аллу. Она сама вызвалась помочь в подготовке праздника и 31 декабря с самого утра появилась с огромными сумками у меня дома. Она привезла кучу продуктов, меня порадовали домашние соленья и особенно маринованные грибы, до которых я был большой охотник. При виде этой закрутки у меня возникла ностальгия по тем временам, когда в детстве мама раскладывала подобную вкуснятину по хрустальным мискам и ставила на новогодний стол. Алла убрала мою квартиру, занялась готовкой: жарила, варила, резала что-то. Я, как мог, помогал ей. Мне была очень симпатична эта девушка, я знал, что ей вскоре предстоит серьезная операция на щитовидной железе, которую она очень боится.

В девять вечера заявились подвыпившие Феликс с подругой. Это была невысокая, худая брюнетка лет пятидесяти, с короткой стрижкой. Когда она сняла рысью шубу, то осталась в очень короткой, сотканной из каких-то черных перьев юбке и черной блузе с крайне открытым декольте. Чувствовалось, что по молодости она была хороша собой, сейчас ушедшие прелести компенсировали яркая косметика, пластические операции и силикон. Кожа на ее лице была старательно натянута умелым хирургом и оставалась неподвижной, даже когда дама смеялась, а делала она это часто по поводу и без. Гости привезли множество бутылок французского сухого вина, сыры и хамон. Для поддержания дружественной атмосферы Алла пыталась сблизиться с подругой Феликса, но та на контакт особо не шла и держалась с ней свысока. Гуля, так ее звали, игнорировала и женские общепринятые дела по сервировке праздничного стола. Она сразу вклинилась в разговор, овладела им, постоянно перебивала остальных. Феликс мне шепнул, что Гуля хозяйка какого-то бизнеса. Чувствовалось, что она привыкла быть в центре внимания. Очень скоро я отследил основной подтекст ее речи – это было чуть завуалированное разноплановое хвастовство. Вскоре мы узнали, какая у нее машина, какой марки часы и ювелирные украшения и где она предпочитает одеваться и отдыхать. Как бы мимоходом озвучив свои материальные достижения, она тем самым сразу донесла до нас, простолюдинов, что является состоятельным человеком. Я отметил, что Феликс и его спутница усиленно налегают на вино. Они взяли очень быстрый темп, бутылки стремительно пустели.

«Если обороты не сбавятся, у меня дома появятся два квадроцикла: Феликс и Гуля начнут ползать на четвереньках», – подумал я. Они показали нам новый изысканный способ поедания сыра – макать его в грушевое повидло, которое тоже привезли с собой. Гуля тараторила, что через несколько дней она и Феликс вылетают на Мальдивы, что будут там проживать в роскошном отеле. Затем она долго, словно нам это было очень интересно, описывала достоинство сети, к которой относился чудо-отель, и что она останавливалась в его аналоге в Дубае и прочее. Доказательством ее слов служили многочисленные фотографии, которые она показывала на своем телефоне. На некоторых фото был Феликс, Гуля опиралась на него, при этом всегда как-то выгибая зад. Я заметил, что на всех этих фотографиях у подруги Феликса было одно и то же выражение лица: она чуть надувала губы и вытягивала скулы. По всей видимости, ей казалось, что она выглядит так более привлекательно. Мне же это выражение ее лица показалось глупым и каким-то лошадиным. Гуля опрокидывала бокал за бокалом, вскоре она заявила, что хочет танцевать и, сидя за столом, начала проделывать волнообразные движения руками. Я включил музыку, начались танцы. У Гули силы закончились очень быстро, и она повисла на Феликсе. Когда вновь все присели за стол, подруга Феликса поведала нам некоторые подробности из своей личной жизни. Оказалось, что она замужем, и третий по счету супруг младше ее почти на 20 лет. Гуля дала своему мужу самую унизительную характеристику, которую подытожила выводом: «Он законченный идиот». Она разглагольствовала, поедая приготовленный Аллой салат, иногда куски пищи вылетали у нее изо рта.

Феликс тоже охмелел и вдруг неожиданно грубо и резко рыкнул на Гулю. Она вмиг стушевалась, сидела минут пять молча, затем убежала в ванную. Я наблюдал за Феликсом: его агрессивность распространялась не только на Гулю, скорее, ему она попросту попалась под руку. Его взгляд заметно помутнел, голос изменился, он стал вести себя более разнузданно и чаще ругаться матом. По телевизору шла новогодняя музыкальная программа. Надоевшие стареющие кикиморы сменялись молодыми обормотами-попрыгунами. Устав лицезреть этот зоопарк, я переключил канал. Здесь показывали отрывки из «Голубого огонька» прошлых лет, за столиком сидел Юрий Гагарин и увешанные медалями ветераны – это мне показалось гораздо интересней. Гуля отсутствовала с полчаса и, когда вернулась, сказала, что вызвала такси и, что машина ее уже ждет возле подъезда. Феликс не стал провожать свою подругу, лишь что-то буркнул ей на прощание и налил себе полный бокал вина.

Когда передачу по телевизору прервала очередная реклама, в которой мордастый доктор в очках авторитетно заявил, что он рекомендует такую-то зубную пасту, Феликс громко рявкнул матом: «Не пи… и!» Перспектива продолжения новогоднего вечера в обществе изрядно охмелевшего приятеля мне не понравилась. Я видел, что у него «накатила пьяная бычка», хотя раньше за ним такое не водилось. Я стал обдумывать, как его спровадить, тем более в отсутствии Гули он переключился на Аллу и стал отвешивать ей скабрезности. Я ему сделал замечание, но он пропустил мои слова мимо ушей. Казалось, что его ничуть не расстроил уход подруги. Увеличив объемы приема спиртного, Феликс как ни в чем не бывало продолжал гулянье. «Если дальше так пойдет, придется его вырубать», – решил я. Тем более я всерьез начал опасаться за Аллу: Феликс стал нести ей какую-то чушь про садо-мазо. Алла была напугана, молчала и посматривала на меня в ожидании помощи. Я отослал ее на кухню. Феликс своим поведением походил на беса. Помня, что на Валдай он приехал заряженный, я решил выяснить, что на этот раз прихватил с собой этот сумасшедший.

– А где ты достаешь патроны семь шестьдесят два? – начал я издалека.

– Ты имеешь в виду к ТТ?

– Да! Редкая ведь штука!

– Есть запасец. К твоему сведению, маслята от ППШ к нему подходят. Я тогда взял ТТ, потому что мы поехали за город. В Москве я взял бы ПМ, у него убойная сила меньше, меньше вероятность, что срикошетит.

– Ты всегда с собой что-то таскаешь?

– После того, как мне пробили башку, как правило, всегда.

– А на этот раз что взял?

– На этот раз старого друга!

– Покажи.

Феликс поднялся и направился в прихожую, я последовал за ним. Из своего черного с черепом на спине полупальто Феликс извлек предмет, который я сразу узнал.

– Вот! – сказал он и показал мне… кинжал с клинком в виде крыла сокола. Тот самый, который я когда-то нашел в яме у подножия Троице-Сергиевой Лавры.

* * *

– Это же мой тесак! – пробормотал я. – От меня он перешел к Хрыче, я подарил это ему на день рождения.

– Да ты чё? – протянул удивленно Феликс. – С него у нас все и началось!

– Что началось?

– Валево!

Мы вернулись в комнату, Феликс перестал пить и подробно изложил историю, которая ошарашила меня. Удивленно слушая Феликса, я представлял, как все происходило…

Хрыча являлся лидером нашей бригады. Следующим по авторитету был некий Уруру, такой же матерый уголовник, отсидевший полжизни по лагерям. Хрыча и Уруру знали друг друга целую вечность и иногда устраивали мрачные совместные уркаганские попойки, которые нередко заканчивались мордобоем. Однажды, когда ссора разгорелась не на шутку, Хрыча содрал подаренный ему мной когда-то кинжал, висевший на стене среди другого оружия. Там было много чего: копье, врученное Хрыче шаманом в Африке, сабля, другие кинжалы, но почему-то рука схватила именно мой тесак. Возможно, среди оружия была в основном бутафория и рука потянулась именно к реально боевой вещи? Так или иначе, Хрыча по рукоятку вонзил кинжал в шею своего друга, затем еще долго пинал труп ногами и остановился лишь тогда, когда у того зазвонил телефон. Это был брат убитого, Уруру-младший, он же Паша Опасный, о котором я упоминал. Обезумевший от алкоголя и крови, Хрыча схватил трубку и крикнул Опасному, чтобы тот забирал «трупешник» своего брата, иначе он его расчленит и раскидает по мусорным бакам. «Будешь его собирать как пазлы», – орал Хрыча. Далее он, выключив телефон, рухнул на кровать в спальне, попытался приобнять тоже пьяную вусмерть жену, но та прогнала его. Хрыча вернулся в зал, упал на диван и заснул в метре от убитого.

Опасный к тому моменту находился в Питере. За шесть часов он домчался на своей машине до Москвы и уже утром звонил в квартиру Хрычи. Сонный, все еще пьяный Хрыча открыл ему дверь. Опасный зашел в квартиру, увидел убитого брата, схватил лежащий рядом тесак и обрушил его на Хрычу. Услышав звуки борьбы и крики, проснулась жена и выбежала на место побоища, но Опасного уже след простыл. Увидев окровавленные тела мужа и его ближайшего соратника, бандитская женка не стала вызывать милицию и скорую помощь, а позвонила дяде Алику.

Он выполнял у Хрычи функции личного водителя-порученца, а также был у него чем-то вроде ходячей развлекухи. Пожилой татарин, бывший автослесарь и вшитый алкоголик, дядя Алик являлся комическим персонажем, но в отличие от привычного словоохотливого образа шута всегда молчал и выделялся серьезным, угрюмым видом. Хрыча, сам обладавший особым родом юмора, по достоинству оценил «умниковый» внешний вид Алика, дополнив его одеждой со своего плеча и золотыми бандитскими аксессуарами. Дядя Алик следовал за Хрычей как тень. Особенно Хрыче нравилось таскать его с собой на стрелки. Облаченный в дорогой костюм и туфли, дядя Алик строго смотрел сквозь очки в золотой оправе и грозно молчал. Многие принимали его за строгого прожженного авторитета или вора, который оставляет право выговориться младшим по бандитскому рангу.

Однажды на отдыхе в Сочи, куда наша дружная на тот момент бригада прилетела на самолете (старшие бизнес-классом, молодые экономом), в ресторане мы оказались по соседству с другой бандой гангстеров. Они украдкой рассматривали нас, мы – их. Чтобы сбить их с толку и еще для прикола Хрыча придумал шутку: время от времени кто-то из нас почтительно подходит к дяде Алику и просит сфотографироваться с ним. Надо отдать должное дяде Алику, он исполнил свою роль великолепно – был очень важен. Вскоре у соседей началось перешептывание: они всё гадали, кто же это такой.

Такая ошибка в оценке сущности дяди Алика крайне веселила Хрычу. Когда он входил в загул с проститутками, то старался не забывать о своем подопечном, подгоняя ему толстенных баб, до которых дядя Алик был большой охотник. Хрыча привык к своему порученцу, часто подтрунивал над ним. Случалось, дядя Алик по какому-нибудь поводу мог взбрыкнуть, буркнуть авторитету что-нибудь нелицеприятное, а тот, к удивлению многих, сносил эти выходки.

Когда жена Хрычи позвонила дяде Алику и велела ему срочно прибыть, он по ее голосу и тону понял, что произошло что-то чрезвычайное. Поскольку, вопреки грозному виду, на деле он был трусоват, то связался с Феликсом как с самым перспективным среди братвы и попросил его тоже прибыть на квартиру Хрычи.

Осматривая залитую кровью комнату и трупы, Феликс решил до поры до времени припрятать орудие убийства. Так тесак обрел нового владельца. Смерть Уруру-старшего и Хрычи явилась спусковым механизмом, повлекшим целую серию кровавых событий. По идее, бригаду должен был возглавить Уруру-младший, Паша Опасный, авторитета ему было не занимать, но все знали, с его же слов, что именно он, мстя за брата, убил всеми уважаемого Хрычу. Многие видели в нем конченого отморозка и работать под его началом не пожелали. Вскоре нарисовался некий «вор», который положил глаз на наследство Хрычи. Опасный на встрече «врубил ему рога», на что «вор» рявкнул: «У тебя еще зубы молочные». Через несколько дней Опасный доказал обратное и показал клыки: вор был расстрелян в своей машине.

Опасный понял, что у него имеется оппозиция, которая подтянула этого вора, и начал планово и жестоко ее уничтожать. На выходе у одного из спортзалов было расстреляно сразу семь человек. Убийства недовольных следовали одно за другим. Опасный, напившись крови, вошел во вкус. Людей резали, забивали битами, вспарывали им животы, чтобы не всплывали, и топили в окрестных водоемах.

Слушая о бойне, которую развязал Опасный, я вспомнил, как первый раз увидел этого упыря. Случилось это в середине восьмидесятых. Мой класс поехал на спектакль в Москву, помимо педагогов, нас сопровождала моя мама и еще несколько родителей. В забитом народом вагоне метро женщина, стоявшая рядом с нами, заметила, как некий тип разрезал у моей матери сумку и собирается вытащить оттуда кошелек. Женщина одернула негодяя и закричала на него. В это время поезд остановился на станции, двери открылись. Я на всю жизнь запомнил искаженное бешенством лицо карманника, он с размаху рассек отточенной монетой лицо женщине, поднявшей крик, и молнией выскочил из вагона. Значительно позже я опять увидел то лицо и кипящий злобой взгляд – это и был младший брат Уру-ру, Паша Опасный.

Убийство вора не осталось без ответа, вскоре на Опасного и его окружение была развязана охота. Паша к этому времени плотно сидел на героине и стал совершать абсолютно сумасбродные поступки. Его подручные решили перехватить партию – мешок герыча – и устроили «гоп-стоп» на квартиру цыган, которые занимались его сбытом. Опасный зачем-то тоже поперся на ту квартиру. Когда цыган скрутили и избили, беременная цыганка стала проклинать Опасного как главного и напророчила ему и его детям массу неприятного. У Опасного окончательно рвануло планку, он выхватил у одного из своих пацанов топор, которым тот пугал цыган, и зарубил беременную.

После этого случая Опасный окончательно ударился в бега. Через несколько месяцев среди братвы прошел слух, что Опасного заманили на какую-то дачу, жестоко поломали и заживо сожгли в металлической бочке. Ликвидация Опасного окончательно взорвала ситуацию в некогда монолитной и дружной бригаде. Амбиции и жадность сломали установленный за многие годы симбиоз. Теперь каждый мало-мальски заметный прыщ стал считать себя лидером и рассуждал о себе подобных так: «Да кто они такие? Убью и заберу их точки». Вчерашние приятели бросились остервенело уничтожать друг друга. Потери со всех сторон были огромны. Порожденная Хрычей гидра пожрала сама себя. Убитых с той и другой стороны гангстеров с помпой хоронили на кладбище, которое с давних времен находилось под криминальным контролем банды. Некоторые, как Лаптей, предпочли наблюдать за кровавой вакханалией издалека и выехали за рубеж.

Феликс к тому времени работал с Мордой – пожалуй, самым хитрым и беспринципным и точно самым состоятельным из братвы. Морда, казалось, не принимал активного участия в разгоревшейся внутри бригады войне, но считался очень влиятельным членом банды. Трудно определить, кем Морда был больше, коммерсантом или бандитом – скорее, коммерсантом, использовавшим бандитские методы. Он убаюкивал, усыплял своих партнеров по бизнесу обходительными манерами, делал им интересные предложения, заманивая в заранее приготовленный и продуманный капкан, а затем жестоко кидал. Морда рассуждал так: «Зачем мне пчелы, если я сам люблю мед». Он являлся владельцем многих компаний, в том числе и крупной строительной фирмы. Феликс чувствовал, что будущее за такими, как Морда, и плотно вошел в его бизнес.

Как-то он попросил Феликса съездить и посмотреть объект – старое полуразрушенное здание в центре Москвы. Морде звонили из Патриархии, сказали, что выкупили это здание, и предлагали провести в нем полномасштабную реконструкцию и ремонт. «Я не успеваю, съезди ты! – сказал Морда Феликсу. – Походи, понюхай, пощупай, узнай, сколько дают бабла». Феликс прибыл на объект, это был заброшенный особняк без окон и дверей, частично превращенный в свалку. Там его действительно встретил священник в рясе и с бородой. Феликс взял благословение, у братвы всегда было модно быть во-церковленными. Когда они пошли осматривать здание и Феликс повернулся к лжебатюшке спиной, тот выхватил молоток и со всей силы ударил его по голове. Тогда Феликса спас головной убор, он немного смягчил удар и направил его чуть вскользь. Феликс с месяц пролежал на больничной койке, он лечился и размышлял, что это было: покушение на Морду, которому повезло и он по какому-то предчувствию решил не ехать на объект, или это покушение Морды на него? Окончательного ответа на поставленные вопросы Феликс не смог себе дать и, на всякий случай, «загасился».

Морду застрелили через несколько месяцев. Когда он заходил в спортзал, в котором занимался пауэрлифтингом, из-за угла выскочил киллер в маске и произвел несколько выстрелов. Водитель Морды видел происходящее. Словно завороженный, он наблюдал, как пули дырявили огромную раскаченную спину его патрона, а тот все еще продолжал говорить по телефону и громко охнул, только когда пуля попала в голову.

Во время тех событий почти вся братва сидела на наркотиках. Особенно сказались последствия действия того мешка, который люди Опасного забрали у цыган. Лишь малая часть его ушла куда-то на сторону, остальное содержимое распродавалось по дешевке, раздавалось внутри бригады. Этот мешок выкосил многих. Феликс всегда сторонился тяжелого героина, но пристрастился понюхивать более элитный кокаин. Пока он «гасился», от безделья и напряжения из-за сложившейся ситуации подсел на «кокс» плотно и торчал на нем целый год.

– А как ты смог соскочить с него? – спросил я Феликса.

– Здесь сыграли три фактора: во-первых, я напугался. В последнее время мне стало казаться, что у меня за спиной что-то мелькает. Когда ходил, когда сидел – мелькает, даже когда смотрелся в зеркало, мерещилось, будто что-то пробегало сзади. Жуткое ощущение! Я словно прицепил к себе какого-то беса. Во-вторых, я напугался в квадрате, когда Лера рассказала мне, что мой товарищ Гиря, с которым мы вместе долго кайфовали, загрыз свою жену, подругу Леры. Я ощущал, что по уровню помешательства я близок к состоянию Гири. И, в-третьих, я напугался в кубе! Как-то ночью я выбрался из дома и стал ловить такси. В это время на своем сто сороковом «мерсе» ехал подольский Добрыня, знакомый пацан, он был всегда при деньгах, всегда модный, ухоженный, этакий элитный гангстер. Мы встретились с ним взглядом. Я был во всей красе, выглядел как скотина – обдолбанный и заросший. Я почувствовал, что Добрыня меня узнал, но предпочел отвести глаза и проехал мимо. Мне стало так стыдно за себя, за свое падение, но еще больше я ужаснулся состоянию, до которого дошел.

– И ты после пробитой головы и года системного кокаина стоишь в парах? – спросил я.

– А что делать? Очень люблю бокс! – ответил Феликс. – Врубились снова дисциплина и интерес. Бокс мне помог выжить. Со временем мелькания за спиной прекратились, но все равно – черти часто мне мерещатся. Недавно был в гостях у Гули, сидел на диване, смотрел с ее пятилетней дочкой мультфильмы. И задремал. Мне приснился мерзкий бе-сяра, я с ним дрался, все хотел его пробить, лупил ему снизу – с боку, но удары получались какими-то ватными. Бес оскалил свою пасть с редкими гнилыми лопатами-зубами, ржал. Захватывал мой кулак в пасть и рычал: «Хочешь, я его откушу?» Проснулся от крика дочки Гули. Она тоже заснула, в слезах проснулась и сказала, что ей приснилось, как в комнату прилетал страшный дядя.

За время своего рассказа Феликс достаточно протрезвел. Я же, как заколдованный, рассматривал тесак и, в свою очередь, рассказал, когда и как он у меня появился. Феликс слушал молча и, что было для него нехарактерно, очень внимательно.

– Давай рубль! – сказал он.

– Зачем?

– Забирай тесак, он ведь по праву твой!

Этот поступок никак не вязался с тем образом Феликса, который я с недавних пор сконструировал в своем воображении. Я прекрасно помнил эпизоды его феноменальной скупости, когда он не желал делиться питьем на тренировке и провизией во время нашей поездки на Валдай. Откуда такая щедрость? То ли я не до конца понял его сложный больной характер, то ли на Феликса оказала воздействие аура гангстерской эпохи, о которой он сейчас вспоминал. Ведь подарить понравившийся предмет, отдать что-то свое, если это понравилось товарищу, было абсолютно в русле лихой бандитской этики.

Я вспомнил, как однажды увидел на шее Хрычи толстенную золотую цепь с интересным плетением. Звенья ее были выполнены в виде костей, а массивный крест покрыт красной эмалью. Я восторженно похвалил цепь. Хрыча на глазах у всех тут же снял с себя «цебуру» и передал мне. Я отказывался. «На, носи… и мечтай о чем-нибудь высоком!» – усмехнувшись, буркнул он фразу из фильма «Курьер». Опытный уголовник знал, как воздействовать на публику. В братве потом долго обсуждали этот, казалось, беспричинный, но столь яркий, благородный с бандитской точки зрения поступок. Щедрость Хрычи превратила меня в преданнейшего его клеврета. Она-то и вынудила меня впоследствии подарить ему кинжал – самое ценное, что у меня на тот момент было. Хрыче цепь обошлась не так дорого, как казалось: он контролировал известную сеть ювелирных магазинов и мастерских и был в состоянии делать ежедневно такие презенты.

Мне он чуть не стоил жизни – тяжела шапка Мономаха! Вечером того же дня я попал в страшную аварию и чудом в ней выжил. «Девятку», на которой мы мчались с приятелем, на скорости подрезал микроавтобус с пьяными руоповцами. Уходя от удара, мы передом влетели в припаркованную на обочине фуру и вышибли у нее заднюю ось. От удара в «девятке» погнулись даже задние двери. Каким-то непостижимым образом мы с приятелем уцелели. После этого я снял с себя подарок Хрычи – носить крест человека с такой судьбой оказалось для меня сверхопасным делом.

Подарив мне тесак, Феликс вдруг неожиданно засобирался домой. В коридоре он похлопал по своему пальто:

– Пусто! Я вешал тесак за уши рукоятки в петлю. Я ее по примеру Раскольникова пришил к изнанке. Достоевский прошел каторгу, видно, этот момент он перенял у опытных штопорил. Очень удобно выхватывать из такой петли тесак – раз! И ты готов к бою.

Я остановил его рукой.

– Феликс, у меня к тебе вопрос: скажи, ты в Бога веришь?

На его лице появилось что-то наподобие ухмылки.

– «Ин Год уи траст», как написано на долларе.

– А ты крещеный?

– Крещеный – молотком по голове!

На пороге мы обнялись и искренне, с чувством попрощались. Мне подумалось, что я больше его не увижу. Столкнувшись взглядом со стеклянноголубыми глазами Феликса, я застыдился, что еще менее часа назад собирался успокоить его чем-нибудь тяжелым. Мне стало жаль этого человека, жаль его загубленного и растраченного богатого жизненного потенциала.

Закрыв дверь за Феликсом, я зашел на кухню и увидел приютившуюся на небольшом диване Аллу, она спала. Не тревожа ее сон, я вернулся к неубранному праздничному столу, налил и опрокинул в себя рюмку водки. Вихрь мыслей закружился в голове чуть быстрей.

Я только что жалел Феликса, но ведь я так же, как он, оказался по жизни банкротом, так же растратил себя понапрасну. Когда-то в юности мне казалось, что я добьюсь очень многого. Мне всегда хотелось быть воином, поэтому я тренировался и, наверное, поэтому в молодости встал на путь бандитизма, который мне тогда виделся более мужественным и лихим, чем любой другой. Слава богу, что этот путь был прерван волей моего отца, иначе сложил бы я свою буйную голову в какой-нибудь стычке или еще, что гораздо хуже, сделался наркоманом.

Сейчас мне 45 лет, основная часть жизненного пути уже позади, а второй жизни, как в компьютерной игре, у меня нет. Теперь мне, как говорится, мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Я устал и измотан, но силы у меня еще есть, и я свободен. Я хочу стряхнуть с себя немощь и двинуться в путь.

Знак того, что в моей жизни еще произойдет крутой перелом, лежит на столе – это вернувшийся кинжал. Его путь опять пересекся с линией моей жизни. Последние деяния тесака были под стать времени, в котором он оказался. Сейчас близится иная эра, и кинжал засвидетельствует события другого содержания и масштаба.

По всей видимости, подлый период истории нашей страны подходит к концу. Заканчивается время гешефтов, близится что-то иное, более эпохальное и опасное. Уже видны те места, о которых несколько лет никто и подумать не мог, где пронесется буря. Становятся осязаемы предсказания святых старцев. Привычный накатанный уклад жизни общества может в один момент рухнуть и затянуть всех от малых до великих в водоворот грандиозных событий. Испытания неминуемы, они уже на пороге, придется платить по счетам за последние мерзкие десятилетия.

У скифов был обычай: в первые ряды войска ставили тех, кто уже прожил жизнь. Отсюда, наверное, взялась поговорка: «Не лезь вперед батьки в пекло».

Я не совсем еще стар, но уже точно не молод, прежнюю свою жизнь я презираю и готов лезть куда угодно, лишь бы искупить ее.

В мою руку врос кинжал, я задумался и начинаю его крутить, делаю перехваты…

Через несколько дней я случайно узнал о трагедии, которая произошла с Феликсом в новогоднюю ночь, когда он возвращался от меня домой. Он одернул у метро каких-то буйных кавказцев, завязалась драка, в которой Феликс получил удар ножом в сердце. По всей видимости, боксер Феликс отбил головы абрекам, и, чтобы его одолеть, кто-то из них пустил в ход нож. Тесак остался у меня, и Феликс не смог отбиться.

Недавно я увидел Феликса во сне, подробностей не помню, но он приснился мне как-то по-доброму. Размышляя о сне, я понял, что мой приятель проходит страшные мытарства. Я поехал в храм и заказал за него сорокоуст об упокоении, как о новопреставленном.

Чуть позже в интернете я нашел ролик, который с месяц назад выложил Феликс. Разодетый в боксерские бренды, в шапочке, он оттачивал свои однообразные, резкие, сухие серии по мешку, затем по груше на резинке. Мне хочется его запомнить таким сильным и смелым. В ролике Феликса звучала песня группы «Ария», под которую мы когда-то в молодости тягали веса в подвале-качалке:

…Встань, страх преодолей,

Встань в полный рост,

Встань на земле своей

И достань рукой до звезд…

Автор и издательство не призывают нарушать законодательство РФ и пропагандировать преступный образ жизни, а лишь показывают драматическую историю нашего отечества, скрытую от глаз не посвященных.

Примечания

1

Рассказ написан в 1999 году и опубликован в журнале «Москва». – Примеч. ред.

2

Речь об урагане в Москве в июне 1998 года. – Примеч. авт.

3

Бассейн «Сан-Альфонсо-дель-Мар» – самый большой в мире. Его длина 1013 м, ширина 150 м, объем 250 млн. литров, максимальная глубина 35 м. Вода поступает из находящегося рядом океана, проходит несколько степеней очистки и прогревается до 26º (температура воды в океане в этих местах обычно не превышает 17º). Глубина и протяженность бассейна позволяют проводить соревнования по многочисленным видам водного спорта, а также допускают использование лодок, катамаранов и небольших яхт. Идея создания «Сан-Альфонсо-дель-Мар» принадлежит чилийскому предпринимателю и биохимику Фернандо Фишману. Открытие бассейна позволило превратить местечко Альгарробо (Чили) в крупный курорт – ранее это побережье Тихого океана считалось некомфортным из-за низкой температуры воды, штормов и акул. Вблизи бассейна размещены отели, рестораны, джакузи-бары, фитнес-центры и кинозалы.

Content

Михаил Дмитриев
Пацаны: конец истории

Додик Рассказ

Купер

Фантом и фатум Повесть

Крыло сокола

Примечания