Хавьер Моро

Экспедиция надежды

JAVIER MORO

A FLOR DE PIEl

Посвящается Карлосу, Канделе и Виолетте

Памяти Рины Анусси, Франсиско Гомеса Бельярда

* * *

Эпидемии оказали куда большее влияние на ход истории,

чем действия любых правительств.

Джордж Бернард Шоу

Не бывает одиноких героев; великими деяниями всегда движет энтузиазм многих людей.

Элифас Леви

Сострадание выше справедливости.

Мигель де Сервантес. Дон Кихот

* * *

Маршрут Королевской Филантропической вакцинационной экспедиции

[1]

1

Девушке пришлось пинками разгонять животных, столпившихся у двери, чтобы пробраться в свой дом, всегда погруженный в полумрак. К привычному уже смраду мочи, звериного пота и прелой соломы примешивался едкий дух мандрагоры. Она насторожилась: «Неужели врач?» Слышалось лишь сопение коровы и попискивание цыплят, деловито клюющих что-то на полу. Из глубины дома не доносилось ни звука – ни человеческого голоса, ни лая, хотя обычно было не протолкнуться от людей и зверья. «Как странно», – удивилась Исабель. Она знала, что ее мать прикована к постели, поэтому никуда уйти не могла. Девушка пристроила у входа кочаны капусты, за которыми ее посылал отец, сняла заляпанные глиной башмаки и открыла дверь. Пахнуло дымом и затхлой сыростью.

Ей пришлось сощуриться, пока глаза не привыкли к темноте. В тусклом свете, сочащемся из щели в стене, Исабель с удивлением обнаружила, что все семейство собралось в этой единственной комнате, служившей одновременно хлевом, свинарником, спальней, гостиной и даже лазаретом. На деревянной лежанке, на подстилке из соломы, едва прикрытой грубым рядном, – обычно они спали там все вместе – сейчас покоилась женщина среднего возраста, казавшаяся старухой. Ее мать, Игнасия. Она вечно хлопотала по хозяйству, всегда подбадривала других, не боялась ни холода, ни голода; все считали, что и смерть ей не страшна. Однако уже три дня ее лихорадило, знобило и рвало, тело сводило судорогами. Исабель испугалась при виде багровых пятен, проступивших на лице матери.

На полу, стоя на коленях с четками в руках, священник дон Кайетано Маса – толстяк с мясистыми щеками – бормотал молитву. Сердце Исабель сжалось: падре обычно не заходил в дома прихожан, уж очень не по нутру ему было наблюдать вблизи бедность и болезнь. Последний раз он показался, чтобы крестить новорожденного братца, да и то, когда он пришел, ребенок уже помер.

– Мама? – дрожащим голосом позвала Исабель.

Маленькие сестренки, Мария и Франсиска, тихо плакали. Хуан, самый старший, отрешенно смотрел на распростертое тело; рядом с ним стоял отец, Хакобо Сендаль, – жилистый крестьянин, чья кожа от работы давным-давно задубела и покрылась морщинами. Он поднял на дочь воспаленные опухшие глаза.

– Что случилось? – спросила Исабель.

Отец не ответил, продолжая смотреть беспомощным взглядом. Тетушка Мария, сестра матери, лишь пожала плечами. Малыш у нее на руках потянулся ручонками к Исабель, и она ласково улыбнулась.

– Оспа, – произнес врач, – черная оспа.

Исабель скользнула взглядом по комнате, где даже печной трубы не было. Балки, потолок и стены покрывал толстый слой копоти. На дровяной плите громоздились тарелки, пара кастрюль, деревянные ложки и корзинка со сливами; по всему полу были раскиданы лопаты, мотыги и прочие орудия для полевых работ, а среди них в свое удовольствие разгуливали цыплята и поросенок. Внимание Исабель привлекла прялка, прислоненная к плите, неразлучная спутница матери; такие прялки можно было встретить во всех домах Галисии. И тут внезапно девушка осознала происходящее: ее мать только что скончалась. Это произошло в четверг, тридцать первого июля 1788 года.

Трудно придумать более разительный контраст, чем мрачная нищета лачуги Сендалей и пышное великолепие окружающей природы. Раскинувшись на плавных изгибах холмов близ деревушки Санта-Маринья-де-Парада, в округе Ордес, золотились поля, засеянные пшеницей, рожью и кукурузой. Скоро наступит время жатвы. Яркими стежками склоны горы прошивали желтые соцветия дрока – кустарника, который измельчали, смешивали с коровьими лепешками и пускали на удобрение. Пение птиц заглушал погребальный звон колоколов. Из своих домов, таких же нищих, как и домишко Сендалей, на похороны Игнасии тянулись соседи. Многие шли босиком, потому что земля пересохла. Их заплатанная, пропахшая дымом одежда, черная или коричневая, цеплялась за колючки ежевики. Неподалеку от церкви, куда они направлялись, высился замок сеньора, владельца большей части местных земель, а рядом с ним стоял гигантский амбар, где хранились каштаны и мед.

Члены семьи шагали по тропинке вслед за телом усопшей, лежащим на скрипучей телеге, которую тащила корова. Этой же дорогой, обрамленной яблонями, грушами, каштанами и высоченными дубами, в чьих кронах вили гнезда горлицы и пересмешники, Исабель ходила по субботам в церковь, чтобы учиться грамоте у приходского священника. Хотя уроки предназначались, как было сказано, «только для мальчиков», падре оказался вынужден в виде исключения допустить ее к занятиям, поскольку, во-первых, она отличалась бойким умом, а во-вторых, он устал спорить с Игнасией. Той, в свою очередь, надоело, что ее постоянно обвешивают и обсчитывают, и она употребила всю свою энергию, чтобы сломить упрямое сопротивление как соседей, так и собственного мужа и отправить дочку учиться счету. Ей и в голову не приходило, что эти уроки навсегда изменят судьбу девочки. Для Исабель учеба, столь далекая от повседневной рутины, стала единственным шансом узнавать вещи, не связанные напрямую с миром, в котором ей суждено было родиться; но эти моменты канули в прошлое со смертью матери.

Дон Кайетано завел Исабель в ризницу и указал пальцем на лежавший на столе документ – акт погребения.

– Подпиши вот здесь, – велел священник, – раз уж ты обучена грамоте.

Очень медленно, стараясь выводить буквы как можно красивее, Исабель написала свое имя. Затем в нижней части документа она прочла три слова.

– Падре, а что значит бедный… по за-ко-ну?..

– Ничего, деточка. Это для того, чтобы вы не платили за похороны.

Для священника «бедность по закону» была не просто словами, этот юридический термин означал, что Игнасия Гомес – супруга Хакобо Сендаля, рабочего-поденщика, человека мирного, с ровным характером, не имеющего никакого движимого и недвижимого имущества, – может считаться «претендентом на получение безвозмездного вспомоществования по причине бедности по закону». А одним из видов этого вспомоществования как раз является бесплатное захоронение в отдельной могиле на территории приходского храма, поскольку именно приход берет на себя все расходы на погребение.

К увитым дикими розами стенам церкви стекались соседи, однако они останавливались в нескольких метрах, за кладбищенскими крестами, чтобы не приближаться к родным усопшей, иначе рисковали бы заразиться. Оспа вызывала у людей животный страх, особенно у женщин. Пусть чума и тиф убивают быстрее, оспа страшна своими последствиями: шрамы и язвы на коже способны изуродовать самое миловидное личико. Для девушек на выданье это было страшнее смерти.

Исабель не помнила, чтобы столько односельчан собиралось вместе с того дня, как семь лет назад приезжал епископ из Сантьяго для проведения обряда конфирмации. Сейчас же на всех окружающих ее лицах читалось боязливое недоумение. Смерть забрала эту добрую женщину, которая менее недели назад еще прекрасно себя чувствовала. Утром того дня, когда ее сразила хворь, она доила хозяйских коров, а днем видели, как она тащит большие клубки чесаного льна. Внезапно Игнасия стала задыхаться, началась лихорадка, а к ночи она уже корчилась от боли в постели. Известили священника, тот вызвал врача из самого Ордеса, но лекарь удосужился явиться лишь на третий день. Слишком поздно; хотя, по правде, если бы он и прибыл раньше, все равно ничем бы помочь не смог. Черный цветок, как называли оспу, славился своей жестокостью и непредсказуемостью, особенно по отношению к беднякам.

Когда настало время предать земле тело, завернутое в перепачканный глиной саван, Исабель встала рядом с братом и сестрами, раздвинув их плечом. Ей тоже хотелось участвовать в прощании с матерью; так, все вместе, они опустили свой груз в глубокую яму, закидав ее негашеной известью и землей. Наверху, на краю могилы, неунывающий дон Кайетано, приобняв за плечи Хакобо, прочел заупокойную молитву. Его слова, те самые, к которым люди прибегают от начала времен, дабы обрести защиту от смерти, не доставили желанного утешения. Игнасия ушла слишком быстро, посеяв среди собравшихся смятение и ужас; в воздухе витал неизбежный вопрос: кто станет следующей жертвой? Подняв голову, Исабель увидела стаю птиц, перечеркнувших небесную синеву. Девушка подумала о душе своей матери; в семье не было ни единого реала, пришлось ей отправиться в мир иной в том, в чем была. Но, даже если и так, все равно надо благодарить священника, поскольку тот, в виде утешения, пообещал им добыть у сеньора и хозяина этих земель два реала на особую мессу с молитвой Богоматери невинных, мучеников и беспомощных, а возможно, и еще на одну службу в Часовне Душ, в Сантьяго-де-Компостела.

2

В свои тринадцать лет Исабель осознала, что ей предстоит занять место матери в семейной иерархии. Для начала нужно было вынести все из дома, побелить заново стены, промазать их негашеной известью и целый день держать двери открытыми, чтобы проветрить помещение. Таковы были указания дона Кайетано: он раз за разом повторял с амвона советы лекаря по защите от эпидемий. Исабель наотрез отказалась от помощи сестер; работа стала для нее единственным способом справляться с гнетущим сердце горем.

Самым трудным оказалось собрать все вещи матери и вилами перекидать их в костер. Ей хотелось бы оставить хоть что-то на память, но оспа забрала все: сорочку, две юбки, корсаж, три платка и нижнее белье, все домотканое, из грубого полотна с шерстяной ниткой в основе. Затем Исабель загрузила одежду всех членов семьи в чан и покрасила в черный цвет – юбки, штаны, жакеты, жилеты и чулки. К привычной грязи, которая уже въелась в кожу, отныне прибавились трудносмываемые темные пятна от линяющей ткани. Но строгий траур – это самое малое, что заслужила Игнасия.

Однако, даже пребывая во власти глубокого горя, семейство Сендаль не могло позволить себе пренебречь ежедневной рутиной. Они занимались поденщиной: обрабатывали чужие земли и ухаживали за чужим скотом, а теперь вдобавок должны были взять на себя и те обязанности, которые всегда выполняла мать семейства. Она вставала первой и ложилась последней, а рядом с ней всегда находилась Исабель, материнская любимица, старшая дочка и лучшая помощница, из всех детей самая веселая и энергичная, но при этом и самая ласковая, – ее неотлучная тень. В Галисии говорят, что каждый ребенок – это не лишний рот, а еще одна пара рук для работы. В пять лет Исабель уже с удовольствием шла перед запряженными в плуг коровами, чтобы борозда получалась ровной. В праздничные дни ей доверяли следить за приготовлением поте[2]; похлебка должна томиться долгие часы, и все это время нужно поддерживать огонь в печи. В семь лет Исабель переболела корью, а когда выздоровела, ее стали отправлять одну то в лес за дровами, то за водой на родник, то за мукой на мельницу. «Она уже отрабатывает свой хлеб», – говаривала мать, и эти слова наполняли гордостью сердце девочки.

Больше всего Исабель любила проводить время с матерью, но, помимо этого, ей нравилось пасти скот. В компании других детей она целыми днями носилась по полю – гоняла кур или сбивала овец в стадо. С малых лет она не только хлопотала по хозяйству, выполняя мелкие поручения, но и помогала управляться с младшими племянниками, которые жили неподалеку, метрах в ста, в Грела-де-Арриба. Ей приходилось два-три раза в день кормить их, покуда, чуть позже, она не научила их есть самостоятельно. Однажды родителям понадобилась ее помощь в поле, но девочка решительно отказалась оставить племянников одних, на попечении собаки и кур. Не имело значения, что все местные дети росли как трава, предоставленные сами себе; Исабель не была готова оставить малышей без присмотра, по крайней мере, пока они не научатся ходить. Ей приходилось нелегко; обычно она покорно следовала правилам, но когда речь заходила о маленьких детях, в ней просыпался характер, тот самый, что она унаследовала от матери, и тогда уже Исабель поступала так, как подсказывала ей совесть.

Пришлось распрощаться с тетрадками, карандашами и уроками по субботам, единственной отдушиной среди тяжелой работы по дому и в поле. Исабель просыпалась еще затемно, зажигала свечу, кормила животных, разжигала огонь в плите и ставила греться горшок с молоком, если таковое имелось. Проснувшись, медленно подтягивались остальные члены семейства, наливали молока в миску и добавляли пшенной муки. Завтракали, сидя прямо на полу, прислонившись к стене, в полном молчании. Про оспу, унесшую жизнь Игнасии, старались не упоминать, дабы не навлечь беду. Похороны тоже не обсуждали: эти люди привыкли к неизбежности смерти. И без того немногословные, сейчас, под грузом печали, они и вовсе притихли. Заговаривали лишь о каких-то незначительных происшествиях в каждодневной работе. Покончив с молоком, все клали в карман по куску сала с кукурузным хлебом – Исабель готовила заранее этот «тормозок», как они называли перекус в поле, который устраивали около одиннадцати часов, – и прощались. Девушка оставалась дома; мыла миски и ложки, а потом делала то, что всегда делала мать: собирала остатки золы и высыпала их в огород, для удобрения.

День еще только начинался. Ей предстояло заниматься и племянниками, и хозяйством, и скотом, и работать в поле. В зависимости от сезона нужно было косить траву и жать пшеницу, молотить зерно, собирать лук и чеснок, пахать почву плугом, сажать капусту и бобы, обрезать деревья и колоть дрова, убирать созревшее просо, полоть, ходить с серпом за дроком на подстилку хозяйским коровам, готовить землю к севу, трепать лен, прясть – список столь же бесконечный, сколь и разнообразный.

К этому добавлялись еще и привычные трудности, связанные с каждым временем года. С начала весны кладовка стояла почти пустая: забитую свинью успевали съесть, заканчивалось и зерно предыдущего урожая. Этот парадокс нелегко было осмыслить – весной больше всего работы, но меньше всего пищи, которая так нужна для подкрепления сил. Но так происходило во всех семьях. К концу лета у Исабель не осталось муки, потому что пришлось возвращать соседкам ту, что мать брала в долг два месяца назад. Также она урезала расход молока и яиц, благо их можно было выгодно продать или обменять. Исабель решила обойтись капустой, бобами, каштанами, просяным хлебом и салом. Свежего мяса ей не перепадало с самой зимы, когда они с матерью готовили на Рождество праздничный поте. В свои тринадцать лет Исабель ни разу не пробовала рыбу, и это притом, что жили они в нескольких километрах от моря.

Подобная скудная жизнь требовала постоянства и равновесия, потому что малейший сбой приводил к пагубным последствиям. Затяжные дожди или засуха грозили бедствиями, и рядом всегда маячил призрак голода и эпидемий.

3

Именно так и произошло в ту зиму, вслед за смертью Игнасии. Лишний раз подтверждая старую истину о том, что беда не приходит одна, в октябре хлынули дожди, да такие сильные, каких и старики не помнили. День за днем над полями ходили низкие свинцовые тучи, изливая потоки воды. Ручьи взбухли и стали непреодолимой преградой, доносились слухи о разливах рек. Из-за протекающих крыш полы в домах превратились в глинистое месиво. Попытки навести чистоту не давали никаких результатов. Вместе с холодом, грязью и голодом не заставили себя ждать и клопы с блохами. Жизнь текла под аккомпанемент бурчания пустых животов, сиплого кашля и скребущего царапанья, когда кто-то начинал расчесывать укусы. Несмотря ни на что, крестьяне завалили священника подношениями – горстка каштанов, пучок ботвы репы – в надежде его задобрить и вдохновить на еще один молебен. Чем больше худели и голодали крестьяне, тем больше толстел священник.

Старожилы не помнили и подобных заморозков, как в тот год; все посевы погибли. Дождевая вода и ледяной ветер проникали в каждую щелочку домов. Влажность стояла такая, что в течение многих ночей семейству Сендаль приходилось спать в мокрой одежде, потому что огонь в очаге не успевал ее высушить. Да и без этого одежда изо льна не слишком грела; помимо того, ее столько раз стирали и чинили, что она расползалась на глазах. За ночь доводилось по нескольку раз просыпаться от пронизывающего до костей холода.

Дети пали первыми жертвами голода. В любую непогоду они рыскали повсюду, грязные, сопливые, совсем голые или слегка прикрытые лохмотьями. Однажды, возвращаясь из имения сеньора с мисочкой меда (это величайшее сокровище не без труда удалось выменять на льняную кудель), Исабель увидела около церкви соседского сынишку; ему было семь лет, и девушка прекрасно его знала. Малыш безутешно рыдал и упирался, а дон Кайетано куда-то его тащил, крепко ухватив за плечо. Мать мальчика торопливо уходила прочь, закрыв уши руками, словно ей невмоготу было слышать крики сына. Она скрылась из виду, на лице ее читались стыд и отчаяние.

На Исабель эта сцена произвела такое ошеломляющее впечатление, что ночью она не могла сомкнуть глаз. На следующий день, после службы, она спросила про ребенка. Священник объяснил, что мать не могла прокормить сына и поэтому была вынуждена отказаться от него; сам же падре отправил мальчика в сиротский приют в Сантьяго, и, быть может, в конце концов его усыновит какая-нибудь семья, так что он не будет испытывать голода и лишений. Не составило труда успокоить девушку подобной благочестивой ложью. Однако дон Кайетано забыл упомянуть о чудовищной смертности в подобных заведениях, а также не рассказал и о том, что не раз слышал на исповеди: некоторые семьи в голодные времена не гнушались детоубийством. Укладывали маленького ребенка на ночь с собой в кровать, а потом незаметно, пока все спали, ненароком придавливали его до смерти. «Несчастный случай», – оправдывались они потом перед властями. Поэтому в своих проповедях падре не уставал повторять, чтобы родители не брали маленьких детей с собой в постель, дабы не задавить их. Таким образом он следовал «Руководству для исповедников»; в связи с размахом, который данная проблема приобрела в последнее время, церковь сочла необходимым включить подобные рекомендации в число первоочередных наставлений верующим.

В деревнях голод обходил стороной только землевладельцев, дворян и священников. Все остальные в той или иной степени испытывали нехватку пищи, потому что половина всего урожая уходила на оплату ренты и приберегалась для покупки семян. В иерархии нищеты хуже всего приходилось детям, за ними следовали женщины. По традиции, лучшая еда доставалась мужчинам, а все прочие вынуждены были довольствоваться остатками. Исабель и ее сестры питались капустными листьями, плавающими в прозрачном бульоне без жира, потому что сало доели еще в конце лета. Вскоре девушка заметила, что у нее стали подгибаться колени, и при малейшем усилии ей, как старухе, приходилось либо присаживаться, либо искать, на что опереться. Порой живот сводило судорогой, а после домашних хлопот кружилась голова. Иногда она разражалась плачем без видимых причин, только лишь от слабости. Оставшись одна, она рыдала уже не переставая и ощущала все большую жалость к себе. Когда слезы готовы были уняться, Исабель вспоминала о матери. «Боже мой, какое горе!» – повторяла она про себя и снова начинала плакать. Только сейчас стало понятно, насколько мать защищала ее от житейских невзгод.

Когда Игнасия трагически ушла в мир иной, ее незримое присутствие стало как никогда осязаемым. «Как бы она поступила?» – спрашивали себя члены семьи перед лицом очередных трудностей; казалось невероятным, что она уже никогда больше не переступит порог дома. Ее дух витал над холмами и внутри дома, между грязным полом и почерневшими балками потолка; живы были и ее советы, как, например, глотать слюну, чтобы не чувствовать голода, – этот трюк поначалу работал, принося временное облегчение. Или сосать щепки, чтобы обмануть желудок. Это помогало чуть дольше, пока челюсти не уставали от стольких бесплодных усилий. На самом деле они ужасно по ней скучали; Игнасия умудрялась при любых невзгодах сохранять выдержку и спокойствие. С ней и живот не так сводило, и голод казался просто неудачной шуткой судьбы, и холод доставлял лишь временные неудобства. А без нее жизнь превратилась в ад.

Помимо судорог в желудке и головокружения, голод порождал сонм злобных чувств. Сперва возникало недоумение перед несправедливостью мироустройства. «Почему это происходит со мной? – спрашивал себя каждый из них. – Разве я не добрый христианин, разве не работаю, как вол?» Затем наступало ощущение позора и бесчестья. Исабель и ее отец стыдились признаться, что им не хватает пропитания, и поначалу притворялись перед соседями, что у них все в порядке. Но это длилось недолго, потому что все нуждались друг в друге: можно обменять яйцо на кусочек мяса, если сосед решил забить животину, или выменять кринку молока на ломтик сала. Никому не удавалось избежать унижения голодом.

Когда проходило и это состояние, людей охватывала злость.

– Это наша кара за то, что мы не платим десятину! – бушевала Франсиска, намекая на церковную ренту.

Хакобо, как и большинство крестьян, противился злоупотреблениям духовенства и отказывался оплачивать поборы, что неимоверно возмущало его суеверную дочь Франсиску. Люди возлагали вину и на ренту, которую платили хозяину, и на ту, что платили королю, и на акцизы, и на все зловредные силы мира, сговорившиеся объединиться против несчастных крестьян Галисии; но эта слабая попытка бунта угасала в самом начале по причине физической изможденности самих бунтовщиков. Так что к концу оставалось лишь глухое безнадежное отчаяние. Не раз ночью кто-то из членов семьи просыпался, будто бы учуяв сладостный аромат просяного хлеба. От отчаяния до сумасшествия только один шаг.

Несмотря ни на что, Хакобо делал все возможное и невозможное, чтобы семья по мере сил продолжала жить в привычных рамках. Ему выпало принимать самые тяжелые решения, как тогда, когда он пожертвовал худющей, как скелет, телкой, прежде чем она успела околеть от истощения. На вырученные деньги они купили сала, семян на следующий год, муки и несколько колбасок, чтобы на Пасху умаслить священника. Одно дело не платить десятину, и совсем другое – забыть о личных отношениях. Можно ненавидеть церковь, но ладить с доном Кайетано призывал здравый смысл.

Так потихоньку удалось пережить самые тяжелые месяцы. Хакобо Сендаля совершенно измучила такая жизнь: все зависело от событий, ход которых он был не властен контролировать. Один год без урожая… А следующий? А если вернутся морозы? И, как бы он ни противился, на горизонте маячила неминуемая тень еще большего бедствия. Все знали, что вслед за голодом всегда приходят чума и оспа.

4

Не давали пощады и непрекращающиеся ливни. За самой дождливой на людской памяти зимой последовали еще более сырые весна и лето. Урожай пшеницы и проса сгнил на корню. На посевы льна напала мучнистая роса, а яблоки источили черви. Целыми семьями крестьяне, выгнанные из своих домов голодом и холодом, в поисках работы бродили по дорогам, таща за собой детей и стариков. А в конце концов очень скоро начинали просить милостыню, и вся округа заполнилась нищими. Хакобо, глядя на них и предвидя подобную участь в недалеком будущем, панически боялся такого исхода. Дома удалось сохранить только маленького поросенка, одну курицу и жалкие запасы сала. После этого не останется ничего. В грядущем их ожидал только голод. И, возможно, болезнь, как это случилось с Игнасией.

Так что однажды утром он встал раньше обычного, осторожно, чтобы не разбудить остальных, выбрался из дома и подошел к холмику, который служил погребом. Достав из запасов два яйца, он аккуратно положил их в карман.

– Отец, оставь их!

От слов Исабель, проводившей ночи в полудреме, Хакобо испуганно вздрогнул.

– Я отдам их дону Кайетано, – объяснил он.

– Это наша еда на сегодня!

– Ну, съедим что-нибудь другое.

– Другое? У нас же ничего нет!

Исабель пылко возражала, пока отец не велел ей умолкнуть, причем таким грозным тоном, что дочь потупила взор. Смирившись, с полными слез глазами Исабель зашла в дом; ноги ее подкосились, и она рухнула на стул.

Священник жил рядом с церковью; ее каменные стены ярко блестели под непрерывно моросящим дождем. Одетая в черное ключница открыла дверь и пригласила Хакобо войти, что тот и сделал, предварительно вытерев ноги. В помещении горел камин; было жарко, а от доносившихся с кухни запахов перца и лука у Хакобо свело живот. Глаза его разбегались при виде полок, сплошь заставленных буханками хлеба, окороками, корзинами фруктов, головками сыра, бутылками оливкового масла и прочими деликатесами, которые такие же бедняки, как он, тащили священнику в обмен на молебны, свадьбы, крестины или похороны. Падре поздоровался с гостем в свойской дружелюбной манере. Сендаль протянул ему яйца.

– Нет-нет, сын мой. Я не могу принять их. Мне известно, как нелегко вам приходится, и поверь… я молюсь за вас.

– Падре, сделайте милость…

Хакобо так настаивал, что священник решил, будто его станут просить о таком великом одолжении, что он и выполнить-то его не сможет. Он уже придумывал слова для отказа, а тем временем, однако, укладывал яйца в корзину на полке.

– Падре, вы единственный, кто в силах нам помочь.

– Я всего лишь орудие Господа, сын мой…

Воцарилось молчание, затем Хакобо откашлялся. Ему было неимоверно стыдно, но он все же произнес:

– Я вынужден отправить свою дочь в услужение.

Дон Кайетано возвел глаза к небу. Примерно подобное он и предполагал.

– Старшую?

– Мою Исабель.

– Столько домов не наберется, сколько прислуги сейчас развелось! – ответил он, хлопая гостя по плечу. – Всем вам нужно одно и то же.

– Но… если бы была жива Игнасия.

– Знаю, знаю, сын мой, – промолвил священник, меняя тон при виде отчаяния на лице Сендаля. – Она вас охраняет, помогает вам с небес.

– Конечно, падре… Ну, пожалуйста, пристройте мне девчушку, она и с детьми управляется, и работы не боится. Бог вас вознаградит.

– Не сомневайся, я разузнаю, но сразу предупреждаю, что это очень нелегко. Не хочу давать тебе ложных надежд.

Хакобо понурился. Священник встал.

– Подожди-ка… – сказал он.

Подойдя к ключнице, он что-то шепнул ей; Хакобо не расслышал его слов. Женщина исчезла и тут же вернулась с пакетом, который передала священнику.

– Возьми, сын мой… Вам это пригодится.

– Нет, что вы, отче… это я вам задолжал…

– Бери, ты мне ничего не должен.

– Но я хотел… Мне бы дочку пристроить…

– Забирай и веруй, – оборвал его дон Кайетано. – Игнасия вас оберегает. Ну, давай, ступай с Богом…

Говорить было больше не о чем, и священник проводил гостя до двери. Хакобо вышел, прижимая к груди пакет, словно боялся, что его ограбят. Едва оказавшись вне поля зрения дона Кайетано, он сразу же открыл пакет: там лежал изрядный кусок солонины. Это, конечно, не было решением его проблемы, но вместе с тем являлось превосходным вспомоществованием, великолепным подарком, так что Хакобо испытывал глубокую признательность. «Исабель будет довольна», – подумал он.

5

Последнее, чего бы хотелось Хакобо Сендалю после потери жены, – это расстаться с дочерью, но такое решение казалось единственной возможностью уберечь ее от нищеты и ее последствий. Она не только перестанет обременять семейство, но и сможет время от времени помогать им продуктами, а может статься, даже и деньгами. Помимо того, она обучится хорошим манерам и получит шанс преуспеть в жизни. Все, что угодно, лишь бы вырваться из этого мира, лишенного будущего.

Священник искренне уважал Сендаля и чувствовал расположение к его дочери, своей ученице, и поэтому он сразу взялся за дело: каждому, кто был готов его слушать, рассказывал, какая превосходная у него есть кандидатка на роль прислуги в состоятельном доме. Дон Кайетано связался со своими собратьями-священниками из окрестных деревень, чтобы они дальше распространили эту весть. С учетом сложившихся обстоятельств он не питал сколь-нибудь твердых надежд устроить Исабель на службу, но от души сделал все, что от него зависело.

Тем временем, как и предсказывал Хакобо, несколько жителей подхватили лихорадку, которую лекарь поначалу определил как заразную, гнилостную, злокачественную и чумную. Она сражала самых слабых, проявляясь ознобом, болью в спине, ощущением ватной слабости в ногах, головными болями, когда казалось, что череп вот-вот лопнет, и привкусом желчи во рту. У некоторых этим симптомам предшествовали судороги в кистях рук и запястьях, покраснение глаз и лица, сильнейшая бессонница и ночной бред. Когда через несколько дней на телах страждущих выступило множество гнойников, врач смог назвать настоящее имя этой болезни: оспа. И снова Исабель пришлось выносить из дома все пожитки, чтобы дочиста отмыть грязь. Потом она обильно опрыскала стены уксусом, а пол устелила цветами и пряными травами. Исабель сделала, что могла, осталось разве что промазать стены раствором извести. Этим она и занималась, когда появился отец; было заметно, что ему изрядно не по себе.

– Оставь это и пойдем со мной, надо навестить священника.

– Я занята, – возразила Исабель.

– Давай-давай… И умойся немного, дочка.

Она отставила ведро с известью и вымыла руки. Девушка не понимала, к чему ей сопровождать отца, и Хакобо пришлось объяснить, что он недавно ходил к священнику и просил подыскать для Исабель место в услужении. Раньше он не говорил об этом, потому что не питал особых надежд. Но, наверное, Бог и Игнасия услышали его молитвы, потому что сейчас в деревню пришел другой священник в поисках служанки для очень хорошей семьи. Он хочет посмотреть на Исабель; их уже ждут.

Девушка смешалась. Ее первой реакцией была радость: устроиться на службу – это самое пылкое желание почти всех ее ровесниц, а возможность вырваться из деревни, то есть из оков нищеты, означала невероятную удачу. Исабель это прекрасно знала. Но одна лишь мысль о том, что придется покинуть своих самых близких людей – Хакобо, Франсиску, Хуана – и лишиться родственного тепла, скрашивающего тяготы жизни, вызывала у нее глухую тревогу.

Переступив порог дома дона Кайетано, Исабель чуть не упала в обморок от запаха тушеного мяса. К тому времени от нее остались лишь кожа да кости. Оба священника с интересом разглядывали ее. Она была выше среднего роста, и это еще больше подчеркивало ее худобу. Исабель носила траур – потрепанная жакетка и юбка, закрывающая лодыжки; черные как смоль волосы убраны под дырявый платок. Щеки раскраснелись; кожа на руках покрылась шершавыми цыпками, а ногти побелели от извести. Но черты лица Исабель отличались правильностью, улыбка была ясной и открытой, а большие черные глаза смотрели спокойно и внимательно. Горести последнего года стерли в ее облике все напоминания о детстве, и сейчас перед священниками стояла женщина, которая, вне всяких сомнений, может превратиться в настоящую красавицу, если ее откормить и приодеть. Правда, голод настолько иссушил ее, что новоприбывший падре озаботился, уж не хворает ли она.

– Нет, я здорова… – ответила Исабель, нервно сплетая пальцы.

Хакобо не преминул вмешаться:

– У нее крепкое здоровье. Вообще никогда не болеет!

– Девчушка просто оголодала, – вырвалось у ключницы.

Исабель испуганно опустила глаза. Ключница подошла ближе и тихонько спросила:

– Есть хочешь, золотце?

Девушка взглянула на отца, будто спрашивая, как ей поступить, но Хакобо отвел глаза. Она на миг заколебалась, а потом выпалила:

– Да, я очень голодна, если вы дадите мне корочку хлеба, я с удовольствием ее съем.

При виде подобной непосредственности священники разулыбались.

– Дайте ей миску, пускай наестся горячей похлебки, – словно через силу промолвил дон Кайетано. – И Хакобо тоже налейте.

– Пойдемте со мной, – позвала ключница.

Торопливо расправившись на кухне с огромной миской дымящейся похлебки, отец и дочь вернулись в комнату. Теперь они выглядели совсем иначе. Священник объяснил им, что может устроить Исабель служанкой в дом к очень знатному сеньору в Ла-Корунье. Услышав название этого города, такого близкого и вместе с тем такого далекого, Исабель вздрогнула. Наверное, такой же эффект возымело бы предложение отправиться на другую планету. В свои тринадцать лет она ни разу не покидала родную деревушку; она даже не бывала в Сантьяго, хотя до него от дома всего три лиги[3]. Видя ее смятение, священник спросил:

– Ты ведь хочешь пойти в служанки, так?

Исабель заколебалась. Посмотрела сначала на отца, потом на миску с едой и наконец выдавила:

– Хочу.

– Смотри, придется много работать…

– Работа меня не пугает.

В это мгновение Хакобо посчитал нужным вмешаться:

– Падре, вы же ее знаете.

– Как родную дочь, – согласился дон Кайетано. – Я написал в своей рекомендации, что Исабель – девушка безупречного поведения и очень набожная.

Сендаль кивнул, подтверждая слова дона Кайетано. Второй священник продолжал свои расспросы:

– Ты любишь детей?

– Да, очень…

Хакобо снова вмешался:

– Она в одиночку вырастила своих племянников, – сказал он, глядя на местного священника в поисках одобрения.

– Да-да, подтверждаю.

– И сколько ты хочешь получать? – поинтересовался второй священник.

Девушка вновь посмотрела на отца, прежде чем ответить.

– Сколько заплатят.

– Предпочитаешь получать деньги раз в месяц или сразу за год?

– Как вам угодно.

– Сначала тебе будут платить десять песо в год; и дадут два форменных платья, одно на смену. Тратиться ни на что не придется. Я уверен, что со временем тебе повысят плату, но при условии, что ты это заслужишь.

– Она заслужит, – подтвердил дон Кайетано.

– Ну и хорошо, – подытожил священник, уже приняв решение. – Отправляемся завтра, дилижанс отходит из Ордеса после обеда.

– Приходи сюда к часу, малышка, я сам вас отвезу в Ордес в моей повозке, – предложил дон Кайетано.

Исабель смотрела на священников широко открытыми глазами. Она ничего не чувствовала, казалось, ее разум окутал густой туман. Что сейчас произошло – катастрофа или сказочная удача? «Завтра? – подумала она. – Но ведь уже почти ночь!» С трудом скрывая волнение, она со всеми попрощалась.

Шел дождь. За всю дорогу до дома отец и дочь не раскрыли рта. Бедняки покорно свыклись с мыслью, что судьбу не выбирают. Она ведет свою игру по большей части во вред, но иногда и на пользу. Но всегда неотвратимо и неизбежно.

Той ночью, улегшись на свое место в общей кровати, Исабель зарылась лицом в солому, чтобы заглушить рыдания. Хакобо тем не менее услышал всхлипы и взял ее за руку. Он не делал этого с тех пор, как она была совсем маленькой. Потом отец обнял ее, и они так и проспали эту последнюю ночь дома, под шум храпа, кашля и сиплого дыхания остальных членов семьи.

6

На горизонте занимался новый день, когда Исабель добралась до Ла-Коруньи. Всю ночь она провела, забившись поглубже на сиденье дилижанса, который неторопливо пробирался сквозь стену дождя. Проснулась она с болью в затекшем теле, в полном унынии, и при взгляде в окошко обнаружила, что справа и слева простирается море – черное, необъятное и такое мрачное, что ей стало страшно. Вскоре экипаж въехал в город, настоящую крепость, обнесенную стеной, и продолжил путь по перешейку. Фасады самых больших зданий смотрели на бухту, наиболее защищенную часть моря; с другой стороны, на берегу открытого штормам залива, постройки были меньшего размера и поскромнее. Небольшие площади густонаселенного квартала Пескадерия были обрамлены домами с портиками – таких Исабель никогда не доводилось видеть. Через открытые ворота в крепостной стене она разглядела рыбаков: те возвращались с ловли, причаливали к пляжу в бухте и растягивали сети для починки. Для нее все было новым в этой паутине улиц, окруженных морем и пахнущих солью. Однако обилие рассеянных по городу огородов, бродящие повсюду стада домашних животных и горы мусора и нечистот живо напомнили о деревне, которую она только что покинула.

Верхняя же аристократическая часть города, также обнесенная стеной, – старинный центр Ла-Коруньи, – выглядела совсем иначе. Впечатляющие здания ратуши, Собора Святой Марии дель Кампо, Капитанского дворца и пышные особняки знатных дворянских родов поражали воображение. Но больше всего внимание Исабель привлекла башня; стоящая вдалеке, на оконечности мыса, она отбрасывала в небо вспышки яркого света и не походила ни на одно виденное ранее здание.

– Это старинный римский маяк, – сообщил священник. – Называется Башня Геркулеса.

– Маяк? Что такое маяк?

– Его свет помогает кораблям не сбиться с курса в темноте.

Ла-Корунья прежде всего была надежным океанским портом. До берега доносились команды с судов, маневрирующих при заходе в бухту, потому что там не было ни причалов, ни молов. Корабли бросали якорь на рейде, а погрузку и разгрузку осуществляли курсирующие между ними и берегом лодки. В этой части города не бродили стада домашних животных; копыта лошадей звонко цокали по блестящей брусчатке. Дилижанс остановился у дома номер тридцать шесть по улице Реал; четырехэтажный особняк принадлежал Херонимо Ихосе, процветающему торговцу, одному из достойнейших сынов города. Священник препоручил Исабель служанке-мулатке, которая впустила их через черный ход. Уроженка Кубы, вольноотпущенная рабыня, она вместе с мужем следила за домашним хозяйством. Рассмотрев поближе новоприбывшую и отметив ее нищенский вид, заострившиеся черты лица и запавшие глаза, мулатка скорчила недовольную гримасу.

– Пойдем со мной, доча…

Они поднялись на два этажа и через кухню зашли в служебные помещения. Мулатка показала Исабель ее спальню; на кровати лежало сложенное форменное платье, которое девушке следовало надеть, чтобы прислуживать господам. Комнатка была маленькой, но чистой, с побеленными стенами и смотрящим на море окном. Исабель выпустила из рук узелок со своими жалкими пожитками и почувствовала непреодолимое желание прилечь и поспать, однако мулатка ей не позволила. Нужно было познакомить ее с кухаркой и прочими слугами, показать, где хранится посуда и столовые приборы, где расположены прачечная, гладильня и дровник, куда выкидывать мусор и как работают камины.

Голос сеньоры из глубины дома прервал объяснения мулатки. У Исабель кровь застыла в жилах. Сердце сжалось от страха перед встречей с той, кто, судя по всему, отныне станет распоряжаться ее жизнью. Исабель охватило жгучее желание немедленно сбежать подальше отсюда. По-видимому, мулатка что-то почувствовала, потому что спросила, все ли в порядке; Исабель ответила, что все хорошо, стараясь незаметно вытереть брызнувшие фонтаном слезы. Ее пронзила мучительная тоска по своей деревне. Тем не менее она боязливо поинтересовалась, памятуя о принятом среди слуг Галисии обычае:

– Должна ли я встать на колени?

– Нет, здесь этого не требуют…

Они вошли в гостиную; то ли от усталости, то ли от туманящего мысли отчаяния, но девушке показалось, что все происходит во сне. Этот дом ничем не напоминал жилище владельца ее деревни, картина перед глазами была самым роскошным и прекрасным, что ей когда-либо доводилось видеть. Ее окружал сонм скульптур, витрины с украшенными драгоценными камнями часами, бархатные кресла с позолоченными подлокотниками, ковры, переливающиеся солнечными бликами хрустальные люстры, пианино и попугай с алым оперением, который сидел в огромной клетке и повторял незнакомые слова.

– Дон Кайетано очень хорошо о тебе отзывался…

Донья Мария-Хосефа дель Кастильо, супруга дона Херонимо Ихосы, была изысканной красавицей, но при этом любезной и деликатной; одевалась она просто, дома не носила украшений и драгоценностей, а светлые волосы собирала в незатейливый узел. Исабель слышала множество рассказов о хозяевах, которые обращаются со слугами хуже, чем с собаками, постоянно отчитывают их, ругают и могут даже ударить в присутствии гостей. Сейчас же, едва увидев свою госпожу, Исабель осознала, как ей повезло. Эта женщина составляла полную противоположность деревенской сеньоре – та смотрела на всех свысока.

– Какая ты худышка, дитя мое… – сказала дама теплым тоном. – Ладно, у нас ты будешь есть вдоволь.

Исабель робко кивнула головой.

Вмешалась мулатка:

– Я ей объяснила, что в ее обязанности входит накрывать на стол, приносить завтрак в спальни, поддерживать огонь в каминах и помогать вам одеваться и обуваться.

– В последнем нет необходимости, для этого у меня есть вы, – оборвала ее сеньора. Обернувшись к Исабель, она продолжила, глядя девушке прямо в глаза:

– Исабель, священник тебе объяснил, для чего именно мы тебя наняли?

– Нет, сеньора…

– Прежде всего, чтобы ты занималась моими детьми; их двое, и они скоро вернутся из школы. Мне говорили, что ты умеешь читать и писать…

– Буквы знаю немного.

– Может, в буквах и понимает толк, а вот на стол накрыть совсем не умеет, – перебила мулатка.

– Честно говоря… – Исабель пристыжено потупила взгляд.

– Ничего, научишься. Главное, чтобы ты занималась детьми, одевала их, водила в школу, играла бы с ними и заставляла читать и делать уроки. Для этого мы тебя и взяли.

– Да, сеньора…

– У тебя будет свободное время – по воскресеньям, с трех до семи.

– Хорошо, сеньора.

Теперь Исабель начала понимать: уроки грамоты с деревенским священником дали ей преимущество, позволившее выделиться из массы и заполучить это место. Она волевым усилием выкинула из головы мысль о том, что, возможно, пишет и читает хуже, чем сами дети. Ей вспомнилась мать, Игнасия, и девушка подумала, что та и сейчас, из другого мира, продолжает управлять ее судьбой.

Она обессилела от стольких переживаний, все здесь было другим и непривычным, и люди показались странными. Тяжелее всего было выносить отношение других слуг – оно колебалось между молчаливым укором и откровенным презрением. Бедные девушки, как и она сама, только приехавшие из деревни, находились на самой низкой ступеньке сложившейся иерархии. А то, что она обучена грамоте, только подбавляло жара в огонь неприязни. Намеренно проигнорировав слова доньи Марии-Хосефы, мулатка заставляла Исабель начищать пемзой железную кухонную плиту, пока она не стерла руки до крови; поручала щеткой и мылом скрести полы, научила наводить глянец на обувь и крахмалить белье, а также велела ей продемонстрировать свои способности к глажке. Когда Исабель, выжатая как лимон, надела черное платье с кружевным воротником и манжетами и белый передник, чтобы предстать перед хозяином дома, ее вновь охватило желание стремглав бежать в свою деревню. Но дон Херонимо Ихоса оказался столь же дружелюбен, как и его супруга:

– Здесь ты ни в чем не будешь нуждаться, дочь моя, – промолвил он отеческим тоном.

И Исабель снова захотелось плакать, на этот раз от признательности.

Позднее она познакомилась с детьми. Старшей, Марианне, исполнилось десять, а ее брату Гонсало – семь. Они были прекрасно одеты, хорошо воспитаны и жизнерадостны; ей не составило труда завоевать их дружбу. Достаточно было изобразить звуки, которые издают деревенские животные, чтобы дети покатились со смеху. Исабель обладала внушительным репертуаром и под конец порадовала слушателей гусиным гоготом, коровьим мычанием, щебетаньем птички, собачьим лаем и стрекотанием сверчка. Как же они отличались от ее собственных племянников! Их гладкая кожа светилась белизной, ростом они могли равняться с взрослыми жителями деревни. У них была великолепная правильная речь, они умели играть на фортепьяно, да и читали они лучше, чем сама Исабель, чего она и опасалась. Когда это выяснилось, казалось, родители вовсе этому не удивились и никак не стали укорять девушку. Напротив, они вручили ей целую стопку непереплетенных брошюр с популярными стихами, чтобы она совершенствовалась в чтении. По ночам, лежа в кровати, – оттуда была видна луна и краешек неба с бегущими облаками, – Исабель проглатывала их от корки до корки, включая даже объявления. Общение с господскими детьми не только оберегало ее от нападок других слуг – вскоре между ними зародилась настоящая сердечная привязанность. Девушка сжимала их в объятиях, целовала, всячески баловала, играла с ними в классики, в прятки и жмурки. По утрам она будила их к завтраку, подтягивала носочки, надевала форменные костюмчики, перчатки и шарфы и по затянутым предрассветным туманом улицам отводила в школу. По вечерам она резвилась вместе с ними, облачала их в пижамки, читала сказку на ночь и водила в уборную перед сном. Довольно скоро у них образовалась своя маленькая семья внутри большой.

7

Исабель научилась работать так сноровисто, что остальные слуги перестали обращаться с ней как с новичком. Ее главной защитницей стала кухарка – толстая веселая тетка с испещренным оспинами лицом, тройным подбородком и смеющимися глазами. Родом она была из деревни, соседней с деревушкой Исабель. Она заметила, что девушка совсем не бережет силы и не норовит при первой возможности переложить свою работу на других. Напротив, новенькая ко всему относилась с крайней серьезностью и ответственностью, чем славилась с малых лет. Ее скромный и дружелюбный нрав, нежность по отношению к господским детям, услужливость и преданность вскоре завоевали всеобщую благосклонность; не был исключением и сам дон Херонимо, который умел ценить подобные качества в людях.

Исабель быстро привыкла к сытой жизни. Как и прочие слуги, она кормилась остатками с господского стола. Кухарка заботилась о том, чтобы еды оставалось побольше. Конечно же, когда очередь доходила до Исабель, все успевало остыть, но девушка, памятуя о былых лишениях, жадно съедала все до последней крошки. При хорошем питании, когда над головой не висит угроза голода, она начала поправляться. Со щек сошел лихорадочный румянец, кожа посветлела, угловатые черты лица смягчись. Поначалу, выйдя на улицу, она смущалась при виде дам в юбках чуть повыше лодыжек, слишком коротких на ее вкус.

– Такова нынешняя мода, – сказала ей как-то портниха, ежедневно приходящая в их дом.

Она объяснила, что это в порядке вещей. Так же, как и носить нижние юбки – предмет, доселе девушке незнакомый.

– Кабальеро очень любят шелест юбок, – говорила швея с плутовским выражением лица, и Исабель всякий раз краснела.

Понемногу ее облик менялся: грудь увеличилась, а бедра округлились. Портнихе уже несколько раз пришлось расставлять ее форменную одежду; кроме того, она сшила девушке платье для прогулок из такой тонкой и невесомой материи, какую Исабель в жизни не видела. Прибавив в весе, она вытянулась, как ухоженный цветок, и начала привлекать внимание как осанкой, так и красотой.

Ла-Корунья благодаря своему стратегическому положению всегда кишела солдатами:

– Роскошная корма! Жаль, что я не моряк!

Комплименты так и сыпались, Исабель опускала глаза, щеки ее становились пунцовыми.

Этот город был слишком велик для нее; она терялась на его улицах, куда выходила лишь по самой неотложной надобности. По воскресеньям она предпочитала оставаться дома и играть с детьми, а не идти на прогулку. Ее пугали толпы народа и мужские заигрывания. Кроме того, она никогда не мерзла в доме семейства Ихоса, что могло считаться чем-то из ряда вон выходящим: тогда мерзли все, богатые – из-за скупости, бедные – из-за нищеты.

Постепенно она узнавала историю своего благодетеля. Говорили, что дон Херонимо, приехав из своего родного городка Медина-де-Риосеко в Кастилии, сразу же занялся импортом ржи, кукурузы и пшеницы; он ввозил их по морю из Сантандера и с юга Франции, чтобы облегчить царящий в Ла-Корунье голод.

– Это зерно, – рассказывала кухарка, – он продавал за гроши. Говорят, он на этом много потерял, вполне возможно, что так и есть. Но то, что он потерял в одном месте, – она потерла пальцы, словно пересчитывая купюры, – он с лихвой окупил в другом. Все эти люди оказались ему обязаны, он их держит в кулаке; мы уж не станем сообщать об этом властям, правда? И теперь он снабжает винами Рибейро[4], соленой рыбой и тканями всю Америку, от Филадельфии до Чили, а оттуда экспортирует какао и сахар. И все, заметь, возит собственными кораблями!

– Оборотистый господин, – подхватывал трубочист, который все вечера просиживал в компании кухарки; она всегда угощала его остатками вкусного кушанья или каким-нибудь лакомством.

Исабель не уставала благодарить Бога за эту редкостную удачу – попасть в дом человека, входящего в узкий круг избранных, который состоял из галисийских, баскских, каталонских и французских негоциантов.

– Все богачи приехали сюда одновременно, – продолжал рассказ трубочист, – ровно тогда, когда в тысяча семьсот семьдесят восьмом году поменяли законы и открыли порт для торговли с Америкой. Они тут же налетели, чтобы не упустить своего.

– Слышь, прекрати злословить! – возмущалась кухарка. – Кто оплатил ремонт Башни Геркулеса? Кто строил дорогу в Мадрид? Корниде, Баррие и наш хозяин. Так что перестань говорить гадости, завистник!

– Это я-то завистник? Нет уж, это они завидуют королевским министрам, дворянам, городским советникам…

Вся Ла-Корунья знала, что дону Херонимо пришлось ехать в Вальядолид, чтобы начать хлопотать о получении дворянского звания; ему предписывалось доказать, что в жилах его предков «не текла дурная кровь мавров, евреев или какой-либо другой секты, порицаемой Святейшей Инквизицией». Купеческая элита страстно желала примкнуть к аристократии Ла-Коруньи, а это на деле оказывалось весьма непросто, ибо зависело только от чистоты крови, а не от богатства или деловой хватки.

Даже через год городской жизни Исабель редко пользовалась своим свободным временем по воскресеньям; гулять она отваживалась лишь тогда, когда кто-нибудь из служанок или кухарка звали ее с собой. Прихорошившись и нарядившись в сшитое портнихой выходное платье, Исабель преображалась: узкую талию подчеркивал облегающий крой, волосы убраны под яркий платок, плечи укутаны мантильей; осанка гордая, походка решительная. Она казалась девушкой без возраста – раскрывшийся цветок, источающий невинную чувственность. Однажды она приняла предложение другой служанки поучаствовать в большом ежегодном празднике – крестном ходе в честь Спасения от Пороха. Два века назад взрыв порохового склада унес жизни двухсот человек; с тех пор потрясенные бедствием жители Ла-Коруньи устраивают шествие, вознося свою благодарность за то, что жертв не оказалось больше. Ла-Корунья жила, подчиняясь ритму своих традиций, чуждая гудевшему по всей Европе звону революционного набата. Под моросящим дождиком, вдыхая запах ладана и дым свечей, обе девушки присоединились к процессии – нескончаемому потоку жителей, распевающих молитвы; кто-то веселился, будто пьяный, кто-то брел, словно дремал на ходу. Казалось, здесь собрался весь город: военные, писари, лекари, ремесленники, рабочие из шляпных и швейных мастерских, крестьяне, каменщики… и все с семьями. Вдруг Исабель заметила в толпе кающихся и страждущих какого-то военного в сверкающем мундире. Много раз впоследствии она задавалась вопросом – привлекла ли ее внимание форма или ее владелец. Но в тот момент она не могла глаз оторвать от этого солдата, который на голову возвышался над всей толпой. Он был смуглым, прядь черных волос падала на лоб; пышные бакенбарды придавали ему сходство с рысью. Довершали картину орлиный нос, ослепительная улыбка и живые глаза, с любопытством поймавшие взгляд Исабель.

– Кто это такой? – спросила она у подруги.

– Даже и не смотри в его сторону, – ответила ей служанка и так сильно потянула Исабель за рукав, что она сразу потупила взор.

Но она просила о невозможном… Как было отвести взгляд от этого алого мундира со стоячим воротником, белых кюлотов, шапки с красной кокардой, кожаной перевязи, подсумка из черной телячьей кожи и туфель с металлическими пряжками? И девушка решила поступить так, как хочется: она гордо подняла голову, откинула мантилью и улыбнулась незнакомцу, послав ему «сладкий взгляд», в чем ее упрекнула потом служанка. Исабель сама удивилась, что ей хватило смелости на подобное поведение. Вероятно, в тот самый миг она поверила, что это неотвратимый и неизбежный знак судьбы, отразившейся в блестящих золотых пуговицах мундира.

– Такие, как он, только и делают, что ищут приключений, – сказала подруга. – Веры им ни на грош…

Исабель молчала. Но ее «сладкий взгляд» явно был приглашением к флирту.

8

Исабель быстро забыла этот эпизод, вернувшись к привычному жизненному распорядку. Священник, благодаря хорошо отлаженной системе сообщения между приходами, регулярно поставлял новости из ее родной деревни. Некоторые хорошие – как, например, то, что сестра Франсиска вышла замуж за соседа, с которым дружила с детства; другие – плохие, как та, что у отца рецидив воспаления легких, и он не встает с постели. Когда господские дети засыпали, Исабель садилась писать письма семье, представляя себе, как падре читает их вслух отцу или брату с сестрой. Тогда ей чудилось, будто она дышит ароматным воздухом полей, будто ощущает кожей холод деревенских ночей. Она скучала по семье, но вовсе не испытывала никакой тоски по прежней жизни. Особенно с тех пор, как солдат в ослепительной униформе, к ее изумлению, вновь появился на ее горизонте. «Позвольте вам помочь», – попросил он, пока она старалась наполнить кувшин водой из источника. Она сразу же его узнала; более того, она узнала бы его из тысячи. Не давая ей времени ответить, солдат наклонился так близко к Исабель, что она смутилась. Его запах – земли и выделанной кожи – навсегда отложился в памяти девушки. Она не успела согласиться, да и нужды не было, так как солдат уже тащил кувшин.

– Меня зовут Бенито Велес, я вас видел недавно на празднике Пороха, и с того дня не перестаю думать о вас… А вас как зовут?

Исабель пробормотала свое имя.

– Самое прекрасное имя на свете! – произнес он убежденно, с андалузским акцентом. И прибавил: – Я из Гранады…

Этот мужчина был искусным ухажером. Говорил он бархатным голосом, с таким выражением, словно знал ее всю жизнь и словно их встреча была предопределена свыше. Он пожирал ее взглядом и даже осмелился поправить развязавшийся головной платок.

– Разрешите, я помогу, дитя мое… – Он воспользовался случаем и провел указательным пальцем по щеке Исабель, очень медленно и нарочито дерзко. – Ну какое же милое личико…

Исабель, оцепенев от страха и восторга, сглотнула. По спине побежали мурашки. Не то что бы она не знала, что ответить, она просто потеряла дар речи. Ей не приходилось сталкиваться с подобными юношами – такими смелыми, языкастыми и беззастенчивыми, в корне отличавшимися от тех немногих, с кем ей довелось иметь дело: те ухаживали чинно, всем своим видом демонстрируя сдержанность и кротость. Этот же был воплощением страсти, огня. Он служил капралом в роте стрелков Пехотного полка Кастилии номер шестнадцать, недавно созданной герцогом дель Инфантадо части Королевской армии, предназначенной для защиты Испании от революционного пыла французов.

– Но я воюю не потому, что мне это по душе, – уточнил Бенито. – Когда начался призыв, семья заставила меня пойти в армию. Сам-то я хотел сбежать, потому что мечтаю об Америке…

Правда слегка отличалась от изложенной версии: его семья была слишком бедна, чтобы заплатить и тем самым избавить сына от службы. Напротив, они считали армию благом, поскольку становилось одним ртом меньше, – в семье было десять детей.

– В Америке, – вещал он, глядя на горизонт, – не надо ни перед кем гнуть шею, ты можешь упасть, а потом подняться и начать все сначала; последний бедняк способен выбиться в люди.

Казалось, ему все известно о почтовых кораблях, курсирующих от Ла-Коруньи до Буэнос-Айреса: они перевозили галисийских крестьян, которые вознамерились колонизировать Рио-де-ла-Плата. Он говорил о Новой Испании, о Кубе или Перу с таким обилием деталей, будто ему самому довелось отведать изысканно-свежий вкус маракуйи, торговать изумрудами в Картахене-де-Индиас или запросто общаться с самыми сливками креольского общества. Описывал города из чистого золота, затерянное в лесах царство амазонок, полные драгоценных слитков повозки, исцеляющие все болезни воды… У него не было ни малейших сомнений в том, что человек вроде него сможет без труда сколотить состояние на тамошних богатствах.

– Но к чему эти мечты, если мне не с кем разделить их? – вопрошал он, пристально глядя в глаза Исабель. – Надо скрыться, бежать подальше от хаоса войны. Смотри, что происходит во Франции… И здесь тоже все рухнет к чертям.

Исабель завороженно слушала своего нового знакомца, прилагая немалые усилия, чтобы понять его. До того ей не доводилось встречать такие слова, как «океан», или «индеец», или «континент». Ей казалось, что человек, говорящий с такой уверенностью и с таким знающим видом, никак не может ошибаться. Особенно она уверилась в этом тогда, когда кавалер признался торжественным тоном, что он не хочет ехать один; он хочет создать семью с девушкой, которая лишила его сна с той секунды, когда их взгляды пересеклись во время крестного хода. Это он сообщил в их третью встречу. Также он сознался, что знавал других женщин, но ни одна из них не могла сравниться с Исабель.

Исабель же просто таяла, слушая эти речи, поскольку не привыкла занимать центральное место в чьих-нибудь мыслях. Ей не хватало смелости задавать вопросы, чтобы, не дай бог, не затуманить волшебное стекло, через которое ее солдат взирал на реальность. Намного приятнее было подпасть под власть этого чудесного сновидения, чем ставить под сомнение быстроту и силу обуревавших кавалера чувств. «Он весь пылает, – думала она, – и это любовь». Рядом с ним она не шла, а плыла на облаке. Вместе с ним Исабель забывала обо всем, о своем месте в мире и даже о времени. Рука об руку с ним она ощущала свою завершенность, ее переполняло счастье, которое она затруднилась бы определить. Она постоянно думала о нем – когда делала уборку, стирала или подавала на стол. Только с детьми ей удавалось прогнать его из мыслей, да и то ненадолго.

Канули в прошлое времена, когда ей не хотелось выбираться из дома по воскресеньям; сейчас Исабель считала часы до долгожданной встречи со своим капралом. Она до предела затягивала талию на платье, которое теперь стирала мылом с ароматом роз, заплетенные косы украшала бантами и на свидания одалживала бусы у кухарки, которая между тем напевала, помешивая пучеро[5]:

– Красавица-дочка, не стоит влюбляться, словам кавалеров нельзя доверяться.

До этого момента весь любовный опыт Исабель ограничивался тем, что она позволяла себя трогать соседскому сыну, когда они кувыркались на пшеничном поле; а чуть позднее играли в свадьбу, изображая супружеские утехи – мальчишка ложился сверху, они елозили по соломе, но при этом не раздевались. Игра всякий раз останавливалась, когда она, чувствуя вину за вспыхнувшее жгучее желание, вскакивала, застегивала пуговицы и отряхивала с юбки прилипшие сухие стебельки.

С Бенито все было иначе. Ни чувство вины, ни стыд, ни боязнь пересудов не в силах были сдержать пожиравший ее любовный жар. Но при этом она оттолкнула капрала, когда он попытался поцеловать ее в губы одним ветреным вечером во время прогулки около Башни Геркулеса. Ей надлежало показать, что она приличная девушка, несмотря на то, что она мечтала о ласке; как же ей тяжко это далось! На второй попытке она сдалась, прикрыла глаза и чуть не умерла от наслаждения, которое доставил ей поцелуй, самый великолепный из всех, что она пробовала. Но дальше уступать она не собиралась, поскольку от деревенских подружек знала, что лучший способ заполучить мужчину – это отказывать в вольностях, как бы он ни развлекал тебя стихами и речами, как бы ни очаровывал комплиментами и словами любви, когда провожает ночью с ярмарки домой, с шутками и прибаутками.

9

Вся Испания уже много десятилетий переживала драму «подати кровью»[6], эта мрачная тень витала над целыми поколениями молодых людей. В городе Аликанте, когда Франсиско Хавьер Бальмис и Беренгер достиг семнадцатилетнего возраста, его имя выпало в рекрутской жеребьевке как принадлежащее к «первому классу податного населения». «Податной» означало определенное социальное положение, связанное не столько с богатством, сколько с обязанностью оплачивать некий вид персонального налога или же просто отправляться на военную службу – пресловутая «подать кровью». Особый разряд составляли льготники – привилегированный класс, получавший освобождение либо в силу отношения к дворянству или духовенству, либо королевской милостью. К таким льготникам относились пятьсот тысяч идальго, а также все те, кто удостаивался обращения «ваша светлость», включая судейских. В конторе Городского совета Франсиско измерили – пять футов, три дюйма и четыре линии, то есть один метр шестьдесят сантиметров – и занесли в призывной список. Впав в отчаяние от перспективы попасть в рекруты, Бальмис осознал, что, несмотря на многие годы учебы и принадлежность к очень уважаемой в городе семье, сам он находится на низшей ступени социальной иерархии. И это стало первым звеном в цепочке жизненных разочарований.

Молодой Бальмис, нареченный при рождении именем Франсиско Хавьер в честь святого, в день памяти которого он появился на свет третьего декабря 1753 года, отличался крепким телосложением, невысоким ростом; из-за нервного тика он периодически моргал, и особенно часто, когда волновался. Больше всего его привлекали учеба, чтение и научные исследования. Жизнь на свежем воздухе и физические упражнения были не для него: бегал он неуклюже, ему недоставало ловкости, и в детских играх он всегда служил всеобщим посмешищем. Он с ужасом представлял, как его станут третировать в армии; страх усугублялся тем, что теперь он уже не сможет искать убежища дома.

Бальмис происходил из семьи, члены которой – отец, дед, дядя и шурин – принадлежали к цеху цирюльников-хирургов-кровопускателей[7]. Он провел счастливое детство под крылом у заботливой матери в окружении большой и дружной семьи. Дом был всегда полон пациентов: приходили полечиться, поставить пиявки, просили отца или деда зашить рану. Больше всего маленький Франсиско любил играть в ассистента – раскладывать инструменты и перевязочные материалы и по мере надобности подавать отцу необходимое. Многие пациенты возвращались с презентами – горшочек меда, корзинка мушмулы, головка сыра, – чтобы выразить свою благодарность за исцеление. Так, мало-помалу, Франсиско начал проникаться семейным призванием, в чем немалую помощь составила его феноменальная память на даты и факты.

«Наша работа – помогать людям», – говаривал его дедушка. Эта фраза запечатлелась в мозгу мальчика; он мечтал спасать людей, как делали его отец, дед или семейство Матайш – еще одна династия хирургов, близкие друзья Бальмисов. Они жили неподалеку, и их дети играли вместе с Франсиско еще до того, как в нем вспыхнула пламенная страсть к медицине. Вскоре его перестали интересовать сверстники, он предпочел общество взрослых. Спасение человечества – удел героев, и Франсиско возмечтал стать героем хирургии. Поскольку ему довелось присутствовать при бессчетном количестве операций у себя дома или в доме семьи Матайш, с самого детства он привык к виду рассеченных мышц, крови, перерезанных, словно обычные трубки, вен, гнойных абсцессов, удаляемых одним взмахом скальпеля. Все это его не пугало, а напротив, подстегивало и без того жгучий интерес к сложному устройству человеческого организма.

– Отец, почему у этого человека здесь отек? А почему ты сначала зашиваешь, что, нельзя все это вычистить?

– Сынок, молчи, не отвлекай меня.

– А для чего нужна селезенка?

Он задавал столько вопросов и с таким занудным педантизмом вникал в каждую мелочь, что выводил из себя отца, дедушку и мать.

– Детка, не капризничай. Пойди, погуляй на площади.

Мать беспокоило то, что ее сын предпочитает общество взрослых детям своего возраста. Ей говорили, что маленький Франсиско Хавьер любит всегда выигрывать и старается заставить других соблюдать установленные им правила. Поэтому всякий раз общение со сверстниками заканчивалось безрадостно, к тому же они глумились над его нелепой манерой завязывать шнурки. С площади он всегда возвращался в слезах после очередной стычки. Мальчик закрывался у себя и читал книги по медицине; он был способен долгие часы сидеть, погрузившись в собственные мысли и покачиваясь, как замученная кляча. Едва заслышав шаги пациента, он тотчас же бежал к отцу. Если случай не поддавался лечению, что случалось нередко, отец отвечал на вопросы мальчика следующим образом:

– Если ты не в силах исцелить – помоги; если не можешь помочь – утешь; а если и это не получается – просто будь рядом.

Существование семейств Бальмис и Матайш, как и всех людей, живущих своим умом и своим трудом, было пропитано гуманистическими идеями века Просвещения. Юный Бальмис начал изучать латынь и гуманитарные науки – предметы, обязательные для начинающего хирурга, таких студентов называли «латинскими хирургами»[8]. В шестнадцать лет он сдал экзамены по латыни и двухгодичному курсу философии и добился места практиканта в Королевском военном госпитале в Аликанте. Ни на миг он не расставался с мечтой прославиться благодаря своему служению человечеству.

Как хорошего студента, его ожидало многообещающее будущее. А настоящее казалось приятным и бесхлопотным с тех пор, как Хосефа Матайш, старшая дочь в семье родительских друзей, призналась ему в своих чувствах. Она была семью годами старше, не слишком обаятельная внешне – с вытянутым костлявым лицом; до того Хосефа совершила несколько безуспешных попыток обзавестись мужем, но при этом отличалась острым умом, бойким языком и необычной для девицы образованностью.

– Я хотела сказать… У тебя всегда такие ясные мысли, такой решительный настрой, что… что… – Он никак не реагировал. Хосефа продолжала: – Ну посмотри же мне в глаза. Хоть разочек…

Бальмису всегда было сложно понимать чувства других людей. Хосефа вспомнила, как его мать говорила о сыне: «Этому ребенку все как с гуся вода!» Но он был чистым, простодушным и бесхитростным. Ему пришлось сделать над собой сверхчеловеческое усилие, чтобы посмотреть Хосефе в глаза, и тут она быстро поцеловала его в губы, примерно так, как тореро наносит молниеносный удар шпагой. Когда поцелуй закончился, казалось, Бальмис не испытал ни малейшего удовольствия от подобного сюрприза; вид у него был такой, словно он только что произвел рутинный осмотр ротовой полости очередного пациента. «В этом его очарование», – подумала Хосефа и потащила Бальмиса на танцы; там она, прямая как палка, позволила ему вести себя, он же на каждом шагу спотыкался, ибо от природы был неуклюж, а что касалось музыкального слуха, ему явно медведь на ухо наступил.

Однако, если отрешиться от танцев, в остальном Бальмис завораживал ее своей ненасытной любознательностью, распространявшейся в основном на все, что прямо или косвенно было связано со здоровьем. Если они гуляли по лугам, он интересовался исключительно целебными растениями; из всех магазинов отдавал предпочтение аптекам, причем так надолго застывал перед строем баночек и бутылочек, что Хосефе приходилось за руку оттаскивать его от прилавка, потому что сил не было терпеть всю эту скуку. Подобная связь находила объяснение: оба принадлежали к одному и тому же миру, практически были членами одной семьи. И к тому же по ночам Хосефа забывала об условностях и давала полную волю своей необузданной тяге к постельным утехам. Будь то на пляже или под каким-нибудь случайным навесом, она тут же втягивала Бальмиса в любовные игры. Не было ни единой позы или трюка, которые бы она не испробовала с полной самоотдачей, словно страшась в один прекрасный день остаться без этого жизненно необходимого эликсира. К плотской любви, как, впрочем, и ко всему окружающему миру, Бальмис относился исключительно с позиций врача-клинициста. Ему удавалось получить наслаждение, но лишь после того, как он ощупывал, осматривал и исследовал пальцами самые укромные уголки тела своей спутницы. Казалось, будто ему требуется обезопасить территорию, прежде чем ступить на нее. Помимо того, он использовал этот опыт, чтобы расширить свои познания о человеческом организме. Бальмис никогда ничего не делал просто так.

По утрам он в изнеможении добирался до своего места работы практикантом при главном хирурге больницы, чтобы, по сути дела, продолжить заниматься тем же самым – изучать тайны человеческого тела. Там он научился пускать кровь, ставить банки и пиявки, удалять зубы.

– Неправильно объединять хирургию и ремесло цирюльника… – сказал он однажды главному хирургу.

– Почему это?

– Потому что хирург – это намного больше, чем просто цирюльник. А нас, хирургов, считают работниками ручного труда.

– Как и лекарей, делающих кровопускания.

– Но я хочу работать головой, как доктора медицины.

– Тогда тебе придется много учиться.

– Это мне и нужно.

Потому-то для Бальмиса результат жеребьевки и последующий призыв в армию означал крах карьеры и провал всех жизненных планов.

– Я не против армии, – говорил он своему начальнику, который его прекрасно понимал, – как я могу быть против, если работаю в военном госпитале?

– Я знаю, ты просто не хочешь быть пушечным мясом.

Его семья, как и многие другие, с печалью переживала этот призыв в армию; они боялись, что больше не увидят сына, если его отправят на поле боя. Чтобы избежать рекрутского набора для своих сыновей, родственники прибегали к самым разным уловкам, включая подкуп и подлог. Власти тоже принимали участие в этом обмане, особенно если призывали кого-нибудь из членов их собственной семьи. Самым распространенным видом ухищрений был подкуп чиновника, ответственного за измерение роста; немудрено, что однажды в списках появилась деревня, где все юноши не превышали ростом ста сорока сантиметров, то есть официально все были карликами[9].

При участии отца Бальмису удалось получить освобождение от первого призыва. В качестве аргумента он привел свою работу врача-практиканта в Королевском военном госпитале и то обстоятельство, что он «является единственным сыном и кормильцем отца-инвалида, не имеющего иных средств к существованию». Но в будущем ему грозил новый рекрутский набор.

10

Мечты Бальмиса о смене сословного положения и медицинском образовании разбились о заинтересованность армии в его персоне; в 1773 году его признали годным к вступлению в Королевское войско. И вновь судьба была на его стороне. Медицинский осмотр производили врач и хирург, которым оказался отец Хосефы. Заключение, подписанное Томасом Матайшем, гласило: «Проведенное специалистами обследование показало, что кандидат страдает ревматизмом и близорукостью, что не позволяет ему полноценно практиковать ремесло кровопускания, и посему он освобождается от призыва».

Его опять вычеркнули из списков, но ненадолго. Через несколько месяцев из комендатуры Валенсии прибыло уведомление: его снова включили в призывной список, признав сомнительным предыдущее заключение. Начиная с этого момента, Бальмиса могли объявить уклоняющимся от службы и даже посадить в тюрьму. Один из братьев Хосефы, друг детства Франсиско Хавьера, оказался в таком же положении. Обстановка в Аликанте накалилась до предела, не проходило и дня, чтобы молодые парни не устраивали беспорядков из-за очевидной несправедливости «подати кровью». Повсюду вспыхивали бунты и мятежи. И, конечно же, расцветали обман и плутовство; каждый изощрялся как мог, чтобы уклониться от службы. Бальмис старался не бывать дома на случай, если за ним придут, и на время переехал к своим родственникам в Мучамель, деревушку неподалеку от города. Хосефа навещала его каждый день – встречи уже стали рутиной в их бесконечном жениховстве, – и именно она предложила ему лазейку для спасения:

– А почему бы нам не пожениться?

Бальмису стукнуло двадцать, ей – двадцать восемь. Для нее он был последним шансом. Все предыдущие попытки вступить в брак не достигли успеха, и она не могла себе позволить, чтобы и эта закончилась провалом. Для него женитьба означала окончательное освобождение от армии, дальнейшую учебу, осуществление амбиций и достижение мечты. Весьма быстро ему удалось убедить себя в том, что физическая привлекательность или страсть вовсе не являются непременными условиями при создании семьи. Родители не стали вмешиваться: хотя разница в возрасте и вызывала удивление, они понимали, что родственная связь двух самых влиятельных семей хирургов спасет жизнь их сыну; да и Хосефу, в конце концов, они привыкли считать почти дочерью. Таким образом, тридцатого марта 1773 года молодые заключили брак в приходской церкви Санта-Марии в Аликанте.

Через месяц Бальмис написал письмо в рекрутскую контору, хлопоча об отзыве предписания и своем исключении из призывного списка. «Заявитель освобождается от рекрутской жеребьевки на основании своего семейного положения. Хотя его брак и был заключен уже после выхода Королевского указа о призыве, это произошло без злого умысла заявителя и не по его воле, а по судебному ходатайству Хосефы Матайш…» Наконец, восьмого июля было вынесено решение, согласно которому Франсиско Хавьер Бальмис получал полное освобождение от армейской службы.

Через два года Хосефа забеременела. Когда она была на пятом месяце, Бальмис заявил, что отправляется на войну.

– Как это? – возмутилась она.

– Мне нужно практиковаться, чтобы сдать экзамен на звание хирурга. Преподаватели предложили мне приписаться к полевому госпиталю, который входит в состав морской экспедиции под командованием генерала О’Рейли[10].

– Всю жизнь боролся, чтобы освободиться от службы, а именно сейчас тебе приспичило идти в армию?

– Служить врачом – это совсем не то же самое, что простым солдатом. Никакого риска, говорят, это будет что-то вроде военной прогулки.

– Военная прогулка! И ты поверил…

Бальмису исполнилось двадцать два, он мечтал о славе, верил в непобедимость испанской армии и чувствовал себя в безопасности, потому что относился к тыловым войскам.

– Через месяц снова буду дома, – пообещал он.

Они собирались высадиться в Алжире, чтобы раз и навсегда покончить с берберскими пиратами, постоянно устраивавшими набеги на побережье Испании. Он навсегда запомнит, с какой скрупулезностью готовил хирургические инструменты в каюте корабля, служившей лазаретом: троакар, трепан, пилу с запасным лезвием, щипцы и зажимы, скальпель, иглы, кюретки[11], зонд, ланцеты… Бальмис обстоятельно готовился к тому, чтобы принимать раненых в идеальных условиях. Все сверкало чистотой, включая половые доски.

Но начался бой, и разверзся хаос. Испанская армия в течение нескольких месяцев трудилась над подготовкой и оснащением кораблей, но никак не озаботилась изучением сил врага, а они оказались куда более многочисленными и лучше организованными, чем было принято считать. Скоро начали прибывать лодки с ранеными. Бальмис заметил, что никто не подумал, каким способом доставить на борт самых тяжелых, и взял инициативу в свои руки.

– Берите гамаки и веревки, кладите раненых и поднимайте!

Количество пострадавших было столь велико, что не хватало ни гамаков, ни веревок. Помещение маленького госпиталя быстро наполнялось жертвами этой «прогулки». Кровь лилась ручьем, воздух сотрясали жуткие вопли, а умерших тут же бросали в море, без саванов и прощальных пушечных залпов. Разве отец его не предупреждал, что боль и заражение, особенно гангрена, – злейшие враги медиков? От него Бальмис научился тому, что в основе всего лежит повышенное внимание к гигиене, но как можно этого добиться среди крови, гноя, грязи, нечистот и боли? Через несколько часов каюта превратилась в чудовищное скопище живых и мертвых. Несмотря на то, что события застали его врасплох, Бальмису удавалось сохранять поразительное хладнокровие.

– Поскольку мы не можем лечить сразу всех, – велел он своим помощникам, – нужно сразу отсеять тех, кто ранен в живот, – они все равно погибнут от заражения.

– И что нам делать?

– Ампутируйте, дурачье, ампутируйте!

Это считалось самым надежным средством спасать жизни от угрозы кровотечения.

– Накладывайте жгуты, тампонируйте раны, зажимайте сосуды! Быстрее, времени нет!

Бальмис прижигал культи железными щипцами, которые он прокаливал в стоявшей в углу печке. Вопли этих солдат навсегда впечатались в его память. Позже начали прибывать раненые офицеры, и стал понятен масштаб поражения испанской армии. Первым привезли майора Бернардо де Гальвеса[12] – это была очень известная фигура; уроженец Малаги, он получил чин лейтенанта в шестнадцать лет за участие в войне с Португалией и дослужился до звания капитана Королевского войска за успехи в кампании против апачей в Новой Испании. Герой армии, он пережил множество тяжелых ранений, а сейчас лежал перед Бальмисом, скорчившись от боли; в его ноге зияла открытая рана, через которую толчками вытекала кровь.

– Дон Бернардо, не бойтесь, я здесь, чтобы спасти вас.

Бальмис не мог начать лечение, не облегчив муки страдальца. В то время набор средств для обезболивания был крайне скуден: мандрагора не всегда приносила желаемый результат, опиум было тяжело дозировать; помогали гашиш и несколько добрых глотков водки, но их под рукой не оказалось. Бальмису пришлось прибегнуть к самому эффективному, но вместе с тем самому рискованному способу: он схватил обломок весла и ударил Гальвеса по голове, отчего тот потерял сознание.

– Скорее, надо прижечь до того, как он очнется!

Ему до мяса прижгли культю каленым железом. Когда Гальвес пришел в себя, он едва слышным голосом обратился к Бальмису:

– Я вам безмерно признателен, юноша.

– Это вы про удар по голове?

Гальвес попытался улыбнуться, но лицо его тут же исказилось от боли. Он и представить себе не мог, что Бальмис спрашивал вполне серьезно, ибо ирония была ему глубоко чужда. Точно так же он не понимал, почему его благодарят за работу. И в тот момент Бальмис даже не догадывался, что удар по голове Гальвеса окажется судьбоносным.

Когда генерал О’Рейли дал сигнал к отступлению и стали известны потери, Бальмис окончательно разуверился в воинской славе: пятьсот человек убитыми и две с половиной тысячи раненых – слишком много крови, пролитой напрасно. Во всем этом не было ни доблести, ни чести, один только позор. Беспомощность перед лицом огнестрельных ран, отчаяние от неспособности облегчить страдания и спасти больше жизней повергли Бальмиса в глубочайшее уныние. «Как скудны возможности военной хирургии», – думал он, понуро качая головой, как всегда делал, когда его обуревала тоска.

После поражения флот вернулся в Аликанте; город сразу же превратился в гигантский полевой госпиталь. Никто не понимал, как столь мощная экспедиция, которую так долго подготавливали, могла быть разгромлена за считаные часы. Люди бросали на раненых презрительные взгляды и не отказывали себе в издевательских комментариях:

– Отправлялись за славой, а теперь топят нас в дерьме!

Когда Бальмис вернулся к своей работе в Военном госпитале, начальство высоко оценило его заслуги.

– Вы отличились способностью принимать ответственные решения, быстрой реакцией и неутомимостью во время боя, – сказали они.

Также о нем вспоминали как о человеке, спасшем Гальвеса, который, в свою очередь, получил звание подполковника.

Рождение сына, нареченного при крещении в церкви Святого Николаса именем Мигель Хосеп, помогло развеять чувство унижения, поселившееся в душе Бальмиса после поражения. Он начал хлопотать о получении официального звания хирурга и, прихватив с собой рекомендации докторов, отправился в Валенсию для прохождения экзаменов перед Королевской квалификационной комиссией, высшим органом здравоохранения.

Вернувшись в Аликанте, он задумался о переоценке своей жизни: действительно ли он хочет остаться в этом городе?

– Мама, я легко получил аттестацию, теперь я военный хирург.

Мать сжала его в объятиях.

– Ты уже превзошел своего отца, дорогой, – нежно молвила она, проводя рукой по копне всклокоченных волос сына. – Пришла пора сменить его, как он сменил твоего дедушку, правда?

Бальмис мягко отстранил ее.

– Мама, мир велик.

– Ты уже не хочешь работать хирургом?

– Не знаю, что и делать. Я мог бы остаться в Аликанте и практиковать, это было бы проще всего, но я хочу дальше делать карьеру военного хирурга – стать старшим хирургом, а потом, возможно, и получить чин королевского хирурга. Я хочу быть врачом, трудиться умом, а не руками.

– Это трудный путь, дитя мое. Здесь у тебя обеспеченная жизнь, жена, сын.

– Да, конечно, но мне нравится испытывать новые лекарства, открывать способы лечения, изучать болезни, экспериментировать.

– В этом ты ничуть не изменился. Но как ты собираешься оплачивать занятия медициной? Отец не сможет тебе помогать, ты же знаешь…

– Да, знаю…

У Бальмиса душа была не на месте. Он разрывался между двумя возможностями: остаться в Аликанте или же вступить в соответствующий полк и продолжить учебу, которую отец оплачивать не мог. Ему исполнилось двадцать три; его вели непоколебимая тяга к медицине и немалые личные амбиции – он мечтал подняться по социальной лестнице, навсегда вырваться из тесных рамок податного сословия. Через несколько дней он вернулся к матери с известием:

– Хосефе я еще не говорил, но врачи из моего госпиталя похлопотали, чтобы меня взяли в корпус Военно-санитарной службы. Говорят, заслуг у меня более чем достаточно. Я уже жду направления.

Ему выпала служба в полку Саморы, который в ту пору намеревался организовать сухопутную блокаду Гибралтара.

– Перестань плакать, Хосефа. Обещаю, что скоро вернусь из Альхесираса.

– Поклянись, что никогда нас не бросишь.

– Клянусь своей матерью.

Но Хосефа ему не поверила. Она успела хорошо изучить его безразличие к людям и всепоглощающую страсть к медицине. Помимо того, в ее сердце не угасла грызущая тоска с тех пор, когда ее покидали другие женихи. Она выплакала все слезы, ибо в душе понимала, что Бальмис – очередной мужчина, выскользнувший у нее из рук.

11

По вечерам, во время прогулок по Ла-Корунье под крытыми галереями квартала Пескадерия, Бенито Велес пытался уговорить Исабель:

– Ну-ка, скажи, где твой хозяин сколотил состояние?

Она пожимала плечами. Тогда он сам отвечал:

– В Америке, точно не здесь. Америка – для таких, как мы, для тех, кто не боится рисковать…

– Ну ты и нахал! Сравниваешь себя с моим хозяином?

Гранадец совершенно не стеснялся ставить себя на ту же высоту, где обретались самые именитые горожане.

– Я только хочу сказать, что в этой жизни все возможно.

Для него не существовало непреодолимых препятствий и недостижимых целей. Этот же энтузиазм и уверенность в своих силах он внушал и Исабель, которая так нуждалась в чьей-нибудь любви и участии. Отсюда до предложения руки и сердца оставалось не более шага, который капрал и преодолел в свойственной ему непосредственной шутливой манере:

– Мы с тобой поженимся, сядем на кораблик…

– Да ладно тебе… Любви солдата нет веры… – отвечала она со смехом.

– Через пару лет вернемся, купим себе дом в верхнем городе… Или ты собралась всю жизнь в служанках провести?

Воцарилось молчание, и через какое-то время он произнес:

– Разве не говорится, что лучше черту служить, чем в служанках ходить?

Эта поговорка была популярна, и Исабель не раз уже ее слышала. Она задумалась. Нет, подобной участи она не желала. Работа служанки – это необходимая ступенька, чтобы вырваться из деревенской нищеты, но уж никак не окончательная цель. Все девушки стремились выйти замуж, и тогда большинство из них увольнялись. Выйти замуж, завести детей, обустроить свою собственную жизнь, а не взятую взаймы. Этот мужчина умел придать смысл ее существованию.

Поэтому Бенито превратился для Исабель в настоящее наваждение. Для деревенской девушки, оказавшейся в городе без семьи и без друзей, он воплощал спасательный круг, яркий луч, который освещал ей путь, затмевая маяк Башни Геркулеса. Он постоянно присутствовал в ее мыслях, она замечала его в рыночной толпе даже тогда, когда его там не было, просыпалась по ночам в полной уверенности, что он ждет ее под окном. Чтобы сократить вечность от воскресенья до воскресенья, солдат подлавливал Исабель за углом, когда она шла за детьми или за водой к источнику, как в первый раз. Это были мимолетные свидания, такие призрачные, что порой Исабель сомневалась, уж не порождение ли это ее буйного воображения. Иногда Бенито показывал ей краешек конверта, в котором он оставлял на каменной кладке прядь волос, цветок или, как случилось однажды, официальное предложение руки и сердца. Взволнованная и встревоженная, Исабель вернулась в дом, не зная, что и думать; в растрепанных чувствах она принялась машинально пересчитывать столовые приборы, менять воду в вазах, накрывать на стол и мыть оконные стекла.

Ответ она дала через несколько дней, когда они сидели на волнорезе и наблюдали за хлопотливой суетой кораблей в бухте. Ей подумалось, что в мире нет никого, кто бы так нуждался в спутнике, как он, чтобы осуществить свои грандиозные планы; с другой стороны, ей самой он был нужен, как воздух, и поэтому сказала «да». Если уж проводить остаток дней в услужении, то она предпочла бы заботиться о муже, способном подарить ей детей и обеспечить достойную жизнь, чем стараться ради чужих людей, как бы нежно она к ним ни относилась. Так что они стали еще одной парочкой, которые гуляют воскресными вечерами по парку или по проспекту, воркуют о завтрашнем дне и выбирают имя для будущих отпрысков, не обращая внимания на хулиганский шепот какого-нибудь прохожего:

– Не к лицу служанкам шляться по гулянкам…

Четких планов будущей свадьбы у них не было, так как не было и денег. Оставалось лишь тешить себя иллюзиями некоего совместного будущего в каком-нибудь уголке обширной Испанской империи, где жизнь окажется слаще, чем в дождливой и нищей Галисии. В те дни Исабель не ценила своего счастья. Оно стояло в том же ряду привычных вещей, как обедать каждый день и не мерзнуть от холода.

Большая часть разговоров сводилась к нелепым фантазиям о будущем величии Бенито Велеса; на свой день рождения он настоял, чтобы Исабель пошла с ним на оперу в театр Сетаро[13].

– Но это же дорого! – запротестовала Исабель.

– У меня есть билеты! – похвастался капрал, триумфально потрясая в воздухе двумя полосками бумаги.

Исабель всю неделю провела в мечтах об опере, которая представлялась ей чем-то роскошным и экзотическим. Она попросила портниху заузить воскресное платье, по случаю надела нижние юбки, на плечи накинула взятую взаймы мантилью и нарумянила щеки, чтобы скрыть природную бледность. Кабы не отсутствие драгоценностей, она могла бы сойти за дочку добропорядочного семейства, а не за служанку. Вместе с капралом в форме они составляли прелестную пару. Но сколь велико было разочарование Исабель, когда оказалось, что театр – это всего лишь ветхое здание, зал без украшений, с облупившейся росписью и следами протечек. В довершение всего, билет, который ей вручил кавалер, не давал права занять сидячее место; его самого это ничуть не волновало. Им пришлось стоять в глубине, среди шумной толпы простолюдинов, тогда как господа наслаждались представлением из бархатных кресел партера, а избранные семейства – из лож. Спектакль начался с того, что какой-то мужчина полез под потолок, схватился за веревку и прыгнул в пустоту. Тут же поднялся занавес, смягчая падение. Так и тянулось это унылое действо, скучное и настолько долгое, что у Исабель разболелись ноги. Внезапно, уже ближе к концу представления, музыканты перестали играть. Актеры смолкли, среди публики поднялись шепотки. На сцену вышел директор театра в окружении группы войсковых офицеров и гражданских чиновников; актеры тут же столпились около вновь прибывших. Исабель поняла, что происходит нечто важное. Публика явно нервничала. Накоротке посовещавшись с начальством, сопрано вышла вперед и обратилась к залу:

– Сегодня, седьмого марта тысяча семьсот девяносто третьего года, Франция объявила Испании войну!

Исабель и Бенито в панике смотрели друг на друга. Под оглушительный свист, топанье сотен пар ног, крики «Да здравствует Испания!» и восторженные вопли прима объявила, что французские революционеры, возмущенные стараниями короля Испании Карла IV спасти своего кузена Людовика XVI от гильотины, объявили войну Испании во имя свержения с трона еще одного Бурбона и начала революции для испанского народа. Завоеватели уже захватили долину реки Аран.

Казалось, сами стены театра задрожали. Актриса, которая совсем недавно таяла от любви в сладкоголосой арии, обернулась пламенным оратором: французы вознамерились покончить с религией, поэтому встать на защиту Испании – значит встать на защиту Бога, нужно бросить все силы на искоренение революционной агрессии; военные будут расквартированы по всей стране, нации нужны добровольцы и патриотические пожертвования. Исабель и Бенито не дослушали до конца эту гневную диатрибу. Услышанная новость грозила похоронить все их будущее, и они сразу ушли из театра. Исабель еле плелась.

– Что с тобой?

У нее ужасно болели ноги; однако, поскольку любовь снисходительна, Исабель предпочла ничего не говорить и в глубине души уже простила жениху провальное посещение оперы. Одна мысль о том, что его могут отправить на войну и она больше его не увидит, повергала девушку в глубочайшую тоску. Под аркой Исабель обняла его и крепко поцеловала, чего прежде никогда себе не позволяла: она чувствовала, что их хрупкое счастье вот-вот разобьется. Той ночью Исабель вернулась домой поздно. Стараясь не шуметь, она зашла в детскую, укрыла одеялом своих подопечных и поцеловала. Затем натянула ночную рубашку и улеглась в постель, чтобы наконец расплакаться.

12

Объявление Францией войны взбудоражило испанцев. В армию записалось столько добровольцев, что вооружения на всех не хватало. Как и актеры со своих подмостков, священники и монахи призывали в своих проповедях поддержать эту, как ее называли, «религиозную войну».

– Мы, испанцы, не желаем революции! – вещали они.

Испанцы мало что знали о революции: иностранные газеты и даже книги со словом «свобода» на обложке находились под запретом.

Бенито Велес не отправился на войну, потому что его подразделение должно было оставаться в тылу и ждать, когда их призовут в качестве подкрепления; тем не менее тысяча пятьсот человек из его полка получили назначение в Каталонию, где под командованием генерала Рикардоса им предстояло занять французскую провинцию Росельон.

Исабель с облегчением выдохнула. Первого удара им удалось избежать. Они вернулись к привычной жизни, но уже без прежней радости. Висевшая дамокловым мечом угроза, что его в любой момент могут отправить на фронт, еще больше их сблизила. Прогулки, обмен записочками, мимолетные поцелуи под галереями, объятия на темных улицах… на всем лежал некий драматический налет; теперь они, наконец, осознали хрупкость счастья. Настроение Исабель в те дни полностью зависело от поступающих новостей. Они опасались, что конфликт перерастет в затяжной, и тогда наверняка возникнет нужда в резервах. Но на протяжении полутора лет – целых восемнадцать месяцев постоянного, без единой ссоры, общения, спокойной, почти привычной, любви – с фронта приходили лишь добрые вести. Бенито считал, что эту партию они выиграли:

– Рикардос пошел в контратаку и разгромил войско французов! Мы заняли Росельон! – ворвался он однажды к Исабель с газетой в руках.

– Это Игнасия, она услышала наши молитвы! Надо пойти в церковь Святого Николаса и поставить свечку…

Но радость длилась недолго. Вскоре после того массовый рекрутский набор во Франции резко изменил курс событий. Санкюлоты вернули себе захваченные территории и вошли в Каталонию.

– Испанцы в панике бегут, – сообщил Бенито; когда соотечественники побеждали, он говорил от первого лица, сейчас же, после разгрома, перешел на третье. – Французы пересекли Наварру и подошли к Миранда-де-Эбро. Это катастрофа, Исабель!

В его голосе звучал неприкрытый страх. Исабель опять сходила в церковь, поставила свечки матери и почти всему сонму святых. Что еще она могла сделать, если все остальное было явно не в ее власти? Той же ночью пришла весть о смерти генерала Рикардоса от пневмонии – в ту пору он находился в Мадриде, куда приехал с просьбой о подкреплении. «Нас мобилизовали, Исабель. В течение суток мы должны выдвинуться из Ла-Коруньи», – написал ей Бенито в записке, которую подсунул под кухонное окно.

Итак, миг, которого они так боялись, наступил. Исабель всегда верила в удачу, а если не в нее, то в божественное провидение и в свои молитвы, обращенные к Игнасии. Но сейчас, похоже, высшие силы забыли о ней. Тем же вечером она попросила хозяев отпустить ее, чтобы встретиться с Бенито. Он казался спокойным. «То ли скрывает свое волнение, то ли не слишком хорошо понимает, что его ждет», – подумала Исабель.

– К весне я вернусь… – промолвил он убежденно, поскольку был неистребимым оптимистом, а к тому же именно это заявляли его командиры.

Исабель хотела бы ему поверить. Она с трудом сдерживала свои чувства; боль разлуки еще больше раздувала пламя любви в ее душе. Они отошли далеко от дома, к Башне Геркулеса, откуда едва виднелись крыши города, расцвеченного огнями.

– Ты ведь будешь мне писать, правда?

Исабель казалась загнанным зверьком. Бенито держал ее за руку, перебирая пальцы.

– Если смогу, то каждый день.

– Клянешься?

– Жизнью моей матери и всеми святыми, – пообещал Бенито, перекрестившись и поднеся пальцы к губам.

Исабель улыбнулась ему, обняла и прикрыла глаза, когда он начал шептать ей что-то на ухо. А потом повел ее дальше, вокруг маяка.

Уже затемно они добрались до обломков выброшенного на берег корабля – одного из многих, севших на мель при заходе в бухту и потом разбившихся о рифы. С регулярными интервалами луч маяка освещал контур судна, вырванные с мясом шпангоуты, растерзанную носовую палубу, сломанные мачты и оборванные канаты. Но все же это было укрытием более надежным, чем скалы, обдаваемые морской пеной и брызгами. Они тесно прижались друг к другу; он просил ее потерпеть, шептал о своем возвращении, о чудесном путешествии через океан, о том, как они заживут в Америке, где над ними не будет ни хозяев, ни командиров; мечты о совместном будущем хоть и откладывались на неопределенный срок, но были нерушимы, это святое. А пока Бенито все это шептал в потемках, он незаметно расстегнул блузку девушки, а потом и корсет.

– Нет, – слабо протестовала Исабель, – остановись…

Но настаивать не стала, боясь нарушить очарование момента, пока он продолжал исследовать ее тело. Кончиками пальцев он провел по ее плечам, шее, ушам, проложил дорожку ниже. У Исабель разрывалось сердце, оголенные нервы вздрагивали от его касаний, и она, забыв о советах деревенских подруг, еще раз промолвила «нет»; ее слова тут же затерялись в реве волн, и она отважилась погладить плечи жениха и спрятать лицо в завитках волос на его груди. Благодаря небеса за темноту, милостиво скрывающую стыдливый румянец, она отдалась Бенито, умирая от отчаяния и любви.

Отрезвление наступило, едва она вернулась домой. Исабель посмотрелась в зеркало: на корсете недоставало пуговиц, платок она потеряла, волосы были растрепаны; среди прочих свидетельств любви она обнаружила отметины на шее и груди и несколько царапин. Оставшись одна, она осознала масштаб бедствия и стала укорять себя за то, что потеряла бдительность: к чему тогда были все эти месяцы героического сопротивления, если в минуту слабости она так быстро сдалась? Тут же Исабель вспомнила о средстве, к которому прибегали деревенские женщины. Она на цыпочках прокралась на кухню, нашла губку, смочила ее в уксусе и поместила ее между ног, чтобы избежать беременности. Оставалось только молиться Божьей Матери и Святому Николасу; часовня стояла неподалеку, и Исабель усердно ее посещала.

13

Прошло несколько недель, а письма от Бенито так и не было. Вначале Исабель думала, что у жениха просто нет времени, или же у почтовой службы возникли сложности. Затем она встревожилась: может, он ранен и не в силах взяться за перо? Бессознательно она отгоняла мысль, которая постепенно занимала все больше места в ее думах, по мере того как шли дни, а весточки так и не появилось: «А если он пал в бою?»

– Нет, конечно, ты бы наверняка узнала, – успокаивала ее кухарка, единственная наперсница.

Она говорила так, не уточняя, каким именно образом удалось бы об этом проведать. Исабель, в смятении чувств, предпочитала ей верить, дабы избежать боли. Когда чаша страданий переполнилась, однажды вечером она отправилась в казармы и спросила про капрала Велеса. Ее заверили, что он не убит и не ранен, по той простой причине, что их отряд не участвовал в боях из-за трудностей с продовольственным снабжением. Французы по-прежнему удерживали баскские провинции и север Каталонии. «Тогда почему же он не пишет? – в отчаянии думала Исабель. – Ведь он поклялся!»

Кухарка места себе не находила, видя, как она страдает, и в особенности потому, что с каждым днем Исабель выглядела все хуже. Темные круги под глазами выделялись на мраморнобледном лице. Она постоянно чувствовала усталость, а ее былая ловкость, с которой она всегда развешивала белье или разжигала камин, исчезла без следа. Если приходилось прислуживать за столом, ее мутило от запаха еды. Однажды кухарка пригляделась к ногам Исабель – их испещряли толстые, как червяки, вены – и воскликнула:

– Детка, да ты беременна!

Исабель похолодела. Некоторое время назад она заметила, что ее грудь набухла, но не придала этому значения.

– И сколько месяцев у тебя задержка?

– Один… ну, почти два.

Ей не хотелось прислушиваться к изменениям своего тела; невольно она отвергала, хоть и угадывала интуитивно, неизбежный вердикт. Лучше уж питать сомнения, чем осознать чудовищную истину. Когда кухарка без экивоков выпалила ей правду, сердце девушки пронзила такая острая боль, словно ей в грудь всадили нож. Но эта простая грубоватая женщина была права. Исабель беременна, и это катастрофа, потому что она ждала ребенка от исчезнувшего из ее жизни человека. От мужчины, которому она поторопилась отдать всю себя в обмен на слова. Она поставила все на эту карту и проиграла. Исабель жила в мире, где честь женщины определялась ее чистотой, а честь мужчины призывала хранить чистоту женщин, находящихся на его попечении. Потеря чести оборачивалась позором и презрением окружающих.

Исабель присела, борясь с тошнотой. Ее будущее, планы, мечты, стремление к совершенству – все пошло прахом. И, возможно, ее работа тоже.

– Пожалуйста, умоляю, не говори только ничего дону Херонимо.

– Я ничего не скажу, – отвечала кухарка, – тебе придется сообщить это самой.

– Только не сейчас, я не могу.

– Хорошо, но потом ты должна это сделать.

В тот миг она еще тешила себя надеждой, что Бенито Велес может объявиться вновь.

По окончании войны солдаты в унынии вернулись в свои казармы. Но Бенито исчез без следа. Исабель всячески отказывалась признать, что ее любовь была всего лишь фантазией, что она попалась в древнюю, как мир, самую банальную и самую глупую ловушку, которую испокон веков мужчины подстраивают женщинам, – пообещать женитьбу в обмен на близость. А как же жизнь в Америке, как же дети, которых они собирались произвести на свет? Разве он не говорил, что это святое?

Об этом же напевала и кухарка:

– Красавица-дочка, не стоит влюбляться, словам кавалеров нельзя доверяться.

Сама мысль о том, что ее так беззастенчиво обольстили, была ненавистна девушке, а по ночам на поверхность пробивалось бессознательное, раз за разом погружая ее в повторяющийся кошмар: она застигнута пожаром в объятом пламенем доме, и Бенито в своем алом сверкающем мундире является, чтобы спасти ее. Она просыпалась в поту, обливаясь слезами, – столь разителен был контраст с действительностью. Как только получалось ускользнуть из дома, она возвращалась в те места, где они вместе гуляли, словно могло случиться чудо и вдруг из ниоткуда возник бы Бенито. Исабель расспрашивала его однополчан, выкрикивала его имя на аллеях парка, не обращая внимания на недоуменные взгляды прохожих, писала письма, остававшиеся без ответа. Если он и был жив, то перестал существовать. Постепенно пришло осознание того, что она одна на белом свете, а в ее чреве подрастает ребенок, который вскоре изменит ее жизнь. К концу дня Исабель зарывалась лицом в подушку, представляя себе, как возвращается в деревню, к холоду и грязи, одинокая, с ребенком в подоле, и захлебывалась в рыданиях. Теплое отношение семейства Ихоса не приносило никакого утешения; Исабель его не заслуживала. Она ощущала себя заблудшей овцой, изгоем.

Она была уже на третьем месяце, но до сих пор ни в чем не призналась своим хозяевам, несмотря на то, что подруга-кухарка постоянно ей об этом напоминала. Исабель была настолько уверена, что ее тут же уволят, что никак не находила в себе смелости; в глубине души она продолжала верить, что ее жених вернется. Дважды в неделю она ходила в полковую канцелярию в Ла-Корунье, где через месяц ей сообщили, что, наконец, Бенито нашли и он жив. Однако всплеск радости длился недолго, ровно до той секунды, когда офицер сообщил ей, что след жениха теряется в Севилье. Исабель решила, что он уехал в Америку один, а ее не известил, поскольку не мог взять ее с собой… Было невозможно смириться, что Бенито попросту окончательно ее бросил, забыл, обманул, что ее вычеркнул из памяти человек, которого она так любила. Этого она допустить не могла. Она находила тысячи причин, чтобы найти ему оправдания, питая надежду, что в один прекрасный день он вернется за ней и за своим сыном, с карманами, полными денег. Эта мечта была ей необходима, чтобы не пасть духом, потому что перспективы виделись весьма прискорбными. Мысль о том, чтобы вытравить плод, она даже не рассматривала. Подкинуть ребенка в сиротский дом – это тоже было не для нее. Отсутствие рядом мужчины грозило превратить ее в проститутку. Разве не значится в городских уложениях, что «никакая незамужняя девица не должна проживать одна, торговать фруктами и каштанами; а та, что нарушит этот закон, будет отправлена в приют»? Оставался лишь один вариант, позволявший избежать публичного позора: объявить себя «непредумышленно оступившейся», то есть обманутой: в этом случае ей следовало явиться к коррехидору[14] и заявить о своем положении вследствие нарушенного мужчиной обещания жениться. По закону она могла просить у суда защиты от нападок и преследования. В свою очередь, она брала на себя обязательство заботиться о ребенке или отдать его на усыновление, а также вести жизнь порядочную и скромную. Либо так, либо возвращение в деревню – с опущенной головой, с навсегда запятнанной репутацией. Конечно же, родные ее примут, но при условии, что она опять не впадет в грех, будет честной и работящей, посвятившей себя целиком уходу за ребенком.

Исабель уже мысленно собралась покаяться перед хозяевами, когда внезапно намного более грустные события не отодвинули ее заботы на второй план. Прелестная и добросердечная донья Мария-Хосефа занедужила, болезнь походила на грипп.

14

У себя дома, в Аликанте, Хосефа Матайш регулярно получала письма из госпиталя в Альхесирасе, где испанские войска с суши и с моря вели блокаду Гибралтара: «Мне пришлось обработать от клопов свою комнату, и знаешь, что я придумал? Я положил кусочки селедки, завернутые в бумагу, под свой матрас. Воняло ужасно, но клопов и след простыл». В другом письме ее муж рассказывал, как ему довелось оперировать солдата – тот пал жертвой непрестанных пушечных обстрелов англичан – прямо на поле боя. «За это меня повысили, теперь я второй помощник хирурга», – с гордостью сообщал он. Но ей самой и ребенком он почти не интересовался; заботы о них взял на себя отец Бальмиса. Он понимал, что сын в своей карьере замахнулся на недосягаемые высоты, хотя лично он тоже предпочел бы видеть своего отпрыска в Аликанте.

Постепенно письма Бальмиса становились пространнее: он говорил, что вовлечен в боевые действия, но войны как таковой нет; и все же он рассчитывает получить военные награды, когда осада завершится. Тем временем он изучает французский – язык, о котором уже имеет некое представление, ибо он необходим для того, чтобы быть в курсе последних нововведений в медицине. Ему бы хотелось расширить свои познания, чтобы успешно сдать экзамен на звание старшего хирурга. О чем Бальмис умалчивал в своих посланиях, так это о том, как он ходит по кабакам и публичным домам, чтобы убить скуку и развеяться. В борделях, как и в самом госпитале в Альхесирасе, он оценил урон, причиняемый венерическими заболеваниями, и заинтересовался «галльской болезнью», сифилисом; от него в войсках солдат гибло больше, чем от британских пуль. Способы лечения этого заболевания составляли неисчерпаемую тему в беседах госпитальных врачей; они же и посоветовали Бальмису ходить в бордель для офицеров, ибо там лучше обстоит дело с чистотой и гигиеной, да и медицинский контроль присутствует. Постоянным клиентом этого заведения был некий прапорщик по имени Хосе де Итурригарай, богатый наследник из Андалусии; родился он в Кадисе, но его род происходил из Наварры, а на юг он прибыл после португальской кампании. Высокий, с орлиным носом, внушительной челюстью и тонкими губами, он казался вполне приятным человеком и сиял от счастья, что очутился в родных краях. При этом он отличался таким самодовольством, что не упускал возможности бросить взгляд на свое отражение на любой гладкой поверхности, будь то оконное стекло или чужие очки. Он всегда стремился быть в центре внимания; подобный тип людей не внушал Бальмису особого доверия, что не мешало ему смеяться над шутками прапорщика:

– Я же говорил тебе четыре миллиона триста пятьдесят пять тысяч раз: не надо преувеличивать!

Бальмис смеялся всегда, то ли из вежливости, то ли по необходимости, потому что иронию и шутки он попросту не понимал. Он и представить себе не мог, что ему придется в будущем столкнуться с Хосе де Итурригараем, утонченным андалузцем, в самый ответственный момент своей жизни.

Общение с военными врачами, профессионалами, получившими образование за границей за королевский счет и мечтавшими о внедрении современной медицинской науки в Испании, для Бальмиса явилось неким питательным бульоном, открывавшим новые перспективы. Бальмис обогатил свой опыт и пополнил знания в областях, далеких от хирургии. К примеру, доктор Тимотео ОСканлан, один из поборников вариоляции, посвятил его в методику инокуляции[15] в борьбе с оспой. Другой врач обучил его различным способам лечения сифилиса. Проведенное в Альхесирасе время расширило горизонты молодого хирурга. «Я все больше чувствую, что мой путь – это наука», – писал он отцу.

После двух лет осады, принесшей жестокие страдания защитникам Скалы, когда они уже были готовы сдаться, английская эскадра под командованием адмирала Родни разгромила испанский флот, защищавший бухту Кадиса. Хотя огромные плавучие батареи испанцев открыли артиллерийский обстрел Гибралтара, англичане смогли пробить заграждение и триумфально вошли в Пеньон[16]. Голодающие обитатели крепости набросились на продукты и боеприпасы, которые Родни вез с собой из Англии, а также на трофейное имущество захваченного по пути испанского конвоя.

Среди испанцев воцарились уныние и злоба. Бальмису не удалось поучаствовать в финальном победоносном сражении, и вследствие этого он не получил ожидаемых наград. Это было уже второе военное поражение в его жизни.

Но истинным полем боя для него была его карьера, и здесь он одерживал победу за победой. За свое поведение во время осады, за проявленное усердие и пунктуальность при исполнении обязанностей он был отмечен начальством и повышен в звании до военного хирурга. Он получил увольнительную на неопределенный срок и вернулся в Аликанте в ожидании нового назначения. Сыну его уже исполнилось два года.

– В следующий раз мы с сыном поедем с тобой, – заявила Хосефа.

После стольких лет армейской жизни оказалось очень приятно вести размеренное существование в большом семейном особняке Бальмисов, где теперь поселились и его жена с сыном. Но в этом замкнутом мирке самому Бальмису не хватало воздуха. Работу своего отца и деда и связанные с ней ограничения он уже знал досконально. Чему он мог здесь научиться? Ему недоставало общения с великими врачами, которые поощряли его любознательность и стремление учиться. К двадцати восьми годам он был женат скорее не на Хосефе, а на военно-полевой медицине.

В один прекрасный день пришло письмо на официальном бланке его полка. Полковник требовал его участия в качестве первого помощника главного хирурга в новой экспедиции; целью кампании была ликвидация банд мятежников, восставших против короля в Новой Гранаде[17], а затем им надлежало отправиться в Мексику. В письме требовали как можно скорее завершить все дела и прибыть в Кадис. Саморским полком командовал сейчас генерал Бернардо де Гальвес, тот самый офицер, которому Бальмис прижигал рану на ноге во время сражения в Алжире. Гальвес продолжил свою блистательную карьеру в Америке, где основал город Галвестон и был назначен губернатором Луизианы.

Хосефа – до этого она надеялась, что мужа назначат хирургом в какой-нибудь местной больнице, в Валенсии или, возможно, в Картахене, – совершенно пала духом.

– Мы едем с тобой в Америку, – огорошила она Бальмиса.

– Это не слишком хорошая идея, – ответил он осторожно. – Америка далеко, путешествие полно опасностей, есть и болезни, редкие и неизлечимые. А ребенок еще так мал…

Он мог бы без конца перечислять неопровержимые аргументы, так что Хосефа была вынуждена смириться с новой разлукой; на этот раз расставание грозило стать еще более долгим, тяжелым и опасным, чем предыдущее. Больше всего угнетало то, что Бальмис даже не считал нужным скрывать ни своего желания отправиться в путь, ни воодушевления перед этой новой задачей. То, что сам Гальвес, знаменитейший полководец Испании, потребовал его участия, представлялось огромной честью, от которой Бальмис преисполнялся гордостью. Словно у него появился крестный отец, твердо ведущий его по жизни дорогой процветания. Две военные кампании с его участием, хоть и завершившиеся полным провалом, послужили ему на пользу в смысле профессионального роста. У Бальмиса имелись более чем достаточные основания полагать, что и это предприятие обернется для него новыми достижениями, новыми возможностями проявить свои блестящие таланты в работе. Отец Бальмиса это понимал и, как всегда, поддержал сына. Хосефа оставалась на его попечении, в родовом особняке, грустная и беспомощная; она видела, как пропасть, отделяющая ее от мужа, становится все более широкой и непреодолимой.

Новый Свет очаровал и напугал молодого Бальмиса. Благодатная щедрость побережья, судоходные реки, впечатляющие горные ущелья, пышные тропические леса – все это были явления совсем иного масштаба.

Дорогая Хосефа,

я очень сомневаюсь, что вы с ребенком сумели бы пережить это путешествие, так что не отравляй себе жизнь мыслями о том, что могла бы меня сопровождать. Здесь все намного величественнее и сильнее: не дождь – а настоящий потоп, солнце не светит, а нещадно палит. Растительность невероятно густая и пышная. Кажется, здесь природа отбросила все ограничения и дала себе полную волю. Влажность и жара превосходят рамки разумного. Едва мы высадились в порту Эль-Гуахиро, нашим войскам пришлось сражаться с индейцами, подстрекаемыми креолами, – это рожденные уже здесь потомки испанцев. Поскольку перевес наших сил очевиден, то командование сейчас ведет мирные переговоры. Нескольких зачинщиков помиловали и пообещали выделить креолам посты в местном управлении.

Я тем временем занимаюсь наблюдениями за жителями деревень, их положение приводит в отчаяние: повсюду в грязи и нечистотах валяются тела мужчин, женщин и детей, умерших от оспы. Большинство индейцев – ходят они голышом и наносят на кожу цветные рисунки – страдают от истощения и изнурения. Много слепцов, их лица покрыты гнойными язвами. Я и вообразить не мог, что на свете существует подобная нищета. Отец Эспиноса, местный миссионер, сообщил мне, что, по его подсчетам, каждый третий индеец погибает от оспы… Но сами они не верят, что это болезнь, а полагают, будто это кара за то, что они разгневали своих богов.

Бальмис передвигался по узким извилистым тропам, которые то и дело пересекали бурные реки. Когда силы кончались, он усаживался на узкое сиденье с длинной доской в качестве спинки, которое тащил на плечах индеец-носильщик. Бальмис не отрывал глаз от дороги; ветки кустов и деревьев, через которые они пробирались, хлестали и царапали кожу. Тик, до этого проявлявшийся лишь непроизвольным морганием, превратился в гримасу: лицо на уровне глаз судорожно кривилось, а шея вытягивалась. Он стал пугалом для местных детишек и посмешищем для взрослых – несмотря на ужасающие условия существования, индейцы сохраняли детскую непосредственность.

– Дикарь, выбравшийся из сельвы и подхвативший оспу, – почитай что покойник, – говорил отец Эспиноса. – Почему? Да потому, что лечиться он будет заклинаниями и обливаниями холодной водой. Они не понимают, что эпидемии – это Божья кара за их неправедную жизнь.

– Не впутывайте в это Бога, падре. Он тут ни при чем.

– Тогда как вы объясните, что каждый третий индеец погибает от оспы? Дохнут, как клопы, у меня порой появляется чувство, что они так и вымрут все до единого. Ясно, что Бог их покинул… Должно быть, есть причины.

– Причина одна: оспа – это заболевание, о котором мы еще очень мало знаем. А если индейцы умирают быстрее и чаще, чем мы, то это потому, что их тела более слабые.

– То есть вы не верите в Божью кару?

– Отец Эспиноса, я верю прежде всего в науку, да простит меня Господь, – промолвил Бальмис, перекрестившись и вытянув шею.

Священник бросил на него исполненный скепсиса взгляд. Этот человек, – не верящий в Бога, хоть и крестится, со своим странным тиком, из-за которого его лицо искажается гримасой так, что не понять, злится он или смеется, – казался ему еще одной заблудшей душой. Согласно собственной системе оценок, падре полагал, что бывают заблудшие души и среди индейцев, и среди белых; именно такой человек стоял сейчас перед ним. Он решил сменить тему беседы:

– Хуже всего то, что дворяне и землевладельцы из нынешних американских испанцев лишаются рабочих рук.

Грубая прямолинейность священника вызвала у Бальмиса новый приступ тика.

– Вы правы, надо что-то предпринять, чтобы сдержать оспу. При королевском дворе многие не понимают, что это вопрос не только медицинский, но и политический. На сегодняшний день единственное, что доказало эффективность, – это процедура под названием «вариоляция», или оспопрививание, но она несет свои риски. Пока нам остается лишь наращивать гигиенические мероприятия.

– И молиться всем святым.

Оба собеседника вперили друг в друга полный взаимного непонимания взор. Мир делился не только на индейцев и европейцев, все шире становилась пропасть и между самими белыми.

Хосефа!

Пишу тебе с борта судна, которое перевозит наш полк в Веракрус, в Новую Испанию. Едва был подписан мир с европейскими испанцами, как наши войска стали жертвой эпидемии лихорадки неизвестного происхождения. Несколько моих коллег-хирургов погибли, и мне пришлось взять на себя их обязанности. Но к концу и я слег. Я чувствовал неимоверную усталость, которая мешала мне продолжать работать, начались галлюцинации; несмотря на удушливую жару, меня сотрясает озноб. Я задаюсь вопросом, уж не подхватил ли и я оспу…

15

– Ангина, – вынес вердикт доктор Поссе Ройбанес[18], подкручивая пальцами кончики нафабренных усов.

Он был семейным врачом, профессионалом с безупречной репутацией; много лет он преподавал в университете Сантьяго, пока не посвятил себя полностью работе в благотворительных учреждениях, где и подружился с доном Херонимо. Поначалу доктор приходил дважды в день и закапывал донье Марии-Хосефе несколько капель ртутной настойки в воспаленное горло и мицдалины. Через несколько дней состояние больной не только не улучшилось, а начало стремительно ухудшаться. Если первыми симптомами были лихорадка и боль при глотании, то сейчас она страдала от спазмов, тахикардии и сильнейших судорог в руках и ногах, причинявших неимоверные мучения.

– Исабель! – взывала сеньора с искаженным лицом. – Иди сюда-а-а, ты мне нужна!

Только ее горничная оказалась способна растираниями жидкой мазью унять боль в сведенных мышцах госпожи. В передней с печальными лицами маялись доктор Поссе, дон Херонимо и служанки.

– Надо усилить меры предосторожности, лучше будет изолировать донью Марию-Хосефу, – шепнул доктор, делясь своей озабоченностью. – Следует перевезти детей в другой дом, желательно за город.

– Я отправлю их в наше имение в Бетансосе… – согласился дон Херонимо.

Он взял врача под руку и отвел в дальний угол комнаты, чтобы поговорить без посторонних ушей. После беседы доктор Поссе подозвал Исабель.

– Вам лучше остаться и ухаживать за доньей Марией-Хосефой. Мы с доном Херонимо считаем, что вы лучше прочих справитесь с подобной щекотливой ситуацией, – промолвил он, объясняя девушке, как следует изолировать больную; тем временем дон Херонимо велел мулатке собираться вместе с детьми в загородное имение.

«Если бы только они знали правду!» – говорила себе Исабель. Она ощущала себя униженной и обесчещенной, однако ей хотелось соответствовать тем уважительным представлениям, которые сложились у хозяев в отношении нее, и она телом и душой отдалась заботам о болящей. По утрам Исабель обтирала и умывала ее, потом развлекала рассказами о забавных случаях из жизни ее детей, кормила, по вечерам приносила лимонный сок, сваренный с медом и розмарином, по первому знаку массировала хозяйке сведенные судорогами ноги. Только ей и врачу разрешалось заходить в комнату больной. Госпожа скучала по детям и так безутешно рыдала от боли, что Исабель и думать позабыла о собственных горестях.

– Надо дождаться, чтобы болезнь «заговорила», – повторял врач.

На пятый день агонии недуг «заговорил»: на прекрасном лице доньи Марии-Хосефы выступили яркие пятна размером с горошину. Исабель сразу вспомнила о таких же высыпаниях на лице матери в тот день, когда она, вернувшись с поля, распрощалась с детством. Пока девушка смоченным в холодной воде платком протирала вспотевший лоб хозяйки, врач обратился к дону Херонимо и подтвердил диагноз:

– Это сильнейший приступ черной оспы.

– Как такое могло случиться? – схватился за голову дон Херонимо. – Чем она заслужила такое наказание?

– Ничем, – ответил медик. – Болезнь – это не кара господня за человеческие грехи, оставим это священникам.

Он тоже был человеком эпохи Просвещения, поборником науки и противником суеверий и мракобесия. Изучая при помощи лупы алые пятна на лице больной, он продолжал свою речь:

– При оспе мы видим только проявления, но не знаем причин. Известно лишь то, что она передается при контакте.

– Но как… она?

– Оспа не ведает сословных рамок, дон Херонимо. Ей безразличны пол, климат, возраст или социальное положение.

Доктору Поссе доводилось видеть сотни лиц, столь же прекрасных, а то и более, которые болезнь сводила в могилу в ужасающе безобразном виде. Он слишком часто наблюдал, как заживо гниют невинные дети. Для него оспа воплощала самую страшную и неотвратимую беду, но врач также знал, что не все случаи заболевания приводят к подобному концу. Поэтому он все же дал малый луч надежды:

– Быть может, оспенный возбудитель окажется доброкачественным.

Исабель, присутствовавшая при разговоре, вздрогнула. Этот язык был ей вполне понятен. Если оспа оказывалась злокачественной, человек погибал в невыразимых мучениях, как ее мать, Игнасия. Если на этот раз болезнь доброкачественная, ее госпожа выживет. Конечно же, у нее останутся рубцы, возможно, она ослепнет. Наверняка она пополнит ряды людей, у которых лица навсегда отмечены оспой.

– Сейчас необходимо самое пристальное внимание уделять гигиене, – заключил доктор Поссе.

Исабель знала, о чем говорит врач. Точно так же, как она поступила с одеждой своей матери, она сожгла в печке одежду доньи Марии-Хосефы. Как же обидно было жечь сатиновые нижние юбки, перкалевые сорочки, корсеты из чесучи и парчовые юбки! Не из-за самих вещей, не из-за нежно скользивших в руках дорогих тканей, а из-за странного ощущения, будто она соучаствует в уничтожении красоты этой женщины, еще недавно столь ослепительной. Супруг госпожи велел окурить весь дом парами купороса, а потом вручил девушке две большие шкатулки с драгоценностями, которые его жена никогда не надевала. Исабель перебирала броши в форме павлина, инкрустированные бриллиантами и изумрудами, ожерелья из серого жемчуга, серьги с рубинами… Их пришлось обработать раствором азотной кислоты и щелочью, как старые столовые приборы.

Изменения во внешности больной наводили ужас. Все лицо, особенно вокруг глаз и рта, было обметано высыпаниями, далее пустулы спускались на грудь, руки и ноги. Врач отслеживал цвет пятен – белесые, черноватые, свинцово-серые или пунцовые, а также их форму – выступающие, расползающиеся вширь или уходящие вглубь. Наибольшие страдания причиняло воспаление слизистых: из-за конъюнктивита глаза почти не открывались, дыхание стало неровным и сиплым, голос охрип.

– Есть опасность отека гортани, – сказал врач негромко. И, сообразив, что его слова нуждаются в пояснении, добавил: – Она в любое мгновение может задохнуться. И еще риск сепсиса, то есть общего заражения крови. Надо стараться как можно чище обрабатывать кожу.

Через четыре дня папулы превратились в пузырьки с мутным гнойным содержимым. Запах от них шел невыносимый, но Исабель без единой жалобы, совершенно спокойно чистила их и подсушивала. Она выполняла необходимые манипуляции такими точными движениями, словно занималась этим всю жизнь. Похоже, в болезни наступил критический момент: у больной поднялся жар, она начала бредить. Тут же, словно по волшебству, появился священник: само собой, его никто не звал. Увидев прискорбное состояние страждущей, он засуетился со святым елеем.

– Что это вы делаете, дон Камило? – процедил врач, от природы подозрительный.

– Мы все желаем, чтобы донья Мария-Хосефа оставила этот мир, причастившись Божьей благодати, – медоточиво пропел священник.

– Не торопите события, а то как бы беду не накликали.

Визит священника вызвал панику среди прислуги. Под какими-то невнятными предлогами многие бежали назад в свои деревни. Оставшиеся же старались ускользнуть всякий раз, когда их просили подняться наверх. С Исабель все общались на расстоянии, кроме кухарки – она давно переболела оспой и не боялась заразиться. Особняк погрузился в безмолвный полумрак. Дон Херонимо, столь отважно и успешно решавший мирские дела, совсем потерялся перед лицом смерти. Непредсказуемость болезни и ее заразность буквально парализовали его. «Выживет ли она? Не стану ли я следующим? – Казалось, он постоянно мучается этими вопросами. – Или настанет черед детей?» Таким образом, вскоре Исабель стала опорой дома: она взяла на себя все заботы, включая пополнение запасов и организационные вопросы. Целиком посвятив себя этим хлопотам, она занимала работой руки и голову; это позволяло забыть о себе и смягчить сердечную боль. После смерти матери она усвоила, что это лучший способ справиться с потерей.

«Черный цветок», как называли оспу, пощадил жизнь доньи Марии-Хосефы. На двенадцатый день врач заметил, что пустулы подсыхают, превращаясь в темные струпья, и тогда он, наконец, вздохнул с облегчением.

– Худшее позади, – объявил доктор, – наступил последний этап, когда язвы подсыхают. Она выкарабкается!

И действительно, боли стали стихать, на смену им пришел невыносимый зуд от подсохших струпьев. В общем итоге недуг продлился пятнадцать дней.

– Единственный плюс, если можно употребить это слово, – это то, что донья Мария-Хосефа до конца своих дней защищена от оспы.

Когда впервые за две недели адовых мук донья Мария-Хосефа встала с постели и подошла к зеркалу в гостиной, она не произнесла ни слова. Долгое время она провела в безутешных беззвучных рыданиях. Ее блузка промокла от слез, и Исабель пришлось переодеть свою госпожу. Плакала она не от счастья, что осталась жива, а от горя по своей навсегда утерянной красоте.

16

Дон Херонимо был категоричен:

– Не хочу, чтобы мои дети проходили через этот кошмар.

– Я бы на вашем месте последовал примеру нашего короля, – посоветовал врач.

Карл IV имел подобный опыт. Его дочь, инфанта Мария-Луиза, после оспы чудом осталась жива, хоть и навсегда обезображена. Перепуганный монарх постарался уберечь других детей от заражения. Однако, придя к выводу, что традиционные методы лечения – кровопускание, слабительное, диета, ртуть, сарсапарель[19] и копайский бальзам – не дают желаемого эффекта, он решил испытать единственное превентивное средство, предлагаемое тогдашней наукой: вариоляцию.

– Это значит, что здоровым людям вводят гной от больного оспой человека, – пояснил доктор Поссе.

Дон Херонимо скорчил гримасу:

– Вводят заразу прямо в тело? Маленьким детям?

– Да, именно так. Это искусственное заражение, чтобы вызвать смягченную инфекцию: болезнь будет протекать относительно легко и навсегда защитит организм от заражения естественным путем.

Дон Херонимо задумался. Ему претила сама мысль о том, чтобы добровольно заражать своих детей.

– А Бог дозволяет подобное? – робко поинтересовался он.

– Об этом надо спрашивать священников, хотя я лично так не думаю. Любое новшество рассматривается церковью как угроза для веры, тем более в медицине, где каждый день совершаются открытия, несущие пользу всему человечеству.

– А если инфекция разовьется в тяжелой форме? Вы гарантируете, что сможете сдерживать ее в ослабленном виде?

– Нет, гарантировать я не могу, потому что болезнь способна выйти из-под контроля. Был случай, когда шестеро слуг заразились после того, как одному из детей в доме сделали прививку. Из-за этого некоторые мои коллеги полагают, что вариоляция способствует распространению оспы. Не стану вас обманывать: многие настроены против прививок, ибо действительно существует риск. Но этот риск снижается, если речь идет о здоровом человеке. Поверьте, дон Херонимо, этот метод уже подтвердил свою эффективность и не представляет смертельной опасности. Ни один из инфантов серьезно не заболел. Поэтому король обязал проводить вариоляцию во всех больницах и сиротских приютах, находящихся под его патронатом.

– Церковники, конечно, встречают в штыки любые научные открытия, но это не означает, что следует воспринимать любое новшество со слепым энтузиазмом… Разве принц Карл-Мария Исидро не заболел самым тяжким образом? И я слышал, что инфанта Мария-Амалия лишилась зрения…

– Да, это правда, у нее развилась сильнейшая офтальмия, воспалительное поражение глаз. Но она уже поправилась, как и дон Карл. Согласно полученным данным, примерно у трех процентов привитых развивается оспа, и они погибают. Другие могут заболеть и выздороветь лишь через несколько недель; у третьих, впрочем, их совсем мало, присоединяются такие инфекции, как сифилис или туберкулез… Это цена, которую мы платим, чтобы побороть оспу.

На лице дона Херонимо отразилась печаль. Но врач продолжал приводить аргументы:

– Но даже при всем этом лучше рискнуть, чем подхватить оспу через контакт с заболевшим. Потому что в этом случае смертность повышается с двадцати до сорока процентов, а зачастую выздоровевшим грозит слепота. Если повезет, как повезло вашей супруге, останутся только шрамы.

Идея добровольного заражения, чтобы вызвать иммунный ответ организма, была столь же старой, как и само желание человечества побороть эту язву. Медик рассказал, как в древнем Китае в нос здоровым людям вдували порошок из толченых струпьев от выздоравливающих больных; как в Индии существовала каста брахманов, которые при помощи тончайших игл вводили каплю оспенной жидкости от больного здоровым. В Европе прибегали к различным способам: например, «покупали оспу» (брали сухие корочки с подживших язв у маленьких детей, идущих на поправку) или же укладывали здоровых молодых людей рядом с больными, чтобы таким образом они легче перенесли натуральную оспу.

– Вариоляция – это не новое явление, дон Херонимо, – продолжал свои объяснения доктор Поссе. – Знаете, с каких времен она практикуется в Европе? Уже почти пятьдесят лет, с тех пор, как одна англичанка, жена британского посла в Константинополе, привезла этот метод из Турции. Ее звали Мэри Монтегю. Она была женщиной умной и пребывала в отчаянии, потому что ее брат скончался от оспы, а сама она выжила, но осталась обезображенной. Она наблюдала, как гной из пустул выздоравливающих пациентов вводили уколом в кожу здоровых людей, и решила опробовать эту методику на своем сыне… И знаете, что случилось?

Дон Херонимо отрицательно покачал головой.

– Мальчик вообще не заболел! Затем она привила свою дочку, и та тоже избежала оспы. Мэри Монтегю добилась распространения этого опыта в среде британской аристократии, так что даже дочери принца Уэльского были привиты. А известно ли вам, почему этот метод завоевал такую популярность в Турции?

– Естественно, нет!

– Из-за гаремов, дон Херонимо. Потому что там красота – это основная ценность женщины. Поэтому им делали прививки в самом нежном возрасте, причем в таком месте, где потом будет незаметен шрам от язвочки.

Слова врача окончательно убедили дона Херонимо, но он не хотел принимать решение, предварительно не обсудив его с женой. Он уже представлял себе, как приходской священник из церкви Святого Николаса станет говорить, что не дозволено совершать зло, каким бы малым оно ни было, для получения какой-то выгоды. А общественное мнение Ла-Коруньи возмутит тот факт, что он подвергнет риску жизнь невинных деток. Но супруга ни секунды не колебалась. Недуг принес ей такие ужасные страдания и имел такие трагические последствия, что из страха вновь с ним столкнуться она решилась на то, чтобы спасти своих детей таким же образом, как поступила леди Мэри Монтегю со своими.

– А мне тоже стоит пройти через это? – поинтересовался дон Херонимо.

– Король не прививался, а вы, полагаю, уже получили иммунитет. Этот метод работает в основном применительно к людям молодым и здоровым… Вот Исабель, наверное, стоит сделать прививку; я не вполне уверен, что у нее сформировалась защита.

Услышав свое имя, Исабель насторожилась. Врач позвал ее и рассказал о своих намерениях:

– Тебе придется провести долгое время у постели детей, им будет довольно плохо. У них поднимется температура, будут болеть мышцы – процесс тот же самый, что пережила их мать, но намного более короткий и менее заразный. Чтобы вариоляция прошла успешно, надо строго соблюдать гигиенические правила, а ты с ними уже знакома.

Исабель кивнула. Врач продолжал:

– Тебе тоже надо сделать прививку, причем первой, чтобы ты успела выздороветь и окрепнуть к тому моменту, когда настанет их очередь.

Исабель окаменела. Даже если она и хотела бы подвергнуться этой процедуре, то все равно не могла: она носила ребенка и подозревала, что подобное вмешательство может навредить ему.

– Нет, я не… Падре говорит, что это нехорошо, что если бы Господь…

– Ты молода и здорова, тебе надо привиться. Ради твоего собственного блага, ради будущего, ради детей, которых ты однажды родишь. Подумай хорошенько.

Услышав последние слова врача, Исабель не сдержала слез, глядя на доктора с обреченным видом. Какое-то время она испытывала искушение признаться в беременности, чтобы он понял, что ее тело уже не принадлежит ей целиком. Рано или поздно придется сделать это, так почему не сейчас? Но подобное откровение напоминало прыжок в пустоту: потерять расположение и уважение хозяев, ощущать себя словно вывалянной в грязи… Исабель казалось, будто она лишится всего того хорошего, чего ей удалось достичь, и в ее представлении признание в содеянном грехе и позорное возвращение в черную дыру деревенской жизни разделял всего лишь один шаг.

17

Впоследствии Бальмису не удастся вспомнить никаких подробностей о путешествии в Новую Испанию на борту корабля Саморского полка; он настолько ослаб, что большую часть пути провел в забытьи. В конце концов судно бросило якорь в порту Веракрус. Это был самый крупный в мире морской транспортный узел, место, где желтая лихорадка укоренилась столь же прочно, как пороки и контрабанда. Сотни негров, рабов и свободных граждан, вместе с индейцами из внутренних областей страны, трудились на погрузке и разгрузке кораблей. Преобладали индейцы с плоскогорья – их легко было узнать по необычной формы сомбреро и по огромным тюкам какао на плечах. Бальмиса сразу же перевезли из этого нездорового города, кишащего москитами и застывшего от удушливой жары, в госпиталь в Халапу; там, на горных склонах, воздух был прозрачен и чист, а монахи – внимательны и доброжелательны.

– Оспу можно смело отбросить, доктор Бальмис, – сообщили ему, едва он оправился. – Возможно, у вас сформировался иммунитет, вы же побывали во многих госпиталях, как мы поняли.

Бальмис кивнул и с облегчением засопел.

– Тогда… что же это было?

Монах пожал плечами:

– Есть столько недугов, о которых нам ничего не известно… Главное, что вы поправились.

Выздоровление затянулось на несколько недель; все это время Бальмис предпринимал долгие прогулки по окрестным лесам, навещал деревни индейцев, которые здесь разительно отличались от тех, что он наблюдал в сельве Эль-Гуахиро. Индейцы Новой Испании блюли древнейшие культурные традиции, находившие отражение в их костюмах, ремеслах, языке и глубоких познаниях в лекарственных растениях.

– Нам предстоит многому у них научиться… – говорил Бальмис сопровождавшему его монаху.

Свойственная его характеру искренность вызывала удивление. В высших кругах американских европейцев было принято презирать индейцев и весь багаж их знаний и традиций. Но Бальмис, открытый новому и восприимчивый к знаниям, проявлял поистине детское любопытство. Когда он окончательно поправился, монахи предложили ему поработать в госпитале в Халапе, пока он ждет нового назначения из своего полка. Бальмис не раздумывая согласился.

В то время скоропостижно скончался вице-король Новой Испании Матиас де Гальвес-и-Гальярдо, человек порядочный и любимый в народе; среди прочих достоинств, по случайному совпадению, он был отцом Бернардо де Гальвеса, командира Саморского полка. Бернардо, который недавно обосновался в Гаване, был назначен преемником отца. Он отплыл в Мексику и семнадцатого июня 1785 года вступил в должность. Новый вице-король собирался продолжить дело отца, который, помимо прочего, учредил Королевскую академию Сан-Карлоса, по образу и подобию Академии Сан-Фернандо в Мадриде, где получали образование архитекторы, художники и скульпторы. Он также способствовал улучшению сельского хозяйства, строил дороги, продвигал картографию и, как истинный сын эпохи Просвещения, поддерживал все начинания, связанные с развитием науки и медицины.

Бальмис не проработал и трех месяцев в госпитале в Халапе, как получил письмо от Алонсо Нуньеса де Аро, архиепископа Мехико: прелат требовал присутствия Бальмиса в столице. Бальмис подозревал, что за этим вызовом стоит влиятельная фигура нового вице-короля. В высшей степени аристократический и гостеприимный город поражал контрастом между нищетой необъятных предместий и великолепием дворцов и монастырей. Бальмиса провели по залам архиепископского дворца – вдоль отделанных дамастом и бархатом стен располагались буфеты с драгоценным японским фарфором, серебряными чеканными кубками и изделиями из золота, а с потолка свисали прекрасные серебряные люстры. В роскошном кабинете его ожидал прелат, самый могущественный человек Новой Испании после вице-короля. Архиепископ был облачен в черную бархатную ризу, на груди его сияло рубиновое ожерелье с огромным рубиновым же наперсным крестом. Бальмис начал раскачиваться вперед-назад, как он делал в детстве, когда ему становилось страшно.

– Я пригласил вас, впечатленный великолепными рекомендациями вашим талантам, которые услышал от нового вице-короля.

Бальмис закашлялся и заморгал, наморщив лоб.

– В Оахаке началась новая эпидемия оспы. В прошлый раз вымерла половина индейцев. Поэтому мне нужна ваша помощь; насколько я понял, вы весьма сведущи в методе вариоляции.

– Я учился у доктора Тимотео О’Сканлана, выдающегося специалиста. Мы познакомились во время осады Гибралтара. На сегодняшний день это лучший способ защиты, но он несет много рисков.

– Понимаю, но по крайней мере он сможет неминуемую смерть перевести в разряд просто вероятных…

– Это действительно так, – согласился Бальмис.

– Я разослал циркуляр всем священникам своего архиепископства, чтобы они убедили верующих подвергнуться этой процедуре в их приходах. Но многие противятся этому. Из страха перед оспой они закрывают и покидают свои церкви, что вынуждает меня принять меры для поддержания религии. Бытует поговорка, что «от оспы и чумы бегут здравые умы». Индейцы тоже пускаются наутек, и проблема усугубляется тем, что они разносят болезнь по деревням в глубине страны. Я прошу вас отправиться в зараженные зоны вместе с другими врачами из госпиталя Сан-Андреса и привить столько людей, сколько сможете.

– Да, но… Ваше Высокопреосвященство, как вы упомянули, народ опасается прививать себе болезнь.

Архиепископ протянул ему пачку листов бумаги.

– Это списки жителей, которые я в чрезвычайном порядке истребовал из всех населенных пунктов этой области. Здесь указаны имена тех, кто согласен на вариоляцию, и тех, кто совсем беден: требуется оказать им необходимую помощь.

Бальмис смотрел на него в изумлении. Чтобы клирик такого ранга, как Нуньес де Аро, сделал ставку на медицинский прогресс – это воистину прекрасная новость.

– Для меня честь выполнить вашу просьбу, – промолвил он.

– Помогите нам остановить смерть, доктор Бальмис.

– Я положу на это все силы, – кивнул он в ответ.

Бальмис и его команда отбыли в город Оахака; испанцы называли его также Зеленой Антекерой за сходство с андалузской Антекерой и зеленоватый оттенок каменных стен церквей. Здания и соборы этого прекрасного города были задуманы так, чтобы солнце заглядывало в окна и двери во все времена года. Он славился жизнелюбием и веселым нравом горожан, а также пышностью религиозных праздников, организованных как католиками, так и сапотеками[20]. Но сейчас Зеленая Антекера превратилась в черную Оахаку. На въезде в город горели огромные костры, чтобы очистить воздух. На церковном кладбище люди с закрытыми тканью лицами скидывали трупы в свежевыкопанные рвы. Главная площадь была безлюдна, лишь тут и там можно было наблюдать небольшие группы индейцев – истощенных, как тени, с кожей, испещренной рубцами и пятнами, шрамами на глазах и вздутыми веками. У всех наблюдались симптомы оспы: зеленоватый цвет кожи, чудовищная слабость и непрерывный кашель. Почти не встречались красивые женщины без следов оспин. При приближении врачей многие из них напрягали последние силы, чтобы отползти и спрятаться. Большинство индейцев отказывалось от прививки. Бальмис узнал, что недуг они лечили с помощью паровых бань, что в итоге приводило к еще большему росту заболеваемости. Местные знахари прописывали больному пить и умывать лицо горячей мочой и прикладывать к пораженной коже желтый острый перец чили. «Они живут в плену у страха, – писал Бальмис отцу, – их пугает окружающая действительность; они погрязли в мире, населенном духами и демонами, которые контролируют их жизнь. Они верят, будто подношения их богам или молитвы нашему Господу дадут лучший результат, чем медицинские процедуры. Проблема в том, отец, что многие влиятельные священники точно так же невежественны». Когда Бальмис пытался объяснить одному священнику, что умерших от оспы следует хоронить подальше от церкви, тот ему ответил:

– Подальше от церкви? Подальше от Бога?

– Видите ли, падре, чтобы избежать заражения, следует самым строгим образом соблюдать правила гигиены.

И указал на пару индейцев, которые вместе плескались в пруду неподалеку, стараясь смыть шелушащиеся пятна и корки с гнойников.

– Вы не должны допускать подобного.

Затем он показал на ребенка, пившего из лужи, на рой мух, вившихся вокруг лежащей в гамаке больной женщины, на животных, снующих среди мусорных куч.

– Ни этого, ни этого…

– Мы делаем все возможное, чтобы Господь смилостивился и избавил их от кары, – молимся святым целителям, служим мессы, приносим покаяние…

– Падре, это не работает.

Бальмису и его команде удалось сделать прививку всем, кто значился в списке прелата. В своем отчете о путешествии, который произвел в высшей степени благоприятное впечатление в архиепископстве, Бальмис особо подчеркивал необходимость борьбы с недоеданием, голодом, физическим насилием и загрязненностью индейских поселений. Также он предлагал обучить местные власти – чиновников и священников – практике вариоляции, чтобы они могли уже сами применять этот метод in situ[21]. В знак признательности Нуньес де Аро предложил Бальмису место хирурга в госпитале Сан-Андрес, где лечили самые разные заболевания; это была больница на тысячу коек, расположенных в тридцати девяти корпусах.

– Такого любителя научных исследований, как вы, доктор, наверняка привлечет тот факт, что Сан-Андрес обладает самой большой в Новой Испании фармацевтической базой, а также имеет лабораторию и отделение анатомии и аутопсии.

Бальмис раскачивался вперед-назад. Руки моментально вспотели. Предложение звучало более чем заманчиво. С научной точки зрения Мехико был самым прогрессивным городом во всей Америке. Он мог продолжить изучение курсов анатомии, физиологии и ботаники. Ему еще не доводилось работать в такой крупной больнице, к тому же имеющей такие ресурсы.

Но существовала одна загвоздка.

– Если я останусь в Мехико, мне придется покинуть свой полк…

– Вы могли бы уволиться из армии в качестве резервиста, а я вам помогу.

Так назывались военные, открепленные от своего подразделения; они могли самостоятельно выбирать себе место жительства. При этих словах архиепископа Бальмиса накрыло волной эйфории, он увидел свет в конце туннеля. Он опустился на колени перед прелатом и поцеловал ему руку.

Той же ночью он писал Хосефе: «Я вынужден продлить свое пребывание в Новой Испании по просьбе архиепископа и самого вице-короля.» Это был весомый аргумент, имеющий неопровержимую силу. Но Хосефа на его письма уже не отвечала.

18

Настойчивость доктора Поссе в том, что Исабель должна сделать прививку от оспы вместе с двумя отпрысками семейства Ихоса, в конце концов толкнула девушку на признание.

– Я не хочу подвергать опасности жизнь моего малыша, – лепетала она сквозь слезы. – Умоляю вас, не говорите ничего господам.

Медика совершенно ошеломило услышанное, потому что никак не вязалось с безупречной репутацией Исабель. Помимо того, эта откровенность ставила его самого в весьма деликатное положение. Зная благородный и снисходительный характер дона Херонимо и его супруги, доктор решил, что должен поделиться с ними новостями.

Господа вызвали Исабель в гостиную. Девушка робко вошла; лицо ее было искажено страданием, от стыда она не отрывала от пола покрасневших глаз. С порога она заявила, что вернется в свою деревню, ибо совершила непростительный грех. Исабель ждала бурной реакции, ругани и незамедлительного увольнения. Но она ошибалась. Не последовало ни брани, ни проповедей. В глазах хозяев ей мнился упрек, на деле же они просто не могли прийти в себя от изумления: казалось, кто угодно из слуг был способен так оступиться, только не она. Они сразу поняли, что девушка из-за своей доверчивости и неопытности оказалась жертвой обмана. Дон Херонимо высказался в том ключе, что никто не застрахован от человеческих слабостей, и прохладным тоном прибавил:

– В Галисии подобные… ошибки судят менее строго, чем на моей родине, в Кастилии, где моральные устои более суровы. Так что тебе не придется покидать наш дом. Мы считаем тебя членом семьи и хотим, чтобы ты осталась.

От этих слов Исабель прослезилась.

– Твой сын будет здесь, – подхватила донья Мария-Хосефа, – ты сможешь жить вместе с ним, так что перестань плакать, лучше сходи на исповедь.

– Ах, госпожа, я уже исповедовалась…

– И не таскай дров и иных тяжестей.

Донья Мария-Хосефа, которая к тому времени теряла зрение из-за осложнений после оспы, сейчас думала о том, что не сможет обойтись без привычной умелой помощи Исабель. Помимо того, супруги Ихоса усердно занимались благотворительностью самого различного свойства, от строительства нового госпиталя Милосердия до поддержки нуждающихся семей доброхотными даяниями, согласно рекомендациям приходского священника. По окончании беседы в гостиной госпожа направилась в свои покои, попросив Исабель следовать за ней. В гардеробной она распахнула шкафы и выбрала платье из недавно купленных:

– Возьми, тебе понадобится одежда попросторнее…

Неправда, что «лучше черту служить, чем в служанках ходить», как некогда говаривал Бенито Велес, ее большая любовь. По крайней мере для Исабель все обстояло иначе. В самый трудный момент жизни она находилась в семье, оказавшей ей неоценимую помощь и поддержку. Другие, менее везучие девушки в ее положении кончали свои дни в борделе, а ребенок прямиком отправлялся в приют.

Но, тем не менее, она себя запятнала.

– Ты должна принять честное решение и безупречным поведением искупить свое позорное клеймо, – сказал ей священник после исповеди.

К счастью, слово «клеймо» она не поняла, но вышла из церкви в полной уверенности, что все показывают на нее пальцем. Исабель чувствовала себя отверженной, не заслуживающей права наслаждаться жизнью и была обречена на вечное покаяние, как сказал священник. Как бы она ни старалась скрыть живот под подаренными госпожой платьями, она понимала, что никогда не сможет считать себя добродетельной женщиной. Пора было уже расстаться с мечтой всех юных девиц – найти себе мужа; какой достойный мужчина захочет взять ее в жены, зная, что он не первый?

– Замуж идет – песни поет, а вышла – слезы льет, – подбадривала ее кухарка.

Перспективы у Исабель были самыми что ни на есть унылыми и предсказуемыми. Ее судьба – ухаживать за детьми других людей, питаться объедками с барского стола, жить не своими радостями и горестями, в лучшем случае – носить одежду с чужого плеча; попросту говоря, вести ту самую жизнь взаймы, от которой ее обещал избавить Бенито Велес. Сейчас, когда донья Мария-Хосефа наполовину ослепла, почти не вставала с постели и не имела сил заниматься своими детьми, Исабель проводила с ними все больше времени. Когда они задавали ей вопросы о беременности, она ссылалась на то, что отец ребенка в Америке, а она только и ждет, что он пришлет денег, и вот тогда отправится к нему. Это была ложь во спасение, но она помогала Исабель оберегать свою честь.

В те дни она получила известие, что болезнь ее отца усугубилась. Первым порывом было поехать навестить его, возможно, чтобы сказать последнее прости. Но затем она рассудила, что ей никак нельзя показаться в деревне с эдаким пузом – это обернется сущей пыткой. Она так и представляла себе шушуканье соседей, грубые шутки, расспросы сестер, упреки дона Кайетано, который всегда так благожелательно к ней относился… Чувство, что она подвела всех, кто в нее верил, переносить было тяжелее всего.

В конце концов желание увидеть Хакобо, пусть даже только для того, чтобы поблагодарить его за возможность вырваться из непроглядного мрака деревенской жизни, одержало верх над очевидными неудобствами ее уже заметной беременности. Исабель наступила на горло собственной гордости, попросила небольшой отпуск и приехала в Санта-Маринья-де-Парада весенним днем, когда одновременно шел дождь и светило солнце. Отец в забытьи распростерся на кровати в темной лачуге, окруженный детьми. Казалось, он дожидался только ее приезда, потому что умер той же ночью. На следующий день его похоронили вместе с Игнасией, на месте, отведенном для бедняков по закону. «Покойся с миром, отец…» – шепнула Исабель, бросая горсть земли на могилу.

На прощание священник не удержался и попенял ей за совершенный грех, напоследок добавив:

– Может, и лучше, что Хакобо тебя не успел увидеть.

Затем он сообщил, что рад встрече, и что семейство Ихоса необычайно довольно ее работой, но Исабель его уже не слушала; еще раз поблагодарив падре, она с комом в горле продолжила свой путь. Бестактные слова утешения дона Кайетано ранили девушку до глубины души. Но оказалось, что это был единственный досадный момент за время ее пребывания в деревне, потому что никто из соседей или родственников ничего не сказал; напротив, к ней отнеслись со всей сердечностью и лаской. Люди в Санта-Маринья-де-Парада не отличались нетерпимостью. Положение матери-одиночки не представлялось им безнадежным, даже не считалось серьезной бедой – так, обычная неприятность, как сказала ее сестра. Исабель задержалась еще на одну ночь в доме своего детства. То, что несколько лет назад казалось ей нормой жизни, сейчас поражало до глубины души: соломенный тюфяк для ночлега, кишащие под ногами животные и птицы, грубая домотканая одежда сестры… Она увидела, насколько безропотны и нетребовательны эти люди, с какой стойкостью они переносят физические страдания. Здесь ничего не менялось, изменилась она сама. Исабель уже не принадлежала этому миру. На обратном пути в Ла-Корунью, сидя в дилижансе, она почувствовала, что больше никогда не вернется в свою деревню.

Ровно через четыре месяца, тридцать первого июля 1793 года, Исабель разрешилась от бремени в своей комнате в особняке Ихоса. Стоял жаркий день. Во время родов ей помогали все слуги и, по настоянию дона Херонимо, специально приглашенная акушерка из отделения тайных родов больницы Милосердия, открытой три месяца назад. Ребенок появился на свет в мгновение ока; акушерка перерезала пуповину, и кухарка тут же подхватила его, подняла за ножки в воздух и наградила парой приветственных шлепков, отчего малыш задышал и огласил комнату первым, но далеко не последним ревом. Когда ребенка положили на руки Исабель и она увидела его личико, ей показалось, будто это живой портрет единственного любимого мужчины; от перенесенных мук она разразилась бурными рыданиями.

– Как его назовешь? – спросили у Исабель.

– У моего сына есть отец, – промолвила она. – Пускай его будут звать так же: Бенито Велес.

Остальные слуги дома Ихоса, наблюдавшие страдания Исабель во время беременности, не могли понять этого упрямого стремления увековечить память человека, который ее бросил. Слабая надежда, что однажды он вернется, помогала ей выносить постыдное положение одинокой матери. Кроме того, окрещенный именем отца ребенок получал вполне достойную личность; если бы его нарекли фамилией матери, он бы на всю жизнь был отмечен как дитя греха. Тем самым Исабель как бы сообщала, что ее поступок – следствие не случайной ошибки (что поставило бы ее в ряд доступных женщин), а отказа мужчины выполнить свои обещания, что в некотором смысле было правдой. Да и отказ этот, и бегство отца могли оказаться временными. Лучше прослыть жертвой, чем распутницей.

Когда родился ребенок, выяснилось, что страдания Исабель из-за стыда и ощущения вины, которые угнетали ее в последние месяцы, никуда не исчезли. Какие бы нежные чувства ни пробуждал в ней малыш, Исабель не могла выйти из глубокой меланхолии.

– Это потому, что ребенок не дает тебе выспаться, – заявила кухарка.

Но Исабель потеряла аппетит и волю к жизни; ее одолевали печаль и тревога. С неимоверным усилием она заставляла себя встать с постели.

– У меня ощущение, что должно случиться что-то плохое, – поделилась она с доктором Поссе.

– Ничего не случится, – ответил врач. – То, что с тобой происходит, – весьма частое явление, это послеродовая меланхолия… У тебя болит голова, чувствуешь изнеможение?

– Да, доктор, и узел в животе, который не дает мне дышать.

– Это пройдет само. Но ты не должна лежать в кровати, нужно гулять и пить липовый настой. Угнетенное настроение – это следствие того, что тебе пришлось преодолеть, дитя мое.

Каждый подбадривал Исабель на свой лад:

– Имея сына, можно не бояться одинокой и нищей старости, – говаривала кухарка.

Кризис у Исабель продлился месяц, а потом она с головой окунулась в заботы о ребенке, который стал для нее неиссякаемым источником радости, хотя она и продолжала печалиться, что он растет без отца. Время шло, менялись обстоятельства, окружение всячески выказывало сочувствие и понимание, но в глубине души Исабель так и не свыклась со своим новым положением одинокой матери. Этот внутренний протест вызывал постоянные перепады настроения, с которыми она научилась справляться, с головой уходя в работу, – благо в особняке семейства Ихоса всегда было чем заняться.

«Ты собираешься всю жизнь провести в служанках?» – вопрос, заданный однажды Бенито Велесом, заставил Исабель осознать свое положение; с тех пор он постоянно крутился у нее в голове.

19

Для Бальмиса прожитые в Мехико годы оказались лучшим временем его жизни. Он наслаждался неведомой ранее свободой. Ему нравилось, что его высоко ценят как врача, причем исключительно за профессиональные качества, а не за то, что он принадлежит к тому или иному знатному роду. В Новом Свете он со всем юношеским пылом окунулся в учебу, работу и радости бытия. Благодаря близкому знакомству с вице-королем он легко влился в местное общество, участвовал и в празднествах, и в культурной жизни. Он увлекся театром, который на тот момент служил одним из источников финансирования Королевской больницы для коренного населения – учреждения, оказывавшего помощь индейцам. Поскольку вложений от местных жителей не хватало на содержание больницы, то билеты в театр среди прочего служили финансовым подспорьем.

Всегда находился какой-нибудь аристократ, который приглашал Бальмиса в закрытую ложу, откуда можно было из-за жалюзи, не будучи объектом чужих взглядов, наслаждаться спектаклями в театре «Колизей»: там чередовались постановки испанских классических пьес с одноактными комедиями «сайнете», интермедиями и опереттами в жанре «сарсуэла». Именно в этой ложе как-то после спектакля он познакомился с примой Антоньитой Сан-Мартин, очаровательной и болтливой уроженкой Кадиса.

– Я была замужем за одним негодяем, который так дурно со мной обращался, что я в конце концов подала на развод, – рассказывала она всем, кто был готов слушать. – И знаете, что самое забавное? Суд вице-короля вынес решение в мою пользу, и мужа выгнали из города «по причине того, что он жил за мой счет», как было написано в бумагах.

Люди от души смеялись. Бальмис же пришел в совершенное ошеломление: ему не доводилось встречать женщин с подобным темпераментом.

– Ну а ты?.. – спросила она у Бальмиса. – Мне говорили, что ты способен вылечить от всего. И от сердечных печалей тоже?

Бальмис залился румянцем, заморгал и ответил серьезным тоном:

– Сердце – это орган…

Антоньита покатилась со смеху.

– Орган! Ха-ха-ха! Печальный орган, как это гадко звучит!

Бальмис цепенел перед этой феерической женщиной, которая одним махом обольстила его и, не спрашивая позволения, целовала и теребила, как он рассказывал впоследствии.

Скромному жителю Аликанте был совсем незнаком ни этот тип женщин – одиноких и независимых, – ни эта богемная атмосфера. Под руку с прекрасной Антоньитой Сан-Мартин он ходил на вечеринки и приемы; пока длился их роман, Бальмис ощущал себя самым счастливым человеком на земле. Ему нравилось находиться в центре внимания, это льстило его тщеславию и удовлетворяло его потребность в признании, будь то профессиональном или общественном. На какое-то время они стали парой и снискали широкую известность в светских кругах Мехико. Но она никогда не уступала его сексуальным домогательствам, что Бальмис относил на счет изощренной женской стратегии обольщения. В конце концов однажды он не смог сдерживать свой пыл и попытался взять ее силой, причем в свойственной ему неуклюжей манере.

– Успокойся, малыш! Это ради твоего же блага.

– Что ты этим хочешь сказать?

– А ты как считаешь? Думаешь, мне не хочется… этого?

Бальмис ошарашенно посмотрел на нее; лицо его так сильно задергалось, что Антоньита расхохоталась.

– Ах, что за дрянная у меня жизнь! А ведь я так тебя люблю!

Она обняла Бальмиса и затормошила, словно он был безответной куклой. Затем, понизив голос, зашептала:

– Наверняка после того, что я тебе скажу, ты перестанешь меня любить. Но знай, я всегда буду любить тебя, несмотря на твои заскоки… А их немало.

– Почему ты так говоришь? Я влюблен в тебя, разве я не признавался тебе тысячи раз?

– Матерь Божья!.. Как такой умный человек может быть таким глупцом? Готова поставить все что угодно, что ты меня разлюбишь…

– Давай заключим пари.

– Тогда пару сережек, что мы видели в ювелирной мастерской Ла-Принсеса.

– Договорились. Но ты проиграешь.

– Я выиграю. Хочешь повысить ставку?

– Я так тебя хочу, что готов повышать.

– Ладно, сережек довольно, пусть они будут единственным прощальным подарком. А то ты меня возненавидишь.

– Ладно, скажи, наконец, в чем дело!

– Ну, у меня французская болезнь[22].

Бальмис похолодел. На миг у него пресеклось дыхание.

– Меня наградил ей бывший муж.

Врач несколько раз вытянул шею, словно у него в челюсти сработала пружина, и провел дрожащей рукой по взъерошенной шевелюре. За короткое время он прошел несколько стадий: удивление, разочарование, протест, презрение к бывшему супругу, и наконец, поскольку отличался быстротой ума, принятие. Все совпадало: Антоньита отвергала его ухаживания не из женской хитрости, как он полагал, а по значительно более прозаической причине.

– Почему ты мне раньше не сказала?

– Ага! Вот видишь! Все кончилось. Теперь ты меня возненавидишь. Я же предупреждала… Но я вовсе не собираюсь отказываться от сережек.

– Нет, что ты, я никогда не смогу тебя ненавидеть. Твоего мужа, вот кого стоит ненавидеть. – И затем Бальмис произнес фразу, на которую только он и был способен: – Если ты не можешь стать моей любовницей, ты станешь моей пациенткой.

Антоньита, конечно же, оказалась права. Едва пришлось отказаться от планов затащить девушку в постель, как страсть Бальмиса поутихла. Но они остались добрыми друзьями. Врач прописал ей усиленное лечение препаратами на основе ртути. А однажды вечером ушел пораньше из больницы, чтобы купить подруге те сережки, что они когда-то видели вместе в ювелирной мастерской Ла-Принсеса.

Наш уроженец Аликанте не стал отчаиваться и продолжил свои галантные похождения, обычно в среде комедиантов, ибо в этих кругах он чувствовал себя наиболее раскрепощенно. Ему были не по душе дамы из высшего общества, которые никогда не ходили по улицам в одиночестве, если только не направлялись в церковь. Одержимые желанием иметь миниатюрные ступни – эта мода пришла из Китая с манильскими галеонами[23], – дамы передвигались в экипажах, возлежа на подушках и приветствуя знакомых издалека.

Бальмис же любил гулять пешком, под руку с Марией Плотничихой или Анитой Керетанкой[24] – эти две его любовные связи, сколь бурные, столь и недолговечные, принесли ему славу ловеласа, что совершенно не вязалось с его характером. Но от кого он действительно потерял голову, так это от актрисы Барбары Ордоньес, прекрасной и обольстительной, веселой и ласковой. Ее хрустальный смех, бархатный взгляд, полет рук… Прелесть этой актрисы заставляла нестись вскачь его воображение. Но он не понимал, как такая умная и красивая женщина может жить без мужа. После авантюры с Антоньитой он стал недоверчив и подозревал, что здесь кроется какой-то подвох. Он и не догадывался, что подвох крылся в его собственной жизни.

– Я хотел бы состариться рядом с тобой, – от полноты чувств говорил ей Бальмис.

Барбара мечтала, что однажды он попросит ее руки, ибо она всеми силами стремилась вырваться из среды комедиантов. Их жизнь представлялась вовсе не сладкой; они напрямую зависели от воли очередного вице-короля, в чьих руках была сосредоточена вся власть над актерской братией. Церковь же, со своей стороны, уже давно обрекла их на вечные муки. Бальмис мог дать Барбаре Ордоньес шанс превратиться в супругу прославленного врача, тем самым обеспечивая ей пропуск в респектабельную жизнь. Но предложение руки и сердца все не поступало:

– Наши отношения – это иллюзия, – заявила она однажды, – нет смысла продолжать.

Бальмис отпрянул.

– Как это? – пробормотал он с потерянным видом.

– Знаешь почему? Ты так страстно влюблен в свою работу, как никогда не полюбишь меня.

– Нет, неправда…

– Правда. А если нет, то докажи серьезность своих намерений. Я не могу больше ждать.

Бальмис не мог признаться в том, что не может жениться: в этом случае ему грозило окончить дни на костре Инквизиции за двоеженство. Никому в Мексике не было известно, что в Испании у него остались жена и сын. Он отчаянно старался сохранить их связь, но Барбара решительно положила конец безнадежным отношениям.

Измученный безуспешными попытками вернуть возлюбленную, с разбитым сердцем Бальмис целиком ушел в работу. Потребность занять ум была столь велика, что он поступил в Университет Мехико и получил степень бакалавра изящных искусств. Это был его способ преодолевать муки неразделенной любви.

В день рождения монарха Испании Бальмис был приглашен во дворец вице-короля на открытие нового великолепного тронного зала. Его повозка, запряженная жалкой лошаденкой, составляла разительный контраст с роскошными каретами и богато украшенной сбруей породистых коней аристократов. Другие придворные прибывали в портшезах, которые тащили черные рабы или одетые в ливреи слуги. Бальмис, много общавшийся с индейцами и разнообразными представителями низов, знал, что вице-король Бернардо де Гальвес за короткое время приобрел популярность у простого народа. Чтобы справиться с голодом, следствием затянувшейся засухи, он на собственные и взятые в долг деньги закупил кукурузу и бобы и распределил их среди бедноты. Потом он затеял строительство целого ряда общественных зданий, чтобы дать людям работу, а после переключился на сельское хозяйство: занялся модернизацией полевых работ, чтобы увеличить урожай и покончить с нищетой. На публике Гальвес обычно появлялся в открытой коляске, запряженной парой коней, которой зачастую управлял самолично, и с огромным удовольствием посещал корриды, ярмарки и народные празднества, где его всегда встречали аплодисментами и радостными криками. Население Новой Испании было так довольно своим вице-королем, что даже сам министр Флоридабланка[25] удостоил его похвалы из Мадрида. Но подобная популярность имела и обратную сторону: Бальмис знал, что зажиточные слои американских испанцев косо смотрят на его толерантную политику по отношению к индейцам. Было нечто революционное во взглядах Бернардо де Гальвеса, и это не могло не вызывать у многих озабоченности.

В дворцовом зале в роскошном обрамлении из драгоценного алого дамаска, расшитого золотом, сиял портрет Карла IV. Десять дюжин кресел из благородного дерева ожидали высоких гостей; прибывающие по очереди склонялись перед вице-королем.

– Ваша милость… – начал было Бальмис.

– Не кланяйтесь, – промолвил Гальвес, – если здесь кто-то и должен склонить голову, то это я сам. Я искренне рад вас видеть.

Приобняв Бальмиса за плечи, вице-король представлял его придворным и знати.

– Нам повезло, что здесь, в Новой Испании, работает один из лучших врачей в мире, – говорил он.

Бальмис упивался славой. Единственное, что его заботило, – это разыгравшийся от всплеска эмоций тик.

– Хочу познакомить вас с ученым и исследователем Мартином де Сессе, он здесь проездом: возглавляет снаряженную королем экспедицию по составлению полного каталога растений, птиц и рыб Новой Испании.

Сессе, как и Бальмис, в прошлом военный врач, оставил занятия медициной и полностью посвятил себя ботанике; он организовал кафедру в Университете Мехико. Эта случайная встреча еще больше подстегнула научную любознательность Бальмиса, который к тому времени начал интересоваться ботаникой серьезнейшим образом: по его убеждению, именно в растениях лежал ключ к исцелению от болезней.

Через год после прибытия Бальмиса в Мехико арихиепископ Нуньес де Аро вновь призвал его к себе. Он собирался объединить больницу Сан-Андрес с Военным госпиталем Амор-де-Диос, который в основном специализировался на лечении от «галльского недуга», иными словами, сифилиса.

– Я предлагаю вам, доктор Бальмис, возглавить отделение венерических болезней после слияния этих лечебниц; конечно, вы продолжите и свою работу в качестве хирурга.

Как и все военные медики, Бальмис имел за плечами опыт лечения венерических заболеваний. Предлагаемое повышение, без сомнений, еще больше нагрузит его работой, но вместе с тем даст возможность экспериментировать и испытывать различные новые способы терапии: самый распространенный на то время метод, основанный на применении ртути, давал слишком высокую смертность в среднесрочной перспективе.

– Я принимаю это щедрое предложение, Ваше Высокопреосвященство.

Затем прелат добавил:

– Хочу сообщить вам: я обратился к королю с ходатайством, чтобы вы получили звание главного хирурга новой больницы.

Бальмис поежился от удовольствия. Какое глубокое наслаждение – видеть, как сбываются твои мечты! Это с лихвой компенсировало все бубоны, фистулы и язвы, шанкры и гуммы, кондиломы и папулы, которые ему придется обрабатывать ртутными мазями сомнительной эффективности. Главный хирург! Тем же вечером он написал своей семье и сообщил грандиозную новость.

20

Теперь, когда сын подрос, а господские дети стали совсем большими и требовали меньше внимания, Исабель все чаще мечтала о независимости. Она в конце концов смирилась с тем, что, вероятно, никогда не найдет себе мужа, способного обеспечить ей с сыном достойное существование, но с завистью смотрела на женщин, которые работали в мастерских и на фабриках зарождающейся промышленности Ла-Коруньи и после рабочего дня возвращались по домам. Разве не может она стать одной из полутора тысяч ткачих, чьи ловкие танцующие пальцы создают на ткацких станках новой фабрики изысканные роскошные ткани для сервировки? Потом эти скатерти отправляются и к королевскому двору, и к богатым американским аристократам. Или же поискать работу на канатной фабрике одного из друзей дона Херонимо, а еще лучше поступить в шляпное ателье француза Баррие д’Абади, одно из самых процветающих заведений города? Хотя и в этом случае ей не удастся вырваться из бедности, все же это будет значительный прогресс по сравнению с нынешним положением служанки. В то время в городе начинались робкие шаги по улучшению работы мануфактур, и дон Херонимо, не желая оставаться в стороне от новшеств, открыл первую фабрику ситцев – хлопковых тканей с рисунком. Узнав об этом, Исабель отважилась попросить у него работы. Ответ был короткий:

– Это не для тебя.

«Я обречена всю жизнь провести в служанках», – так поняла его слова девушка, но дон Херонимо тут же продолжил:

– У меня на уме другое.

Вскоре после того дон Херонимо закрыл фабрику, так как на новую ткань не нашлось большого спроса. Для него эта потеря прошла почти незаметно; основные его доходы были связаны с торговлей колониальными товарами, которые перевозились судами его собственного парусного флота, и тут, в буквальном смысле слова, ему всегда дул попутный ветер. Когда негоциант понял, что обеспечил безбедную жизнь нескольким поколениям потомков, погоня за прибылью перестала служить путеводной звездой его жизни. Перенесенная супругой оспа едва не сломила его; будучи человеком верующим и уже немолодым, дон Херонимо озаботился тем, что ждет его за порогом вечности. В своем стремлении служить Богу и человечеству часть времени он посвятил управлению делами больницы Милосердия, первого общественного госпиталя в городе. Эта больница – плод вдохновенных усилий почитаемой в Ла-Корунье Терезы Эррера, которая оставила неизгладимый след в истории города, но умерла, не дождавшись воплощения своей мечты. Приняв обет безбрачия, она отличалась такой набожностью, что на коленях проползала расстояние от своего дома до церкви Святого Николаса, чтобы освободиться от терзающих ее тело демонов. Всю жизнь она помогала больным женщинам, не способным себя обеспечить, и превратила свое жилище в лазарет – люди называли его «божьей больничкой». Получив наследство от матери, Тереза целиком пожертвовала его Конгрегации Богоматери Всех Скорбящих (дон Херонимо входил в ее правление), чтобы построить больницу, цель всей ее жизни. В день, когда заложили первый камень будущего госпиталя, Тереза не смогла подписать акт пожертвования, поскольку была неграмотна.

В ту пору по всей Испании строились больницы, приюты для подкидышей и знаменитые дома Галера – пристанище для публичных женщин, которое также служило тюрьмой для наказания замужних женщин по ходатайству их супругов; объяснялось это стремлением правительства Карла IV укрепить значимость богоугодных деяний в противовес пагубному влиянию французских революционных идей. Помимо того, огромное количество калек, нищих, умалишенных, беспризорных детей и проституток на городских улицах входило в противоречие с гуманистическими ценностями эпохи Просвещения. Отчасти стремительное обнищание людей являлось следствием бесконечных военных конфликтов того времени. Город был укреплен – в нем соорудили бастионы, равелины, пороховые погреба, рвы и батареи для защиты входа в порт. Но для размещения такого количества солдат казарм не хватало и многие устраивались на постой в дома горожан. Эта скученность, а также постоянный приток деревенских жителей стали благодатной почвой для «роста числа женщин, предающихся безделью и самой бесчестной проституции», как писал в 1793 году уполномоченный член магистрата. Это привело к резкому увеличению количества абортов и незаконнорожденных детей, практически не имевших шансов на выживание. Детей бросали, живыми или мертвыми, на ступеньках домов, в мусорных ящиках, в нишах, в полях под стогом сена, их оставляли в неурочные часы прямо посреди улиц, а некоторых находили наполовину обглоданными зверьем. Дабы избежать такого числа детоубийств, при больнице Милосердия открыли отделение тайных родов: там гарантировали анонимность роженицы и не брали тех, кто успел прилюдно обнаружить свою беременность. «Богоугодная идея, достойная всяческого восхищения», как сказал дон Херонимо.

Убедившись в умелости и ловкости Исабель в уходе за больными и, прежде всего, в ее сдержанности и скромности, дон Херонимо попросил девушку работать помощницей акушерки; в больнице едва справлялись с количеством женщин, жаждущих попасть в отделение тайных родов. Все они приходили, закрыв лицо, чтобы никто не смог узнать их. Персоналу больницы запрещалось задавать какие-либо вопросы об их жизни. Правила защиты личности были столь строгими, что в случае смерти роженицы тело выносили только глубокой ночью. Исабель приняла предложение. Ей нужно было покончить с работой служанки, вырваться из золоченой клетки, пусть даже в этот закрытый, отрезанный от всех мир.

Отделение тайных родов было разделено на несколько помещений: одни – для бедных, попроще, где на стенах проступали пятна сырости, другие – почище, для тех, кто в состоянии оплачивать расходы. Внутрь имели право заходить только капеллан, надзирательница, акушерка и Исабель. Большинство женщин ходили нечесаными, в лохмотьях, другие были прилично одеты, но всех их объединяло выражение глухого отчаяния в глазах. Женщины почти не разговаривали, то ли из-за духоты, то ли из-за тоски; кто-то молился, другие пытались привести волосы в порядок, третьи давали ребенку грудь, прекрасно зная, что малыша придется отдать, как только найдется кормилица. Устав был строгим, капеллан вручал ребенка кормилице сразу же после крещения. Если впоследствии какая-нибудь мать, в силу изменившихся обстоятельств, хотела забрать его, можно было подать ходатайство. Но большинство рожениц находилось здесь анонимно; у этих женщин почти не было шансов оставить ребенка при себе, и в этом случае он попадал в приют или на усыновление. Исабель видела себя в этих заблудших женщинах и не уставала благодарить Бога – и Игнасию – за то великое счастье, что на ее пути встретились супруги Ихоса. Может, кто-то из этих страдалиц и согрешил из сластолюбия, но все же большая часть была обманута, как и она сама; другие же пали жертвой насилия, как некая племянница епископа – совсем молоденькая девушка с ангельской улыбкой, похожая на раненую птичку, которая как мантру твердила одну и ту же неразборчивую фразу. Сколько страданий скрывалось за этими стенами… Однако само существование подобного заведения для заботы об одиноких матерях, без сомнения, могло считаться шагом вперед, предвестником новых времен.

Вскоре Исабель стала незаменима в работе отделения тайных родов; за эти годы она обучилась всему, что акушерка должна знать о рождении ребенка и первом уходе за ним, и, помимо того, проявила недюжинные организаторские таланты. Приходилось заниматься всем – убирать, мыть, покупать полотно на пеленки и подгузники, мыло, пуговицы… а потом тщательно заносить расходы в бухгалтерские книги, которые регулярно и досконально проверяли попечители из Конгрегации Богоматери Всех Скорбящих. Все записывалось, от самой ничтожной траты до полученных пожертвований, будь то деньги, одежда или драгоценности, причем с указанием даты и описанием качества и состояния каждого предмета. Контроль за распределением поступлений и отчетами о расходах составлял главную заботу Конгрегации.

21

Однажды в ноябре Бальмиса тайно позвали в епископский дворец городка Такубайя на Мексиканском нагорье и попросили произвести осмотр заболевшего. Дворец окружали великолепные фруктовые сады и оливковые рощи. Не называя имени пациента, монахи провели Бальмиса по длинным коридорам в альков, где находился больной. В постели лежал вице-король – небритый, зеленовато-бледный, с явными признаками нездоровья. Некогда любезный и остроумный, сейчас Бернардо де Гальвес пребывал в унынии. Бальмис опустился на колени, чтобы приветствовать его.

– Не надо… Встаньте, прошу вас.

Врач присел на край постели.

– Я попросил позвать вас, потому что один раз вы уже спасли мне жизнь, кто знает, может, у вас и во второй раз получится.

– Мы попытаемся. Где у вас болит?

– У меня болит душа.

– Позвольте осмотреть вас.

Пока Бальмис доставал инструменты и ощупывал шею больного, тот продолжал:

– Я сейчас вам скажу нечто, что может пригодиться на будущее… Худшие наши враги – это не французы и не англичане, это не те, кого встречаешь на полях сражений, а внутренние враги… мы их не замечаем, хотя они все время вокруг нас… они кланяются тебе, а затем вонзают нож в спину.

– О ком вы говорите, сеньор?

– Об американских аристократах, о королевских чиновниках. О всех тех, кто упрекал меня за то, что я направляю деньги на помощь голодающим, на улучшение условий жизни и гигиены в предместьях, чтобы побороть эпидемии. Мое решение направить на благотворительные цели существенную часть доходов от Королевской лотереи и штрафов пришлось им не по вкусу.

– Мне доподлинно известно, что люди вам благодарны и за оборудование уличного освещения, и за строительство Чапультепекского дворца[26].

– Об этом они молчат… Был подан протест в Верховный суд; там мою деятельность сочли не соответствующей чину правителя.

– Но ведь правитель должен заботиться о благе народа, разве не так?

– По идее, так… Дело в том, что они заявляют, будто моя популярность весьма подозрительна, обвиняют меня в интригах – якобы я пристраивал своих родственников и знакомых на хлебные места, – и в намерении захватить власть в вице-королевстве и отделиться от Испании. В Мадриде этому поверили, и меня считают теперь изменником родины.

Двор, еще несколько месяцев назад превозносивший его до небес, теперь порицал его столь сурово, что от Гальвеса осталась одна лишь печальная тень. Бальмису было ясно, что подавленность и ощущение несправедливости происходящего ускорили течение болезни. Вице-король никак не мог осознать, что его травят с подобной жестокостью и обвиняют в вероломстве лишь за то, что он стремился облегчить жизнь беднейшим слоям населения. Его, человека, который возглавил одно из самых героических деяний всей военной истории Испании – в одиночку вошел на своей бригантине в бухту Пенсаколы и одержал победу над англичанами, за что король даровал ему на герб девиз «Я сам». Он вел успешную политику и способствовал обретению независимости Соединенными Штатами; его имя носит город в Техасе и бухта в Мексиканском заливе. Он стоял по правую руку от Джорджа Вашингтона на первом параде в честь победы четвертого июля 1783 года. А сейчас героя лишили славы, так как сменились политические приоритеты. Король Испании уже не был расположен оказывать всемерную поддержку республиканцам Севера, ибо идеи независимости могли перекинуться и на испанскую Америку.

– Разве все эти шрамы, – промолвил Гальвес, – не являются доказательством моего патриотизма?

Бальмис бросил взгляд на рубец от раны на ноге, которую он сам же прижигал, и в памяти всплыли события битвы в Алжире. Его охватила еле сдерживаемая ярость. Такой правитель, как вице-король, с величайшим рвением откликавшийся на нужды народа, не заслуживал подобного унижения. Что-то явно неправильно устроено в империи, где облегчение страданий народа приравнивается к предательству. Для Бальмиса было очевидно, что вице-король угасает от нервного заболевания, вызванного унынием и упадком духа.

– Я скоро умру, – помолчав, произнес Гальвес.

Бальмис взглянул на него:

– Мы все когда-нибудь умрем. – А потом продолжил: – Возможно, не так быстро, как вы полагаете. Я сделаю вам кровопускание и пропишу лекарства на основе полыни, лаванды и цветков мака. Советую пить побольше виноградного сока, исключить мясо и соленья, не есть ничего возбуждающего. И прохладные ванны.

Это стало их последней встречей. Через несколько дней вице-король испустил последний вздох в той же самой спальне. Ему исполнилось сорок. Он был похоронен рядом со своим отцом в церкви Сан-Фернандо, в Мехико. Бальмис присутствовал на погребении. Именно там зародились слухи, что вице-короля отравили. Но врач знал, что Гальвес умер от горя, став жертвой зависти и страха, вызванных его собственной славой.

Бальмис остался без покровителя, но не без покровительства: архиепископ Нуньес де Аро был назначен временно исполняющим обязанности вице-короля, пока из Испании не прибудет новый правитель.

Бальмис получил статус резервиста, с окладом в сто пятьдесят реалов в месяц. В последующие годы его авторитет и клиентура постоянно росли. Врачебная слава и влиятельные пациенты открывали перед ним любые двери. Со всех концов страны к нему тянулись знахари, чтобы предложить новые лекарства: все уже знали, что Бальмис интересуется целебными свойствами растений. Однажды появился посетитель из Пацкуаро, из епископата Мичоакан; он назвался испанским именем Николас де Виана, по прозвищу Блаженный. Посетитель был высок, медно-красную кожу бороздили глубокие морщины, седые волосы разметались по плечам; на шее красовалось ожерелье из птичьих перьев. Босой, он был одет в длинную рубаху и кожаную, грубой выделки, куртку, с которой свисало множество амулетов. В Испании его бы приняли либо за бродягу, либо за юродивого. Ни один уважающий себя врач не стал бы тратить на подобного типа ни капли своего времени. И Бальмис не принял бы его, если бы тот не представил рекомендательное письмо от Медицинского совета госпиталя Мичоакана.

– Слушайте, доктор, у меня есть средство, которое помогает от сифилиса.

Бальмис навострил уши: именно этой теме он посвятил больше всего времени.

– И что это за лекарство, добрый человек? На основе чего?

– Мне о нем рассказала одна индианка, которая вылечила двадцать семь больных… И знаете ли, доктор: без ртути!

– Вот как?

Бальмис поднял брови. Это звучало слишком заманчиво, чтобы быть правдой.

– Я истоптал ноги в кровь, чтобы добраться до вас. Мне бы хотелось, чтобы мой труд признали здесь, в столице; умоляю вас отправиться со мной и самолично убедиться в результатах лечения.

– А каков состав лекарства? – поинтересовался Бальмис.

– Отвар голубой агавы, три унции ее же корня, две унции мяса гадюки и одна унция дамасской розы. Смотрите: ставим все кипятиться, пока объем не выпарится наполовину, затем процеживаем через ткань и даем больному, чтобы он как следует пропотел…

– Это называется потогонный отвар, – уточнил Бальмис.

– Что вы сказали?

– Ничего, ничего, давайте дальше.

– Затем делаю другое снадобье: смешиваю анис и истолченную в порошок бегонию, и знаете, куда это вводим? – Бальмис помотал головой, и знахарь продолжил: – Прямо в зад!

– Хотите сказать, это клизма?

– Да называйте как хотите…

Бальмис отправился в Пацкуаро и обследовал пациентов; и в самом деле, у них не наблюдалось ни язв, ни прочих признаков болезни. Переговорив с другими врачами, он получил заверения в том, что этот метод действует независимо от пола, возраста и дозировки. Бальмис воодушевился, убежденный в том, что его отделяет лишь шаг от открытия панацеи от злостного недуга. «Представляете, что я вот-вот могу найти лекарство сколь безвредное для организма, столь и действенное? – писал он отцу. – Это стало бы апогеем всей моей борьбы против пагубной язвы, начиная с Гибралтарской кампании. Да, отец, я верю, что стою на пороге великого открытия, которое избавит человечество от многих страданий, а мне принесет заслуженную славу…»

В течение трех месяцев Бальмис занимался испытаниями нового средства. В нем проснулся научный дух: хотелось отделить то, что он считал чистой воды предрассудком и суеверием, от того, что он полагал плодом древнего знания.

– Хочу попробовать убрать из состава мясо гадюки, – сообщил он Николасу де Виана.

– Но ведь именно змеиная плоть убивает злых духов, которые вызывают болезнь! Без нее лекарство не подействует.

– Вот и узнаем.

– Вы, медики, ни во что не верите… А если вы увидите, как я могу вылечить больного взглядом или наложением рук?

Бальмис закашлялся и нервно заморгал. Конфликт между научным подходом и вековой мудростью, между гуманистом Бальмисом с его рационалистическим складом ума и необразованным знахарем с его вполне действенными лекарствами и приемами окончательно назрел. Виана продолжал:

– Надо мне познакомить вас с доньей Пачитой: она садится перед своим маленьким алтарем, медитирует, потом у нее начинается шум в ушах, она входит в транс и делает хирургические операции. Есть целители, которые едва взглянув на человека, сразу понимают, чем он болен.

– Я как врач тоже обычно сразу знаю, болен мой пациент или нет, как только он переступает порог моего кабинета. В этом мы сходимся.

– Может, вы и понимаете, что человеку нездоровится, но не верите, что его можно вылечить взглядом или руками.

– Уж это точно нет.

– Ну так вот, лично я могу лечить взглядом. Дело в том, что вы всегда верите лишь в ту правду, которую видите собственными глазами и можете пощупать… Но вот что я вам скажу, доктор: ваш Бог, как вы говорите, присутствует повсюду, однако вы его хоть раз видели? Смогли его коснуться?

Бальмис не очень понимал, как на это ответить. Знахарь затронул очень деликатный момент, тот узел, где религия соединяется с наукой. Бальмис верил в Бога, но на свой лад, полагая это необходимостью, дабы найти объяснение великой тайне жизни.

– Я верю в единого Бога, друг Виана, но не в сонм духов или магию.

– Тогда у вас это лекарство не сработает… оно дает результаты уже многие тысячи лет… А вы хотите его изменить? Вам известно больше того, что подтверждает тысячелетний опыт?

В подобных разговорах с Вианой Бальмис, выступая в роли ученика колдуна, невольно обнаруживал свойственную ему самонадеянность. Знахарь открыл ему секреты агавы для лечения от сифилиса, а Бальмис, приняв «подарок», начал менять его по своему усмотрению. С точки зрения простого человека, коим, собственно, и являлся Виана, это выглядело как проявление неуважения. Знахарь чуял, что, внося свои исправления, Бальмис старается присвоить себе лавры первооткрывателя (в этом он не ошибся). По мнению Вианы, гуманисту Бальмису недоставало человеколюбия, зато тщеславие его било через край.

– Я хочу лишь применить научный подход к средству, которое, как мы знаем, вполне успешно действует, – ответил Бальмис.

– Если мы и так знаем, что оно действует, к чему приплетать науку? Не стоит менять то, что даровал Господь…

– Мне хотелось бы упростить процесс применения и всесторонне изучить терапевтический эффект полученного лекарства.

– Что вы имеете в виду?

Бальмис пребывал в убеждении, что держит в руках ключ к открытию средства, способного раз и навсегда покончить с галльским недугом, и всеобъемлющая польза, которую человечество извлечет из этой находки, не может быть обусловлена подчинением каким-то непонятным для него верованиям. Так что он распростился с шаманом и начал работать самостоятельно, действуя методом проб и ошибок. В конечном итоге он остановился на потогонном снадобье на основе корня магея, или американской агавы, и пульке[27], и пришел к выводу, что оно более эффективно. Для слабительного он использовал только бегонию – растение, найденное Мартином де Сессе в Пацкуаро. Бальмис назвал этот вид Begonia syphilitica благодаря его славе в регионе Мичоакан. Все остальные компоненты Бальмис отринул. «Результаты моих трудов, – писал он отцу, – более чем обнадеживающие. Триста двадцать три пациента обоих полов – среди них старики, беременные женщины и дети, зараженные в материнской утробе или в период кормления грудью, – излечились, не страдая от пагубных последствий применения ртути. Королевская квалификационная комиссия больницы Сан-Андрес в Мехико дала положительную оценку моему методу, сочтя его простым в использовании, дешевым, надежным и быстродействующим для излечения венерического недуга. Отец, признаюсь, я испытываю невыразимое удовлетворение…»

Воодушевленный открытием, Алонсо Нунье де Аро обязал всех медиков вице-королевства применять этот метод в своей работе. По его мнению, весь мир должен был воспользоваться столь славными плодами медицинского прогресса.

– Я хочу, чтобы вы представили свое открытие в Испании, – заявил он Бальмису.

Врач чувствовал себя польщенным. Возвращение в Мадрид с панацеей от венерических болезней, да еще и с поручительством вице-короля и епископа Новой Испании, вселяло надежды.

– Я мог бы продолжать опыты и наблюдения при дворе в Мадриде.

– Да, Бальмис, только в вашей власти добиться того, чтобы магей пополнил собой ряд растений, изменивших европейскую фармакопею два века назад.

– Вы имеете в виду сарсапарель?

Да, а также гваяковое дерево и ялапу[28].

– Ваше Высокопреосвященство, благодарю вас за оказанное доверие.

– Это я должен благодарить. Меня всегда поражали точность ваших наблюдений и преданность профессии.

Бальмис написал отцу, чтобы поделиться радостью скорого возвращения домой, но ответа не получил. Собственно, как и на все свои последние письма. Одно лишь предположение, что отец заболел или – даже думать об этом не хотелось – умер, заставляло Бальмиса спешить с отъездом.

Когда доктор пришел проститься со своим покровителем, его охватила грусть. Суждено ли им увидеться снова?

– На свете не так много служителей Господа, столь открытых для новых веяний.

Бальмис произнес эти слова, преклонив колени и целуя массивное золотое кольцо на руке прелата.

– Церковь не может стоять в стороне от людских нужд, – ответил на это Нуньес де Аро.

22

К тому времени Бальмис уже одиннадцать лет жил вдали от Испании. Он полюбил контрасты и пейзажи Мексики, ее кухню и обычаи, терпимость и исполненную достоинства вежливость ее жителей. Он чувствовал, что здесь его уважают и любят. Но стремление к славе перевешивало все прочие резоны. Возвращение на родину с открытием подобного масштаба вознесло бы его на вершину медицинского олимпа. Появился и еще один повод для поездки в Испанию: его жена Хосефа обратилась за вспомоществованием к королю, поскольку сама осталась без средств. Король тщательно изучил все материалы касательно добропорядочного образа жизни просительницы и отдал официальное распоряжение, отправленное вице-королю Новой Испании. Бальмису, согласно этому указу, предписывалось содержать супругу в соответствии с собственными возможностями. Для него этот указ стал подтверждением того, что его отец, до того опекавший Хосефу и помогавший ей, покинул этот мир. Бальмис тут же откликнулся и начал каждый месяц посылать супруге определенную сумму.

Доктор покинул Новую Испанию, везя с собой сто арроб[29] магея и тридцать арроб бегонии, собственноручно собранных в окрестностях Пацкуаро, где росли лучшие экземпляры растений. Прибыв в Кадис, он отправил свой драгоценный багаж в Мадрид, а сам поехал в Аликанте.

– Мама?

Ответом ему было лишь эхо. Безмолвный полумрак окутывал дом, некогда полный веселых голосов.

– Франсиско!..

Мать говорила еле слышным голосом. Со слезами Бальмис обнял ее.

– А отец?

Хотя он уже предчувствовал ответ, сердце его болезненно сжалось.

– На небесах, сынок, на небесах.

Перед глазами Бальмиса промелькнуло все его детство, сонм проникнутых нежностью счастливых моментов, проведенных в этом доме, где вечно толпились дети, родня, пациенты и друзья, в памяти всплыли минуты столь драгоценного времени общения с отцом… Как далеко в прошлое канули дни, когда он не ведал одиночества! Сейчас сестры вышли замуж, а Хосефа с сыном переехали и устроились самостоятельно. Мать осталась наедине со своими воспоминаниями.

– Давай сходим на кладбище, положим цветы на его могилу, а потом я отведу тебя к жене и сыну.

Шли они медленно, сказывался преклонный возраст матери. Постояв у могилы отца, они направились к дому Хосефы. Дверь открыла женщина, которую Бальмис не сразу узнал: увядшее лицо, седые волосы – она выглядела намного старше своих лет.

– Мне жаль, что я причинила тебе неудобства, когда попросила помощи у короля, но у нас даже на еду денег не было, – призналась жена.

– Стояла ужасная засуха, начался голод. – добавила мать.

Вскоре появился сын. Он пришел из дома своего дяди, зубного врача-хирурга, у которого служил подмастерьем. Мальчику исполнилось шестнадцать, и он с опаской смотрел на Бальмиса: чего ожидать от этого новоявленного отца, знаменитого медика? Ведь он так давно покинул их с матерью.

– Ты тоже хочешь стать хирургом? – поинтересовался Бальмис.

– Нет, я не хочу быть, как вы.

– Мигель, так нельзя говорить, – попеняла ему Хосефа.

Чего еще мог ждать Бальмис после столь долгого отсутствия? Что сын встретит его с распростертыми объятиями? Мальчик явно чувствовал обиду, он едва спрашивал о жизни отца в Америке и его работе, из чего Бальмис сделал вывод, что не вызывает у сына ни малейшего интереса. А как могло быть иначе?

– Мальчик тебя совсем не знает, – попыталась объяснить Хосефа.

Бальмиса охватило чувство вины, когда он сравнил свои отношения с отцом и нынешние отношения с сыном, если вообще их можно было назвать этим словом.

– Ученые занятия и работа требуют такого количества времени, что его уже не остается на личные привязанности, – промолвил он извиняющимся тоном.

Бальмис всегда находил оправдания.

– Ты выбрал для себя жизнь не ради семьи, – с пониманием поддержала его мать, – а ради всего человечества.

И Бальмис рассказал ей о привезенном из Мексики революционном лекарстве и о том, как срочно ему нужно ехать в Мадрид, чтобы представить его кругу влиятельных лиц.

– Мама, я стою на пороге славы.

– Ты всегда об этом мечтал, сынок. У каждого человека своя судьба, я все время твержу об этом Хосефе, чтобы она не слишком страдала в своем одиночестве.

Но Бальмис молчал; он не испытывал сочувствия ни к Хосефе, ни даже к собственному сыну. Его жизнь проходила в мире, не вмещавшем понятий любви и привязанности.

Весной Бальмис обосновался в Мадриде в доме двадцать шесть по улице Монтера. Он возобновил свои эксперименты в больнице Сан-Хуан-де-Диос, под надзором Квалификационной комиссии. Почти сразу же стало ясно, что здешняя обстановка разительно отличается от непринужденной атмосферы госпиталя Сан-Андрес, куда любой индеец мог заявиться с лечебными растениями и встретить серьезный прием и где врача не распинали за допущенную ошибку. Это был Мадрид, столица империи; здесь царили диктат властей и коррупция, все ветшало и приходило в упадок – все, кроме предрассудков, высокомерия и зависти.

Бальмис, пытавшийся акклиматизировать привезенные магей и бегонию в новом Ботаническом саду, столкнулся со скептическим и откровенно враждебным отношением со стороны докторов из Квалификационной комиссии: еще до начала экспериментов они поставили под сомнение лечебные свойства этих растений. Ход их мыслей можно было обобщить одним вопросом: разве способен хирург, прибывший из Америки, научить чему-то новому столичных медиков? Бальмису пришлось принять горькую истину: даже блестящий послужной список не гарантирует уважения коллег.

В то время как Бальмис уже считал, что вот-вот достигнет вершин профессионального успеха, он внезапно оказался повергнут в пучину непонимания. Враждебно настроенные к нововведениям врачи смешали с грязью его открытие, продолжая упрямо настаивать на том, что единственно возможным средством для лечения галльской болезни остается ртуть.

– Он пытается навязать нам знахарское снадобье! – злобно твердили они. – Он сам рассказывал!

Очень скоро Бальмис и его тик стали мишенью для издевательств. Сам он знал, что коллеги оскорбляют его у него за спиной. Во время доклада Бальмиса о результатах исследования перед медицинской комиссией разразилась ожесточенная дискуссия между традиционалистами и новаторами, вылившаяся в шквал уничижительного шиканья, свиста и ругани. Достопочтенный доктор Бартоломе Пиньера покинул зал и, размашисто шагая по коридорам больницы, не переставал вопить:

– Обман, обман! Надувательство!

Бальмис оказался совершенно не готов к подобной бурной реакции. Понятно, что обвинения в обмане были нацелены на то, чтобы похоронить его карьеру. Но почему? – спрашивал он себя.

«Так у нас заведено…» – единственное объяснение, которое ему удалось получить от одного из коллег, сторонников новаторства. Бальмис совершенно пал духом, нанесенная в сердце рана сломила его. Казалось, он тонет, как корабль, получивший пробоину по ватерлинии.

– Я всего лишь ученый, ищущий новых знаний, я добропорядочный честный человек, почему они со мной так поступают?

– Вы шарлатан! – кричал ему доктор Пиньера.

Бальмис всеми силами старался сдерживать ярость перед нападками своего смертельного врага, но не мог перестать думать о нем даже во сне. Возвращаясь в ночных кошмарах, Пиньера вызывал у Бальмиса такой животный ужас, какой он в юности испытывал перед слишком строгим и требовательным профессором.

Но ему хватало ума не поддаваться на провокации тех, кто жаждал его публичного унижения. Напротив, Бальмис реагировал мудро и выдержанно. Так, засучив рукава, он составил доклад о «действенных свойствах агавы и бегонии в лечении венерических заболеваний и скрофулеза»[30], в котором не только наголову разбил обвинения коллег-медиков, но и представил подробное описание своих клинических наблюдений. В заключение он посетовал на чрезмерно недоброжелательное отношение к себе со стороны столичного врачебного сословия и обозначил свою принципиальную позицию: «Я приехал в Испанию не как шарлатан, а как ученый, имеющий знания и опыт в этой области; моя цель – служение общественному благу и выполнение задач, направленных на улучшение здоровья людей».

Но возникшая полемика принесла Бальмису глубокое разочарование, боль и уныние. Он раскаивался, что приехал в Мадрид. Сколь наивен он оказался, полагая, что путь будет устлан розами и что его заслуги обретут немедленное признание! Теперь же и его гордость, и его имя навсегда втоптаны в грязь.

Ему думалось, что произошедшие события отбросили его карьеру далеко назад. Для человека, живущего ради профессиональной славы и успеха, это было самым страшным. Чтобы справиться с разочарованием, он прибег к проверенному методу – полностью отдался своему увлечению наукой, любви к медицине и врожденной любознательности. Бальмис не особо нуждался в обществе: его внутренний мир был настолько богат и разнообразен, что он предпочитал сидеть дома и читать последние медицинские журналы, а не участвовать в посиделках с коллегами, чтобы ругать своих недоброжелателей или рассуждать о жестокой несправедливости профессии врача. Будучи человеком, находящимся в постоянном процессе самообразования, он занялся делом и освоил два курса клинической медицины с целью получения степени доктора. Это была его давнишняя мечта – перейти в категорию людей, работающих умом, а не руками. Ему подумалось, что и отец, и дед в случае успеха могли бы им гордиться.

В своей квартирке на улице Монтера Бальмис устраивался в расшатанном кресле, спрятав ноги под стол, где стояла маленькая печка; один из слуг регулярно подкидывал в нее уголь. Устав от занятий, врач закрывал глаза и вспоминал свою жизнь в Мехико – мягкий климат, вкус рагу из индюшки в соусе чили или мясного бульона, кусочек шоколада и рюмочка мескаля, представления в Колизее, ароматы рынка Париан и вежливость местных жителей. В Мадриде ему все казалось слишком жестким, категоричным, безусловным – начиная с колючих холодов и заканчивая личным общением, теперь даже акцент горожан резал Бальмису слух.

Однажды, когда он листал страницы издания «Гасета де Мадрид», на память ему пришли совсем иные картины: опустошенная оспой Оахака, лесные индейские деревушки, чьи жители не имеют сил подняться с земли, а лица их обезображены язвами; нескончаемые споры со священниками, противящимися вариоляции. В «Гасете» рассказывалось об опубликованной в Англии книге некоего доктора Эдварда Дженнера[31] под названием «Исследование причин и действие вакцины коровьей оспы». Трактат этот вызвал оживленную полемику в медицинских и научных кругах Европы. В газете приводились слова одного каталонского врача, Франсиско Пигильема: он превозносил достижения Дженнера и выражал готовность немедленно приступить к вакцинации в городке Пучсерда, как только получит из Парижа или Лондона прививочный препарат. Для медика, столь страстно увлеченного научными инновациями, как Бальмис, эти сообщения представлялись глотком живой воды: они подтверждали его собственные догадки о человеческом иммунитете. Не теряя ни минуты, Бальмис решил немедленно ознакомиться с этим открытием во всех подробностях.

С другой стороны, к его удовлетворению, в медицинских дебатах о методе Бальмиса при лечении сифилиса чаша весов начала склоняться в его пользу; даже сам Папа приказал применять его в одной из римских больниц.

– Ясно, что этот метод работает, к прискорбию некоторых коллег, – говорил друг Бальмиса доктор Руис де Лусуриага.

Они свели знакомство, поскольку обоим пришлось отстаивать метод вакцинации Дженнера перед теми же самыми врачами, которые глумились над Бальмисом; теперь же они переключились на английского медика.

К тому времени лечение при помощи магея и бегонии получило такие хорошие отзывы, что другие врачи начали рекомендовать его для лечения не только сифилиса, но и кожных поражений, подагры, артрита и патологии внутренних органов.

Однако все это являлось весьма слабым утешением для человека, поставившего так много на этот метод. Бальмис осознавал, что его репутация запятнана. В 1801 году он получил степень доктора медицины, испытав бурную радость оттого, что сбылась его главная мечта. Тем самым он совершал огромный социальный рывок, но у него восхождение к новому статусу заняло годы, тогда как другие добивались того же в кратчайшие сроки только потому, что могли похвастаться благородным происхождением. С того момента перед ним открывались двери Мадридской академии медицины, и в перспективе его ожидало общение со сливками врачебного и научного сообщества. Но ни эта важная веха в его жизни, ни официальное признание его заслуг, когда в ботанической энциклопедии Мексики название «Begonia syphilitica» было переименовано в «Begonia balmisiana», ни три курса ботаники, прослушанных Бальмисом при Королевском Ботаническом саде Мадрида, ни два года изучения химии в Королевской лаборатории, ни титул придворного хирурга Его Величества короля Карла IV с прибавкой в шесть тысяч реалов в год – ничто из этого не могло стереть из его памяти воспоминаний об испытанном унижении.

Из всей истории с магеем и бегонией Бальмис вынес тот урок, что никогда нельзя доверять коллегам; собственно, об этом его предупреждал Бернардо де Гальвес, когда перед смертью говорил, что худшие враги человека – это его ближайшее окружение. Вторым следствием данного опыта стало упрямое и решительное стремление доказать миру свою способность к великим свершениям.

23

Ла-Корунья была переполнена людьми. Каждый день туда отправлялись все новые потоки крестьян из внутренних районов Галисии, Кастилии или Астурии, откликнувшихся на планы Короны по облегчению положения беднейшего населения: развернулась кампания по вербовке семей для колонизации Рио-де-ла-Плата и побережья Патагонии. В город они прибывали в плачевном состоянии. В порту будущих поселенцев осматривали, регистрировали и готовили к отплытию. Отвечал за медицинский осмотр колонистов доктор Поссе, которого власти назначили на эту должность. Работа предстояла колоссальная, и для этого доктор нанял себе в помощь четырех врачей, нескольких хирургов и военного фармацевта. Его задача состояла в том, чтобы отсеять всех тех колонистов, кто по состоянию здоровья не был способен перенести путешествие.

Из инфекционных болезней чаще всего встречалась оспа. Когда выявляли какого-нибудь заболевшего, врач советовал ему расторгнуть контракт и возвращаться в свою деревню.

– Для тебя единственный шанс поправиться – это свежий воздух твоей деревни, – говорил он.

Со временем крестьян с симптомами оспы становилось все больше и больше, что создавало угрозу новой эпидемии. Поссе незамедлительно отправил свою команду на поиски возможных случаев заболевания среди новоприбывших, разместившихся в частных домах и армейских казармах как в самом городе, так и за его пределами. Поссе приказал проводить окуривания, а сам без конца навещал поселенцев, сознавая необходимость изоляции заразных больных. По его приказу въезд в город был запрещен любому человеку из инфицированной провинции, даже если тот предъявит справку о здоровье и подтверждение того, что он выдержал карантин. Поссе работал на сдельной основе в Военном госпитале, и даже при этом у него оставалось время сотрудничать с городскими властями, занимавшимися организацией бесплатной медицинской помощи. Подобная преданность своему делу была замечена и высоко оценена королевским интендантом: он назвал Поссе главным муниципальным врачом Ла-Коруньи, охарактеризовав его как «человека способного и добропорядочного».

Однажды доктор Поссе приехал к дону Херонимо в состоянии крайнего возбуждения. В руках он держал экземпляр «Сельскохозяйственного и художественного еженедельника для священников», который, несмотря на свое название, представлял собой научный журнал. В этом выпуске был помещен обзор книги английского медика Эдварда Дженнера.

– Это настоящая революция, дон Херонимо. Поворотный момент в истории человечества.

Дон Херонимо слегка растерялся при виде бьющего через край энтузиазма своего друга.

– Это начало конца оспы! – восторженно повторял Поссе.

– А вы не преувеличиваете, доктор?

– Нет, нисколько… Я вам уже рассказывал о трудах этого английского сельского врача, я уже давно слежу за его работой. Он начал с простого наблюдения, что крестьянки, которые доят коров, никогда не заболевают оспой. Почему? Ему понадобилось двадцать лет, чтобы найти ответ.

– И что же?

– Он обнаружил, что от оспы их защищает подобный вирус, но он циркулирует только среди коров и вызывает болезнь, схожую с человеческой оспой, но намного менее опасную и вовсе не заразную. Дженнер доказал, что вирус коровьей оспы надежно защищает и от оспы человеческой.

Доктор Поссе протянул другу журнал, и дон Херонимо погрузился в чтение. Эксперимент английского врача состоял в том, что он вводил гной, зараженный вирусом коровьей оспы, человеку. Ни в одном случае не последовало ни развития болезни, ни нежелательных осложнений.

– Эту процедуру он назвал вакциной, от латинского слова «vaccina», что означает «коровья», и сам метод весьма несложен. Он похож на вариоляцию, но вводится коровий гной, а не гной от носителя человеческой оспы. Я хочу ввести в обиход это средство и пришел просить у вас разрешения занять помещение в больнице Милосердия, чтобы начать проводить вакцинацию.

Дон Херонимо нахмурился.

– А не существует ли опасности заразить здоровых людей препаратом, взятым от животного? – спросил он.

– Читайте дальше… Риска никакого!

Дон Херонимо продолжил изучение статьи; с лица его не сходило скептическое выражение.

– Не стану скрывать, что-то меня во всем этом смущает. В конце концов, когда человеку прививают жидкость от коровы, тем самым мы нарушаем границы видов…

– Это правда, до сих пор на практике не использовались методы, когда препарат от представителя животного мира вводился бы человеку. Представляю, какими воплями разразятся многие священники, но ведь самое важное – это результат.

– Да, но мы не в силах предполагать, что может произойти при смешении видов; кто знает, какие последствия возникнут в будущем, если объединить жидкости от разных видов?

– Любой научный прогресс, дон Херонимо, связан с риском. Сейчас у нас в руках безопасный способ пресечь болезнь, от которой страдает шестьдесят процентов населения и погибает десять процентов от общего количества умерших. Мы же не можем сидеть сложа руки, верно?

– Нужно убедиться в том, что это действительно безопасно. Позвольте мне проконсультироваться с другими попечителями Конгрегации в отношении использования помещения.

Публикация доклада Эдварда Дженнера всколыхнула умы, вызвав как яростную критику, так и ликование. Основным доводом хулителей стал именно тот, который привел дон Херонимо. Противникам представлялось аморальным и кощунственным заражать здоровых людей отвратительной и грязной субстанцией, взятой от животного. В Англии один врач отважился высказаться на публике:

– Уверяю вас, после вакцинации у человека на лбу вырастут коровьи рога! Недопустимо бросать вызов законам природы, тем самым и законам Божьим! Мы за это дорого заплатим!

Мысль о том, что под угрозу попадает граница между разными видами, вызвала такую панику, что Папа запретил эксперименты с вакциной на всей территории Папской области. Но результаты говорили сами за себя: вакцинирование представлялось таким простым, безвредным и действенным средством, что весь медицинский и научный мир Европы с энтузиазмом включился в его распространение. Из Соединенных Штатов президент Томас Джефферсон отправил Дженнеру благодарственное письмо. Во Франции Наполеон приказал провести вакцинацию в своих войсках; в России императрица издала указ, согласно которому первый вакцинированный ребенок получал фамилию Вакцинов и в придачу пожизненную ренту от правительства. Дон Херонимо, человек просвещенный и питавший безоговорочную веру в доктора Поссе, убедил попечителей организовать зал для вакцинации в больнице Милосердия. Был совершен гигантский шаг в изучении процессов иммунизации, и доктор Поссе без устали осваивал и проверял данные о благотворном воздействии нового метода.

Первой проблемой стало получение препарата для вакцинации. Коровья оспа была распространена только на севере Европы, поэтому попытки раздобыть вирус в Испании потерпели неудачу. Поссе обратился к доктору Пигильему, пионеру вакцинации в Каталонии, с просьбой прислать ему волокно, пропитанное жидкостью из пустул больных оспой коров.

Через несколько дней, подготавливая зал для вакцинации в больнице Милосердия, Поссе встретился с Исабель, которая, по обыкновению, была крайне занята.

– На этот раз нет никакого риска, – сообщил доктор, рассказав о новом методе. – Чтобы ты сама убедилась, насколько я доверяю вакцине, первым, кого я привью, станет мой любимый внук, пяти месяцев от роду. Но я хотел бы сделать прививку и твоему сынишке. Они будут первыми во всей Галисии.

– А вы уверены, что он у меня не разболеется, как дети дона Херонимо?

– Более чем уверен. Эта процедура не имеет ничего общего с той, что мы делали тогда. Подумай, ему больше никогда не будет грозить опасность заразиться оспой!

Кое-какие опасения Исабель все же испытывала, но была не в силах отказаться. У нее уже не было достойного предлога, как в тот раз, когда ей предложили вакцинироваться во время беременности. И вот шестнадцатого августа 1800 года доктор Поссе провел первую вакцинацию в Галисии; пациентами стали его собственный внук и маленький Бенито, которому исполнилось семь лет. Процедура проходила в больнице Милосердия, а препаратом послужило хлопковое волокно, доставленное от доктора Пигильема из Барселоны. Тем же способом Поссе продолжал прививать и многих других детей, но при этом его не покидали опасения, что при долгой транспортировке волокна вирус может утерять активность и прививка не сработает.

24

Однажды в феврале 1801 года в приюте для подкидышей при госпитале произошло трагическое событие, послужившее поворотным пунктом в жизни Исабель. Один ребенок выпал из окна третьего этажа и разбился, испустив дух с криком, всполошившим весь город. Это происшествие напомнило о другом нашумевшем случае, который недавно стал достоянием общественности: несколько детишек из Валенсии попали в усыновление к комедиантам; новоявленные опекуны изувечили сиротам суставы, чтобы те лучше сгибались, и держали их на хлебе и воде, чтобы детишки сохраняли легкость и ловкость. Тогда впервые подверглась критике деятельность недавно возникших благотворительных учреждений. Могущественная Конгрегация Богоматери Всех Скорбящих, репутации которой был нанесен существенный урон, объявила причиной этих прискорбных событий беспорядок, царящий в заведении; вдобавок к этому выявилось и отсутствие гигиены, и весьма небрежное оформление финансовых бумаг, что повлекло за собой молниеносное увольнение управляющей Лусии Перес.

– В Ла-Корунье нет человека, более подходящего для заведования приютом, чем Исабель Сендаль, – высказался дон Херонимо на внеочередном собрании попечителей.

Конечно же, девушке недоставало опыта, чтобы занять этот пост, но подыскать соответствующую кандидатуру было крайне сложно в силу высоких требований и низкой оплаты. Нынешнее увольнение управляющей было уже вторым; первую начальницу обвинили в том, что она не смогла должным образом отчитаться в расходах приюта. Согласно уставу, назначение на этот пост производилось на выборной основе, но в случае Исабель решающим фактором стала настойчивость дона Херонимо. С одной стороны, учреждению необходимо иметь начальника, с другой – и это, без сомнения, сыграло свою роль – восьмилетний сын Исабель начинал занимать в доме слишком много места.

– Я недавно говорил, что у меня на тебя есть планы, помнишь?

– Конечно, дон Херонимо.

– Попечительский совет Конгрегации Богоматери Всех Скорбящих на вчерашнем собрании решил предложить тебе место руководительницы в сиротском приюте больницы Милосердия.

Исабель не смогла сдержать улыбки; в уголках глаз обозначились гусиные лапки морщинок. Она чувствовала удовлетворение: ее покровители не забыли о ней.

– Наши дети уже выросли; мы с доньей Марией-Хосефой подумали, что в приюте ты принесешь больше пользы.

– Вы действительно считаете, что я справлюсь с этой работой?

– Я убежден, что на это место лучше тебя никого не найти. Но будет нелегко: твое присутствие обязательно двадцать четыре часа в сутки, так что тебе придется переехать туда вместе с Бенито. Ты будешь получать пятьдесят реалов в месяц и продуктовое довольствие в полтора фунта хлеба в день, из муки тонкого помола. Смотри, чтобы было понятнее: монахиня, принимающая детей в приюте, получает сорок реалов, ткачиха и вязальщица – шестьдесят, учитель начальных классов – тоже шестьдесят.

– Ах, я так вам благодарна, дон Херонимо! Не знаю, чем я заслужила…

Исабель была взволнована. Неважно, что ее ждет тяжелая работа, главное – она покончила с положением служанки. Этим она, конечно же, обязана своим господам, но и Игнасии тоже – именно мать заставила ее учиться грамоте и счету в приходской школе при церкви в Санта-Маринья-де-Парада. Без этих знаний ей было бы не на что надеяться.

– Ты заслуживаешь и этого, и даже большего, – промолвил дон Херонимо, и Исабель потеряла дар речи: к похвалам она не привыкла. А ее покровитель продолжал: – Смотри, дитя мое, этот пост хорош еще и тем, что тебе полагаются поощрения: подарок к Рождеству и две мясных буллы в Великий пост[32].

Первое, что сделала новая начальница, – это велела закрыть ставнями окна в комнатах подкидышей, чтобы они не выпали на улицу. Затем она распорядилась оборудовать два помещения так, чтобы разделить мальчиков и девочек, принести новые кровати и лампы для освещения. Исабель поставила перед собой задачу, чтобы дети, прискорбно заброшенные и запущенные, стали бы здоровыми и сильными, как ее сын. Бенито же, пользуясь фантастической привилегией не только иметь мать, но и спать с ней в отдельной комнате, вызывал у остальных обитателей приюта смешанное чувство зависти и обожания. В приюте были установлены новые правила гигиены, во многом по рекомендации доктора Поссе: Исабель приказала регулярно менять солому в тюфяках, купила железный пинцет, чтобы вытаскивать чесоточных клещей, и обрила воспитанникам головы, чтобы извести вшей. Заболевших она лечила обтираниями горячим полотенцем с водкой и усиленным питанием, включающим белый хлеб и мясо. Затем она закупила метелки из пальмовых листьев, чтобы чистить лоток, где оставляли подкинутых новорожденных, и пристально следила за монахиней, принимавшей детей, чтобы та не вздумала отлучиться, как это происходило с ее предшественницей. Через месяц пребывания Исабель на посту начальницы приют было не узнать.

– Чтобы выразить тебе свое удовлетворение, и не только мое, но и всех попечителей, мы решили доплачивать тебе по шестнадцать реалов в месяц как компенсацию за починку одежды, – сообщил ей дон Херонимо.

Эта работа состояла в том, что приходилось кроить рубахи и пеленки из старых простыней, штопать и латать штаны и куртки, пришивать оторванные шнурки и пуговицы. Несмотря на эти дополнительные труды, Исабель была довольна и не роптала. Иногда она с ностальгией вспоминала удобное и приятное житье в особняке Ихоса, но не жаловалась на судьбу: наверное, к лучшему, что у нее не хватало времени на себя.

Очень скоро она начала воспринимать всех детишек в приюте как своих собственных. Ее поражала их способность к выживанию. Три четверти подкидышей погибали в первые три дня; были периоды, когда смертность подскакивала до девяноста или даже ста процентов: никому не удавалось выжить. Поначалу Исабель встревоженно рассказывала об этом доктору Поссе, будто он мог чем-то помочь:

– Они поступают в очень плохом состоянии, доктор. С раздавленной головой, все тело в парше, пупок развязан. Из дальних деревень их несут в корзинках или даже в седельных сумках.

Врачу это было прекрасно известно, поскольку он регулярно посещал благотворительные заведения. Смерть уносила столько жизней, что целых две похоронных конторы в Ла-Корунье занимались исключительно погребением детей и подростков. Для благородных семейств всегда был наготове катафалк Славы – барочная карета белого цвета, вызывавшая живое любопытство в народе. Мертвых подкидышей хоронили там же, где и бедноту, – в церковном дворе.

Впавшие в безнадежное отчаяние матери приносили своих детей по ночам, чтобы не быть узнанными. Исабель, вынужденная заменять вечно жалующуюся на здоровье монахиню, вначале слышала шаги на улице, затем плач ребенка в «торно» – специальном лотке с вращающимся механизмом, а вслед за этим раздавался плач матери, которой, возможно, не суждено больше увидеть своего сына, и на прощание – скрип лотка при повороте и веселый перезвон колокольчика, возвещавшего о прибытии очередного младенца. С другой стороны, изнутри здания, Исабель принимала это дитя позора и нищеты.

Некоторых доставляли уже крещеными, остальным же, в соответствии с уставом, давали имя по святцам. Большинство младенцев были завернуты в обычные тряпки, а иногда просто в салфетку, кусок шали или лист календаря; девятнадцатого марта 1800 года в лотке обнаружилась шляпа с голым ребенком внутри. Его назвали Хосе. Иногда детей приносили не матери, а кто-то, кому посчастливилось найти брошенного ребенка в загоне для скота, на сеновале, у родника или в куче навоза, и этот человек брал на себя труд доставить младенца в приют. Однажды трехлетнего малыша привел случайный прихожанин: он обнаружил на паперти церкви Святого Николаса мальчика со связанными ногами – чтобы не бросился вдогонку за родителями. При некоторых детях находились записки с указанием имени, происхождения, даты рождения или крещения: «Хуан Перес, сын честных бедняков, скоро исполнится год», и в конце следовала просьба: «Покормите его, потому что он давно не ел». А у малыша Висенте-Мария, которого подкинули тринадцатого мая 1800 года, была обнаружена привязанная к уху ленточка с обещанием, что папа и мама вернутся за ним, когда их дела поправятся; помимо того, прилагалось весьма щедрое подаяние «на помощь в его воспитании». Какой же должна была быть нищета в этих семьях, если родители искренне считали, что приютская жизнь предпочтительнее домашнего очага?

Исабель гладила этих несчастных подкидышей, раздевая их и осматривая каждый сантиметр их кожи в поисках следов дурного обращения, как это случилось с одной девчушкой – ее лицо было покрыто синяками, а тело усеяно кровоподтеками, – или же признаков заражения оспой или сифилисом: в этом случае она передавала ребенка врачам больницы. Эти младенцы были заведомо обречены на скорую смерть, поскольку из-за опасности распространения болезни им не полагалось кормилицы; вместо грудного молока им давали скудную замену в виде козьего, и они угасали в считаные дни. Тех, кто преодолевал эту первую ступень отбора, крестили и передавали кормилицам. Однако приписанные к приюту кормилицы были перегружены сверх всякой меры, каждая из них кормила до шестерых детишек, и Исабель прибегла к тому, что называлось «кормлением по найму». Впоследствии она с ужасом узнавала о чудовищных случаях обмана и злоупотреблений со стороны этих женщин, которые за ежемесячную плату в тридцать реалов разбирали младенцев по домам. Выяснилось, что некоторые из них просто не заботились о подкидышах, позволяя им умереть и не сообщая об их кончине, чтобы продолжать получать деньги; другие возвращали в приют совсем не того ребенка, которого забирали; третьи морили приемышей голодом, чтобы собственному ребенку доставалось побольше молока. Еще всплыл совершенно нелепый случай: одна родительница, подбросив сына в приютский лоток, чтобы скрыть свое положение, забрала его потом в качестве наемной кормилицы и таким образом стала получать жалкое содержание, которое приют платил за каждого взятого на воспитание ребенка.

Устав от всей этой лжи, Исабель решила ввести то же правило, что действовало в сиротском доме Сантьяго – клеймение, способ унизительный и жестокий. Она попросила хирурга, чтобы он всем вновь поступающим младенцам делал надрез на руке, достаточно глубокий, чтобы оставить шрам. После этого подкидыш обретал некую личную защиту на все время, пока он окончательно не покидал приют, иными словами, лет до десяти-четырнадцати.

Даже если это и не соответствовало действительности, Исабель воспринимала свою новую работу как своего рода освобождение. Конечно, воспитание детей состоятельных родителей и забота о горстке никому не нужных подкидышей – вещи несопоставимо разные. Но в жизни Исабель эта перемена означала стремительный взлет, способный помочь обелить репутацию. Она испытывала болезненное стремление доказать, что она достойна доверия и что ее честь восстановлена; однако не существовало способа излечить ее самую глубокую боль – клеймо незаконнорожденного, которое ее сын обречен носить всю жизнь без надежды от него избавиться. Как горько ей было, когда Бенито возвращался домой в слезах, потому что на улице дети издевались над ним и кричали ему непристойности! Мальчик начал сильно заикаться. Доктор Поссе объяснял заикание тем, что учителя заставляли Бенито все делать правой рукой, хотя в действительности он был левшой, но Исабель была уверена, что виной этому травля, которой его подвергали.

– Ма… ма, ма… ма, меня обозвали у… ублю…

– Успокойся, Бенито, не продолжай, – твердила ему Исабель, обнимая сына и дрожа от ярости.

25

Летняя резиденция Ла-Гранха-де-Сан-Ильдефонсо, четвертое ноября 1802 года. Ранний снегопад застал королевскую семью за городом незадолго до запланированного переезда во дворец Аранхуэс, где, как обычно, им предстояло провести зиму: тамошний климат намного мягче, чем в горах Сеговии.

– Годой, – обратился Карл IV к своему фавориту и доверенному лицу[33], – я настаиваю: мне хочется продлить свое пребывание в Ла-Гранхе.

– В такую-то погоду, Ваше Величество?

– До дня моих именин.

– И вы собираетесь соблюсти традицию и открыть для народа дворцовые сады… в такие холода?

– Народ намного легче переносит ненастье, чем нарушение традиций.

Мануэлю Годою была прекрасно известна еще одна важная причина, по которой король стремился задержаться в Ла-Гранхе. От своего отца, Карла III, монарх унаследовал страсть к охоте и предавался ей каждый день с восхода до заката, причем даже в те времена, когда этого не позволяли его государственные обязанности.

В день тезоименитства Карл IV приблизился к окну второго этажа. Народ заполнил великолепные ухоженные сады, прогуливаясь вокруг фонтанов, которые оживляли застывший пейзаж и силуэты припорошенных снегом темных, почти черных елей.

– Вот видите, я был прав! Взгляните-ка на эту толпу.

Когда посетители безошибочно узнали короля – прямой профиль, внушительный живот – в стоящей за стеклом фигуре, они разразились приветственными криками и аплодисментами.

– Да здравствует король!

– Многая лета!

Карл IV приветствовал подданных по обыкновению небрежным взмахом руки. Несколько секунд он наблюдал за гостями. Как и всегда, они зачарованно любовались игрой фонтанных струй. Карл вспомнил, как множество раз он отмечал именины в этом дворце вместе со своим отцом, Карлом III – таким серьезным, таким важным. Умирая, родитель оставил сыну нескончаемый список советов и наставлений; наследник, в силу своего кроткого и безвольного характера, честно старался следовать им, но потом времена изменились, и сейчас им двигали совсем иные интересы, ему хотелось поступать по-своему.

– В юности, после обязательного приветствия, я любил незаметно наблюдать за людьми из маленького окошка в глубине помещения, – рассказывал он Годою. – И когда в цветниках собиралось побольше народа, я шел и включал фонтан… Ха-ха-ха! Можно было лопнуть от смеха – все машут руками, вертят головами, не понимая, почему промокли.

Годой от души расхохотался. То были другие времена. Когда Карл IV был всего-навсего принцем Астурийским[34], его отец стоял во главе монархии и империи, в которой ничто не предвещало нынешнего упадка. Конечно, ему выпала на долю особенно тяжелая эпоха: под вопросом было не только выживание, но и сама основа монархии. Дабы спасти трон, ему пришлось закрыть страну для всякого иностранного влияния, – ему, родившемуся в Италии, человеку образованному и чувствительному к новшествам века Просвещения; это тягостное противоречие не могло не сказаться на его апатичном и вялом характере. Неспособный сражаться в одиночку, преследуя выполнение жестких политических задач, он переложил решение самых щекотливых и неприятных дел на плечи своей супруги, королевы Марии-Луизы, и министров, особенно Мануэля Годоя. Религия – он посещал мессу несколько раз в день – и разнообразные увлечения позволяли ему ускользать от насущного бремени правления империей, погрузившейся в невиданные доселе хаос и нищету. Из увлечений он отдавал предпочтение музыке – сам играл на скрипке и даже приобрел для своего двора квартет инструментов Страдивари – и живописи. Именно он открыл талант Франсиско де Гойя-и-Лусьентеса и впоследствии поддерживал художника. Самой же необычной из его забав стало фонтанное дело, плод его страсти к архитектуре и интереса к работе хитроумных механизмов, приводивших в действие фонтаны дворца Ла-Гранха. Еще он любил столярничать и знал толк в ремесле часовщика, хвалясь, что не изобрели еще таких карманных часов, которые он бы не смог починить. Часов, чье бесстрастное тиканье отмеряло приближение конца времен.

Карл IV пользовался славой мецената и покровителя не только искусств, но и наук, хотя ситуация в тогдашней Испании не благоприятствовала свободному обращению идей. В первые десять лет своего правления он способствовал бурному развитию медицины, основав Королевскую Медицинскую школу, Ветеринарную школу и Химическую лабораторию в Мадриде; эти заведения были оснащены впечатляющими библиотеками с трудами по медицине, ботанике и фармакологии. Монарх выделил деньги на несколько научных экспедиций, к примеру, на экспедиции Александра Гумбольдта и Мартина Сессе по Южной Америке и на кругосветное плавание Маласпины и Бустаманте[35]. По сути, Карл IV был благочестивым просвещенным человеком, застигнутым врасплох бурными противоречиями эпохи; поклонник прогресса, он боялся связанной с ним свободы. Король был искренне озабочен благосостоянием народа и доказал это, когда однажды вечером в Ла-Гранхе, вынужденный оставаться во дворце по причине ненастья, он принял решение содействовать величайшему и невиданному доселе предприятию в области медицины.

Укутанный в меховую мантию, король сидел за столом в своем кабинете и на исходе дня, как обычно, принимал своего первого министра, Мануэля Годоя. Они познакомились пятнадцать лет назад во дворе этого самого дворца. Годой, тогда еще простой королевский гвардеец двадцати одного года от роду, рослый и стройный, сопровождал монарха в составе эскорта. Взбрыкнувший конь сбросил его на землю, но юноша тут же поднялся и снова уселся в седло. Это произвело большое впечатление на супругу короля, Марию-Луизу, наблюдавшую за происшествием из окна кареты. Она подозвала гвардейца к себе, представила его мужу, и таким образом, без каких-либо других оснований, королевская чета не только ввела его в число приближенных, но и приобщила к политике, вызвав тем самым немалое смятение при дворе. Карл понял, что нашел то, что давно искал: человека, полностью ему преданного. Благодаря Годою он смог навсегда избавиться от грозной тени своего отца, а заодно и от всех тех, кто продолжал преуспевать, словно старый монарх был еще жив. Так началась головокружительная карьера Годоя. Он был обласкан и заслужил почести и богатство, получив титул первого государственного секретаря в двадцать пять лет. Еще через пять лет он считался самым могущественным человеком Испании.

Вопрос, который король каждый вечер неизменно задавал министру, прозвучал и на этот раз:

– Что сегодня было сделано для моих вассалов, Мануэль?

– Все, что в человеческих силах, Ваше Величество… – отвечал Годой с усмешкой. – С обычными врагами мы потихоньку справляемся, но есть и другие, которые не дают расслабиться…

В тот день он вручил королю доклад из вице-королевства Новая Гранада от двенадцатого июня 1802 года. Карл вздохнул, покряхтел и приступил к чтению. По мере того как он переворачивал страницы, лицо его мрачнело. Город Санта-Фе-де-Богота, согласно докладу, вот уже два года страдал от ужасающей эпидемии оспы. Положение дел описывалось самым удручающим образом; трупы вывозили по ночам не столько для того, чтобы избежать заражения, сколько для того, чтобы не посеять панику. Городской совет обратился с ходатайством к монарху, чтобы он воздействовал на вице-короля, который отказывался использовать городскую казну для строительства новой больницы и принятия неотложных мер: требовалось вырыть глубокие рвы для захоронения останков умерших, оборудовать помещения для карантина и создать запас негашеной извести и прочих обеззараживающих средств.

– Санта-Фе-де-Богота[36] стала жертвой настоящего мора, – произнес Годой. – С учетом того, что эпидемия десятилетней давности унесла жизни почти пятнадцати процентов населения, существует опасение, что на этот раз количество умерших может увеличиться в несколько раз.

У Карла сжалось сердце. Он прекрасно представлял себе, что способна натворить эпидемия в городе: сначала возникают проблемы со снабжением, приводя к нехватке продуктов первой необходимости, а это, в свою очередь, влечет за собой безудержный рост цен и в итоге полную разруху.

Король вызвал своего камердинера.

– Пригласите доктора Рекену, пусть возьмет с собой подарок от итальянского врача. Он знает, о чем речь.

Слуга вышел из кабинета. Карл обернулся к Годою:

– Оспа, опять оспа, – промолвил он обреченно.

Каракас в 1776 году, Мехико в 1778, Гватемала в 1780, Кадис в 1800… Список был столь же велик, сколь необъятны пределы Испанской империи. Всякий раз, когда, казалось, удавалось победить эту напасть, она, как птица Феникс, возникала вновь, особенно в Америке.

И даже в самой королевской семье: как описать ужас и боль от гибели стольких близких родственников? Навсегда в его память врезалась смерть родного брата, дона Габриэля, вместе с женой и новорожденной дочуркой. Когда недавно его собственная дочь Мария-Луиза заболела, сердце монарха сжималось так же, как и сейчас от событий в Новой Гранаде. Этот парализующий страх накатывал каждый раз, когда требовалось немедленно принять меры, чтобы предотвратить распространение болезни и не допустить паники при дворе.

Для него, как и для прочих королей Испании, оспа была заклятым врагом – самым древним, самым непримиримым, самым жестоким. Среди ее именитых жертв числились император Фердинанд IV Австрийский, японский император Го-Комё, китайский император Фулинь, негус Эфиопии и даже сам король Франции Людовик XV. В Англии болезнь не пощадила род Стюартов. По подсчетам выходило, что во всем мире из-за оспы погибла или была навсегда обезображена пятая часть населения. Из всех напастей, бичевавших род людской, этот мор был самым распространенным и самым длительным. Ни чуме, ни холере, ни желтой лихорадке не удалось закрепиться так надолго и на такой огромной площади, как оспе.

Сам Карл IV порой опасался, что его род прервется… Разве оспа не покончила с династией Габсбургов, которую сменили Бурбоны? Сколько времени потребуется для того, чтобы Бурбонов постигла та же участь, что и Габсбургов? – Он задавал себе этот вопрос, прекрасно помня, что в Испании оспа изменила ход истории так, как это не снилось ни одному другому неприятелю.

В это мгновение вошел доктор Рекена, королевский лейб-медик, пухлый человечек невысокого роста. В руках он держал деревянную шкатулку и стопку листов, которые вручил монарху с низким поклоном.

– Как звали того итальянского врача?..

– Доктор Карено, Ваше Величество, – отвечал Рекена. – Также я принес вам копию трактата английского врача Дженнера, которую он вам подарил.

Доктор передал королю принесенную шкатулку и бумаги, а тот, в свою очередь, вручил их Годою.

– Я так понимаю, что вакцинация приносит хорошие плоды, – промолвил министр.

– Да, хотя в этих краях с болезнью по-прежнему предпочитают сражаться молитвой, умерщвлением плоти и покаянием, – саркастически уточнил медик.

– Непросто убедить людей, что можно побороть зло путем прививания этого же зла, – заметил Годой.

– Вы правы, здесь можно вдохновить лишь примером. Какой подали вы, Ваше Величество.

Рекена напомнил о том, что Карл IV решил подвергнуть вариоляции свою дочь и обоих сыновей в надежде, что вассалы последуют их примеру. Королю похвала понравилась.

– Я поступил, как вы советовали, доктор. И мы должны стремиться к тому же успеху и с вакцинацией… Вы так не считаете?

Медик кивнул. Король открыл шкатулку и достал из нее несколько стеклянных пластин, запечатанных воском. Между пластинами виднелись какие-то волокна.

– Эти нитки пропитаны гнойной субстанцией, взятой от коровы, так?

– Да, они прибыли вместе с трактатом Дженнера. Если их привить человеку, то он избежит заражения… Это сподвигло меня подсказать Вашему Величеству следующую мысль: стоит организовать экспедицию, чтобы доставить эти волокна в наши заморские территории и распространить там применение вакцины.

Годой задумался и через некоторое время спросил:

– А нельзя использовать тамошних коров, американских?

– К превеликому сожалению, нельзя, – перебил его врач. – Вирус коровьей оспы встречается только у животных на севере Европы…

– Годой, высшим законом для нас является здоровье и счастье наших подданных, – произнес монарх, видя отсутствие всяческого энтузиазма у своего фаворита. Устремив взгляд на заснеженные вершины, Карл IV позволил себе предаться мечтам. – Это единственный способ воспрепятствовать вымиранию населения, застою в торговых делах, спаду добычи ископаемых и упадку сельского хозяйства. Если эти бескрайние просторы населить работящими и здоровыми людьми, которые станут ревностно трудиться и приносить пользу, мы сумеем укрепить общественное благосостояние. – Он взглянул на Годоя и ироничным тоном продолжил: – Чем лучше здоровье, тем больше народа занято в производстве, и тем больше платят налогов… так что вы, Годой, должны быть в первую очередь заинтересованы в том, чтобы ввести там процедуру вакцинации.

Эта идея в высшей степени соответствовала государственным интересам: сохранение и увеличение числа рабочих рук представляло собой прекрасный способ улучшить отношения с американским дворянством; в этой среде уже несколько лет наблюдалось напряжение из-за роста налогового бремени и сокращения привилегий, которые был вынужден ввести Годой.

Карл IV вскоре удалился в опочивальню, но заснуть ему не удалось. Само слово «оспа» вызывало у него приступ неконтролируемой паники. На память ему пришел документ, который однажды показывал отец: в своем послании вице-король Новой Испании, Мартин де Майорга[37], описывал события во время эпидемии 1779 года в Мехико, сообщая, что «улицы заполнены трупами, во всем городе слышны лишь мольбы и стенания». Ему никогда так и не удалось забыть ни об этом, ни о чудовищных сведениях, полученных министрами его отца: по их подсчетам выходило, что численность коренного населения Америки сократилась на девяносто процентов с тех пор, как зараженный оспой черный раб Франсиско де Эгия, входивший в состав отряда конкистадора Панфило де Нарваэса[38], в 1518 году высадился в порту Веракрус, став причиной первой великой эпидемии в Центральной Мексике. Отец Бартоломе де лас Касас[39] добавил еще два фактора, которые нельзя не принимать во внимание при объяснении подобной убыли населения: разочарование и уныние индейцев при виде того, как рушится их привычный мир, и огульное применение оружия со стороны завоевателей.

– Северная Америка тоже не избежала подобной судьбы, – всегда добавлял Карл IV при упоминании о высокой смертности коренных народов. – Все знают историю английского военачальника Джеффри Амхерста[40], который приказал отправить индейцам племени оттава зараженные оспой одеяла. Мы такого никогда не делали!

Однако сравнение с теми, кто действовал еще более жестоко, выглядело весьма слабым аргументом.

– В наши дни научный прогресс дает вам возможность укрепить Империю, – говорил королю доктор Рекена. – Этого можно достичь, если снарядить экспедицию на зависть всем прочим государствам.

«Ах, если бы я мог вмешаться в ход Истории, – размышлял монарх следующим утром, прогуливаясь по садам Ла-Гранхи, – и вернуть благосостояние своим владениям, то мое правление обрело бы смысл, далеко выходящий за пределы узкой национальной политики, имперских интересов, амбиций наших соседей и экономических доводов, которые так любит Годой. Возможно, сейчас этот смысл скрыт от людей, но наш всемогущий Господь его оценит…»

26

Если Мануэль Годой расценивал вакцинацию в заморских землях как политическую меру, направленную на ограничение стремления к независимости креолов и американского дворянства, то королевские врачи, движимые научным интересом, восприняли подобную экспедицию как вызов – и с медицинской точки зрения, и с точки зрения технической и организационной. По настоянию Годоя двадцать восьмого февраля 1803 года его советник по вопросам здравоохранения, врач Хосеп Флорес[41], уроженец Гватемалы, представил свой доклад на Совете придворных хирургов:

– Я предлагаю перевозить на транспортных судах животных, зараженных вирусом коровьей оспы, а также грузить на борт большое количество стекол с вакцинным препаратом.

Мануэль Годой нахмурился:

– По-моему, это слишком сложно и дорого. Несколько недель везти на парусниках зараженных коров? Это же в каком состоянии они доедут, если доедут?

Послышался одобрительный гул голосов.

– Помимо того, разве известно, как коровы с севера Европы будут переносить тропическую жару?

Снова раздалось перешептывание, затем наступило молчание.

Но что действительно показалось достойным внимания – это главная мысль доклада Флореса: следует придать процедуре вакцинации религиозный характер.

– По моим представлениям, нужно вовлечь в кампанию приходских священников в деревнях Америки. В обмен на крещение мы потребуем у родителей приносить детей на прививку по достижении ими полугодовалого возраста.

– А кто будет осуществлять саму процедуру?

– Если в деревне нет врача, то священник; он сможет сделать прививку и затем внести данные в приходскую книгу – ее можно назвать «Книга вакцинации».

– Это великолепная идея, – произнес Годой: он считал, что на пользу идет все, что позволяет переложить расходы с государственной казны на плечи церкви.

Но Годой был осторожен в суждениях. Пока еще многое оставалось неясным. На встрече с королем в конце марта 1803 года он выразил свои сомнения:

– Распространение вакцины влечет за собой много расходов, а прибыль, если мы ее увидим, ожидается лишь в далекой перспективе.

Король ответил ему, говоря о себе в третьем лице. Так он поступал всегда, когда ему не нравилось услышанное:

– Его Величеству это известно, Годой, это проект, нацеленный на будущее. Но будущее уже на пороге.

– Придется привлечь очень многих людей, решить массу сложных технических вопросов. И, кроме того, Ваше Величество, уж слишком велика территория, которую должна охватить эта кампания…

Годой напомнил монарху о невыплаченных государственных рентах, о плохих урожаях, о природных бедствиях, эпидемиях и целом веке непрерывных войн – все это привело Испанию к тому бедственному положению, в котором она теперь находилась. Если действительно это была империя, где всегда светило и никогда не садилось солнце, то точно так же не было видно конца неумолимому росту дефицита бюджета.

– Было бы хорошо, – продолжал министр, – добиться, чтобы местные власти сами финансировали вакцинацию. Для этого так важно привлечь на свою сторону церковь… Она должна быть заинтересована в том, чтобы ее десятина не уменьшалась, иными словами, чтобы со смертью прихожан не сокращался объем пожертвований.

– Да, но духовенству нужно дать время. Как только священники убедятся в пользе и благе вакцины, они к нам примкнут, я уверен, – ответил монарх. – Точно так же произошло и с вариоляцией.

– Флорес подсказал, чтобы для получения одобрения церкви Ваше Величество попросили у Его Святейшества особую буллу, которая освящала бы эту практику.

Король глубоко вздохнул. Что-то в этом предложении его смущало.

– Этот ваш Флорес все перепутал, – промолвил Карл IV. – Он ставит религию мне на службу; а на самом деле монархия состоит на службе у Бога.

– Вне всяких сомнений, величие Испании – это следствие распространения веры, – ответил Годой, – но речь идет о том, чтобы с каждым днем находилось все больше душ, способных обращать в веру других. Поэтому неплохо, что Флорес слегка исказил существующий порядок.

Колеблясь между набожностью и страстью к прогрессу, король не слишком уверенно продолжал:

– Разве не парадокс, чтобы я, король милостью Божьей, диктовал наместнику Бога, что ему делать?

– В конце концов, Ваше Величество, мы говорим о том, что нужно завоевать сердца ваших подданных и убедить их в том, что послужит к их пользе… И нет лучшего способа добиться этого, чем посредством религии.

Король скорчил гримасу. Доводы Годоя по-прежнему чем-то беспокоили его, хотя, следовало признать, звучали они весьма практично.

– Годой, вы превращаетесь в политика… как бы это сказать? Хм… весьма ловкого, назовем это так. Ну, ладно, Его Величество попросит папу издать буллу, и будем молиться, чтобы так и случилось; однако мы не можем рассчитывать, что духовенство сразу убедится в благотворности вакцины. Придется действовать не дожидаясь, с тем, что у нас в руках. А вот что мы в состоянии сделать, Годой, так это заставить вице-королей, губернаторов и прочие гражданские и военные власти подкрепить вакцинацию соответствующим декретом, и важно, чтобы они подали пример, как это было с вариоляцией. Что же до средств, необходимых для снаряжения экспедиции, – спросим совета у Министерства по делам Индий[42].

В Министерстве завязались долгие споры в отношении цели экспедиции. «Это цели политические, стратегические, филантропические или все сразу?» – недоуменно задавались вопросами чиновники. Дебаты о способах осуществления столь необычного предприятия были еще более жаркими:

– Как мы собираемся спасать мир, если сами на грани краха? – возмутился главный инспектор Министерства финансов.

В действительности никто не понимал, как выполнять эту задачу. Король затронул животрепещущую тему. Решено было начать с самого логичного шага – проконсультироваться с Квалификационной медицинской комиссией, техническим подразделением, отвечавшим за надзор в сфере здравоохранения в отношении работы врачей, хирургов и фармацевтов, а также занимавшимся образованием. Пока все ждали заключения от столь просвещенного учреждения, высшие чины из Совета по делам Индий подали идею отправить медиков на транспортных судах в различные регионы Южной Америки. Маркиз де Бахамар[43], не согласный с этим решением, подал другое предложение:

– Надо снарядить четыре экспедиции, по одной в каждое вице-королевство, чтобы использовать уже имеющиеся там организационные возможности и подразделения. Пусть испанские врачи обучат местных лекарей процедуре вакцинации.

– Но вы не указываете при этом ни способа, каким будет перевозиться прививочный материал, ни источника финансирования этой кампании, – возразил ему один из коллег. – Откуда брать деньги? Из уплаченных индейцами налогов? Из собственных средств? Из церковной десятины?

В конечном итоге спустя три месяца колебаний, споров и стычек, Министерство по делам Индий в своем докладе от двадцать второго мая 1803 года дало понять, что первоначальные расходы должны покрываться из королевской казны, а затем эти средства будут возмещены из муниципальных фондов тех городов, которые получат непосредственную пользу от экспедиции. Король пришел в ярость:

– Три месяца, чтобы принять подобное решение! Сколько инстанций участвовало в обсуждении? Четыре? Пять? И в ответ такая банальность! Годой! Повелеваю вам ускорить подготовку этой кампании и дать ей приоритетный статус.

Министру еще не доводилось видеть, чтобы король так сильно гневался. Для самого Годоя этот проект лишь добавлял новых проблем к уже существующим, сколь непомерным, столь и неразрешимым, касавшимся управления империей, которая и без того трещала по всем швам. Фаворит прекрасно чувствовал границы своего влияния на Карла IV, осознавал превосходство своей личности над безвольным и пассивным характером монарха, был способен оценить свое влияние на королеву Марию-Луизу, но сейчас понимал, что король занял непреклонную позицию. Оспа затронула глубокие струны его души, и лучше было с этим не шутить. Для Годоя, известного своим талантом быстро применять анализ и синтез при решении проблем, поставленная королем цель сводилась к одной задаче – простой, но в то же время неимоверно сложной: нужно найти человека, способного организовать и возглавить подобное предприятие.

27

Сидя в своей небольшой холодной гостиной в квартире на улице Монтера, Бальмис заканчивал работу над предисловием к собственноручно переведенному им с французского трактату о вакцине, написанному знаменитым врачом Жаком-Луи Моро де ля Сартом[44]. Бальмис посвятил этому труду много часов, почти столько же, сколько и самой практике вакцинации. Он одним из первых принял новую теорию и стал ее рьяным защитником от нападок коллег, которых пугало смешение жидкостей представителей разных видов. К его удивлению, обнаружилось, что это те же самые медики, что в свое время так упрямо выступали против лечения магеем и бегонией. Преграды нововведениям ставили всегда одни и те же люди.

Бальмис изучил техническую сторону вопроса и способствовал распространению вакцинации в Испании, став вскоре самым известным вакцинирующим врачом в Мадриде. Его желание опубликовать эту книгу объяснялось не только тем, что она представляла собой несомненно полезное практическое руководство, но и тем, что сам Бальмис хотел утвердить свою репутацию эксперта в этой области. Будучи уже признанным авторитетом в различных способах прививания, в обращении с инструментами и в умении добывать вакцинный препарат, Бальмис также разработал правила, при соблюдении которых можно было гарантировать, что вакцина привьется и окажет свое защитное действие.

Публикация перевода и его успех упрочили репутацию Бальмиса. Он начал получать письма со всех концов Испании, включая Галисию. Доктор Поссе Ройбанес, прочитав книгу, сразу написал Бальмису: его интересовало, где и как можно получить свежий препарат, чтобы обеспечить надежный результат вакцинации. В Мадриде трактат Моро де ля Сарта стал обязательным чтением для членов научного и медицинского сообщества. Отголоски этой популярности достигли ушей Годоя, и он моментально вызвал Бальмиса во дворец.

Бальмис вдумчиво готовился к встрече с самым влиятельным человеком Испанской империи. Он понимал, почему его пригласили, и решил ни за что не упустить возможность возглавить врачебную миссию, задуманную королем. Бальмис отдавал себе отчет в том, что является идеальной кандидатурой – и из-за владения методикой вакцинации, и из-за знания испанской Америки. Этот шанс позволит ему избавиться, наконец, от засевшей в душе занозы и обеспечит взлет его карьеры. Он знал, что его аргументы должны быть безупречными и неоспоримыми. Сейчас он не имел права на ошибку.

Пересекая оружейный двор Королевского дворца в Мадриде, Бальмис ощущал, как бешено бьется сердце, хотя на протяжении последних часов он выпил не одну чашку липового настоя. В глубине души врач верил, что это приглашение – зов судьбы, способный восстановить его запятнанную репутацию. «Да, – говорил он себе, – божественная справедливость все-таки существует». В сопровождении королевского гвардейца Бальмис вступил во дворец, гранитные стены которого были воздвигнуты Карлом III. Поднявшись по лестнице, покрытой плотной ковровой дорожкой цвета морской волны, он вошел в роскошно обставленный кабинет фаворита, откуда открывался великолепный вид на горные вершины. Годой вышел ему навстречу и поприветствовал так сердечно, будто они были знакомы всю жизнь. Бальмис не смог сдержать конвульсивных подергиваний, он несколько раз втянул шею и заморгал; ему показалось, что Годой еле удержался от смеха.

– Садитесь, я готов вас слушать, – пригласил Годой, зажигая сигару и выпустив клуб дыма.

Бальмис на глазах изменился. В мгновение ока из робкого увальня он превратился в того, кем в действительности был, – в ученого с глубокими познаниями в своей сфере, руководителя с большим организаторским талантом и, в первую очередь, человека с ясным и реалистичным пониманием существующих проблем.

Первым делом он забраковал идею, предложенную маркизом де Бахамар своим коллегам из Министерства по делам Индий:

– Нет никакого смысла снаряжать четыре экспедиции, это лишь значительно усложнит реализацию проекта. Очевидно, что экспедиция должна быть одна.

Мануэлю Годою нравилось то, что он слышал.

– Одна экспедиция, под единым командованием, конечно же, звучит более разумно, – произнес министр. – Зафрахтовать один корабль окажется менее обременительным для казны.

– Затем следует отказаться от мысли перевозить коров на кораблях, – продолжал Бальмис. – Транспортировка зараженных вирусом оспы коров несет риск передачи других инфекций, таких как сифилис.

– Тогда… как, по-вашему, лучше доставить вирус?

– Дженнер доказал, что вирус коровьей оспы может передаваться от человека к человеку, посредством переноса из одной руки в другую, а не исключительно от животного человеку.

Годой поднял брови, пораженный услышанным. Пепел с сигары упал на камзол, и он не глядя стряхнул его. Это существенно упрощало доставку вакцины.

Бальмис продолжил свои объяснения:

– Гной вводится человеку в предплечье, потом надо подождать, пока не образуется пустула, – обычно это занимает девять-десять дней – затем из этого пузырька откачивается жидкость и вводится другому субъекту. Таким образом вакцину можно сохранять до бесконечности.

– Значит, мы смогли бы доставлять вакцину через солдат, делать им прививки и…

– Это не должны быть взрослые. Многие из этих солдат уже переболели натуральной оспой и имеют иммунитет. Нет, для этого годятся только дети.

– Дети?

– Да, это ключевой момент.

Годой задумался. Ситуация опять начала осложняться.

– Конечно, дети более хрупки, чем взрослые, это правда, – продолжал Бальмис, – но, как правило, у них нет иммунитета.

– А не слишком рискованно применять этот способ к… детям?

– Определенная опасность существует. Может прерваться цепочка вакцинации, пустула может разрушиться до использования, например, если ее расчесать. Для сведения риска к минимуму придется вакцинировать двоих детей одновременно, на случай, если с одним что-то случится. И им придется находиться под постоянным наблюдением.

– И вы верите, что родители отпустят своих детей в такую поездку?

– Если они сильно нуждаются… Но я уже об этом думал. Как вы правильно говорите, ни один родитель в здравом уме не позволит своему ребенку участвовать в такой экспедиции.

– И что же тогда?

– Существует лишь одно решение: надо брать брошенных детей из сиротских приютов, например, из Мадридского Дома призрения или же из приюта в том порту, откуда будет отходить судно.

Годой не понимал, что только что прозвучало, – гениальное прозрение или бред сумасшедшего. Бальмис не производил впечатления лунатика, его идея выглядела оригинальной и своевременной, хотя и оставалось много неясностей относительно того, как воплотить ее в жизнь. Экспедиция, состоящая из детей, вызывала сомнения, и поэтому Годой собрал на совет членов Квалификационной медицинской комиссии. Одни сочли подобную мысль простой и впечатляющей, другие решили, будто это отдает слишком рискованной авантюрой, а третьи приняли это предложение за эксцентричную выходку.

– Где это видано, чтобы в экспедициях участвовали малолетние? – негодующе воскликнул один из членов комиссии.

– А если мы объединим усилия доктора Бальмиса с доктором Хосепом Флоресом? – предложил Годой. – Речь идет о двух лучших экспертах.

В зале поднялся шум. Флорес был первым врачом, с которым советовался Годой. Гватемалец весьма заинтересовал министра своей идеей привлекать к вакцинации священников.

– Этот аликантинец – большой оригинал, – высказался доктор Химбернат, большой друг Флореса. – Будьте осторожны с его идеями, они порой совершенно дикие. Помните, как он носился с якобы изобретенным лекарством на основе кактусов и маргариток?

– Магея и бегонии, – уточнил другой врач.

– Да какая разница!

Эта подлая атака на Бальмиса была лишь частью хитроумного маневра с целью вывести Флореса на первый план. Подобные подножки и интриги процветали в том маленьком мирке, смысл существования которого заключался в погоне за королевскими милостями. Вследствие этого Годою пришлось настоять на том, что если репутация доктора Флореса не вызывает никаких сомнений, то некоторые достоинства доктора Бальмиса делают его исключительно подходящей кандидатурой для подобной миссии. Он обладал многолетним опытом хирургической практики, превосходно оцененной высшими военными чинами, к чему добавлялись неуемная научная любознательность и тяга к неизведанному, в силу чего он прожил одиннадцать лет в Новой Испании.

– Разумно было бы поручить Бальмису разработать свой план экспедиции, как мы поручили Флоресу, а потом сравнить результаты… – предложил один из присутствующих.

Это предложение снискало всеобщее одобрение.

Через несколько дней Бальмис представил свой проект под названием «Регламент и основные этапы быстрейшей доставки истинной вакцины и обеспечения ее успешного распространения в вице-королевствах Америки». Это был документ, состоящий из семи разделов; в основе его лежала идея перевозки группы детей, не имеющих иммунитета, которых надлежало последовательно вакцинировать на протяжении всего пути. Предполагалось, что они будут находиться под постоянным присмотром санитаров, чтобы случайно не повредить везикулы – наполненные жидкостью пузырьки. В состав экспедиции должны входить два или три помощника и руководитель, а именно, сам Бальмис.

Второй ключевой идеей, лежащей в основе проекта, было создание организационной модели, которой на тот момент не существовало даже в самой Испании. Словно развивая положения доклада доктора Флореса, Бальмис предлагал создать советы по вакцинации в каждом округе; возглавить такой совет должен руководитель, желательно врач или фельдшер, также возможно назначить на эту должность чиновника или священника. В их задачу входит ведение журнала учета сделанных прививок, сохранение вакцины и обеспечение распространения практики вакцинации. По замыслу Бальмиса, проект должен был охватить немалую часть земного шара: в списке значились Канарские острова, Пуэрто-Рико, Ла-Гуайра[45], Гавана… а дальше Мехико, откуда отправится новая экспедиция в Санта-Фе-де-Богота, в Лиму, в Сантьяго-де-Чили и Буэнос-Айрес. Предусматривалась и возможность доставить вакцину на Филиппины.

Бальмис рассчитал и количество детей, которые потребуются для проекта, – примерно по двенадцать каждые шесть недель; следовательно, предполагалось отчалить из Ла-Коруньи с двадцатью детьми на борту. По мнению Бальмиса, там будет легче найти быстроходный корабль, например, корвет, так как этот галисийский порт имел регулярное сообщение с Америкой. Помимо того, неподалеку, в Сантьяго, располагался сиротский приют. Со свойственной ему педантичностью Бальмис продумал все до мелочей.

Среди членов Квалификационной комиссии вновь вспыхнули дебаты о жизнеспособности и осуществимости данного проекта, о сомнительной этической стороне идеи использовать детей-сирот и об опасности самого предприятия. Каждый стремился добавить свою ложку дегтя. Высокие чины признали, что с технической точки зрения этот план обоснован. Но, поскольку в прошлом ничего подобного не проводилось, оставались сомнения: действительно ли это новаторская идея или же просто причуда эксцентричного ума? В конце концов, на кону стояла репутация Испанской монархии, здесь нельзя было рубить сплеча. Но Годой знал, что король торопится, следовательно, он сам не мог себе позволить тратить лишнее время на разговоры и решил высказать свое окончательное мнение.

Карл IV моментально понял, что идея Бальмиса не только своевременна, но и весьма изобретательна.

– Не вижу никаких проблем с точки зрения морального аспекта: дети в конечном итоге будут защищены от чудовищной болезни.

– Путешествие опасно само по себе, но этот риск существовал бы в любом случае, – высказался Годой.

– Я вижу в этом прекрасную возможность оказать акт христианского милосердия и совершить благодеяние в отношении моих самых юных и беззащитных подданных.

Король ощущал личную отеческую ответственность за «своих сироток»; многие приюты были созданы при поддержке Короны.

– Они будут способствовать научному прогрессу, и это придаст благородный смысл их существованию, – заключил монарх.

28

Мадрид, май 1803 года. Годой, прислушавшись к замечанию одного из членов Квалификационной комиссии, сказал Бальмису:

– Доктор Химбернат настаивает, чтобы вы предложили еще две кандидатуры, которые разделили бы с вами руководство экспедицией.

Бальмис помрачнел и скорчил недовольную гримасу. Эта инициатива явно исходила от Флореса, чьим другом был Химбернат. Борьба за власть в чистом виде. Бальмис прочистил горло, несколько раз мигнул, дернул шеей и ответил:

– Полагаю, что это будет ошибкой, сеньор. Я претендую на руководство не из тщеславия или желания покомандовать, – потому что даже у себя дома я позволяю распоряжаться слугам, – а из ревностного стремления организовать экспедицию столь славную, что она станет предметом зависти всех монархий.

– Я вас понимаю, но…

Бальмис не дал ему закончить:

– Разделить командование означает разделить ответственность, а в результате пострадает служение королю.

– А если, к несчастью, упаси Господь, вы заболеете или же по какой-то причине не сможете исполнять свои обязанности? Не считайте это за проявление недоверия, это скорее способ дополнительно обеспечить надежность столь… хм… рискованного предприятия. Нелегко пересечь океан в таком разнородном обществе, с таким количеством детей, да и путь слишком далек.

– Сеньор, – произнес Бальмис весомо, – чтобы целиком взять на себя ответственность за успех или провал экспедиции, я должен обладать всей полнотой власти. Если у экспедиции нет единоличного командира, последствия могут быть катастрофическими.

Годой понял, что это непременное условие и что Бальмис не согласится ни на один предложенный вариант, особенно на кандидатуру коллеги и соперника вроде Флореса. Министр был достаточно умен, чтобы заметить: это филантропическое начинание, поначалу получившее всеобщее одобрение, пробудило зависть и ревнивые опасения среди других врачей, подвизавшихся при мадридском дворе. И замечания доктора Химберната вполне могли объясняться его желанием установить через своего друга Флореса некий контроль над предприятием, которое в случае успеха увенчает лаврами его руководителя и его покровителей.

Годой предложил назначить Бальмису заместителя: тот возьмет на себя командование в случае болезни главы, его неспособности отправлять свои обязанности или в случае, если понадобится разделить экспедицию. Врач нахмурился. Эта идея его тоже не прельщала.

– Одна экспедиция, один корабль, один командир, – промолвил Бальмис, стараясь скрыть недовольство.

Он ощущал неловкость, как всегда, когда приходилось иметь дело с вышестоящими особами. Ни такт, ни дипломатия не были его сильными сторонами. Несмотря на то, что Бальмис далеко продвинулся по карьерной лестнице, он по-прежнему чувствовал угнетенность при мысли, что его угораздило родиться не в тех сферах, где принимаются по-настоящему великие решения.

Годой попытался смягчить свое предложение:

– Это будет заместитель, и он станет безусловно подчиняться вашим приказам.

Бальмис процедил, что любой из его помощников мог бы в случае необходимости взять на себя командование и заменить его. Но ему недоставало серьезных аргументов, чтобы продолжать упорствовать.

– Я искренне полагаю, что как Его Величество, так и Совет лейб-медиков посчитают это необходимым.

В конце концов Бальмис скрепя сердце согласился. Он, конечно, упрям, сказал себе Годой, но в то же время дисциплинирован, авторитарен, настойчив, уверен в себе; эти качества пойдут только на пользу экспедиции. Министра впечатлял заразительный энтузиазм Бальмиса, его реалистичное описание будущих трудностей, а также та обстоятельная и дотошная манера, с какой он наголову разбил аргументы противников. Бальмис обладал отвагой и организаторскими талантами, коих начисто был лишен Флорес. Определенно, этот человек оказался находкой.

29

Бальмис хотел получить этот пост, но не любой ценой. К тому времени он уже отлично понимал, какими извилистыми и хитрыми путями принимались решения в высших сферах власти; он боялся, что, даже если его и назначат руководителем, то сумеют ограничить свободу действий в организации экспедиции именно в том виде, в каком он ее задумал. Бальмис был профессионалом в медицине, но не в политике. Его опасениям суждено было подтвердиться, когда доктор Рекена – тот врач, который первым надоумил Карла IV отправить вакцину в Америку, – вызвал его для беседы.

– Распределение постов и обязанностей должно проводиться среди волонтеров, – заявил он, едва Бальмис переступил порог.

– Волонтеров? – растерянно переспросил Бальмис.

– Да, специалистов, которые не получают ни платы, ни экономической компенсации. Мы говорим о великой гуманитарной миссии.

Бальмис был осведомлен о трудностях и стесненных обстоятельствах королевского Министерства финансов, но даже с учетом этого подобная идея показалась ему абсурдной.

– При всем моем уважении, доктор, профессиональные качества должны преобладать над филантропическими соображениями.

– Я и говорю о специалистах-волонтерах… Вы представляете себе, насколько вырастет в Европе престиж испанской медицины после этой экспедиции?

– Знаете, наверное, даже при таком положении дел, как сейчас, сложно найти профессионалов, которые захотят войти в состав экспедиции при нынешних способах компенсации… И уж совсем невозможно просить кого-либо взвалить на себя подобный груз на добровольных началах, это будет плохо для самой экспедиции. Как я смогу требовать у людей, чтобы они исполняли свои обязанности, если им не будут платить?

Бальмиса не удивила позиция Рекены; образованные и опытные доктора чувствовали себя вправе высказывать суждения по любому поводу, нередко из чистого желания во всем играть главную роль. Бальмис подумал, что Рекена должен испытывать чудовищную ревность, оказавшись в стороне от предприятия, чья первоначальная идея принадлежала ему. Скорее всего, предложив власть имущим заманчивый способ сберечь деньги, теперь он ищет пути, чтобы примкнуть к экспедиции. Не будучи ни льстецом, ни дипломатом, Бальмис раздраженно отрезал:

– Доктор, я понимаю, что для вас важнее сэкономить, нежели потратить, но ваша идея – чистой воды утопия.

Рекена остался стоять с раскрытым ртом.

Несмотря на вмешательство подобного рода медиков, Карл IV имел четкую позицию, основанную на поддержке Годоя и благоприятном заключении Совета придворных хирургов. Двадцать девятого июня 1803 года король издал указ, разосланный всем гражданским и церковным властям на испанских территориях в Америке и Азии, согласно которому Франсиско Хавьер Бальмис и Беренгер назначался главой Королевской Филантропической вакцинационной экспедиции.

Заместителем руководителя король назначил каталонского врача Хосепа Сальвани и Льеопарта[46]; двадцатишестилетний уроженец Барселоны, хирург Королевского госпиталя в Аранхуэсе и выпускник Медицинской школы Барселоны, он должен был заменить Бальмиса в случае болезни или смерти последнего. Помощниками были названы Мануэль Грахалес, лиценциат хирургии, и доктор Рамон Фернандес де Очоа[47]. Предполагалось участие еще двух фельдшеров и трех санитаров – их задачей будет поддерживать гигиену, помогать детям и постоянно сопровождать их, будь то на борту или на суше.

Сальвани был молодым хирургом с блестящей академической репутацией, преисполненным энтузиазма и храбрости; его знали как человека доброго и серьезного. Его захватила идея спасти мир от оспы – и по причине свойственного эпохе Просвещения идеализма, и из научных убеждений. Его облик ясно отражал контраст между силой разума и телесной немощью. Несмотря на бледность и худобу, у Сальвани всегда горели глаза, а с губ не сходила улыбка. Бальмис помнил его еще с армейских времен и знал, что тот не станет переходить ему дорогу, так как был в два раза моложе. Тем не менее Бальмис удивился, что в заместители определили человека со столь хрупким здоровьем, который к тому же не имел ни опыта работы в заморских землях, ни навыков командования.

– Как это мне назначили в подручные того, кто на ладан дышит? – спрашивал Бальмис у своего коллеги Руиса де Лусуриаги; они регулярно встречались с тех пор, как оказались по одну сторону баррикад, защищая от нападок открытие Дженнера и его распространение в Испании.

– У него то, что называется «железное плохое здоровье».

– Он же чахоточный, это всем известно!

– И отличный врач, это тоже всем известно. На каждом курсе из шести, проведенных в Медицинской школе Барселоны, он получал выдающиеся оценки. – Казалось, Бальмиса это не слишком впечатлило. – И оставьте в покое его болезнь, она – союзница хорошего врача. Как вы полагаете, если бы Сальвани с детства так часто не болел, смог бы он так долго учиться и столь многого добиться? И это несмотря на то, что он так молод.

– Армия ему далась нелегко…

– Так он подхватил малярию! В придачу к легочной болезни, которой он страдает. Несладко, понимаете, ему пришлось… Хотел бы я посмотреть на вас в такой…

– И вдобавок еще и поэт! – Бальмис закатил глаза, словно это было уже верхом глупости.

Руис де Лусуриага расхохотался.

– Друг Бальмис, нам всем доподлинно известно, что этот парень всегда отличался точностью поставленных диагнозов, успешными подходами к лечению и талантом хирурга. Нравится вам это или нет. Представляете себе, каково придется бедняге Сальвани с таким начальником, как вы, который все время станет дышать ему в затылок?

Бальмис улыбнулся, но несколько принужденно.

– Вы действительно считаете, что экспедиции нужен больной поэт?

– Он предложил свою кандидатуру, поскольку надеется, что климат в Америке окажется более щадящим для его здоровья. У всех свои резоны.

– Это много говорит о том, насколько плохо он знает Америку.

Воцарилось молчание. Руис де Лусуриага повернулся к другу и посмотрел ему в глаза:

– Бальмис, намного лучше иметь такого заместителя, как Сальвани, чем амбициозного умника типа Рамона Фернандеса де Очоа. Мы знаем, что он хлопочет у Годоя и других министров, чтобы занять место каталонца.

Это было правдой. Рамон Фернандес де Очоа, второй из предложенных королем экспедиционных врачей, лопался от ярости, что не его назначили заместителем. Он горячо возмущался и интриговал против Сальвани, напирая на хрупкое здоровье молодого врача.

Таким образом, Бальмису пришлось начать защищать Сальвани намного раньше, чем он предполагал. Конечно, новый помощник казался мягким и слабохарактерным, а к тому же еще и постоянно кашлял, что выводило Бальмиса из себя, но в конечном итоге все же пришлось признать, что Сальвани обладает всеми необходимыми качествами, чтобы поддерживать равновесие и бодрость духа в коллективе, – ключевое требование в столь своеобразной экспедиции. Не откладывая дела в долгий ящик, Бальмис решительно вычеркнул Фернандеса де Очоа из списка участников.

– У вас нет полномочий отвергать мою кандидатуру, – процедил Очоа.

– Последнее слово за мной, а я не нуждаюсь в таких людях, как вы: вы только сеете рознь и сомнения в команде.

Фернандес де Очоа хлопнул дверью и отправился в Квалификационную комиссию жаловаться; он не понимал, что тем самым лишь помогает укрепить единоличную власть Бальмиса, который не собирался терпеть ничьих указок.

Для подкрепления своих распоряжений Бальмис написал дону Хосе Кабальеро, министру юстиции, выражая благодарность за свое назначение и излагая причины, вынудившие его отказаться от кандидатуры Очоа. В этом же письме он ходатайствовал об оплате труда всех участников экспедиции, а также об обязательстве Короны содержать и давать образование детям-сиротам до достижения ими достаточного для самостоятельной работы возраста. С учетом того, что все помощники были назначены указом сверху, Бальмис попросил включить в список трех профессиональных санитаров, которым он доверял; одним из них стал его племянник Франсиско Пастор, имевший большой опыт проведения вакцинации, поскольку все время работал рядом с Бальмисом.

В ответном письме министр уведомлял, что сам монарх безоговорочно поддерживает Бальмиса и дает ему полномочия исключать из состава экспедиции любого человека, который его не устраивает. Корона брала на себя обязательства по воспитанию детей и по их возможному усыновлению достойными семьями в Новой Испании, а также благосклонно отнеслась к назначению трех предложенных Бальмисом санитаров, включая его племянника.

Бальмис с облегчением вздохнул: подобный ответ недвусмысленно предполагал поддержку его единоличной власти. Правительство согласилось предоставить ему почти все, что он просил. Размещение, питание и оплата назначались в зависимости от общественного положения и занимаемой должности участников экспедиции: директор получал в два раза больше, чем его заместитель, заместитель – в два раза больше, чем фельдшер, и так далее. В питание для первого стола входила олья[48], два или три горячих блюда, десерт с вином и свежий хлеб; для второго стола – то же самое, но на одно горячее и один десерт меньше… За третьим столом полагалась большая тарелка косидо[49], а заболевшим детям – двойная порция мяса.

Все было расписано бюрократическим языком и с учетом социальной иерархии. Но оклады назначались настолько скромные, что Бальмис, зная не понаслышке о дороговизне жизни в Америке, вновь обратился к министру Кабальеро: «Ни один человек не сможет прокормиться за счет назначенного жалованья; настанет день, когда членов столь блестящей экспедиции одолеет нужда и недовольство, которое всегда вспыхивает в подобных обстоятельствах», – писал он. Эта петиция была так логично обоснована, что Кабальеро распорядился удвоить жалованье. При этом Бальмис понимал, что борьбу за финансы придется вести на всем протяжении экспедиции, потому что большая часть расходов будет возникать непредсказуемо, однако ему удалось добиться от властей столь необходимых ему доверия и поддержки.

Бальмис с трудом сдерживал ликование. Сам король поручил ему возглавить филантропическую миссию в масштабе всей необъятной Испанской империи. Врач отдавал себе отчет, что крайне редко человеку предоставляется шанс улучшить жизнь себе подобных. Может ли быть более благородная цель? Помимо того, он добился единоличного командования, устранив соперника в лице Флореса, и это позволило почти забыть о незаживающей ране, которую некогда ему нанесли коллеги под предводительством извечного врага, доктора Бартоломе Пиньеры. Бальмис еще на один шаг приблизился к исполнению мечты своего детства.

Не будучи человеком религиозным, Бальмис почувствовал желание зайти в церковь Сан-Николас-де-Бари, недалеко от дома. Усевшись на последней скамейке, он наслаждался прохладой, запахом ладана и тишиной. Сколько же ступеней он преодолел с тех пор, как в семнадцать лет поступил интерном в Военный госпиталь в Аликанте! Военный хирург, бакалавр медицины, придворный хирург… И всю жизнь он не переставал учиться, и не только хирургии, но и химии, ботанике и практической медицине. И сейчас он готов сделать самый трудный шаг, который в случае успеха вознесет его на высоты, недосягаемые для прочих смертных.

30

Выйдя на улицу, Бальмис вдохнул раскаленный воздух; ветер с гор донес аромат ладанника. От величия будущей миссии кружилась голова. Бальмис закрылся дома и занялся последними приготовлениями. Следовало поторопиться, к этому взывали и жестокость эпидемии, и настойчивость короля. Бальмис не упускал ни единой мелочи.

– Сальвани, я хочу заказать для санитаров такую же форму, какую носят врачи в военных госпиталях.

– А для остальных?

– Такую, как у служителей Ботанического сада.

Сальвани бросил на него удивленный взгляд, что не укрылось от Бальмиса.

– Это важно для дисциплины. Униформа – это напоминание каждому о его месте в служебной иерархии и его обязанностях.

– По-моему, это замечательно, доктор Бальмис! А что нам делать с аптечкой? – спросил Сальвани, не договорив из-за приступа сухого кашля.

– Я заказал термометры и барометры, чтобы по пути отслеживать погодные изменения, которые могут повлиять на качество вакцины.

Инструменты были подготовлены со всей возможной тщательностью. Хотя вакцинный препарат предполагалось транспортировать методом «из руки в руку», решено было взять с собой две тысячи стеклянных пластин, чтобы проводить опыты, связанные с возможными изменениями материала в зависимости от температур, и пневматический прибор для создания вакуума и запечатывания стекол. Бальмис заказал пять сотен экземпляров переведенного им трактата Моро де ля Сарта, чтобы распространять его в качестве пособия вместе с вакциной по маршруту следования. Заранее предвидя обильную переписку, он запросил для себя специальные цены на почтовые отправления. В свою очередь, министр Кабальеро написал начальнику порта в Ла-Корунье, прося его обеспечить фрахт торгового судна водоизмещением примерно в двести пятьдесят тонн на выгодных для королевской казны условиях.

Но самым главным вопросом оставались дети, от которых зависел успех предприятия. Бальмис отправился к дому сто семнадцать по улице Аточа, где располагался самый старый сиротский приют в Испании – Мадридский дом призрения. В этом мрачном двухэтажном здании, построенном в 1610 году, давали кров не только сиротам, но и неизлечимо больным женщинам, роженицам без средств к существованию и беднякам, не имеющим крыши над головой. Заведующий приютом священник принял Бальмиса за одного из потенциальных благотворителей: встретил его с распростертыми объятиями и сразу же начал жаловаться на постоянное сокращение бюджета для своего заведения.

– Здесь живут сто восемьдесят беспризорных детей, по большей части старше семи лет, а также круглые сироты от шести до тринадцати лет.

Бальмис увидел, что дети спят по трое в одной кровати.

– У нас не хватает материалов для столярной мастерской, тканей для пошивочной, гвоздей для обувного дела. Единственное, что более или менее хорошо обеспечено, – это шляпная мастерская, потому что у нас есть постоянная клиентура. Ах, вот идет наш гробовщик, давайте я вас представлю.

Бальмис познакомился с долговязым субъектом, одетым в черное; с длинными волосами и тонкими усиками он был похож на цыгана.

– Я постоянно проживаю здесь, – объяснил гробовщик. – Моя задача – дать детишкам подзаработать. И у них весьма неплохо получается: они поют на похоронах, а за это им подают милостыню. Я учу их петь и играть на органе, вместе с ними хожу на похороны…

– Мы стараемся воспитывать их и обучать какому-нибудь ремеслу, чтобы они смогли потом прокормиться, – рассказывал священник. – Девочкам объясняют, как содержать дом в чистоте, собственно, в основном их готовят к работе служанками.

– На самом деле я пришел вовсе не для того, чтобы усыновить ребенка, да и благодетелем быть не могу при всем желании…

Священник не смог скрыть своего неудовольствия. Бальмис изложил цель своего визита: он хочет отобрать шесть не болевших оспой детей, чтобы сделать им прививку и затем взять их с собой в Ла-Корунью как носителей вакцинного материала. Первые двое привитых сразу же вернутся из Галисии, а четверо оставшихся продолжат путь до первой остановки экспедиции в Санта-Крус-де-Тенерифе, откуда после прививки их отправят назад с ближайшей оказией.

Просьба оказалась столь необычной, что директор не знал, что и думать. Этот врач прибыл от короля, так что нельзя было чинить ему препятствий. В действительности священника беспокоили не столько тяготы предстоящего путешествия, сколько желание, чтобы дети не лишились религиозного воспитания:

– Сразу же после пробуждения – в четыре часа летом и в половине шестого зимой – они должны творить молитву. И причащаться дважды в месяц. Перед каждой трапезой они читают три раза «Отче наш» и просят благословения пище. После ужина, в девять вечера, – отбой, «Отче наш» и в постель.

– Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы они соблюдали эти богоугодные правила, – заверил Бальмис.

– Эти дети одичали, большинство из них были брошены родителями, их души пропитаны обидой и злобой, поэтому так важно, чтобы они оставались в лоне церкви.

– Я понимаю, падре.

Бальмис собирался побеседовать с местным цирюльником-хирургом-кровопускателем, который тоже постоянно проживал в приюте. Только он мог помочь отобрать подходящих детей – здоровых, сильных и прежде не болевших черной оспой.

– Вы пришли в удачное время, сейчас они все собрались на обед.

Медики прошли через двор, где находился небольшой водоем: здесь стирали белье, один раз в месяц зимой и каждые две недели летом. Из трапезной доносился сильный капустный дух. Сегодня на обед была капустная похлебка с салом.

Хирург указывал Бальмису на шумливых краснощеких детишек, которые, по его мнению, отличались крепким здоровьем. Все они были обриты наголо, чтобы не завелись вши, и одинаково испуганно смотрели на врачей. Многие выказывали явные признаки рахита и отличались недоразвитым для своего возраста сложением. Хирург объяснил, что это происходит из-за слишком раннего отъема от материнской груди или же из-за нехватки кормилиц.

– Все эти хилые малыши вскормлены искусственно, козьим молоком и размоченным в вине хлебом.

– А этот?

Бальмис указал на мальчика лет восьми, который сидел на полу и грыз горбушку. У него были ярко-голубые глаза, светлые волосы – чистый ангел!

– Это Кандидо де ла Каридад, ребенок здоровый, оспой не болел. Он наказан: сидит на хлебе и воде и должен есть, сидя на полу перед всеми. Он провинился – пытался сбежать после того, как пел на похоронах.

Кандидо смотрел на Бальмиса глазами, полными тоски и смятения. Врач наклонился к нему.

– Хочешь поехать в Ла-Корунью с другими здешними ребятами? – шепнул он мальчику.

– Что такое Ла-Корунья?

Бальмис улыбнулся.

– Это город, на берегу моря. Ты видел море?

Мальчик помотал головой.

– Тогда я поговорю с директором, чтобы он отменил наказание.

Бальмис отобрал шестерых сирот: Кандидо, Хуана Франсиско, Антонио, Аддреса, Херонимо и самого маленького, шестилетнего Хасинто.

– Я выбрал вас, чтобы вы спасли мир; вы маленькие герои, и ваш вклад в здоровье человечества навсегда останется в Истории. Хочу также сообщить, что в награду за вашу помощь королевский дом обещал позаботиться о вашем образовании.

Дети ничего не поняли. Они не умели принимать похвалу. Но даже в столь нежном возрасте они уже интуитивно догадывались, что за «такую удивительную удачу» им полагается компенсация.

За день до отъезда из Мадрида они узнали, что именно от них требуется. Три санитара – Басилио Боланьос, Франсиско Пастор и Педро Ортега, которых дети были обязаны беспрекословно слушаться, – привели Хасинто и Андреса в кабинет доктора Бальмиса для вакцинации. Бальмис позаботился о том, чтобы препарат был лучшего качества: он использовал жидкость из пустул других детей, которых он сам прививал и у которых сам же оценивал результат. Чего никто не ожидал, так это бурной реакции сироток; увидев врача с ланцетом в руке, они заверещали и попытались сбежать.

– Это совсем не больно, – увещевал их доктор.

Как им ни объясняли, что прививка избавит их от жуткой болезни, ничего не помогало, даже предложенные конфеты. Дети в страхе озирались по сторонам, как пойманные зверята, которым вот-вот перережут горло. В конце концов санитар Басилио Боланьос, великан с ручищами мясника, схватил Хасинто, тогда как Франсиско, другой санитар, удерживал силой маленького Андреса. Бальмис ланцетом сделал едва заметный надрез на коже мальчиков и ввел жидкость. И все это под непрерывные детские вопли.

На следующий день, десятого сентября, участники экспедиции выдвинулись из Мадрида в нескольких экипажах. Трое санитаров сопровождали только что привитых детей, не давая им чесаться и следя на стоянках, чтобы они не приближались к остальным, дабы не заразить их. Однако при малейшем ослаблении надзора мальчишки пускались во все тяжкие. Они бегали, дрались – их любимое развлечение – на глазах перепуганных взрослых, пока санитары не догоняли их и не уводили подальше. Хорошо вести себя они начали только тогда, когда подействовала вакцина: утомление и небольшая температура превратили их в кротких агнцев. Похожий на ангелочка Кандидо оказался самым строптивым. Когда ему попытались сделать прививку, он отказался наотрез. Мальчишка рыдал, умолял, кричал, ругался, размахивал кулаками и лягался, вертелся ящерицей, до крови укусил Басилио в ручищу и сбежал со стоянки. Так что вместо него пришлось вакцинировать маленького Аццреса. На следующее утро, когда уже собирались заявить альгвасилу о бегстве сироты, Кандидо появился с покаянным видом.

– Я тебя первого выбрал, и так-то ты меня благодаришь? – укорил его Бальмис.

– Я боюсь.

– Я же сказал, что это не больно… Взгляни на Андреса, он ни слезинки не проронил.

Беглец посмотрел на Андреса и независимо пожал плечами. Он вышел победителем, и это единственное, что его интересовало. «Неуправляемые, подозрительные, трусливые и беспокойные», – вспомнил Бальмис слова директора приюта. Это были дети, хлебнувшие лиха, брошенные на произвол судьбы и не доверяющие никому из тех, кто их окружал.

Когда дошло до дела, идея использовать детей для транспортировки вакцины оказалась намного сложнее, чем Бальмис считал вначале. Каждый из них был личностью, со своим характером, своим складом ума и со своим прошлым. Жить вместе с ними было непросто. Бальмис, Сальвани и остальные взрослые задавали себе вопрос, как они все – дети и взрослые – выдержат несколько недель плавания на небольшом корабле, если даже короткое путешествие по суше превратило их жизнь в ад. Как поддерживать дисциплину? Как убить долгие часы скуки и безделья в плавании? Как лечить детей, если они заболеют? Как они перенесут смену климата? Бальмис не переставая думал об этой части своего плана, потому что ничего про это не знал; все, что касалось детей, было ему глубоко чуждо. Он в жизни с ними не пересекался. Однако они были ему необходимы; без этих мальчишек нет способа доставить на другой конец света прививочный препарат. Без них, самых слабых и уязвимых членов общества, невозможно было осуществить самый смелый медицинский и гуманитарный проект в истории.

31

Ла-Корунья, двадцать первое сентября 1803 года. Вот уже несколько дней в городе только и было разговоров, что о прибытии участников экспедиции. Матери пребывали в нетерпении, поскольку власти объявили, что доктор Бальмис станет бесплатно прививать детей. Работники больницы Милосердия, первого публичного госпиталя в Ла-Корунье, сбились с ног, подготавливая выдающимся гостям предназначенные для их проживания комнаты. Несмотря на то, что вначале Бальмис просил разместить их в монастыре Августинцев, военный интендант решил, что путешественникам будет удобнее жить в этой знаменитой больнице, особенно с учетом того, что в соседних корпусах располагался городской приют и тамошние дети с восторгом ждали прибытия сирот из Мадрида.

В приюте возбужденные крики ребятишек, прилипших к окнам второго этажа, дабы не пропустить приезда гостей, встревожили Исабель, и она своим обычным твердым спокойным тоном попросила тишины. В глазах воспитанников безошибочно читались волнение и страх, всегда возникавшие в ожидании посетителей; сироты мечтали, что какая-нибудь бездетная пара их усыновит, но чаще всего случалось так, что приходил одинокий мужчина в поисках помощника для работы. «Там люди в форме!» – закричал один из мальчишек. Внизу, на улице, Исабель увидела, как военные, гражданские и церковные власти, а также четыре врача и больничный капеллан сопровождают участников экспедиции к входу в главное здание госпиталя.

В дверях Бальмиса и его свиту тепло поприветствовал доктор Поссе, пригласив пройти в небольшое помещение.

– Слава Богу, вы приехали! Здесь я начал применять метод Дженнера, – рассказывал Поссе. – Мне пришлось прекратить свою деятельность, потому что я не в силах ни добыть вакцинный материал, ни сохранить его в чистом виде.

– Я привез все необходимое, – утешил его Бальмис.

Бальмис предложил приступить к вакцинации уже на следующий день, но в помещении собора, а не в больнице: настоятель предложил врачу свои покои, чтобы придать процедуре массового оспопрививания больший вес и блеск.

Позднее Поссе провел гостей в предназначенные им комнаты; темные и тесные клетушки не понравились Бальмису, и он с извинениями попросил подыскать для него и его сопровождающих жилье в частных домах. Еще раньше он оставил детей в приюте по соседству. Они прошли через двор с садом, где спиной к ограде целая шеренга малышей восседала на горшках. Тем утром им гнали глистов при помощи отвара черного ореха, и, дабы избежать дурных запахов в помещении, детей выставили на воздух. В одном из углов двора работница кипятила грязную одежду ребятишек, опуская ее в бак с горячей водой при помощи деревянных щипцов. Вокруг костра, на котором стоял котел, толпилась еще одна группа малышей, глаза их были широко раскрыты от удивления, а сопли висели до колен.

– Начальница идет, – промолвил кто-то.

В дверном проеме появилась стройная молодая женщина; решительной походкой она направилась к гостям, на ходу вытирая руки тряпкой. Она слегка поклонилась Бальмису и едва заметным жестом поздоровалась с его сопровождающими.

– Исабель Сендаль, к вашим услугам.

Бальмис посмотрел на нее с привычным высокомерием, как он обычно общался с подчиненными. Сальвани, напротив, поздоровался с крайней учтивостью. Что-то поразило его в глубоком взгляде темных глаз этой женщины, стоявшей в окружении детей. Он видел ее высокий открытый лоб, черный платок, прикрывающий волосы, и небольшие печальные морщинки у глаз. Затем врач обратил внимание на ее руки с потрескавшейся кожей. Заметив, что за ней наблюдают, Исабель опустила глаза и пригласила гостей войти.

Приют был настолько переполнен, что Исабель извинилась, словно это была ее вина:

– Мы рассчитаны на тридцать детей, а на деле их в два раза больше…

Растущее обнищание деревень приводило к тому, что в приюты поступало огромное количество подкидышей; однако, согласно уставу, принимали всех и не отказывали никому. И это были не только сироты или младенцы неимущих матерей – с каждым днем все больше и больше появлялось детей, имеющих законных родителей-бедняков. Исабель два дня обивала пороги в городе, чтобы раздобыть дополнительные койки, а также бобов, немного сахара и миндаля, чтобы приготовить орчату[50] для вновь прибывших. Приютского бюджета не хватало на необходимое питание, одежду и лекарства, но жаловаться Исабель не привыкла, и поэтому никак не стала обсуждать это с гостями.

– Не беспокойтесь, – сказал ей Бальмис, – из привезенных детей только четверо продолжат путешествие с нами на корабле; остальные – те, кто уже привит, – возвратятся в Мадрид.

Исабель пришла в ужас от запущенности этих столичных детишек. Грязные, нечесаные, в форме, которая уже успела превратиться в лохмотья, они казались усталыми и несчастными. Из-за причиняемого вакциной зуда дети постоянно чесались, несмотря на непрерывные увещевания санитаров. Мальчишки все время затевали драки. Андрес был бледен, с запавшими глазами, казалось, он едва держится на ногах.

– Вчера у него поднялась температура, – сообщил санитар.

– Пойдем тебя уложим…

Исабель оставила гостей и занялась ребенком. В отличие от возмутительного поведения юных мадридцев, дети из приюта Ла-Коруньи демонстрировали совсем иные манеры. Несмотря на переполненность заведения, никто из них не вопил, не делал гадости исподтишка; выглядели они здоровыми, и все, как один, с почтительной любовью относились к начальнице. Когда Исабель вернулась, Бальмис обратился к ней:

– Очень скоро места у вас будет предостаточно…

– Вы хотите сказать, что сделаете пожертвование, чтобы мы могли расширить помещение? – насмешливо поинтересовалась Исабель.

– На такое количество сирот никаких пожертвований не хватит… – проворчал врач. – Я собираюсь взять с собой в плавание нескольких детей из вашего приюта… и хочу, чтобы вы помогли мне их отобрать.

Исабель изменилась в лице. Бальмис тем временем достал из папки стопку бумаги.

– Смотрите, это устав экспедиции, заверенный Его Величеством.

Исабель быстро пролистала документ.

– Как это? Вы собираетесь увезти детей… в Америку?

– С позволения Его Величества, с миссией освобождения мира от оспы.

– Но… неужели ради такой благородной цели вам нужно искать сирот в приюте?

– Другой возможности нет.

Тогда Бальмис и Сальвани, осознав, что столкнулись с непредвиденным препятствием в лице Исабель, принялись в подробностях объяснять ей планы экспедиции, делая упор на том, что носителями вакцинной субстанции должны быть дети, никогда не сталкивавшиеся с болезнью и не имеющие родных…

– Родители ни за что не отпустили бы детей в такую далекую поездку, а если бы и согласились, то за немалые деньги, что противоречит самому духу экспедиции… Поэтому мы здесь, в вашем приюте, – заключил Бальмис.

Врачи особенно подчеркнули, что прививка не несет никакого риска для детей, напротив, сплошная польза – они получат защиту от оспы на всю жизнь. Гости продолжали рассказывать о великом значении экспедиции, о поддержке короля, о неотложном характере этих мер, о грядущих трудностях… пока Исабель не прервала их объяснения. Всем естеством она противилась мысли, чтобы отпустить в далекий путь «своих» детишек.

– А кто о них позаботится потом?

– Королевская казна обязалась содержать их, пока они не найдут себе работу и не смогут сами себя прокормить. Мы надеемся, что большинство детей усыновят в достойные семьи; в противном случае они вернутся в свои города и деревни… Так решила Корона.

– А мы проследим, чтобы власти исполнили свои обязательства, – добавил Сальвани между двумя приступами кашля.

– Это хороший шанс для них, подумайте хорошенько… – настаивал Бальмис. – Они станут участниками великого филантропического предприятия, Корона всегда будет им благодарна. К тому же – поправьте меня, если я не прав, – какое будущее ждет их в Галисии, когда они покинут приют? На улицах полно молодых попрошаек…

Исабель пребывала в смятении.

– Они ничего не теряют, – добавил Сальвани.

– Эти дети никогда не ездили дальше, чем до Башни Геркулеса… – промолвила Исабель. – Как вы можете быть уверены, что они благополучно перенесут столь дальний путь? А штормы? А если корабль затонет?

– Каждые два месяца почтовые суда курсируют между Испанией и Буэнос-Айресом или Мехико и не тонут. Мы выберем надежный корабль, который одобрит король. Детей постоянно будут сопровождать четыре врача и три санитара, чего никогда не происходит на суше… Помимо того, даже если кто-то из них погибнет, его смерть позволит избежать тысяч смертей от оспы. Поверьте, – продолжал Бальмис, – участие в этой экспедиции – это привилегия, и для детей, и для нас, врачей, и для всего человечества.

Мысли Исабель метались в беспорядке. Она понимала то, что объясняли эти велеречивые медики, но в душе не принимала. Мальчик лет восьми подошел к ней и потянул за подол:

– Ма… мама, я есть хочу…

– Тебе придется подождать до ужина, как и всем остальным.

Мальчик отпустил юбку и зашагал к другим детям, бормоча себе под нос.

– Про этого даже и не думайте, – процедила Исабель. – Этой мой сын.

Ах, если бы донья Тереса Эррера была жива! Она никогда бы не позволила забирать своих детей из приюта. Эта женщина, на чьи пожертвования построили больницу, была неграмотной, но обладала деньгами и знанием жизни, ее все уважали, и она умела добиться своего. А она… кто такая Исабель Сендаль? Кто она такая, чтобы чинить препятствия врачам, прибывшим от самого короля? Всего лишь работница с маленьким жалованьем, заблудшая женщина, которой повезло стать начальницей в сиротском приюте. Ее мнение не имело никакого значения. Она не только не сможет помешать им осуществить свои намерения, но и обязана помогать и стать сообщником в деле, которое вызывало у нее категорическое неприятие. И как решить, какой ребенок должен остаться, а какой отправиться в путь?

32

Наступил октябрь, а экспедиция все еще не была готова к отправлению. Дата отплытия откладывалась на неопределенный срок, что породило уныние в рядах участников и скептицизм в королевском Министерстве финансов, которое никак не могло свыкнуться с идеей столь сложного и необычного путешествия. Бальмис и Сальвани боролись с решением неожиданной проблемы – отсутствием корабля. Необъяснимым образом усилия начальника порта в Ла-Корунье не принесли плодов, и медикам пришлось самостоятельно искать подходящее судно. Поскольку скорость в данном случае была важнее удобств, Бальмис склонялся к выбору фрегата «Сан-Хосе»; однако, несмотря на заверения судовладельца, к назначенному сроку фрегат не был готов, и Бальмис принял решение в пользу второго варианта – однопалубного корвета меньшего размера, водоизмещением двести тонн, под названием «Мария Пита». Судно получило имя в честь героини, защищавшей Ла-Корунью в 1589 году[51] от английских корсаров Френсиса Дрейка. Корабль был оснащен по последнему слову техники, например, имел приспособление в виде усеченного конуса из железа метровой длины, служившего громоотводом, или же небольшие спасательные шлюпки, закрепленные на палубе, чтобы они всегда были под рукой. Бальмис выторговал скидку в четыреста золотых песо, что стало решающим аргументом для короля, который немедленно одобрил сделку. Министерство финансов перевело средства двадцать первого октября 1803 года – неслыханная скорость, опровергавшая вошедшую в поговорку нерасторопность властей. Несмотря на это, Бальмису казалось, что все происходит необычайно медленно. Экспедиция задерживалась уже на месяц, а еще требовалось переоснастить судно: Бальмис хотел убрать пушки, чтобы освободить место и расположиться с большим удобством. Затем нужно было запастись провиантом и нанять команду, человек двадцать, включая капитана, лоцмана, плотника, повара и моряков.

Оставалось решить проблему с детьми. После того первого посещения Бальмис приходил еще несколько раз, но Исабель под любым предлогом избегала его: то отговаривалась крайней занятостью, то волшебным образом исчезала при его появлении. Так что Бальмис был вынужден обратиться в Конгрегацию Богоматери Всех Скорбящих, и однажды вечером пришел в приют в сопровождении доктора Поссе.

– Я хотел бы, чтобы вы относились к доктору Бальмису, как ко мне самому… – сказал Поссе начальнице.

– Да, доктор.

Перепуганная Исабель поняла, что ей остается только подчиниться. Доктор Поссе не только представлял собой власть, он был еще и близким другом дона Херонимо. Исабель быстро достала регистрационные журналы и положила их на стол.

– Самое важное условие – это то, чтобы дети не успели переболеть натуральной оспой, – напомнил Бальмис.

– Таких у нас немного.

Исабель открыла один из томов и начала отмечать номера:

– Сто сорок семь, Франсиско Антонио, оставлен Марией Фернандес, супругой Антонио Фернандеса, крестьянина… – И добавила: – Оспой не болел. – Затем она продолжила: – Двести девяносто один, Мануэль Мария, оставлен пятнадцатого октября тысяча семьсот девяносто шестого года, оспой не болел. Паскуаль Анисето, воспитан в деревне Сан-Педро-де-Нос кормилицей Мануэлой Перес, оспой не болел…

Эти страницы сухим языком рассказывали горькую историю детей, брошенных в младенчестве. Исабель, давая короткий комментарий к физическому состоянию каждого воспитанника, добавляла небольшую характеристику: «Хорхе Хосе не подходит, он слишком своенравный и всегда подстрекает остальных», или «Хуан Франсиско – да, у него добрый нрав».

– Сколько детей вам понадобится? – спросил доктор Поссе.

– Мне нужно будет прививать детей по двое, мало ли, у кого-то вакцина не сработает, а так мы подстрахуемся… Для четырехнедельного плавания, как я подсчитал, мне потребуются двадцать два ребенка.

– Двадцать два?

Исабель показалось, что это слишком много. Бальмис принялся заново в подробностях объяснять ей всю процедуру. В Мадриде он ввел двум сиротам первую дозу лимфы, а когда появившийся пузырек засвидетельствовал удачное заражение и максимальный уровень развития реакции, он сделал вытяжку этой жидкости и ввел ее следующему носителю. Точно таким же образом им предстояло действовать во время плавания в Америку.

Попутно Бальмис вел свои собственные записи, а потом вместе с доктором Поссе обследовал воспитанников приюта. Доктора ощупывали у детей лимфатические узлы, заставляли показывать зубы, ухом прослушивали шумы в легких, изучали состояние глазных белков. Остальных детей нужно было вернуть из тех деревень, где они жили у своих бывших кормилиц или же в какой-то семье, которая согласилась растить их за плату. На все требовалось время.

К концу этой встречи Бальмис осознал новую проблему: ему едва ли удастся найти двадцать два кандидата в возрасте от семи до десяти лет. Данный возрастной диапазон, с одной стороны, грозил возникновением трудностей с поведением детей, как он уже имел несчастье наблюдать во время поездки из Мадрида, а с другой – возрастанием риска, что дети уже сталкивались с этим вирусом. Следующий вопрос звучал так: как можно быть на сто процентов уверенным, что ребенок не переболел оспой? В некоторых случаях болезнь не оставляет отметин.

Тем же вечером он обсудил проблему с Сальвани.

– Если речь идет о снижении риска случаев, когда ребенок уже переболел, тогда имеет смысл брать детей младшего возраста, – промолвил Бальмис.

– Еще меньше?.. В три-четыре года?

– Ну да…

Сальвани возвел глаза к небу.

– Вы хоть представляете, насколько это усложнит нашу задачу? Вы советовались с санитарами?

– Самое важное – это снизить риск прерывания цепочки вакцинации.

– Но за счет добавления новых рисков, притом более серьезных… Дети в этом возрасте намного более уязвимы.

– Вот я и говорю, – высокомерно заявил Бальмис. – Они уязвимы, поскольку пока не сталкивались с болезнью. Такие нам и нужны. Кроме того, они более покладисты.

Сальвани подумал, что Бальмис в своем стремлении к совершенству уже дошел до совершенной дикости. Неужели он собрался ставить под угрозу жизнь невинных малышей, чтобы надежнее обеспечить процесс перевозки вакцины? Где лежит граница между дозволенным и недозволенным в отношении абсолютно беззащитных созданий? Эти вопросы Сальвани оставил без ответа, ему было известно, что начальник не терпел, когда ему прекословят.

Но соображения помощника не пропали втуне. Бальмис не мог игнорировать трудности, связанные с пребыванием на борту настолько маленьких детей. Он был совершенно выбит из колеи, не зная, как разрешить эти проблемы; запущенный им самим ход событий уже начинал давить на него, он спешил, но был неспособен двигаться вперед. В глубине души Бальмис уже начинал сомневаться в осуществимости плана по перевозке такого количества детей, но сам никогда бы в этом не признался. Его, человека, всегда пылко защищавшего свою идею, сейчас обуревали сомнения. Его мысли крутились вокруг приюта; вспомнив о царящей в заведении чистоте и педантичной аккуратности записей в журналах, Бальмис почувствовал укол сострадания к сиротам, которых он обследовал, – бледненьких, с худыми костлявыми телами и испуганным взглядом. И тут Бальмис подумал об Исабель Сендаль.

33

На следующий день Бальмис отправился домой к доктору Поссе и застал его в тот момент, когда врач собирался уходить в больницу. Галисийского доктора удивил внезапный интерес гостя к Исабель – все эти расспросы о ее происхождении, деталях биографии, о том, как ей удалось возглавить приют, о ее связях в городе и составе семьи… Поссе начал рассказывать, но тут же оборвал себя, нахмурившись:

– К чему такое любопытство?

– Она нам нужна.

– Собираетесь оставить нас без начальницы? – лукаво промолвил Поссе.

– Вы обязаны любой ценой помочь мне получить ее согласие.

Поссе прекрасно понял важность того, что предлагал Бальмис. Он был не только врачом, как сам Бальмис, но и тем человеком, который самолично способствовал распространению вакцинации в Галисии. Он знал детей и глубину их привязанности к Исабель. Будучи человеком просвещенным и ярым поборником вакцины, он всячески поддерживал идею экспедиции и поэтому сразу же направился на улицу Реал к дону Херонимо Ихоса – единственному, кто мог помочь. Гостям предложили сесть во всегда погруженном в полумрак салоне, где Исабель некогда провела много часов, наводя лоск на предметы обстановки и декора. После предварительных объяснений Бальмис перешел к сути своего визита:

– Не будет ли слишком большой смелостью с нашей стороны, дон Херонимо, просить вас о посредничестве? Чтобы вы предложили начальнице приюта присоединиться к нашей экспедиции?

Дон Херонимо недовольно поджал губы: по меркам и обычаям Галисии Бальмис действовал слишком прямолинейно. После паузы Ихоса ответил:

– Нам, попечителям Конгрегации, отсутствие Исабель причинит серьезные неудобства. – Он замолчал и выждал какое-то время, чтобы сказанное как следует дошло до слушателей. Бальмис хотел было вмешаться, но дон Херонимо был не из тех, кто позволяет себя перебивать; жестом он попросил гостя помолчать и продолжил: – Но с учетом масштаба проекта, его филантропической значимости и покровительства Его Величества, полагаю, мы сможем пожертвовать Исабель во имя большего блага. – Снова повисла пауза. Затем дон Херонимо промолвил: – Но, доктор Бальмис, чего я не могу и не стану делать – это заставлять ее принять решение, которое, возможно, расходится с ее желаниями.

– Я лишь прошу вас употребить свое влияние…

– Если она придет ко мне и спросит совета, я непременно порекомендую ей присоединиться к экспедиции, так как этот путь принесет куда больше славы, чем участь начальницы приюта. Но не просите меня давить на нее. Вы сами должны убедить ее, Бальмис.

Исабель, находясь на своем рабочем месте, не подозревала о том, что затевается за ее спиной. Из окна второго этажа она заметила, как снова пришел Бальмис, и ее бросило в жар. Этот многословный и деспотичный человек уже отнял у нее массу времени. Она и так, стиснув зубы, согласилась на его требования, чего же еще ему надо?

– Мне нужны вы, – заявил медик.

Исабель вздрогнула. Бальмис сразу, без лишних разговоров приступил к делу: Исабель обязана примкнуть к благородной миссии по спасению мира. Помимо многообещающего будущего, он предложил ей хорошее жалованье. Исабель оцепенела от удивления; громкие слова не затронули ее душу. Ей бы себя спасти… Она так опешила, что сказала первое, что пришло в голову:

– Я никогда… никогда не плавала на корабле. – Затем, наконец, она собралась и ответила: – Нет, я не могу все это бросить.

Бальмис замолчал. Исабель подошла к окну и посмотрела на привычную суету во дворе.

– С вами отправятся двадцать два ребенка, но здесь остаются еще очень многие, – пояснила она.

– Конгрегация может нанять другую женщину на ваше место. А для экспедиции вы незаменимы; дети вас знают и уважают.

– Разве вы не говорили, что с вами едут и санитары, и врачи?

– Да, но ваше присутствие – это совсем иное. И вам, как и мне, это прекрасно известно.

Исабель испытывала досаду: она сама не хотела ехать, но и не хотела отпускать детей одних. Бальмис, более прозорливый, чем позволяла предположить его неуклюжесть, а также вооруженный полученными от Поссе и дона Херонимо сведениями, нашел наконец верный тон:

– Вне всяких сомнений, Бенито поедет с вами, хотя он уже привит и не подойдет нам для наших планов. Не знаю, известно ли вам, но в Америке число непризнанных детей столь велико, что никто не проводит никаких различий в общении с ними. Это новый мир, где жизнь будет намного проще и для вашего сына, и для вас.

Эти слова напомнили Исабель речи другого Бенито, старшего: «Когда они чего-то хотят, то для них все люди равны». И под влиянием момента она в который раз задала себе вопрос, где может сейчас находиться человек, обманувший ее. Затем Исабель взяла себя в руки и ответила:

– Мой сын все равно будет незаконнорожденным, что здесь, что там.

– Ошибаетесь, – возразил Бальмис.

– Почему в Америке должно быть проще?

– Послушайте меня хорошенько, – промолвил врач, пристально глядя ей в глаза и готовясь выложить на стол свой главный козырь. – Я обещаю вам следующее: в обмен на ваше участие в экспедиции – со всей славой, привилегиями, обязанностями и трудностями, которые она предполагает, – в Америке вы избавитесь от всех предубеждений и предрассудков, докучающих вам здесь.

Исабель не понимала, куда клонит Бальмис.

– Я намерен ходатайствовать о королевском указе для вас и вашего сына, благодаря которому ваше положение изменится.

При звуке этих слов Исабель застыла. Не веря своим ушам, она переспросила:

– Указ… для меня?

– Да, для вас. Это возможно благодаря моим привилегированным отношениям с королевским двором, – продолжал Бальмис. – Подобным образом пятно незаконного рождения навсегда исчезнет из вашей жизни; в новых бумагах, которые я вам передам, вы будете значиться приемной матерью вашего сына. Едва мы выйдем из гавани, вы сможете забыть о положении матери-одиночки, и ребенок перестанет быть бастардом. Вы же понимаете, что это значит, правда?

Исабель это понимала, как никто другой. До последнего времени незаконным детям не дозволялось учиться грамоте, получать образование, им разрешалось только работать ремесленниками. Закон недавно изменился, но предрассудки никуда не делись. Исабель долго молчала. То, что предлагал Бальмис, означало полное искупление вины и полную свободу; она вернет себе и, что самое важное, сыну доброе имя и достойное положение. Новая жизнь, новое будущее для ребенка. Помимо того, она могла надеяться, что участие в миссии зачтется ей заслугой в глазах дона Херонимо, а король ее отблагодарит… Бальмис добавил:

– В обмен на это я прошу вашего согласия сопровождать экспедицию до конца, до Филиппин. Затем вы сможете выбирать – вернуться в Испанию с детьми или устроиться в любом другом месте, где захотите.

Исабель, ошарашенная нарисованной Бальмисом перспективой, с трудом вымолвила:

– Мне нужно… нужно посоветоваться с доном Херонимо.

И Бальмис понял, что эту битву он выиграл.

34

Тридцатого ноября 1803 года корвет «Мария Пита» отчалил из порта Ла-Корунья. Хотя он и отправился в плавание с опозданием на два месяца, скорость, с которой решались все финансовые и организационные проблемы, казалась просто поразительной и могла объясняться исключительно прямым вмешательством короля. В тот же самый день в Америке французы захватили Новый Орлеан и начали ликвидировать испанские властные структуры. Экспедиция представлялась лучом света на фоне мрачного заката Империи.

Никогда еще таким закаленным морякам, как те, что входили в экипаж «Марии Питы», не доводилось видеть столь необычный груз. Вот уже несколько дней шлюпки перевозили на корвет, стоящий на рейде в бухте, парусиновые тюки, пузырьки с лекарствами, бинты, связки книг, ящики со стеклами, рулоны полотна… Двое моряков занимались укладкой груза, следуя указаниям Сальвани. Двое других, забравшись на мачты и ожидая распоряжений капитана, рассказывали всем желающим, что отправляются лечить индейцев при помощи крови этих сироток. Сами же дети на берегу переживали момент своей славы. Час назад они вышли из приюта и строем направились в порт под звуки городского оркестра; старшие вели за руку младших, гордясь великолепной униформой Мадридского Ботанического сада и испытывая ощутимые неудобства в новой обуви. Под конец Бальмису удалось-таки настоять на своем, и поэтому в команду включили трехлетних малышей, которые едва умели ходить. Помимо того, он получил обещанный королевский указ и особое разрешение, чтобы нанять Исабель, без которой не удалось бы набрать необходимое количество детей. Исабель и Бальмис вместе посетили сиротский дом в Сантьяго и отобрали недостающих маленьких участников экспедиции. Им даже пришлось отдельно уговаривать мать восьмилетнего Франсиско Антонио, чтобы она отпустила сынишку на службу Его Величеству – в обмен на обеспечение его будущего.

Последние дни пронеслись в лихорадочных хлопотах. Каждому ребенку требовались шесть рубашек, шапка, три пары холщовых штанов и одни шерстяные, куртка, три шейных платка и три носовых, расческа… А служительница приюта, отвечавшая за прием подкидышей, вдобавок ко всему настаивала, чтобы Исабель взяла с собой приданое:

– Я уверена, что в Америке ты найдешь себе мужа.

– Какой мужчина способен полюбить женщину, на попечении которой находятся двадцать два ребенка?

– Ты не знаешь мужчин, – отвечала подруга.

К круговороту последних приготовлений добавилась и еще одна сложность: начали стекаться родственники воспитанников – до этого они и близко не появлялись – и все, как один, требовали денег, потому что «их» детей выбрал сам Его Величество король. Стоило таких трудов избавиться от всех тех, кто пытался урвать свою выгоду, что служительница, забиравшая детей из «торно», взяла на себя общение с ними. Она строго напоминала, что, бросив ребенка в приютский лоток, они теряют родительские права и поэтому не могут ни на что претендовать. Однако те продолжали настаивать, прибегая к весьма малопочтенным уловкам – подсылали братьев, дальних родственников и даже кормилиц.

Перед отъездом в приюте разыгралась небольшая драма: Хасинто и Андрес, двое детей, вакцинированных еще в Мадриде, узнали, что не поедут в путешествие вместе со всеми, а должны вернуться в свой сиротский дом в столице. Они расплакались, умоляя, чтобы их не отправляли назад. Мальчики тоже хотели сесть на корабль и пережить приключения вместе с другими детьми; им вовсе не улыбалось возвращение к холоду, капустной похлебке, пению на похоронах и молитвам в трапезной. Исабель как могла утешала их, но безрезультатно. Эти подкидыши, которые больше всего на свете боялись расставаний, потому что однажды их уже бросили при рождении, рыдали, сучили ногами и не слушали никаких доводов. Светловолосый херувим Кандидо случайно оказался рядом; стоя в своей сверкающей форме, он внимательно следил за происходящим. «Если бы я дался сделать прививку, – подумал он, – я бы сейчас, как эти двое малышей, должен был бы вернуться в приют». В конце концов Исабель увела страдальцев на кухню и препоручила заботам служительницы, которая тут же начала пичкать их свежеиспеченными булочками. Но даже это не утешило мальчиков.

Через большие окна своих домов жители Ла-Коруньи наблюдали за необычной процессией: приютские подкидыши, превратившиеся в героев, шествовали строем под предводительством архиепископа и городских властей. Проходя по улице Реал, Исабель бросила взгляд на дом, где проработала столько лет, и ей показалось, что за солнечными бликами на стекле она различает у окна силуэт доньи Марии-Хосефы. Исабель помахала ей рукой, хотя знала, что госпожа уже почти ослепла из-за оспы. Каково же было ее удивление, когда хозяйка ответила на ее приветствие! Быть может, это простое совпадение? Исабель решила, что Мария-Хосефа их видит – если не глазами, то сердцем.

В порту городские чиновники не отказали себе в удовольствии выступить с многословными цветистыми речами:

– Вы увидите далекие земли, посетите удивительные места, познакомитесь с необычной культурой, переживете поразительные приключения, встретите нуждающихся и бедствующих; за то, что вы для них совершите, Господь вознаградит вас сторицей.

Звучали здравицы в честь короля, Бальмиса, экспедиции. Ветер усиливался – один из поводов назначить отплытие на этот день, – официальные речи едва были слышны, и дети начали выказывать беспокойство. Одни уже проголодались, другие не могли долго стоять на месте и начали развлекаться, бросая шапки в воздух. Были сказаны слова и про Исабель Сендаль; прежде ее так часто презирали и унижали, а теперь восхваляли за отвагу – она решила пересечь океан, единственная женщина в окружении полусотни мужчин. Под конец члены экспедиции, человек тридцать, по одному проходили перед коррехидором, который громко зачитывал их имена, и архиепископом, который окроплял их святой водой перед посадкой в шлюпку. Эта шлюпка должна была доставить участников на «Марию Питу». Всем аплодировали. Когда дети прошли, коррехидор провозгласил:

– Донья Исабель Сендаль.

Впервые в жизни ее назвали «донья», и Исабель просияла, ощущая в душе глубокую радость.

Но это продлилось недолго. Едва она поднялась на борт, ошеломленная шумом обезумевших от ветра снастей, цепей и канатов, как оказалась перед толпой матросов. Их лица, выдубленные солнцем и солью, выглядели не слишком дружелюбными.

– Да она только детей проводит и сразу сойдет на берег, – произнес один из них.

– Нет, я поеду с вами.

Для старых морских волков женщина на борту – дурная примета. Ее присутствие на корабле вызвало такое недовольство в команде, что капитан, баск по имени Педро дель Барко и Эспанья, фрегат-лейтенант[52], был вынужден вмешаться и пригрозить списанием на берег тем, кто еще до отплытия пытается затеять бунт.

– Эй, ты, к брашпилю, поднять якорь! Ты, живей, надо не упустить норд-ост и прилив! Отпустить брасы! Развернуть фок, бизань и грот! Не лениться!

Ему повиновались стиснув зубы. Педро дель Барко был моряком, заслужившим свой авторитет. Он также пытался спорить с Бальмисом по поводу женщины на борту и отговорить его, но потерпел неудачу. Хотя капитан олицетворял высшую власть на судне после Бога, Бальмис недаром прочитал его характеристику из Министерства военно-морского флота: «Поведение: очень хорошее; ум: достаточный; исполнительность: высокая; умение соблюдать субординацию: высокое; бескорыстие: высокое».

– Поднять фок! Выбрать шкоты!

Корвет встал на курс, паруса медленно наполнились ветром. «Мария Пита» дала крен, что вызвало переполох на палубе, где Исабель и дети смотрели, как люди машут платочками, а солнце всполохами отражается в стеклах особняков Ла-Коруньи. День стоял прекрасный, светлый и прохладный.

– Бенито, я хочу тебе кое-что сказать.

Мальчик подошел к матери.

– С этого мгновения ты не должен говорить, что твой отец оставил маму, ясно?

Ребенок кивнул.

– Кто бы тебя ни спрашивал, всегда говори, что я твоя приемная мать.

– П-п-приемная?

– Да, это значит, что я не выносила тебя в своем чреве, а усыновила после рождения.

Бенито был сбит с толку.

– И это п-п-равда?

– Конечно же, нет! Это наш с тобой секрет. Это для того, чтобы больше нам никогда не досаждали разговорами, что твой отец нас бросил.

– Значит, никогда больше не скажут, что ты… что ты… не…

– Да, больше никогда.

Мальчик пристально посмотрел на Исабель:

– Но ты же останешься моей мамой, правда?

Исабель расхохоталась. И в эту секунду она поняла, что сын произнес эту фразу целиком, не заикаясь. Она впервые слышала подобное. Бенито высвободился из материнских объятий и побежал прочь.

– Куда ты?

– Играть!

– Осторожно!

Когда корабль приближался к побережью Сады, капитан отдал приказ травить шкоты, заложить поворот и взять курс на восток. Плыть на корвете оказалось приятно. Вскоре они заметили на траверсе Башню Геркулеса. Непроизвольно Исабель поискала взглядом остов того выброшенного на сушу корабля, где она пережила самый волнующий миг жизни в объятиях будущего отца своего ребенка. Но море уже давно поглотило остатки этого судна. Исабель долго стояла, облокотившись на планширь, и смотрела, как перед ней в последний раз проплывают места ее детства.

35

Две недели спустя после отправления экспедиции в приют заявилась супружеская пара: это были крестьяне, смуглые и круглолицые, одетые в темное грубое сукно. Они пришли за своим сыном, маленьким Висенте-Мария, которого привели сюда, потому что бедствовали и не могли прокормить его. Тогда они оставили небольшую сумму денег на содержание ребенка и записку, где обещали забрать его, когда их положение наладится. Теперь дела пошли в гору, как они объяснили служительнице, временно заменившей Исабель на посту начальницы, потому что по наследству им перешел земельный надел в деревне. И действительно, они принесли с собой в подарок целую корзину овощей со своего огорода.

– Ему сейчас, должно быть, три годика и пять месяцев…

Служительница изменилась в лице. По правде, никто и никогда не принимал всерьез подобных записок. Столько родителей обещали вернуться за своими детьми, а потом только их и видели!

– Вашего сына у нас нет. Он по пути в Америку, – пробормотала она.

Крестьяне опешили. Служительница, как могла, объяснила им, как такое могло случиться, поскольку сами они в своей богом забытой деревушке ничего не слышали ни об экспедиции, ни о борьбе с оспой. Мать начала тихонько всхлипывать, а затем разразилась громкими рыданиями; крупные слезы катились по ее покрасневшим щекам. Мужчина был совершенно раздавлен. Но крестьяне не возмущались, не повышали голоса. Служительница отвела их в часовню, рассудив, что в святом месте они быстрее смирятся с потерей. И не ошиблась. Родители покорно восприняли предложенное слабое утешение: их сын принимает участие в богоугодной миссии, несет христианскую любовь самым нуждающимся, и за это его вознаградят и Бог, и король, и будущее его будет обеспечено…

– Ну, если это ради его блага… – промолвила мать, перекрестившись.

Затем муж и жена, понурив голову, распрощались со служительницей и покинули приют.

Исабель предупреждала Бальмиса о положении дел с Висенте-Мария, говорила и о записке, гласившей, что родители вернутся за ним, но врач лишь пожал плечами. Слишком многих трудов стоило найти нужное количество рук для вакцинации, чтобы обращать внимание на эфемерную возможность появления родителей этого ребенка. Было сложно набрать детей, и Бальмису пришлось пустить в ход весь арсенал доводов для убеждения, и даже для принуждения. Его уверенность в том, что экспедиция послужит во благо всему человечеству, не оставляла места для раздумий об участи отдельно взятых родителей. Бальмис был идеалистом, он жил мечтой об этой первопроходческой миссии и автоматически отбрасывал все, что могло помешать ее осуществлению. Ему было чуждо проявление чувств; твердая уверенность в благородной цели предприятия заставляла его откидывать без малейших сомнений любую помеху, любой камешек на пути. Какое значение имеет горе родителей, которые всю жизнь будут тосковать по своему ребенку, по сравнению с величием задачи распространения вакцины на других континентах? Филантропия влечет за собой некое высокомерное небрежение по отношению к людям, это занятие не для сентиментальных слабаков.

Когда «Мария Пита» вышла в открытое море, ветер усилился. Косые паруса на трех мачтах судна надулись, началась качка. Корвет летел как на крыльях. Капитан приказал всем покинуть палубу, чтобы волной не смыло какого-нибудь задремавшего малыша. Внутреннее помещение было очень тесным и темным, единственный свет проникал через отверстия, где некогда стояли пушки. Ночью запрещалось зажигать свет из-за панической боязни пожара. Дети начали хныкать. Хор жалоб и стенаний постепенно усиливался, смешиваясь со звуком волн, бьющих в корпус судна. В темноте и вдобавок в незнакомой обстановке подкидыши совершенно растерялись.

– Мама-а-а, мама-а-а!.. – отчаянно вопил Томас Мелитон, малыш трех с половиной лет от роду, с оттопыренными ушами, большими карими глазами и вечно удивленным выражением лица. Он был любимчиком взрослых из-за общительного характера, живости и кротости.

– Зачем ты кричишь, у тебя ведь нет матери! – бросил ему херувим Кандидо.

– Замолчи! – одернула его Исабель, беря маленького Томаса на руки.

– Я тоже… я тоже хочу, – заканючил Бенито: в трудные минуты ему не хотелось ни с кем делить свою мать.

Кандидо затошнило и вырвало. Другие последовали его примеру. Моментально корабль превратился в ад; в этом хаосе смешались рыдания, звуки рвотных позывов, панические вопли. А ведь путешествие только начиналось.

Помещение было таким низким, что Исабель пришлось нагнуться, чтобы пройти и всех проверить. Вскоре судно развернулось, качка уменьшилась, и дети немного угомонились; Исабель отправилась на поиски Бальмиса.

– Доктор, детей выворачивает наизнанку, а кроме того, там жуткая вонь откуда-то снизу из трюма.

– Да-да, это затхлый запах из льяла[53], я поговорю с капитаном.

Внизу собиралась вода – и дождевая, и проникавшая через щели в корпусе судна, и от мытья палубы, и сточные воды от жизнедеятельности людей и немногих животных на борту.

– Завтра я прикажу обрабатывать трюм – ежедневно окуривать можжевельником, уксусом и порохом. Но сейчас мы ничего сделать не можем.

Это была самая долгая ночь за все путешествие. Жизнь на корабле, способная подвергнуть испытанию самый закаленный характер, для детей оказалась подлинной мукой. Исабель, пытавшаяся задремать на одной койке с сыном и малышами, задавалась вопросом, как они выдержат плавание до ближайшего порта. Ей это казалось невозможным. Троих санитаров, спавших на больших нарах вместе с ребятами постарше, тоже укачало. Они были уже не в силах следить за недавно привитыми детьми, которых разместили отдельно на двухъярусной койке.

Для отправления нужды Исабель выдали ведро; его следовало потом опорожнять за борт. Но это всяко было лучшим вариантом по сравнению с гальюном для команды: он располагался на носу судна и представлял собой доску с дырками под бушпритом, прямо за носовой фигурой-ростром. По ночам моряки опасались ходить в гальюн, чтобы их не смыло волной, и использовали льяло, чтобы облегчиться. Бальмис, Сальвани и капитан пользовались привилегией иметь отдельный гальюн на корме, где они были застрахованы от подобных неприятностей.

Исабель оказалось легче переносить тошноту, качку и плач недомогающих детей, чем существование бок о бок с мужчинами. Она была на виду у всех – постоянно приковывала к себе внимание как ответственная за детей, а как единственная женщина среди двадцати шести членов команды и девяти участников экспедиции служила мишенью для постоянных игривых или блудливых взглядов. Она панически боялась менструации. Как бы ей хотелось, чтобы рядом была еще хоть одна женщина! Ей тайком приходилось стирать подкладные тряпочки, но она не осмеливалась развесить их для просушки на палубе, стыдясь, что моряки поймут, в чем дело. Она думала о матери, о сестрах, о донье Марии-Хосефе, скучала даже по служительнице из приюта… В уме она вела с ними долгие беседы. Ей пришлось отгородиться от других в собственном мирке: было нелегко ощущать себя белой вороной, одновременно объектом презрения и объектом вожделения. Когда матросы видели, что Исабель куда-то уходит с одним из санитаров, они разражались сальными шутками и скабрезными намеками. Но никто из них не набрался храбрости впрямую досаждать ей, поскольку каждый боялся окончить свои дни в пасти у акул.

36

С начала плавания маленьких пассажиров сильно мутило, особенно когда их заставляли уйти с палубы. Бедняжек одолевала рвота, их тошнило в те же горшки, куда они справляли нужду; дети плакали и жаловались на боли в животах. Некоторым счастливчикам удавалось заснуть – это был лучший способ пережить качку. Кандидо, бледнее обычного, высовывал голову в иллюминатор, чтобы вдохнуть свежего воздуха и смотреть вдаль, как его учили. Исабель, которая ежедневно встречалась с врачами для выполнения плана вакцинации, попросила Бальмиса и Сальвани дважды в день проверять состояние здоровья подопечных – один раз с утра и один раз вечером, что вскоре тоже вошло в привычку. Исабель нуждалась в медицинской помощи для лечения мелких хворей у детей, будь то тошнота, простуда, боль в горле или расстройство желудка.

Когда в зоне видимости показался Лиссабон, погода улучшилась, и море успокоилось. Снова стало можно гулять по палубе. Исабель выходила в своей обычной одежде, повязав на голову платок, как галисийская крестьянка, и накинув на плечи черную шаль, чтобы защититься от ветра. Почувствовав себя лучше и воспрянув духом, дети вернулись к обычной жизни и подняли переполох. Корабль представлялся им одной большой игрушкой. Целыми днями они гонялись друг за дружкой, затевали прятки и проказничали. Кандидо де ла Каридад стал верховодить в компании мадридцев – во-первых, из-за сильного характера, а во-вторых, потому что он умел раздобыть дополнительную еду. Несмотря на строгий запрет, он пробирался в кладовую и воровал то колбасу, то хлеб, которыми потом делился со своими сообщниками. В один прекрасный день Бенито, сын Исабель, застукал его за этим занятием.

– Что ты делаешь? Это за-запрещено…

– Наябедничаешь мамочке?

– Нет, если… если ты со мной поделишься.

Кандидо отломил ему кусок колбасы, но Бенито этого показалось мало.

– Ладно, бери, обжора!

Бенито старались не трогать, потому что он был под защитой «командирши», но остальных галисийцев беззастенчиво использовали для оправдания своих разбойничьих вылазок. Их заставляли сознаться, что это они украли питьевую воду или же скинули веревки за борт. Однажды Кандидо отвязал канаты, которыми на палубе крепились спасательные шлюпки; это вывело из себя боцмана, когда он заметил нанесенный ущерб.

– Это сделал Франсиско Антонио! – Кандидо указал на одного из галисийских мальчишек.

Боцман пожаловался капитану, и тот явился в кают-компанию во время ужина: мундир застегнут на все пуговицы, галстук туго затянут, вид устрашающе-строгий, голос суровый и отрывистый. Дети смотрели на него в испуге.

– Франсиско Антонио!

Мальчик робко встал с места.

– Я не потерплю хулиганства; отвязать крепления спасательной шлюпки – это очень серьезный проступок. Как это только тебе в голову пришло?

– Это не я… – пробормотал малыш.

– Если бы ты был матросом, я бы велел тебя повесить за саботаж, но вначале дать пятнадцать ударов плеткой. Вон отсюда! Отправляйся в койку без ужина. Завтра будешь помогать мыть палубу.

Ребенок, всхлипывая, ушел. Исабель знала, что он не способен на подобную выходку. После ужина она отнесла ему немного еды, чтобы утешить. Рыдая, мальчик горько жаловался на «мадридских», особенно на Кандидо, – они обижали галисийцев и сваливали на них вину за собственные проделки.

Со своей стороны, кок не замедлил обнаружить пропажу колбасы и сосисок и вначале подумал, что виноваты вечно голодные матросы. Но матросы спрятали бы следы хищения, потому что знали, как жестоко будет наказание в случае их поимки. Однако сейчас оставались крошки хлеба, а свиные колбасы носили явственные отпечатки зубов, словно их погрызли крысы. Кок пожаловался капитану. Было ясно, что виноваты дети.

На этот раз Педро дель Барко оставил при себе увещевания и угрозы, пригласив Исабель на мостик и рассказав ей о случившемся. Плавание на корабле в открытом море само по себе предполагало огромный риск, не хватало еще добавлять к этому опасные детские шалости. И количество припасов было рассчитано предельно точно, чтобы их хватило даже в случае поломки или долгого дрейфа в штиль.

– Дети причиняют много неудобств моей команде, – начал капитан. – Моряки жалуются, что вы не в состоянии их приструнить.

– Есть тут компания из трех-четырех мальчишек, которые баламутят всех остальных. И я догадываюсь, кто стоит за кражей продуктов.

– Придется сделать им внушение. Сегодня утром у нас было совещание с врачами, я им велел навести порядок и строже следить за мальчиками.

– На корабле их сложнее держать в узде, чем в приюте, где они свободно ходят по комнатам, – сказала Исабель извиняющимся тоном. – Уверяю вас, такое больше не повторится. Я начну учить их читать по утрам; по крайней мере, в это время они не будут безобразничать.

– Хорошо, мы на вас рассчитываем.

Когда Исабель уходила с мостика, до нее донеслись слова капитана:

– Если бы я раньше только знал, каково это – плыть с кучей детей на борту…

У Исабель был безотказный способ узнавать обо всем, что происходит: ее сын Бенито.

– Кто ворует еду? – спросила она.

– Не знаю.

– Пока не скажешь, отсюда не выйдешь.

И с этими словами она закрыла его в каюте. Бенито просидел там до вечера, пока его не затошнило и он не начал звать мать. Он просил ее, чтобы его пустили погулять на палубу, но Исабель держалась непоколебимо, несмотря на приступы рвоты и зеленоватый цвет лица своего отпрыска.

– Это Кандидо, м-м-мадридец, – в конце концов сознался Бенито. – Но ты ведь не скажешь, что это я его выдал?

Исабель отыскала Кандидо, который к тому моменту пытался забраться на бизань-мачту, и схватила его за воротник рубашки.

– Значит, это ты воруешь продукты, так?

– Нет, это не я, не я…

– Пойдем к твоей койке.

За подушкой у Кандидо скопился небольшой склад: куски колбасы, черствые горбушки, обломки бубликов.

– Это не я, – продолжал канючить мальчишка, – это мне кто-то подложил.

– Врунишка! Тебе придется извиниться перед Франсиско Антонио. И палубу отправишься мыть ты. А также неделю без сладкого! Если тебе еще вздумается красть, тебя уже будет наказывать капитан, и я тебе не завидую!

Ребенок, однако, вовсе не выглядел пристыженным, напротив, он выпрямился и с вызовом посмотрел на Исабель:

– Ну и ладно, я все равно сладкое не очень-то и люблю, – пожал он плечами.

То, что этот неисправимый негодник никак не реагировал на наказания, приводило Исабель в отчаяние. Мальчишка отказался просить прощения у Франсиско Антонио, ему мешала гордость, но от мытья палубы ему отвертеться не удалось: его заставил взяться за швабру огромного роста могучий матрос с рысьими бакенбардами и татуировкой на руке «Люблю тебя, мама».

Через несколько дней, когда установившееся тепло уже возвещало о приближении Канарских островов и детям разрешили играть на палубе до самого вечера, Кандидо представилась возможность отомстить.

– Смотрите-ка, ябеда! – показал он на Бенито. – Вот, оказывается, для чего тебе нужна мать – чтобы ябедничать!

– Я ничего не говорил, – солгал Бенито.

– Да я тебя за борт скину, вонючка!

Вместе с еще троими приятелями из Мадрида он зажал Бенито у якорной лебедки на носу судна. Бенито перепугался. Чтобы защититься, он схватил весло от спасательной шлюпки. Мальчишки окружили его и собрались уже напасть, как послышался голос одного из матросов:

– Что вы там творите, шалопаи?

– Бенито хотел выбросить весло за борт, а мы пытаемся ему помешать… – соврал Кандидо с ангельской улыбкой.

– Неправда. – начал было Бенито.

– Ну-ка верните весло, сорванцы, – произнес матрос. – Это вам не игрушки. Дуйте все вниз, от вас неприятностей больше, чем от англичан. Вот отправлю вас пирату Дракесу[54], он вам руки отгрызет, ей-богу!

– Думаешь, ты сильный, раз у тебя есть мать, гаденыш, – злобно прошипел Кандидо.

– Тебе просто завидно!

– Насрать мне на тебя!

Исабель снова отругала Кандидо и заперла на целый день в каюте, отдельно от всех. От наказания его спасли санитары. Пришла его очередь делать прививку.

– Мы уже вакцинировали Хуана Франсиско и Антонио, следующие – Херонимо и ты.

– Не дам себя колоть!

– Не начинай, как в тот раз. Здесь тебе не удастся сбежать.

– Вашу мать!

И он принялся лягаться и молотить кулаками с привычной силой и жестокостью.

– Ну, и куда ты денешься? – сказал ему санитар Боланьос. – Вокруг только море, даже земли не видно. Отсюда не улизнешь.

В ответ парень засадил ему кулаком между ног и тем самым вывел из строя. Ему удалось вырваться от врача Грахалеса и санитара Франсиско Пастора и спрятаться в трюме. Его довольно долго искали, но потом пришлось все же обратиться к матросам за помощью. Вскоре уже двадцать два члена экипажа прочесывали корабль.

– Кандидо де ла Каридад! – бросил один из матросов. – Ну и имечко для этого дьявольского отродья![55]

По палубе расхаживала взволнованная Исабель. Мальчишка со своим мятежным духом был настолько воинственно настроен, что мог причинить себе вред, лишь бы не сдаться. Поиски продолжались уже так долго, что она начала думать, будто он свалился за борт.

– Он не хочет, чтобы его кололи, – сказал ей Херонимо, приятель Кандидо.

– Так он ничего не почувствует. Это совсем не больно.

– Не в этом дело, он знает, что после укола его отправят в Мадрид, а он не хочет. И я тоже не хочу.

Как заставить детей понять, что они путешествуют с единственной целью – доставить вакцину, а потом, после прививки, им придется вернуться к своей привычной жизни? Экспедиции по мере продвижения понадобятся все новые и новые дети, нет никакой возможности вечно катать уже привитых на корабле. По плану нужно будет отсылать их назад при первом удобном случае.

– В Мадриде холодно, нас там бьют, заставляют все время молиться… – повторял Хуан Франсиско.

Исабель вспомнила, как бурно рыдали Хасинто и Андрес, когда им сообщили, что пора возвращаться в сиротский дом. Ей было несложно поставить себя на их место, поскольку она прекрасно знала все язвы и пороки общественных служб, занимавшихся домами призрения. Приют в Мадриде не имел за спиной поддержки такой конгрегации, как Конгрегация Богоматери Всех Скорбящих в Ла-Корунье, таких людей, как дон Херонимо, такой начальницы, как она. Как укорять детей за то, что они не хотят возвращаться к тому аду, который наверняка был пострашнее плавания на корабле? Определенно, они жестоко поступали по отношению к подкидышам. Херонимо признался:

– «Если вы не хотите, чтобы вас отправили в Мадрид, не давайте сделать себе укол» – так нам сказал Кандидо.

– Кандидо неглуп, но вы не должны его слушать: вакцина очень хорошая, она защитит вас от болезни.

Одному матросу удалось обнаружить Кандидо в трюмном отделении для хранения парусов. Нашелся он случайно: матрос наступил на него, и мальчик завопил от боли. Моряк выволок его за волосы, но пока тащил по палубе в каюту Бальмиса, где врач ждал его для прививки, Кандидо вывернулся. Как заяц, он пробежал по борту и забрался на бушприт, где было опасно находиться.

Весь корабль наблюдал за Кандидо. Исабель подошла поближе и сказала, что если он согласится на прививку, то она похлопочет, чтобы его отправили не в Мадрид, а в Ла-Корунью. Кандидо бросил на нее благодарный взгляд: его удивило, что хоть кто-то его понимает. Казалось, в тот миг он был готов сдаться, но один из моряков двинулся в его сторону, и мальчик пригрозил, что бросится в воду.

– Сейчас спрыгну, точно спрыгну!

В эту секунду другой матрос соскользнул по фалу кливера и оказался у беглеца за спиной. Кандидо окружили, деваться было некуда. Он бросил взгляд вниз, на море, но прыгнуть не отважился. Матрос схватил его за воротник и потащил за собой, хотя Кандидо продолжал отчаянно брыкаться.

Доктор, врач Грахалес и два санитара вместе с трудом удерживали мальчишку, пока доктор Бальмис через микроскопический надрез ввел ему вакцину.

– Сукины дети! – орал подкидыш.

– Замолчи, что за черт в тебя вселился!

Его отвели в каюту, чтобы он успокоился. Улегшись на койку, мальчик, обессиленный, горько расплакался. Мыслями он уже был в Мадриде, пел в промерзших церквях, подчиняясь железной дисциплине огромного сиротского дома. Через восемь дней, когда сформируется пузырек с гнойной субстанцией, Бальмис или Сальвани сделают из него вытяжку, чтобы вколоть ее следующему ребенку. С того момента Кандидо будет уже не нужен, он станет лишним ртом, и его вернут в тот мир, откуда забрали. Из подвижного и возбудимого мальчишки, озорника и фантазера, он превратился в апатичное и печальное существо.

Реакция на прививку и грусть отняли у него последние силы. Сменявшие друг друга санитары, наблюдавшие за развитием пустулы, видели перед собой покорного ребенка, который не мог даже встать с постели.

– Тейде[56]! – крикнул вахтенный матрос.

– Сходи, посмотри, – предложил мальчику санитар Боланьос.

Кандидо подошел к иллюминатору. Вдалеке виднелись очертания окутанной туманом горы с заснеженной вершиной. Долгое время мальчик смотрел на нее, а потом опять рухнул в постель.

37

В Санта-Крус-де-Тенерифе экспедиции устроили триумфальную встречу. После десятидневного плавания на «Марии Пите» возможность ступать по твердой земле, без тошноты и головокружения, казалась в высшей степени заслуженной наградой. Епископские власти организовали торжественный молебен в церкви Непорочного зачатия, где присутствовали все дети, одетые в аккуратные форменные костюмчики. Во время пения благодарственных гимнов голос Кандидо, чистый, как хрусталь, выделялся среди прочих и звучал так проникновенно, что все присутствующие оборачивались в его сторону. Маленький негодник пел, как ангел.

– В Мадриде на похоронах он был нарасхват, – сообщил Исабель Хуан Франсиско.

Потом члены экспедиции прошлись по городу. Для детей все казалось новым и интересным – непривычный акцент местных жителей, богатая одежда канарских крестьян, погода, пища, растительность. Островитяне встречали их с радостью, как маленьких героев.

На Канарских островах уже давно ждали, когда, наконец, прибудет первая партия вакцины и можно будет объявить решительную войну оспе. Епископ призвал прихожан соглашаться на «святую прививку», пообещав отпущение грехов тем, кто подставит свою руку прибывшим из Испании врачам. Хотя многие священники и выказывали косность и неприятие, благодаря ходатайству короля перед Папой Церковь как институт объявила себя поборником вакцинации. Так что Бальмис, разработавший кампанию на бумаге, получил возможность сравнить свои планы с действительностью. Приглашение на вакцинацию – всего было организовано три массовых приема – обернулось решительным успехом: люди выстроились в длинные очереди. Один из залов Городского Совета был приспособлен для обслуживания групп детей, прибывавших с других островов на прививку, дабы обеспечить преемственность процесса после отбытия экспедиции. Вскоре уже около сотни детей играли под пальмами на площади перед церковью, куда стекались торговцы сарсапарелем, фруктами и сладостями, а иногда и бродячие фокусники с верблюдами и флейтами. Тем временем Бальмис, Сальвани, Исабель и фельдшеры занимались самой важной работой – обучением местного медицинского персонала процедуре вакцинации. Исабель нравилось участвовать в прививочной кампании, это позволяло ей чувствовать, что она нечто большее, чем начальница приюта. В ее задачу входило отвлекать как одного ребенка, носителя драгоценного препарата, – пока врач или фельдшер делал вытяжку гнойной жидкости, – так и другого, того, кому ее прививали, предварительно сделав крохотный надрез ланцетом. Поразительно, как много вакцины могло содержаться в одном пузырьке. Из пустул у четырех мадридских мальчиков-участников экспедиции препарата хватило, чтобы вакцинировать девяносто шесть детей, а от этих девяноста шести носителей уже можно будет привить еще две тысячи триста четыре ребенка… Под конец иммунитет получат все ребятишки на Канарских островах. Это стало хорошим началом.

Настало время продолжить путешествие. Все дети, за исключением четверых мадридцев, вернулись на корабль, сопровождаемые благодарственными криками собравшейся на проводы толпы. Врачи препроводили ранее привитых мальчиков в августинский монастырь, где монахи взяли на себя заботы о них, пока они задержатся на острове.

– Они вернутся в Ла-Корунью с первым же почтовым судном, – предупредил Бальмис, передавая монахам детей.

– А можно мне с вами? – попросил Кандидо. – Я… я… – Рыдания помешали ему продолжить.

Было странно видеть, как плачет самый непокорный и ершистый из всех мальчишек. Поэтому его реакция казалась особенно трогательной.

– Я написала новой начальнице, чтобы тебя оставили в Ла-Корунье, если ты захочешь, – попыталась его утешить Исабель. – Так что там сможешь ждать нас с Бенито, пока мы не вернемся.

Было жалко на него смотреть. Самый непоседливый, самый бесстрашный, самый сильный – сейчас он, как беззащитный птенчик, цеплялся за юбку Исабель, будто грудной ребенок.

– На следующей стоянке нам понадобятся еще дети, мы не можем себе позволить везти лишний груз… – бесстрастно объяснил Бальмис. – Нас ждет еще долгий путь. Вы совершили бесценный подвиг. Все человечество и Господь вознаградят вас.

– Мне не надо, чтобы меня вознаграждал Господь… лучше, чтобы вы, – отозвался Кандидо с убийственной детской логикой.

Как и предвидела Исабель, прощание вышло душераздирающим. Дети не понимали, почему их оставляют на суше, да вдобавок на попечении совершенно незнакомых монахов. Почему для них закончился праздник и приключение, почему им приходится возвращаться в приют, но на этот раз без Исабель и своих друзей?

– Не-е-е-ет! – рыдал Хуан Франсиско. – Я не останусь!

– Мужчины не плачут, – сказала Исабель, чтобы не молчать.

Мальчик умоляюще смотрел на нее:

– Что я такого сделал? – спросил он, размазывая сопли.

Когда Исабель попыталась объяснить ему, что он ни в чем не виноват, мальчишка вывернулся и побежал прочь. Он не хотел утешений, не хотел ни объяснений, ни объятий, он хотел ехать со всеми остальными. Единственным, кто вел себя спокойно, был Кандидо. Он перестал плакать; не выказывая никаких чувств, он невозмутимо ждал. Его одного не пришлось держать силой, как других, когда Исабель и медики покидали монастырь. Несчастные монахи стоически терпели град пинков и ругательств, которыми их осыпали подопечные, – так грубо, как могут лишь приютские мальчишки.

– Прощайте, начальница Исабель! – сказал Кандидо в дверную щель.

Исабель помахала ему рукой. Ее успокоило, что ребенок смирился со своей судьбой.

– Они в отчаянии, как и те, которых мы оставили в Ла-Корунье, – обратилась к Бальмису Исабель, когда они вернулись в порт.

– У меня договоренность с приютом в Мадриде, что я верну их как можно раньше. Они выполнили свою задачу и сейчас станут для нас лишней обузой. Рано или поздно придется с ними всеми распрощаться…

Когда Исабель соглашалась на эту работу, она не представляла, как грустно будет долго жить с детьми на корабле, а потом бросать их. Когда она начальствовала в приюте, все они постоянно были у нее под крылом.

– Разве вы не жаловались на тесноту? – поинтересовался Бальмис. – Теперь вам будет попросторнее.

– Это совсем неважно по сравнению с малышами, которым сейчас очень плохо. У вас ведь нет детей, так?

Бальмис, застигнутый врасплох этим вопросом, не сразу ответил.

– Есть один. – Исабель почувствовала, что затронула деликатную тему, и не стала продолжать расспросы. – Он живет в Аликанте, уже большой…

Наверное, в тот миг Бальмис почувствовал укол совести за то, что в свое время бросил жену с ребенком. Да, он осознавал свою вину, но совершил это ради высшей цели; он никогда по-настоящему и не думал про них, и в особенности, про те мучения, к которым привел его уход. Слова Исабель напомнили ему, что он был отсутствующим мужем и отсутствующим отцом. Сколько слез проливала Хосефа перед его долгими и частыми отлучками? Сколько раз сын спрашивал про него? Насколько сильно по нему скучал? Все это бесполезные вопросы, все равно ничего уже не поделаешь, сказал он себе.

– Я прекрасно понимаю вашу точку зрения, Исабель. Но мы не школа и не приют для подкидышей, мы Королевская филантропическая экспедиция и подчиняемся указам монарха.

– Да, я знаю, – сдалась Исабель.

38

С кормы можно было различить на горизонте очертания вершины вулкана Тейде. «Мария Пита» начинала переход через Атлантику. По ночам Исабель преследовали крики детей, которые остались на берегу, и она крепче обнимала своего сына. Бенито спал рядом на койке, снабженной кожаными ремнями, чтобы мальчик во сне не скатился вниз.

– Я с-с-скучаю… по Кандидо, – пожаловался Бенито.

Исабель понимала, что эта экспедиция, помимо физических тягот, станет еще и серьезным испытанием ее душевных сил. Она не могла вообразить то будущее, которое их ждет на той стороне безбрежного водного пространства. Исабель была женщиной, закаленной жизненными невзгодами, но ее сердце не зачерствело настолько, чтобы смириться с плачем сироты. Оказалось, что это две совершенно разные вещи – с одной стороны, в принципе знать, что в конечном итоге все подкидыши покинут экспедицию, которой будут требоваться все новые и новые дети, и, с другой, всякий раз с болью отрывать их от себя, прощаясь навеки. Расставание. Кто лучше нее мог понимать, как оно опустошает и выжигает душу покинутого человека?

Шли дни, становилось теплее по мере того, как они приближались к «черте» – так моряки называли экватор. Исабель устроила на корме швейную мастерскую, где целыми днями обрезала штаны, чинила рубашки и пришивала бретельки. Она привлекла в помощники Бенито, но однажды он пришел, обливаясь слезами. Исабель всполошилась, думая, что произошло какое-то несчастье.

– Ме… меня на-зззвали се-сеньоритой б-белошвейкой…

Это и в самом деле было трагедией. Исабель как могла утешила сына, и, успокоившись, он побежал играть с приятелями.

Бальмис, обычно сидевший у себя в каюте подальше от детского гама, внезапно услышал с кормы нестройный хор криков и ругательств; ему пришлось отложить подготовку к очередным прививкам и выйти, чтобы навести порядок. Его глазам предстала сцена яростной склоки, невообразимой для таких маленьких детей; они словно с цепи сорвались.

– Довольно! – крикнул Бальмис. – Всем молчать!

– Он поцарапал меня иголкой, сволочь! – пожаловался один из галисийцев.

Бенито стоял, покраснев от злости, с длинной швейной иглой в руке.

– Дай сюда!

– А пусть он… Пусть он не дразнится!

– Если вы немедленно не прекратите, я скажу капитану, и он вас примерно накажет!

– Меня наказывает мама.

– Нет, на корабле самый главный человек – капитан. Хочешь с ним встретиться?

Бенито сдался, и остальные начали расходиться. Никому не хотелось оказаться жертвой капитанского гнева. Без сомнения, в море сила и мужественность воспринимались более чем серьезно.

Если не считать периодических стычек, детям ничего не оставалось, как только привыкнуть к плаванию на корабле. Их не пугал ни шторм, ни резкий крен, потому что они жили в постоянном возбуждении и страхе перед неведомым. Почтительная робость, которую дети испытывали перед капитаном, служила наилучшей гарантией хорошего поведения маленьких пассажиров. Все мечтали, чтобы властитель судна их заметил и полюбил. Они стояли в очередь, чтобы Педро дель Барко дал им посмотреть в бинокль: им нравилось следить за полетом буревестников – птиц с темным оперением, размером с большого скворца, которые бесстрашно выписывали пируэты, скользя над волнами. Немалое оживление вызвал случай, когда несколько летучих рыб приземлились на палубу. Для приютских воспитанников существование рыб с крыльями лежало в области сказок. Хотя первым желанием у них было скинуть непрошеных гостей в море, в конце концов они послушались стоящих рядом матросов и рыбаков из числа команды и оставили рыб в покое. Для сирот, никогда не покидавших приют, возможность увидеть акул, дельфинов, медуз или черепах, ловить тунца или дораду с лихвой окупала частые приступы головокружения и тошноты от непрерывной килевой или бортовой качки судна. Малышам особенно доставалось. У бедняжки Томаса Мелитона прививка вызвала бурную реакцию, с сильным жаром и ознобом. Его плач не давал никому спать; он рыдал так громко, что Исабель услышала, как вахтенный лоцман воззвал к небесам:

– Я никогда не думал, что корвет в открытом море может превратиться в плавучий приют!

Самой важной заботой врачей и фельдшеров было поддержание непрерывности вакцинной цепочки. Парусное судно на океанских просторах подстерегало такое количество опасностей, что никто не знал даже приблизительно дату прибытия в порт. Поэтому существовала опасность, что, если по какой-нибудь причине плавание затянется, экспедиция останется без вакцины из-за нехватки детей.

Сальвани, хотя это и не входило в его обязанности, чтобы убить время, вызвался дежурить, как и все остальные. Ему нравилось беседовать с Исабель: она была единственной женщиной на судне, примерно его ровесницей, и к тому же он восхищался ее преданностью делу. Помимо прочего, Сальвани таким способом доказывал свою состоятельность морякам, смотревшим на него с презрением. Исабель его всерьез заинтересовала – этакая смесь няньки, воспитательницы и медсестры, матери и генеральши; мягкая и вместе с тем строгая, окруженная тайной своей прошлой жизни. Он находил ее одновременно предсказуемой и способной поразить неожиданным заключением, как в тот раз, когда она высказалась о Бальмисе:

– Он любит человечество больше, чем людей… Но тс-с, никому об этом не говорите, – промолвила она, прикладывая палец к губам.

– Не беспокойтесь, не скажу, – ответил Сальвани, с трудом подавив желание расхохотаться.

Исабель заговорщически улыбнулась. Их объединяла общая неприязнь к начальнику, к его высокомерному обращению; он даже не старался скрыть, что люди для него – лишь средство достижения цели.

А вот Сальвани действительно всей душой желал всеобщего счастья. В отличие от Бальмиса он в высшей степени уважительно обращался с подчиненными. Он беспокоился за всех, разговаривал с моряками, спрашивал их о здоровье, играл с детьми и даже вызвался давать им уроки естественных наук по вечерам, чтобы помочь Исабель побороть рутину. Однажды, когда ребят напугал гром далекой тропической грозы, он рассказал им, что гром – это брань погибшего капитана, который сбился с курса, а скрип парусов и оснастки – это жалобы корабля на слишком тяжелый груз. С самого детства в нем проявлялась поэтическая жилка.

Сальвани и Бальмиса разделяли возраст и характер, но они в одинаковой степени испытывали безоглядную страсть к медицине. Оба происходили из семей хирургов, но у Сальвани ситуация представлялась более благоприятной: его отец продолжал семейную врачебную традицию, начатую еще его прадедом по отцовской линии, а мать тоже была дочерью доктора. Сальвани появился на свет в Барселоне, но рос в Сервере, куда его родители переехали, когда ему едва исполнилось три года. В восемнадцатом веке в этом городе располагался единственный во всем княжестве Каталония университет. Там он три года изучал грамматику, а затем еще три года поэзию. После этого Сальвани перебрался в Барселону, чтобы пройти курс философии в монастыре Святого Августина; с четырнадцати до двадцати лет он учился в Королевской Хирургической школе. В результате он сделался экспертом в расчленении трупов, дабы удовлетворить свой интерес к строению человеческого тела.

Бальмис, поклонник ботаники, географии и химии, считал Сальвани интеллектуалом из-за его пристрастия к поэзии и, соответственно, презирал его, поскольку молодой доктор более ценил созерцание и анализ, нежели технику и готовность к действию. Но в глазах Исабель этот ореол просвещенности и гуманизма превращал Сальвани в существо высшего порядка. Ее завораживала его близость, сам факт, что человек подобного уровня снисходит до беседы с ней, слушает ее и выказывает ей свое расположение. И еще его манера говорить: Исабель никогда не доводилось общаться с поэтом, способным превозносить реальность, какой бы отвратительной она ни казалась. Он стал ее лучшим союзником и другом, потому что фельдшеры вели замкнутую жизнь, сын целыми днями пропадал с приятелями, а команда по-прежнему ее игнорировала. Помимо того, он помогал ей проводить уроки.

39

Время тянулось медленно, и скука угрожала стать неотлучной спутницей членов экспедиции, несмотря на то, что в распорядке дня значились осмотры врачей, утренние и вечерние занятия, приемы пищи и игры. Бенито рыскал по всему судну и всегда возвращался с добычей – куском веревки, парой досок, куском мешковины, – чтобы соорудить из них новую игрушку… Поскольку материнский авторитет служил ему охранной грамотой, он безбоязненно пролезал даже в те места, куда строго-настрого запрещено было соваться, а именно в трюм или кладовые. Однажды ночью, когда он забрался за бизань-мачту, его насторожил странный шум. Подумав, что во мраке орудует один из матросов, Бенито спрятался за насосы для откачки воды. Но никого видно не было, а звук появился снова – более тонкий, чем скрип корабельного корпуса и плеск воды о борт. Он походил на сдавленный жалобный плач. «Это наверняка просто зверек», – утешал сам себя насмерть перепуганный Бенито. Ему хотелось бежать без оглядки, но любопытство пересилило. Когда глаза привыкли к темноте, он попытался проследить, откуда исходит звук. На выступающей части одного из трюмов, где хранились бочонки со сладким вином с Тенерифе, он различил какую-то распростертую фигуру. Фигуру ребенка.

– Черт! Что… что… что ты здесь делаешь?

Это был Кандидо, больной и грязный; он бессильно лежал на бочонках и обливался потом.

– Никому не говори, – прошептал он.

– Ты нездоров.

– Неважно!

Бенито сходил за водой и вернулся с кувшином. Кандидо, не отрываясь, долго пил, он был совсем обезвожен. На полу валялись остатки еды, которую он воровал в кладовых; прямо по нему неспешно прошлась большая крыса. Бенито перепугался.

– Крысы не кусаются, – сообщил Кандидо.

– Как ты сюда попал?

– Ну, с тем торговцем, который на лодке привез сюда бочонки. А на борт мне помог подняться один матрос, я сказал, что потерялся в городе и отстал от всех…

Бенито хорошо себе представлял, как опасно будет выдать взрослым мадридского мальчишку, ему вовсе не хотелось опять подставляться под гнев и месть Кандидо. Он и не собирался ничего никому говорить. В любом случае, поступок Кандидо представлялся ему таким безрассудным и дерзким, таким рискованным и непостижимым, что не мог не вызывать восхищения. На такую самоотверженность обычные люди не способны, это – удел истинных героев. Бенито пообещал беглецу принести часть своей порции еды и хорошей воды, которую подают за столом.

Как только ему удавалось улизнуть из-под надзора матери или из поля зрения других детей, он спускался к Кандидо.

– Почему ты не хочешь вылезти отсюда? – спрашивал он. – Тебе ничего не сделают… ты что, б-боишься, что тебя сбросят за б-борт?

– Нет, но меня накажут.

– И что? Будешь и дальше здесь сидеть – ослепнешь б-без с-света. Кроме того, ты болеешь.

– Я не хочу мыть палубу.

– Тебя отругают, и все, им придется… с-сдаться.

Но Кандидо его не слушал. Он погрузился в размышления.

– Я скажу тебе один секрет, – сказал он Бенито. – Мне бы хотелось, чтобы у меня была мама, как у тебя.

– Моя мама не даст тебя в обиду, это точно.

– Но капитан меня накажет…

Помолчав, Кандидо спросил:

– Каково это, иметь свою собственную маму?

Застигнутый врасплох, Бенито смущенно ответил:

– Ну, это… когда кто-то тебе все время толкует, что тебе надо делать, кто-то постоянно тебя ругает, сердится на тебя, но это быстро проходит…

– А еще?

– Не знаю… Мама – это… это мама. Она заботится о тебе, когда ты болеешь, кормит тебя всякой вкуснятиной, ну и всякое такое… Правда, мама раньше была совсем моя, а сейчас стала приемной. Она мне это сказала, когда мы отплывали из Ла-Коруньи. Но никому не говори.

– Ах, вот как, – Кандидо смерил его взглядом. – Знаешь, усыновить тебя, с твоей-то рожей… Она могла выбрать меня! – промолвил он со слабой улыбкой. – Когда я был маленьким, я долго мечтал, чтобы меня усыновили, но священники говорили тем сеньорам, которые приходили вместе с мужьями, что я слишком нервный… На самом деле они просто не хотели меня отпускать, потому что я пел лучше всех и на мне можно было заработать. Так что сеньоры выбирали кого-нибудь другого, а я оставался с носом.

Веки у Кандидо опустились, и он заснул.

Бенито вел себя очень осторожно, когда навещал беглеца; практически Кандидо выживал, как крыса, ютясь за бочонками и прячась в отстойнике, когда слышал шаги. По наивности он полагал, что сможет продержаться так во время всего плавания; теперь он уже не сомневался, что Бенито его не выдаст. Но мальчик не принял в расчет неожиданного и невидимого противника. По мере приближения к экватору жара становилась невыносимой. Воздух в трюмах пропитался ядом. Наступил день, когда Кандидо был уже не в силах терпеть винные испарения.

– Бенито, я должен выбраться наверх, я задыхаюсь, меня тошнит.

– Хочешь, я сначала п-поговорю с м-мамой?

– Да.

Услышав от сына новости, Исабель не могла прийти в себя от изумления. Как этот мальчуган сумел сбежать из монастыря и тайком проникнуть на судно? Теперь она понимала, почему при их последней встрече Кандидо внезапно перестал плакать и возмущаться. Она приняла его спокойствие за смирение, а на деле все обстояло иначе. Он начал разрабатывать план побега. И в результате добился своего: он все-таки отправился не в Мадрид, а в Америку.

– У нас на борту заяц, – сообщила Исабель, входя в кают-компанию и ведя за руку Кандидо.

Все оцепенели. Кандидо явился вновь, к ужасу галисийских мальчишек и неудовольствию боцмана, который всерьез опасался каверз маленького чертенка. Но его вид уже не мог никого устрашить: перепуганный, слабый, с ножками толщиной с палочку, бледный, с запавшими глазами, он казался тенью себя прежнего.

– Да уж, от этого негодника нам не избавиться, даже кислота не поможет, – высказался штурман.

– Знаешь, что делают на море с безбилетниками? – поинтересовался капитан.

Мальчик в испуге помотал головой.

– Их бросают за борт.

Кандидо с такой силой вцепился в руку Исабель, что она вскрикнула.

Капитан повернулся к своей команде и накинулся на них: как ему позволили пробраться на борт? Как это никто из матросов его не нашел? Что они за моряки, если любой пацан может их облапошить? Затем капитан обратился к Кандидо:

– Мы не станем бросать тебя за борт, потому что мы приличные люди, паренек. Но раз уж ты оказался здесь без разрешения, то тебе придется отработать свое содержание. Коль скоро тебе так нравится трюм, поможешь отчерпывать воду… Немедленно вниз!

– Не надо вниз, я не могу…

– Крыс боишься?

– Нет, – заплакал мальчик, – внизу меня тошнит.

– Ничего, привыкнешь.

Исабель подошла к капитану:

– Я знаю, что не должна вмешиваться, дон Педро, здесь вы главный… Как говорится, где есть капитан, негоже командовать матросу… Но мальчику очень плохо… Дайте ему пару дней, пусть он поправится, и тогда уже наказывайте.

Педро дель Барко бросил взгляд на Кандидо: ярко-синие печальные глаза мальчугана стали еще больше из-за худобы, а честное лицо прямо-таки кричало о том, что он в жизни даже и блюдечка не разбил.

– Ну и пройдоха!

Доктор Сальвани встал из-за стола и обратился к капитану:

– С вашего позволения, я заберу его в медпункт, мальчика надо осмотреть.

Исабель облегченно вздохнула и принялась объяснять капитану причины, почему ребенок не захотел возвращаться в столичный приют. Педро дель Барко смягчился. Исабель верила, что капитан не из тех людей, кто способен затаить злость, и что в конце концов он простит ребенка.

– Голова у парня на месте, – вынужден был признать капитан, – но не потакайте ему, он тот еще шалопай.

Следовало бы, конечно, его наказать, но в душе все восхищались отчаянным подвигом маленького Кандидо. Чтобы совершить подобное, требовались смелость, бесстрашие и немалая сила воли. И к тому же нужно было иметь очень сильное желание не возвращаться в приют, оставшийся в прошлом.

Для Бальмиса тем не менее появление Кандидо означало лишнюю ответственность, лишний рот и лишние траты для экспедиции.

– В Мехико решим, что с тобой делать, – сообщил он Кандидо. – Так что можешь начинать хорошо себя вести уже сейчас, если не хочешь, чтобы тебя высадили раньше.

Благодаря заботе врачей и вниманию Исабель мальчик поправился с той же поразительной скоростью, с какой и заболел. Он понимал, что совершил нечто предосудительное, но в то же время испытывал гордость, когда остальные смотрели на него с недоверчивым изумлением. С тех пор Кандидо старался держаться в рамках приличия, боясь, что капитан вспомнит об обещанном наказании. Хотя ему до смерти хотелось продемонстрировать свою удаль, он отказывался принимать участие в проказах, предложенных Бенито, – например, залезть на бизань-мачту, зазвонить в колокол в неурочное время или же поиграть в прятки в каюте капитана, откуда наверняка их бы выгнал взашей его слуга-мулат.

Жара во внутренних помещениях судна становилась невыносимой, и все проводили много времени на палубе, где матросы установили гамаки для сна. Каждый день тянулся, как вечность, и дети развлекались всеми доступными способами – играли с морскими птицами, залезали в спасательные шлюпки, закрепленные вдоль бортов. Кандидо, подражая матросам, которые славятся умением с поразительной меткостью сплевывать жевательный табак, освоил это искусство и даже организовал соревнования по плевкам. Выиграл Бенито, но от него почти не отставал малыш Томас Мелитон, который так смачно плевался, что не каждому взрослому удалось бы его перещеголять. Он настолько заважничал от похвал, что принялся тренироваться с удвоенным пылом, и поэтому его пришлось увести в надежное место с подветренной стороны, чтобы слюна не угодила в кого-нибудь на палубе.

По вечерам Сальвани учил детей опознавать созвездия на небосводе в тропиках. Дети с раскрытым ртом слушали его рассказы о небесных телах и бесконечности. Врач говорил, что при помощи науки, которая сейчас избавляет людей от оспы, в один прекрасный день человек сможет добраться до Луны… Дети не улавливали связи между этими вещами, но на слово верили ему и смеялись.

Однажды вечером, пока все наслаждались прохладным бризом на палубе, Сальвани одолел такой сильный приступ кашля, какого раньше ему не доводилось испытывать. Он прикрыл рот платком; позже, когда кашель стих, Исабель увидела на ткани пятна крови. Сальвани в испуге тут же спрятал платок в карман. Он понимал, что это означает.

– И давно у вас этот недуг? – спросила Исабель.

Эвфемизмом «недуг» в то время называли туберкулез.

– Никогда прежде у меня не было кровохарканья.

Сальвани рассказал, что болеет уже несколько лет. По его мнению, скорее всего он заразился в свою бытность штатным хирургом в Королевском корпусе Валлонской гвардии[57], потому что с тех самых пор страдал перемежающейся лихорадкой. Когда позднее Сальвани не смог сдать экзамены на кафедре анатомии в университете Уэски, он объяснял эту неудачу утомлением, вызванным болезнью.

– Но раз вы так… – Исабель не осмелилась произнести слово «больны», – почему же согласились участвовать в экспедиции?

– Я сам ходатайствовал, чтобы меня включили в эту миссию. Его Величество, лично присвоивший мне звание королевского хирурга, назначил меня заместителем Бальмиса, если возникнут трудности.

– Но не ценой же своего и без того шаткого здоровья!

Исабель немедленно укорила себя за дерзкую фразу, но Сальвани не обратил на эти слова никакого внимания. Ему исполнилось всего лишь двадцать шесть; худой, стройный и элегантный, он казался постаревшим до срока юношей. Исабель задавалась вопросом, как такой хрупкий и очевидно нездоровый человек сможет перенести тяготы путешествия. Сальвани между тем продолжал:

– Эта поездка придает смысл моей жизни, вся суть которой – борьба против недуга, как моего собственного, так и всех остальных людей. Кроме того, – добавил он, – несмотря на сегодняшнее досадное происшествие, я все же надеюсь улучшить свое здоровье в более теплом климате.

Исабель надолго задумалась. Сальвани подошел к ней ближе и прошептал почти на ухо:

– Прошу вас, не упоминайте про платок нашему начальнику.

– Не беспокойтесь, не скажу.

Исабель была глубоко взволнована. Вернувшись в свою каюту, она нашла красную ткань, вырезала кусок размером с носовой платок, подрубила его и на следующий день вручила Сальвани со словами:

– Чтобы никто не заметил, если опять случится подобное.

Сальвани имел романтические взгляды на жизнь, ему хотелось прожить ее глубоко и сполна: он предчувствовал, что его путь не продлится долго. Душа его была пронизана идеей самопожертвования во имя великой цели – благополучия всего человечества. Сальвани относился к бескорыстным идеалистам, как и Бальмис, но с тем отличием, что стремился щедро делиться с другими и своим временем, и своей добротой. Бальмиса уважали; Сальвани невозможно было не любить.

40

Через тридцать четыре дня после отправления с Тенерифе корвет «Мария Пита» бесшумно скользил среди парусников, стоящих на рейде в бухте Сан-Хуан на острове Пуэрто-Рико. Многочисленные колокольни словно парили над городом, а на фоне зеленых холмов четко вырисовывался силуэт крепости Сан-Фелипе-дель-Морро. Бальмис намеревался приступить к вакцинации в тот же день. Поступающие новости – сообщалось о тысячах жертв эпидемии среди рабов и белых колонизаторов, о грудах мертвых тел, громоздящихся в деревнях, окутанных дымом погребальных костров, – настоятельно взывали не медлить ни минуты в борьбе с моровой язвой. Но на берегу, где воздух пропитался резким запахом соленой рыбы с ближайшего рынка, экспедицию никто не встречал. Не было ни официальных лиц в парадном облачении, ни толп народа, ни помоста для речей, ни крестного хода с благодарственной молитвой. Разве они не получили циркуляр о прибытии экспедиции, подписанный Годоем и разосланный всем вице-королям, генерал-капитанам и губернаторам Америки? А письма, отправленные с Тенерифе на имя губернатора Пуэрто-Рико, имевшего славу человека высокомерного и кичливого? Или же, быть может, эпидемия нанесла такой урон, что от всего населения остались только дети, которые барахтаются в смердящих лужах? В конце концов, после бесконечного ожидания сомнения окончательно развеялись. К их судну причалила лодка с помощником губернатора на борту: он прибыл приветствовать экспедицию.

Чиновник проводил гостей в предназначенное для них помещение в Доме вакцинации, бывшем монастыре, где Исабель и дети остались на попечении монахинь. Монашки относились к девушке уважительно, называли ее «донья», к чему сама она так и не смогла привыкнуть. Поскольку для всех членов экспедиции места не нашлось, помощник губернатора был вынужден просить о помощи состоятельных горожан, чтобы они разместили медиков у себя дома.

– Вы нигде не будете испытывать недостатка в пище, несмотря на скудость государственной казны, – подчеркнул чиновник, чтобы гости оценили его усилия по поиску пристанища.

Путешественники соскучились по свежим продуктам. Мальчишки тут же впились зубами в невиданные фрукты: они не знали, что такое папайя, бананы, ананасы… Им предложили блюда со смешными названиями.

– Что это? – морщась, подозрительно спрашивали они.

Мофонго, делается из жареных зеленых бананов с беконом. А вот еще, давай, попробуй алькапуррию и темблеке[58].

Но дети уже успели убежать. Когда Исабель попробовала свежеиспеченный хлеб, ей показалось, будто она попала в рай. Тропическая жара без приносящего облегчение морского бриза, казалось, липла к коже, а по вечерам из окрестных болот налетали москиты, особенно досаждавшие малышам. Прежде детям не доводилось видеть комаров подобных размеров.

– Вам придется привыкать, – сообщили монахини, – они водятся во всей Америке. Есть огромные, способные добраться до вас своим жалом через одежду, а есть малюсенькие, но они очень больно кусаются.

Выделенная Исабель маленькая келья – с узкой кроватью и скамеечкой для молитвы, которую она использовала как столик, с кисейными занавесками, защищавшими от насекомых, – представлялась ей королевским дворцом после тесноты и скученности на корабле. Она была очень довольна, что дети добрались до Америки живыми и здоровыми, если не считать легких простуд и поноса в дороге. А вот чем они основательно заразились от матросов – так это привычкой грязно ругаться, чем повергали в смущение целомудренных монахинь. Бедняжки то и дело спрашивали у Исабель:

– А что означает «олух царя небесного»?

– Ну, это то же самое, что «глупец», – отвечала она.

– Эти детишки – такие фантазеры! – говорила другая монахиня. – Бог мой, чего только ни придумают!

– Есть еще одно словцо, которое они часто используют, – промолвила молоденькая монашка, почти девочка. – Что значит «не пальцем деланный»?

Исабель возвела глаза к небу. Эта юная монахиня не могла говорить в шутку, это было совсем на нее не похоже. Выходит, она действительно не понимала, о чем речь. Исабель увела разговор в сторону:

– Прощелыга подкильная, якорь вам в глотку… Ну, повторяют за матросами…

– Господи, помилуй! – крестились монашки.

Кто совсем не был доволен, так это Бальмис: по его мнению, прибытие экспедиции под попечительством самого короля Испании заслуживало того, чтобы его превосходительство многоуважаемый сеньор губернатор самолично явился встречать их. Ответ на свои вопросы он получил тем же вечером, когда его и других врачей пригласили во дворец губернатора, бригадного генерала Рамона де Кастро. Хозяин встречал гостей вместе с доктором Франсиско Ольером, главным хирургом Военного госпиталя. Прием был оказан прохладный, без малейшей искры энтузиазма или воодушевления.

Буквально сразу же выяснилась причина.

– Перед прошлогодней вспышкой эпидемии, – поведал губернатор, – я сумел раздобыть прививочный препарат в стеклах…

– Это были волокна, пропитанные вакцинной лимфой, – уточнил доктор Ольер. – Мне их прислал коллега, доктор Мондеер с соседнего острова Сент-Томас.

Бальмис, мечтавший стать первым врачом, проводящим вакцинацию в Америке, не мог скрыть своего разочарования. Помимо того, он воспринял как оскорбление тот факт, что губернатор поручил Ольеру организовать прививочную кампанию среди жителей, когда они оба уже знали, что экспедиция в пути и что волокна в стеклах ненадежны, поскольку препарат теряет свою эффективность при высоких температурах. Городской совет арендовал верхние этажи одного из зданий на Пласа-де-Армас под вакцинацию, и через нее прошли уже две тысячи человек.

– Для вас здесь работы не найдется, доктор Бальмис… Столько людей уже привились!

– А вы уверены, что во всех случаях вакцина сработала?

– Более чем уверен.

Бальмису во всей этой истории чудилось нечто сомнительное: может, их одолела жадность, и они начали продавать вакцину? Или же они решили стать первыми и тем самым заработать себе политический капитал?

– Вакцину они предлагали бесплатно, – сообщил ему Сальвани, который по собственному почину провел небольшое расследование, – но вполне вероятно, что они поспешили, дабы завоевать признательность населения.

Сальвани удалось разузнать, что доктор Ольер, выпускник Королевской Хирургической школы в Барселоне, как и он сам, несколько лет назад уже пытался ввести вариоляцию в Пуэрто-Рико, но так опасался возможных последствий, что даже не рискнул привить своих двоих детей. Напротив, на этот раз он ввел им вакцину, как только получил стекла с препаратом с Сент-Томаса.

– По его словам, первая попытка вышла неудачной, но вторая доза привилась…

– Надо будет посмотреть, – уточнил Бальмис.

– Сразу же вслед за этим, – продолжал Сальвани, – губернатор приказал ввести вакцину своим двум дочерям и супруге; также рехидор[59], который несколько лет назад попытался уклониться от вариоляции, теперь тоже попросил вакцину.

– Похоже, что они хотят не столько положить конец эпидемии, сколько уберечься сами.

– Даже епископ, прежде чем отплыть в Каракас на церемонию рукоположения, принял те же меры предосторожности. Нас не ждали по одной простой причине: эти люди хотели вакцинироваться раньше, чем все остальные.

Ими двигалала не корысть, заключили врачи, а эгоизм, желание первыми получить защиту для себя и своих близких, в обход правил, установленных Квалификационной медицинской комиссией Испании.

– Ольер стремился угодить губернатору, а тот мечтал выслужиться перед Советом по делам Индий.

Коль скоро губернатор и его врач не следовали профессиональному канону и распространяли поддельную, по мнению Бальмиса, вакцину, не защищавшую от оспы, доктора благотворительной экспедиции обязаны были внести ясность в положение дел.

– Мы должны доказать, что эти прививки не работают, – говорил Бальмис своему молодому заместителю. – Здешние власти просто обманывают людей.

– Не похоже, чтобы Ольер четко следовал протоколу.

– Да и как бы он смог, если он его не знает?

– А к тому же еще и спешили, чтобы успеть первыми.

– Неважно, по какой причине они так поступили, Сальвани. Беда в том, что они не вели грамотного учета привитых, не сформировали советы по вакцинации… Они словно напрочь забыли о необходимости поддерживать вакцину живой! Похоже, в их планы вовсе не входило продолжать оспопрививание… начиная с новорожденных.

Несколько дней спустя, узнав, что один из привитых Ольером жителей скончался от оспы, Бальмис вынес на публичное обсуждение эффективность затеянной губернатором прививочной кампании. Он повидался с епископом, недавно вернувшимся из Каракаса, и сообщил ему, что, возможно, в его случае вакцинация не сработала.

– Мы бы хотели понаблюдать за вами несколько дней…

Епископ, напуганный риском заразиться оспой из-за плохо сделанной прививки, охотно согласился. Вскоре Бальмис и Сальвани подтвердили его опасения:

– Вакцина у вас не привилась, Ваше Преосвященство.

– И что же делать?.. – со страхом спросил прелат.

– Ничего, у вас проблем не возникнет. Но нам нужно ваше сотрудничество, чтобы подобные случаи не повторились. Вакцинацию следует проводить должным образом.

Епископ, разделявший официальную позицию церкви – необходимость поддержки вакцинационных мероприятий, – закончил свою воскресную проповедь в соборе следующими словами:

– Как пастырь, который печется о своих агнцах, призываю вас, возлюбленные чада мои, защитить себя от оспы и сделать прививку, но делать ее надо так, как велят доктор Бальмис со товарищи. И, дабы подать вам добрый пример, я сам готов подвергнуться новой вакцинации.

Двадцать шестого февраля 1804 года, когда Бальмис в Доме вакцинации собирался привить епископу жидкость, взятую от одного из приютских детей, неожиданно заявился доктор Ольер.

– Вовсе не требуется делать то, что делаете вы, Бальмис. Вам не удастся сделать из меня посмешище.

– Посмешище? Я не за этим приехал, моя цель – вакцинация, и все, – ответил начальник экспедиции.

– Я делаю прививки так же хорошо, как и вы.

– Да как вы можете отрицать очевидное! – вышел из себя Бальмис. – Любой слепой невежда и то действовал бы лучше, чем вы! Взгляните на этого мальчика!

Врач указал на юношу по имени Санчес. Все лицо у него было покрыто коркой оспин. Ольер недавно прививал его в Сан-Хуане, и по случайности именно сейчас Санчес вернулся из своего городка Ябукоа. Прививка его не защитила. Ольер побледнел при виде столь явного свидетельства своего провала. Присутствие епископа еще более усугубляло ситуацию.

– Вот доказательство того, что ваш метод не работает! – процедил Бальмис. – Вы ничего не добьетесь, если не станете соблюдать процедуру, одобренную и опробованную специалистами! Вам бы следовало это знать!

Но Ольер просто так не сдавался:

– Я приведу вам двадцать девять человек, которых прививал я сам, а вы потом еще раз вакцинировали, – пробормотал он. – У них нет никакой реакции на вашу вакцину, потому что их защитила первая, сделанная мной.

Бальмис возвел глаза к небу и провозгласил своим обычным высокомерным тоном:

– Подождите несколько дней и увидите, как они отреагируют на мою вакцину… Ваши действия – всего лишь продуманный фарс, заранее отрепетированный обман!

– Не смейте меня оскорблять!

– Я вас не оскорбляю, я только говорю, что вы – упрямый невежда, который взялся за такую ответственную миссию, как вакцинация.

Прелат изменился в лице, когда на его глазах Ольер, сжав кулаки, набросился на Бальмиса; взгляд его пылал беспощадной ненавистью. Священник вскочил со стула и вмешался в драку:

– Тише, кабальеро, тише!

Новость об этой стычке распространилась с быстротой молнии.

– Они сцепились, молотили друг друга кулаками, лягались…

– И кто победил?

– Конечно, наш начальник! – шушукались дети.

Вскоре сомнения Бальмиса стали достоянием публики, и к нему на повторную прививку потянулись родители со своими детьми. Под давлением общественности и самого епископа губернатору Кастро и его военному хирургу пришлось скрепя сердце пойти на попятный.

– Нам разрешили развесить объявления по всему городу: в них в последние дни месяца приглашаются на повторную вакцинацию те, кого здесь успели привить раньше.

– Исабель, они ведь теперь нам помогают, правда?

Исабель кивнула. Ей, как и остальным членам команды, досаждали бесконечные трения между двумя сторонами конфликта. «Какая огромная разница с тем приемом, что нам оказали на Тенерифе!» – думала она.

Исабель с большим удовольствием пообщалась бы с местными жителями, насладилась бы новоприобретенным положением «доньи». Но из-за напряженных отношений между городскими властями и руководством экспедиции такой возможности не представлялось, и девушка большую часть времени проводила в монастыре, вместе с монахинями наблюдая за детьми, которые носились с местной ребятней по берегу моря и улицам.

– Все эти негритята, мулаты и метисы понятия не имеют, кто их родители. Некоторые хоть знают свою мать, но отца – никто и никогда! Здесь люди далеки от Бога…

Исабель сглотнула. Слова монахинь напомнили ей, что она сама живет в благопристойной лжи, предложенной Бальмисом. С одним лишь отличием – она не чувствовала, что отдалилась от Бога.

– А что это за отметины на плече у негров?

– Это клеймо раба, дочь моя. Когда их привозят из Африки, их клеймят каленым железом, и по этому отпечатку их всегда можно опознать.

– Они целыми часами пляшут под барабаны, – добавила самая старая монахиня, – а потом падают пьяными и предаются свободной любви в кустах.

Из своей кельи Исабель слышала пение рабов в тенистой банановой роще, и к этим звукам примешивались крики уличных торговцев, колокольный звон и шум внезапных тропических ливней.

41

Лишенный ожидаемой славы, сытый по горло столькими препонами и разочарованиями, Бальмис не желал больше терять время на доказательство своей правоты и превосходства своего научного мнения, подкрепленного опытом, над соображениями местных вояки и аристократа. Впереди их ожидала великая цель, задача, по размаху не имеющая себе равных, и поэтому Бальмис назначил отправление из Пуэрто-Рико в Каракас на второе марта, четыре недели спустя после их прибытия на остров. Но один вопрос еще больше осложнил отношения Бальмиса с губернатором. Для экспедиции требовалось найти четверых детей, чтобы доставить живую вакцину в Венесуэлу, а губернатор и пальцем не пошевелил; по его словам, непривитых детей почти не осталось, – таким способом он пытался защитить своего военного медика и его подходы к вакцинации. И тогда Бальмис вспомнил про Исабель.

– Нам нужны еще дети, – сказал он. – Местные власти отказываются сотрудничать, и только вы, возможно, с помощью сестер, сумеете найти еще как минимум четверых. Очень прошу вас навестить бедные кварталы и попытаться уговорить родителей.

– Одно дело – сделать прививку своему ребенку, и совсем другое – отпустить его с незнакомыми людьми в морское плавание.

– Всегда проще, если речь идет о бедняках.

– В этом вы правы.

Исабель и санитары оставили самых маленьких под присмотром сестер в Доме вакцинации и в сопровождении двух монахинь начали обходить городские трущобы в поисках самого драгоценного: детей бедняков. Исабель предлагала матерям довезти их сыновей до Мехико, где они получат хорошее воспитание за королевский счет вместе с галисийскими подкидышами. Таким образом ей удалось договориться с четырьмя семьями, обитавшими на улице. Один из мальчиков, Хуан Эухенио, выглядел нездоровым, и Исабель решила не брать его. Бальмис, однако, настаивал:

– Нам нужны четверо.

– Похоже, он болен.

– Если не найдете замены, мы возьмем этого. Троих нам мало, слишком велик риск.

Риск для экспедиции, но… А риск для ребенка? Этого Бальмис не видел или, как считала Исабель, не хотел видеть. Когда уже все погрузились на борт, начальник изменил свое решение:

– Я заметил, что на «Марии Пите» мало места, – сообщил он Исабель. – Лучше предложите матерям, чтобы дети вернулись домой из Венесуэлы.

– Но это лишит их обещанной награды. Они не согласятся.

– Придется совершить чудо, – отрезал Бальмис.

Действительно, матери возмутились и потребовали снять своих детей с корабля.

– У нас, бедняков, только и есть, что наши детки, – сетовали они.

– Понимаю вас, – откликнулась Исабель: сама она не рассталась бы с Бенито за все сокровища мира.

И затем она, пусть и нехотя, выложила козырь, который порой срабатывал при разговоре с бедняками.

– Единственное, что я могу вам предложить – это компенсация, некоторое количество денег.

И тут же она увидела, как загорелись глаза этих женщин. Бальмису пришлось согласиться на сумму в пятьдесят песо – столько зарабатывал за полгода каменщик[60] – за двоих детей четырех лет, одного восьмилетнего и одного девятилетнего. Исабель считала безнравственным платить за Хуана Эухенио, она понимала, что мальчик нездоров, но в конечном итоге ей пришлось уступить под давлением Бальмиса и родственников малыша. Все дети оказались внебрачными, причем у всех отцы были неизвестны.

Согласно уставу экспедиции, эти деньги должны были заплатить местные власти. Но к тому времени отношения между Бальмисом и губернатором Кастро пришли в такое плачевное состояние, что общаться они могли лишь в эпистолярном жанре. За несколько дней до отплытия корвета губернатор в ответ на просьбу Бальмиса о компенсации уведомил его о своем отказе платить. Он оправдывал такое решение тем, что вакцина появилась на острове задолго до прибытия экспедиции. Это явно походило на очередную попытку принизить и авторитет самого Бальмиса, и значение возглавляемой им миссии, а также приписать заслуги своей прививочной кампании, какой бы пагубной и бесполезной она ни представлялась. Бальмису пришлось выложить эти деньги из своего кармана.

– Ну и прохвост этот губернатор Кастро! – поделился Бальмис с капитаном. – Говорит, что уже вакцинировал весь остров, но там сейчас Исабель, Сальвани и остальная команда в поте лица заново прививают тех, кто уже получил прививку от Ольера, а их больше тысячи! Бедняги работают до глубокой ночи.

Исабель приобрела опыт в утешении детей, которые верещали так, будто с них живьем сдирали кожу. Она рассказывала им сказки про добрых духов, которые входят через дырочку в руке и охватывают все тело, оставляя маленький след: потом она показывала им место надреза, и дети завороженно смотрели на нее широко открытыми глазами. Ни один волшебник не справился бы лучше!

Второго марта 1804 года члены экспедиции погрузились на «Марию Питу», готовые к плаванию, не обещавшему затянуться надолго. Как же вопили четверо смугленьких мальчишек, прощаясь со своими семьями! И голосили еще сильнее, когда двоим из них сделали прививку, несмотря на тысячу объяснений, что все дети на судне прошли через это и не пикнули. Бальмис отметил в дневнике, который заполнял в своей каюте, что они отправляются с малым количеством детей, поскольку губернатор чинил им всяческие препятствия. Но отплытие задерживалось из-за отсутствия попутного ветра.

– Когда мы снимемся с якоря? – спрашивал Бальмис у капитана. – Мы уже неделю не можем тронуться с места!

– Да вы же все сами понимаете… Добудьте нам ветер!

Бальмис смотрел в небо в поисках благоприятного знака, но все тщетно.

– Не хочу показаться назойливым, но лучше бы нам взять местного лоцмана, чтобы он помог добраться до Венесуэлы. Тамошние воды очень коварны.

– Я совершенно уверен, что вы и сами прекрасно справитесь. Ваши опыт и мастерство не имеют равных.

– Благодарю за комплимент, доктор, но подумайте хорошенько, потом может быть поздно.

Но Бальмис, и так уже потратившись на компенсацию семьям новеньких, не желал дополнительных расходов. Помимо того, ему совершенно не улыбалось опять вступать в контакт с островными властями. Ему хотелось лишь одного – покинуть Пуэрто-Рико как можно быстрее.

Каждое утро шлюпка доставляла на борт бидоны со свежей водой, ананасы, плоды папайи и гуайябы, крендельки из юкки, марципан и молочный десерт, которые монахини отправляли маленьким участникам экспедиции. Но все фрукты и сласти мира были не в силах ослабить напряжение, охватившее детей, уставших от бездействия, москитов и жары. Исабель старалась облегчить им существование, обмахивая их пальмовыми листьями, как делают островитянки. Кандидо и Бенито окрестили новеньких «негритятами», и с их легкой руки вскоре все на корабле называли их только так и не иначе. Старожилы нарочно дразнили пуэрториканцев, чтобы послушать их ругань.

– Говнюки, сукины дети!

Галисийские мальчишки подхватывали:

– Тупицы, дерьмоеды!

Кандидо и Бенито чуть не лопались от смеха, пока остальные затевали потасовку.

Накаленная атмосфера царила и среди моряков: они шептались о возвращении в Испанию, а заодно взваливали вину за штиль на Исабель, поскольку женщина на борту – дурная примета. И особенно сильно нарастала напряженность среди медиков: если плавание затянется, то возникнет нехватка детей для поддержания непрерывной цепочки свежей вакцины, что способно привести к непредсказуемым последствиям.

42

У всех, кроме детей, пребывание в Пуэрто-Рико оставило горький осадок. Бальмиса удручало, что слуги Короны в лице местных властей оказались вовсе не расположены к сотрудничеству, продемонстрировав в конечном итоге свою корысть и продажность; Сальвани же огорчало, что экспедиция лишилась того романтического флера, который он ей приписывал. Не придется ли им столкнуться с чем-то подобным и на других стоянках? – спрашивали они себя. – Неужели они пересекли Атлантику напрасно? Примут ли их в Венесуэле так же, как на Тенерифе, или как в Сан-Хуане? Если за целый месяц в Пуэрто-Рико им удалось добиться столь скромных результатов, то сколько времени потребуется на спасение всей Империи? Представлялось, будто кто-то загнал амбициозные чаяния экспедиции в суровые рамки, и это ограничение оказалось неожиданным, насильственным и грубым.

К концу пребывания миссии в Сан-Хуане выяснилось, что у пациентов Ольера вакцина не привилась, а вакцинирование командой Бальмиса дало прекрасные результаты. Это была победа с привкусом поражения. Члены экспедиции потратили впустую много сил, и время было упущено. Хуже всего то, что на острове не удалось сформировать советы по вакцинации, равно как и отладить строгое соблюдение протокола процедуры.

– Этот бой мы проиграли, – посетовал помощник Грахалес.

– Спокойно, Грахалес, – ответил Бальмис, – у нас впереди еще много битв, прежде чем мы выиграем эту войну.

Путь, который планировался как беззаботное восьмидневное плавание, обернулся изнурительной борьбой с утекающим сквозь пальцы временем. Первым препятствием, грозившим более серьезными последствиями, чем виделось вначале, стало то, что один из новеньких «негритят», Хуан Эухенио, оказался непригоден для вакцинации из-за слабой конституции, головокружений и прочих недомоганий. Исабель с самого начала говорила, что его лучше было оставить на берегу. Выходило, что при нехватке одного ребенка и задержке отправления судна из Пуэрто-Рико возникал риск того, что они не успеют добраться до Венесуэлы к нужному для поддержания вакцинной цепочки времени. Подобный исход означал бы необратимый конец экспедиции, полный и бесславный ее провал.

Когда уже предполагалось, что судно должно подходить к порту Ла-Гуайра, пассажиры заметили, что капитан проводит долгие часы на палубе, рассматривая в бинокль флюгер на мачте, делая какие-то расчеты и обсуждая что-то с лоцманом и боцманом. Даже дети сообразили, что происходит нечто неладное. В действительности же судно сбилось с курса, поскольку экипаж не слишком хорошо знал эти воды. Матросы опять стали искоса поглядывать на Исабель, считая ее виновницей новых неприятностей. Когда в конце концов капитан признался, что они заблудились, Бальмис побледнел.

– У нас остался только один непривитый ребенок, мы рискуем не довезти вакцину! – воскликнул он.

– Беру на себя смелость напомнить, что это вы не захотели послушать меня и нанять местного лоцмана, – уколол капитан.

– Я бы нанял, если бы за детей платил губернатор, как должен был!

Теперь Бальмис раскаивался, что не выполнил просьбу капитана. Потеря цепочки положила бы конец экспедиции. Они не могли себе такого позволить.

– Причаливайте к первому же берегу, где сможете! – распорядился он.

Но пока они безнадежно блуждали в открытом море. Ладно бы еще, если бы причиной стал шторм, или нападение корсаров, или корабль сел бы на мель… Неужели их мечта окончится таким прозаическим образом – когда они попросту заблудились? И что они скажут королю? «Бальмис впал в совершенное уныние, берега незнакомы, остался лишь один ребенок с вакциной, да и ту нужно использовать как можно раньше», – писал Педро дель Барко в своем дневнике.

Вечером четвертого дня плавания Исабель застала Бальмиса на палубе; его взгляд был устремлен на темный горизонт. Подойдя ближе, девушка увидела, что он плачет. Тронутая до глубины души, она непроизвольно положила руку ему на плечо, – жест невинный и естественный, как если бы она пыталась подбодрить Хакобо, своего отца.

– Не переживайте, мы скоро доберемся до берега, капитан же говорил…

– Это «скоро» может наступить слишком поздно.

Она и представить себе не могла, что Бальмис способен плакать. «Сильные не сдаются», – всегда думала Исабель. Но вот он стоит перед ней, обессилев от бесплодных битв последних недель, страшась, что его мечта вот-вот рухнет, и ярясь на самого себя за то, что не принял всех возможных мер предосторожности. Бальмис содрогался в беззвучных рыданиях, как гигантский вековой дуб. Постепенно он успокоился, но, когда Исабель отняла руку, он задержал ее. Она попыталась высвободить ладонь, но Бальмис лишь сильнее сжал ее. Внезапно Бальмис осознал, что перед ним стоит самая красивая женщина из всех, с кем ему довелось встречаться. В полутьме ее кожа светилась в обрамлении гривы волос цвета воронова крыла. Тонкие черты лица, изящный рисунок носа, полные губы – она была по-настоящему прекрасна. Исабель стояла, высоко подняв голову, и ее взгляд был исполнен такого достоинства, что казался высокомерным, – так она пыталась побороть смущение. Бальмис посмотрел на нее и почувствовал, что тонет в сверкающих озерах ее огромных черных глаз. Исабель сделала попытку освободиться, но Бальмис крепко стиснул и погладил ее пальцы. Это не было лаской, – подумала Исабель, – это походило на утверждение своей власти. Он ищет чего-то большего, – сказала она себе.

Поэтому она приложила усилие и отняла руку; Бальмис, привыкший всегда добиваться своего, казалось, впал в замешательство. Исабель догадалась, что простое желание утешить человека в беде сыграло с ней злую шутку. Бальмису она была многим обязана. Она им восхищалась, но никаких иных чувств он в ней не пробуждал. Доктор попросту ей не нравился – ни его спесивый характер, ни его нынешняя попытка воспользоваться порывом сострадания с ее стороны.

Бальмис держался так, будто ничего не случилось. Формально так оно и было, но Исабель прекрасно понимала, что если бы она не оказала сопротивления, то в два счета превратилась бы в любовницу начальника. Рано или поздно судьба обязана была предъявить ей счет за исключительное положение единственной женщины на судне. Исабель поспешила укрыться в своей каюте и постаралась развеять тоску в компании детей. Оставалось только надеяться, что этот случай быстро забудется и никогда не повторится, а самое главное, что непомерное самолюбие Бальмиса, будучи уязвленным, не вынудит его ни к каким карательным мерам.

Бальмис был потрясен собственной дерзостью. Уже долгое время он не поддерживал серьезных отношений с женщинами, практически с тех дней, когда юношей он развлекался с актрисами Колизея в Мехико. За последние годы в Мадриде ему лишь изредка перепадали свидания – ни к чему не обязывающая сексуальная разрядка – со свободными женщинами, например, с незамужней больничной уборщицей или с вдовой, держащей мелочную лавку на улице Карретас. Встречались они изредка и, не тратя сил на предварительные заигрывания, сразу переходили к делу, как животные во время случки. Но всегда наступал момент, когда женщины начинали хотеть большего: искорки любви, капли надежности, мимолетной ласки или подарка, пусть даже самого дешевого. И в тот же миг Бальмис испарялся с их горизонта. Постепенно он пришел к выводу, что слишком занят, чтобы заводить отношения с приличной женщиной. Стало понятно, что с точки зрения экономии времени и денег намного более выгодно посещать столичные бордели, предлагавшие за горсть песо широкий ассортимент сеньорит всевозможных рас, возраста и внешности, начиная с поросших волосом грудастых матрон и заканчивая хрупкими фарфоровыми куколками. Все зависело от цены. Сам факт, что он платит за услугу, снимал с него бремя вины и ответственности; Бальмис чувствовал себя свободным. Дом терпимости представлялся ему островком спасения, маленьким раем, где его окутывали холод и одиночество, где не требовалось скрывать свой тик, где не было нужды ни обольщать, ни танцевать, – занятия, к которым он явно не испытывал никакой склонности. Бордели для таких мужчин, как он, казались подлинным храмом свободы: здесь можно позволить себе быть старомодным и неуклюжим без малейшего риска, а поутру выйти на улицу, чувствуя облегчение и радость от того, что ты жив. Бальмис посещал публичные дома, чтобы доставить удовольствие себе, любить себя, а не других. Умел ли Бальмис в принципе любить других, тех, что находились рядом с ним? Возможно, в своем тщеславии он полагал Исабель легкой добычей потому, что она была матерью-одиночкой, или же считал, что она мечтает стать спутницей начальника, чтобы упрочить свое положение в составе экспедиции. Или, быть может, он ощутил нечто большее, чем простое чувственное влечение, по отношению к единственной пассажирке на борту, нечто искреннее и настоящее по отношению к этой женщине, которая всегда держалась тактично и самоотверженно, став краеугольным камнем безумного предприятия по спасению мира. Сама Исабель не осознавала важности своей роли, но Бальмис очень хорошо ее видел. Без нее не было бы детей, а без детей не было бы вакцины. Без вакцины не было бы славы, а без славы… жизнь Бальмиса лишилась бы смысла.

Он не переставал корить себя за то, какую оплошность допустил с Исабель. «Ну какой же я дурак», – повторял он себе. Пришлось признать, что эта женщина пробуждает в нем чувства, давно похороненные в самой глубине сердца. От ее голоса, звучного и глубокого, с легким галисийским акцентом, у него по коже шли мурашки. Бальмис вспоминал, что у какого-то восточного автора читал, будто бы, по мнению афганских сводников, голос – это полпути к любви. Они, конечно, правы, но в его случае был важен еще и запах. Исабель пахла мылом и морем; когда бриз доносил до Бальмиса ее аромат, его одолевал тик, от избытка переживаний он начинал моргать и дергать шеей. Может, он слишком увлекся этой женщиной, как случалось некогда в Мехико, но сейчас ему уже перевалило за пятьдесят, и он заранее ощущал горький вкус неминуемого провала. Унижение от того, что его отвергли, приправленное некоторым негодованием, – он тоже считал, будто Исабель всем обязана ему, – заставило Бальмиса укрыться в своей каюте. Он ощущал себя птицей со сломанным крылом; все устои и принципы его жизни рушились, как грозила рухнуть и вся грандиозная идея экспедиции. Ничего не оставалось, как принять белладонну и попытаться уснуть. Бальмис вспомнил о своем отце, о жизни в Аликанте, о Хосефе и сыне, обо всей прошлой жизни, которую, возможно, нужно было так и продолжать, чтобы не стоять сейчас на берегу бездонной пропасти, готовой безвозвратно поглотить его.

43

– Земля по курсу! – завопил вахтенный с верхушки мачты.

После четырех дней блужданий по морю «Мария Пита» добралась до Пуэрто-Кабельо и встала на якорь в ста пятидесяти километрах к западу от Каракаса.

– Благодарю тебя, Господи! – промолвил Бальмис, преклоняя колени на палубе.

Они прибыли точно в тот день, когда у последнего ребенка созрели пустулы. Следовало действовать без промедления. С корабля были видны вороны, неподвижно застывшие на крышах побеленных домиков, и развешанное на балконах разноцветное белье. Бальмис отправил на берег матроса с письмом для коменданта города, в котором просил срочно отправить к нему двадцать пять детей. Как поведет себя комендант? Так же, как и бригадир Рамон де Кастро в Пуэрто-Рико, будет во всем им отказывать? Или же выкажет готовность к сотрудничеству, понимая всю важность и срочность задачи? Пока экипаж готовился к высадке, Бальмис не находил себе места от волнения. Если не удастся получить официальную поддержку, придется незамедлительно обращаться за помощью к монахиням или в местную церковную общину. Оставалось всего несколько часов до того, как пустулы у последнего привитого ребенка начнут подсыхать. Поэтому, когда по прибытии в каноэ на берег Бальмис обнаружил там толпу встречающих – коменданта, священников и именитых граждан города, а также двадцать восемь перепуганных детишек, которых можно было сразу вакцинировать, – он с облегчением выдохнул и с трудом подавил желание расплакаться, на этот раз от счастья. Им удалось спасти вакцину, спасти экспедицию. Бальмис почувствовал, что спас и самого себя.

Комендант оказал гостям радушную встречу и безоговорочно предоставил все необходимое, что позволило Бальмису провести некую реорганизацию экспедиции. Он решил сначала отправиться в Каракас с двумя помощниками и одним привитым ребенком. Предполагалось, что остальная часть экспедиции под руководством Сальвани задержится в Пуэрто-Кабельо вместе с двумя фельдшерами и тремя санитарами, чтобы провести всеобщую вакцинацию. Затем эта группа на борту «Марии Питы» отправится в Ла-Гуайру, вслед за чем все должны будут вновь встретиться в столице. По мнению Бальмиса, Исабель лучше было оставаться в Пуэрто-Кабельо и заботиться о привезенных с собой галисийских мальчиках.

Сальвани и его команда едва справлялись с наплывом людей; среди них были и матери с уже заболевшими детьми: они настаивали, чтобы ребенку сделали прививку, словно речь шла не о профилактической мере, а о чудодейственной панацее. Сальвани попросил Исабель препоручить детей монахиням и помочь ему. Требовалось не только делать прививки, но и обучать местных врачей, чтобы те, освоив методику, могли в дальнейшем самостоятельно проводить вакцинацию. Вдобавок к этому Исабель приходилось еще и ухаживать за малышом Хуаном Эухенио из Пуэрто-Рико: тот внезапно заболел, жар и лихорадка никак не хотели отступать. В течение дня ей приходилось оставлять его на попечение монахинь.

Но обитательницы монастыря пребывали в отчаянии от отвратительного поведения этих сироток и их речи, изобилующей грязными ругательствами. Мальчишки не желали слушать никаких увещеваний и отказывались ходить к мессе или читать благодарственную молитву перед едой.

– Хотя бы просто перекрестись! – приказала одна монахиня Кандидо, прежде чем он успел приступить к обеду.

– Вы мне не указ!

Монахиня отвесила ему звонкую пощечину. В ответ Кандидо, бросив на нее злобный взгляд, громко рыгнул; все мальчишки разразились хохотом и последовали его примеру. Монахине, под аккомпанемент утробных отрыжек, пришлось выйти из трапезной и просить подмоги. Она вернулась с высоким угрюмым священником, который выволок Кандидо из-за стола, оттащил в свой кабинет и заставил встать на колени. Затем, отвешивая парнишке удары линейкой по пальцам, священник приговаривал:

– Я знаю, кто ты такой. Ты тайком пробрался на корабль, донья Исабель просила, чтобы мы глаз с тебя не спускали. Уж мы тебя пристроим к делу, пока остальные поплывут дальше…

Кандидо побледнел. Священник с размаха ударил еще раз.

– Ай!

– Кричи-кричи, я внимательно слушаю!

– Простите, падре, я был не один…

– Но ты первый начал!

– Это не я, это мой живот…

Священник снова с силой опустил линейку.

– Это за то, что слишком много болтаешь! А это за непослушание!

Кандидо уже не мог терпеть боль, из глаз его хлынули слезы. Священник положил линейку на стол. Руки у Кандидо покраснели, пальцы распухли.

– Сто раз «Отче наш» и сто раз «Аве, Мария».

Три часа Кандидо провел на коленях, замаливая грехи. Когда вернулись совершенно измученные Исабель и Сальвани, мальчик все еще читал молитвы. На Исабель он смотрел с опаской.

– Ты остаешься здесь… в монастырской школе.

– Нет, ну пожалуйста…

– Не надо мне тут ни плакать, ни канючить. Ты упустил свой шанс.

Исабель старалась держаться сурово, но у нее сердце кровью обливалось, когда она произносила эти слова. Ей хотелось, чтобы Кандидо осознал: он не имеет законного права участвовать в экспедиции, и если его готовы терпеть, то самое малое, чем он может отблагодарить, – это хорошее поведение. Ребенок смотрел на нее со своим всегдашним ангельским видом: он не притворялся, а просто таким способом показывал, что не в состоянии держать себя в руках. Этот взгляд был его силой, он взывал к милосердию, и потому никто не мог устоять и не поддаться жалости.

В Каракасе Бальмиса и его экспедицию триумфально встречали артиллерийскими залпами, приветственными криками, музыкой и фейерверками. В зале Городского совета губернатор в чине генерал-капитана Гевара Басконселос поблагодарил Бальмиса за приезд и напомнил о том, как пострадал Каракас во время последней вспышки оспы, унесшей восемь тысяч жизней при населении в тридцать тысяч.

– Дети не ходили в школы, торговля замерла, – рассказывал губернатор. – А нам в качестве единственного средства остались лишь слова врача Франсиско Гиля[61]: «Быстро уйти, держаться подальше и отсутствовать как можно дольше».

В свою очередь Бальмис поблагодарил за теплый прием.

– Теперь вам не придется спасаться бегством, – сказал он. – Я привез средство, обеспечивающее полную защиту.

И представил им детей – носителей вакцины, маленьких мулатов из Пуэрто-Кабельо, аккуратно причесанных и неловко мнущихся в своих новых униформах. Их встретили оглушительными аплодисментами – первыми и, возможно, единственными в их жизни.

Затем в своей речи Бальмис объявил о создании Центрального Совета по вакцинации, нового формирования в здравоохранении. В него должны были войти именитые представители гражданских и церковных властей с тем, чтобы после отправления экспедиции Совет мог успешно продолжить работу. Ключевой задачей на тот момент была необходимость остановить эпидемию, которая уже охватила Маракай, Монтальбан и Валенсию; она добралась бы и до Каракаса, если бы не своевременное прибытие экспедиции.

На следующий день, тридцать первого марта, в Страстную Пятницу, в кафедральном соборе Каракаса состоялась помпезная религиозная церемония. Под звуки органа, при большом стечении народа, включая королевских чиновников и самых крупных владельцев плантаций какао в праздничных одеждах, Бальмис вакцинировал шестьдесят четыре человека. В историю навечно было вписано имя Луиса Бланко – первого ребенка из Каракаса, которому сделали прививку. Губернатор Гевара Басконселос издал указ о всемерной официальной поддержке экспедиции, и этому примеру последовали другие районы генерал-капитанства Венесуэлы.

То, что произошло в Венесуэле, представлялось осуществлением мечты членов экспедиции. Вакцина начала свое победоносное шествие; ее распространяли местные врачи и фельдшеры, которые старались как можно быстрее вернуть привитых детей в их родные деревни, чтобы сохранить препарат. Так, пятнадцатого апреля вакцина прибыла в Маракаибо, где губернатор Фернандо Мильярес распорядился привить всех жителей провинции. Поэт Андрес Бельо посвятил несколько строк руководителю экспедиции:

О доктор Бальмис, ты, презрев уют,

Как ангел Божий, прибыл на чужбину!

Пою самоотверженность твою

И славлю животворную вакцину…

Бальмис, еще несколько дней назад пребывавший в безысходном отчаянии, воспрял и мурлыкал от радости. Наконец-то признали его заслуги! Неудачный визит в Пуэрто-Рико явился всего лишь досадным эпизодом; теперь он поверил, что во всех остальных частях Империи его ждет такой же горячий прием, как здесь. И ему было чем гордиться. Доктор Хосеф Доминго Диас, знаменитый венесуэльский ученый, которого Бальмис выдвинул на должность секретаря первого Центрального Совета по вакцинации – прообраза подобных учреждений для других народов Америки, – распространил вакцину в ста семи городах и деревнях и впоследствии сумел привить более ста тысяч жителей. Этот результат превзошел все самые смелые ожидания. Помимо того, для Бальмиса, потерявшего веру в себя, это стало доказательством, что его идеи имеют прочную научную основу и что его план встречает безоговорочную поддержку.

44

Сальвани не смог насладиться ни коротким плаванием из Пуэрто-Кабельо до Ла-Гуайры, ни дорогой оттуда до Каракаса, расположенного на высоте почти две тысячи метров, куда нужно было добираться по извилистым серпантинам в гуще благоухающих тропических растений. Напряжение последних дней приковало Сальвани к постели с приступом жестокой горячки; двум носильщикам пришлось тащить его в гамаке – настолько он ослабел. Исабель разрывалась между ним и маленьким Томасом Мелитоном, которого терзала лихорадка. Она уже давно свыклась с мыслью, что всегда кто-то будет болен: такова плата за влажный жаркий климат. В группу детей включили и Кандидо.

– Мальчику лучше остаться здесь, в монастыре Пуэрто-Кабельо, на попечении священников, – заметил Сальвани.

– Но он не хочет… – ответила Исабель, прекрасно понимая, какой шквал критики вызовут ее слова.

– Он всего лишь ребенок и должен делать то, что ему говорят, – вмешался ассистент Грахалес. – Мы и так на многое закрывали глаза.

– Он получит образование, у него тут есть будущее, – добавил Сальвани.

– Сожалею, – положила конец дискуссии Исабель, – но мне слишком тяжело бросать его здесь.

Когда Кандидо узнал о случившемся, то побежал нарвать цветов для начальницы. Так он выразил свою признательность.

Те дни, которые Исабель и Сальвани провели одни в Пуэрто-Кабельо, необычайно сблизили их, а совместная работа еще более укрепила возникшую дружбу. Она наблюдала, как смертельно бледный Сальвани трудится плечом к плечу с местными фельдшерами до полного изнеможения, как он забывает поесть и не позволяет себе даже минутной передышки. Ее поражала самоотверженность этого человека: он никогда не жаловался, не хвастался победами и работал, не жалея сил. Врожденная скромность делала его мудрым. Он составлял полную противоположность Бальмису. В Сальвани ощущалась некая чистота, которую пощадила болезнь, отринув все наносное и поверхностное. В свое время, в бытность студентом-медиком, он считался одной из блестящих партий в Барселоне; позже ему пришлось забыть о многообещающих авансах девиц на выданье и отказаться от мысли обзавестись семьей. Будучи одновременно и врачом, и больным, неспособный жить нормальной жизнью, он утвердился в своем внутреннем убеждении, что единственное, ради чего стоит жить, – это помощь другим, не обласканным судьбой. Девушки его круга, самые обольстительные красавицы, единодушно решили, будто он посвятил себя служению Богу и скоро замурует себя в каком-нибудь монастыре. Но единственной страстью Сальвани стала медицина.

– Если человек делает добро, от него что-то остается, а от всего прочего – ничего.

Как ни боялась себе признаться Исабель, она чувствовала к Сальвани нечто большее, чем обычное дружеское расположение, – запретное влечение, напоминающее любовь. Его поэтичная душа, неприязнь к конфронтации, абсолютная преданность делу, личное мужество и, в первую очередь, его утонченная обходительность и постоянная близость – все это отличало Сальвани от большинства мужчин, с которыми ей доводилось сталкиваться. Он казался полной противоположностью ее бывшей единственной любви, отцу ее сына Бенито, вульгарному и лживому. Сальвани обладал серьезным, но вместе с тем доброжелательным и жизнерадостным характером, а лицо его хранило то наивное и открытое выражение, какое некоторым мужчинам удается сберечь до самой глубокой старости. Исабель заботилась о нем, вкладывая куда больше души, чем того требовал обычный медицинский уход. Легкими касаниями она расстегивала ему ночную рубаху, чтобы облегчить жар, глоток за глотком поила его микстурами, чтобы смягчить хриплое натужное дыхание, и влажной тканью вытирала пот со лба. Остальные – санитары и моряки – потешались над этим тайным романом. Но любовь оставалась платонической: Исабель никогда бы не отважилась открыть ему свои чувства.

В Каракасе их чествовали как героев и разместили вместе с остальными членами экспедиции в губернаторском дворце. Возможно, помогли роскошь и удобство этих покоев, очарование небольшого городка, раскинувшегося в долине у подножья живописной горы Авила, приятный ровный климат, без жары и без холода, теплое отношение местных жителей, успокаивающее общество Исабель… Так или иначе, Сальвани быстро пошел на поправку и перестал походить на прекрасную посмертную маску. Как обычно, победило его желание жить, не заботясь о будущем; в своей фанатичной преданности делу он обретал умиротворение, душевный бальзам, позволяющий забыть о болезни.

Следующие три дня были заполнены лихорадочной деятельностью, когда Сальвани вместе с Бальмисом вакцинировали более двух тысяч человек. В конце каждого дня Городской совет организовывал концерт, собранный из всех, кто имел – или уверял, что имеет, – музыкальные таланты. Все влиятельные семьи соперничали друг с другом, чтобы пригласить участников экспедиции на обед или ужин и наслаждаться обществом этих врачей, которые прибыли издалека, дабы поделиться с ними своей мудростью и опытом.

Но Бальмис был человеком не только деспотичным, но и крайне ревнивым и бдительным. Он не любил ни с кем делить славу, не любил, когда внимание кого-то из членов команды перестает всецело принадлежать ему, в особенности если он считает этого человека незаменимым и испытывает к нему бесспорное влечение. Бальмис обладал шестым чувством и заранее чуял опасность. Он не мог не заметить, что Исабель ускользает у него из рук. Шепотки санитаров и матросов, будто бы между Сальвани и Исабель происходит нечто большее, чем просто «растирание мазью, чтобы облегчить дыхание», достигли его ушей и упали на подготовленную почву.

45

Вечером Исабель сообщила врачам, что Хуану Эухенио, пуэрториканскому малышу, стало хуже. Заподозрив заразную кишечную инфекцию, она изолировала ребенка в отдельной комнате. Сальвани вместе с ней осмотрел мальчика: глаза у него глубоко запали, кожа при нажатии походила на картон, а десны побелели.

– У него сильное обезвоживание, – заключил Сальвани.

Исабель рассказала, что раньше давала ему воду с соком лайма, но сейчас ребенок отказывался, и его стошнило несколько раз.

– Это кишечное заражение, – промолвил Сальвани. – Надо продолжать поить его водой с лаймом, а потом, когда ему станет легче, мы дадим ему микстуру с ипекакуаной.

Вдвоем, придерживая Хуана Эухенио и успокаивая его, они смогли влить в него немного жидкости. Потом обессиленный малыш заснул. Исабель и Сальвани долго сидели молча в полутемной комнате, охраняя сон мальчика.

В какой-то миг Сальвани отважился на жест, которого Исабель никак не ожидала: он тихонько погладил ее по щеке. От страха она замерла, но этот страх был исполнен любви; очнувшись, Исабель посмотрела ему в глаза и ласково улыбнулась. Какой прекрасной она показалась Сальвани в тот момент – бледное лицо, серьезный печальный взор, столь отличный от взгляда большинства женщин… Он испытывал почти духовное наслаждение, наблюдая за Исабель. От нее исходила нежная сила, внушавшая чувство надежности и безопасности, словно в ее присутствии не может случиться ничего дурного. Счастье было рядом, на расстоянии вытянутой руки. В глубине души Сальвани знал, что это всего лишь мечта, что он не имеет права любить женщину, с которой его свела судьба.

Однако он привлек ее к себе и обнял. Исабель откинула голову ему на грудь, еще хранившую запах эвкалиптовой мази после недавнего растирания. Они долго молчали, не шелохнувшись; потом Исабель потянулась, выпрямилась и обхватила его голову обеими руками. Она поцеловала его – это был первый в ее жизни поцелуй, который она дарила сама, по своей воле, а не только получала, он длился целую вечность, потому что оба боялись сделать следующий шаг. И этот шаг сделала Исабель: она начала покусывать мочки ушей и шею Сальвани, перебирала его густые волосы, потом расстегнула рубашку и провела пальцами по талии, очерчивая пояс панталон и слушая стоны возлюбленного. Она бы не остановилась и дальше, дошла бы до самого финала, если бы в это время маленький Хуан Эухенио не проснулся с громким криком. Исабель в испуге поправила корсет и подбежала к малышу.

– У него кошмары, – промолвила она, – это лихорадка.

Намочив платок, она обтерла мальчику лоб. Когда он успокоился, Исабель вернулась к Сальвани. Но пыл уже остыл, и она вновь положила голову на грудь любимого.

– Сейчас он заснет…

Они опять помолчали.

– Я могу кое о чем спросить? – шепнула Исабель.

Сальвани кивнул.

– Вы никогда не были женаты? И детей у вас нет?

– Я чуть было не женился… На дочери преподавателя латыни; она увлекалась поэзией, как и я. И как вы. Я очень ее любил, мы мечтали о детях…

– И что же случилось?

– Я снова заболел; сперва предположил, что это чахотка, а потом так и вышло – чахотка. С моей стороны было бы аморально продолжать помолвку, и я разорвал ее. Она отказывалась, говорила, что станет обо мне заботиться, что ее не смущает моя болезнь, что многие спокойно живут долгие годы с этим недугом… Но я посчитал, что она заслуживает лучшего мужа, чем я. Помимо того, есть ли смысл передавать в наследство потомкам такое хилое здоровье? После долгих раздумий я решил, что не могу быть отцом. Ни мужем, ни отцом. Я женат на своей болезни.

– Не говорите так…

– Но это правда… За неделю до свадьбы я все объяснил своей невесте. Это было тяжело для нас обоих, но я счел своим долгом так поступить именно потому, что любил ее. Было бы невозможно жить с чувством вины, если бы с ней что-то случилось, или же если у нас появился бы от рождения больной ребенок…

– А теперь вы женаты на экспедиции.

Сальвани засмеялся.

– Дай Бог, чтобы я выздоровел в каком-нибудь уголке этого нового континента! И уж тогда…

– И тогда?

– Когда-нибудь экспедиция завершится и я вас отыщу, где бы вы ни находились.

Исабель свернулась клубочком у его груди. Она слышала удары его сердца и – издалека – дыхание больного ребенка. Ей пришло в голову, что второй раз в жизни ее обнимают руки любимого мужчины.

Внезапно скрип открывающейся двери заставил ее вздрогнуть. Бальмис, стоя на пороге, не мог поверить своим глазам: Исабель, с растрепанными волосами, почти лежит на Сальвани; глаза ее блестят, а блузка полурасстегнута. Мерцающий взгляд Исабель вспыхнул пламенем в темноте; Бальмису показалось, что в ее глазах стоят слезы.

Ничего не сказав, Бальмис вышел, захлопнув дверь. Дыхание у него сбилось. Самым худшим было не то, что он видел, а то, чего он не видел. То, что его воображение, в панической попытке найти объяснение случившемуся, с утонченным коварством услужливо дорисовало в мозгу. Он словно наяву созерцал их обнаженные сплетенные тела, слышал ликующий вопль, когда они одновременно достигли кульминации, чувствовал запах разгоряченной потной кожи, трогал брошенную в беспорядке на пол одежду… Бальмис шел, втягивая шею и часто моргая, опьяненный еле сдерживаемой яростью.

Сальвани и Исабель привстали. Они ничего не говорили, все было ясно без слов. Оба понимали, что эта минута счастья им дорого обойдется.

46

Через четыре дня, когда дошли срочные новости об эпидемии, бушевавшей в Санта-Фе-де-Богота, – именно это обращение за помощью к королю Испании помогло ускорить отправление экспедиции, – Бальмис воспользовался предлогом и назначил Сальвани встречу в покоях губернаторского дворца в Каракасе.

– Я тут подумал… пришло время, чтобы вы возглавили небольшую миссию в королевство Санта-Фе, где наверняка вам окажут такой же теплый прием, как и здесь…

Сальвани побледнел сильнее обычного. Он ждал какого-нибудь наказания, но столь жестокого поворота не мог себе и представить. Бальмис продолжал:

– Возьмете с собой Грахалеса в качестве помощника, фельдшера Лосано и санитара Боланьоса; вам предстоит доставить вакцину по реке Магдалена в Санта-Фе-де-Богота, а затем вы двинетесь вглубь континента, в Перу и Буэнос-Айрес. Я же направлюсь на Кубу, в Новую Испанию и оттуда на Филиппины.

– Но разве мы не договаривались разделиться после того, как доберемся до Мехико? Пока мы вместе, мы легко справимся с трудностями, как это случилось в Пуэрто-Рико.

– Мне это известно, Сальвани, и я готов взять на себя ответственность за то, что лишаю вас своего руководства, но здоровье местных народов намного важнее, чем наши удобства. Ситуация в Санта-Фе-де-Богота требует вашего скорейшего присутствия.

Воцарилось молчание. Каталонец чувствовал, что им издевательски манипулируют. Он подозревал, что Бальмис поручает ему миссию в тех краях, куда сам категорически не хочет ехать; казалось, начальника вовсе не волнует тот факт, что Сальвани эти места совершенно неизвестны.

Внезапно Сальвани задал вопрос, вертевшийся у него на языке:

– А Исабель?

При звуках этого имени Бальмис нервно заморгал и через силу ответил:

– Исабель поедет дальше со мной. Она обязалась сопровождать детей до Новой Испании, где они перейдут под опеку вице-королевства, и продолжить путь до Филиппин. Далее она будет вольна выбирать – вернуться в Испанию или же остаться в Америке. Я знаю, почему вы спрашиваете, Сальвани…

Каталонец насторожился. Он боялся, что Бальмис найдет повод для разноса. Сплетни и клевета были расхожей монетой в группе столь разных людей, проводящих вместе слишком много времени.

– Вы боитесь, что не сможете раздобыть детей, не так ли?

– Именно так.

– Вам придется брать двоих или больше в каждом населенном пункте.

Сальвани позволил ему распространяться в свое удовольствие. Спорить было не о чем. Раньше уже велись разговоры о том, что придется разделиться. Но ему хотелось бы иметь чуть больше свободы в выборе маршрута или же момента для этого разделения. Бальмис наказывал его, поручая самую тяжелую часть путешествия и приберегая для себя жемчужину Короны: Новую Испанию и ее столицу Мехико, самый богатый и важный город испанской Америки, где он провел целых восемь лет. И не только это, а еще и самое дорогое для Сальвани – общество Исабель.

– Не представляю, как мы сможем охватить всю территорию, если не разделимся, – добавил Бальмис.

Сальвани смотрел в окно. Голубое небо, кристально чистый воздух, невиданные растения… Каракас походил на тот образ рая, который у него сложился с юности. Было бы прекрасно здесь остаться. Прекрасно для его здоровья: постоянная температура круглый год, не слишком высокая влажность… А если бы рядом находилась Исабель… это бы стало пределом мечтаний. Счастье так близко… и вместе с тем так далеко.

– Нет, нет, – вырвалось у каталонца.

– Как это? – удивился Бальмис.

– Простите, я задумался о другом.

Сальвани вернулся к действительности. Да, наверное, так будет лучше. Хотя его сердце разрывалось при мысли о разлуке с Исабель, он не впервые проходил через эти муки. Однажды он уже простился с той, кого хотел взять в жены; он знал, что рано или поздно придется оставить любую другую женщину, которая захочет быть рядом. Жизнь с ним не имела будущего, особенно для той, кого он по-настоящему любит и ценит. Для Сальвани любовь предполагала обязательное самопожертвование, расставание, забвение. Ради блага любимой он должен был уехать.

Так что, обернувшись к Бальмису, Сальвани выговорил:

– Понимаю вашу озабоченность, сеньор… Процесс распространения вакцины должен быть как можно более быстрым и рациональным.

Тем же вечером при встрече с Исабель в монастыре, где жили дети, Сальвани скрепя сердце сообщил ей о разделении экспедиции. Исабель похолодела.

– Но вам нельзя ехать одному…

– Мне уже лучше. Пока я следую своим идеалам, Бог дает мне силы. Вы же знаете, что…

– Бальмис отомстил самым подлым образом… – прервала его Исабель. – Он чудовище, – сказала она, с трудом удерживаясь от слез.

– Нет, Исабель, нет… – промолвил Сальвани, гладя ее волосы. – По сути, Бальмис прав… И у жизни есть свои резоны. Меня нельзя любить, мне слишком мало осталось.

– Но как я смогу без вас?

Она представляла, как тяжело ей будет жить день за днем без него; они не встретятся случайно на борту судна, она уже не сможет в любой момент обратиться к Сальвани за помощью, если кто-то из подопечных заболеет, не будет больше разговоров на палубе при лунном свете и сладкого головокружения от журчания его слов. Исабель старалась сохранить хоть какой-то лучик надежды – так невыносимо было думать, что и эта любовь для нее недосягаема.

Сальвани сменил тему:

– Если мы не разделимся, то никогда не сможем достичь того, чего мы достигли в Венесуэле. Разве вас не переполняет счастье от того, какой прорыв мы здесь совершили?

– Счастье меня переполнит только тогда, когда все дети будут здоровы и в безопасности… И когда я буду рядом с вами.

Сальвани сжал ее в объятиях. Совсем ненадолго, потому что в любой миг могли войти монахини или ворваться дети.

– Вы же член экспедиции, Исабель, поэтому это и ваш успех.

Исабель не находила в себе сил, чтобы думать об успехах.

Состояние больного ребенка и новости, рассказанные Сальвани, – все это повергало ее в мучительное беспокойство. Но в это время на пороге появился маленький Томас Мелитон, утирая слезы: кто-то из старших детей ударил его. Исабель выпрямилась и пригладила волосы.

– Скажите, кто станет заботиться о детях, которых вы заберете по дороге?

– Мы сами. Вы научили нас, как это делать, – улыбнулся Сальвани.

Исабель ответила ему вымученной грустной улыбкой.

После окончания дневной вакцинации в губернаторском дворце Бальмис подошел к Исабель:

– По-моему, прекрасная мысль – оставить Кандидо в Венесуэле.

– Кандидо едет с нами, сеньор.

– Зачем подвергать его новым опасностям в плавании? Кто знает, что его ждет в Мексике?

– Ребенок останется с нами, я не могу его бросить.

Она произнесла эти слова с такой твердостью, что Бальмис отступился и больше не настаивал. Он понимал, по какой причине Исабель так реагирует, а ему меньше всего на свете хотелось бы, чтобы Исабель покинула экспедицию.

47

Бальмис запросил у губернатора Басконселоса шестерых детей для себя и четверых для Сальвани, здоровых и крепких, не переболевших оспой и не привитых ранее, – он уже не хотел брать на себя заботу о таких малышах, как те, которых он вез из Испании. Вслед за этим экспедиция отправилась из Каракаса в порт Ла-Гуайра. Исабель пребывала в мрачном состоянии духа. Она не отходила от Сальвани, которого, казалось, страшила неумолимая перспектива расставания, и бледность его настолько усилилась, что кожа казалась серой. «Кто послужит ему опорой и утешением? – спрашивала себя девушка. – Кто приготовит ему лекарства?»

В день отъезда Бальмис отдал последние распоряжения группе Сальвани.

– Советую вам сохранять единство, действовать точно и эффективно; к властям, с которыми придется иметь дело, относитесь с почтением, – наставлял Бальмис, поднявшись на борт большой барки, только что заново проконопаченной, в порту Ла-Гуайра. – Также рекомендую брать двух-трех мальчишек на каждой стоянке, крепкого сложения и не слишком изнеженных: опыт показывает, что подобные дети не только доставляют много хлопот, но и несут угрозу и в смысле слабости здоровья, и в смысле поведения.

Он использовал те же доводы, какими Сальвани в Ла-Корунье пытался отговорить его брать на борт детей столь малого возраста. В этом был весь Бальмис: он всегда присваивал то, что считал нужным. Затем он перешел к более специальным научным соображениям; к примеру, предлагал наблюдать влияние вакцины на другие общие заболевания. Он по-прежнему стремился вписать свою миссию в историю великих научных экспедиций Испании в эпоху Просвещения. Так что при прощании со второй группой Бальмис не выказал ни капли сентиментальности.

* * *

Все мысли и чаяния Бальмиса были обращены к Мехико, столице вице-королевства Новая Испания. Эта огромная территория, простиравшаяся от Центральной Америки до далекой Канады, охватывала земли нынешних Техаса, Невады и Нью-Мексико[62]. Теперь успех вакцинации, способный превзойти результаты, полученные в Каракасе, был в его руках и зависел лишь от него самого, от его решительности, ума и искусства дипломатии в преодолении бюрократических и культурных препон – всего того, что могло помешать выполнению миссии. Рядом уже не было Сальвани, которому удавалось легко договариваться, устрашать и убеждать противников. И затмевать его, Бальмиса, заслуги. И владеть сердцем Исабель, его протеже.

Три судна, предназначенные для экспедиции, уже ждали в порту Ла-Гуайра. Одно из них, почтовый бриг, загруженный товарами, направлялся в Соединенные Штаты с остановкой в Сан-Хуане и поэтому взял на борт четырех пуэрториканских ребятишек, чтобы вернуть их родителям. Трое из них были вакцинированы и сейчас лучились здоровьем. Им довелось пережить незабываемые приключения, и они мечтали, чтобы эта волшебная сказка никогда не кончалась. Им хотелось бы и дальше играть с галисийскими мальчишками в прятки в темных трюмах, раз за разом принимать почести в незнакомых городах, где их привечали, как юных принцев. Скорое воссоединение с семьей служило им слабым утешением. Они горько рыдали на палубе брига «Паломо» и без устали махали рукой своей доброй наставнице, старым друзьям и шестерым новым, с которыми им не суждено дальше играть. Исабель была особенно удручена тем, что бедняжка Хуан Эухенио, обезвоженный лихорадкой и поносом, плыл на том же корабле. Она уложила мальчика на койку и укутала одеялом, потому что его бил озноб. Оставалось лишь надеяться, что плавание не затянется, и он попадет домой как можно быстрее. Исабель крепко обняла его, дала указания матросу, приставленному ухаживать за больным, попрощалась с остальными и вернулась на «Марию Питу».

Со всей суматохой снаряжения кораблей и погрузки, а также из-за огромной толпы провожающих – их собралось больше, чем в день прибытия, и все они с воодушевлением махали руками и платками – Исабель не смогла проститься с теми, кто отплывал на паруснике «Сан-Луис»; впоследствии их группа получит имя «экспедиции Сальвани». Расставание оказалось очень тяжелым: ничто так не объединяет, как вместе пережитые страдания. За последние шесть месяцев они прошли через тяготы, разочарования, неожиданные случайности и огорчения, но было немало и хороших моментов. Они расставались, не зная, встретятся ли когда-нибудь вновь.

«Сан-Луис» и «Мария Пита» долгое время шли параллельным курсом. Исабель и Сальвани стояли на палубах своих кораблей, опершись на планширь. Это было молчаливое прощание, без слов и жестов. Можно было разлучить их, лишить свободы выбора, но не права смотреть друг на друга. Перед мысленным взором Исабель вставали картины, как Сальвани переправляется через бурные реки, пересекает необъятные равнины, покоряет скалистые горные вершины… «Как он вынесет это?» – спрашивала она себя. В ее памяти запечатлелась его неизменная улыбка, худое лицо с трехдневной щетиной и – самое главное – то счастье, которое он заставил ее ощутить. Сальвани относился к ней с участливым интересом и добротой, дарил ей нежность и человеческое тепло, посвящал ей свое время. Но счастье в полной мере ценишь лишь тогда, когда его теряешь. Постепенно ее охватило чувство пустоты. Она понимала, как много места Сальвани успел занять в ее сердце. А теперь ей предстояло вспомнить, что значит страдать от одиночества, потому что человек, научивший ее чувствовать и мечтать, прямо сейчас исчезает в туманной дымке за горизонтом. После нескольких часов плавания «Сан-Луис» свернул на запад, взяв курс на дельту реки Магдалена, а «Мария Пита» продолжила следовать на Кубу. «Увижу ли я его когда-нибудь?» – спросила себя Исабель. Они договорились поддерживать связь через сообщения, которые Сальвани будет посылать в метрополию, а также посредством писем, поскольку между вице-королевствами и генерал-капитанствами Америки было отлажено морское почтовое сообщение. Поднимаясь на борт с залитым слезами лицом, Исабель подумала, что готова предпочесть свое прежнее одиночество этой зияющей пустоте.

Ночью ветер усилился. Капитан приказал убрать бизань и грот и поставить кливер, и очень вовремя, потому что через миг разразилась тропическая гроза, короткая и неистовая. Единственным пассажиром, получавшим от нее удовольствие, был Кандидо; его забавляли молнии, гром и гигантские волны… Корабль стремительно скользил, зарываясь бушпритом в буруны и черпая воду, и тут же взмывал вверх до самого пенистого гребня очередной волны. Гроза стихла, но все последующие дни без передышки продолжал дуть безжалостный ветер.

Мир, который Исабель наблюдала через иллюминатор, походил на огромный котел кипящего молока; море бурлило вокруг и билось в борта судна под небом, столь грязным и низким, что, казалось, до него можно дотронуться рукой. На залитой водой палубе даже бывалые матросы с трудом удерживались на ногах. День и ночь слышался вой ветра, шум моря и грохот волн, ударяющих в корпус судна. Матросы, врачи и, конечно же, Исабель – все жили в постоянном напряжении, не зная отдыха; передвигаться они могли, лишь крепко цепляясь за поручни и койки. Перепуганные дети плакали, их тошнило. Кандидо перестал считать происходящее развлечением и вскоре, как и все, маялся от рвоты и головокружения. Маленький Бенито пребывал в забытьи, страдая от спазмов и обливаясь холодным потом. Обычные рекомендации – нюхать нашатырный спирт, направить взгляд на горизонт – не срабатывали в этом аду. От ужаса и горя, что сыну так плохо, а она не в силах ничем облегчить его муки и помочь другим детям, у Исабель тоже случился приступ морской болезни – сильный, как никогда прежде, с головокружением и потерей координации. В отчаянии она думала, что вот-вот наступит их смертный час. «Как можно было согласиться участвовать в этой авантюре? – размышляла Исабель. – Как вышло, что я поддалась на уговоры Бальмиса, этого тщеславного чудовища, который за все время ни разу даже не зашел проведать детей?» На самом же деле Бальмис, закрывшись в своей каюте, переживал свою собственную агонию, мучаясь поносом и такой сильной тошнотой, что временами терял сознание. Как мог за ним ухаживал его племянник, санитар Франсиско Пастор. Для несчастных пассажиров уже не существовало ни неба, ни звезд, одни только низкие тучи и взбесившееся море. Они забыли, какой был день недели, какой месяц, и уже не вспоминали о прежней жизни на суше. «Мария Пита» переваливалась с боку на бок, зарывалась носом, уходила в пике, стонала всеми шпангоутами, как дикий зверь под изощренной пыткой. Внизу матросы отчерпывали воду из отстойников при свете масляной лампы; на их грязных лицах читалось отчаяние и такое изнеможение, словно уже многие годы они трудятся без сна и отдыха, забыв, каково это – носить сухую одежду и ощущать под ногами твердую землю.

48

В конце концов они причалили к самому крупному из Антильских островов, не туда, куда планировали – в Сантьяго-де-Куба, а туда, куда их пригнал ветер, несколько западнее, к прекрасному городу Сан-Кристобаль-де-ла-Гавана, обнесенному крепостной стеной. Двадцать шестого мая 1804 года, на десять дней позже предусмотренного срока, корвет бросил якорь среди целого леса мачт и парусов, принадлежащих судам всевозможных размеров. Со своей стоянки на рейде измученные пассажиры уныло наблюдали за хлопотливым мельтешением лодок, грузивших сахар, какао и табак на большие корабли. Хотя никто их не ждал, вскоре на борт прибыли члены комиссии Городского совета и увидели, в каком плачевном состоянии находятся путешественники, особенно дети. Они сошли на берег жалкие, грязные, шатаясь и поддерживая друг друга, как раненые бойцы после битвы. Гостей отвели в город; на немощеных улицах роились толпы смуглокожих мужчин и женщин, многие из них были рабами. Благоустроенный особняк генерал-капитана, маркиза де Сомеруэлоса, стоял посреди тропического сада, где по веткам сновали обезьяны, а в клетках заливались разноцветные птицы. В этом подобии рая и была организована встреча экспедиции, в присутствии гарнизонных офицеров и самых именитых граждан из числа землевладельцев и испанских негоциантов.

Исабель с удовольствием воспользовалась гостеприимством маркиза и поселилась вместе с сыном в особняке; ее комната выходила в сад, и длинные кисейные занавески колыхались от прохладного бриза. Бальмис и остальные врачи разместились во дворцах богатых креолов, а дети – в монастыре, где монахини-августинки сразу принялись откармливать их засахаренными фруктами и «касабе», лепешками из кукурузной муки и маниоки. Моряки же занялись ремонтом «Марии Питы» в одном из гигантских доков, где строились корабли для Королевской армады, благо древесины на острове с его густыми лесами хватало в избытке. Как гостью маркиза де Сомеруэлоса Исабель приглашали на многочисленные пышные приемы. Поначалу она чувствовала себя не в своей тарелке, остро ощущая свою чужеродность среди этой элиты торговцев сахаром и рабами в землях, переживающих пик своего процветания. Также она перестала относиться к обслуживающему персоналу, состоящему здесь в основном из рабов или вольноотпущенных. Исабель обреталась в некоем социальном лимбе. Но местные обитатели отличались живостью и доброжелательностью, а женщины казались особенно радушными. Знатные дамы не только не презирали ее, а напротив, прилагали все усилия, чтобы она почувствовала себя как дома. Здесь не было места предрассудкам, типичным для полуостровной Испании. Поэтому донье Исабель пришлось распроститься с черной юбкой и повязанным по-галисийски платком: отныне ей полагалось носить широкие юбки из белого муслина, ботинки и шелковые блузки; волосы следовало украшать цветами, ибо мода на шляпки прошла. Ей была по душе эта новая одежда, подходящая для местного жаркого климата; когда Исабель пришла первый раз к детям, она произвела настоящий фурор. «Начальница вырядилась для карнавала», – говорили они. Целыми днями Исабель чинила одежду подопечных, пришивала пуговицы, штопала прорехи на штанах или попросту слушала своих маленьких воспитанников. И хотя светская жизнь ее пугала, все же она была вынуждена принимать приглашения. Сам Бальмис представлял ее как женщину исключительную и утверждал, что без ее участия экспедиция, возможно, и не состоялась бы. Исабель краснела, потупив взор.

На одном из таких званых вечеров ее персоной недвусмысленно заинтересовался выходец из Севильи дон Сантьяго де ла Куэста Родригес, смуглый человек с резкими чертами лица. Его немалых размеров живот обтягивал белый льняной костюм, облачение довершали плетеная шляпа и ботинки из кожи испанской выделки. Он был самым крупным импортером «босалес» – черных рабов, ввезенных прямо из Африки, и владельцем торгового дома, включавшего банк и ссудную кассу, иными словами, давал в кредит деньги на развитие сахарной промышленности. Недавно овдовевший дон Сантьяго был очарован величавой статью Исабель, ее врожденным чувством собственного достоинства и красотой, подчеркнутой белизной платья. Ее внешность, манера говорить и держаться выдавали в ней гостью с Полуострова и казались экзотическими. Дон Сантьяго организовал ужин в честь путешественников. В конце застолья он попросил Исабель составить ему компанию и повел ее по роскошно убранным коридорам своего дворца в сад, где в павильоне с гордостью продемонстрировал коллекцию засушенных растений, словно она была величайшим чудом мира.

– Ученый исследователь Гумбольдт был моим гостем[63] во время своего путешествия на Кубу два года назад и оставил на мое попечение свой гербарий.

– Ах… – промолвила Исабель.

Имя Гумбольдта она слышала впервые, да и не понимала таких восторгов из-за пучков сушеной травы. Ясно, что этот богач считает ее светской женщиной, тогда как на деле она всего лишь работает нянькой, а ее родители были бедняками. Тем временем дон Сантьяго упомянул о своем горьком чувстве одиночества после смерти жены, воспевая блага совместной жизни в супружестве, поведал гостье о своем предприятии – доставке в страну огромного количества негров из Африки – и поделился планами открытия фабрики по массовому пошиву одежды для рабов. Ничто из сказанного не тронуло Исабель: мысли ее витали далеко отсюда. Ее не впечатлили ни хвастливые рассказы о его власти и богатстве – он распалялся все сильнее, заметив в ней отсутствие интереса, – ни жалобы на страх быть убитым рабами во сне, как произошло со всеми американскими аристократами во время восстания рабов на соседнем острове Санто-Доминго. Внимание Исабель не привлек ни сам дон Сантьяго, ни его мир. Она уже видела, в какой нищете живут рабы в своих трущобах на болоте. Саманные хижины, где вместе ютились свиньи, куры и голые дети, покрытые язвами, – все это живо напомнило ей ее собственное убогое детство. Сейчас ее сердце всецело принадлежало Сальвани и детям, за которых она была в ответе. Поэтому никакой радости у нее не вызвал и роскошный букет, присланный доном Сантьяго на следующий день; к цветам прилагалась записка, полная слов любви и обещаний безграничного счастья. Дамы, посещавшие приемы в доме маркиза де Сомеруэлоса, впали в необычайное возбуждение и смотрели на Исабель с восхищением, словно она сорвала куш в лотерее. И еще какой куш! Самый завидный вдовец в местном обществе. Поэтому никто не поверил, когда Исабель письмом поблагодарила дона Сантьяго за цветы и оказанное внимание, но объяснила, что ее сердце не свободно. Отказ еще больше раззадорил кавалера, он предпринял еще одну попытку: отправил к ней своего кучера-негра, наряженного во фрак с позолоченными галунами, жилет и гамаши, в цилиндре и с тростью. В руках он нес пакет.

– Подарок от дона Сантьяго, – провозгласил негр.

Исабель развернула бумагу и обнаружила шелковый веер, отделанный золотом и расшитый тончайшими, как паутина, узорами.

– Я не могу это принять, отнесите обратно.

– Господина будет отшеннь злитьссся, – ответил слуга.

Порхавшие по дому дамы восхищенно разглядывали веер и советовали Исабель принять подарок: никто не смел возражать дону Сантьяго или порицать его поступки, нечего было и думать. Исабель поняла, что этот аристократ вовсе не походил на Херонимо Ихосу; это был местный царек, привыкший командовать и всегда получать желаемое… Разве он не построил свою империю на торговле человеческими существами? Исабель твердо решила не позволить себя купить – ни за какую цену.

49

На Кубе обреталась не только аристократия новых земель Испанской империи, к которой принадлежал маркиз де Сомеруэлос. Проживала там и горстка ученых – одни из них на военной службе, другие же были выходцами из семейств крупных сахарозаводчиков, как ботаник Хосе Антонио де ла Осса или доктор Томас Ромай[64]. Этот последний имел настолько высокую репутацию в научных кругах, что Бальмис, невзирая на проблемы с желудком, поспешил с ним встретиться. Ромай рассказал ему, что вакцина уже некоторое время назад прибыла на Кубу:

– Благодаря экспедиции. Благодаря вам.

Удивленный Бальмис не понимал, о чем речь. Ромай объяснил, что перед лицом новой эпидемии он воспользовался случаем, когда на Кубу приехала некая Мария Бустаманте, которую Бальмис собственноручно вакцинировал в Пуэрто-Рико. Врач привил своих сыновей взятой от нее вакциной, а затем, ввиду успеха этой процедуры, по цепочке вакцинировал еще более двухсот человек. На этот раз Бальмис отреагировал благосклонно: вакцина была доставлена, притом не стараниями продажных и корыстных коновалов или чиновников, а естественным путем, посредством одной из привитых им пациенток, – и такой продвинутый и образованный врач, как Ромай, сумел использовать этот шанс. Процесс распространился на весь этот остров с населением в триста тысяч жителей, что не могло не вызывать восхищения, и Бальмису оставалось лишь должным образом организовать работу Совета по вакцинации. Он принялся за дело при неоценимом содействии доктора Ромая, человека глубоко порядочного, обязательного и методичного. Сам же Ромай не скрывал своего восторженного отношения к Бальмису:

– Я безмерно благодарен, что вы с вашими просвещенными коллегами приехали сюда, чтобы проверить мою работу и помочь исправить допущенные ошибки.

Для Бальмиса эти слова звучали небесной музыкой. Оба врача пользовались безоговорочной поддержкой прелатов: были изданы соответствующие указы, которые обязывали священников «всемерно способствовать распространению этого чудесного открытия». Епископ Гаваны, дон Хуан Хосе Диас де Эспада, известный поборник гигиены, впоследствии вместе с Ромаем организовал первое кладбище за пределами городских стен. Результатом пылких бесед Бальмиса со своими сторонниками стало понимание того, что оспа приплывала на Кубу вместе с черными рабами, и начальник экспедиции предложил дону Сантьяго де ла Куэста и другим торговцам живым товаром в его лице вакцинировать каждого негра, ступившего на землю в порту. Дон Сантьяго, посоветовавшись с собратьями по цеху, заявил о своем согласии, но только при том условии, что расходы возьмет на себя королевская казна. Он умолчал о том, что капитанам кораблей поступило указание убивать по ночам заболевших оспой, если это могло уберечь от заражения остальных рабов и экипаж. Бальмис обратился к властям в Мадриде с предложением платить два реала в неделю фельдшерам из Совета по вакцинации, чтобы те делали прививки рабам. Это могло бы стать сильным оружием в борьбе с эпидемией, но ответа Бальмис так и не дождался.

Ожидалось поступление новых детей, чтобы транспортировать вакцину из Гаваны в Веракрус. Но ни губернатору, ни генерал-капитану, ни епископам не удалось уговорить ни одну семью отдать своего ребенка. Сироты из местного приюта не годились, поскольку все уже были привиты. И тогда Бальмис попросил о помощи Исабель, чтобы она, как в Пуэрто-Рико, поискала бы будущих носителей вакцины в бедных кварталах.

– Я не хочу больше участвовать в экспедиции, – внезапно выпалила Исабель.

Бальмис не ответил. Это был первый раз, когда Исабель восстала против него; в действительности она вообще впервые в жизни осмелилась возражать начальству. Всегда, невзирая на обстоятельства, она вела себя кротко и покорно. Так было с отцом, и с доном Кайетано, и с четой Ихоса: ей бы в голову не пришло высказывать протест кому бы то ни было, тем более тем, кто обеспечивал ей хлеб насущный. Эта привычка укоренилась в самой глубине ее естества. «Но люди меняются», – думал Бальмис, глядя на ее белое муслиновое платье. Ему вспомнились сплетни, связывавшие имя Исабель с доном Сантьяго, и в голову пришла страшная мысль: «Она нашла себе богатого ухажера и поэтому решила остаться…» Теперь ему придется расплачиваться за то, что он разлучил ее с Сальвани. Дону Сантьяго с его могуществом ничего не стоило похитить Исабель, ключевое звено его команды. Если дело в этом, то все плохо. Настолько плохо, что он из последних сил сдерживался, чтобы не сорваться.

– До меня дошли пересуды, знаете, люди вечно болтают, будто бы дон Сантьяго ухаживает за вами и осыпает вас бесценными подарками. Полагаю, вы уступили его настойчивости.

– Пока нет, доктор.

У Бальмиса кровь застыла в жилах от этого «пока». Исабель между тем говорила:

– Я не легкая добыча, даже если вы и судите иначе.

– Я никогда так не думал…

– Но повели себя, словно именно так и думаете… а я ведь просто хотела вас утешить.

Одолевший Бальмиса тик почти лишил его дара речи.

– Прошу… прошу простить меня.

«Ну, наконец-то», – подумала Исабель.

Между ними воцарилось неловкое молчание.

– Ну и как? В смысле, с доном Сантьяго? – Исабель не удостоила его ответом. Бальмис продолжал: – Понимаю, что последние дни плавания выдались очень тяжелыми. Но это логично, что за столько дней путешествия случилось нечто подобное, по закону вероятности, хотя это вовсе не означает, что…

– Я хочу покинуть экспедицию не по этой причине.

Бальмис оторопело посмотрел на нее. Она выдержала его взгляд:

– Только что пришло известие о том, что малыш Хуан Эухенио умер по дороге в Пуэрто-Рико.

Врач какое-то время молчал. А затем произнес:

– Пусть покоится с миром. Наверное, их тоже потрепало штормом. Ребенок хворал с самого начала.

У Исабель вырвался нервный смешок. Слова доктора показались ей верхом цинизма.

– Я вас предупреждала, что его надо оставить дома, а вы настаивали, чтобы взять его с собой. Мы же даже прививку ему не смогли сделать!

– В каком-то смысле, он приобщился к величию экспедиции. Бог это учтет.

– А вот меня Бог не простит.

– Да что вы, простит, конечно. Это же не ваша вина. – Врач еще продолжал что-то неразборчиво бормотать. Исабель подождала, пока не прозвучали последние слова: – В любом случае, ответственность на мне.

Девушку поразило это неожиданное признание; казалось, в Бальмисе проснулось благородство. Но тут же она отбросила эту мысль: такие люди, как он, живут, поглощенные собственным тщеславием.

– Вы помните ребенка, который заболел по дороге из Мадрида в Ла-Корунью? – спросил Бальмис. – Вы еще тогда сразу им занялись, не обращая на нас внимания?

– Да, его звали Андресито.

– Я узнал, что он умер на обратном пути из Ла-Коруньи в Мадрид. Не хотел вам говорить, чтобы не волновать.

Исабель вздрогнула.

– Но смерти Хуана Эухенио можно было избежать, сеньор. Достаточно было не брать его на борт.

– Нам не хватало одного ребенка… Я подстраховался для безопасности.

– Для вашей собственной безопасности, а не мальчика.

– Ради безопасности экспедиции, – упавшим тоном произнес Бальмис. Его донельзя раздражало, что кто-то из подчиненных осмеливается выговаривать ему, причем с полным на то правом. – Скорее всего, этот ребенок в любом случае бы не выжил – неважно, в поездке с нами или же дома в Сан-Хуане.

– Но если вы это знали, то почему меня не послушали? Ведь умер ребенок, доктор… я никак не могу… я здесь не для того, чтобы дети у меня умирали.

Бальмис еще никогда не видел Исабель в таком волнении.

– Я не такая, как вы; вы же и представления не имеете о том, что это значит – иметь ребенка, – продолжала Исабель. – Вы не понимаете, что ради сына можно пожертвовать всем, даже самой жизнью. Когда вы просыпались ночью, чтобы кого-нибудь утешить? Когда были готовы пойти на смерть, лишь бы избавить от боли это невинное существо, которое полностью от вас зависит? Никогда. Для вас дети – это фишки в игре… в гибельной игре. Так что больше не просите меня искать вам еще детей.

Исабель сжала кулаки. Уже несколько дней ее раздирали гнев и тоска – с того момента, когда она смотрела на Сальвани, безнадежно уплывавшего вдаль на борту «Сан-Луиса». «Где он сейчас? – спрашивала себя она. – Застиг ли его тот же шторм? Получается ли у него вакцинировать туземцев?» Как бы ей хотелось быть рядом с ним, а не с деспотичным манипулятором Бальмисом! Впервые в жизни она ощутила в душе протест против своей судьбы.

– Исабель, умоляю вас, успокойтесь и еще раз хорошенько все обдумайте, – промолвил Бальмис. – До сих пор вам удавалось улучшать свою жизнь… Вы выбрались из деревни, покончили с положением прислуги, теперь вы работник с достойной оплатой и участву…

Исабель заткнула уши. Ей было невыносимо вновь выслушивать те же самые словеса обо всех выгодах участия в экспедиции. Она не выдержит еще одной пафосной речи.

– Ради бога, сеньор, не продолжайте!

Для Бальмиса цель оправдывала средства, но не для Исабель. Она могла стерпеть многое: дурной характер и произвол начальника, грубое обхождение матросов, отсутствие личного пространства, нескончаемые дни плавания, огромное количество работы, заигрывания самого крупного на Кубе самовлюбленного работорговца. Но она не в силах была смириться с гибелью детей, находившихся на ее попечении.

– Я хочу вернуться в Испанию, – заключила она.

Бальмис не слишком хорошо понимал, как бороться с этим кризисом, тем более что он ничего подобного не ожидал. Доктор лишь догадывался, что нужно сохранять хладнокровие и действовать со всей возможной тактичностью, которой, впрочем, ему всю жизнь недоставало.

– А пока вы ищете корабль… Где станете жить?

– Я останусь помогать доктору Ромаю с вакцинацией или, к примеру, поработаю в приюте, или в епархии.

Бальмис прекратил расспросы. Суровое путешествие продолжает собирать свою дань, – подумал он, однако не до конца избавившись от подозрения, что Исабель попала в сети дона Сантьяго: этот могущественный господин был способен не только внушить ей чувство уверенности в будущем, о чем мечтает каждая женщина, но и повлиять на ход ее мыслей таким образом, чтобы отвлечь от выполнения долга.

После долгой паузы Бальмис произнес:

– В таком предприятии, как наше, неизбежны потери, так же, как и несчастные случаи, поскольку мы следуем неизведанным путем и вдобавок еще с такими уязвимыми созданиями на борту. У нас нет ни провожатого, ни покровителя, готового просветить нас. Поэтому мы совершаем ошибки и будем совершать их впредь. Но важен лишь конечный результат. За это мы в ответе перед Богом.

И удалился прочь своей неуклюжей походкой, втягивая и вытягивая шею.

Будучи хорошим стратегом, Бальмис не стал беспокоить Исабель в последующие несколько дней. А та, все более утомленная настойчивыми притязаниями работорговца, скучала по Сальвани и печалилась из-за смерти этих двоих ребятишек; в конце концов она впала в глубокую меланхолию. Спасаясь от жары и уныния, девушка растягивалась в гамаке и закрывала глаза, мечтая о свежем воздухе Галисии и прохладных каплях дождя на разгоряченном лице. Иногда перед ее мысленным взором вставали зимние солнечные дни, наступавшие непредсказуемо; это было даже лучше лета, потому что все знали – долго они не продлятся. Исабель, как наяву, вдыхала запах дымящейся похлебки в домах Галисии, слушала цоканье конских копыт по мостовой улицы Реал, любовалась необъятным пляжем, где в небо взметнулась Башня Геркулеса. Ее охватила неизбывная тоска, лишавшая сил и присутствия духа.

Тем временем Бальмис рассылал мольбы и официальные ходатайства в епископат и прочие учреждения, чтобы раздобыть детей; три недели спустя он еще не нашел ни одного ребенка. Он торопился с отъездом, так как предвосхищал куда более громкий триумф в Новой Испании, и поэтому согласился на предложение мажордома того особняка, где расположился на время пребывания на Кубе. Этот управляющий, Лоренцо Видат, убедил его купить трех совсем юных черных рабынь. Самой старшей было не больше десяти лет.

– Это выгодное дельце – купить их здесь и продать в Веракрусе, с каждой получите пятьдесят песо прибыли, – искушал Видат.

Бальмис, внимательно осмотрев девочек, счел их здоровыми и не болевшими оспой. Но и сейчас ему не хватало четвертого ребенка, чтобы обеспечить доставку вакцины. По совету маркиза де Сомеруэлоса он отправился в казармы на поиски какого-нибудь молоденького рекрута; ему удалось уговорить присоединиться к экспедиции юного барабанщика Кубинского полка по имени Мигель Хосе Ромеро.

Когда все было готово, он послал за Исабель и начал разговор на проникновенной ноте:

– Умоляю вас: не покидайте меня сейчас, когда нужно заботиться обо всех этих детях, которые должны вернуться в Испанию. Мы совсем скоро окажемся в Мехико, я прошу вас еще немного потерпеть. Вице-король примет нас со всеми почестями, его уже личным письмом известил о нашем прибытии министр Годой. Там все будет проще, мы сможем решить все проблемы. Но до тех пор, заклинаю, вы должны продолжать путешествие с нами.

– А если опять погибнут дети? Вы используете самых бедных и беззащитных малышей ради собственной славы!

Исабель тут же раскаялась в том, что позволила себе высказать свои мысли. Как она осмелилась нанести Бальмису столь чувствительный удар после того, что наговорила прежде? – в испуге спрашивала себя девушка. Уязвленный врач состроил недовольную гримасу:

– Это не ради моей славы, а ради вящей славы Испании, нашего короля и всего человечества.

Исабель не отважилась продолжать спор. Воцарилось долгое молчание, которое прервал Бальмис, впервые за все время заговорив с ней сухим деловым тоном:

– Напоминаю, что ваш договор с экспедицией заканчивается по прибытии на Филиппины, и только после того, как привезенные нами дети либо будут отправлены на родину, либо будут определены в новоиспанские семьи.

Завершая беседу, Бальмис коротко поклонился, развернулся и ушел. Исабель надолго задумалась. Бальмис вызывал у нее омерзение, пусть при посторонних он и пел ей слащавые дифирамбы. Она ненавидела его за то, что он избавился от Сальвани раньше срока. Ненавидела за то, что он вынудил ее взять на борт больного ребенка. С другой стороны, над ней нависла тень магната-работорговца, и это вселяло беспокойство. Исабель никак не удавалось представить себя вместе с этим мужчиной: она им не восхищалась, невзирая на его богатства, равно как и не любила. Мысль о продолжении путешествия с Бальмисом была ей отвратительна; мысль остаться в Гаване на милость самого могущественного человека на острове вселяла страх. Выхода не было. Ловушка захлопнулась.

50

Во время плавания через Атлантику Хосеп Сальвани, не испытывая к Бальмису особой симпатии и расходясь с ним во многом во взглядах, старался держаться на заднем плане; это удавалось благодаря таланту руководителя, организаторским способностям и сильной личности начальника экспедиции. Сальвани лишь считаные разы приходилось заменять его. Но сейчас весь груз ответственности лег на его плечи.

Как глава экспедиции, Сальвани теперь должен был держать под контролем все организационные составляющие миссии; имея в помощниках Грахалеса, фельдшера Лосано и санитара Боланьоса, он мог быть уверен, что четверо детей-метисов на борту получат всю необходимую заботу и присмотр. Но чего Сальвани никак не предвидел – это непредсказуемого и капризного характера карибских прибрежных вод. В двенадцать часов четыре минуты ночью тринадцатого мая 1804 года, через пять дней после отправления из Ла-Гуайры, когда «Сан-Луис» проходил мимо Барранкильи, все, кто мирно спал в своих койках, – сам Сальвани, его спутники, дети и свободные от вахты члены экипажа – проснулись от чудовищного удара. Оглушительный грохот сопровождался толчками, как при землетрясении. Корабль резко кренился из стороны в сторону, словно собирался развалиться на тысячу кусков; из-за силы рывков люди не могли удержаться на ногах, даже схватившись за перила и поручни. Раздались крики и плач, гремела при столкновении незакрепленная мебель, вдребезги билась посуда. Грахалес почувствовал, что по лицу стекает какая-то горячая жидкость: проведя по нему рукой, он увидел кровь. Один из мальчиков потерял сознание, ударившись головой; остальные вопили от страха.

– Мы сели на мель! – крикнул какой-то матрос.

– И что делать?

– Ждать, что скажет капитан.

В этот миг судно накренилось и легло на левый борт, как дряхлый раненый кит. Люди и вещи заскользили, кувыркаясь и натыкаясь друг на друга и на стенки. Внезапно хаос прекратился; корабль на мгновение замер перед тем, как издать последний хрип. Сальвани почувствовал сильнейший удар по лбу: на него упала большая чугунная кастрюля. В это время послышался крик вахтенного:

– В судне течь!

– Мы тонем! – закричал в рупор капитан. – Покинуть корабль!

«Сан-Луис» сел на рифы в дельте реки Магдалена – место особенно опасное, потому что глубины здесь постоянно меняются.

Та ночь обернулась кошмаром. Матросы отвязали спасательные шлюпки и в считаные минуты организовали эвакуацию. Один ребенок никак не хотел двигаться с места, в ужасе цепляясь за свою койку. Санитар Боланьос был вынужден силой отдирать его и дальше тащить за волосы, пока кто-то из команды не перехватил его и не усадил в лодку. Не было времени ни проявлять вежливость, ни принимать меры предосторожности, ни убеждать, ни ждать, как все это закончится. Сальвани и Грахалес попытались спасти инструменты для вакцинации, шаря на ощупь в темной каюте, пока им не пришлось спешно выбираться наверх из-за быстро прибывающей воды.

Снаружи им представилось удручающее зрелище. Судно трещало по всем швам, паруса на трех мачтах превратились в лохмотья и полоскались в море, такелаж скрежетал; канаты и шкоты безнадежно сплелись в груду узлов. Обе шлюпки были переполнены, но все четверо детей уже сидели внутри. Кто-то из экипажа сделал Сальвани знак, чтобы тот спрыгнул в лодку, но врач отказался.

– Прыгайте, Грахалес! – приказал он.

– Давайте вы, Сальвани. Я остаюсь.

– Остаетесь? И что, станете ждать смерти? Нет, я вам приказываю немедленно спуститься в шлюпку. Если кто и должен погибнуть, то это я, я и так уже одной ногой в могиле. Давайте быстрее!

И Сальвани подтолкнул своего помощника. Еще много людей оставалось на борту, включая капитана: он наблюдал за происходящим с бесстрастным смирением опытного моряка, готового безропотно принять верную смерть. «Что же делать? – задавался вопросом Сальвани. – Прыгнуть в ночное море?» Они находились близко от берега; вдалеке виднелись огни городка Барранкилья, но все же расстояние было слишком велико, чтобы добраться вплавь. Кто-то начал молиться, другие же неподвижно замерли, безропотно ожидая худшего.

– Корабль справа! – раздался внезапный крик.

Обернувшись, все увидели в полутьме приближающееся судно. Этим волшебным видением была «Нэнси», капер под командованием лейтенанта Висенте Варела. Его экипаж по счастливой случайности стал свидетелем крушения «Сан-Луиса». Моряки с «Нэнси» сначала решили стащить с мели терпящий бедствие корабль, но затем отказались от этой мысли, оценив повреждения корпуса. Они занялись спасением оставшихся пассажиров, команды и медицинского оснащения. На своих шлюпках матросы перевезли пострадавших на сушу, высадив их на пустынном берегу с наветренной стороны от Картахены. Стоя на твердой земле и вознося благодарственные молитвы Всевышнему за чудесное избавление, – не погиб ни один человек, – моряки и пассажиры «Сан-Луиса» провожали взглядом своих спасителей, которые возвращались на судно, чтобы сразу же поднять якорь.

«Станет ли эта катастрофа финалом моей экспедиции? – спрашивал себя Сальвани. – Или, хуже того, финалом для всех нас?» Похоже, все указывало на это. Они заблудились, отклонившись от назначенного Бальмисом маршрута. Врач поспешил оказать помощь раненым: таких насчитывалось немало.

– Что с вами, Сальвани? – спросил один из них.

– Со мной? Ничего.

– Вот, смотрите, – сказал раненый, указывая на его лоб.

Сальвани провел рукой по лицу. Из глаза шла кровь. Но он ничего не чувствовал: заботы о том, чтобы не повредить пустулы у привитых мальчиков, о том, как безотлагательно сделать прививку следующему ребенку, а также утеря необходимого имущества – все это мучило его куда сильнее, чем боль, голод и жажда.

На следующее утро к ним подошла группа полуодетых туземцев самбо, потомков смешанных браков индейцев и негров; они с состраданием взирали на израненных и оборванных страдальцев.

– Корабль?.. – один из самбо руками показал, будто уходит под воду.

– Да-да, корабль сломался, затонул, ко всем чертям. Мы, вода… – Грахалес жестом показал, что они хотят пить. – Мы все потеряли, все…

– Идите за нами в деревню, она там, недалеко, – позвал самбо.

Туземцы отвели их к своим хижинам и угостили свежей водой, лепешками из маниоки и фруктами. Сальвани испытывал облегчение от мысли, что экспедиция спасена. Теперь нужно было как можно скорее добраться до Картахены.

– Мы вас проводим, – предложил один самбо, – но вам придется заплатить… – Он сделал жест, будто трясет кошельком.

– Но у нас ничего нет.

– Без денег мы никуда не пойдем.

В это время к ним подошли четверо туземцев, таща на плечах огромную черепаху.

Разделав ее на части, они поставили мясо вариться в закопченном помятом котле. Гости успели жадно заглотить ее, а хозяева все еще продолжали торговаться.

– Белый говорить всегда платить… Самбо верить, самбо работать, самбо провожать белый… А потом?

Сальвани и санитары смотрели на туземца во все глаза, держа в руке куски черепашьего мяса. Местный вождь продолжал:

– А потом белый никогда не платить.

– Да скажите ему, что мы заплатим, – нетерпеливо перебил Сальвани. – Заплатим, когда доберемся до места, скажите, что у нас поручение от короля Испании, и мы не корсары и не разбойники, а приличные люди.

– Приличные люди? И думаете, они мне поверят на слово? – съязвил Грахалес.

Обсуждение продлилось не один час, приведя Сальвани в полное уныние, но под конец самбо согласились принять в качестве платы спасенные с корабля предметы.

Под предводительством индейцев участники экспедиции пробирались через мангровые заросли и форсировали болота, страдая от «суровых перепадов погоды и жестокой пытки насекомыми», как писал позднее Сальвани в своем дневнике.

Восемнадцатого мая, через четыре дня после кораблекрушения, они вступили на землю Картахены-де-Индиас, самого большого города вице-королевства Новая Гранада, где их встречали как разгромленное войско после затяжного сражения. Сальвани город показался великолепным – драгоценная жемчужина в оправе из крепостных стен, скрывающих непревзойденной красоты церкви и монастыри, цветущие сады и торговые дома, подобные форту Сан-Фернандо или благотворительной больнице Обра Пиа. Многие считали, что сам Господь в своем безграничном милосердии спас экспедицию от гибели. Сами же Сальвани, Грахалес и их помощники знали, что уцелели благодаря проводникам-туземцам, с которыми немедленно расплатились по прибытии. Гостей пригласили в кафедральный собор, где состоялась торжественная месса, а затем они должны были принять участие во всех празднествах и приемах, организованных в их честь губернатором, епископом и прочими высокопоставленными лицами города. Эти важные особы, предварительно посовещавшись между собой на заседании во влиятельном картахенском консульстве, объявили, что берут на себя расходы по пребыванию экспедиции и обеспечению ее всем необходимым. «Такой помпезный прием пришелся бы по вкусу Бальмису», – подумал Сальвани.

Так как все члены экспедиции после кораблекрушения страдали от различных недомоганий, большинство из них было решено поместить в больницу. Как же Сальвани тосковал по Исабель! Но при этом, со свойственной ему добротой и благородством, он радовался, что ей удалось избежать кораблекрушения и последующих мытарств. Не обращая внимания на боль от раны на лбу, он сразу же взялся за вакцинацию, начав со спасших экспедицию туземцев. Его работу весьма облегчала безоговорочная и решительная поддержка губернатора: вся огромная территория под его началом жила при постоянной угрозе распространения эпидемии. В самой Картахене Сальвани и его команде удалось привить более двух тысяч человек. Затем он обучил процедуре вакцинации двух братьев-вифлеемитов[65] и отправил одного из них с четырьмя детьми в Панаму, а другого – в Буэнос-Айрес с вакцинным препаратом в стеклах. Также он решил инфицировать нескольких коров, чтобы, с одной стороны, сохранить вакцину, а с другой – обновить и усилить ее действенность. Члены экспедиции организовали Совет по вакцинации, вооружив сотрудников четкими и ясными инструкциями. Каждую неделю полагалось собираться на общее заседание, а раз в девять дней каждый ответственный за свой район должен был привести одного ребенка, чтобы не прерывалась вакцинная цепочка.

Привезенные из Ла-Гуайры дети долго не могли оправиться от изнурительной диареи, но Сальвани спешил продолжить путь в Санта-Фе-де-Богота и поэтому для транспортировки вакцины попросил десятерых воспитанников у местного приюта.

Двадцать четвертого июля 1804 года экспедиция с большой помпой отчалила из Картахены, получив епископское благословение и восторженную благодарность жителей. Губернатор вручил им на прощание письма, в которых властям тех городов, где они будут останавливаться, предписывалось оказывать им всемерную поддержку и обеспечивать всем необходимым. Он высоко оценил рвение, невероятную работоспособность и скрупулезность Сальвани. Экспедиция двинулась вверх по реке Магдалена на сампанах – легких плоскодонных лодках с навесом из тростника, держа курс на низкую влажную саванну, прелюдию к сельве.

51

Сальвани был совершенно изнурен, как физически, так и морально. Несмотря на решительный успех в Картахене, он осознавал непомерный масштаб предстоящей задачи.

– Это слишком большая территория для нас четверых, – сказал он Грахалесу.

– Единственное, что мы в состоянии делать, – это вербовать как можно больше людей: священников, санитаров, женщин, военных… И пусть каждый потом обучает следующих…

– Но даже при этом… Боюсь, что горстке людей с таким скудным обеспечением не под силу вакцинировать целую империю.

Момпокс организовал им впечатляющую встречу[66]: почти все жители высыпали на набережную реки, чтобы приветствовать экспедицию; в церквях звонили колокола. В памяти людей еще была жива последняя эпидемия оспы. Тогда жизнь почти замерла в этом городе, славившемся своими роскошными ювелирными украшениями из золота и изысканными предметами из глазурованной керамики. К радости детей и взрослых, эпидемия никак не повлияла на качество сладостей, пастилы и консервированных фруктов. Сейчас Момпокс вновь процветал, здесь даже располагалась пользующаяся высокой репутацией школа, где преподавали латынь и философию.

Там путешественникам пришлось задержаться: Сальвани не мог продолжать вакцинировать по причине внезапно постигшей его глухоты; этот недуг вместе с мигренями из-за ранения в глаз уложил его на несколько дней в постель.

– Я ошибался, полагая, что мое здоровье в этих широтах улучшится.

– Наверное, вы совсем приуныли, раз поверили во все эти байки о прелестях здешнего климата… Америка большая, здесь найдется место для любых капризов погоды.

– Честно говоря, я и не хотел знать больше, потому что это означало бы крах моей последней надежды на выздоровление. Иногда человек сам рад обманываться. До приезда сюда я и не представлял себе, что такое жара.

Все что угодно, лишь бы не думать о необратимом характере болезни, о близкой смерти. Пока его команда вакцинировала весь город, Сальвани лежал на кровати в доме викария церкви Санто-Доминго на улице Реал-дель-Медио, в квартале богатых зданий в севильском стиле. Глухота и изоляция усугубили привычное одиночество, а ощущение собственного бессилия переросло в отчаяние. Закрывалась еще одна дверь…

– Какое из моих чувств откажет в следующий раз? – задавал себе вопрос Сальвани по ночам, маясь бессонницей. – Зрение? Осязание?.. И так далее, пока я не исчезну из мира живых?

Он не слышал угрожающего зудения москитов; замечал их только тогда, когда они садились ему на плечо или на ногу, и убивал одним ударом.

– Господи, прошу, дай мне прожить еще год, или месяц, или день, и еще один, и еще… Не забирай меня, покуда я не завершу свою миссию…

Как никогда, он нуждался в Исабель, в ее дружески-нежных словах, в ее благотворном умиротворяющем присутствии, в ее советах, исполненных здравого смысла галисийской крестьянки. Она представлялась ему искрящейся радугой в конце темного туннеля одиночества. «Если я выживу, – говорил он себе, – я обязательно найду ее…» Это был невозможный план, но он помогал держаться. Сальвани не услышал ни стука в дверь, ни шагов священника и санитара Боланьоса, которые привели с собой местного врача с чемоданчиком в руке. Увидев их, Сальвани вздрогнул. Врач ободряюще улыбнулся ему, сказал что-то, что тот не расслышал, достал инструменты и обследовал больного, уделив особое внимание ушам.

– Инфекция слухового прохода, надо хорошенько прочистить.

И осторожно приступил к делу. Вдруг из уха Сальвани потекла желтоватая жижа, которую врач вытирал ватой. Жидкость, пузырясь, все текла и текла. Затем операция повторилась со вторым ухом; невозможно поверить, чтобы в ушах скопилось столько влаги.

– Мы вам тут принесли гуайяву в сиропе.

Это первое, что он расслышал сквозь непрекращающийся писк москитов и ватные тампоны в ушах. Сальвани не сдержал улыбки. Жизнь продолжалась. На улице какой-то самбо распевал:

Когда белый умирает,

Громко к Богу он взывает,

Черный негр в свой смертный час

Громко плачет в три ручья,

А индеец тихо мрет —

Без молитвы и без слез —

Богу душу отдает…

Чтобы выиграть время и охватить большую территорию, Сальвани решил разделить свою команду пополам и встретиться потом в Санта-Фе. Его помощник Грахалес, уроженец Толедо, некогда изучавший философию, практическую медицину и хирургию и слывший среди сотоварищей «большим гуманистом и слегка чокнутым», и фельдшер Лосано отправились по суше, а сам Сальвани и санитар Боланьос продолжили путь вверх по реке, останавливаясь во всех прибрежных городках и деревнях для проведения вакцинации. В своем отчете Сальвани со свойственной ему педантичностью указал впечатляющее число привитых: «их насчитывается 24410, ни у кого не замечено ни малейших осложнений».

Экспедиция продвигалась вверх по реке, стараясь следовать вдоль берега, чтобы избежать сильного течения в центре; очертания сельвы становились все более четкими и впечатляющими. Издалека она казалась черно-зеленым зачарованным морем, более недоступным и непроницаемым, чем сами водные глубины. Кроны деревьев были столь высоки, что смыкались над рекой, перекрывая доступ солнечным лучам. Теперь Сальвани начинал понимать то ошеломленное восхищение, которое спешили запечатлеть в своих дневниковых записях путешественники древности, отважившиеся углубиться в дебри тропической сельвы.

В местах, где они останавливались на ночлег, ему доводилось встречать водяные лилии метрового диаметра, жуков-скарабеев длиной с ланцет, используемый при вакцинации, каштаны высотой с колокольню кафедрального собора. Он видел лианы, похожие на змей, и змей, прикидывающихся лианами. Однажды он взялся подсчитать, сколько видов всякой живности обитает на одном-единственном упавшем дереве, и сбился где-то в районе сорока.

– Нет ни миллиметра поверхности, не занятого какой-нибудь формой жизни. – Заметив это, он задал себе вопрос: – Сколько невидимых существ я раздавлю, когда сделаю следующий шаг?

За время путешествия он наблюдал тучи разноцветных бабочек, ковром устилавших песчаный пляж, стаи попугаев, порхавших над этим устрашающим сплетением деревьев и кустарников. Время от времени с берега им приветливо махали местные обитатели – метисы, живущие контрабандой. Выяснилось, что в полдень наступает такое неописуемое пекло, что приходилось останавливаться, ибо не спасал даже слабый ветерок от движения их суденышка. Жара, влажность и москиты превращали этот рай в дьявольскую западню. Вдобавок ко всему повсюду была вода – дожди лили без продыха. Ливни перемежались ураганами: с невиданной силой они сотрясали купы деревьев, ломали толстенные ветки и швыряли их по воздуху, как снаряды. На путешественниках не было сухой нитки. Даже ночью, у костра, не удавалось высушить одежду.

– Надо бы сделать остановку и подремонтировать сампан, – заметил лодочник.

– Лучше передохнуть, когда доплывем в какое-нибудь крупное селение… – сказал Боланьос.

– Не хочу снова пойти на дно, – запротестовал Сальвани. – Давайте остановимся, если вы считаете, что это необходимо.

– Если прекратится дождь, то лучше добраться до Нареса: в этих местах мы вряд ли найдем подходящий материал для починки.

В Нарес они приплыли к вечеру. Каково же было удивление Сальвани, когда, едва они успели причалить, к ним подошли шестеро мужчин с двумя детьми и окликнули врача по имени.

– Доктор Сальвани?

– Да, это я.

– Мы уже два дня поджидаем вашу милость… Мы пришли из Медельина.

– Вы изрядно рисковали, мы могли застрять надолго. Чему обязан?

– Нас прислал доктор Гомес из самого Медельина, это для, ну… чтобы ваша милость нам дала…

Мужчина протянул Сальвани бумагу. В своем письме доктор Гомес просил у экспедиции вакцинный препарат.

– Здесь столько оспы, сеньор…

– Боланьос, слава бежит впереди нас, – не скрывая удовлетворения, сказал Сальвани помощнику. – Давайте, приготовьте им флакон с вакциной.

Сампан отремонтировали, и экспедиция снова пустилась в путь, однако Сальвани слабел день ото дня. В городе Онда, где они вакцинировали две тысячи человек, он почти ослеп на левый глаз – тот самый, который пострадал при кораблекрушении. В дневнике врач писал: «Я смог проверить и подтвердить только первые две прививки, потому что полностью потерял зрение из-за ужасающей жары и яркого света, необходимого для проведения процедуры…»

Еще раз вынужденный задержаться, Сальвани опять начал опасаться худшего. Лихорадка, усилившись от жары и влажности, вызывала приступы астмы, когда ему казалось, будто он задыхается в паровой бане. Он обратился к вице-королю Антонио Амар-и-Борбону[67], сообщая об ухудшении своего состояния. Ему пришлось несколько раз начинать письмо заново, потому что чернила расплывались от капающего пота, а бумага размокала и рвалась. Сальвани писал, натужно пытаясь сделать следующий свистящий вдох и спеша выплеснуть свое чувство вины: «Недуги и бедствия сгустились над моей головой…» В своей резиденции в Санта-Фе-де-Богота вице-король встревожился, что вакцина может не добраться до столицы, и отправил к Сальвани врача с необходимыми инструментами, а также нескольких детей, чтобы в случае гибели Сальвани вакцина все же попала в город.

В тот день Сальвани не умер, но навсегда ослеп на левый глаз. Путешествие по реке завершилось, и дальше экспедиции предстоял путь по отрогам Анд. Какое счастье все испытали, избавившись от этой давящей жары, пагубной и высасывающей все силы! Прекратились атаки москитов, и Сальвани снова мог вдыхать чистый воздух, наслаждаясь каждым глотком. Но вскоре, по мере подъема, воздух сделался более холодным и разреженным из-за недостатка кислорода. Если раньше основной помехой казалась жара, то сейчас преобладающим чувством стала усталость; отупляющее изнеможение не давало двигаться быстрее. Местные проводники научили врачей бороться с приступами горной болезни при помощи пастилы и шоколада.

Восемнадцатого декабря 1804 года на подходах к Санта-Феде-Богота группа Сальвани встретилась с Грахалесом и Лосано, прибывшими туда накануне. Грахалес и Лосано необычайно обрадовались, увидев Сальвани в живых; они не только волновались за его здоровье, но и искренне восхищались им и питали к нему глубокое уважение. Он ни разу не позволил себе резкостей или невнимательности по отношению к подчиненным, чем постоянно грешил Бальмис. Житейские невзгоды закалили его; чем хуже он себя чувствовал, тем большую стойкость и выдержку демонстрировал.

Местные жители встретили их с восторженным энтузиазмом. Со всех амвонов священники славили подвиг участников экспедиции и призывали к вакцинации. Вице-король отвел под прививочную кампанию большой зал в больнице Сан-Хуан-де-Диос, но Сальвани воспротивился:

– Ваше превосходительство, боюсь, будет неправильно, если люди станут связывать прививки с мыслями о болезни и смерти.

Первым делом, чтобы подать добрый пример, Сальвани вакцинировал вице-короля и всю его семью. И он не только организовал Совет по вакцинации, но замахнулся и на более серьезные новшества, основав Совет по общественному здравоохранению: в его цели входила забота о здоровье общества в целом, поскольку, помимо оспы, бытовали и прочие смертельные заболевания, такие как желтая лихорадка. Когда восьмого марта 1805 года, почти через восемь месяцев после отправления из Картахены, группа Сальвани покидала Санта-Фе-де-Богота, муниципальные власти подсчитали, что количество вакцинированных составило поразительную цифру в пятьдесят три тысячи триста двадцать семь человек.

52

Когда волна гнева против Бальмиса немного улеглась, Исабель Сендаль представила себе возвращение в тот мир, который она оставила; ей вспомнилось униженное положение одинокой матери, предрассудки, заставляющие ее сына страдать из-за внебрачного происхождения, унылое нищенское прозябание в приюте в Ла-Корунье. Ей не хотелось возвращаться, хотя, вне всяческих сомнений, дон Херонимо Ихоса был бы счастлив видеть ее снова. Помимо прочего, ей пришлось бы провести немало времени на Кубе в ожидании корабля, идущего в Испанию, а это означало неминуемую угрозу в лице дона Сантьяго.

Было и третье соображение: негоже нарушать договоренность, а Бальмис свою часть обязательств выполнил: сделал ее «доньей Исабель». Что бы подумали Игнасия или Хакобо, которые всегда учили ее блюсти данное слово? Или Сальвани? Недавно пришли новости о его полном превратностей путешествии, о кораблекрушении и прибытии в Санта-Фе-де-Богота. Но это было официальное сообщение, ничего личного в нем не звучало, за исключением перечисления пережитых бедствий. Главное – это тот факт, что все добрались живыми. Итак, что бы сказал Сальвани, если бы Исабель разорвала свой договор с экспедицией? Ее борьба с Бальмисом означала бы борьбу с Сальвани, с погибшей от оспы матерью, с доньей Марией-Хосефой Ихоса, со всеми жертвами пагубного недуга, которые встретились ей на жизненном пути. И также с двумя подкидышами из Мадрида, двенадцатью сиротами из Ла-Коруньи и пятью безобразниками из Сантьяго, отнявшими у нее столько времени и сил. Договор был заключен в ее сердце, а сердце принадлежало детям и экспедиции.

Бальмис с облегчением выдохнул, завидев Исабель в окружении воспитанников при посадке в лодку, которая должна была переправить их на рейд, где стояла «Мария Пита». «Слава Всевышнему, она не упала в объятия этого богатея дона Сантьяго», – подумал Бальмис. Исабель едва кивнула ему и сразу прошла в свою каюту. Хорошая жизнь закончилась. На прощание маркиз де Сомеруэлос пригласил ее на ужин, где присутствовала его супруга с подругами, помогавшими Исабель сменить гардероб. Больше она никогда не станет носить черное, Галисия осталась далеко позади. Ужин при свечах был сервирован в великолепном саду, вокруг без устали сновали лакеи в ливреях. То, что Исабель отвергла всемогущего представителя гаванской знати, привлекало к ней интерес и наделяло ореолом загадочности для одних; другие же считали ее недалекой галисийской крестьянкой, упустившей свое счастье по причине недоумия. В любом случае ее было сложно понять. И ведь никто из них даже представить себе не мог, что творится в ее сердце!

Когда на палубе «Марии Питы» Исабель увидела новое пополнение – трех девочек-рабынь и юного барабанщика, – у нее душа ушла в пятки. Девочки держались за руки и рыдали, потому что не хотели разлучаться с родными.

– Вы скоро вернетесь, на этом же корабле… – попыталась их утешить Исабель.

Это была ложь во спасение: девчушки были товаром, и Исабель знала, что Бальмису, дабы восполнить свои потери, придется продать их тому, кто предложит лучшую цену.

Едва подняли якорь, Бальмис сделал прививку двум девочкам. Они перепугались, увидев ланцет. Сколько им ни объясняли, бедняжки все равно считали, что их используют для черной магии. Исабель как могла утешала их, поселила в своей каюте и глаз с них не спускала всю дорогу, охраняя от похотливых взглядов матросов. Судно неспешно продвигалось под слабым попутным ветром, жара усиливалась. От зноя и качки обстановка на борту накалилась.

Несколько мальчишек, осатанев от скуки, начали задирать барабанщика – стройного, как тростинка, мулата; он двигался плавно, словно танцуя под ритм своих барабанов.

– Ты не негр, ты белый, как мы, сейчас сам увидишь!

Все вместе они столкнули беднягу в трюм и спрятали около отстойника. На этот раз ни Кандидо де ла Каридад, ни Бенито не принимали участия в этой варварской выходке. Верховодил парень по имени Гонсало, который до этого случая не был замечен в дурном поведении.

– Теперь я здесь главный, – заявил он, подражая Кандидо, и подошел к мулату с куском пакли в руках. – Сейчас я сотру с тебя краску.

Он тер паклей лицо мальчика, пока остальные держали его, зажав ему рот. Раззадорившись под науськивания приятелей, Гонсало потерял контроль над собой и начал скрести так рьяно, что до крови содрал кубинцу кожу.

– Если вылезешь отсюда или позовешь на помощь, я тебе все тело почищу, – пригрозил Гонсало.

Целый день несчастный барабанщик просидел в самом грязном и вонючем углу трюма.

Все утро Исабель безуспешно пыталась найти его:

– Вы не видели барабанщика? Надеюсь, он не свалился за борт. Бенито, ты не видел?

Она спрашивала несколько раз, но Бенито ничего не знал. Кандидо в ответ лишь пожимал плечами. В отчаянии Исабель обратилась к Педро дель Барко: тот велел всей команде отправиться на поиски маленького кубинца. Матросы обшарили все судно, пока не наткнулись на тайник, где сидел бедняга; перепуганный до смерти, он отказывался выходить. Исабель впала в такую ярость, что готова была запереть в этой же мышеловке всех провинившихся мальчишек.

И вновь капитан устроил показательную расправу. Он приказал высечь Гонсало перед всеми, а остальных проштрафившихся по очереди привязал к мачте и оставил на несколько часов под палящим солнцем. Ни Кандидо, ни Бенито не удалось избежать общей участи: им не поверили, что они будто бы ничего не знали. До сих пор они участвовали во всех проказах и нередко сами их затевали; казалось маловероятным, чтобы они не поддержали и эту выходку, пусть даже косвенным образом, просто покрывая виновников. Кандидо возмутился, когда его отправили мыть гальюн:

– Это не я, я ничего не делал! – хныкал он.

Когда настала очередь Бенито, капитан знаком спросил у Исабель, надо ли его тоже наказывать. Исабель смотрела на сына: мальчик дрожал, хотя и не сомневался, что мать простит его, как и во многие предыдущие разы. У нее возникло сильное искушение избавить сына от наказания, но это стало бы дурным примером для остальных. Кроме того, она не испытывала уверенности в том, что он полностью невиновен. Так что, сжав волю в кулак, она кивнула капитану.

– Мама!.. Не-е-ет!..

Она заткнула уши, чтобы не слышать воплей сына.

53

Исабель, усталая и расстроенная, закрылась в своей каюте. Она была сыта по горло жестокостью этих юнцов; их неуправляемое поведение пагубно влияло на ее сына, по крайней мере, ей так казалось. Ей надоели их требования, их сквернословие и неуважительность, их постоянная нужда в чем-то, что она была не в силах дать. Ей опостылело хвастовство Бальмиса и его притязания, невозможность общаться с другими женщинами. Она сходила с ума от жары и отсутствия ясных планов на будущее.

Плавание до Веракруса тянулось медленно и мучительно. Порт, служивший основными воротами Новой Испании для вывоза серебра и прочих ценностей, представлял собой грозный бастион, созданный самой природой: пятнадцать процентов всех кораблекрушений, случившихся в мире в XVII-XVIII веках, произошли вблизи от Веракруса. Заход в порт осложняли постоянно дующий северный ветер, толкающий судно к берегу, и цепь едва выступающих над водой рифов; чтобы не посадить корабль на мель, команде приходилось действовать с предельной осторожностью. Когда на горизонте показалась цитадель Сан-Хуан-де-Улуа – знак того, что порт и обнесенный стенами город уже близко, – капитан отдал приказ лавировать зигзагом, чтобы удержаться на фарватере.

Когда «Мария Пита» встала на якорь напротив здания Морской таможни, выяснилось, что всем пассажирам нездоровится. Бальмис заметно похудел и постарел: он осунулся, волосы его поседели, ходил он теперь скрючившись из-за постоянных болей в животе. Казалось, доктор провел долгие годы без сна. Сам он не сомневался, что подхватил желтую лихорадку, скорее всего, от укуса москита. Специального лечения в те времена не существовало, приходилось использовать те же методы, что и при дизентерии: в основном избегать обезвоживания. Исабель и дети тоже страдали от кишечных расстройств, и это помешало им радоваться прибытию на сушу. Единственным, кто от души ликовал, был кубинский барабанщик, предвкушавший скорое окончание своих мытарств. Для всех остальных довольно было и того, что плавание наконец завершилось. Они добрались до пункта назначения без особых злоключений и потерь, не считая бедняги Хуана Эухенио. И мадридского мальчика Андреса, хотя он и не входил в число морских путешественников. Само по себе это уже можно было рассматривать как чудо: согласно подсчетам торгового ведомства в Севилье, десятая часть пассажиров кораблей, следующих в Америку, погибала по дороге из-за болезней и несчастных случаев.

– Смотрите! – позвал Бальмис. Глаза его горели, голос дрожал от возбуждения.

Он указывал на мол – там царило обычное оживление; напротив возвышалось здание Таможни, а позади нее виднелась башня монастыря Сан-Франсиско.

– Смотрите на войска, которые вице-король выслал нам навстречу! Даже ополченцы стоят в парадном строю, чтобы приветствовать нас! Смотрите на этот салют! Разве вы не слышите пушечных залпов с бастиона Сантьяго? Не слышите звона колоколов?

Исабель оторопело глядела на него. Дети ничего не понимали. На берегу шла будничная суета: мелькали груженые товаром подводы, ослики тянули повозки, повсюду тележки для сбора мусора окружали стаи черных грифов, подъедавших все, что падало на землю. Но, как и в Пуэрто-Рико, их никто не встречал. Никто не собирался ни воспевать их титанический труд, ни даже хотя бы просто выразить за него благодарность. Герои филантропической экспедиции стояли одни, под руководством начальника, который от лихорадки повредился в рассудке; Бальмиса пришлось успокаивать, как еще одного малыша.

В сложившихся обстоятельствах Исабель была вынуждена просить помощи.

– Давайте сообщим обо всем интенданту, – предложила она Антонио Гутьерресу Робредо, помощнику Бальмиса.

Путь до берега они проделали на одной из спасательных шлюпок «Марии Питы». Город показался им более шумным, суетливым и беспорядочным, чем все уже виденные в Америке, – многоязыкое и нищее вавилонское столпотворение, невообразимая смесь королевских чиновников, войсковых и морских офицеров, пьяниц, побирушек и уличных девок. Продавцы фруктов и рыбы, пекари и водовозы, торговцы тромпадой – местными сластями с кунжутом – все они сновали по улицам, где слышалась португальская, итальянская и голландская речь: рыбный промысел здесь держали мулаты, китайцы, португальцы из Анголы, андалузские негры, филиппинские индейцы, генуэзцы и африканские евреи. Веракрус оказался слишком маленьким городом для столь важного порта: несколько зданий, украшенных кораллами с ближайших рифов, двухэтажные жилые дома и множество лачуг, построенных из выброшенных морем досок от кораблекрушений.

В ратуше, одном из немногих внушительных зданий, их принял интендант, городской глава, человек любезный и доброжелательный. Он вручил гостям приветственное письмо от вице-короля Новой Испании. За отсутствие торжественной встречи он не стал извиняться попросту потому, что не получал соответствующих указаний. Вместе с письмом интендант передал экземпляр издания «Гасета де Мехико»:

– Прочитайте это… про вице-короля.

Выпуск был посвящен исключительно описанию и восхвалению подвигов вице-короля в его «титанической» борьбе по распространению вакцинации в Новой Испании. Это все объясняло. Вновь высокий королевский чиновник, на этот раз вице-король, поспешил опередить экспедицию. История повторялась. В действительности, как выяснилось позднее, циркуляр от сентября 1803 года, извещавший всех вице-королей, губернаторов и генерал-капитанов о скором отправлении экспедиции, открыл им глаза на существование вакцины и подтолкнул к тому, чтобы любым способом постараться раздобыть ее до прибытия миссии, дабы присвоить себе все лавры.

Робредо объяснил интенданту, что экспедиция находится в затруднительном положении в связи с болезнью начальника; пустулы у вакцинированных рабынь из Гаваны на грани исчезновения. Необходимо срочно привить других людей, чтобы не прервалась вакцинная цепочка.

– Существует неминуемая опасность потерять добытое столь тяжким трудом сокровище.

– Несколько лет назад у нас бушевала эпидемия, и большая часть населения – те, кто остался в живых, – имеет иммунитет, – ответил интендант. – Помимо того, сейчас вакциной торгуют даже цирюльники, поэтому вряд ли вы найдете желающих.

Делегаты вернулись на корабль вместе с интендантом и двумя рехидорами, которые поднялись на борт, чтобы поприветствовать Бальмиса. Он уже оправился от временного помрачения рассудка, но пребывал в крайнем унынии и разочаровании по поводу реакции на их прибытие и известия о том, что в очередной раз вакцина уже успела здесь появиться.

– Мне прекрасно известно, что главное – не столько быть первым в обеспечении вакциной, – произнес Бальмис, – сколько срочнейшим образом распространить ее среди всех – богатых и бедных, индейцев и испанцев.

Все настолько плохо себя чувствовали, что вынуждены были переждать несколько дней, прежде чем покинуть корабль, хотя горели желанием ступить на твердую землю. Пока капитан и команда готовили «Марию Питу» к обратному пути, Бальмис назначил своего племянника, санитара Франсиско Пастора, ответственным за новый экспедиционный отряд: он должен был отправиться в Гватемалу, оттуда доставить вакцину в Сьюдад-Реаль-де-Чиапас, а затем в Центральную Америку.

– Нам лучше разделиться… В Оахаке и Чиапасе, без сомнения, вы встретите лучший прием, чем здесь. С вами отправится барабанщик, его уже можно вакцинировать; а потом вам придется раздобыть следующих детей. Мы увидимся в Сьюдад-де-Мехико через два месяца.

Кубинец был рад поехать с Пастором. Он бы согласился на все что угодно, лишь бы находиться подальше от этой своры испанских мальчишек.

Настал момент прощания. Дети сошли с судна такими ослабевшими, что едва смогли помахать матросам. Исабель заставила каждого из них пожать руку барабанщику или обнять его, но Гонсало, его мучитель, наотрез отказался. Капитану опять пришлось вмешаться и пригрозить маленькому негодяю еще одной публичной поркой, если он немедленно должным образом не простится с кубинцем.

– Кроме того, я хочу услышать твои извинения, да погромче! – добавил Педро дель Барко.

Выхода не было: пришлось повиноваться.

– Из…вини, – через силу выдавил Гонсало. Капитан обернулся и потребовал к себе Кандидо. Едва Гонсало убедился, что его никто не слышит, он тут же, не переставая неохотно обнимать барабанщика, тихо процедил:

– Самбо, твою мать…

Услышав свое имя, Кандидо в испуге улизнул, боясь в последний миг схлопотать наказание за проступок, которого не совершал. Какой-то матрос перехватил его на палубе и на руках оттащил к капитану.

– Но я ведь ничего не сделал! – причитал мальчик.

И правда, на этот раз он действительно ничем не провинился.

– Я только хочу обнять тебя, – сказал капитан, прижимая его к груди. – Мы с матросами будем скучать по тебе. – Затем он обернулся к остальным и добавил: – И по всем вам.

И тогда все впервые увидели, как Кандидо заплакал на публике – от удивления, смущения и усталости.

Франсиско Пастор с кубинским барабанщиком и двумя санитарами немедленно отбыли из города, а Бальмиса, Исабель и детей разместили в монастыре, где в трапезной им сразу же, согласно мексиканским обычаям, подали такое количество еды, с которым они оказались не в силах справиться: пять рыбных блюд, дичь и рагу из мяса с луком, чесноком и картофелем, а потом шоколад с бисквитом. Кто-то из детей буквально ожил от этого изобилия, а остальным лишь стало хуже.

В последующие дни Бальмису с помощниками не удалось провести ни одной вакцинации в Веракрусе. Никто из жителей не пришел, потому что ни интендант, ни церковные власти не проинформировали население. Это был чистой воды саботаж, и Бальмис буквально сходил с ума, потому что вакцинные везикулы у детей могли сойти со дня на день. Доведенный до предела, невзирая на слабость, он без предупреждения ворвался в кабинет интенданта и без лишних реверансов приступил прямо к делу:

– Наш монарх Его Величество Карл Четвертый не оставит без наказания ваше нежелание сотрудничать, – выпалил он. – Вы рискуете совершить роковую ошибку.

Он перечислил все грядущие кары, и чиновник, человек осторожный, предусмотрительный и несклочный, пошел на попятную:

– Единственное, чем могу помочь, – это привести к вам десяток рекрутов из гарнизонного полка, – предложил он.

Бальмис заподозрил, что столкнулся с еще одним чиновником, более жадным до почестей, нежели до реального вклада в борьбу с оспой, но делать было нечего, пришлось соглашаться. Несколько часов спустя, даже не успев передохнуть, они уже иссекали пустулы на руках у девочек и прививали солдат, причем прямо в собственных покоях в монастыре.

Исабель очень беспокоилась за детей – они по-прежнему чувствовали недомогание, – а также боялась, что они заразятся желтой лихорадкой: это, по-видимому, и случилось с Бальмисом. Поэтому она предложила ему как можно скорее уехать из города, подальше от этого изнурительного удушающего климата.

– Нам больше здесь нечего делать, – согласился Бальмис, понимая всю бессмысленность пребывания там, где их так плохо приняли. – Мы доберемся до Халапы, а потом, когда восстановим силы, отправимся в Мехико. А там, надеюсь, при помощи вице-короля, наметим маршруты, чтобы распространить вакцину на территории всей Новой Испании.

На следующий день на нескольких конных экипажах, предоставленных интендантом в распоряжение Бальмиса, измученная экспедиция перебралась в более сухой и благоприятный климат предгорий. Бальмис вез с собой троих вакцинированных рекрутов; напоследок в Веракрусе он обсудил с интендантом цену, которую хотел получить за трех кубинских рабынь. Исабель простилась с девочками чуть не плача. Они казались такими хрупкими и ранимыми…

– Кто знает, что с ними станется? – посетовала она.

– Интендант пообещал пристроить их служанками в добропорядочный дом, – сообщил Бальмис.

– Боюсь, они в конце концов окажутся в каком-нибудь портовом борделе.

– Эти девочки крещеные, им запрещено заниматься проституцией.

Исабель лишь пожала плечами. Наивность Бальмиса приводила ее в отчаяние. Разрываясь между желанием остаться с девочками и обязательством продолжать участие в экспедиции, она выкрикнула:

– Никто их не защитит, а вам, а вам наплевать! Сколько вы заработали на этой сделке?

И вновь Бальмису почудилось, будто указующий перст Исабель кинжалом вонзается ему в самое сердце. Он вспомнил их последнюю ссору из-за смерти пуэрториканского мальчика и решил соблюдать осторожность.

– Интендант отказался платить мне столько, сколько я сам за них выложил. Я потерял деньги, но сохранил вакцину.

– Поздравляю, вы выполнили главную задачу экспедиции.

Исабель посмотрела в окно, задержав взгляд на «Марии Пите», стоявшей на якоре среди других судов.

– Я выполнил? Нет, это мы выполнили; мы, все члены экспедиции, включая вас, Исабель.

– Я чувствую свою вину из-за этих девочек. Вину в чем-то, чего я бы никогда сама не совершила: например, не стала бы брать их на борт.

– Я не придумал ничего лучшего. Порой приходится делать то, что можешь, а не то, что хочешь.

– Меня возмущает, что в великом предприятии под эгидой короля Испании используются маленькие девочки-рабыни, а потом, когда отпадает надобность, их бросают в первом же порту.

– Мы их не бросили, а передали на попечение компетентных властей. Заверяю вас, что с ними будут хорошо обращаться.

– Компетентная власть! Вчера вы так не говорили…

– Тот факт, что нас не встретили должным образом, не означает…

Исабель не дала ему договорить:

– Я не раз слышала от вас, будто эта экспедиция заставит побледнеть от зависти все прочие страны мира… Пока что только я бледнею, да и то от стыда.

– Вы несправедливы, Исабель. Вы бы доверили мне своего сына Бенито, если бы у вас была полноценная семья? Конечно же, нет. Мы движемся вперед с тем, что нам доступно, – сиротами, подкидышами и рабынями… И мы должны корить себя за это, даже если сумеем побороть пагубную заразу?

– Если мы их бросим, Бог нам этого не простит.

Разлука и забвение, снова и снова. Как она может вычеркнуть эти слова из памяти, если работала в приюте для брошенных детей? – думал Бальмис. Он уже собирался ответить, что египетские пирамиды строили пленники, что великие свершения человечества всегда требовали жертв – парий, рабов и арестантов… что нет смысла искать справедливости в этом мире, а в мире ином с них спросится по результатам экспедиции, а не по таким мелким и незначительным частностям, как использование этих кубинских девчушек. Но, видя, как Исабель пылает еле сдерживаемым гневом, предпочел промолчать, чтобы, не дай Бог, не вызвать извержение вулкана, скрывающегося за столь кроткой на первый взгляд внешностью Исабель.

54

Путешествовать по суше оказалось настолько тяжело, что кто-то из детей даже заявил, что скучает по кораблю, благо там можно было бегать, лазать и играть в прятки. Как быстро забылись трудности, шторма, штиль, тошнотворная качка… Но дороги Новой Испании пребывали в таком плачевном состоянии, что пассажирам приходилось вылезать из экипажа и подолгу брести пешком, порой перебираясь вброд через речушки, а порой и взбираясь на крутые холмы. Малышей перевозили на мулах, сразу по трое, а рядом шли Исабель и санитары, поддерживая их и не давая упасть. Путешественники выяснили, что местные жители приводят в порядок дороги только перед визитом какого-нибудь вице-короля, а последний из них показывался в этих краях больше года назад. Власти заставляли индейцев покидать убогие хижины и целыми семьями ремонтировать непроезжие участки дорог, причем за свой счет, что шло вразрез с королевскими указами, предписывающими нести добро индейцам и всемерно облегчать их труд. Но закон – это одно, а реальная жизнь – совсем другое.

В конце концов, после затяжного подъема, показавшегося вечностью, путешественники прибыли в Халапу – большое поселение с благоприятным и ровным климатом, радующее глаз своими густыми рощами. Здесь они смогли сделать передышку в обители святого Франциска; в монастырском госпитале Бальмис оправился от болезни, которую он некогда заполучил в колумбийской сельве во время своей первой поездки в Новый свет. Сейчас, как и тогда, монахини помогли ему выздороветь. На вопрос о вакцинации священники сообщили, что никто им никогда подобного не предлагал.

– Но разве вице-король не организовал прививочную кампанию?

– Мы впервые об этом слышим, – ответил монах.

Прежде чем продолжить путь, Бальмис сделал им всем прививку. Путешественники ехали вглубь бескрайней саванны, среди черных и белесых холмов вулканического происхождения; время от времени, к вящей радости детей, мимо проносились галопом табуны диких жеребцов. В городке Пероте экспедицию встречала делегация Городского совета и церковные власти; их по традиции сопровождали индейцы – играя на своих инструментах, они предлагали гостям венки и сплетенные из цветов четки. Как уже стало привычным в маленьких населенных пунктах, когда Бальмис предложил индейцам вакцинироваться, они тут же испарились. Аборигены по-прежнему не желали ничего знать о странной процедуре, когда им в тело вкалывают болезнь с намерением от этой же болезни и избавить. Ничего не изменилось с той поры, когда епископ Нуньес де Аро отправлял Бальмиса на борьбу с эпидемией в Оахаке. Так что доктор не стал уговаривать индейцев: он спешил поскорее попасть в Мехико. Бог весть почему, но власти всегда вместо того, чтобы всемерно поддерживать экспедицию и благодарить ее за труд, упорно ставят палки в колеса.

Одиннадцать дней спустя после отправления из Веракруса экспедиция добралась до постоялого двора при базилике Святой Девы Гваделупской, в паре километров от столицы. Оценив убогую обстановку и отсутствие удобств, Бальмис не захотел оставаться здесь на ночь. Им двигала даже не столько тяга к роскоши, сколько необходимость в уединении: в ту пору он едва мог передвигаться, а в кале появилась кровь. Его недуг не был желтой лихорадкой, он назывался «месть Монтесумы»[68] и представлял собой сильнейшую диарею, вызванную кишечной палочкой или сальмонеллой. Бальмис обратился с письмом к вице-королю, напомнив об их знакомстве в Альхесирасе во время осады Гибралтара (о том, что знакомство это произошло в борделе, он деликатно умолчал). Далее он сообщал, что экспедиция прибудет в Мехико к вечеру, после того как дети отдохнут и приведут себя в порядок. Заканчивалось послание следующим образом: «Выражаю надежду, что Ваше Превосходительство изыщет возможность известить меня о помещении, которое для нас подготовили, чтобы мы незамедлительно отправились туда». Также он просил, чтобы их встречали представители магистрата и члены Городского совета, чтобы подчеркнуть важность их миссии и придать ей ноту официальной торжественности.

Пока Бальмис писал, к нему с визитом пожаловал дон Бенито Мария Мохо, викарный епископ из Мичоакана: он проездом находился в Базилике и, узнав о прибытии экспедиции, сразу же направился на постоялый двор. Это был доброжелательный и образованный человек, известный как пылкий поборник прав индейцев, знаток и ценитель их древней цивилизации.

– Вам следует знать, доктор Бальмис, что вице-король Итурригарай пытался воспрепятствовать приезду вашей экспедиции, когда вы высадились в Веракрусе… Он попытался добиться этого при помощи чиновников из казначейства.

У Бальмиса задергались веки.

– Почему? По какой причине?

– Под предлогом того, что в ней отпала необходимость. Я употребил все свое красноречие, чтобы отговорить его. Я следил за экспедицией с первого дня, потому что имею честь быть знакомым с Хосепом Сальвани с той поры, когда он был ребенком. И со всей его семьей. Мы оба родились в Сервере.

Бальмис озадаченно посмотрел на него и объяснил, почему экспедиции пришлось разделиться, добавив, что не имеет вестей от Сальвани. Затем, погрузившись в свои мысли, спросил:

– Как вам кажется, с чего это вице-король так старается нас уничтожить? Я не видел никаких признаков вакцинации в тех городах, через которые мы проезжали…

Тогда епископ рассказал, что Итурригарай с семьей (он был женат на своей кузине двадцатью годами моложе, донье Инес де Хауреги, дочери бывшего вице-короля Перу) прибыл из Кадиса год назад; их сопровождала свита из двадцати пяти слуг и помощников. В Веракрусе их встречали торжественной процессией с оркестром и военным парадом, специально воздвигли гигантскую украшенную арку с приветственной надписью; им подали карету с шестеркой лошадей, в которой они и отбыли в сопровождении личного эскорта из гвардейцев с алебардами. Не было недостатка и в восторженных аплодисментах местных жителей.

– Всех потрясло количество их багажа: сто семьдесят тюков, и заметьте, коль скоро они входили в личное имущество, то были освобождены от уплаты таможенной пошлины, – продолжал прелат.

– А что же он вез в этих тюках?

– Ткани, всевозможные ткани. Потом он говорил, что будто бы привез их с собой, поскольку не успел пошить соответствующие костюмы. За те дни, что они провели в Веракрусе, приходя в себя после шестинедельного плавания, Итурригарай с выгодой продал через подставное лицо свой товар и заработал на этой контрабанде около ста пятидесяти тысяч песо.

Бальмис глубоко вздохнул. Уже тогда, при знакомстве в Альхесирасе, тот показался не слишком надежным человеком. Но Бальмис и представить себе не мог, что Итурригарай способен дойти до столь бесстыдного обмана.

– Его темные делишки выплыли наружу и вызвали скандал, – продолжал свой рассказ дон Бенито. – Чтобы восстановить утраченное доверие, ему нужно было сделать какой-то широкий жест, доказать, что он правитель, прежде всего заботящийся о благополучии народа. Он пригласил к себе доктора Арболейю, судового врача, сопровождавшего их в плавании через океан, и предложил ему уволиться из Военно-морских сил, чтобы взять на себя работу по насаждению и распространению в Мексике последнего слова медицинской науки – вакцины против оспы; об изобретении этой вакцины он узнал из циркуляра о прибытии вашей экспедиции, доктор Бальмис, так что он прекрасно осведомлен о вашем существовании.

– Он решил опередить нас, чтобы восстановить свою репутацию.

– Именно так. Итурригараю нужно было заполучить политический бонус, а такое многообещающее чудо, как вакцина, подходило для этого как нельзя лучше. Итак, он отправил Арболейю на Кубу, и тот вернулся с препаратом в виде шелковых волокон, пропитанных вакциной, наверняка взятой от привитых вами жителей этого острова. Затем он незамедлительно вакцинировал своего полуторагодовалого сына, причем в столичном Приюте для детей бедняков, чтобы произвести впечатление на плебс, полагаю. При этом действе присутствовали дворцовые сановники, школьные учителя, судейские чины и множество аристократов, которые до тех пор не бывали в столь жалких заведениях. Самое удивительное в этой истории, что вакцина не привилась…

– Да как она могла привиться? В таких условиях нельзя вакцинировать…

Произошедшее здесь живо напомнило ему события в Пуэрто-Рико, только в более крупном масштабе. Вакцину использовали не столько в медицинских, сколько в политических целях. Теперь становилось понятно, почему их так холодно приняли в Веракрусе.

– Я вам все это рассказываю, чтобы вы поняли, с кем придется иметь дело. Чтобы заручиться поддержкой населения, Итурригарай сразу же по прибытии в Мехико возобновил бои быков, запрещенные предыдущим вице-королем. Затем он отправился в Гуанахуато за подарком в тысячу золотых унций от тамошних горнозаводчиков в обмен на разрешение на эксплуатацию новой шахты. По возвращении в столицу Итурригарай с большой помпой открыл конную статую Карла IV, сделанную по заказу маркиза де Брансифорте, – еще одного вице-короля, известного своими махинациями, жульничеством и аферами ради обогащения.

– Они приезжают, чтобы воровать, а не управлять.

Насколько иначе встречали бы экспедицию, если бы страной руководили отец и сын Гальвесы! Или Нуньес де Аро… Ведь не все вице-короли были настолько развращены и коррумпированы; напротив, многие из них вполне успешно правили колониями. Как, например, Ревильяхихедо: он велел установить в Мехико тысячу шестьсот фонарей, извел разносивших болезни бродячих собак и ввел наказание в виде пятилетнего тюремного заключения для тех, кто станет бить фонари.

Бальмис надолго впал в задумчивость, а затем произнес:

– Несмотря на волю короля нести свет в заморские земли, свет этот надолго не задерживается.

– Верно, это непросто. А сейчас здесь каждый сам себе хозяин, – ответил епископ, – механизмы контроля отсутствуют, у Мадрида нет рычагов власти и… средств. Это конец эпохи, дорогой доктор, ничто уже не будет таким, как прежде.

Бальмис возлагал столько надежд на свой приезд в Новую Испанию, что ему трудно было смириться и принять поражение. Без помощи вице-короля, без помощи властей задача не просто усложнялась, но становилась попросту невозможной. Однако, несмотря на физическую слабость, Бальмис был уверен в том, что сила разума и король на его стороне, и посему решил всеми доступными средствами продвигать свою миссию.

Исабель же предчувствовала, что это путешествие подходит к концу. Скоро уже дети перестанут зависеть от нее, ей придется оставить их на милость их собственной судьбы. И, как всегда в подобных ситуациях, она очень переживала. Она уже не верила ни в доброту властей, ни в то, что они выполнят свою часть уговора. Ей довелось слишком часто наблюдать и нерадение, и попустительство; королевские чиновники не вызывали у нее былого уважения. Непримиримая борьба Бальмиса с бездушным механизмом власти открыла ей глаза. Быть может, именно поэтому она постаралась хорошенько отмыть и принарядить детей, чтобы они триумфально ступили на землю Мехико. Чтобы они казались не жалкими сиротками, а юными принцами.

55

Мощеная дорога, по которой экспедиция ехала в семи экипажах, называлась Кальсада-де-лос-Мистериос – «Дорога тайн»: по обе стороны от нее возвышались каменные монументы, «мистериос», у которых молились верующие, совершающие паломничество к Святой Деве Гваделупской. Когда показался город, сердце Бальмиса забилось сильнее. На него нахлынули воспоминания о прожитых там годах, о времени, когда он так много нового узнавал, так развлекался, так любил… Исабель же поразили нищета городских окраин, бескрайний лес хижин из необожженного кирпича и соломы, теснящихся между грязными улочками, горы мусора и навоза. Вонь стояла невыносимая. Бальмис объяснил, что этот неистребимый дух идет от скотобоен и кладбищ: слой земли здесь неглубокий, а почва всегда влажная и заболоченная, поэтому не удается хоронить покойников должным образом. Некоторые нищие – в основном индейцы – казались живыми трупами: одетые в лохмотья или вовсе голые, с грязными лицами и размалеванными телами, они еле держались на ногах под действием пульке, алкогольного напитка на основе перебродившего сока одного вида агавы, который называется «агавой пьяниц»[69]. Злоупотребление пульке наносило опустошительный урон местному населению: многие спали прямо на улицах и на церковной паперти, а иные падали ничком в лужи и захлебывались. В правительственных кругах поговаривали, что в Мехико царит самая омерзительная нищета во всей Испанской империи.

А также самая ослепительная роскошь. Подъехав к центру, путешественники оказались в совершенно ином мире, который Гумбольдт некогда окрестил «Городом дворцов» – прямые длинные улицы, широкие проспекты, по которым прогуливалась нарядная публика, и богато украшенные здания – многие из них были воздвигнуты на фундаментах древних ацтекских домов. Мехико превосходил все города, виденные ранее, и Ла-Корунью, и Гавану. Бальмис начал беспокоиться: похоже, никто не собирался устраивать им торжественный прием. В ту пору население Мехико составляло около ста тринадцати тысяч жителей. Неужели они не могли собрать хоть небольшую толпу, организовать трибуну, чтобы приветственной хвалебной речью показать народу, как важна эта экспедиция? «Может быть, встреча должна состояться на площади Сокало, в самом сердце города, где стоит дворец вице-короля?» – думал Бальмис, стараясь сохранять оптимизм. А тем временем он показывал Исабель и своим помощникам университет, школы – Горнорудную и Хирургическую, где когда-то преподавал; говорил о больнице Амор де Диос, где работал, – в Мехико существовала дюжина больниц и две психиатрических лечебницы, – и о великолепном Ботаническом саде, находящемся на территории вице-королевского дворца.

Когда процессия вступила на брусчатку огромной площади Сокало, казалось, экипажи развалятся на части, настолько неровно и грубо были уложены камни. В центре возвышалась бронзовая конная статуя короля Карла IV, которую недавно с помпой открыл вице-король. Бальмис слегка воспрянул духом: присутствие рядом самого вдохновителя экспедиции воодушевляло. Но в остальном площадь являла собой весьма унылое зрелище: лишь несколько торговцев задержались у своих лотков с товаром. В этот поздний час темный силуэт собора четко вырисовывался на фоне апельсинового закатного неба.

Дворец вице-короля располагался на этой же площади, напротив рынка Париан. Экспедицию никто не встречал – ни члены Городского совета, ни чиновники магистрата. Стражники у решетчатых ворот, казалось, были удивлены их запоздалым появлением. Их никто не удосужился предупредить.

– Сегодня утром из Гуадалупе я отправил письмо вице-королю… – начал Бальмис.

Стражник попросил их подождать и зашел во дворец. Все сорок человек, прибывшие в экипажах, – Бальмис, его помощники, дети в безупречно чистой форме, вакцинированные солдаты, – стояли, с недоверием поглядывая на пышное здание, где решалась их судьба.

Стражник вышел в сопровождении рехидора; судейский передал Бальмису извинения вице-короля.

– Его сиятельство не получал никаких сообщений о вашем прибытии…

– А письмо, которое я отправлял из Гаваны? А записка из Веракруса? А Королевский указ от августа тысяча восемьсот третьего года?

Бальмис сжимал кулаки. Исабель опасалась, что он взорвется, но доктор совладал с собой.

– Этого я сказать не могу, сеньор. Его сиятельство только приказал мне устроить вас на ночлег. Это временно, потому что мы не ожидали вашего появления так быстро. Вы же изменили маршрут, так? Вице-король считал, что вы на несколько дней задержитесь в Пуэбле…

Таким дипломатичным способом чиновник пытался переложить ответственность за самоуправство вице-короля на самого Бальмиса: он, дескать, приехал слишком рано.

– Нет, мы направились прямо сюда, но повторяю, что я послал несколько сообщений Его светлости. Мне необходимо срочнейшим образом переговорить с ним лично. Мы знакомы, вместе служили в Альхесирасе…

– Боюсь, в такое время это невозможно.

– Прошу вас, сделайте так, чтобы он меня принял. Эта экспедиция создана по воле короля Испании.

Рехидор снова скрылся во дворце. Ночь спустилась на площадь; дети носились, играя в догонялки и жалуясь на голод и жажду, но чиновник не возвращался. Подтянулось несколько побирушек и торговцев, привлеченных столь необычным зрелищем. Бальмис сидел в экипаже, уставившись в пол. Что это за империя, где не исполняются приказы верховной власти? Исабель сочувствовала начальнику: он столько раз говорил, будто в Мехико их ожидает великолепный прием, дескать, он личный друг вице-короля, а Новая Испания – это земля обетованная, что все с нетерпением предвкушали приезд. Форменная одежда детей к этому времени покрылась пылью и грязью. Человек, который сидел перед Исабель, этот состарившийся мечтатель, больной и разочарованный, не заслуживал подобного отношения, каким бы гордым и тщеславным он ни был. Собственно, никто из них не заслуживал.

Рехидор появился час спустя с известием, что вице-король не может принять Бальмиса. Врач сжал кулаки и воззвал к небесам, остро ощущая свое бессилие.

Но на этом сюрпризы не закончились. Под предводительством отряда вице-королевских гвардейцев и рехидора экспедиция отправилась к месту ночлега. Вскоре они оставили позади город дворцов с его освещенными улицами и вновь углубились в предместья. Люди выглядывали из домов, заслышав шум процессии и думая, что это военный патруль. Уже пробило десять, когда они добрались до предназначенного им жилища. В двух шагах текла сточная канава, полная нечистот, неразлучный спутник свайных построек; в воздухе стояла резкая вонь от располагавшихся неподалеку кожевенных мастерских.

– Как я смогу организовать здесь вакцинацию? – спросил Бальмис у рехидора. – Нам нужно жилье в центре.

Переступив порог, Бальмис полностью осознал ту степень презрения, с которой к ним отнесся вице-король. Стены жилища бороздили трещины, мебель почти отсутствовала, повсюду лежал толстый слой пыли и мусора от незаконченного ремонта. Из соседней распивочной доносились пьяные вопли. Кровати заменяли брошенные на пол циновки.

– Это жилище категорически не подходит для посланников короля Испании, – пробормотал Бальмис чиновнику; слова выходили с трудом, он чувствовал себя совершенно разбитым, – мне требуется официальная резиденция.

– Приношу свои извинения, но, как я вам уже говорил, мы не знали… А в официальной резиденции сейчас тоже ремонт, – добавил он. – Оттуда вывезли всю мебель.

– Ну так мы раздобудем лампы и мебель, чтобы приспособить ее для житья! – выпалил Бальмис в отчаянии. – Мы не можем оставаться здесь, в этом рассаднике пьянства и безобразий! – и он указал на распивочную.

– Завтра мы подыщем для вас какой-нибудь дом поближе к центру.

Бальмис дрожал от бессильной ярости, испытывая невыносимый стыд перед лицом своей команды: он позволил им лелеять мечты, а потом так жестоко разочаровал; доктор вновь пострадал от собственной наивности. Измученная Исабель складывала униформы детей, чтобы убрать их.

– Судя по оказанному приему, мне стоит обеспокоиться тем, как вице-король станет обращаться с детьми, – промолвила Исабель.

– Я заставлю его выполнять указы короля.

– А он будет поступать так, как ему заблагорассудится.

Исабель устроилась рядом с сыном и самыми маленькими детишками. Бальмис смотрел, как остальные укладываются спать рядком на циновки; некоторые еще продолжали играть, безучастные к драматическим переживаниям взрослых. Кандидо и Бенито были в восторге от этого дома: здесь мебель не мешала кидаться предметами через всю комнату. Бальмис наблюдал за ними так, словно впервые их увидел. До сих пор он воспринимал детей преимущественно как техническую проблему, потому что приходилось везти их с собой и после вакцинации. А теперь он разглядел их такими, какими они были: полные жизни, дети демонстрировали поразительную стойкость и выдержку. Даже в самых трудных обстоятельствах они не переставали играть и смеяться. И тогда Бальмис понял, что потом будет скучать по ним и что пока обязан защитить их от вероломного попустительства вице-короля. Он подумал о своем сыне и почувствовал укол раскаяния, ибо только что осознал, что упустил нечто очень ценное – его детство.

Бальмис так разволновался и почувствовал себя так плохо, что не мог уснуть. Он проклинал свою ребяческую уверенность в том, что его имя на устах у всех, а старинные знакомства только и ждут возобновления. Встав с постели, он пошел в комнату детей, освещенную масляной лампой. Они мирно спали; Исабель лежала между двумя малышами, волосы ее разметались по циновке, а белая кожа казалась прозрачной. Бальмис долго стоял и смотрел на нее. Он думал о себе, о том, как быстро пронеслась жизнь, о годах, пролетевших с эпохи бегонии и магея. Бальмис ощутил себя старым и опустошенным; впервые он задался вопросом: а что будет после, если, конечно экспедиция добьется поставленной цели и не будет прервана из-за отсутствия официальной поддержки? В лучшем случае он окончит свои дни как герой, исполнив мечту своего детства; но герой одинокий, лишенный спутника, с кем можно было бы разделить славу. На память пришел образ Исабель в объятиях Сальвани, и Бальмиса пронзила ревность. Исабель относилась к тем немногим людям, которыми он восхищался. Он испытывал к ней глубокое и искреннее уважение и расположение – плод непрерывного общения за эти долгие месяцы. «Что бы сталось с экспедицией, если бы не она? – спрашивал он себя. – Что бы сталось со мной, если бы не она?» Одно ее присутствие внушало необъяснимую уверенность и спокойствие. Когда она находилась рядом, Бальмису казалось, что все под контролем. Это манящее ощущение походило на зависимость. Бальмис, посвятивший все силы, время и талант работе, подумал в ту ночь, что, возможно, он забыл о самом себе, что работа заменила ему собственную жизнь. Что в конечном итоге удел ученого, его собственный удел – это одиночество. Но сейчас он понимал, что одиночество способно стать слишком тяжелой ношей; интерес, который он питал ко всему человечеству, необъяснимым образом в последнее время обратился на Исабель.

Он оделся, вышел из дома и попросил ожидавшего указаний кучера отвезти его по некоему адресу в парадной части города. Черная, как смоль, ночь пахла болотной сыростью и дымом костров, вокруг которых, сидя на корточках, грелись индейцы. Экипаж подъехал к зданию недалеко от Колизея. Бальмис, задыхаясь, поднялся на второй этаж и постучал. Ему открыла служанка-индианка.

– Барбара Ордоньес?

– Нет, сеньор.

– Она уже здесь не живет?

– Первый раз слышу имя этой сеньоры.

– Ну как же, Барбара Ордоньес, актриса! – настаивал Бальмис, раздраженный тем, что служанка ее не помнит.

– Не знаю, – как заведенная, повторяла индианка.

Бальмис вернулся и дал кучеру другой адрес, на этот раз дом находился около собора. Слуга-негр в тюрбане открыл ему дверь. Пахло табаком и увядшими цветами.

– Я доктор Бальмис, доложите сеньоре.

Слуга какое-то время отсутствовал; вернувшись, он пригласил гостя следовать за собой. В салоне, освещенном пламенем камина, на кушетке возлежала Антоньита Сан-Мартин, та актриса из Кадиса, прима из Колизея, которой удалось избавиться от мужа, дурно с ней обращавшегося; на какое-то недолгое время у них с Бальмисом завязался роман. Она была одета в шелковый халат с красными розами, волосы выкрашены в ярко-рыжий, а лицо походило на алебастровую маску. Бальмис перепугался.

– Не бойся, радость моя, это я…

– Я тебя не узнал с этой пудрой…

– Это не пудра, это средство от морщин: немного воска и китовая сперма. Годы дают о себе знать…

К вискам у нее были прилеплены кружочки из пропитанной жиром бумаги – домашнее средство от мигрени. Антоньита открыла украшенный филигранной резьбой серебряный портсигар и закурила. У ее ног на шкуре ягуара сидели две мулатки и обмахивали хозяйку веером.

– Я знала о твоем приезде.

– Похоже, ты единственная, кто знал.

– Я прочитала об этом в «Ла Гасета».

Бальмис рассказал ей об экспедиции, о разочаровании от приема, о чинимых властями препятствиях. Затем они перешли к воспоминаниям о прежних временах, о ее успехах на сцене, об истории их любви – она оборвалась, когда Бальмис узнал о поразившей ее «французской болезни».

– Ты меня спас. Больше я даже и не вспоминала о своем недуге. Хотя я бы предпочла быть рядом с тобой в качестве любовницы, а не пациентки… Несмотря на твои странности. Ты по-прежнему непроизвольно моргаешь?

Вместо ответа Бальмис продемонстрировал ей свой тик. Антоньита расхохоталась.

– А как ты сейчас? – поинтересовался Бальмис.

– Старая, поблекшая и безобразная; ты не замечаешь, потому что я в маске.

– Все мы постарели, так или иначе. Ты немного располнела, это правда, но уж точно «поблекшая и безобразная» – это не про тебя. У тебя очень ухоженный вид…

– Мне повезло поймать удачу, а также любовника, который прекрасно обо мне позаботился. Когда он скончался, я унаследовала этот дом и его состояние. Так что я в порядке, не то что бедняжка Барбара…

Врач вздрогнул, услышав имя своей прежней любовницы.

– Она умерла в нищете, потому что не нашла никого, кто бы вытащил ее из той жизни. Под конец ей не давали ролей, она жила на то, что ей подбрасывали друзья. И знаешь, актерской братии епископ отказывает во всем, ни тебе причастия, ни даже права на похороны. Так что она закончила свои дни в общей могиле. А ведь какая была красавица…

Бальмиса ее рассказ потряс до глубины души.

– Я помню ее смех…

– Она тебя очень любила. Говорила, вы поженитесь и переедете в Испанию. Чистой воды фантазия, уж я-то тебя знаю и уверена, что ты не создан для жизни с женщиной.

– Дело не в этом, просто так сложились обстоятельства… – удрученно промолвил Бальмис.

– С тех пор, как ты отсюда уехал, все изменилось. Прежние вице-короли любили театр и искусство, они нас поддерживали. А этот думает лишь о наживе. Он превратил нашу жизнь в ад, платит мало и не сразу.

Итурригарай стал объектом сплетен и насмешек всего города. Антоньита рассказала, как однажды в период дождей он схватился за мотыгу, чтобы вдохновить своим примером рабочих, пытавшихся сдержать паводок. Он был готов на все, дабы завоевать популярность.

– Понемногу его стало засасывать в зыбучий песок, – продолжала актриса, – и он бы точно расстался с жизнью, если бы не расторопность его помощников, которым удалось вытянуть его из трясины.

Оба от всего сердца рассмеялись.

– Как далеко в прошлом остались времена Бернардо де Гальвеса…

– Уж он-то тебе бы точно помог. Он бы приложил все усилия, и народ толпами становился бы в очередь на вакцинацию.

– А что насчет епископа?

– Прелат Мехико не станет облегчать тебе жизнь. Он по уши в политике и шагу не сделает без указаний вице-короля. А нам, актерам, он сулит вечные муки.

Антоньита глубоко затянулась пахитоской, придвинулась к Бальмису и сказала ему на ухо – так, чтобы не услышали мулатки:

– Уезжай из этого города, солнце мое, он проклят, пока здесь сидит вице-король. – Она распрямилась и сменила тон. – Кто тебе действительно может помочь – это епископ Пуэблы, дон Рикардо Мария Родригес дель Фреснильо. Он тебя примет так, как ты того заслуживаешь. Это великий человек. До принятия сана он был известным адвокатом, всегда защищал бедняков и индейцев, даже тех, у кого не было ни единого гроша. Он, как и ты, радеет о нуждающихся и много всего знает… И так же, как и ты, верит в добро.

– А ты сама не веришь в добро?

– Я? В добро? Ни боже мой, я верю только в добрую выпивку и добрую закуску, да чтобы побольше тмина!

Они снова расхохотались, да так заразительно, что мулатки тоже разулыбались: их смешил этот человек, который говорил слишком громко и при этом безостановочно моргал и тряс головой.

56

На следующее утро в халупе на окраине появился рехидор. Он прибыл с новым приказом: переселить детей в Королевский приют для бедных, там будет их новое место жительства. Три экипажа ждали на улице. Дети мечтательно предвкушали знакомство со своим будущим домом. Бальмис с трудом заставил себя проснуться и одеться. Той ночью он почти не спал, потому что засиделся до рассвета за разговорами с Антоньитой. В экипаже он устроился рядом с рехидором.

– Вакцинация будет проходить в приюте, – сообщил чиновник.

– Это плохой выбор, приют находится на отшибе, да и люди не любят ходить в подобные места, – возразил Бальмис.

– У нас обычно там делают прививки, с тех самых пор, как вице-король вакцинировал там своего сына… Вы бы только видели, как толпился народ, чтобы увидеть процессию разукрашенных карет!

– Да, мне говорили…

Королевский приют для бедных занимал большое здание на улице Мерсед. Хотя устав и принципы работы в точности повторяли порядки в Мадридском доме призрения, это был гигантский сиротский дом: более четырехсот брошенных родителями мальчиков и девочек ютились в залах с грязными облупленными стенами. Большую часть составляли негры, метисы и индейцы, но и белых беспризорников хватало. Гостей встречали главный капеллан и старшая сестра-хозяйка, толстая метиска с двумя черными косицами, как у школьницы. Вновь прибывшим рассказали, что здесь существует разделение: сироты от рождения до трех лет считаются малышами-инфантами, от трех до семи лет – детьми, или дошкольниками, а от семи – юношами. У каждой категории есть свои обязанности. Самый страшный проступок, который может совершить дошкольник – это неправильно отвечать на уроках катехизиса, и за это полагается порка. Наказания использовались различные: детей ставили на колени и заставляли держать на руках гири, сажали в деревянные колодки (отверстия были предусмотрены для детей всех возрастов и размеров), а самым страшным считалось следующее: ребенка запихивали в мешок с завязками на шее и подвешивали на двух веревках к потолку, на виду у всех.

– Для юношей, – бесстрастно перечисляла сестра-хозяйка тоном, которым способна говорить лишь чиновница с мизерным заработком, – у нас есть изолятор, где мы их держим столько, сколько решат учителя или капеллан.

Заметив выражение ужаса на лице вновь прибывших, она добавила:

– Впрочем, эту келью мы почти никогда не используем.

Томас Мелитон, которому исполнилось четыре, расплакался.

Остальные последовали его примеру. Старшие еще сдерживались, но и у них предательски подергивались губы. Кандидо уже озирался в поисках путей для побега. У Бенито вид был, как у человека, в самый последний момент чудом избежавшего казни. Замешательство и разочарование читалось на всех лицах, включая Бальмиса, его помощников и Исабель.

В остальном же, как им продолжали объяснять, жизнь в этом заведении не сильно отличалась от будней Мадридского дома призрения. По утрам учителя вели уроки письма, хотя, по словам капеллана, молитвы и псалмы куда полезнее. Среди детей второй категории еженедельно распределялись обязанности: они трудились как дворники, кладовщики, служки, трапезники и надзиратели. После рассказа о здешних порядках детей направили к капеллану для оформления. Священник осматривал каждого, одного за другим, заносил в журнал их особые приметы, возраст и одежду, а потом передавал сестре-хозяйке, которая приводила их в порядок и устраивала на место. Исабель пришлось отдать своих «инфантов» – галисийских малышей возраста Томаса Мелитона и младше – другой сестре; их отвели в комнату с соломенными тюфяками.

– Не уходи! – кричал Томас Исабель.

– Сейчас мне надо идти, но я буду навещать вас каждый день, – ответила Исабель с комом в горле.

– Не-е-ет!.. Не-е-ет!..

Детишки рыдали в три ручья, размазывая сопли и протягивая к ней руки. Разразилась настоящая какофония плача и воплей малышей, которых снова бросали. Исабель понимала, что лучше уйти, нежели остаться и утешать их. Она собиралась приходить к ним каждый день, пока они не привыкнут к новой жизни. Спускаясь по лестнице, она столкнулась с Кандидо: он уже успел оформить свое поступление.

– Почему я не могу остаться с тобой и Бенито?

Исабель замешкалась. Она не знала, что ответить этому мальчику, который требовательно смотрел на нее. Жизнь – сложная штука, детей нельзя усыновлять вот этак запросто, нужно соблюдать правила…

– Не вздумай делать глупости, – предупредила Исабель, – мы приложим все усилия, чтобы вытащить вас отсюда, мало-помалу…

– Доктор Бальмис всегда говорит, что мы герои… Тогда почему он наказывает нас, засовывая сюда?

Она опять не сразу нашлась с ответом.

– Он вас не наказывает, никто вас не наказывает.

– Он обещал, что мы будем жить в семьях…

– Да-да, сестра-хозяйка заверила меня, что многие приходят сюда, чтобы усыновить ребенка…

Приютское начальство старалось облегчить процедуру усыновления, сообщила сестра-хозяйка. Но большинство желающих составляли ремесленники; они забирали старших детей, чтобы сделать их подмастерьями. Жизнь воспитанников в этом случае налаживалась, как и у девочек, которых брали в зажиточные дома в качестве прислуги… Самых же маленьких отдавали в семьи кормилиц, если те успевали привязаться к ребенку и просили его оставить. А вот прочих, особенно в возрасте Кандидо, было сложнее всего пристроить.

– Рано или поздно, – сказала сестра-хозяйка, – примерно треть детей усыновляют.

Потом Исабель будет вспоминать этот день как худший в своей жизни. Она бы предпочла пережить любой шторм, любую перегрузку с работой, сделать тысячу прививок, – все что угодно, лишь бы не оставлять «своих» детей в этом месте. Что угодно, лишь бы не слышать мольбы и плач больших и маленьких, лишь бы не отрывать их ручонки, вцепившиеся в ее блузку, не видеть разочарования на их лицах; она вышла с ощущением, что принимает участие в грандиозном обмане, что стала сообщницей тех, кто беззастенчиво использовал их. Исабель казалось, будто она не выдержала испытания, нарушив обещание добиться для них лучшей жизни. После отплытия из Ла-Коруньи в течение девяти месяцев они тесно общались, вместе делили приключения, грусть и веселье, играли и совершали открытия. Девять месяцев она неотрывно занималась ими всеми и каждым из них в отдельности.

Исабель рухнула на сиденье экипажа, который сразу же тронулся с места.

– Прощай, Бенито!

Это был Кандидо: он кричал из окна второго этажа и яростно махал, просунув руку через решетку. Бенито поднял глаза и помахал в ответ.

– Заглядывай ко мне! – попросил Кандидо.

Бенито кивнул головой.

– Как тебе повезло, что остался с мамой, сосунок!

– Остолоп! – ответил Бенито, натужно рассмеявшись.

– Придурок!

– Балбес!

– Пустозвон!

Экипаж свернул за угол, и мальчишкам пришлось оборвать прощание.

Исабель чувствовала себя опустошенной и измученной:

– Столько дней в пути, столько опасностей, столько жертв и лишений! И все для того, чтобы оказаться здесь? Вот так Империя отблагодарила этих невинных созданий за службу? Мы просто перевезли их из бедного приюта в нищий, отличный обмен! Разве вы не заключали договор с Короной о будущем этих детей?

Лицо Бальмиса заливала смертельная бледность. И за его камзол с рыданиями цеплялись детишки, и его они тоже умоляли не бросать их. И он испытывал угрызения совести.

– О подобном я не договаривался. Корона обязалась достойным образом разместить и обеспечить детей в подходящих новоиспанских семьях.

– Значит, вице-король ослушался приказа монарха.

– Да, вот до чего мы дошли: империя трещит по швам. В королевском распоряжении указано, что вице-король должен содержать и воспитывать их за счет королевской казны до тех пор, пока они не встанут на ноги. Я и подумать не мог, что он засунет их в такой приют! Есть же другие учреждения, школы, академии…

И вновь Бальмис столкнулся со своим злейшим врагом: преступным небрежением тех, кто не хранил верность монарху. Стало ясно, что ни вице-король, ни местные власти не хотят взваливать на себя заботы о детях – носителях вакцины; им не нужна была лишняя ответственность и предполагаемые траты на их пропитание, содержание и образование, невзирая на указ, который недвусмысленно предписывал особое обращение с маленькими героями.

57

Рехидор разместил гостей в здании на улице Эчеварриа, поближе к центру, в нескольких кварталах от площади Армас. Дом принадлежал маркизе де Каса Невада и, как все аристократические особняки в Мехико, имел свой «тронный зал», всегда готовый на случай внезапного приезда королей Испании, – единственное помещение с законченным ремонтом, роскошно отделанное и декорированное. Там под гигантским балдахином алого бархата стоял трон, обтянутый дамасским шелком и украшенный золотой бахромой. В ожидании столь же волнующего, сколь и маловероятного, визита дворяне использовали этот зал для приема выдающихся персон, включая вице-короля, дабы заодно продемонстрировать свою верность отсутствующему далекому монарху. Но в остальных комнатах особняка еще велись строительные работы, по каковой причине мебель была вывезена.

– Прошу прощения, но мы не нашли ничего более подходящего.

И опять рехидору пришлось выслушивать едкие упреки в свой адрес.

– Прощение! – вскричал Бальмис. – Прощение! Просить-то вы умеете! Лучше бы вы подчинялись указаниям Его Величества короля Испании.

Рехидор скорчил недовольную гримасу и промолчал. Никто не позволял себе говорить с ним таким тоном. Этот докторишка с полуострова слишком много о себе мнит. Рехидор должен отчитываться только перед вице-королем и ни перед кем больше, что бы там ни воображал себе этот брюзгливый коновал.

– Мы прекрасно тут устроимся, – вмешалась Исабель, чтобы разрядить обстановку. – Здесь намного лучше, чем во вчерашнем доме…

Рехидор глубоко вздохнул: примирительный тон Исабель был куда приятнее, чем взрывной темперамент Бальмиса.

– Скажите мне, что вам потребуется, и вам это доставят.

* * *

Первые дни Исабель и Бальмис провели в приюте: доктор стремился сразу же начать вакцинацию, а его помощница хотела побыть рядом с детьми, которые в ней нуждались. Маленький Кандидо с самого утра занимал место у окна второго этажа, чтобы не пропустить их приезд, – так сильно он по ним скучал. Умом он понимал, что у него нет родителей, но несмотря на это считал Бальмиса, Исабель и Бенито своей семьей и не мог смириться с тем, что его от них оторвали. Мальчик лелеял надежду, что в любой момент взрослые заберут его с собой. Всем было очень трудно привыкнуть к изоляции в приюте; здесь обстановка представлялась намного более мрачной и удушающей, чем изоляция на корабле. Детям не нравилось суровое обхождение учителей и то, что, как и в Мадриде, их заставляли твердить столько молитв. К тому же им пришлось на своей шкуре испытать травлю со стороны креольских мальчишек – точно так же, как в свое время они сами издевались над метисами и новичками, которые присоединялись к экспедиции на разных этапах путешествия. Креолы дразнили их за внешний вид, за их потрепанную форму, за их манеру говорить. Гонсало – парень, паклей стиравший «краску» с лица кубинского барабанщика, – теперь сам превратился в объект насмешек приютских сирот, глумившихся над его галисийским акцентом.

– Ну и белая у тебя рожа! Сейчас мы тебе покажем, что к чему!

– Ну-ка, поддай ему!

– Кандидо, на помощь!

Кандидо уже давно простил, что его несправедливо наказали на корабле за выходку Гонсало, и он не боялся давать отпор мексиканцам, которые и его обзывали «белой рожей».

– Если только сунешься к нему, я тебя в порошок сотру, сукин сын!

Эта ярость, готовая в любой миг вырваться наружу, заставила приютских старожилов уважать Кандидо.

Бальмис и Исабель сделали прививки местным подкидышам и ждали появления горожан, но в первый день пришли только семь человек, а во второй – девять. На третий день не пришел никто. При виде столь неутешительного безразличия Бальмис опять начал тревожиться за непрерывность вакцинной цепочки, чтобы не потерять препарат, когда реакция у детей достигнет пика.

Бальмис вновь попросил аудиенции у вице-короля, на сей раз при посредничестве епископа Бенито Марии Мохо, рассказав прелату о сложном положении детей в приюте. Если вице-король не выполнит свои обязательства, Бальмису придется обращаться к церкви, и лучше было загодя подготовить почву.

На этот раз Итурригарай принял Бальмиса. Встреча состоялась в кабинете на втором этаже, том самом, где в свое время Бернардо де Гальвес неоднократно виделся с доктором, всячески выражая ему свое расположение и приязнь. Бальмис не мог не думать об этом герое – жертве собственной порядочности и идеализма. А теперь хозяевами мира стали те самые торгаши и приспособленцы, которые уничтожили Гальвеса из зависти к его славе.

Хосе де Итурригарай встретил гостя в шелковом камзоле с кружевным жабо, в белом парике и в ослепительных лакированных туфлях. Бальмис явился с растрепанными волосами, небритый, в запыленном камзоле и жилете. Они не виделись восемнадцать лет.

– Тысяча извинений за те неудобства, что вам пришлось пережить после приезда, – начал вице-король. – Вы застали нас врасплох…

– Не совсем так, Ваше сиятельство, – уточнил Бальмис.

Вице-король проигнорировал реплику Бальмиса и продолжил:

– Помню-помню вас в Альхесирасе, вечно со своими опытами и экспериментами… Я рад, что вы стали знаменитым врачом, хотя, на мой взгляд, вы худоваты и бледноваты…

– Месть Монтесумы, знаете ли…

Вице-король расхохотался.

– Да уж, Монтесума тот еще козел!

– Да, теперь я вспоминаю ваши шуточки… У вас был своеобразный репертуар.

Вице-король улыбался. Он славился своей обходительностью и простым, без лишних церемоний, обращением с гостями. Он старался произвести впечатление человека понимающего, великодушного и снисходительного. Говорили, что он подписывал любые помилования и давал любые привилегии, о которых его просили, причем делал это незамедлительно и с удовольствием – лишь бы угодить.

Бальмис обратился к нему с намеком на иронию:

– Теперь вы новая ипостась короля, не так ли?

Эти слова принадлежали бывшему вице-королю Перу, еще одному сатрапу, олицетворявшему безграничную власть. Итурригарай был самым могущественным человеком на безграничных просторах американской Испании. Он подчинялся только королю Испании, но тот жил на расстоянии семи тысяч километров, и возможность того, что он приедет с инспекцией в заморские земли, стремилась к нулю. Вице-король ответил:

– Скажем так: Бог правит на небесах, король – в Испании, а я – тут, – и сам рассмеялся над собственной шуткой.

– А я пришел, чтобы просить вас о помощи, – начал Бальмис.

– К вашим услугам.

– Во-первых, мне немедленно нужно найти несколько человек для вакцинации, чтобы сохранить препарат, доставленный из самой Испании. Во-вторых, вы должны позаботиться о детях, которые транспортировали эту вакцину, причем в соответствии с королевским распоряжением; их нельзя держать в приюте на общих основаниях с остальным жалким сбродом…

Бальмису это казалось самым дипломатичным способом напомнить Итурригараю, что он обязан обращаться с детьми так, как велит Корона. Теперь вице-король слушал нахмурившись. Бальмис продолжал:

– И в-третьих, вы должны сделать все возможное, чтобы облегчить нам путь на Филиппины после того, как мы закончим свою работу в Мехико.

Вице-король прокашлялся.

– Я поговорю с Городским советом, чтобы вам нашли нужное количество людей для прививки. Но, да будет вам известно, доктор Бальмис, вакцина уже поступила в Новую Испанию и вовсю используется. Я занялся этим сразу же по прибытии, в тесном сотрудничестве с новоиспанскими врачами.

– Но ведь вы знали, что экспедиция уже в пути и что у нас есть все условия, чтобы доставить вакцину лучшего качества, привезенную со всеми мерами предосторожности из самой Испании.

– Да, конечно, я был в курсе… А если бы вы надолго задержались? Или же потерпели кораблекрушение? Помимо того, я хорошо осведомлен о состоянии имперских финансов; ввиду денежных затруднений Короны я вообще сомневался, что экспедиция состоится. Поэтому я и не захотел терять время. Как вам известно, для правителя самое важное – это благо народа, – подобный запредельный цинизм вызвал у Бальмиса очередной приступ тика. – Гляжу, вы совсем не изменились, совершенно такой же, как в молодости! – промолвил Итурригарай и протянул Бальмису семь набитых бумагами папок. – Здесь все документы о нашей прививочной кампании в Новой Испании.

Врач бросил быстрый взгляд на бумаги, пока вице-король приглаживал бакенбарды, смотрясь, как в зеркало, в лакированную кожу своих туфель. Как и прежде, он отличался самовлюбленностью. Бальмис заметил письмо от пятого мая, которое вице-король отправил в казначейство, чтобы помешать прибытию экспедиции в Веракрус; эта находка лишний раз подтвердила рассказ епископа Бенито Марии Мохо. Бальмис воздержался от комментариев и продолжил листать документы.

– Смотрите, вот здесь говорится, что в столице были вакцинированы только четыреста семьдесят девять человек… Ваше сиятельство, тридцать тысяч жителей этого города рискуют подхватить оспу. Вы не можете отрицать очевидное.

– В народе бытует предубеждение против вакцины, это правда.

– Умоляю вас, употребите ваше влияние на жителей, чтобы они воспользовались своим шансом получить ценную прививку. Мы уже несколько дней ведем прием в приюте, и пока почти нет желающих вакцинироваться.

– Ни при каких обстоятельствах я не дам добро на принудительную вакцинацию. Единственное, что в моих силах, – это приказать напечатать плакаты, рассказывающие о вашей экспедиции.

– Я был бы очень признателен, но этого недостаточно. Нужно действовать так, как мы работали в Венесуэле: вы должны бросить клич всем гильдиям, созвать всех партнеров и друзей, чтобы продемонстрировать им свое желание сотрудничать с нами.

Он рассказал, как они сумели вдохновить население, как организовали Советы по вакцинации, привел впечатляющие цифры о количестве вакцинированных, но вице-король не проявил никакого энтузиазма.

– Я тоже показал личный пример: вакцинировал своего сына при большом стечении народа.

– Но ведь вакцина не привилась, хоть это и не имеет отношения к делу, правда? Наверняка дело в препарате – он потерял свою силу во время транспортировки.

Вице-король кусал губы: этот выскочка Бальмис умудрился-таки все вынюхать. Врач прекрасно понял, что вице-короля интересовало не столько обеспечение защиты против смертельной болезни, сколько восхищение двора, тут же вычеркнувшего из памяти дурные впечатления о первых шагах нового чиновника.

– При всем уважении должен заметить, что отсутствие воодушевления в народе – это плод слабых результатов, достигнутых до сих пор, – отважился заметить Бальмис.

– Не стоит утверждать подобное, пока вы не прочитали переданные мной документы.

– Мы не нашли и следа вакцины в городах, через которые проезжали. Народ не осознает ее важности. Недостаточно привить их жидкостью, прибывшей с Кубы в стеклах и к этому времени растерявшей свои свойства. Недостаточно прививать детей знати, нужно привить весь народ, включая метисов, индейцев и негров, а потом и новорожденных. И делать это следует систематично, а не внезапным наскоком.

– Тогда дайте мне план, чтобы побороть сопротивление населения. Мы сумели утвердить веру Христову в мессах, в религиозных шествиях и празднованиях дней святых покровителей, но не в душах людей, и это чистая правда.

– Я представлю вам свои соображения еще до конца месяца. В этом документе, если позволите, я изложу те меры, которые нужно принять. Понадобятся публичные празднества, торжественные службы, официальные демонстрации вакцинирования, – все то, что поможет пробудить в людях желание прививаться.

– Что касается детей, – решил вице-король, – мы можем перевести их в Патриотическую школу. Там и условия получше, и ремеслу выучатся. Также у Вифлеемских братьев есть неплохие школы, вы уже к ним обращались?

Бальмис отрицательно покачал головой.

– Если их примут, то они перестанут быть обузой для нашей скудной казны.

– Хорошо, так и поступим.

Наступила пауза, словно Итурригарай счел беседу законченной. По его взгляду и молчанию было понятно, что Бальмис его разочаровал. Вице-король продолжал поглядывать на отражение в своих глянцевых туфлях: он явно сам себе нравился.

– А Филиппины? – спросил доктор. – Мы могли бы воспользоваться следующим рейсом Манильского галеона и сесть на него в Акапулько. Мне понадобится знать точную дату отправления, чтобы успеть подготовиться. Ваша светлость может дать указание капитану галеона, чтобы он рассчитывал человек на сорок-сорок шесть?

Итурригарай присвистнул и отвел глаза. Бальмис только сейчас заметил его орлиный нос и хищно выдающийся подбородок.

– Сколько народа! – воскликнул Итурригарай. – Это дорогостоящая задумка, и, возможно, нецелесообразная, с учетом нынешней ситуации.

– Нецелесообразная?

– Если вакцина уже попала на острова, то и вовсе излишняя.

– Но согласно Королевскому указу…

– Да-да, но в Мадриде не всегда способны оценить состояние наших финансов, – прервал его вице-король, давая понять, что все пойдет так, как он скажет.

Бальмис был так возмущен, что у него вспотели руки. Итурригарай показал свое истинное лицо и обернулся волком в овечьей шкуре.

– Даже если вакцина добралась до островов, экспедиция по-прежнему нужна, чтобы обучать медиков, создавать Советы по вакцинации и клиники, как прописано в указах Его Величества.

– Я разрешаю вам продолжить подготовку, – безапелляционно заключил вице-король, – но, если я узнаю, что вакцина уже распространилась на Филиппинах, оставляю за собой право отозвать свое дозволение на поездку. Я вам уже говорил: наши закрома пусты.

Бальмис с трудом сдерживал ярость. Этот человек – все знали, что он озолотился за счет королевской казны, – действительно возомнил себя ипостасью короля и был способен ослушаться приказов из Мадрида. Бальмис дал себе клятву сообщить монарху о поведении Итурригарая – не по причине уязвленной гордости, а из-за тысяч и тысяч смертей от оспы, к которым приведет подобная позиция.

58

Вице-король не сдержал ни единого из своих обещаний, разве что приказал развесить несколько плакатов, которые не возымели никакого действия, ибо в большинстве своем население не умело читать. Бальмис обратился за помощью к районному алькальду, и тот, человек решительный, привел в приют двадцать индианок, чтобы вакцинировать их детей. Как же кричали бедные женщины! Даже приютские воспитанники перепугались. Не было никакой возможности переубедить индианок, несмотря на красноречие Исабель и усилия санитаров. Одна мысль о том, что их отпрыскам сделают укол с «болезнью», вызывала у матерей страх и отторжение. Бальмис попытался заплатить им, но они не только не взяли предложенных денег, но и сами вытащили из глубины многослойных юбок смятые купюры и принялись совать Бальмису, чтобы он отпустил их деток на свободу. Это было бы даже смешно, если бы женщины действительно не испытывали такого ужаса.

– В таких условиях невозможно проводить вакцинацию, – пожаловался Бальмис.

– Позвольте мне, доктор! Я умею обращаться с этой публикой. Их просто надо заставить, – предложил алькальд.

– Нет, так нельзя, – вступила Исабель.

– Это ради их блага, ради блага их детей.

Алькальд выхватил малыша из объятий матери и привязал его к стулу; остальные женщины завывали в коридоре, словно оплакивая мертвеца.

– Нет! Так вакцинировать не имеет смысла, – сказал Бальмис. Алькальд непонимающе уставился на него. – Нельзя принуждать людей, нужно их убеждать. В противном случае выйдет, как говорится в пословице, «сегодня густо, а завтра пусто».

Алькальд никак не мог взять в толк, почему индейцев нельзя заставить делать то, что положено, без лишних рассуждений.

* * *

К концу месяца Бальмис представил вице-королю свои расчеты того, какие средства понадобятся, чтобы внедрить вакцинацию в Новой Испании на постоянной основе. Также план включал требование предоставить под прививочную кампанию отдельное здание в центре города, с чистыми, просторными и удобными помещениями для привлечения публики. Бальмис рассматривал и возможность ревакцинации тех, кто уже был привит, – при необходимости, за скромную плату. Он посвятил много времени разработке этих документов, питая надежду на то, что столь подробный и логичный план заставит вице-короля задуматься и изменить свое отношение к экспедиции.

В ожидании ответа Бальмис вместе с Исабель отправились с визитом в монастырь Вифлеемских братьев на улице Такуба, как посоветовал сам Итурригарай. У входа в величественное здание их встретил брат Родриго – длинный и тощий человек с ярко-голубыми глазами, облаченный в коричневую рясу, препоясанную кожаным кушаком. Монах был обут в сандалии, а косматая борода доходила ему до пояса. Бальмису сразу вспомнились те святые, чьи портреты кисти Мурильо или Эль Греко украшали стены соборов в Испании. На шее монаха блеснул медальон – символ ордена, изображавший рождение Иисуса в вифлеемском хлеву. Членов этого первого религиозного ордена, основанного в Америке с целью служения сирым и убогим, легко можно было узнать на всем континенте: они больше походили на нищих и бродяг, чем на священников, неукоснительно соблюдая свой обет бедности.

– Конечно, мы позаботимся о ваших галисийцах. В Новой Испании нам принадлежит более двадцати больниц и десяток школ.

Исабель с облегчением вздохнула. Брат Родриго продолжил:

– Я покажу вам нашу здешнюю школу, которая находится с другой стороны монастыря. Мы кормим там бедняков и обучаем детей.

Чтобы попасть в школу, следовало пройти через помещение больницы для нуждающихся, позади богато украшенного изразцами и фонтанами основного здания. Едва ступив за порог, Исабель почувствовала рвотный позыв такой силы, что схватилась за горло и сделала шаг назад. Запах стоял чудовищный. Бальмису тоже пришлось сдерживать тошноту: никогда прежде ему не доводилось видеть больницу столь переполненную, нищую и лишенную самого необходимого. Было ясно, что монахам не удается поддерживать даже минимальные требования гигиены в подобном столпотворении: оспенные и чахоточные больные, сифилитики, раненые, только что вышедшие на свободу каторжники; одни лежали на тюфяках, другие – просто на тряпках или куске кожи на полу. Не было недостатка и в сумасшедших, которые что-то грозно выкрикивали, делали непристойные жесты или же монотонно бормотали, колотясь лбом в стену. Орден Вифлеемских братьев первым начал оказывать помощь душевнобольным. Брат Родриго объяснил это так:

– Пятый закон нашего устава предписывает принимать всех страждущих, даже если их недуг заразен. Мы обязаны доставлять их в наши больницы на своих руках. Это относится и к безбожникам. И безумцам мы тоже даем убежище. Сегодня поступили две женщины, которых доктор Уртубес лечит от инволюционной депрессии.

Исабель их видела: они сидели на подоконнике и выбирали друг у друга вшей. Самым странным в этом омерзительном месте, исполненном всех видов людского страдания, было то, что, как только человек привыкает к вони, он начинает ощущать некое странное умиротворение. Брат Родриго повернулся к Исабель и промолвил:

– Здесь мы держим тихих сумасшедших на свободе, а для буйных у нас есть четыре камеры во втором дворе.

Затем, еще шире распахнув свои большие голубые глаза, добавил:

– Бред в сочетании с одиночеством, сеньора, вызывает великую печаль…

Этот монах в представлении Исабель походил на святого. Но как, должно быть, тяжело бремя святости! Они, члены экспедиции, столь гордые своей миссией по спасению мира, столкнулись с людьми намного более самоотверженными, живущими в невыразимой нужде и смирении, но с самыми скромными средствами выполняющими достохвальную задачу.

– Меня поразил контраст между вашей бедностью и богатством строения. Эти изразцы, к примеру, или фонтаны в саду…

– Доктор Бальмис, намного легче получить деньги на новое здание, чем на покрытие ежедневных расходов… – ответил брат Родриго. – Но это наша реальная жизнь, и мы к ней приспосабливаемся с верой в то, что Всевышний всегда укажет нам выход.

Школа страдала от тех же трудностей, что и больница, – скученность и отсутствие гигиены: плохо одетые дети всех возрастов роились в тесном помещении и, судя по водянистому супу, которым их кормили, явно недоедали. Разница состояла в том, что здесь, в отличие от приюта, не применялись никакие меры принуждения или наказания. Здесь царили бедность и покой. Исабель и Бальмис единодушно решили не оставлять здесь своих галисийцев: во-первых, они попросту не поместятся, хотя брат Родриго и утверждал обратное; во-вторых, это заведение еще дальше отстояло от тех условий, которые пообещала Корона. Хотя Исабель и Бальмис считали, что уже видели самый страшный кошмар в Приюте для бедных, все же им пришлось признать, что школа Вифлеемских братьев также не решает проблемы.

Исабель вернулась в приют с твердым намерением убедить директора перевести семерых детей трех-четырех лет в женское отделение, потому что, по ее словам, самые маленькие нуждались в более здоровом и спокойном окружении. По крайней мере, там им будет обеспечен хороший уход и присмотр. На тот момент она не могла больше ничего для них сделать.

Оставалась Патриотическая школа, созданная на щедрое пожертвование капитана Франсиско Суньиги, богатого шахтовладельца: он вложил двести тысяч песо в профессиональное обучение сирот обоих полов. Однако сразу же выяснилось, что здание еще не достроено, а места и не начинали распределять. Ни одно из решений, предложенных вице-королем, не сработало.

59

Бальмис уже отчаялся получить ответ от вице-короля. Итурригарай даже не удосужился подтвердить получение документов, что само по себе выглядело как не слишком деликатный способ проигнорировать все рекомендации Бальмиса. Подобное поведение и затянувшееся молчание сильно задевали доктора. «Почему он видит во мне политического противника, ведь у экспедиции чисто филантропические цели?» – вопрошал себя Бальмис, отправляясь по вечерам навестить Антоньиту Сан-Мартин.

– Ты по-прежнему так же наивен, как и прежде, – объяснила ему актриса. – Горбатого могила исправит. Ты полагаешь, что все в мире так же просто устроено, как и твоя работа: делаешь укол, человек выдает реакцию и навеки спасен от оспы. Нет, дорогой мой, в жизни все иначе. Может, ты уже наконец усвоишь, что этого андалузского господинчика – нашего вице-короля – не интересуют вещи, которые не сулят ему личной выгоды. Вот такие дела.

Бальмису было сложно представить, что человек на таком важном посту, как вице-король, может действовать подобным образом. Помолчав, он заключил:

– В таком случае нет смысла дольше задерживаться в Мехико.

Престарелая актриса аккуратно потушила пахитоску в пепельнице и издевательски захлопала в ладоши.

– А ты сообразителен, лапочка. Ну как ты можешь быть умным в одних вещах и совершенным чурбаном в других? Ты слепец! Порой, чтобы выиграть войну, приходится проигрывать битвы: эту можно считать проигранной. Послушай меня, наконец, отправляйся в Пуэблу под крыло к епископу.

Бальмис кипел от злости. Он перестал спать, долгими ночами обдумывая, что ему делать. Ему было ясно, что конфликт с Итурригараем нельзя оставлять без ответа. И он поступил так, как привык поступать в подобных ситуациях, пустив в ход все доступное оружие, которое порой оказывалось весьма действенным. Первым делом он написал длинные письма в Королевское казначейство, в Квалификационную медицинскую комиссию и министру короля Хосе Кабальеро. С присущей ему дотошностью Бальмис описывал крах прививочной кампании, вызванный действиями вице-короля. Заодно он упомянул, что доверился людям малообразованным или и вовсе невежественным, а также ставленникам Итурригарая, которых тот собирался пристроить к кормушке; практически прямым текстом доктор обвинил чиновника в непотизме. Далее он переходил к подробнейшему разбору допущенных ошибок, включая самые грубые, как, например, использование незрелой вакцины, – та же ошибка была допущена и в Пуэрто-Рико. После многих бессонных ночей Бальмис почувствовал удовлетворение. Эти письма были написаны вовсе не для того, чтобы наладить отношения с вице-королем; напротив, доктор думал, что, когда того настигнет возмездие, экспедиция уже будет так далеко, что Итурригарай не сможет до нее дотянуться. Их путь лежал в Пуэблу.

Исабель сходила в приют, чтобы попрощаться с Кандидо.

– Мы уезжаем только на несколько дней…

– А почему мне нельзя с вами?

– Потому что у тебя уже есть прививка.

– У Бенито тоже…

– Да, но он должен ехать с матерью.

Кандидо нахохлился.

– Если ты усыновила Бенито, почему не можешь и меня усыновить? – спросил он.

– Если бы могла, я бы так и сделала…

– А почему ты не можешь?

– Я не смогу прокормить тебя, но, Бог даст, когда-нибудь…

Ей не хотелось лишать мальчугана последней надежды, но Кандидо так разозлился, что убежал не попрощавшись.

Восемнадцатого сентября 1804 года экспедиция с военным эскортом прибыла в Пуэблу-де-лос-Анхелес, второй по величине город вице-королевства. С ними ехал еще один приютский мальчик, носитель вакцинной лимфы, переодетый по старинной моде в камзол с брыжжами и кюлоты.

– Легенда гласит, что город был основан ангелами, – объяснили гостям.

Исабель подумала, что только ангелы смогли бы построить этот великолепный город в горной долине, окруженной заснеженными вершинами вулканов. Воздух казался хрустальным, стояла мягкая весенняя погода. Когда Бальмис увидел, что у городских ворот их поджидает многочисленная группа представителей королевской и церковной власти, а также толпа жителей, он сразу вспомнил слова Антоньиты Сан-Мартин о здешнем епископе и с облегчением вздохнул.

– То, что вы собирались найти в столице, мы найдем здесь, – сказала ему Исабель.

Г убернатор, заранее оповестивший горожан о прибытии экспедиции, произнес короткую речь, славословя «чудесную вакцину», и пригласил гостей проследовать за ним в собор. Бальмис и Исабель сияли от радости. Им казалось, будто они плывут по воздуху над этими мощеными улицами, обрамленными церквями, монастырями и дворцами из серого камня и красного кирпича. Было невозможно отвести взгляд от увитых глициниями и розами зданий; с балконов их приветствовали местные жители, бросая цветы.

– Никогда не видел таких ярких изразцов, – шепнул Бальмис; с недавних пор он питал слабость к мозаике, возможно, потому, что цветные панно свидетельствовали о высоком положении хозяина дома.

– Раньше мозаику доставляли с Филиппин, а сейчас Пуэбла стала самым крупным центром по производству керамики во всей испанской Америке, – сообщил губернатор.

«Филиппины… – подумал Бальмис. – Да мы уже по пути туда». Воодушевленная поддержка людей, их теплое отношение, атмосфера праздника, слова благодарности… Никакие сокровища мира не могли сравниться с этим ощущением полноты бытия. Признание плодов их труда заставило путешественников почувствовать себя на седьмом небе.

Процессия дошла до собора, самого большого на континенте; там собралось столько людей, что гостям едва удалось полюбоваться покрытой золотом часовней Девы дель Росарио[70]. Для членов экспедиции приготовили места в первом ряду, куда они пробрались с немалым трудом. В воздухе плыл запах ладана и тысяч цветов, украшавших алтарь. Когда показался епископ, в храме воцарилась тишина. Рикардо Мария Родригес дель Фреснильо отличался благородной осанкой, его серые глаза смотрели серьезно и спокойно; темные с проседью волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб, а бархатный голос звучал с необычайной мягкостью. Епископ, напомнив об ужасах эпидемии, опустошившей Пуэблу в 1797 году, возвеличил роль короля и мужество членов экспедиции. Затем, спустившись по ступеням с алтаря, он подошел к приютскому мальчику, носителю вакцины, и повел его с собой к амвону. Бальмис невольно подумал о девяноста семи песо – сумме, в которую ему обошелся детский костюмчик в староиспанском стиле.

– Костюмчик-то себя оправдал, – шепнул он Исабель.

Он купил его, чтобы произвести впечатление на публику, придав идее вакцины некий таинственный, волшебный ореол. Указав на мальчика, епископ произнес проникновенную речь: «Отцы и матери семейств, находящие отраду в лицезрении своих нежных отпрысков, а также справедливо полагающие в них опору своей старости! Не питайте сомнений и дозвольте, чтобы вашим любимым чадам при помощи легкой и безболезненной процедуры ввели жидкость, которая сделает их неуязвимыми для воздействия коварной оспы; они не подвергнутся ни малейшей опасности, а вы будете избавлены от дополнительных трат и забот». Когда епископ закончил речь, зазвучали трубы органа, торжественно и величественно исполняя благодарственный гимн в честь прибытия экспедиции.

60

Его Преосвященство происходил из богатой креольской семьи. Епископ появился на свет в Вета-Гранде в штате Сакатекас; как и Бальмис, он был человеком образованным, увлеченным историей, – истинный сын века Просвещения. Будучи филантропом, радеющим о благе своих прихожан, особенно неимущих, долгие годы он трудился адвокатом и защищал сирых и убогих, ни разу не взяв с них платы; он и сейчас отдавал им значительную часть епархиальных доходов. Епископ пользовался всеобщей симпатией – как у бедноты, так и в высшем обществе. Этот человек совершил нечто неслыханное: отказался от унаследованных от семьи благ, разделил львиную долю своего имущества среди нуждающихся и окружил себя тем, что по-настоящему ценил, – книгами, картинами и резными деревянными скульптурами. Его библиотека произвела глубокое впечатление на Бальмиса, причем не только своим масштабом, – она насчитывала более пяти тысяч томов, – но и своей просветительской направленностью: наряду с творениями отца Фейхоо, Кампоманеса и Ховельяноса[71], которые стремились использовать эпоху Просвещения как инструмент в борьбе за политические и социальные изменения в Испании и ее владениях, она включала произведения Руссо, Вольтера и Монтескье – авторов, запрещенных Инквизицией. Умный, открытый и дружелюбный прелат предложил Бальмису финансовую и любую другую помощь в организации Центрального совета и клиники, употребив весь свой энтузиазм в распространении вакцины по подчиненной ему провинции. В результате за месяц было привито десять тысяч человек, а через три месяца, к концу 1804 года, большинство жителей Пуэблы получило иммунитет от оспы.

Во время вылазок в окрестные деревни экспедиционные врачи распространяли отпечатанные епископом памятки, обучая местный персонал процедуре вакцинации. Помимо того, Бальмис сделал впечатляющее открытие: в соседней долине Атлиско обнаружились коровы, зараженные вирусом коровьей оспы. Это стало потрясающей новостью – в Новой Испании появился природный источник вакцины. Бальмис незамедлительно доложил об этом в письме министру Кабальеро.

Исабель мечтала о том, чтобы остаться жить в Пуэбле. Ей нравился просторный старый дом, увитый жимолостью и жасмином, где их разместили по указанию епископа. Ей нравилось бродить по извилистым улочкам и благоухающим садам, она наслаждалась прекрасным климатом, любовалась бескрайним горизонтом и с удовольствием вдыхала ароматы здешней кухни. Радушное отношение жителей трогало ее до глубины души, особенно после того, что им довелось пережить в Мехико. Здесь все ее знали, потому что сам епископ во время проповедей восхвалял ее труд. Прелат хорошо понимал, насколько тяжело ей пришлось во время долгого плавания с таким количеством детей, когда ее воспитанникам прививали вирус. К Исабель епископ относился с искренним восхищением: она кормила этих сирот, оберегала их жизнь, она умывала их, одевала, веселила, утешала и баловала… Так что все жители ласково здоровались с Исабель, когда она, одетая, как мексиканка, в длинную юбку и шаль, шла на рынок Сокало за миндальным печеньем Святой Клары или хамонсильо[72] с орешками. Никогда еще ее так не любили – для «заблудшей овцы» это было пьянящее чувство.

Прелат испытывал к Исабель неподдельный личный интерес и поэтому, когда девушка попросила об аудиенции, сразу же согласился. Исабель, закутавшись в мантилью, – она помогала скрывать ее шершавые мозолистые руки – прошла по крытой галерее епископского дворца, огромного двухэтажного здания из тесаного камня. Ее сопровождал дьякон-индеец; на втором этаже он предложил ей присесть в большом зале и ждать. Исабель разглядывала изящную мебель и гобелены на стенах, живо напомнившие ей дом дона Херонимо в Ла-Корунье. Непроизвольным жестом она кончиком пальца стерла слой пыли, покрывавший гравированное медное блюдо. Когда появился прелат, Исабель показалось, что он, в своей длинной сутане, не ступает, как обычный человек, а скользит над полом. Преклоняя колени, чтобы приложиться к его руке с кольцом, Исабель задрожала. Она, нищая галисийская крестьянка, испытывала одновременно страх и гордость, переживая этот миг. Подняв взор, она увидела перед собой благородное и тонкое лицо епископа, серые глаза с искорками цвета меда, изящные руки с длинными пальцами и подумала, что никогда прежде не видела такого красивого человека. Бог наградил Пуэблу идеальным епископом, – подумалось ей. Он же, понимая, какое впечатление производит, сразу же расположил девушку к себе, расспрашивая о ее жизни в деревне, родителях, «приемном» сыне, о Галисии и превратностях путешествия. Привыкшая к высокомерному и надменному поведению священников в Галисии, Исабель растерялась от простоты и доброжелательности епископа в обращении с людьми скромного происхождения.

– Сколько вам лет? – поинтересовался прелат.

– Двадцать четыре… Я уже старая дева, – ответила Исабель, принужденно улыбнувшись.

– Такая юная, и такое длинное путешествие, – заметил он. – Поразительно! Так вы не замужем?

Исабель сглотнула.

– Нет, я не замужем, я усыновила ребенка. – Солгав, она почувствовала, что краснеет, но все же выпалила: – Ваше Преосвященство, я хотела вас видеть потому, что мне нужно, чтобы мой сын Бенито учился. Чтобы он не стал бездельником и лентяем.

В тот момент она подумала о своем отце и том чувстве, которое он наверняка испытывал, когда обратился с просьбой к деревенскому падре подыскать для дочери место служанки. Ради своего ребенка можно пойти на все, даже отважиться просить аудиенции у епископа.

– У нас есть Королевский колледж; по сути, это слияние трех старинных школ, весьма достойное заведение.

– Но я не… не зарабатываю столько…

– Не переживайте. Церковная десятина дает мне право распределять несколько стипендий. На одну из них вы можете рассчитывать для сына.

Он произнес это быстро, лаконично и четко, наверняка не понимая, что эти слова вызвали у девушки бурю чувств. То, чего Короне не удалось добиться ни для одного из маленьких членов экспедиции, она получала для своего сына. И, возможно, для Кандидо.

– А у вас уже есть планы на будущее, после окончания экспедиции?

Вопрос застал ее врасплох, и она смущенно забормотала:

– Нет, я должна заботиться о сыне, пока он не вырастет.

– Если хотите, я мог бы подыскать вам место в монастыре Святой Клары.

В то время в монастырях жили не только монахини; там находили пристанище женщины, не нашедшие себе мужа, обманутые женихами, не слишком одаренные красотой и талантами или же те, кто не отыскал опоры в мирской жизни. Некоторые из этих дам имели в распоряжении служанок и монахинь, роскошно одеваясь и блистая драгоценностями. Другие, что поскромнее, смиренно наблюдали за ходом времени, надежно укрывшись за каменными стенами.

– Я бы предпочла работать в больнице.

– Вне всяких сомнений, вы обладаете громадным опытом в уходе за недужными. Если такой ценный человек, как вы, останется в Пуэбле – это большая честь для нас. Если вы всерьез об этом думаете, то знайте, что в этой епархии вы всегда найдете любую поддержку.

Епископ предлагал Исабель нечто большее, чем просто счастливый шанс. Он предлагал ей новую жизнь. Для нее и для сына. Она уже предчувствовала, что в Пуэбла-де-лос-Анхелес обрела свое место в мире, но после разговора с доном Рикардо это ощущение превратилось в уверенность.

61

Исабель пришлось умерить свой энтузиазм. Через два дня после ее встречи с епископом Бальмис получил письмо от вице-короля с предписанием безотлагательно вернуться в Мехико.

– Как недолго длилось наше счастье в Пуэбле, – промолвил Бальмис. – Уж не вызвал ли у него раздражение наш здешний успех?

– Вполне возможно, – ответил один из его помощников.

Но дело, которое призывало Бальмиса вернуться в столицу, было намного серьезнее, чем просто ревнивая зависть вице-короля. Несколько детей из первой группы, вакцинированной в приюте, погибли, и власти решили, что причиной этого мог стать привезенный из Испании препарат. Итурригарай велел начать расследование. Бальмис вынужден был защищаться от атаки, инсценированной, по его догадкам, самим вице-королем. Неужели до него уже докатилось эхо реакции на доклад, который Бальмис отправлял в Мадрид? Это казалось невозможным, ведь прошло слишком мало времени.

– Исабель, я попрошу вас сопровождать меня в Мехико, вместе с тремя помощниками. Остальных я отправлю с Антонио Гутьерресом, фельдшером и двумя детьми для организации прививочной кампании в Вальядолиде и Гвадалахаре.

Иными словами, затевалось путешествие в несколько тысяч километров по северным землям Новой Испании. Исабель, мечтавшая наконец осесть в каком-нибудь месте вроде Пуэблы и жить спокойной жизнью, без потрясений и разочарований, почувствовала, что ее время еще не настало: она не могла покинуть Бальмиса в эту минуту. Между долгом и счастьем она всегда выбирала долг – этот принцип коренился в самой глубине ее естества.

По прибытии в Мехико Бальмис отправился в приют, где его ждали пять врачей, чтобы вместе с ними обследовать заведение и его воспитанников. Исабель сопровождала его, горя желанием поскорее увидеть «своих маленьких галисийцев». Она бегом взлетела по лестнице на второй этаж; там ее встретила сестра-хозяйка:

– Полюбуйтесь! – процедила она, указывая на закопченную дыру в стене, где раньше было окно. – Это все ваш Кандидо!

После отъезда экспедиции в Пуэблу Кандидо подпалил оконную раму, выскочил во двор и сбежал. Дирекция приюта поставила в известность вице-королевскую гвардию, и солдаты уже разыскивали мальчишку. У Исабель сжалось сердце. Она раскаивалась, что оставила его здесь, но ни Бальмис, ни остальные не нашли бы причин, чтобы взять его с собой. Исабель чувствовала свою вину за то, что не боролась за него, за ребенка, который всего-навсего хотел быть любимым, как и любой другой. Как маленький Бенито. Но он сбежал не тайком, а громко заявив о себе и выразив свой гнев тем, что устроил пожар в комнате. «Где он может сейчас находиться? – тоскливо спрашивала себя Исабель. – Кто его кормит? Как он справляется в одиночку?» Исабель одолевали черные мысли, одна другой страшнее: она видела нищету городских окраин, знала о пагубной антисанитарии береговых трущоб и об опасностях жизни в кварталах за городскими стенами, где процветает порок и где нет места простодушно-доверчивой юности.

Двое из назначенных вице-королем врачей для проведения расследования оказались бывшими коллегами Бальмиса по работе в госпитале Амор-де-Диос. Они восхищались врачом из Аликанте и считали его светилом медицинской науки после того, как он сумел победить «французскую болезнь» отваром из магея и бегонии. Это была трогательная встреча; старые знакомые вспоминали вице-короля Гальвеса, Нуньеса де Аро, сеньорит из Колизея – времена не столь давние, но кажущиеся такими далекими теперь, когда основные ценности распадались с той же скоростью, с какой распадалась Империя. Врачи единодушно сошлись на том, что сейчас повсюду царит беззастенчивая коррупция и люди потеряли уважение к королю и отечеству. Все они испытывали ощущение, что проживают конец эпохи, и в этом мире никакая страсть к прогрессу не в силах перебороть средневековый образ мыслей и действий.

После тщательного осмотра дома призрения и обсуждения отдельных случаев каждый врач представил вице-королю свой собственный отчет. Итурригарай назначил слушания в приюте, дабы вынести окончательное заключение. Председательствовал доктор Гарсия Хове, глава Медицинской квалификационной комиссии. Сам вице-король не счел нужным присутствовать. Во всех докладах отмечалось, что перед смертью у детей опухли лица и ноги, и Бальмис выдвинул свою версию произошедшего:

– Тому, что произошло это ужасное несчастье, поспособствовали сырость и затхлый воздух в комнатах, недостаточное питание и неподобающая одежда воспитанников, отсутствие материнской ласки и хроническое нездоровье детей. Открытая канализация под зданием – это питательный бульон для любой инфекции.

– На первом этаже так сыро, что я велел перевести больных детей на второй этаж, где воздух более сухой, – добавил доктор Серрано.

Доктор Гарсия Хове перебил их:

– Господа, у прибывших из Испании медиков часто принято приписывать всяким посторонним обстоятельствам вину конкретного человека в бедах и несчастьях. Вы уверены, что «затхлый воздух» или «отсутствие ласки» могли послужить причиной этих смертей?

Среди присутствующих раздался шепот. Бальмис ответил:

– Они не стали прямой причиной, но это факторы, которые могут привести к фатальным последствиям.

– А то обстоятельство, что вы сделали им прививку, не имеет никакого отношения к этому прискорбному случаю? – Обернувшись к другим врачам, он продолжил: – Может, эти дети и страдали хроническими заболеваниями, но ведь нельзя отрицать связи между ухудшением их здоровья и вакцинацией. – Затем, посмотрев в глаза Бальмису, он спросил: – Или можно, доктор Бальмис?

Ответил доктор Серрано:

– Никоим образом, даже если напрячь воображение, нельзя сделать вывод, что вакцинация привела к смерти детей.

– В Мехико было привито много людей, без каких-либо осложнений, – вступил доктор Арболейя. – Кроме того, среди непривитых больше больных детей, чем среди привитых.

– Если бы дети были здоровы, – добавил Бальмис, – с ними бы ничего не случилось. Вакцина находится в прекрасном состоянии, нам больших трудов стоило поддерживать ее сохранность во время путешествия.

Остальные врачи закивали. Бальмис продолжил:

– Вот что я заметил, как и большинство присутствующих: у всех детей в приюте уже на протяжении какого-то времени наблюдаются кожные высыпания.

– Можно сказать, что ни один этого не избежал, – подтвердил доктор Арболейя.

– Именно так, – добавил еще один врач.

Бальмис развивал свою мысль:

– Что же произошло? Скорее всего, легкая форма оспы, полученная в процессе вакцинации, вызвала задержку внешних высыпаний этой инфекции и, как следствие, водянку; ее первым проявлением стали отеки лица и ног, ускорившие апоплексический удар, который и привел к быстрой смерти.

Гарсия Хове скептически посмотрел на него и промолвил:

– В таком случае уже скончались бы все, у кого были подобные высыпания, иным словами, все вакцинированные. Однако погибли только шестеро.

– Погибли те, у кого здоровье оказалось слабее.

Старый друг Бальмиса доктор Арболейя взял слово:

– Возможно, имела место некоторая спешка в вакцинации детей со слабым здоровьем, но это не должно привести ни к осуждению самой вакцины, ни к осуждению трудов доктора Бальмиса. Его действия носили в высшей степени целесообразный и доказанный характер. Качество вакцинного препарата также не подвергается сомнению. Ревакцинация, в свою очередь, дала необходимый результат, вирус прижился. Итак, кто за то, чтобы полностью реабилитировать доктора Бальмиса и его вакцину, – поднимите руки.

Из пятерых докторов руку подняли четверо.

62

«Юные галисийцы живут в исключительно жалких и скудных условиях, несмотря на то, что на их содержание из королевской казны ежемесячно выделяется немалая сумма. Их держат впроголодь и обращаются с ними уничижительно», – писал Бальмис министру Кабальеро. После случившегося необходимо было срочно найти решение. Алькальд посоветовал передать детей под опеку архиепископа, а тех, кто постарше, устроить в семинарии. Поскольку король и архиепископ каждый год распределяли множество стипендий, дети смогли бы учиться, не обременяя казну.

– Таким образом они станут полезными слугами для монархии и церкви. Предложите это решение министру.

– Ответа придется ждать недель шесть, а мы не можем задерживаться так надолго.

– Но ведь Корона должна выполнить свои обязательства, – настаивала Исабель.

– Судьба двух десятков сирот – вовсе не приоритетная задача правительства Испании, – устало отвечал Бальмис.

– Заступитесь за них перед вице-королем, прошу вас.

– Мне тошно даже думать о том, чтобы к нему обращаться.

– Я знаю, но иногда приходится наступать себе на горло. Если вы не пойдете, пойду я, – промолвила она, окрыленная своим успехом у епископа Пуэблы.

Бальмис не сводил с нее взгляда. Под глазами Исабель залегли глубокие тени, она выглядела такой же изможденной, как и он сам. Они губили свое здоровье в этом путешествии, богатом на неприятности и скудном на помощь и сотрудничество.

– А что слышно про Кандидо? – поинтересовался Бальмис.

– Ничего.

Стиснув зубы, Бальмис вновь настойчиво обратился к Итурригараю, естественно, в письме, поскольку их отношения настолько обострились, что не могло быть и речи о личной встрече. Как опытный бюрократ, вице-король ответил, что, прежде чем принимать решение, нужно убедиться, действительно ли обучение в приюте не оправдывает надежд короля. «Будто он сам этого не знает!» – подумал Бальмис. Некий чиновник по имени Хосе Антонио де Араухо был назначен для выяснения обстоятельств приютской жизни и составления отчета для вице-короля. В своем докладе чиновник указал, что четырнадцать детей, те, кто старше шести лет, регулярно присутствуют на утренних и вечерних уроках, где получают христианское воспитание, потому что прежде даже креститься не умели. Далее он сообщал, что из этих четырнадцати пятеро – вполне прилежные ученики, а оставшиеся девять – глупы и к занятиям не способны. Шестеро самых маленьких ходили в ясли в женском отделении приюта, куда их определила Исабель. Араухо приводил случай с Кандидо как пример дурного поведения, свойственного всем галисийским детям, и восхвалял усилия преподавателей, добившихся, чтобы дети перестали богохульствовать и сквернословить, чему они научились от моряков во время плавания в Америку. Именно этого и ждал от Араухо вице-король, благо такой отчет давал ему право и пальцем не шевельнуть. Эти зловредные дети находятся там, где им самое место.

Что же делать? Экспедиция не могла продолжать бездействовать в Мехико в ожидании приказа из Испании, чтобы вице-король выполнил свои обязательства по отношению к детям. С другой стороны, Франсиско Пастор с помощниками уже вернулся из поездки в Гватемалу и на юг Мексики, где при активной поддержке местных властей им удалось организовать успешную прививочную кампанию. Они вернулись довольные, несмотря на усталость, и без барабанщика: он предпочел вернуться в Веракрус и там сесть на судно до своей родной Кубы, по которой очень скучал.

Воодушевленный достижениями племянника и своим собственным результатом в Пуэбле, Бальмис решил отправиться в северные провинции Мексики, причем не только для того, чтобы внедрить в обращение вакцину, но и для того, чтобы отобрать детей для следующей вакцинной цепочки, предназначенной для доставки лимфы на Филиппинские острова. В Мехико ему не удалось завербовать ни одного ребенка. Родители наотрез отказывались доверять ему детей, потому что прошел слух о плачевном состоянии галисийских ребятишек, прибывших из Европы, в городском приюте. Единственной надеждой для экспедиции оставалась провинция.

– У меня сердце разрывается, что приходится покидать детей, – говорила Исабель. – А если я останусь с ними?

Бальмис побледнел.

– Вы мне нужны для подготовки… Ваше присутствие здесь ничего не изменит.

Но отъезд пришлось отложить: как прежде сам Бальмис, на сей раз все члены экспедиции – врачи, фельдшеры и санитары – пали добычей очередной болезни. Дом маркизы де Каса Невада походил на госпиталь, где сновали старые друзья и коллеги Бальмиса, принося снадобья по древним рецептам ацтеков. Эти лекарства были собраны в Бадианском травяном манускрипте[73] – огромном иллюстрированном томе, описывающем растения Мексиканской долины. Придворный врач Филиппа II, Франсиско Эрнандес, привез эту книгу в Испанию, и Бальмис стал горячим ее поклонником. Отныне он пылко защищал это «примитивное колдовство» доколумбовых индейцев, навлекая на себя неприкрытое презрение мадридских коллег. Однако у него не оставалось сомнений в том, что ипомея (вьющееся растение, чьи корни используют как слабительное), ипекакуана, сарсапарель, настойка из тараканов и хина против желтой лихорадки – все это народные средства, давно доказавшие свою эффективность. К другим же знахарским рецептам, таким, к примеру, как мясо ящерицы для исцеления от рака, он относился с большим скепсисом.

Исабель, чудом ухитрившись не заболеть, с удовольствием ходила на рынок за продуктами и целебными травами; обычно ее сопровождал кто-то из слуг, в чьи обязанности, помимо доставки покупок, входило задавать вопросы про Кандидо многочисленным индейцам, слонявшимся по площади Сокало. Этот рынок представлял собой исключительное зрелище – горы фруктов, овощей, зелени, мяса и птицы, дичи, лягушек и таких амфибий, как аксолотли, морской и пресноводной рыбы… Если перейти канал, посетитель оказывался на площади Воладор, рядом с которой располагалась пристань, куда причаливали каноэ из лагуны с грузом овощей; по берегу расхаживали торговцы яйцами, протискиваясь между прилавками с молодыми и выдержанными сырами из коровьего и козьего молока, а также местными сладостями. Исабель никогда не доводилось наблюдать такого изобилия товаров, составлявшего резкий контраст с нищетой населения, которое питалось лишь кукурузой, фасолью и перцем чили.

Однажды слуга привел с собой старого метиса, беззубого и кривого на один глаз, как камбала; от него исходил густой запах пульке.

– Этот уачинанго говорит, что знает о белом ребенке, которого прячут в одной хижине.

Здешних бродяг – они время от времени что-то перепродавали, сплетничали и убивали время на рынке, не имея постоянной работы, – жители прозвали «уачинанго».

– Сеньорита… ищет ребенка? – спросил бродяга.

– Да, белый мальчик, испанец, со светлыми глазами… Ты его видел?

– Да, да! Я знаю.

– И где он?

– Спрятался.

Исабель и слуга были уверены, что речь идет о Кандидо.

– Я тебя отведу, а ты мне дашь несколько реалов.

– Я тебе заплачу, когда ты меня отведешь.

– Не-е-ет! – завопил нищий и повернулся спиной.

Исабель не знала, что и думать: а вдруг это правда? Если он действительно знает, где живет Кандидо? В конце концов, не так уж много здесь светловолосых детей с голубыми глазами.

– Ладно, – решилась она и протянула ему несколько монет – Бери. А теперь веди меня к нему.

Этот метис был одним из двадцатитысячной армии босяков, обретающихся в столице. Большинство из них ночевало под открытым небом, да и днем оборванцы предпочитали валяться на солнышке, завернувшись в грязные шерстяные пончо. Бродяга уводил их прочь от центра по каналам и узким улочкам, застроенным хижинами из дерева и глины с соломенными крышами. Они уже довольно долго шли по трущобам; Исабель ощущала себя мишенью пристальных взглядов местных жительниц; они строили догадки, что понадобилось в этих переулках испанской сеньоре, которую куда-то ведет пьяный уачинанго. Надежда разыскать Кандидо помогала Исабель бороться со страхом в этих имевших дурную славу городских предместьях, где на покрытых нечистотами улицах под ногами сновали крысы, то и дело сцепляясь друг с другом за очистки. Наконец они добрели до крытой соломой индейской лачуги. Пока в единственной комнате глаза привыкали к темноте, а нос – к вони, Исабель смутно различала глиняные горшки, разнокалиберные ложки, корзины для хранения снеди и плитку, на которой варилась кукуруза. Внезапно раздался утробный вой, и на нее накинулось какое-то бесформенное существо. Исабель упала на глиняный пол и забилась, пытаясь подняться. Перепуганный слуга бросился наутек.

– Он не злой! Он просто хочет обнять тебя! – приговаривал уачинанго.

Исабель присмотрелась и поняла, что этим чудовищем с заячьей губой и искореженным позвоночником был ребенок-инвалид. Он передвигался на четвереньках на то небольшое расстояние, докуда дотягивалась цепь на его ошейнике.

– Белый мальчик! – твердил бродяга.

Да, мальчик определенно выглядел белым, поскольку вдобавок ко всему был альбиносом.

– У него светлые глаза, очень светлые! – индеец всячески старался доказать, что не обманывал ее.

Мальчик был слеп, зрачки его затягивала белая пленка. Родители кормили его, но никогда не выпускали на улицу: во-первых, из-за стыда перед соседями, а во-вторых, они верили, что такой ребенок навлечет на семью божий гнев. Он мог только гортанно ворчать, но при этом оказался вполне дружелюбным. Исабель угостила его конфетой, купленной на рынке, и малыш набросился на нее, как обезьяна. Он был грязен и растрепан, а черные ногти отросли настолько, что загибались внутрь. Ребенок вызывал у Исабель смешанное чувство страха и жалости. Но она нашла в себе силы погладить его, сначала по рукам, а потом и по лицу. Калека постепенно успокаивался, он вытягивал шею от удовольствия, а из уголка изуродованных губ стекала струйка слюны. Он глухо курлыкал от наслаждения, как дикий зверь. Исабель долго сидела рядом с ним, общаясь жестами и взглядом, пока мальчик не заснул. Тогда она на цыпочках вышла из хижины.

– Дай мне реалов, дай! – канючил уачинанго. – Ты хотела белый ребенок, светлые глаза, я привел тебя к очень белый ребенок с белые глаза!

Она достала из кожаного кошелька несколько монет и дала бродяге, который рухнул на колени от избытка благодарности.

– Это слишком много, сеньора, – укорил ее слуга.

– Пойдем на площадь Сокало.

Силясь унять волнение, Исабель отправила слугу с покупками домой и зашла в собор на той же площади. Ей нужно было успокоиться, унять бушевавший в душе пожар. Исабель опустилась на колени и, злясь на Бога, начала вопрошать Его, почему Он допускает подобную несправедливость, почему не возвращает ей Кандидо. Понемногу она утешилась и помолилась за своих покойных родителей, Игнасию и Хакобо, и за живых – за сына Бенито, за всех приютских детей, за скорейшее выздоровление заболевших членов экспедиции… Исабель впала в какую-то странную дремоту, и ей привиделся сон наяву: Сальвани улыбается, гордясь выполненной героической миссией, и готов провести остаток жизни рядом с ней. Это видение бальзамом пролилось на ее израненную душу.

63

В отличие от Бальмиса, Хосеп Сальвани в начале своего странствия по Южной Америке везде получал бесценную поддержку местных властей. В Санта-Фе-де-Богота он заслужил славу героя, беззаветно преданного своей работе, невзирая на физическую немощь. Грахалес произвел впечатление цельной натуры, гуманиста, человека духовного, энергичного и предприимчивого. «Он играет на гитаре, а больным прописывает кукурузную водку», – говорили о нем.

Сальвани опять постигла та же болезнь, что и в верховьях Магдалены: у него воспалился здоровый глаз, и он боялся ослепнуть. Бедняга смотрел на окружающий мир с такой жадностью, словно это было в последний раз. Однажды у него началось кровохарканье, как некогда на корабле, и ему пришлось отложить отъезд. Сальвани до сих пор пользовался красным платком, который ему подарила Исабель. Он тоже любил отдаться на волю воображения и представлял себе их встречу по окончании экспедиции, спокойную жизнь в каком-нибудь уголке Америки, где они станут лечить людей и учить их заботиться о себе, и он полностью посвятит себя своему призванию. Однако, в отличие от Исабель, он умел смотреть правде в глаза и понимал, что это всего лишь несбыточные мечты: его жизнь превратилась в смертельный танец на острой грани между недугом и стремительно ухудшавшимся здоровьем.

Немного окрепнув, Сальвани отправился из Санта-Фе-де-Богота в генерал-капитанство Кито[74] и ради охвата большей территории разделил свой экспедиционный отряд на два. Грахалес и Боланьос двигались в Нейву и Ла-Плату по берегу, а фельдшер Лосано должен был сопровождать Сальвани в Картаго, Трухильо и провинцию Чоко. В каждую группу входило шестеро детей – индейцев или метисов, – чей возраст не превышал десяти лет.

Путешественники пересекали нескончаемые долины и горы, где в течение одного дня жара могла смениться лютым холодом, а заболоченные тропические леса уступали место вершинам в три тысячи метров высотой. В сельве они передвигались по рекам, не удаляясь от берега, – из опасения, что попадут в стремнину или водопад и не успеют выбраться на сушу. По ночам Сальвани сквозь кроны деревьев наблюдал усеянный звездами небосвод – столько звезд ему прежде не доводилось видеть. Вечерами путники сидели у костра и ели рыбу, которую носильщики-индейцы добывали своими копьями, а потом укладывались спать в плетеные гамаки. Трели жаб, крики ночных птиц, вопли обезьян и хриплый рев крокодилов вплетались в монотонный храп индейцев; носильщики дрыхли без задних ног, время от времени точным движением прихлопывая гудящих вокруг москитов. Сальвани не мог сомкнуть глаз: его одолевали мучительные думы о следующем дне, о необходимости найти новых детей, о том, как уберечь их от заражения… Его сердце разрывалось между воодушевлением от проделанной работы и боязнью не справиться с непомерным объемом предстоящих задач, он метался между страхом смерти и надеждой добраться до цели, обрести хоть малейшее признание своих заслуг и насладиться покоем и отдыхом. Стояли тихие ночи, без гроз и грома, лишь порой молния освещала воды реки. И тогда фельдшер-хирург Лосано различал в ее отблесках изможденное и искаженное страхом лицо Сальвани, похожее на посмертную маску.

Они снимались с места на рассвете; если плыть по реке было невозможно, то отряд углублялся по тропинкам в дебри сельвы. Голые и босые индейцы задавали спутникам чудовищно быстрый темп. Сальвани решил, что есть несомненная польза от ходьбы голышом: ты наверняка почувствуешь, когда змея или огромный мохнатый паук-птицеед, размером с краба, бросятся на тебя с ветки. Одежда никак не спасала в этих краях, где солнечные лучи едва проникали под полог леса и стояла удушающая жара. С листьев деревьев сочилась влага, воздух настолько был ей пропитан, что казалось, будто ты находишься в какой-то губительной паровой бане; постоянная угроза укусов смертоносных насекомых превращала поход в сущую пытку. Сальвани с удвоенным вниманием заботился о детях, которых индейцы вынуждены были нести на плечах.

По мере подъема в горы лесные дебри начали редеть и вскоре сменились непроходимыми кручами и ущельями. Индейцы, навьюченные необходимым для вакцинации оборудованием, по очереди несли на спине, на сплетенном из тростника и веток сиденье, самого Сальвани. Остальные тащили самые тяжелые тюки, иногда вчетвером. Тропинки оказались такими узкими, что путешественники вынуждены были по одному пробираться вдоль отвесного склона по краю ущелья, или же настолько заросшими, что приходилось нанимать местных жителей, чтобы они расчищали путь своими мачете. Эти переходы давались так тяжело, что Сальвани должен был искать в окрестных деревнях сменных носильщиков. В течение долгого времени путешественники питались только бананами и рыбой. Когда части экспедиции вновь соединились в Попаяне, прежде всего всем пришлось восстанавливать силы и пошатнувшееся здоровье. Однако отдых продлился недолго: пришло известие, что в Кито свирепствует эпидемия оспы.

– Нужно выезжать как можно быстрее, – решил Сальвани, несмотря на усиливающееся недомогание.

И снова он разделил экспедицию, и снова они сражались с природой и ландшафтом – ослепительно прекрасным, но таким тяжким и опасным для преодоления. Худшим препятствием оказывались реки – полноводные и глубокие, с сильным течением, они существенно замедляли продвижение отряда. Приходилось искать канатные переправы и, что самое неприятное, перебираться по ним. Сальвани больше всего боялся того момента, когда нужно было залезть в нечто вроде кожаного мешка, подвешенного между двумя опорами, и скользить в нем до противоположного берега. Мешок раскачивался, начинала кружиться голова, к горлу подступала тошнота – эти ощущения надолго впечатались в его память. Встречались и другие переправы, представлявшие собой толстую веревку: за нее надо было держаться руками, а ногами перебирать по узкому мостику из переплетенных лиан и тростника, где ничего не стоило оступиться. Частые тропические ливни могли длиться по несколько суток. Несмотря на тяготы и невзгоды, члены экспедиции ни на миг не забывали о своей филантропической медицинской миссии и обучали местный персонал во всех населенных пунктах, где пролегал их путь. «Нас ни разу не остановило отсутствие дорог, горы и пропасти; еще меньше внимания мы обращали на дожди, снега, почти постоянное чувство голода и жажды. Жестокие трудности, которые мы претерпели в начале экспедиции, послужили стимулом для блестящего осуществления наших благородных и гуманных задач», – писал Сальвани министру Хосе Кабальеро.

Шестнадцатого июля 1805 года их встречали как настоящих героев в Кито, и главный каноник кафедрального собора отслужил благодарственную мессу. При выходе из храма восторженный народ вынес на плечах маленьких участников миссии; так люди выразили свою признательность за то, что усилиями экспедиции удалось прервать распространение оспы в провинции Пасто и защитить столицу от новой эпидемии.

Сальвани слег в постель, чувствуя опустошительную усталость. Но очень скоро его радость от достигнутого успеха омрачилась; полученное известие огорчило его намного сильнее, чем можно было ожидать. Выяснилось, что один из рекомендованных ему слуг, Рамон Чаварриа, – утверждалось, что он достоин всяческого доверия, – украл у Сальвани сто песо и часть снаряжения. Сальвани заявил о пропаже властям, и те сразу же начали расследование. Через несколько дней удалось установить, что слуга – заядлый картежник, и он проиграл все деньги за игорным столом. Это происшествие ввергло Сальвани в глубокое уныние. Причины столь безмерной тоски он и сам затруднялся объяснить:

– Это не из-за денег, хотя это подлость – обокрасть нас, когда мы живем впроголодь; это из-за разочарования, – говорил Сальвани. – Мне кажется, что у меня внутри что-то надломилось.

– Это накопившаяся усталость, доктор.

– Нет… Я не раз видел подобное у своих пациентов: незначительный случай может сработать как спусковой механизм и привести к серьезной депрессии.

Когда через две недели экспедиция прибыла в Куэнку, Сальвани по-прежнему был так удручен, что закрылся в своей комнате в доме, где их поселили. Он не принимал участия в пышных празднествах, не пошел ни на корриду, ни на бал-маскарад. Ни городская иллюминация, сиявшая трое суток в его честь, ни тот факт, что в первый же день после приезда они вакцинировали семьсот человек, – ничто не могло вывести его из состояния глубокой подавленности. Когда поступили известия о вспышке оспы, грозящей городу Трухильо, Сальвани решил продолжить путешествие. Однако в Пиуре ему пришлось задержаться из-за внезапно развившейся пневмонии.

Оказавшись, наконец, в Трухильо, Сальвани был настолько изможден лихорадкой, что несколько дней провел в полном одиночестве, лечась холодными ваннами; от жара у него начались галлюцинации, он метался между жизнью и смертью в помрачении рассудка, не в силах принимать решения. Спутники видели, что их друг и начальник умирает, но не могли ничего сделать. Сальвани превратился в живого мертвеца; единственным утешением стала надежда, что отряд и обученные им медики продолжат его дело. Казалось, он сам стремится уйти с дороги и уступить им место. Две недели он провел в темноте своей комнаты, но эта темнота не шла ни в какое сравнение с мраком, одолевшим его разум. Постепенно температура спала, кашель стих, но состояние духа не изменилось. Все говорило за то, что эта часть экспедиции завершила свою работу, но у жизни свои резоны, и они далеко не всегда совпадают с обычной человеческой логикой.

Однажды утром к нему пришел неожиданный посетитель: Сальвани чуть не решил, что снова бредит. Перед ним в полутемной комнате стоял пожилой мужчина со знакомыми чертами лица, – Сальвани не видел его со времен своего студенчества в Барселоне. Это был старый друг семьи, человек, заслуживший всеобщее уважение своей порядочностью и самоотверженным трудом на пользу ближних.

– Вы… здесь! – прошептал Сальвани.

– Я следил за вами с тех пор, как узнал, что вы присоединились к экспедиции. Мне даже выпала честь познакомиться с доктором Бальмисом и его командой в Мехико.

Дон Бенито Мария Мохо, бывший епископ Мичоакана, занял место архиепископа Ла-Платы. Получив известия о прискорбном физическом и душевном состоянии Сальвани, он тут же пустился в долгое и опасное плавание до Трухильо с единственной целью – предоставить страдальцу всю необходимую помощь.

– Как поживают мои коллеги?

– Со здоровьем все в порядке. С остальным дело обстоит хуже.

Он рассказал Сальвани о ситуации в Новой Испании, о яростном противодействии вице-короля Итурригарая и проблеме с приютскими детьми. Сальвани слушал с напряженным вниманием, мысленно представляя каждого: он закрыл глаза, чтобы лучше рассмотреть лица друзей, вновь услышать, как галисийские мальчишки ругаются друг с другом, опять пережить те счастливые часы, которые они провели вместе в плавании… Он ощущал себя частью истории, рассказанной доном Бенито; рассказ архиепископа восстанавливал связь Сальвани с миром и потихоньку возвращал его к жизни. Наконец он отважился задать вопрос, вертевшийся на кончике языка:

– С ними была женщина, она отвечала за детей… Вы что-нибудь про нее знаете? Ее зовут Исабель.

– Последнее, что я слышал, – что епископ Пуэблы предложил ей работу в больнице, и она согласилась. Но мне неизвестно, осталась ли она в Пуэбле или же отправилась дальше с Бальмисом. Если она поехала с экспедицией, то сейчас, должно быть, направляется на Филиппины.

– А скажите… Она не спрашивала обо мне?

– По правде, когда я ее видел, она была так поглощена заботами о детях – готовила их к приему у вице-короля, – что я не помню.

– По-моему, совершенно невероятно, что вы встретили такого близкого мне человека в столь удаленном месте…

– Полагаю, вы правы, Хосеп.

Прелата предупредили заранее, что Сальвани не только сильно болен, но еще и пребывает в весьма взволнованном и неуравновешенном состоянии. Убедившись в этом самолично, дон Бенито постарался успокоить своего молодого друга и, поддерживая тему, промолвил:

– А, сейчас я вспоминаю, да, она спрашивала о вас. Где мы с вами познакомились, каким вы были в детстве, что за люди ваши родители…

– Продолжайте, молю вас…

– Я рассказал ей о прогулках в горах, когда мы жили в Сервере, о вашем так рано открывшемся призвании, о том, как вы вскоре стали самым знаменитым потрошителем трупов в Барселоне… – Сальвани выдавил улыбку. Архиепископ продолжал: – Она попросила меня передать, если я случайно вас увижу, что вы всегда в ее сердце.

– Да, правда? – воскликнул Сальвани с просиявшим лицом.

– И она желает вам здоровья и сил, чтобы привести свой отряд в счастливый порт.

Сальвани долго молчал, нежась в лучах своей мечты. Близость дона Бенито оказалась наилучшим из всех возможных лекарств. Он вновь обретал свои корни и доверие к миру, уже не так остро ощущая одиночество в стремлении к такой дерзновенной и величественной цели.

– Вместе мы остановим грозящую Трухильо эпидемию, – обнадежил его епископ. – Я предлагаю вам помощь всех моих приходов, а также свое личное участие. Так что ваша задача – научить меня, а я займусь организацией всего необходимого. Я буду рядом, пока вы не поправитесь.

– Вы думаете, я поправлюсь?

– Не теряйте веры, Хосеп.

Безоговорочная поддержка столь влиятельного человека, как дон Бенито, предполагала упрочение метода вакцинации во всем регионе. Архиепископ так хорошо усвоил урок, что собственноручно обучил процедуре нескольких врачей. Его постоянное присутствие и энтузиазм дали Сальвани возможность отдохнуть, оправиться от пневмонии и восстановить душевное равновесие.

– Вы мой ангел-хранитель, сеньор, а заодно и всей экспедиции, – сказал ему Сальвани, готовясь к отъезду. – У меня нет слов, чтобы выразить вам благодарность за то, что вы сделали…

– Слова здесь ни к чему… Довольно следовать тем путем, который указал вам Христос и которым вы с таким мужеством идете. Я всегда готов оказать вам всемерную помощь. Увидимся в Лиме.

64

Сальвани снова взял бразды правления в свои руки, и под его началом экспедиция углубилась в земли вице-королевства Перу. На въезде в городок Ламбайеке путешественников поджидали индейцы, решительно протестовавшие против вакцинации. Сальвани пустился в разъяснения, но все его разумные доводы разбивались об упрямство аборигенов, считавших вакцину порождением дьявола, еще более зловредным, чем сама болезнь. В конце концов упорство белого человека вывело из себя местного касика:

– Ты антихрист! – выплюнул он в лицо Сальвани.

Он произнес это таким угрожающим тоном, что путешественники почли за лучшее проследовать своей дорогой. Войдя в город, они не нашли ни единого дома, чтобы разместиться на ночлег. Никто не хотел, чтобы его увидели рядом с белыми людьми, – из страха перед расправой.

– Бегите отсюда, – сказал им один из жителей. – Индейцы говорят, что погонятся за вами. Они настроены очень воинственно.

Группе пришлось в спешке покинуть город, но по дороге в соседнюю деревню Чота нанятые проводники и носильщики, помогавшие нести детей, сбежали, бросив экспедицию в чистом поле. Будучи совершенно беззащитными и не зная, куда идти, Сальвани и его подопечные испытывали панический ужас, боясь, что индейцы из Ламбайеке устроили им засаду. Они плутали по равнине, не встречая ни крестьян, ни деревень, и питались только жареной кукурузой. К концу четвертого дня, когда они уже потеряли надежду, появился всадник на коне:

– Что вы здесь прячетесь, как воришки?

Это был богатый помещик по имени Хуан Эспинач; он приютил путешественников, накормил их и снабдил всем необходимым.

Этот случай надолго врезался всем в память. Еще долгое время Сальвани просыпался в холодном поту от паники, что блуждает где-то среди гор, а рядом его подстерегают воинственно настроенные индейцы.

Путь в Лиму пролегал через Анды. Экспедиции пришлось подняться на высоту в четыре тысячи метров, причем в самое дождливое и снежное время года. Дети зачарованно любовались падающими с неба снежинками, которые укрывали землю белым одеялом. Но холода подточили их здоровье. Отсутствие дорог и необходимость задерживаться по пути в каждом населенном пункте, чтобы пресечь распространение оспы, существенно задерживали продвижение. На подходе к Лиме Сальвани отметил, что местные жители проявляют по отношению к экспедиции скрытую враждебность. Врачей не только не встречали с распростертыми объятиями, но, напротив, избегали их. Здесь тоже не хотели вакцинироваться, не столько из страха, сколько из подозрительности.

– Они боятся, что за это придется платить, – объяснил один из проводников.

– Скажите им, что это бесплатно.

– Они не верят. К ним уже приходили делать прививки, а потом заявили, что это стоит четыре песо.

По прибытии в Лиму Сальвани выяснил причину, по которой индейцы из Ламбайеке и крестьяне в соседних деревнях всячески уклонялись от прививки. Вакцина уже добралась до этих территорий, превратившись в многообещающее выгодное предприятие. Прибыла она не с медиками, а с плохо подготовленными торговцами; они часто вакцинировали препаратом, утерявшим свои свойства, или же неправильно вводили прививку, и вакцина не оказывала никакого действия. Эти ошибки и неудачи привели к тому, что народ начал с презрением относиться к этому средству борьбы с оспой. Городской совет, не упустивший возможности поучаствовать в торговле новым изобретением, казалось, вовсе не переживает по поводу того, что большая часть населения не получает доступа к панацее из-за недостатка средств.

– Власти не слишком-то рады нашему подарку… – заметил один из помощников Сальвани.

– Они направо и налево рассказывают, будто все, что делает экспедиция, с таким же успехом может делать и Городской совет.

С Сальвани происходило все то же самое, что и с Бальмисом в Мехико. Точно так же, как и его патрон, Сальвани смог оценить степень издевательского небрежения властей по отношению к королевской миссии по тому жилищу, которое им предложили для размещения: жалкая халупа с тремя старыми столами, дюжиной стульев, расшатанной кушеткой и четырьмя лежаками для детей без одеял и простыней. Для взрослых припасли несколько тюфяков, настолько грязных, что предпочтительнее было спать на голом полу. В своем путевом дневнике Сальвани отмечал, что Городской совет, который в теории отвечал за содержание детей, оставил их на целые сутки без еды, а в последующие дни их держали впроголодь, не давая ни хлеба на завтрак, ни сытного ужина. Сальвани написал возмущенное письмо вице-королю, который немедленно занялся этим вопросом. Он приказал местным властям навести порядок в помещении и достойным образом обставить его, добавив приписку: «вы должны с почтением относиться к членам экспедиции». Сальвани обратился за поддержкой и к архиепископу Бенито Марии Мохо: прелат тут же взял дело в свои руки и отслужил торжественную службу, с иллюминацией и колокольным звоном. Он заранее отдал распоряжение всем церковным приходам, чтобы они распространяли вакцинную практику на территории вице-королевства.

– Но они не исполняют мои приказы, – признался он Сальвани. – А не исполняют их потому, что торговцы вакциной подкупают их, чтобы они этого не делали.

Лима все же отличалась от Мехико: здесь власти светские и церковные действовали сообща. Не было гонки за первенство в открытии вакцины. Не существовало и политической борьбы за право присвоить себе лавры первопроходца. Здесь наблюдались лишь корыстные интересы людей, поставивших вакцинацию на коммерческие рельсы и видящих в экспедиции угрозу своему доходному делу.

– Те, кто хотят обогатиться за счет здоровья народа, прекрасно научились манипулировать людским невежеством, – пожаловался архиепископ. – Они умеют покупать себе сторонников. Поэтому так трудно сражаться с этими частными интересами.

– В таком случае, – объявил Сальвани, – нам следует сменить тактику. Забыть о массовых вакцинациях и сосредоточиться на разработке регламента и этапов прививочной кампании во всем вице-королевстве.

– Да, потому что я не расстаюсь с надеждой на создание системы здравоохранения, доступной всем, – белым и черным, индейцам и креолам.

Разве не это представлялось основной целью экспедиции, задуманной монархией? В Америке оказались противопоставлены две идеи здравоохранения: общественного, организованного на благотворительной основе королевской казной, и иной, в которой медицинские нововведения будут доступны лишь тем, кто сможет за них платить.

Благодаря архиепископу Сальвани стал вхож в интеллектуальные круги университета Сан-Маркос в Лиме. Светило медицины доктор Унануе[75] пригласил Сальвани принять участие в вечерах для культурной элиты, которые проходили в домах состоятельных креолов. Влияние эпохи Просвещения не обошло Перу стороной. Существовали библиотеки, как, например, библиотека Сан-Пабло с фондом в сорок тысяч томов, включавших произведения Бэкона, Ньютона и прочих вдохновителей научной революции XVII века. Регулярно выходила знаменитая газета «Эль Меркурио». В этой культурной атмосфере Сальвани отдыхал, учился новому и размышлял.

Но, несмотря на благотворный покой, здоровье его так полностью и не восстановилось. К нему вернулись желание жить и увлеченность работой, но вскоре судорожный припадок – врачи спутали его с апоплексией – опять уложил его в постель. Ему еще не исполнилось и тридцати, но из-за болей в груди, полного отсутствия аппетита, головокружений и приступов кашля он ощущал себя дряхлым стариком.

«В этом, наверное, и состоит трагедия старости, – думал Сальвани, – когда голова еще светла и полна задумок, а тело уже не способно осуществить их».

Вероятно, в ту ночь он почувствовал близость смерти, потому что начал писать письмо Исабель.

65

Моя дорогая Исабель!

Пишу Вам из постели в доме, который любезно предоставил мне архиепископ Ла-Платы, мой друг и покровитель Бенито Мария Мохо; Вы имели удовольствие свести с ним знакомство, и он мне передал долгожданную весточку от Вас. Сейчас я поправляюсь после судорожного припадка, постигшего меня после пневмонии. Ввиду того, что я страдаю тяжким заболеванием и лишен возможности возвращения в Европу, я ходатайствовал перед министром юстиции Хосе Кабальеро о предоставлении мне какой-либо политической должности с тем, чтобы я остался в Америке; надеюсь, он отнесется к моей просьбе благосклонно. Достигнув победы, человек привычно считает, что выиграл войну, но всегда впереди его ждет новое сражение. В Лиме вакцину покупают и продают, как огненную воду или сахар; торговцы видят в этой жидкости лишь быстрый и верный способ набить мошну. Только благодаря поддержке узкого круга ученых и высоких должностных лиц столицы мне потихоньку удается изменить отношение людей к вакцине… Знайте, что моим самым горячим желанием было бы возвращение к Вам, мне бы хотелось, чтобы мы вновь встретились в каком-нибудь уголке с ровным, здоровым и умеренно сухим климатом; если же Божьей волей этого не случится, я Вас никогда не забуду и всегда буду рядом, пусть даже лишь мысленно. А счастье, милая моя Исабель, – это принятие борьбы, усилий, сомнений и постоянное движение вперед; нужно все время идти дальше, преодолевая одно препятствие за другим…

Исабель получила письмо в Мехико, когда вернулась туда после пятидесяти трех дней крайне утомительного путешествия. Экспедиция колесила по внутренним районам Новой Испании – из Керетаро в Селаю, из Вальядолида в Гуадалахару, из Гуанахуато в Дуранго. Дрожащими от волнения руками она открыла конверт. По мере чтения ее начала одолевать смутная тревога. Исабель интуитивно догадывалась, что здоровье Сальвани ухудшилось в этом переменчивом климате, но в глубокую грусть ее повергло другое: между строк явно звучали прощальные нотки. «Если же Божьей волей этого не случится, знайте, я Вас никогда не забуду». Эти слова и продолжение письма, напоминающее последние жизненные наставления, овеяли ее невыразимой печалью.

– Наверное, это усталость, – сказала она себе, платком утирая слезы.

Да, переутомление определенно вызывало тоску, добавляя тягот в изнурительном путешествии, когда ей на каждом шагу приходилось бороться с косностью властей. Помимо того, на ее плечи легла забота о новых детях, которых Бальмис по дороге вербовал для последнего участка маршрута на Филиппины. Сам он остался очень доволен результатами поездки, хотя и не получил поддержки у местных администраций в Техасе, Сальватьерре и Гуанахуато: они наотрез отказались организовывать советы по вакцинации без официального распоряжения вице-короля – легко догадаться, что оно так и не появилось. В остальных городах им оказали великолепный прием, что предполагало заслуженную компенсацию уязвленному самолюбию Бальмиса. Кроме того, он удачно завербовал двадцать шесть детей для броска на Филиппины. Двадцать шесть малышей, и ответственность за их благополучие лежала на Исабель. Они оказались более покладистыми, чем галисийцы, потому что росли в семьях, а не в приютах, так как в Новой Испании сиротские дома практически отсутствовали. Их родители были бедняками; никто из них не согласился подписать официальный договор, согласно которому Корона брала на себя обязательства о последующем обучении детей в обмен на их участие в экспедиции. Нет, они требовали плату звонкой монетой. Поскольку вице-король отказался возместить деньгами обещания монарха, Бальмису не оставалось ничего другого, как заплатить родителям, ради чего пришлось обратиться к епископу Гвадалахары за ссудой.

В Сакатекасе Городской совет представил им последних шестерых детей: они гордо вышагивали в своей парадной форме, украшенной королевским гербом и надписью «Посвящается Марии-Луизе, королеве Испании и Индий». «Маленькие герои, такие трогательные в своей невинности, окрыленные мечтой!» – подумала Исабель. Но для нее они оставались детьми, за ними нужно было ухаживать, уделять внимание их болезням и капризам, бьющей через край жизненной энергии и особым потребностям, как физическим, так и душевным. Исабель уже привыкла к своей роли, но все же сейчас ей предстоял колоссальный труд, требующий самоотдачи, причем чрезмерной для человека, работавшего на износ все последние месяцы.

Исабель не хотела брать с собой сына на Филиппины, чтобы уберечь от ненужного риска. Но сама мысль о том, что он останется один в Мехико, разрывала ей сердце. Она впервые в жизни разлучалась с ним. В ее душе шла борьба: между преданностью экспедиции – и жгучим желанием устраниться от участия в последнем этапе путешествия, между долгом – и любовью к сыну, между призванием к заботе о ближних, стремлением вакцинировать людей, предупреждая болезни, – и надеждой на нормальную жизнь. Между долгом и желанием зияла непреодолимая пропасть. Восстать против Бальмиса ей не позволяла натура; на Кубе она уже пробовала и потерпела неудачу. Эта женщина – дитя своего времени – умела в нужный момент выказать твердость. Но бунтарство было не в ее характере, скорее, наоборот. С детских лет она привыкла кому-то повиноваться: сначала родителям, потом Бенито Велесу, затем дону Херонимо, а вот сейчас Бальмису, своему начальнику. Ее жизнь проходила в рамках судьбы, уготованной девушке из нищей деревни в глубинке Галисии. Однако она настолько устала, что однажды, еще до возвращения в Мехико, сказала Бальмису:

– Доктор, я не могу ехать на Филиппины и оставить сына здесь.

– Я думал, что ваш сын поедет с нами.

– Я не хочу подвергать его опасностям еще одного плавания.

Воцарилось молчание. Бальмис втянул голову в плечи и кивнул; он ее понимал.

– Кроме того, Бенито совсем одичал от постоянного общения с матросами… Епископ Пуэблы предложил мне стипендию, чтобы Бенито учился в Королевском колледже, говорят, это почтенное заведение…

– Это, вне всяких сомнений, прекрасный шанс.

– Поймите меня, доктор. Я никогда не разлучалась с ним, и делать это впервые в незнакомой стране…

От Бальмиса не укрылось, что взволнованная Исабель изо всех сил борется, чтобы сдержать свои чувства. Под ее глазами залегли глубокие тени, грустное лицо казалось бледнее обычного.

– Я знаю, что по нашей договоренности я должна ехать в Манилу, но…

– Я понимаю вас, Исабель. И я не вправе просить вас о большем, чем вы уже сделали для экспедиции.

– Дело не в том, что я не хочу дальше участвовать, а в том, что… Вы же в курсе, что для меня означает возвращение в Испанию.

– Женщине, которая спасла мир от жестокой болезни, простится все… даже в Испании.

– Я в этом не так уверена. Мне бы хотелось начать новую жизнь в Америке, и чтобы Бенито признали моим сыном.

– Знаю. И вижу, как тяжело вам достался путь сюда.

Вновь между ними повисла пауза. Да, путь вышел нелегким: всегда кто-то из детей болел, Исабель паниковала во время погодных катаклизмов и чувствовала непреходящее одиночество за неимением других женщин рядом. Бальмис прибег к последнему средству, решив сыграть на ее тщеславии, хотя и не слишком-то рассчитывал, что этот аргумент сработает:

– Я питал надежду, – впрочем, безосновательную, – что мы вместе вернемся в Мадрид и разделим успех экспедиции. Конечно, вместе с вашим сыном.

– А как же Сальвани? – спросила Исабель.

Лицо Бальмиса омрачилось. Исабель продолжала:

– Разве он, как никто другой, не заслуживает того, чтобы разделить с вами лавры победителя?

– Еще надо посмотреть, как он справился со своей работой. – Бальмис заметил, что Исабель шокирована его словами, и поправился: – Он… он больной человек, ему вообще не стоило ввязываться в эту авантюру. Не понимаю, какие причины толкнули его на этот шаг.

– Наверное, он хотел придать своей жизни смысл… той жизни, что у него осталась. По правде, на его долю выпала самая тяжелая часть путешествия.

– Это не так. Я не стал рассказывать ему об опасностях морского плавания, когда впереди его ожидало спокойное передвижение по суше. Помимо того, еще в Мадриде было запланировано, что экспедиция разделится.

– Но не настолько быстро, как я поняла.

– Все происходит в свое время. Сальвани вел себя не… – Бальмис прочистил горло, как поступал всегда, когда ему трудно было сказать что-то или вообще не хотелось делать этого. Он подыскивал нужные слова. Наконец доктор вымолвил: – Профессионал, полностью преданный такой сложной задаче, как наша экспедиция, должен уметь себя вести должным образом в любых обстоятельствах.

Бальмис посмотрел на Исабель, умолчав о том, что именно с ней Сальвани «не повел себя должным образом». Исабель покраснела от неловкости.

– Но ведь и я тоже…

– С вами все иначе.

– Почему?

– Потому что вы безупречны во всем и незаменимы в работе. Вы, как никто другой, умеете внушить доверие и окружить детей материнской заботой.

Бальмис, не слишком искушенный в лести, решил, что этими комплиментами исправил свою оплошность. Но Исабель уже не была наивной дурочкой. Она подумала, что одержимость Бальмиса поездкой на Филиппины объясняется тем, что он, не сумев внедрить вакцину в Новой Испании по задуманному плану, решил искать столь желанную славу на других просторах империи. Бальмис, вне всяких сомнений, был великим человеком, но порой проявлял низменную мелочность. Он никогда не признался бы в том, что ревнует к Сальвани, даже если это и было так. Исабель с неудовольствием вспомнила, как пришлось силой отнимать свою руку у Бальмиса, когда ей вздумалось его утешить. Бальмис бесспорно был лидером, с невероятной работоспособностью и организационными талантами, великолепным врачом, храбрецом, не боящимся никого и ничего, энтузиастом, идеалистом, способным отдать жизнь ради ближнего… Но как же груб и неуклюж он становился тогда, когда приходилось иметь дело с чувствами других людей и своими собственными! Как он мог так жестоко обойтись с Сальвани!

«Сумел бы Бальмис совершить свой подвиг без этой упрямой настойчивости и твердости?» – спрашивала себя Исабель. Сальвани доказал, что можно служить делу, не причиняя зла тем, кто находится рядом. Напротив, он завоевал всеобщую любовь. Бальмис оправдывал все свои поступки благом умозрительного человечества; ради него можно было покупать девочек-рабынь для транспортировки вакцины или же использовать детей со слабым здоровьем, как того мальчика, что скончался по возвращении в Пуэрто-Рико. Если Бальмис и ревновал к тем, кто приближался к Исабель, то не из-за нее самой как личности, а из-за той пользы, которую она приносила экспедиции, – сказала она себе. Теперь, узнав его лучше, Исабель понимала, что у Бальмиса в жизни не было долгих связей с женщинами и он бы никогда не женился по любви. В личных отношениях, в области чувств он вел себя как норовистый конь, бьющий копытом направо и налево. «Он любит людей не за то, какие они есть, а за то, что они могут ему предложить», – заключила Исабель.

Однако Бальмис удивил ее.

– Оставайтесь в Пуэбле с Бенито, – сказал он. – Я отправлю соответствующее письмо в Министерство финансов, чтобы они продолжали платить вам жалованье в пятьсот песо ежегодно. Но прошу вас помочь мне найти женщину, которая смогла бы вас заменить.

Исабель, застигнутая врасплох, увидела свет в конце туннеля.

– Да, да… конечно, я помогу… – пробормотала она.

Она не ожидала от Бальмиса подобного решения. Да, доктор умел быть непредсказуемым. В действительности же Бальмис подумал, что проще отпустить Исабель, нежели насильно принуждать ее следовать с экспедицией. Он знал, что у девушки есть довод, перед которым бессильны все его аргументы: ее сын Бенито. Мать никогда не оставит своего сына. Бальмис понимал, что в этой битве он заранее обречен на поражение.

66

По возвращении в Мехико двадцать шесть новых маленьких участников экспедиции поселили в Королевском приюте на улице Мерсед. Сестра-хозяйка разволновалась, увидев Исабель: у нее были припасены хорошие новости.

– Сюда приходил Педро Маркос Гутьеррес, знаете его?

– Нет.

– Это богатый торговец, и он усыновил Клементе и Мануэля Марию!

Исабель улыбнулась. Она полюбила этих двоих пятилетних малышей за их хороший характер. Во время плавания они продемонстрировали необычную для своего возраста стойкость и выносливость. Она порадовалась за бывших воспитанников.

– А один врач из Патриотической школы хочет взять к себе Хорхе Николаса де лос Долорес.

Хорхе Николасу исполнилось четыре, он был очень симпатичным. Во время путешествия он так тяжело болел, что Исабель начала беспокоиться за его жизнь.

– И торговец, и врач – люди с прекрасной репутацией, – добавила сестра. Постепенно обещания короля начинали сбываться. – И еще одна хорошая новость: наконец поймали Кандидо и доставили его сюда.

– Кандидо здесь? – вздрогнула Исабель.

– Мы писали вам в Пуэблу, но письмо вас не застало и вернулось. Да, мальчик обретался на городских окраинах, кое-как выживал на подачки пьянчуг из кабаков самого низкого пошиба… Его обучили петь местные сон и харабе[76]. Такие гадкие песни, уж так в них хулят короля и священников! Мальцу рот надо с мылом мыть после эдаких харабе!

– А где он жил все это время?

– Говорит, что спал на улице. Когда хотел есть, воровал фрукты, а днем прятался от патрулей. Так бы и дальше бедовал, но приболел, как все испанцы, сеньора, и хозяин пулькерии[77] отнес его к дверям больницы Амор-де-Диос. Там его вылечили и спихнули с рук сюда.

– Я хочу видеть его, – попросила Исабель.

– Он наказан.

– И сколько времени он уже наказан?

– Две недели.

– Но ведь ему только девять…

– Да, сеньора, но он непослушный, как чертенок… Капеллан запер его на месяц в комнате для провинившихся.

– На целый месяц?

– Да, за то, что сбежал, и за то, что богохульствовал.

Исабель сочла, что наказание чрезмерно, но сдержалась.

Сестра-хозяйка не позволила Исабель повидаться с Кандидо, так что ей пришлось идти на поклон к директору-капеллану, но он отказался менять свое решение. Казалось, этот человек получал удовольствие, кичась своей властью перед испанской воспитательницей и используя ребенка как повод. В конце концов, упорная настойчивость Исабель заставила его сдать позиции и уступить.

Кандидо был узником в одиночной келье-карцере, куда почти не проникал свет, а воздух пропитывали едкие пары покрывавшей стены негашеной извести. Еду ему приносили в камеру, а выпускали только справить нужду. От него остались лишь кожа да кости, щеки запали, а ноги походили на прутики.

– Это из-за проклятья Монтесумы, которое он подхватил, пока жил на улице, как крыса; у нас-то кормят хорошо, – сказала сестра в свое оправдание.

Все тело мальчика усеивали синяки и кровоподтеки. Он был неимоверно грязен; всклокоченные волосы свалялись в колтуны и ничем уже не напоминали былые ангельские кудри. Лишь яростный блеск синих глаз остался прежним. Исабель подошла, чтобы обнять его, но он отпрянул. Девушка поняла: ребенок чувствует, что его предали.

– Кандидо, я хочу, чтобы ты поехал со мной в Пуэблу, это город неподалеку, где мы будем жить. Бенито пойдет в школу… Ты хочешь учиться?

– Нет, не хочу.

– А что ты станешь делать?

– Ничего.

Исабель помолчала.

– Мне не верится, что ты не хочешь ничем заниматься. Ты же никогда не стоишь на месте.

Снова повисла пауза, которую прервал Кандидо:

– Я бы хотел делать то, что умею: петь.

– Отлично, мы устроим тебя в церковный хор.

– Нет, я хочу петь на окраинах, там больше подают.

Исабель не настаивала. Она знала, что от этого «господина нет» сейчас она согласия не добьется.

– А я пульке пробовал! – похвастался мальчик.

– И как, понравилось?

Кандидо пожал плечами. Неважно, понравилось или нет, главное – он сделал нечто запрещенное.

У Исабель сердце кровью обливалось, когда она оставляла его одного в карцере, но, чтобы вытащить его оттуда, требовалось время и непосредственное вмешательство Бальмиса. Мальчик с таким характером, как у Кандидо, способный проникнуть зайцем на корабль и выжить на улицах Мехико, определенно не заслуживал того, чтобы его заперли в камере, как преступника. Он не был ни вандалом, ни злостным хулиганом, как его описывала сестра-хозяйка; это был обычный ребенок, обозлившийся на весь мир за его несправедливость. Этот маленький бунтарь приветствовал капеллана словами «Чтоб вас черти драли!», зная, что за этим последует сильнейшая пощечина и продление наказания. Исабель не сомневалась, что он быстро сможет встать на путь истинный, если рядом найдется взрослый, который в него поверит. А она верила в него.

Со своей стороны, Бальмис спешил покинуть Мехико. Если он упустит возможность отправиться на «Магеллане», ему придется ждать следующего галеона год или больше. Он сообщил письмом вице-королю, что приготовления завершены и требуется лишь его разрешение на погрузку. Итурригарай ответил, что, во-первых, ближайший галеон, «Магеллан», предназначен для переброски войск, необходимых для защиты гарнизонов на островах. Во-вторых, на это судно претендовало немалое количество испанских монахов, – доминиканцев, кармелитов и августинцев, – которые не попали на предыдущий рейс, уступив место военным. Он обещал при первой возможности заняться просьбой Бальмиса, но тут же известил, что, если не появится другое судно, он не даст разрешения экспедиции отплыть на «Магеллане». Стиснув зубы, Бальмис не выказал раздражения и написал еще одно письмо: «Вы отодвигаете экспедицию на третье место, хотя вам известно желание Его Величества отправить вакцину как можно быстрее – если бы это было доступно, то на крыльях – его возлюбленным подданным, не считаясь с расходами и усилиями». Однако, вынужденно смирившись, он закончил послание вполне кроткими словами: «Коль скоро вы вице-король и я обязан вам подчиняться, я целиком полагаюсь на ваше решение».

Бальмис ненавидел, когда с ним обращались непочтительно; ведь он считал себя олицетворением королевской воли. Узнав, что Анхель Креспо, капитан «Магеллана», находится в Пуэбле, Бальмис решил встретиться с ним. Если вице-король собрался упорствовать в своем поведении, то Бальмис был готов действовать через его голову. Перспектива скорого возвращения в Пуэблу обрадовала Исабель. Что бы ни происходило с ней самой, в одном она не сомневалась: ее сын поступит в одно из лучших учебных заведений Новой Испании. И теперь Исабель нашла в себе силы, чтобы бороться за Кандидо.

– Вы должны помочь вытащить Кандидо, – обратилась она к Бальмису.

– Мы не должны делать исключений… – ответил Бальмис. – Эти дети сейчас находятся под опекой вице-короля; если мы заберем одного из них, это сочтут нарушением правил и несправедливостью.

Тогда Исабель рассказала ему о побеге мальчика. Бальмис вспомнил, при каких обстоятельствах они встретились впервые в сиротском доме в Мадриде: тогда Кандидо тоже был наказан.

– Этот мальчишка плохо кончит.

– Поэтому так важно спасти его! У него добрая душа, и пока еще она не успела очерстветь. Через три года будет слишком поздно, мы ничем уже не сможем помочь.

Исабель описала, в каких условиях она обнаружила ребенка.

– Вы же можете попросить епископа Пуэблы вмешаться и затребовать Кандидо к себе?

Бальмис так возмутился, что не сумел сдержать свой нервный тик, но тем не менее ответил:

– Ладно. Я это сделаю.

67

Кандидо не мог поверить в свое освобождение. Бальмис, Исабель и Бенито пришли, чтобы забрать его с собой, тогда как двадцать шесть новых мексиканцев должны были оставаться в приюте. Мечта становилась реальностью, но маленький Кандидо уже настолько потерял доверие к людям, что подозрительно поглядывал на своих спасителей. Разве они не нарушили свое обещание дать ему новую семью? Мальчик не понимал, что главным препятствием служили его возраст и его поведение. Ни один директор приюта не порекомендует для усыновления такого сложного ребенка, как Кандидо.

– Чтоб тебя!.. – напутствовал он капеллана на прощание, зная, что на этот раз ему это сойдет с рук.

Бенито расхохотался. Он снова обрел своего приятеля, товарища по шалостям. Первым делом Кандидо поделился с ним новыми ругательствами, подхваченными на улицах: грязный пес, мазурик, душегуб и сквалыга. Однако Исабель высказалась недвусмысленно:

– Если не хочешь вернуться в приют, изволь выражаться прилично и делать то, что тебе говорят.

Мальчик пожал плечами, будто все сказанное его не касалось.

– Ты меня понял?

Поскольку Кандидо не отвечал, Исабель велела кучеру поворачивать назад.

– Все, возвращаемся в приют.

И тут Кандидо проняло:

– Не-е-е-ет! Ладно, ладно, буду вести себя хорошо.

– Обещаешь?

Он скрестил пальцы и поцеловал их – этому не слишком пристойному жесту он научился от матросов.

В Пуэбле они поселились в том же самом жилище, которое прелат предоставил им в прошлый раз, – просторном доме неподалеку от епископского дворца. Бальмис сразу же связался с Анхелем Креспо, капитаном «Магеллана», и тот заверил его, что, несмотря на большое число уже записавшихся на Манилу пассажиров, найдется место и для членов экспедиции.

– Беру на себя обеспечение питанием и подготовку кают специально для детей, – добавил он.

Заручившись поддержкой капитана, Бальмис отправил Годою письмо с просьбой пересказать монарху, что они распространили вакцину на всей территории Новой Испании; в частности, он сообщал, что идя в обход вице-короля, он напрямую договорился с капитаном галеона, направляющегося в Манилу.

Тем временем Исабель навестила епископа с обоими мальчиками.

– Ваше Преосвященство, ловлю вас на слове, но вместо одного ребенка я привела двоих. Может, есть возможность, чтобы они оба учились в Королевском колледже и выросли бы в толковых и полезных людей?

– Ты Бенито?

– Да, – ответил мальчик.

– А как тебя зовут?

– Кандидо де ла Каридад.

– А, вот оно что… Доктор Бальмис писал мне, чтобы я забрал тебя из приюта. Ты любишь учиться?

Кандидо собрался было ответить, но наткнулся на грозный взгляд Исабель, после чего повернулся к епископу и промямлил:

– Да, очень.

– И у него прекрасный голос, Ваше Преосвященство, вам следует его послушать…

– Ну-ка, спой нам что-нибудь…

Кандидо запел а капелла «Аве Марию» Баха, которую разучил в Мадриде. Его голос покорил епископа, а заодно и монахов, которые подтянулись поближе к кабинету. Поющий Кандидо преображался и преображал всех, кто его слушал. Его голос звучал чисто, как хрусталь, и мощно, как баритон. Прелат был потрясен.

– Ты будешь петь в кафедральном соборе, у тебя воистину Божий дар. А теперь спой нам какую-нибудь песенку…

Кандидо посмотрел на Исабель, взглядом прося позволения. Исабель сделала ему знак продолжать. Ребенок завел одну из местных мелодий «сон»:

Когда слепец приходит в дом,

Руками водит он кругом

И вместо табуретки

Находит грудь соседки.

Исабель прикусила губу, но смех епископа разрядил обстановку.

– Где ты такого набрался?

– В пулькерии, я там пел за деньги.

– Ах, вот как? Ты пел в таверне?

– Я сбежал из приюта и жил на улице… – начал рассказывать ребенок, все более воодушевляясь. – Я и другую знаю, «харабе»:

Добрая церковь Христова

Дыбу, бичи и оковы

Держит всегда под рукой,

И это лучшая мера

Прощупать, крепка ли вера

И нет ли крамолы какой.

– Хватит, хватит, – остановила его Исабель, побагровев. Мальчик растерянно взглянул на нее. Епископ улыбался, хотя эти куплеты вполне тянули на вмешательство Инквизиции; она, конечно, немного смягчила свои традиции, но еще действовала и продолжала действовать до 1821 года…

– Вот чему можно научиться в трущобах! – произнес епископ. – А теперь ты станешь изучать совсем другие вещи, притом интереснейшие: узнаешь новое о мире, о людях, о Боге. Я распоряжусь, чтобы вы оба поступили в Королевский колледж.

Исабель выдохнула и прикрыла глаза; она не могла подобрать слов, чтобы выразить свою благодарность. Дети не понимали, хорошо для них предложение епископа или плохо, и поэтому сохраняли невозмутимость.

– А что касается вас, Исабель, вы готовы работать в больнице?

Больница Сан-Педро, существовавшая с момента основания города в 1545 году, первоначально обслуживала только белых бедняков. Ее двухэтажное здание занимало целый квартал. Сейчас здесь насчитывалось двести пятьдесят коек, а многочисленный персонал делился по четкому иерархическому принципу. Помимо врачей, фельдшеров, санитаров и кровопускателей, здесь работали двадцать три няни и кормилицы, были особые должности для «растирателей» – мужчин и женщин, занимавшихся втираниями мазей в кожу пациентов, первая и вторая кастелянши, ответственный за матрасы и прачка, повара, хлеборезы, гробовщик и кучер для погребальных дрог. Врачи и хирурги производили обход больных в сопровождении санитаров и аптекарей, которые сразу же отмечали у себя прописанные лекарства. Также свои услуги пациентам предлагали кровопускатели, цирюльники и костоправы. Исабель взяла на себя зал вакцинации; в ее задачи входило поддерживать непрерывность вакцинной цепочки и обеспечивать свежий препарат для города и провинции посредством периодических массовых процедур. Так, каждые девять дней – это число, пропорциональное количеству рождающихся в год младенцев, – ей требовалось вакцинировать пятнадцать детей. Епископ снабдил ее памятками для обучения медиков, ответственных за прививочную кампанию.

Мальчики быстро освоились в школе, им приходилось заучивать наизусть наставления Цицерона, заниматься латынью и каждое утро отводить полчаса чтению. Дети обедали в трапезной, под монотонный голос священника, читавшего жития блаженного Луиса Гонзаги: он еще не был причислен к лику святых, но, по утверждениям монахов, вот-вот должен был им стать. Поскольку Бенито и Кандидо отставали по сравнению с другими учениками, монахи ругали их не слишком строго, подбадривали и награждали по любому поводу. На переменах детям разрешалось играть в домино и в стеклянные шарики, а также вздремнуть полчаса после еды. Вечерами они встречались с Исабель в женском монастыре, где она поселилась на время, покуда не найдет постоянное жилье. Наконец-то они вели нормальную жизнь. Странствия Исабель закончились, по крайней мере, она в это верила.

68

Через несколько дней после встречи с Бальмисом капитан «Магеллана» Анхель Креспо отказался от своих слов.

– Сожалею, но без дозволения вице-короля я не могу взять вас на борт.

– Как же это? Вы обещали!

– Видите ли, если ваша поездка состоится, то нам грозят большие убытки – ведь мы должны запастись провизией для всех ваших людей.

Придраться было не к чему, и Бальмис сразу узнал длинную руку вице-короля: тот продолжал вставлять палки в колеса, потому что генерал-капитанство Филиппин подчинялось вице-королевству Мехико. Через несколько дней подоспело письмо с известием, что его светлость дон Хосе де Итурригарай ожидает доклада некоего Бенито Виверо и Эсканьо, командира судна «Сан-Блас», которому он поручил узнать, не появилась ли уже вакцина на Филиппинских островах. Было ясно, что вице-король ищет весомый повод, чтобы раз и навсегда расправиться с экспедицией. Подавив свою злость, Бальмис написал ответ с просьбой сообщить ему точную дату отправления галеона, поскольку он твердо убежден, что вакцина не добралась до этих островов. Ссылаясь на необходимость заблаговременной подготовки к плаванию, чтобы отъезд не застал экспедицию врасплох, он настаивал, чтобы о дне отправления его поставили в известность заранее.

Несмотря на то, что Бальмиса снова одолел кровавый понос, он решил вернуться в Мехико.

– Вы не хотите дождаться выздоровления?

– Нет, Исабель. Я возвращаюсь в Мехико с непоколебимой уверенностью, что если Бог, король Испании и все человечество на моей стороне, то я смогу сесть на «Магеллан».

Исабель сжала внезапно вспотевшие руки. Она оставалась, ее жизнь уже определилась. А человек, помогший ей обрести желаемое, по-прежнему был прикован к экспедиции; он боролся с ветряными мельницами, как Дон Кихот, – этот роман она как раз сейчас читала по совету учителей своего сына.

– Если нужно, я поеду с вами в столицу и помогу найти пару женщин, готовых отправиться в плавание с мексиканскими детишками…

Бальмис посмотрел на нее, и Исабель показалось, что, несмотря на частое моргание, его глаза полны слез. Бальмис мог плакать? Ей в это не верилось. «Наверное, это от утренней прохлады», – сказала она себе, заглушая угрызения совести.

В столице Бальмис узнал, что до вице-короля дошли сведения о гневных письмах доктора мадридским властям, и это полностью объясняло ожесточенное упрямство Итурригарая: разве найдется лучший способ мести, чем саботаж экспедиции? Бальмис пал духом; виной тому стала накопившаяся усталость и тот факт, что, несмотря на многолюдное окружение в лице помощников, ему недоставало рядом стойкости и твердости той, кого он всегда считал оплотом экспедиции и кого он оставил в Пуэбле. На тот момент без разрешения вице-короля Бальмис не мог ступить и шагу, поэтому ему оставалось лишь лечиться от дизентерии, искать одну или двух женщин для присмотра за детьми во время будущего плавания и ждать, ждать… Какая мука для человека действия!

Епископ Пуэблы тоже был человеком действия. Он любил лично посещать больных в госпитале, индейские общины в пригородах, подчиненных ему капелланов – им прелат сообщил, что не потерпит никакого небрежения в деле вакцинации. Часто он навещал и монахинь в обители. В воздухе витал аромат цветов, высокие арки полутемных коридоров дарили ощущение покоя, лишь изредка нарушаемого криками Бенито и Кандидо, когда они возвращались из расположенной по соседству школы. Мальчики были счастливы: никто их не запирал в мрачных кельях, никто не бил линейкой и никто не заставлял стоять на коленях с покаянными молитвами. Кандидо теперь крестился, входя в часовню.

Исабель ощущала такую радость, что всякий раз, встречаясь с епископом, рассыпалась в благодарностях.

– Благодарить надо Господа, а не меня, – отвечал прелат.

Она восхищалась смиренной кротостью этого человека, его изысканной речью и голосом, которому мексиканский акцент придавал еще больше мягкости. Когда Исабель слышала его шаги в коридоре, ее охватывала непривычная робость, а если дон Рикардо спрашивал о ней, девушка застывала на месте, не в силах шевельнуться. Это чувство не походило на страх, потому что епископ всегда держался со спокойным дружелюбием и внимательностью. Когда Исабель видела, как он сидит в углу, расправив сутану, ее обдавало жаром, и от этого неведомого ощущения душа ее трепетала.

– Знаете, что мне сказал священник в Халиско?

Исабель покачала головой. Ей приходилось прикладывать усилия, чтобы просто говорить с прелатом: он беседовал с ней, как с равной, и это повергало ее в смущение. Он казался ей более умудренным, более взрослым и неизмеримо более образованным, чем она сама.

– Когда я сказал ему, что ни один прихожанин, каким бы нерадивым и ленивым он ни был, не должен уклониться от вакцинации, этот падре осмелился довольно грубо возразить, что, дескать, он призван врачевать душу, а не тело. А я ему ответил, что тут даже не вопрос милосердия, а просто тот, кто может спасти жизнь ближнего своего, но этого не делает, считается настоящим человекоубийцей.

– То есть вы назвали его убийцей?

– Я хотел удостовериться, что он всерьез отнесется к прививочной кампании.

Они от души посмеялись. То восхищение, которое испытывала Исабель при общении с доном Рикардо, объяснялось не столько той непреодолимой, почти божественной дистанцией, отделявшей служителей Господа от остальных людей, сколько его истинно человеческими достоинствами.

– Священники забывают, мы забываем о божественном наказе: наш долг – помогать страждущим, утешать одиноких и вселять веру в отчаявшихся.

– Это долг не только священников, – промолвила Исабель.

Слова вырывались из самой глубины ее души. Дон Рикардо смотрел на нее с нежностью. Эта женщина не была похожа на остальных, она обладала не только мужеством и цельностью натуры, но еще и подлинным величием. В противном случае она не смогла бы совершить то, что совершила.

– Есть благородные и просвещенные люди, как вы, как Бальмис, как Сальвани…

– Я краснею от подобных сравнений, – смутилась Исабель.

Она повернулась к прелату и широко улыбнулась ему, вложив в улыбку всю свою признательность, чем глубоко тронула священника. В этот миг дон Рикардо возвел очи к небесам и обратился к Богу, в чьем существовании порой сомневался, с мольбой не вводить его во искушение.

Он не ведал причин той симпатии, которую испытывал по отношению к Исабель. Его зачаровывал блеск ее иссиня-черных волос, цвет и разрез глаз, ее улыбка. Город полнился женщинами столь же или даже более прелестными, но никогда ни одна из них не пробуждала в нем подобного волнения. Исабель походила красотой на античную статую, с ее правильными чертами лица и кожей настолько светлой, что через нее просвечивали голубоватые вены. С момента их знакомства прелат почувствовал чистоту ее души; его привлекал характер девушки – податливый на первый взгляд, но твердый, как столетний дуб. Это была особенная женщина, она никогда не жаловалась и умела встретить любую напасть с непоколебимым спокойствием. И еще ее окружал ореол тайны. Мало с кем из представительниц прекрасного пола епископу доводилось вести беседы, выходящие за пределы светских сплетен. Устав от своей роли некоего посредника между Богом и людьми, утомленный необходимостью всегда поддерживать свой образ, он страстно тосковал по человеку, с которым можно было бы разделить общие вкусы и пристрастия, пусть даже этой темой станет восторженное отношение к изобретению вакцины.

Исабель с нетерпением ждала похода в церковь, – к собственному удивлению, ибо никогда особой набожностью не отличалась. Для нее религия представлялась неким суеверием, основанным на страхе, а вовсе не защитой и утешением, как ей некогда сказал епископ. Но воскресная месса в соборе давала возможность увидеть его. Когда он стоял перед алтарем, статный и величественный, Исабель не сводила с него зачарованного взора. Она никогда не встречала столь привлекательного человека, пусть даже порой он и проявлял замкнутость и отстраненность, контрастировавшую с его обычным дружелюбием. Когда Исабель удавалось различить в хоре удивительный голос Кандидо, у нее от удовольствия по телу бежали мурашки. Мальчику для спасения был нужен кто-то, кто поверил бы в него, – она всегда так думала. Внезапно здесь, в одном из самых старых в Америке соборов, Исабель захлестнуло ощущение полноты бытия, похожее на то, которое она испытывала с Сальвани и Бенито, отцом ее сына. В ее разум начала проникать – сперва легкой щекоткой, потом незнакомой дрожью – безумная мысль дойти до конца, отведать запретный плод, совершить невиданный грех, преступить закон; Исабель чувствовала, что это посягательство на устои способно наполнить смыслом ее жизнь. Ее взору представилась дерзкая картина: она лежит, прижавшись к епископу, как женщина в объятиях любимого мужчины. В мечтах ей виделось, как он сжимает ее в своих руках и шепчет на ухо ласковые слова. В своих фантазиях она воображала, что он гладит ее волосы, затылок, другой рукой обвивая ее талию. Когда оборвалось пение этого ангельского хора, Исабель резко пришла в себя, и столкновение с реальностью преисполнило ее чувством вины и горьким сожалением, что она поддалась искушению. Исабель не сомневалась, что согрешила уже тем, что позволила себе думать о подобном, и ее затопила волна раскаяния. Нет, нельзя было так увлечься… – она мучительно подбирала слова, – нечистыми помыслами, – сказала она себе. Это могло привести лишь ко многим бедам, к скандалу, к позору для них обоих.

Дон Рикардо же сам себе удивлялся, что его тянет проводить с Исабель так много времени, и он наслаждался их общением. Пришлось признать, что Исабель заполнила пустоту в его жизни, которую не в силах был заполнить Бог: она дарила ему тепло, близкое и сладостное. Он уже не стремился проводить все вечера в библиотеке, погрузившись в чтение. Ему стало трудно сосредоточиться; мысли все время обращались к тому, как бы найти для Исабель и детей достойный дом, как с ее помощью улучшить план вакцинации в провинции, и, как ни стыдно признаться, каким образом ухитриться почаще встречаться с ней, не вызывая пересудов. Прелат грезил о детском пушке на ее руках, давал волю воображению, представляя светлую линию пробора и очертания груди… Порой ему казалось, будто он теряет рассудок, и тогда он возвращался к реальности: «Нет, это невозможно, я же епископ!» Но уже через несколько секунд ему приходило в голову, что Бенито и Кандидо должны научиться ездить верхом, чтобы они вместе могли совершать прогулки по полям. Может, и Исабель тоже стоит брать уроки конной езды, но скакать верхом она будет не как крестьянка, а как амазонка, спустив ноги с одного бока лошади. В действительности же он страдал от бремени одиночества на своем посту церковного иерарха, тосковал по семье, и – он не отваживался себе признаться – его притягивал к себе загадочный мир женщин, с которым он никогда близко не сталкивался.

69

Прошло несколько недель, но смятение душ не улеглось. Дон Рикардо разрывался между страстным желанием проводить время с Исабель и долгом священника, который, с одной стороны, призывал его даровать духовное утешение, а с другой – принуждал оборвать опасную связь. У него болело сердце. Прелат жил в постоянной борьбе, гоня от себя желание стать необходимым другому человеку и понимая, что этот другой человек необходим в первую очередь ему самому. Ему вспомнились те времена, когда, едва закончив семинарию и служа приходским священником в одной деревне в штате Сакатекас, он исповедовал молоденьких женщин: они доверяли ему свои более чем откровенные любовные фантазии, придумывали несуществующие постельные утехи со священниками, сознавались в прелюбодеянии, расписывали в подробностях радости плоти, – и все для того, чтобы соблазнить его. Но он всегда выслушивал их, сохраняя дистанцию, и не слишком-то им верил. Провалившиеся попытки обольстить молодого священника поставили под сомнение его мужественность в глазах местных дам, но его это нисколько не заботило. Он ощущал себя больше священником, чем мужчиной, и налагал на искусительниц все более тяжелые епитимьи в надежде отвадить их от подобной исповеди. С точки зрения церкви, женщины были неразумными существами, ведомыми страстями и на каждом шагу нарушавшими заповеди, что оправдывало их положение: они должны подчиняться мужчинам в силу своей хрупкости, беспомощности и нужды в постоянном контроле. Но Исабель представлялась совсем иной, независимой, она раз за разом доказывала свою несгибаемую волю и смелость. Она никак не могла быть орудием дьявола, как в открытую называли женщин служители церкви. Дону Рикардо она казалась орудием Бога.

Поэтому, находясь наедине с Исабель в больнице или возвращаясь из какой-нибудь деревушки, где они проводили вакцинацию, епископ задавал себе вопрос, достанет ли у него сил бороться с тем, что Бог дал ему при рождении, – со своим мужским началом. И этот вопрос обернулся следующим: что более важно, обет безбрачия или жажда чистой любви к этой женщине? Всю жизнь он сражался за то, чтобы сдерживать зов плоти, и считал, что полностью усмирил его. Но сейчас, когда он слышал переливы смеха женщины, годящейся ему в дочери, когда случайно встречались их взгляды, когда каждый жест выражал потаенное желание, сердце его сжималось от сомнений… Он слишком хорошо научился следовать советам своего ангела-хранителя в отношении слабого пола и так привык избегать женщин, что совсем их не знал. Возвращаясь в епископский дворец, измученный дон Рикардо выходил на террасу и обращал взгляд на усеянное звездами небо, словно стремясь обнаружить какой-нибудь знак, поданный вечностью. Когда он любовался вспыхивающими на небосводе яркими огоньками, его покидали сомнения в существовании Бога. Он глубоко вдыхал аромат сосен и полевых цветов долины; успокоившись и примирившись с собой, он закрывался в покоях, пока перед мысленным взором вновь, как желанный нежданный гость, не вставал образ Исабель. Ему становилось все труднее представлять свою жизнь без нее, и его охватывал страх, потому что в такие минуты он чувствовал, как рушатся основы его мироощущения.

Исабель тоже страдала от бремени своей тайны и мучилась призрачной виной. Однако она не могла держать в узде свои фантазии: ей доставляло идиллическое удовольствие представлять себе, как он ее обнимает, и она откликается и приникает к нему, стремясь к наслаждению, которое она считала греховным, некоей извращенной слабостью. В ужасе она осознавала, что желает его, но не так, как желала Сальвани или Бенито, а как спасителя, мужчину сильного и решительного, способного вселить в нее уверенность и позволить ей почувствовать себя женщиной, не одинокой в этом мире. Необходимо было познать эти ощущения, изведать их душой и кожей, как дуновение буйного жаркого ветра. К своему стыду, она не ответила на письмо Сальвани. Что она могла написать? Что да, они увидятся когда-нибудь, что они встретятся, что она его любит… Да, она любила его, как любят дорогое воспоминание, но, в конце концов, эта любовь была лишь миражом… После пережитых ударов судьбы и провалов Исабель стала трезвее смотреть на окружающий мир, она заучила, что в жизни есть много амбиций и много надежд, которые редко воплощаются в реальность. В ее памяти навеки отпечаталось долгое ожидание и бесплодные поиски Бенито, отца ее сына, когда тот исчез с горизонта. По сути, Сальвани превратился для нее в тень, в приятное воспоминание, и со временем это воспоминание почти развеялось. Она принялась писать: «Мы навсегда останемся тем, чем мы были друг для друга», но по прочтении эти слова показались ей настолько вычурными и фальшивыми, что она порвала письмо. Она начала заново, пытаясь рассказать ему правду о своих чувствах, объяснить, что устала от томительного прозябания; затем со всем возможным смирением просила у него прощения и благословения. Но и этот результат не показался ей приемлемым, и она продолжала рвать черновик за черновиком, говоря себе, что и слова неточны, и предложения тяжеловесны. Ей хотелось сказать, что дружба никогда не кончается, но любовь претерпевает изменения. Действительно ли ей хотелось это сказать? К чему еще больше мучить его, добавляя боли к телесным страданиям? К чему говорить о чувствах, если ее сердце попало в божественный плен и стремится остаться там навсегда, пригвожденное, как бабочка, к пурпурной сутане своего спасителя?

Сгустилась такая тьма, что работники Совета по вакцинации Пуэблы, самого активного в стране, после семи часов пути верхом заблудились в безлунной ночи и рассеялись по полю. Огоньки деревни Хочильтепек – единственный ориентир – то появлялись, то исчезали при движении по этой холмистой местности. В какой-то миг Исабель перестала их видеть и пришпорила лошадь, пустив ее рысью. «Сюда!» – крикнул кто-то. Исабель натянула поводья и направила коня в сторону голоса. «Мы переходим реку!» – послышалось издалека. Она развернула лошадь и та, заржав, неохотно послушалась. Голоса звучали все глуше, уносимые легким ветерком, пока Исабель трусила верхом среди сосен и дубов. Лошадиное фырканье и шелест платья звучали в такт с перестуком копыт. Исабель, как ни вглядывалась во мрак, уже не могла обнаружить и следа от деревни: единственным местом, где сияли огни, был небосвод. Она не испытывала страха, зная, что не одна. В группе их было много – фельдшеров и врачей, – и Исабель решила, будто ее товарищи не могли отъехать слишком далеко. Через какое-то время она крикнула: «Ау-уу!», и с расстояния до нее донеслось лошадиное ржание. Затем появился шум; удаленный глухой звук, напоминавший удары молота, постепенно перерастал в барабанный бой, и она поняла, что кто-то скачет галопом. Она так встревожилась, что в некий миг перестала различать топот копыт и удары собственного сердца. Внезапно в окружавших ее столетних соснах появился серый жеребец; бока его взмокли от пота и в свете звезд отливали серебром. Епископу пришлось подвязать сутану, голову его прикрывала фиолетовая шапочка, а на груди подпрыгивал деревянный крест. Всадник приближался размеренным галопом.

– Я услышал, как ваша лошадь заржала, и решил, что вы сбились с дороги.

– Да… я не вижу огней деревни.

– Следуйте за мной.

Они оба мечтали, чтобы эта прогулка никогда не кончалась, чтобы целую вечность продолжалось это неспешное движение двух людей, которых разделяли все возможные преграды, но при этом они чувствовали, что их объединяет нерушимая, хоть и невидимая связь. Исабель и прелат не разговаривали, любые слова были излишни. Существовали лишь они двое, их кони и чернота ночи, овеваемая ласковым ветерком. На краю деревни епископ нашел место, чтобы привязать лошадей: поляну с мягкой высокой травой, окруженную соснами и кустарником. Он спешился первым, привязал жеребца и помог спуститься Исабель. Ступая на землю, она дрожала как лист, как зверь, шестым чувством знающий о том, чему суждено случиться, будь то землетрясение, цунами или потоп, что-то мощное и неотвратимое, меняющее мир вокруг, – нечто, против чего невозможно бороться. Обернувшись, Исабель случайно коснулась лица прелата, глаза их встретились. Они застыли, в воздухе витал аромат мыла Исабель и слышалось учащенное дыхание епископа. Она сделала первый шаг, приблизившись к нему почти вплотную, очень медленно, сознавая, что именно сейчас она выбирает свою судьбу. Исабель скользнула губами по губам священника и запечатлела на них легчайший поцелуй. Епископ резко отпрянул. Исабель захотелось умереть в тот же миг, на том самом месте, но он сжал ее руку. Дон Рикардо посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что они одни. В спящей деревне мерцали огоньки, издалека доносилось журчанье разговоров между их спутниками – они искали место для лошадей. И тогда епископ обернулся к Исабель и вернул ей поцелуй. Он тут же попытался произнести какие-то слова, но девушка губами заставила его замолчать, обвила его шею руками, и они слились в бесконечном объятии. Исабель захлестнул ужас от того, что ее мечты, начавшиеся в кафедральном соборе, обернулись реальностью, но вместе с тем она ощущала глубокое наслаждение, вдыхая его запах и осознавая, что мужчина, которого она боготворит, надежно поддерживает ее, а его руки ласково гладят ее спину. Когда поцелуй закончился, прелат продолжал удерживать ее за запястья, словно не желая отпускать. Исабель попыталась высвободиться, хотя в душе она мечтала так и стоять, прижавшись к нему и чувствуя тепло его тела. Когда епископ отпустил ее, девушка дрожащими руками попыталась привести в порядок волосы.

– Нам пора, – промолвил он.

– То, что мы сделали, – это неправильно, – сказала Исабель.

– Да, неправильно, – откликнулся он, понурив голову.

До деревни они ехали в неловком молчании, не зная, что сказать друг другу. Исабель и епископ отводили взгляд и принужденно улыбались. Девушку охватил стыд. Они походили на двух незнакомцев, заблудившихся в ночи.

– Знаешь, ты очень красива, – произнес он на прощание.

И тогда Исабель пристально посмотрела на него. До конца своих дней она потом себя спрашивала, как в тот момент ей достало смелости вновь обнять его. Случайно задев, она смахнула на землю пилеолус – головной убор епископа, символ его посвящения Богу. Прелат увлек Исабель в находившиеся неподалеку развалины корраля[78]. Там, среди пальм, глициний с алыми колокольчиками, белых соцветий жимолости, мягких трав и лиан они отдались друг другу, испытывая глухой страх от того, что они совершают; это чувство становилось острее от невнятного шепота ветра, дующего с гор, их собственных вздохов восторга, приглушенных стонов и далекого смеха людей в деревне. Исабель снова стала деревенской девчонкой: она, как в детстве, каталась по земле, приминая траву. Там, над ароматом мха и цветов, властвовал запах человека, запах любви, когда епископ целовал ее шею и зарывался лицом в блестящую гриву волос, опьяненный благоуханием влюбленной женщины. Исабель уже не была прежней робкой и покорной девушкой, потерявшей невинность в выкинутом на сушу корабле близ Башни Геркулеса. Она превратилась в женщину, которая решила прожить свою страсть до самого конца, прекрасно зная, что их любовь запретна и проклята; жизнь ничего не дает просто так, и Исабель понимала, что за это мгновение придется расплачиваться.

В своей комнате в монастыре Хочильтепека в ту ночь Исабель смотрела тревожный сон о странной любви; окруженный лошадьми, ей привиделся дон Рикардо, и она чувствовала исходящий от него жар. Исабель проснулась, охваченная страхом. Разве тот факт, что они преступили законы церкви, не обречет их обоих на вечные муки? Что она наделала! Как позволила себе так низко пасть! Она понимала, что уже поздно бороться со снедавшим ее желанием. К совершению этого непредумышленного греха ее толкнуло собственное сердце, измученное памятью о былой несчастной любви и тосковавшее по близкому человеку. В ее глазах, как Бог царит на небесах, так и епископ безраздельно царит в ее сердце. Ей казалось несправедливым, что религия – непреодолимая преграда, разделяющая их и обрекающая на одиночество. Исабель позволила себе поддаться полету воображения и грезила наяву, что он вовсе не епископ и не священник, он даже не слишком истовый прихожанин, а просто обычный человек. И Исабель спрашивала себя: «Будь так, он бы выбрал меня?» Это были вопросы, не имеющие ответа, но они помогали не думать о трагической реальности: она не знала, как изгнать его образ из головы и из сердца.

Как обычно, отвлечься от навязчивых черных мыслей помогла работа. Занимаясь организацией прививок в Хочильтепеке, Исабель сумела усыпить свою совесть и стыд за вчерашнее; она беседовала с людьми, записывала данные, проверяла флаконы с вакциной, осматривала детей… И постепенно острая тоска сменилась легкой ноющей болью, едва заметным оцепенением, позволившим ей забыть о том, что она еще молода и что за всю жизнь ей довелось наслаждаться любовью лишь кратчайший миг.

Дон Рикардо, в расшитой серебром рясе и сутане, походил на тень. Телом он присутствовал на заседании местного Совета по вакцинации, собравшегося в ратуше, но мысли его витали далеко, в том уголке памяти, где он нарушил свои обеты, которые до тех пор полагал священными и нерушимыми. Разве не давал он клятву Всевышнему, что лишь смерть помешает ему соблюдать их? Прелат считал свое поведение недостойным и горько раскаивался. Он презирал себя за то, что оказался слишком слаб, чтобы обуздать свои чувства, и провел большую часть дня в молитвах, распростершись на холодном каменном полу церкви. Он без устали твердил, что он священник, слуга Божий, который никогда не поддавался плотскому искушению… до вчерашнего дня. «Молю тебя о прощении, Боже», – повторял он, сжимая в руках измятый пилеолус: он не отважился надеть его, когда подобрал с земли. Каменная стена, возведенная за долгие годы воздержания, рухнула в один миг, когда Исабель коснулась губами его лица. Ему не с кем было поделиться своей тревогой. Не у кого было просить утешения; не оказалось рядом того, кто мог бы сказать ему, что один проступок не ведет к грозным переменам, а является следствием одиночества и отсутствия ласки, которой епископ с юности был обделен. Епископ никак не мог довериться ни одной из шести монахинь, состоявших при нем. Он нуждался в помощи, ему необходимо было восстановить силы, чтобы твердость духа возобладала над страстью, и никак не наоборот. Разрываясь между пылким чувством к Исабель и своим долгом перед церковью, прелат не видел ни проблеска света в конце туннеля.

70

Десятого января 1805 года Бенито Виверо и Эсканьо, капитан судна «Сан-Блас», по почте известил вице-короля Итурригарая, что капитан фрегата «Консепсьон», только что вернувшийся из Манилы, официально заверил его, что на Филиппинских островах вакцина до сих пор не появилась.

Именно на это и надеялся Бальмис. У вице-короля больше не оставалось предлога его задерживать; помимо того, чиновник получил из Мадрида предписание всемерно помогать Бальмису и снабжать его всем необходимым. Нехотя, стиснув зубы, Итурригарай приказал казначеям Министерства финансов Мехико выдать доктору средства на оплату дороги в Акапулько, на покупку тканей и пошив одежды для детей, на билеты в Манилу, а также на аванс в размере трехмесячного жалования каждому члену экспедиции. Затем Итурригарай, который уже слышать не мог о Бальмисе, публично заявил, что умывает руки. Он сообщил чиновникам казначейства, что отныне они сами обязаны следить за работой экспедиции, поскольку он уже не в состоянии уделять время этому вопросу, и попросил, чтобы его беспокоили только в том случае, если потребуется его высочайшее дозволение.

Но под конец вице-король не отказал себе в удовольствии сыграть последнюю шутку с Бальмисом: он велел Анхелю Креспо, капитану «Магеллана», немедленно выдвигаться в Акапулько и отплыть только с теми пассажирами, которые успеют добраться в порт. И не задерживаться ни дня. Следующего рейса Бальмису придется ждать полтора года. А к тому времени наверняка вакцина прибудет на острова, и отпадет всякая надобность в экспедиции.

Когда Бальмис узнал, что придется готовиться к плаванию в такой спешке, он погрузился в безысходное отчаяние. Еще не оправившись после болезни, он обратился к министру Кабальеро и живописал ему свою прискорбную ситуацию, поскольку он не имеет никакой возможности уложиться с подготовкой в такие сжатые сроки: «Вне всяческих сомнений, этот вице-король изобрел благопристойный способ помешать моему путешествию на Филиппины, которому и без того все это время чинил многочисленные препоны», – сетовал он в своем письме.

Но, несмотря на упадок духа, он не мог позволить противнику взять над собой верх. Его спутники также ощущали изнеможение от столь затянувшейся экспедиции; ее последний этап, масштабная прививочная кампания в Новой Испании, усугубила усталость, и вдобавок у многих обнаружились неполадки со здоровьем. Не наблюдалось и следа того воодушевления и той жизнерадостной бодрости, с какими экспедиция отчаливала из Ла-Коруньи. Одна мысль о грядущей одиссее, которая должна продлиться еще от года до полутора, давила на плечи, как могильная плита. Поэтому Бальмис вновь написал вице-королю с тем, чтобы тот, в свою очередь, приказал Анхелю Креспо выделить экспедиции одного или двух дополнительных санитаров. Итурригарай тут же ответил, что не располагает полномочиями, чтобы просить об этом капитана «Магеллана». Был ли Бальмис настолько наивен, чтобы обращаться за помощью к своему недругу? В действительности он чувствовал такую усталость, что попросту хотел оттянуть время, заставив вице-короля вникать в его проблемы. Ему недоставало стержня в организации путешествия, человека, который в любой сложной обстановке всегда таскал для него каштаны из огня. Ему недоставало Исабель.

Высокочтимая Исабель!

Обращаюсь к Вам в силу неотложной необходимости, чтобы просить о содействии в продолжении нашего странствия. По причине необычайной спешки – по злой воле нашего вице-короля – нам нужно заготовить одежду для двадцати шести детей, обновить аптечки, найти еще одного ребенка в Королевском приюте, чтобы тот доставил вакцинный препарат до порта отправления. У меня есть деньги, чтобы оплатить Ваш труд, но нет сил, чтобы в одиночку приступить к этому новому этапу. Молю Вас только о том, чтобы Вы помогли нам в срок добраться до Акапулько. Как только мы отчалим, Вы сможете вернуться к своей работе в больнице Пуэблы и продолжать заботиться о своем сыне и Кандидо.

Этот вопль о помощи произвел на Исабель безотрадное впечатление. Бальмис отнюдь не был человеком, который любит выставлять напоказ свою слабость, скорее, наоборот. Дрожа, она перечитала письмо несколько раз; эти строки затрагивали самые чувствительные струны ее души. После возвращения из Хочильтепека она больше не видела епископа, словно он превратился в сон: прелат не приходил в больницу, как прежде, не заглядывал в монастырь, чтобы побеседовать с ней, – знак, который Исабель истолковала как его глубокое раскаяние в случившемся. И это доставляло ей страдания. Сама мысль о том, что из-за ее поведения этот Божий человек, который так ей помогал, сейчас терзается муками, захлестывала ее невыносимым чувством вины, напоминая о прошлом, – девчонка из низов, беспутная женщина, родившая сына вне брака. Поэтому Исабель, ни минуты не колеблясь, приняла предложение Бальмиса. Это был единственный выход их того тупика, в котором она находилась. Уехать в Мехико как можно раньше, следующим утром! Не прощаясь ни с кем, чтобы ее не пытались отговорить. Ее краткая встреча с доном Рикардо оказалась наполненной столь пронзительным чувством, что сейчас она ощущала опустошение. Нужно было отстраниться, взять время на раздумье, на то, чтобы остудить страсть. Как она могла полюбить человека, который любит только Бога? – спрашивала она, пытаясь убедить себя в безумной опрометчивости их отношений. Разлука поможет ему совладать с собой. С этой точки зрения письмо Бальмиса показалось ей знаком свыше: небеса давали им возможность совладать со страстью и вернуть жизнь в привычное русло. И уходить надо ей, он находится в своей епархии, на своей земле; он не может себе позволить исчезнуть.

У нее разрывалось сердце при мысли о том, что придется оставить позади жизнь в Пуэбле, где и она сама, и ее сын, и Кандидо были так счастливы. Она станет скучать по своей работе в больнице, заставляющей думать и принимать решения; в ее жизни не будет аромата сосен, пышных роз, георгинов и жимолости, не будет ожидания встречи в соборе и надежды поймать взгляд серых глаз прелата на заседаниях Совета по вакцинации, которые иногда проходили в епископском дворце. Но не время жаловаться или стараться остаться, поддавшись слабости, ибо в этом случае может пострадать самое важное: Исабель – прежде всего мать. Бенито и Кандидо должны продолжать обучение в Королевском колледже, оправдавшем все возложенные на него надежды. А она вернется к той основной задаче, которая привела ее сюда, – к экспедиции, благо она ее и не покидала. Исабель не только поможет Бальмису с приготовлениями, но и поедет с ним в Манилу, а потом вернется с новоиспанскими детьми, если на то будет воля Божья. В глубине души она чувствовала, что это – ее долг: завершить начатое, во что бы то ни стало. Экспедиция – это путь, предназначенный ей Создателем, а уж ему-то Исабель точно обязана всем. Ей представлялось это таким же кристально ясным, как прозрачная вода фонтанов Пуэблы. К тому моменту, когда она вернется, если вообще переживет путешествие, время погасит вулкан страстей. Возможно, впервые в жизни Исабель точно знала, как следует поступить, не испытывая ни малейших колебаний. Это было ее решением, только ее.

Ваше Преосвященство,

доктор Бальмис требует моего участия в составе Королевской филантропической экспедиции, которая на следующей неделе должна отправиться на Филиппинские острова. По некоторым причинам – сейчас неуместно их излагать – он незамедлительно нуждается в моей помощи в Мехико. Поэтому я решила отправиться в столицу дилижансом завтра на рассвете. Оставляю на Ваше попечение Бенито и Кандидо: благодаря Вашему великодушию они становятся образованными людьми. Не хотелось бы злоупотреблять Вашей добротой, но прошу Вас на то время, что меня не будет в Пуэбле, предоставить им комнату в школе, в режиме интерната, чтобы им не приходилось возвращаться каждый вечер в монастырь. Там им будет обеспечен хороший присмотр, а общение со сверстниками поможет справиться с тоской по матери, по крайней мере на первых порах. Если волей Божьей мне не суждено вернуться из этой поездки, я уверена, что дети находятся в наилучших руках из всех возможных, и Ваша Светлость сумеет наставить их на путь истины и добродетели…

Исабель прощалась с епископом, сохраняя дистанцию и придав письму официальный тон. Нельзя было рисковать – на тот случай, если письмо попадет в чужие руки и какой-нибудь излишне любопытный посредник сунет в него нос. Она не сомневалась, что прелат умеет читать между строк и поймет причины, заставляющие ее исполнить долг до конца. Он и сам был рабом своего долга.

Собирая дорожную сумку в темноте монастыря, Исабель пыталась представить себе реакцию епископа на письмо: она была уверена, что он испытает облегчение. И в глубине души останется ей благодарен. Когда пропел петух, Исабель на цыпочках зашла в комнату мальчиков и тихонько поцеловала сначала сына, а потом Кандидо, который тут же проснулся, испуганно глядя на нее.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего, все в порядке, спи…

– Ты уезжаешь, да?

Этот мальчик обладал невероятным нюхом, особой интуицией; он сразу чувствовал, что его опять собираются покинуть.

– Я уезжаю на несколько дней, но вернусь…

– А Бенито?

– Не волнуйся, он останется с тобой. Поскольку ты старше, я поручаю тебе присматривать за ним, обещаешь?

Кандидо кивнул.

– Подожди, – попросил он.

Мальчик встал с кровати и обнял Исабель; он долго не размыкал рук, в глубине души не желая отпускать ее.

– Все, давай, возвращайся в постель и спи.

– Но ты вернешься, да? Поклянись моими покойниками!

Исабель изобразила непристойный моряцкий жест, который так нравился мальчику: она скрестила пальцы и поцеловала их кончики. Когда Кандидо заснул, она взяла сумку и оставила письмо дежурной монахине у «торно» для подкидышей с просьбой передать его сеньору епископу. Исабель шагала по улицам Пуэблы; было холодно, и сердце ее сжималось.

На верхнем этаже своего дворца епископ маялся от бессонницы. Первые лучи рассвета застали его у окна спальни, откуда он наблюдал, как из города выезжает дилижанс и, как обычно, медленно огибает холм, чтобы выбраться на тракт. Он не мог и вообразить, что дилижанс увозит Исабель, виновницу его ночного бдения.

71

Исабель не сразу узнала Бальмиса. Он исхудал, брови казались особенно кустистыми на фоне сероватой кожи, лоб избороздили морщины, а поредевшие волосы стояли дыбом. При появлении Исабель лицо доктора осветилось улыбкой, по которой стало все ясно. Теперь он не сомневался: они попадут в Акапулько к назначенному сроку.

– Слава Богу, что вы так быстро приехали, Исабель… – произнес Бальмис, нервно моргая в знак приветствия.

Доктор крепко обнял ее. С Бальмисом девушка никогда не понимала, невинны эти объятия или скрывают нечто большее. Но на этот раз он не пытался ее удерживать, когда она отстранилась. Бальмис просто выражал таким образом свою благодарность.

– Вы нашли человека для ухода за детьми на время путешествия? – поинтересовалась Исабель.

– Такого, как вы, – нет. В конце концов, найму еще несколько санитаров.

– Тогда с ними поеду я.

– В Манилу?

– Да.

– Это замечательная новость!

Возникла пауза, Исабель с грустным видом рассеянно смотрела в окно.

– Уж лучше море, – прошептала она.

– Простите?

Исабель пожала плечами.

– Ничего, это я так.

Бальмис окинул ее внимательным взглядом.

– Что-то случилось в Пуэбле? Ваш сын?..

– У Бенито и Кандидо все в порядке, они на попечении епископа. Я приехала потому… Я считаю своим долгом помочь вам на этом последнем отрезке пути. Надо заканчивать то, что начали, не так ли?

Исабель посмотрела на комнату, заваленную медицинским оборудованием, рулонами ткани, картами, бухтами веревок, ящиками и баулами. Надо приниматься за работу, надо забыть о себе.

Присутствие Исабель воодушевило всех участников экспедиции. Действительно, она была той самой недостающей деталью, чтобы все дело стронулось с места. За один день она переоборудовала дом в швейную мастерскую и наняла десяток портных и швей для изготовления детской одежды. Посменная работа шла круглосуточно. Сам Бальмис принялся сооружать большие сумки, чтобы перевозить малышей на мулах.

Исабель отправилась в приют, чтобы выбрать ребенка, которому привьют вакцину, чтобы доставить лимфу в Акапулько. Сразу же у порога сестра-хозяйка сообщила ей, что на днях скончался Томас Мелитон. Маленький Томас, с оттопыренными ушами и полным любопытства взглядом; он научился плеваться лучше любого взрослого, был единственным, кто в минуту страха звал Исабель мамой, это он так вопил от ужаса перед вакциной, что перебудил весь корабль, это ему только что исполнилось четыре года… Исабель пришлось закрыться в кабинете капеллана, чтобы не попасться на глаза другим детям. Она рыдала так безудержно, что вскоре начались судороги. Когда девушка с трудом успокоилась, ее пробили озноб и дрожь. Воспоминания накатывали одно за другим; пришло на память, как стойко держался малыш во время прививки, когда они подплывали к Кубе.

– Мне было совсем не больно, – похвастался он с гордостью.

Последнее, что Исабель смогла для него сделать, – это перевести его в женское отделение в приюте, «ничтожно мало», – подумала она, снедаемая чувством вины.

– Однажды в приют пришла одна бедная дама и усыновила Херонимо, лучшего друга Томаса, – рассказывала сестра-хозяйка. – Он остался один и очень переживал. Все надеялся, что за ним тоже кто-нибудь придет, да вот не случилось… Два месяца назад он проснулся с температурой, его знобило, а за ушами появились красные точки. Ах, сеньора, мы подумали, что это оспа, что вакцина на него не подействовала! Но нет, сеньора, это оказалась корь.

Бедняки из богадельни, а с ними двадцать шесть мексиканских детей, ждущие своего путешествия на Филиппины, проводили тело маленького Томаса до нового кладбища, недавно построенного за городской чертой, как и советовал Бальмис в своем докладе вице-королю, в качестве меры общественного здравоохранения.

Исабель, прежде чем вернуться в дом-мастерскую, попросила, чтобы ее отвели положить цветы к могиле ребенка. Она пребывала в отчаянии: Томас на какое-то время стал еще одним ее сыном. Между ними установилась такая прочная связь, что теперь, когда смерть забрала его, Исабель ощущала растерянность и неуверенность.

Она обвиняла в смерти Томаса Мелитона продажность и коррупцию нерадивых вассалов короля: именно они продолжали держать детей в пагубной атмосфере этого приходящего в упадок приюта. «Когда вице-король собирался выполнить свое обещание и перевести мальчиков в Патриотическую школу?» – спросила Исабель, глядя на Бальмиса покрасневшими от слез глазами. Доктор пожал плечами, не зная, что ответить. Он тоже впал в уныние, его мучили угрызения совести. Бальмис вспоминал этого малыша, веселого и вежливого, из тех, кто никогда не создает проблем. Ребенок умер вдали от родной Испании, и причиной тому стало невыполненное обещание правительства его собственного королевства. «Какой позор!» – размышлял доктор, трудясь над седельными сумками, в которых маленьким мексиканцам предстояло преодолеть триста километров пути до Акапулько.

Восемнадцатого января 1805 года караван из тридцати лошадей и дюжины мулов с грузом выдвинулся из Мехико в сторону Атлантического океана. Дети ехали в седельных сумках, по одному с каждой стороны. Когда путешественники добрались до вершины южного хребта Сьерра-Мадре, перед ними открылся великолепный вид на живописную бухту Акапулько, обрамленную тамариндами, гуайявами, миндальными и манговыми деревьями. Единственный естественный глубоководный порт на западном побережье Северной Америки, Акапулько был основан как верфь: здесь строились корабли, помогавшие Франсиско Писарро в завоевании Перу, и суда экспедиции Кортеса, открывшей острова в Калифорнийском заливе, которые изобиловали жемчугом, а также корабли Легаспи[79], открывшего Филиппины и провозгласившего их владениями короля; таким образом, замкнулся круг завоеваний империи, где никогда не заходит солнце.

Посреди бирюзовых вод на рейде стоял «Магеллан». Привлекали внимание его характерные носовая и кормовая надстройки, а также большая по сравнению с другими судами ширина.

– Он станет нашим домом на ближайшие месяцы, – сообщила Исабель детям.

«Или нашей могилой», – прибавила она про себя. Известный как один из манильских галеонов, он осуществлял самые длительные в истории мореплавания рейсы на Филиппины и обратно; маршрут длился полтора года и пользовался дурной славой из-за повышенного риска и многочисленных опасностей. Издалека судно казалось огромным замком посреди моря.

Несмотря на свою доблестную историю, Акапулько представлял собой городишко с несколькими кривыми улочками, петлявшими вокруг форта Сан-Диего: эта крепость была в свое время воздвигнута для защиты от английских пиратов. Жизнь в городе текла благостно и однообразно, за исключением двух месяцев в году, когда приходили и уходили корабли из Китая и Перу. Тогда жители, в основном, негры и мулаты, стряхивали сонное оцепенение и смотрели, как их захолустная деревня превращается в прославленную на весь мир ярмарку. Сейчас на улицах Акапулько участников Королевской филантропической экспедиции окружали путешественники из Азии и Перу, торговцы золотом и серебром, купцы, привлеченные восточными шелками, жемчугом, специями, лакированными шкатулками, рисом и фарфором; в обмен предлагалось серебро, кукуруза, мексиканские томаты и перец чили. Китайцы в своих паланкинах с трудом прокладывали дорогу в толпе индейцев из Анд в их сомбреро с высокой тульей, монахов всех возможных орденов, туземцев с целебными травами, солдат, моряков, носильщиков, проституток, знахарей, шарлатанов и фокусников.

Пока Исабель с детьми устраивалась в просторном особняке начальника порта, Бальмис отправился прямиком к капитану Анхелю Креспо, чтобы обсудить стоимость проезда. Капитан обнаружился в местном притоне: он сидел на полу, привалившись к стенке, со стаканом пульке в руках.

– Я боялся, что не успею вовремя… Почему вы так срочно объявили дату отправления?

– Потому что галеон всегда переполнен, а так нам не приходится отказывать тем, кто опоздает, – он сплюнул на пол и продолжил. – Уведомляю вас, что мы задержимся на три дня, потому что я жду группу монахов-капуцинов из Гватемалы.

– Ладно, у нас останется время для вакцинации.

Бальмис рассказал капитану о жестоких испытаниях, выпавших на долю детей во время путешествия через Атлантику, и попросил, чтобы новомексиканских ребят, которые должны транспортировать вакцину на филиппинский архипелаг, разместили с максимально возможным удобством.

– Я же сказал – галеон набит под завязку.

– Но у нас есть преимущества, согласно прямому указанию Его Величества.

– Я подчиняюсь только вице-королю, он мой начальник.

– Да, я знаю. Сначала вы охотно согласились, а потом сказали, что без разрешения вице-короля ничем не можете помочь.

– Ну, мочь-то я могу…

Тут Бальмис начал сердиться.

– Ладно, сколько стоит билет?

– Пятьсот песо на человека.

От этой невообразимой суммы Бальмис потерял дар речи.

– Вы не можете брать с детей столько же, сколько с взрослых.

– Отчего же? Места они занимают столько же, а едят, скажу я вам, даже больше, потому что растут.

– Нет, это невозможно, то, сколько вы просите, – это… чудовищно!

– Такова цена. Никто не заставляет вас садиться на корабль.

«Он из того же теста, что и Итурригарай, – сказал себе Бальмис. – Такой же циничный негодяй».

– Вы должны дать мне скидку на детские билеты, в противном случае…

– Возвращайтесь завтра, – оборвал его Креспо, – я посмотрю, что можно сделать, если останутся места.

На следующий день Бальмис перестал торговаться, когда Креспо согласился снизить цену билета на одного ребенка до трехсот песо. К своему величайшему неудовольствию, Бальмис заплатил одиннадцать тысяч триста песо – целое состояние, но другого выхода не было. Он чувствовал себя обманутым, поскольку не сомневался, что изрядная доля этих денег осядет в карманах вице-короля.

За три дня до отправления галеона пришло последнее письмо от Итурригарая: он велел взять с собой на борт всю экспедиционную команду с тем, чтобы с Филиппин прямиком плыть в Европу. Сообщалось, что королевская казна не сможет покрыть расходы на их возвращение в Мехико. Если Бальмису заблагорассудится ехать в Новую Испанию, придется делать это за свой счет. Таково было «официальное напутствие» Бальмису – ни намека на признание его заслуг, ни малейшей благодарности. Вице-король приказывал ему покинуть королевство и не возвращаться.

Доктор уже привык к издевательствам со стороны вице-короля, привык получать пинки от верховной власти. Но этот последний удар оказался особенно чувствительным, ибо пришелся в больное место.

– В Маниле мы окончательно распрощаемся, – сказал доктор Исабель. – Вы вернетесь с новоиспанскими детьми к своему сыну. Я же отправлюсь в Испанию из какого-нибудь китайского порта.

Сердце Бальмиса сжалось. Врагу удалось разрушить его мечту – наивную и безумную, – что они вместе с Исабель приедут в Испанию и разделят лавры экспедиции.

Экспедиция погрузилась на борт «Магеллана» седьмого февраля 1805 года, но полный штиль задержал отход судна. Запершись в своей каюте, Бальмис провел весь день в одиночестве, оглядываясь назад, размышляя и подводя итоги путешествия. Несмотря на разочарования, унижения со стороны вице-короля, бесчувственность капитана и столкновения с продажными королевскими чиновниками, он мог гордиться результатами своего труда в Новой Испании. Менее чем за семь месяцев доктор и его помощники посетили основные города и множество деревень вице-королевства. Благодаря их усилиям начала развиваться сеть бесплатных больниц под патронатом гражданских и религиозных властей, а также появилось множество врачей, хорошо обученных как процедуре вакцинации, так и способам сохранения вакцинного препарата. Система связанных между собой местных организаций обеспечивала постоянное поддержание вакцинной цепочки носителей лимфы. Сколько же человек он успел привить? Пятьдесят тысяч, сто? Какая разница… Главное – это то, что на этой земле осталась стабильная инфраструктура: местные Советы по вакцинации, центральная сеть, медицинские помещения для прививок. «Без сомнения, мы претерпели много невзгод в эту последнюю поездку, здоровье многих участников пошатнулось после перенесенных бедствий, – писал Бальмис министру Кабальеро на борту «Магеллана» за день до отправления. – Мне недостает слов, чтобы превознести заслуги всех членов экспедиции, и среди них особого упоминания заслуживает начальница приюта Исабель Сендаль. Ее отличает самоотверженность в исполнении своего долга, любовь и нежность к детям, ко всем и каждому из них она относится как к родным; с беспримерным мужеством она сопровождает экспедицию на Филиппины, чтобы не терять малышей из вида, в то время как ее собственный сын и Кандидо остаются в Пуэбле на попечении епископа». Заканчивал он письмо следующей просьбой: «дабы подтвердить перед народом мою роль в организации этого предприятия, а также ради признания заслуг перед Короной и укрепления моего авторитета, ходатайствую о вручении мне ордена Карла III; засвидетельствовать доказательства, точнее, почетные достижения, может Совет по делам Индий». Просьба его не была удовлетворена, скорее всего, из-за доклада вице-короля, в котором Итурригарай постарался уклониться от ответственности, выставив Бальмиса жертвой собственных «капризов и самоуправства».

72

Пока дети с исследовательским пылом носились по судну, Исабель устроилась в своей каюте – на этот раз ей удалось заполучить отдельную – и начала писать. Она боялась погибнуть в этом плавании, и ее уже не влекло неведомое, как при отъезде из Ла-Коруньи. Перспектива провести долгое время на борту воспринималась как наказание, как еще одно схождение в ад. Но Исабель была готова к этому во искупление своих грехов, хотя всегдашняя бодрость духа ей изменила. Поскольку ей не с кем было поделиться и некому открыть свою сердечную тайну, она решилась до отхода судна довериться старому другу, тому, кому она задолжала ответное письмо: «Пользуюсь коротким пребыванием в Акапулько, откуда ходят почтовые корабли в Перу, чтобы написать Вам и выразить свои самые искренние пожелания выздоровления, – обращалась она к Сальвани. – На днях мы отправляемся на Филиппинские острова. Это долгое и опасное путешествие, и, если Богу будет угодно сохранить мою жизнь, через несколько месяцев я вернусь в Пуэблу к своему сыну: он остался на попечении епископа. Вы были правы, говоря, что человек считает, будто выиграл, когда одерживает победу, но затем всегда начинается новое сражение. Битва, которую веду я, проиграна заранее. Но сердцу неведомы триумфы и поражения. Поэтому я и отправляюсь на другой конец света. Делюсь с Вами этим признанием в силу дружбы, связывающей меня и Вас, – человека самого удивительного и дорогого мне в этой экспедиции. От души желаю Вам величайших успехов, – уверена, Вы их уже достигли! – и пусть в конце пути Вам удастся обрести долгожданное здоровье и вожделенный покой. Тем временем я последую Вашему совету: приму вызов, отброшу сомнения и буду двигаться вперед, преодолевая одно препятствие за другим, хотя порой это и кажется невозможным…»

Это письмо казалось туманным и вместе с тем кристально ясным, но в руки Сальвани оно попало долгое время спустя, когда он блестяще завершил тяжелейшие прививочные рейды в Андах, вписав незабываемые страницы в историю. Городские власти Пуно, Оруро и Ла-Паса выразили доктору восхищенную благодарность за труд и ходатайствовали о присуждении ему звания почетного рехидора. В отличие от Бальмиса, Сальвани проявлял больший интерес к индейскому населению, считая его гостеприимным и заботливым; продвигался он медленно, причем не только из-за сложного рельефа, но и потому, что посвящал много времени изучению туземных поселений, их обычаев и образа жизни.

Письмо застало его в Ла-Пасе, первом городе Королевской аудиенсии[80] Чаркас, в вице-королевстве Буэнос-Айрес, на высоте трех тысяч шестисот метров над уровнем моря. Он со всем рвением стремился в этот город, вопреки рекомендациям врача из Арекипы, который лечил его от хронической болезни легких. Доктор предупреждал, что коль скоро радикальное исцеление от такого серьезного недуга невозможно, то путешествие в горы окажется слишком трудным и рискованным. Но Сальвани пренебрег советами медика и продолжил свое странствие, пересекая долины, горные хребты и реки, терпя солнечные ожоги, дожди и снега, а также перепады температур, что повлекло за собой сильнейшие ревматические атаки. Помимо того, по прибытии в Ла-Пас из-за горной болезни у него опять развилось кровохарканье. Он всегда держал под рукой подаренный Исабель алый платок; он и сейчас сжимал его, читая письмо. Сальвани изо всех сил старался не поддаваться эмоциям. Он понял, хотя это и не звучало открыто, что Исабель страдает от любви, к которой он не имеет никакого отношения. Какой наивной ему теперь казалась выстраданная мечта о том, как они вместе с Исабель поселятся в каком-нибудь солнечном уголке с сухим климатом и начнут лечить людей… Время представлялось ему гигантской волной, которая смывает все – здоровье, любовь и, как сейчас, последние надежды. Письмо заставило его вернуться к реальности: он болен, одинок и бессилен перед враждебной силой природы, но стремится выполнить непосильную задачу – спасти целый континент от библейского мора.

После прочтения письма он почувствовал себя хуже, потерял аппетит и в конце концов был вынужден вызвать врача.

– Вы жалуетесь на перемежающуюся лихорадку, круп, а что еще?

– Боль в груди. И вот здесь, – Сальвани указал на сердце.

Врач прослушал его:

– Это сердце.

– Вот оно и болит.

– Ну-ка, давайте попробуем отделить ложные симптомы от настоящих…

– Все настоящие, доктор.

– Я не ставлю под сомнение вашу искренность, Боже упаси, но вы как медик знаете, что некоторые симптомы вызваны скорее упадком духа, нежели болезнью… Лихорадка, скорее всего, обусловлена малярией.

– Да, а круп – дифтерией.

– А боль в груди – чахоткой. Но сердце бьется ровно, – заключил врач, снимая трубку и кладя ее на стол.

– Но все-таки мне больно.

– Наверное, виной тому переутомление и общее истощение.

– Наверное.

Причиной боли стало чувство безысходного одиночества, захлестнувшее его после чтения письма, но этого он врачу сообщить никак не мог.

В действительности Сальвани отдавал себе отчет в том, что впереди лежит еще огромная неохваченная территория, что сам он не в состоянии ни продолжать путешествие, ни вернуться в Испанию. Он находился в тупике. Единственным доступным решением было получить должность в Америке, выбрать себе место с умеренным и здоровым климатом, при этом относительно сухим, и доживать остаток дней в одиночестве, но с достоинством, полностью оборвав связь с Филантропической экспедицией. Вдобавок к тому, что на реке Магдалена он ослеп на один глаз, в горах он вывихнул запястье, и оно потеряло подвижность.

– Теперь я могу только вакцинировать и писать, – говорил Сальвани.

Он обратился к министру Хосе Кабальеро, прося удовлетворить его ходатайство в связи с тем, что слишком болен для того, чтобы возвращаться в Испанию. Но ответа не последовало. Сальвани решил, что власти, встревоженные стремительно ухудшавшейся политической обстановкой и грозящим вторжением Наполеона, сочли его просьбу не заслуживающей внимания. Однако он продолжал отправлять послания, все более и более безнадежные, настойчиво требуя, чтобы монархия назначила его на какой-нибудь ответственный пост, который позволит ему восстановить здоровье и устроить свою жизнь.

Но что же делать, пока Мадрид не удостаивает его ответом? Что делать, если он откажется от работы в экспедиции? Перестать получать положенное жалование и медленно умирать с голоду в каком-нибудь городе на Андском плато? Спуститься на побережье и вымолить себе должность в университете Лимы? Несколько дней Сальвани обдумывал сложившуюся ситуацию. Было ясно, что невозможно и дальше игнорировать недуг. Сколько ему осталось жить? Неделю, год, два, десять? Ему уже столько раз удавалось оправиться после очередного приступа, что он привык уживаться с болезнью, как с капризной и суровой подругой, которая в самый последний момент всегда прощает его. Он не сомневался, что после нового кризиса обязательно встанет на ноги. Жажда жизни, страстная увлеченность работой, безграничная любознательность и целеустремленность, подпитывающая сильный дух, – все это составляло стержень его существования и заставляло двигаться вперед. Но сейчас он задавал себе вопрос: «До каких пор это продлится? Не лучше ли продолжить деятельность по профилактике оспы, чем удалиться от мира и ждать смерти? Если уже развеялась мечта о новой встрече с Исабель, то какой смысл переезжать в солнечный сухой край? Не лучше ли идти до конца, погибнуть, спасая других, отдать свою жизнь во имя здоровья человечества?» Из Ла-Паса своей изувеченной рукой он написал в Испанию, уведомляя, что продолжит работу в экспедиции и собирается направиться в Буэнос-Айрес.

73

«Магеллан» отнюдь не был кораблем, специально оснащенным для работы экспедиции; он предназначался для пассажиров и был переполнен: военные, купцы, семьдесят пять монахов, Бальмис, шестеро его помощников, больше двадцати детей и команда. В трюмах громоздились горы разномастных тюков и штабели ящиков – в первую очередь, серебро от продажи восточных товаров, еще серебро для выплаты жалования чиновникам на островах, золото в слитках, чеканная монета, кармин из Оахаки, какао, кофе, ваниль, сахар, швейные иглы, мыло, игральные карты и сомбреро. Для размещения этого огромного груза пришлось потеснить пассажиров.

– Дети не смогут здесь спать, – заявила Исабель.

– Ничего не поделаешь, придется. Другого места нет. Приказ капитана.

Подобное закручивание гаек определенно имело целью лишний раз показать, насколько мало для властей значит экспедиция и ее самые уязвимые участники. Малышей заставили спать в кубрике рядом с пороховым погребом на корме нижней палубы, где обычно хранилось имущество боцмана. Место было неимоверно загаженным. Ни коек, ни гамаков им не предоставили, и Исабель как могла уложила их на полу; там они и спали – вповалку, перекатываясь и натыкаясь друг на друга во время качки. Порой кто-то из детей просыпался с воплем ужаса, потому что мимо него в поисках съестного пробегала огромная крыса.

– Детей кормят мясом коров, павших от болезни, – возмущалась Исабель.

– Не только детей, – посетовал Бальмис, – подозреваю, что и нас тоже. Но им дают фасоль, чечевицу, иногда перепадают сласти, так?

– Они терпят только потому, что слишком кроткие и безответные, а иногда их спасает милосердие пассажиров, которые делятся с ними галетами.

– Наша пища немногим лучше.

– И вы не собираетесь ничего предпринимать?

– Нет, конечно, собираюсь… – Бальмис замялся, пораженный воинственным тоном Исабель.

По правде, Бальмис устал сражаться с такими людьми, как вице-король или Креспо, раз за разом разбивать себе лоб об одну и ту же стену. У него кончились силы. Но Исабель, пылая негодованием, знала, как заставить его действовать.

– Вам известно, сколько заплатили за проезд пассажиры, занимающие каюты на корме на верхней палубе, самые лучшие?

– Больше, чем мы.

– Ошибаетесь. Намного меньше. Билет им обошелся в двести песо, и едут они в прекрасных условиях, а вы заплатили пятьсот за взрослого и – страшно подумать! – триста за ребенка, чтобы спать рядом с крысами! Это, это…

Исабель не находила слов. Бальмису редко доводилось видеть ее в подобной ярости.

– Кто вам это сказал?

– Монахи-капуцины. На корабле трудно что-то утаить.

– Я переговорю с Креспо.

Теперь и Бальмис разозлился. Он от природы отличался вспыльчивостью, и сейчас его доводило до исступления то, что никак не удается ускользнуть от длинных рук вице-короля, который, как подозревал Бальмис, спелся с Креспо. Доктор пронесся по палубе и обнаружил Креспо около каюты старпома, где он распекал матросов. Бальмис не дал капитану договорить, схватил за грудки и отвел в сторону, чтобы остальным не было слышно:

– Вы содрали с меня сумасшедшие деньги – одиннадцать тысяч триста песо! – на содержание экспедиции, а обращаетесь с нами хуже, чем с животными!

– Надеюсь, вы не жалуетесь на свою каюту…

– Я имею в виду детей. Мы же договаривались, что…

Креспо оборвал его.

– Доктор, вы вообще оказались на борту только благодаря моему заступничеству перед вице-королем: он не хотел перегружать судно. Вы должны благодарить меня, а не обливать грязью. Вице-король предупреждал меня о вашем высокомерии и дурных манерах, но знайте, что здесь командую я, – прорычал капитан, указывая на висящий на поясе пистолет.

Креспо привык сражаться с пиратами и не собирался дать себя запугать такому типу, как Бальмис; доктору ничего не оставалось, как уступить и набраться терпения.

Дети постепенно переставали казаться кроткими; долгое заточение на судне выявляло их худшие стороны. Если они не сидели на уроках с Исабель, то совались куда не следует и болтались под ногами у матросов, мешая им работать. Не было никакой возможности поддерживать спокойствие и тишину среди двадцати шести детей в течение дня. Перед отходом ко сну они отказывались забираться в свой отсек, причем имели на то вполне веские основания. По их словам, крысы стали гнушаться объедками:

– Теперь они кусают нас за ноги, пока мы спим, – пожаловался один из них. Поскольку детей нельзя было оставлять на открытой палубе, Исабель приходилось пускать в ход весь свой дар красноречия, чтобы убедить их пойти спать. На каком-то этапе ей стало труднее управляться с ними, чем некогда с галисийцами, потому что этих мальчиков растила и воспитывала не она, к тому же они не успели хорошенько ее узнать. Исабель не роптала; она думала о своем сыне и о судьбе, уготовившей ей такие испытания. Однажды Исабель заметила, что среди детей начался процесс спонтанной вакцинации: только что привитые малыши заражали своих товарищей. Она приспособила свою каюту для того, чтобы двое мальчиков-носителей вакцины спали вместе с ней и тем самым избегали контакта с остальными. Когда Исабель сообщила об этом Бальмису, тот вспыхнул от ярости.

– С этими хождениями туда-сюда по судну случайно заразилось семеро детей! – выкрикнул он капитану, застав его на палубе. – Это происшествие может погубить экспедицию! Детей нужно нормально разместить, чтобы можно было проветривать помещение, и это не прихоть, а суровая необходимость!

– Ну так поменяйтесь с ними, и пусть все врачи и санитары последуют вашему примеру. Потому что других мест нет.

– Я буду просить, чтобы вас заставили возместить ту наценку, которую вы с меня взяли!

Но Креспо уже его не слушал. Он отвернулся и начал раздавать приказы матросам:

– Лево на борт! Травить шкоты!

Бальмис нашел Исабель – та кипела от возмущения.

– Как всегда, детям приходится хуже всего, – почти кричала она.

– Если случится что-то непредвиденное и плавание затянется, мы останемся без препарата… Это катастрофа.

– Не убивайтесь раньше времени. Но мне не хватает Педро дель Барко, вот он был настоящим капитаном, не то что этот мерзавец.

И снова Бальмис написал министру Кабальеро, рассказав о произошедшем; он не стал скрывать, что дети умерли бы от голода, если бы пассажиры не делились с ними своими запасами. В завершение он просил, чтобы ему возместили разницу, которую пришлось доплатить по требованию Креспо «за жалкие и унизительные условия проживания». Доктор собирался сразу же по приезде вручить копию этого послания губернатору Манилы.

Но губернатор Рафаэль Мария Агилар и Понсе де Леон не снизошел до того, чтобы встретить экспедицию, когда пятнадцатого апреля 1805 года «Магеллан» бросил якорь в Манильской бухте; плавание продлилось меньше запланированного срока благодаря попутным ветрам. Губернатора, находящегося в подчинении у Итурригарая, заранее известили о вздорном характере испанского медика. Слава человека вспыльчивого опережала его… и вредила ему. Бальмису пришлось самому искать встречи с чиновником в его дворце. Первым делом доктор потребовал вмешательства губернатора, чтобы капитан вернул ему восемь тысяч шестьсот песо, которые Креспо содрал с него сверх обычной платы. Но чиновник оттягивал и оттягивал решение вопроса: он не испытывал ни малейшего желания ввязываться в эту историю, ему не хотелось портить отношения с могущественными купцами, и вообще, вокруг Манильского галеона было сосредоточено слишком много чужих интересов. А вот чего удалось добиться, так это разрешения приступить к вакцинации прямо на следующий день, сначала во дворце, а затем уже в городе.

74

Со времени отправления из Акапулько прошло более двух месяцев, и путешественников привели в восторг зеленые холмы, окружающие обнесенный крепостной стеной город, район Интрамурос, сердце Манилы, где жили и трудились королевские чиновники и состоятельные семейства; радовали взор тысячи пальм на белом песке побережья, каноэ туземцев – улыбающихся меднокожих людей, окруживших галеон; доставлял наслаждение и сам воздух, насыщенный запахом специй. Исабель была счастлива, что довезла всех детей живыми и здоровыми, но у нее душа ушла в пятки, когда она увидела дом, куда губернатор распорядился их поселить. Это была старая развалюха за пределами городской стены, на улице, походившей на тошнотворную помойку, неподалеку от китайских ворот Париан, в самой низкой и нездоровой части Манилы. В этом квартале китайцы, японцы и малайцы жили бок о бок с аборигенами и нищими испанскими поселенцами. Как же тосковала Исабель! И это не было ностальгией по родной Галисии, нет, она безумно скучала по сыну, по жизни в Пуэбле – земле, которая приняла ее и которую Исабель привыкла считать своей. Внезапно перспектива провести несколько месяцев в этом городе, столь отличном от всех, что она видела прежде, показалась ей невыносимой.

Настоятель собора дон Франсиско Диас Дурана и старший сержант гарнизона помогли экспедиции найти новое, более удобное, жилище: их перевели в монастырь в пределах крепостной стены; большая терраса под крышей из пальмовых листьев отлично подходила для общей спальни. Оттуда открывался вид на геометрически точное пересечение улиц, разбивающих город на квадраты, – типичная планировка, которую испанцы использовали при возведении большинства городов в Америке, – на высокие башни, гигантских размеров форт, ощетинившийся пушками, великолепный собор и церкви поменьше, частные и общественные дворцы и особняки, площади и больницы, Папский и Королевский университет Санто-Томас, первый в Азии. До путешественников доносились крики торговцев, обрывки разговоров на непонятном языке и грохот тележек по мостовой. Интрамурос представлял собой центр администрации, образования и торговли Филиппин и вместе с тем олицетворял мощь королевской власти.

Шестнадцатого апреля, на следующий день после прибытия, Бальмис прямо во дворце губернатора сделал прививки пятерым его отпрыскам. Доктор нехотя согласился на эти условия, поскольку, по его мнению, значительно больший эффект вакцинация возымела бы в каком-нибудь общественном месте. Но губернатор стоял насмерть: в его привычки вовсе не входило общение с простым народом. Бальмис, уже смирившийся с прохладным отношением властей, если не с открытым противостоянием, вынужден был уступить. Затем настоятель выделил ему помещение в университетском ректорате, и экспедиция развернула прививочную кампанию для населения. Даже без конкретной поддержки губернатора и епископа – они полагали, что эта процедура бесполезна, – успех вакцинации в Маниле был очевидным, незамедлительным и долгосрочным.

За четыре последующих месяца прививку получили девять тысяч человек. Участникам группы приходилось работать посменно, потому что всегда кто-то болел. Исабель подхватила дизентерию, уложившую ее в постель на две недели. Монахини ухаживали как за ней, так и за детьми. Жаркий и нездоровый тропический климат, а равно и тучи москитов собирали свою дань. По окончании работы в Маниле Бальмис отправил своего племянника, санитара Франсиско Пастора, и санитара Ортегу в поездку по близлежащим островам – там оспа нанесла чудовищный урон. На юге, на Висайском архипелаге, с ними произошел удивительный и трогательный случай. Местное население воевало с испанцами с самого начала конкисты, но при появлении Франсиско Пастора и Ортеги повстанцы, узнав, что те посланы королем ради сохранения их здоровья и жизни, сложили оружие. Приезд экспедиции случился как нельзя более кстати: островитян косила самая суровая эпидемия, какую они когда-либо знали.

Едва Бальмис закончил составлять регламент поддержания вакцинной цепочки в Маниле, как снова заболел, словно его организм отказывался служить по завершении основной миссии. Измученный хроническим кровавым поносом и лихорадкой, Бальмис провел несколько дней между жизнью и смертью. В горячечном бреду он вел бессвязные речи о былых битвах за организацию и снабжение экспедиции, о разочарованиях, постигших его в Пуэрто-Рико и Новой Испании, о подстроенной капитаном Креспо ловушке… Исабель каждый день с утра до вечера сидела у постели больного в одной из комнат ректората, куда определили Бальмиса. Для него Исабель была лучшей и самой опытной сиделкой, какую только возможно представить. Она старалась успокоить его, говоря, что работа продолжается силами санитаров и фельдшеров; она обтирала ему лоб полотенцем, смоченным отваром ромашки, пока не появлялся лечащий врач и не пускал больному кровь или не ставил клизму с настоем опия. Но ни пиявки, ни лекарства, ни зелья не приносили желанного облегчения.

Бальмис настолько ослаб, что монашки потребовали священника, чтобы он соборовал страдальца. Но тут Исабель решительно воспротивилась, так как заподозрила, что причиной недуга стал упадок бойцовского духа Бальмиса. Они обогнули половину земного шара с горсткой детей во имя спасения тысяч жизней, и момент, когда начальник мог себе позволить сойти с дистанции, еще не настал. Опыт Исабель в обращении с больными подсказывал, что в душе его еще теплится пламя жизни. Следовало лишь ухаживать за ним, держать под рукой целительные листья гуайябы, поить крепким лимонадом с крахмалом, кормить бульоном со шпинатом и чесноком, молиться, ждать, чтобы он оправился от этой первой атаки старости, и не портить ему настроение, пугая смертью. Непреклонность Исабель удивила монашек – некоторые даже стали возмущаться, – потому что до того времени она держалась очень покладисто и сговорчиво.

И действительно, в течение мая Бальмис потихоньку начал возвращаться к жизни, как и предсказывала Исабель. Он набрался достаточно сил, чтобы вести недлинные беседы и строить планы на будущее. От него остались лишь кожа да кости, воспаленные глаза лихорадочно блестели, а дыхание со свистом вырывалось из груди. Стояло жаркое время года, и Исабель обмахивала Бальмиса веером, а доктор между тем растолковывал ей, как лучше организовать возвращение вместе с детьми в Мексику. Исабель отчаянно хотела вернуться, хотя ее и пугала мысль о плавании на галеоне.

– Вам не стоит беспокоиться, на обратном пути капитаном будет не Креспо, а другой человек, о котором мне очень хорошо отзывались. И доктор Гутьеррес поедет с вами.

Возникла пауза. Исабель смотрела в окно; ветер гнул пальмы, а нависшие хмурые тучи готовы были разразиться ливнем.

– А в Новой Испании вы собираетесь снова работать в больнице Пуэблы?

– Не знаю, – отвечала Исабель.

И это было правдой. Исабель не знала, как станет жить дальше. Все эти месяцы она размышляла о своем будущем и не видела выхода. С одной стороны, ей хотелось, чтобы сын продолжил учебу; с другой, она понимала, что не сможет остаться в Пуэбле. Путешествие не помогло ей забыть дона Рикардо, скорее, напротив. Исабель цеплялась за воспоминания, как тонущий хватается за проплывающую мимо доску. Она видела его в каждом из одетых в сутану прелатов, входящих в монастыри и церкви Интрамуроса. Утешением служила мысль, что, по крайней мере, ей посчастливилось изведать любовь, пусть и один раз в жизни; юношеское увлечение Бенито Велесом и платоническое чувство к Сальвани остались так далеко позади, что она уже не считала их проявлением подлинной страсти. За вспышку счастья, испытанную с епископом Пуэблы, ей приходится дорого платить сейчас, когда она осталась наедине с судьбой.

– Возвращайтесь в Испанию и получите свою долю славы, вы ее заслужили.

– В Ла-Корунью?

– Нет, в Мадрид; я смогу выхлопотать для вас хорошее жилье и работу в больнице. А Бенито и Кандидо продолжат учебу.

– В Испании я всегда буду считаться паршивой овцой.

– Нет. То, что вы совершили, полностью искупает ваш грех, я говорил вам сотни раз. Вы должны мне поверить.

Но красноречие Бальмиса ее не трогало. Как она может ему поверить, если он не знает ее тайны? Но слова доктора заставили ее задуматься. Бальмис так горячо настаивал, что в конце концов Исабель уступила:

– Мне нужно время, доктор. Может статься, я и поеду в Мадрид.

Чем больше Бальмис узнавал Исабель, тем в большее восхищение приходил. Он не сразу понял, что в ее лице он обрел великолепного друга, способного разделить его интересы и заботы; помимо того, она терпела перепады его настроения, деспотический характер, напористую манеру речи, несправедливость и маниакальную страсть к порядку. В своем эгоцентризме Бальмис полагал, будто Исабель ослеплена его величием и, в конечном итоге, ему удастся уговорить ее вернуться вместе с ним в Испанию.

– Вам следует подумать о смене климата, доктор, – посоветовала ему Исабель. – И это не терпит отлагательств. Вам нельзя надолго задерживаться в Маниле. Скоро начнутся муссоны, температура еще больше поднимется, а для вас это плохо.

– Этот климат никому не подходит. Я слышал, что на юге Китая воздух более сухой и прохладный. Я уеду, как только встану на ноги… Может, тамошняя местная медицина сотворит с моим здоровьем чудо – то, в чем наша наука бессильна.

Через четыре недели Бальмис почувствовал себя лучше и вновь обрел свой привычный оптимизм; теперь грядущая поездка в Китай уже представлялась ему отличным шансом распространить вакцину и даже продвинуть торговые и политические интересы Испании в азиатском регионе. Для достижения этих целей ему требовалось заполучить трех-четырех детей и немного денег из королевской казны. Бальмис обратился к губернатору за соответствующим разрешением, и тот с радостью предоставил его ipso facto[81]. Как в свое время Итурригарай мечтал о том, чтобы Бальмис побыстрее убрался из Мехико, так и правитель Манилы жаждал спровадить его из города. Отношения обострились, когда Бальмис стал настаивать, чтобы губернатор, который представлял интересы Министерства финансов монархии, вмешался в его спор с капитаном Креспо и потребовал вернуть восемь тысяч шестьсот песо, незаконно полученные им сверх стоимости билетов, а также чтобы чиновник выделил ему сумму на новый гардероб для мексиканских детей, ожидающих возвращения на родину. Агилар начал увиливать:

– Про это еще рано говорить, следующий галеон отправится только через несколько месяцев.

С этого момента они перестали общаться лично и в случае надобности лишь обменивались письмами, воспроизводя ту форму отношений, которая сложилась между Бальмисом и Итурригараем в Мексике. Они утонули в море посланий: Бальмис настаивал на удовлетворении своих просьб, считая их справедливыми и неотложными, а Агилар советовал ему обратиться к вышестоящим инстанциям, иными словами, к себе самому. Будучи единственным законным представителем верховной власти короля Испании на этих островах и, соответственно, обладая последним словом в решении административных вопросов, он решительно отказывался требовать у капитана Креспо возврата каких бы то ни было средств. Повторялся все тот же конфликт между посланцем короля, Бальмисом, и наместником короля, губернатором. Как уже вошло у него в привычку, перед отъездом из Манилы доктор написал письмо в метрополию с жалобами на Агилара, в первую очередь на то, что чиновник не приложил ни малейших усилий, чтобы публично рекомендовать вакцину и призвать население прививаться. Затем Бальмис перешел к нападкам на епископа и закончил послание следующими словами: «Единственное, что губернатор сделал полезного, – выдал мне паспорт для посещения Макао; оттуда я направлюсь в Кантон и далее в Европу, на обычном судне. Экспедицию я оставляю заботам моего помощника дона Антонио Гутьерреса и Исабель Сендаль; они вернутся в Мексику, а затем в Испанию». Губернатор наотрез отказался воспользоваться своей властью в поисках трех недостающих детей, сославшись на то, что это дело начальника экспедиции. Таким образом, не губернатор, а простой священник из прихода Санта-Крус помог найти троих юношей, чтобы доставить препарат в Китай. Перед отбытием Бальмис передал полномочия начальника Антонио Гутьерресу, посоветовав заказать все необходимое для обратной дороги, включая расходы на медикаменты и одежду для детей, а расходы адресовать королевской казне в Маниле. Исабель он поручил доставить двадцать шесть мексиканских детей вице-королю Итурригараю, чтобы тот вернул их в семьи.

Когда настал час прощания, все отправились провожать Бальмиса на маленький мол в порту. Пока китайские матросы грузили лодку, которая должна была отвезти Бальмиса и троих филиппинских подростков на фрегат «Дилигенсия», стоявший в бухте на рейде, Исабель не отходила от доктора.

– Не забывайте принимать свой рисовый отвар. Я положила вам в аптечку камфару: ее нужно смешать со спиртом и втирать в живот в случае приступа. И мелиссу для настоя. Вы ведь знаете, нужно много пить.

– Как же я буду без вас?

– Вы отлично справляетесь сами, доктор.

– Я хо… хочу поблагодарить вас, – прервал ее Бальмис, быстро моргая, – за то, что вы прогнали того священника…

– Какого священника? – изумилась Исабель.

– Ну, того, что приходил меня соборовать.

Исабель рассмеялась.

– Вас еще ждет много сражений!

Врач посмотрел на нее с нежностью – наверное, в первый раз.

– Вы считаете, что можно воевать в одиночку? Разве для этого нас не должно быть побольше?

Исабель в ответ только улыбнулась, а потом промолвила:

– Я тоже должна вас поблагодарить; никогда себе не прощу, если не скажу, а то вдруг мы больше не увидимся?

– Вам не за что меня благодарить, – отозвался Бальмис.

– Нет, доктор, есть за что. Благодаря вам я живу, и эта жизнь – моя собственная.

Бальмис махнул рукой, словно не придавая значения услышанному. Он и представления не имел, о какой жизни, полной страданий и тягот, ему толкует Исабель. Доктор помолчал, от волнения сильнее моргая и втягивая шею. Поднявшись на лодку, он обернулся к Исабель:

– Я тоже хочу кое-что вам сказать. – Он с трудом подбирал слова. – Хочу, чтобы вы знали… – Он смотрел ей прямо в глаза, часто мигая. – Хочу, чтобы вы знали: даже если вы исчезнете из моего поля зрения, в моих мыслях вы останетесь навсегда.

Исабель понимала, какое сверхъестественное усилие пришлось приложить Бальмису, чтобы произнести эти слова. Жизнь меняет всех, подумала она, и особенно тогда, когда она такая насыщенная и концентрированная, как в этом путешествии. Исабель уже не была прежней кроткой девушкой, она научилась стоять на своем, а Бальмис научился справляться со своими чувствами.

– Надеюсь увидеть вас в Мадриде, – добавил он, когда лодка отчалила.

– В следующем году, если будет на то Божья воля.

– Будет Божья воля, будет! – услышала она издалека крик Бальмиса и увидела, как он машет рукой.

Фрегат «Дилигенсия» покинул порт Манилы второго сентября 1805 года. Исабель долго стояла на причале и смотрела вдаль, пока судно не исчезло за горизонтом.

После приятного и спокойного недельного плавания фрегат приблизился к побережью португальской колонии Макао. Внезапно усилился встречный ветер, и судно не могло добраться до безопасной бухты. Море превратилось в сплошной бурлящий котел. За несколько секунд корабль оказался в центре тайфуна; бешеный ветер изодрал в клочья паруса и такелаж, разбил в щепки спасательные шлюпки, с корнем вырвал бизань-мачту и слизнул с палубы два десятка матросов, чьи тела тут же поглотило разбушевавшееся море. Запершись в своей каюте, Бальмис думал, что ему не суждено выжить, – это вопрос часов, а может, и минут, – что откроется течь и фрегат пойдет на дно. Но судно, без руля и без ветрил, продолжало дрейфовать. На этот раз Бальмис оценил иронию судьбы: он предпринял это плавание ради поправки пошатнувшегося здоровья, а сейчас смотрит в глаза самой смерти. «Это конец», – сказал он себе. Ему предстояло пополнить статистику пропавших без вести во время кораблекрушения на межокеанских рейсах. Внезапно вся та слава, которой он так жаждал по возвращении в Испанию и которой бесспорно заслуживал, показалась ему смехотворно ничтожной. За порогом жизни тщеславие неуместно. Чтобы побороть страх, он обратил свои мысли к Исабель и помолился, чтобы ее не постигла та же участь, когда она поплывет назад в Новую Испанию. Бальмис проклинал себя за то, что не сказал ей, как сильно в ней нуждается. Сейчас, с беспощадной ясностью – спутницей неминуемой гибели – он понимал, как сильно ее любит.

75

К тому времени, как Исабель вернулась в Акапулько, – после долгого, но вполне спокойного плавания, – прошло почти два года со дня ее отъезда. Два года она не видела сына и не имела от него известий. Как они встретятся сейчас, когда ему уже тринадцать? Не болел ли он в ее отсутствие, не грустил ли? А Кандидо, продолжает ли учиться? Передав двадцать шесть детей в Городской приют Мехико и препоручив их вице-королю, Исабель испытала гордость: она выполнила свою задачу, причем успешно, поскольку дети, все двадцать шесть, были доставлены в целости и сохранности. Затем она отправилась в Пуэблу. Подъезжая к городу и постепенно узнавая этот чистый и строгий пейзаж, стройные сосны и агавы, хрустальный воздух, такой прозрачный, что его хотелось пить, эти блеклые бурые краски, столь отличные от ядовитой зелени тропиков, Исабель почувствовала, что ее сердце забилось чаще. Невозможно было представить, что холод может оказаться таким приятным: тропическая липкая жара уже стояла ей поперек горла. Она ехала к сыну, возвращалась домой – туда, где осталось ее сердце.

Первым делом Исабель пошла в Королевский колледж и спросила у монаха на входе о Бенито; тот попросил ее подождать. «Если он сразу ничего мне не сказал, – подумала она, – значит, все в порядке». Затем ее мысли приняли другое направление: «Монах не пожелал со мной разговаривать, потому что пошел звать кого-то рангом повыше. Что-то случилось». Сердце Исабель готово было выпрыгнуть из груди. И тут в дверях появилась высокая нескладная фигура юноши, одетого в форму; на щеках его пробивался пушок, на лбу красовались прыщи, а взгляд казался таким же глубоким и темным, как у его матери. У него изменился не только голос, но и манера говорить. От былого хронического заикания не осталось и следа. Исабель уезжала от ребенка, а теперь перед ней стоял молодой, хорошо воспитанный мужчина.

– Мама, мамочка! – закричал он, бросаясь ей на грудь.

Они вдоволь наобнимались, нацеловались; Исабель ласково ощупывала и гладила мальчика, как любая испанская мать, и затем спросила о Кандидо.

– С ним все в порядке. Он уехал верхом с доном Рикардо, вернется завтра. Я тоже научился скакать верхом. Иногда дон Рикардо берет нас с собой, когда объезжает приходы.

Внезапно Исабель разрыдалась. Сын ничего не понимал:

– Мама, что с тобой?

– Я плачу, потому что рада… видеть тебя.

Она лила слезы счастья, потому что вдруг ее одиночество закончилось. Ее сын, дон Рикардо, Кандидо… Это была ее семья, и она сама составляла ее неотъемлемую часть. Все эти годы жизнь в Пуэбле протекала так спокойно и обыденно, что у Исабель это вызвало очередной прилив чувств: сама она все это время чувствовала себя беглецом, живя на краю пропасти и стараясь стереть из памяти и из сердца то, что стереть невозможно. Исабель Сендаль существовала, не зная, кто она, потому что не могла сравнить себя ни с одной известной ей женщиной. Ни бедная, ни богатая; ни благородная, ни крестьянка; ни образованная, ни невежда. Она одновременно могла считать себя галисийкой, испанкой и мексиканкой. Стала няней для детей, специалистом по вакцинации, сиделкой и санитаркой. Была врачом, хоть и не имела диплома. Мать семейства, хоть и на свой лад, который вовсе не поощрялся в ту эпоху. Хотелось ли ей чего-то иного? Выйти замуж, вести размеренную обычную жизнь испанской жены в Индиях? Или обещанной Бальмисом славы? Нет, единственное, о чем она мечтала, – это работать в больнице и жить вместе с Бенито и Кандидо. Она желала быть тем, чем была, – свободной женщиной, окруженной любовью. Одинокой по собственному выбору, а не по злой воле обстоятельств, как она полагала до сих пор.

Увидев епископа, скакавшего верхом в развевающейся сутане, она сразу же поняла в глубине своего сердца, что и он ее не забыл. Ни капельки не забыл. Рядом ехал Кандидо, вытянувшийся и худой, с глазами небесно-голубого цвета и неотразимой улыбкой. Завидев Исабель, он спрыгнул с коня и бросился в ее объятия. Он тоже стал хорошим учеником, а все проблемы с поведением утряслись; правда, однажды, устав от бесконечных уроков латинского языка, он сиганул в окно с криком «Слишком много латыни, слишком много!». Этот анекдот разлетелся по всему городу, а не только по школе.

– Думаю, вас с нетерпением ждут в больнице, вы им нужны, – сказал ей прелат.

Исабель начала новую жизнь, точнее, вернулась к прежней, которую вела до отъезда. Она подыскала домик с садом в пригороде Пуэблы, наняла служанку-индианку, забрала мальчиков из интерната и поселила вместе с собой. Исабель старалась избегать встреч с доном Рикардо. Она перестала ходить к мессе в его собор, а посещала церковь Росарио в своем районе. Если епископ появлялся в больнице, Исабель скрывалась в прививочном кабинете и не выходила. Но когда они сталкивались на улице или на каком-нибудь публичном мероприятии, становилось ясно, что любовь никуда не делась, она угадывалась по блеску их глаз. Самое верное средство подстегнуть запретное чувство – это попытка подавить его.

Однажды епископ пришел к ней домой; Исабель готовила еду, мальчики учили уроки, и прелат остался на ужин. В тот день Исабель приготовила перец чили поблано, фаршированный свининой, которую она заранее потушила с изюмом, миндалем, яблоком и грушей. И соус «моле поблано»[82].

– Знаете, откуда пошло слово «моле»?

Мальчики помотали головой.

– Это изобретение сестры Андреа де ла Асунсьон, из монастыря Санта-Роза в нашей Пуэбле. Она так старательно молола все ингредиенты, что ее подруга, другая монахиня, так и назвала блюдо, от слова «молоть».

Заговорили об учебе детей, о том, что нового они узнают в школе, чем занимались в ее отсутствие. Мальчики с удовольствием рассказывали о своих делах. Постепенно ужины с епископом вошли в привычку, он появлялся два-три раза в неделю. Всегда рядом присутствовали дети и индианка, помогавшая по дому. Он приходил с единственной целью: увидеть Исабель. Хотя прелат продолжал любить девушку, он и в мыслях не имел добиваться более близких отношений. Ему хотелось лишь беседовать с ней, быть ее другом. Дон Рикардо выполнил свои обязательства по отношению к детям, и Исабель испытывала такую благодарность, что при виде прелата глаза ее сияли, как свечи в храме.

Вскоре епископу пришлось признать, что он так и не освободился от воздействия чар Исабель; он желал ее, хоть и повторял себе, что влечение – ничто в сравнении с обуревавшей его любовью. Ему просто нравилось быть рядом с ней, разговаривать или молчать, пробовать приготовленную ею вкусную пищу, улыбаться ей, предлагать новые идеи, выслушивать ее мнение. Несмотря на то, что оба старались отделить плотскую страсть от чистой любви, было понятно, что эти труды напрасны. Разве можно усилием воли задушить желание? Разве можно отделять душу от тела?

Однажды вечером они заговорились допоздна, дети улеглись спать, и епископ собрался уходить. Открыв дверь, он повернулся к Исабель, чтобы попрощаться. Она стояла рядом, так близко, что он обхватил ее лицо руками и несколько мгновений, показавшихся вечностью, смотрел в ее темные сверкающие глаза, ожидая знака, чтобы поддаться волне хаоса, в котором сила чувств возобладает над силой духа. В этот миг Исабель подняла руки и обняла его. Он нашел ее губы – те самые, что он уже считал воспоминанием, – и они открылись ему навстречу, словно священное подношение. Ее женственность, тонкий свежий аромат, свет ее глаз, изящный, будто фарфоровый, затылок – все это вызывало у него восхищение. Пока длился поцелуй, Исабель так крепко обнимала прелата, словно стремилась всю жизнь провести вот так, слившись с ним воедино. Как долго они мечтали об этой минуте и вместе с тем отвергали саму мысль о ней! Сколько времени потрачено впустую, в самобичевании, угрызениях совести и чувстве вины! А сейчас время замерло. Неизвестно как они оказались в спальне Исабель, под пологом ее постели, обнаженные, сплетясь в нерасторжимом объятии; они ласкали друг друга, ощущая себя не двумя разными людьми, а частями единого целого, где все, до самой последней мысли, было общим. Прижавшись щекой к перламутровому плечу любимой женщины, епископ отдался на волю безумного желания, перестав бороться с судьбой. Он скользил, наступал и отступал, раз за разом погружаясь во влажную тесную тьму, пока Исабель не содрогнулась, издав ликующий крик. Это походило на сон, от которого не хотелось пробуждаться. «Боже, разве это может считаться святотатством? – спрашивал себя прелат. – Как может быть грехом такая нежность?» Внезапно перед ним вспыхнул ослепительный свет; от этого взрыва он задрожал всем телом, почувствовав себя обессиленным и странно опустошенным. И тогда епископ закрыл глаза. Как же быстротечен экстаз! Исабель в задумчивости молчала, гадая, какими будут первые слова мужчины, прижимающего ее к себе. Слова раскаяния? Удалось ли ему в этом любовном акте лишь обрести некую компенсацию за все, от чего он отказывался в жизни? Или же он, наконец, осознает, что пришел в этот мир мужчиной, и поиски божественного вовсе не требуют отрицания любви? Счастье было рядом, прямо здесь, и она ощущала это с такой силой, как никогда прежде.

Когда епископ открыл глаза, она увидела в его взгляде ответ на свои вопросы. Это был все тот же взгляд, полный любви, но в нем не читалось ни следа борьбы с собой; казалось, прелат парит в только что обретенном раю, освобожденный от бесплодной битвы, побежденный и сложивший оружие. Но как же прекрасен был вкус этого поражения! Для него явилось откровением, что близость с женщиной может дарить столь глубокую радость.

– Я не хочу расставаться с тобой, – шепнул он ей.

И тут Исабель окончательно убедилась, что ее место в мире находится именно здесь.

Их встречи проходили тем более страстно, что виделись они нерегулярно и жили далеко друг от друга. Хранить тайну их отношений было столь же трудно, сколь и необходимо; знала о них только служанка, после того, как случайно застигла их вместе среди ночи. Но Исабель не пришлось ни о чем ее просить: она твердо верила в преданность индианки. Так что Исабель привыкла к внезапным появлениям дона Рикардо и к долгому ожиданию, смирившись с мыслью, что они всегда будут любить друг друга тайком. Более трудным принятие такого положения дел стало для епископа, и до конца своих дней он станет мучиться угрызениями совести, не сумев примирить в душе церковное служение с запретной любовью. Но он вовсе не обделял вниманием подопечных. Разве добрый пастырь не готов положить жизнь за своих агнцев? Много лет он руководил своей паствой: в одной деревне примирил супругов, в другой – разрешил спор, в третьей – наставил верующих на путь истинный… На его пожертвования ремонтировали церкви, обустраивали дома призрения, чинили мосты и дороги, а также он всегда склонял самых состоятельных прихожан щедро давать на церковные нужды. Он имел славу заступника индейцев, защищавшего их от злоупотреблений и насилия.

Исабель больше не думала ни о замужестве, ни о возвращении в Испанию, ни о праздном существовании добропорядочной сеньоры. Все это было не для нее. Та жизнь, которую уготовила ей судьба, полностью ее устраивала: пусть она и не может наслаждаться любовью так, как ей хотелось бы, зато где бы она смогла найти другого такого ангела-хранителя, как дон Рикардо? В каком уголке земного шара ее детям открывалось бы столько возможностей? Помимо того, она целиком отдавалась своему медицинскому призванию, с каждым годом приобретая опыт и проявляя все больше таланта.

76

Четырнадцатого августа 1806 года Франсиско Хавьер Бальмис прибыл в Лиссабон на борту корабля «Бом Хесус де Алем», следовавшего из Макао через остров Святой Елены. Он вез с собой более трехсот зарисовок образцов флоры Юго-Восточной Азии и десять ящиков самых ценных лечебных растений из Китая, чтобы обогатить коллекцию Королевского Ботанического сада в Мадриде[83]. Помимо того, в его багаж входило некоторое количество товаров, купленных в Кантоне с целью их перепродажи в Испании, чтобы хоть частично возместить восемьдесят тысяч реалов собственных средств, вложенных ради успешного окончания путешествия: двести фунтов чая, двадцать поддонов и шесть коробок фарфора и восемь поддонов изделий из слоновой кости. Чего у него не было, так это денег, даже на то, чтобы добраться до Мадрида. Посол Испании в Португалии сжалился над ним и одолжил пятнадцать тысяч реалов, чтобы заплатить капитану судна за билет и нанять упряжку лошадей до столицы монархии.

Путешествие обернулось еще одной одиссеей. Вынужденный в одиночку заниматься тремя перепуганными филиппинскими мальчишками, ослабевший и страдающий от болей, Бальмис все же сумел вакцинировать одного из детей во время тайфуна, потрепавшего фрегат «Дилигенсия». Остаток времени он провел в непрерывных молитвах, взывая к милосердию высших сил, чтобы они не дали гигантской волне потопить корабль. Судно дрейфовало шесть дней; затем ветер стих, но не улеглась тревога выживших, поскольку возникла новая опасность: китайские пираты и грабители бороздили эти моря после шторма в поисках поживы после кораблекрушений. И вновь судьба оказалась на стороне путешественников. Бальмис действительно родился под счастливой звездой: китайская рыбацкая шхуна пришла к ним на помощь и забрала на борт уцелевших пассажиров и команду. В Макао их с распростертыми объятиями встретили епископ Гоа и министр дон Мигель де Арриага да Силвейра; они вызвались добровольцами для первой вакцинации, и этот пример нашел такой отклик среди населения, что ему последовали сотни мужчин, женщин и детей. Спустя три недели, четко наладив воспроизводство вакцины в этой португальской колонии, Бальмис решил отправиться в Кантон, где существовала угроза эпидемии. Он нашел китайского подростка для транспортировки вируса, заплатил из собственного кармана триста одиннадцать песо за расходы на содержание и одежду мальчика, а также вручил небольшую сумму его родителям. Но прием в Кантоне не имел ничего общего с теплой встречей в Макао. Там ему снова пришлось столкнуться с препонами, чинимыми представителями Королевской Филиппинской компании, которых подстрекал против Бальмиса манильский губернатор Агилар. За полтора месяца своего пребывания доктор смог вакцинировать только двадцать одного человека. Вернувшись в Макао тридцатого ноября 1805 года, через несколько дней Бальмис взошел на борт судна «Бом Хесус де Алем», направлявшегося в Лиссабон.

Теперь, завершив кругосветное путешествие, он возвращался в Мадрид, – с изрядно подточенным здоровьем, но с глубоким удовлетворением от хорошо сделанной работы. На улицах царила привычная атмосфера веселья и деловитой суеты, словно народ старался забыть об угрозе французского вторжения и упадка, который переживала империя. По собственному опыту общения с властями предержащими, Бальмис не сомневался, что в конце концов в этой империи солнце все-таки однажды зайдет…

Прошло всего лишь три года с тех пор, как он покинул Мадрид вместе с детьми из столичного приюта, но сейчас они казались ему вечностью. Бальмис снова поднимался по лестнице своего дома, обливаясь потом, – столица все еще плавилась от удушающей жары. Никто его не встречал, и сам он тоже никого не ждал. Бальмис не строил иллюзий в отношении соотечественников, не соизволивших выразить признательность человеку за услуги, оказанные им обществу. В одинокой тишине он вспоминал триумфальные встречи во время путешествия. Как всегда, дольше всего в памяти задерживаются хорошие воспоминания. И он подумал об Исабель. Бальмис скучал по ней сильно и болезненно; он никогда и предположить не мог, что будет по кому-то так тосковать. С глубокой saudade[84], как говорили португальские моряки. Ему недоставало ее общества – бальзама для израненной души – и безграничного наслаждения от созерцания ее спокойной красоты.

Миг его славы выпал на семнадцатое сентября 1806 года, когда экипаж Бальмиса въехал в ворота дворца Ла-Гранха де Сан-Ильдефонсо, где Карл IV отдыхал от летней жары. Стоял прекрасный день, теплый и свежий, как это бывает в конце лета в горах. Навалившиеся на Испанию проблемы – как внешние, так и внутренние – отразились на обстановке во дворце, где по углам, словно плетя заговор, шушукались кучки придворных. В воздухе застыла напряженная тишина. Камердинер провел Бальмиса по бесконечным коридорам и безлюдным салонам и остановился на пороге королевских покоев. Слуга объявил о его приходе: «Дон Франсиско Хавьер Бальмис и Беренгер, начальник Королевской Филантропической вакцинационной экспедиции!» Внезапно сердце доктора забилось сильнее, ноги задрожали: он стоял перед королем Испании, королевой Марией-Луизой, их сыном Фердинандом – принцем Астурийским, министром Годоем и другими министрами, среди них и Хосе Кабальеро, а также знаменитыми придворными врачами и хирургами. Все встали и долго ему аплодировали, воздавая тем самым почести, которые многие, начиная с вице-короля Итурригарая, пытались у него украсть. Но этот миг стоил всех пережитых невзгод и треволнений. Бальмис вновь подумал об Исабель. Как бы ему хотелось разделить с ней эту славу!

Он приблизился, чтобы облобызать руку королю, но монарх сжал его ладонь в своих.

– Вы не представляете себе, какое удовольствие я испытываю от того, что результаты нашего проекта превзошли самые смелые ожидания. Благодаря вам.

Бальмис в ответ заморгал и втянул шею.

– Это большая ч-ч-есть, Ваше Величество. И не откажу себе в удовольствии сообщить вам еще об одной победе: присутствующий здесь ваш подданный, – он заморгал быстрее, – был первым, кто от вашего имени доставил вакцину в Китайскую империю.

Августейший монарх откинулся назад, на лице его читалось удовлетворение.

– И как вам это удалось?

– Эта новость настигла меня, когда я уже покинул Кантон. Агенты Британской Ост-Индской компании учредили клинику для распространения вакцины, используя оставленные мной инструкции.

– Вы можете гордиться. Вы преподнесли прекрасный подарок англичанам. Впрочем, они его не заслуживают.

– Нет, конечно же, нет. Они сами открыли вакцину, но не метод ее распространения. И я вам не успел сообщить, что в Кантоне британцы берут деньги за каждую прививку.

Карл IV расхохотался:

– Ох уж эти британцы! Всегда себе на уме! Когда-нибудь они сообразят, что плата за вакцину идет вразрез с их собственными интересами, которые не отличаются от наших: мы все ищем способ искоренить зло.

Бальмис овладел собой и справился с тиком. Доверительным тоном он обратился к королю:

– Самым сложным было вовлечь в процесс вакцинации всех остальных, вдохновить нашим энтузиазмом слуг Вашего величества, далеко не всегда столь верноподданных, как хотелось бы… Многие стремятся к личной выгоде, а не к труду на благо общества…

Король покивал головой.

– Нам известна эта проблема… слишком хорошо. Эту язву тяжело искоренить. Но не беспокойтесь, – продолжал монарх, – справедливость восторжествует.

Бальмису показалось, что король произнес эти слова не слишком убежденным тоном. В глубине души все осознавали, что монархия теряет контроль над империей, и никакая сила не способна этому помешать. Карл IV сменил тему.

– Ваша история имеет символическое значение, – поведал монарх. – Вы боролись с оспой на западной оконечности азиатского континента – там, откуда много веков назад к нам пришла техника вариоляции.

– Действительно, так, Ваше Величество. – Бальмис был поражен познаниями короля.

– Вам удалось замкнуть круг, Бальмис. Примите мои поздравления.

– Мы, как верные вассалы, всего лишь исполняли приказ нашего короля.

Только сейчас Бальмис упомянул своих соратников по экспедиции. Правда, он не думал ни о Сальвани, ни о Грахалесе, ни о Гутьерресе, а помнил только об Исабель.

Поборов первоначальное волнение, вызванное пышностью приема, Бальмис обрел ясность мысли.

– Ваше Величество, у меня есть одна просьба. И это очень важно не только для заинтересованных сторон, но и для всех нас, кто принимал участие в этой экспедиции, и в первую очередь для вящей славы Испании. Прошу вас заступиться за детей, которые остаются в Приюте для бедных в Мехико, и потребовать, чтобы вице-король выполнил ваши распоряжения и немедленно перевел их в Патриотическую школу.

Упоминание о детях вызвало у Карла IV живейший интерес, и он забросал Бальмиса вопросами об их поведении во время путешествия, их стойкости и выдержке в минуту испытаний… Выразив свою скорбь о погибших, монарх поздравил Бальмиса с успешным окончанием порученной ему миссии.

– Это было потрясающее предприятие, – заключил монарх, – и я рад, что мне выпала честь стать его вдохновителем. Возможно, память об этом деянии и не сохранится в веках – людям присуще чаще вспоминать о военных победах или об альковных тайнах, нежели о подвигах во имя всего человечества, – но скоро настанет час, когда придется держать ответ перед Всевышним, и в глубине сердца я уверен, что эта экспедиция нам зачтется. – Тут Бальмис заморгал и пару раз дернул шеей. – Даю вам слово, Бальмис, что не оставлю без внимания вашу просьбу о судьбе этих ребятишек.

И вновь Бальмис подумал об Исабель, о том, как она гордилась бы, что ему удалось добиться от короля подобной милости. Если бы не мысли о ней, скорее всего, он и вовсе не стал бы просить за детей, забыв об их существовании. Его думы обратились к любви: само это слово всегда казалось ему излишне слащавым, но сейчас он начал понимать, как сильно любовь способна изменить этот мир.

Затем настал черед поздравительных речей. Мануэль Годой превознес успех космополитической и филантропической экспедиции, которая прославит в веках память о благодетельном царствовании Карла IV. Министр Хосе Кабальеро поблагодарил Бальмиса от лица всего человечества за верную службу, способствовавшую укреплению доброго имени Испании, добавив: «Эта экспедиция делает честь испанской медицине в такой же степени, как открытие Америки Колумбом увенчало лаврами нашу политику и воинское искусство». Это был тот миг славы, о котором Бальмис мечтал с детства. Ему пришло в голову, что этот триумф равноценен личному бессмертию, ибо память о нем останется навсегда. Теперь доктор знал, что людская слава – лишь дуновение изменчивого ветра, как писал Данте…

После мгновения славы на Бальмиса вновь обрушилось одиночество. Он вернулся домой; у него было чем заняться, чтобы не поддаться унынию. Настало время подбить счета и постараться возместить средства, выложенные из собственного кармана. Благодаря своей легендарной настойчивости Бальмис все-таки добился, чтобы суд обязал капитана Анхеля Креспо вернуть ему переплаченные восемь тысяч шестьсот песо. Эта победа принесла ему глубокое удовлетворение и вдохновила на новые свершения.

– Он развил такую бурную деятельность, что я не понимаю, как он все успевает, – говорил его друг и коллега Руис де Лусурриага, с которым в свое время они горячо защищали изобретение Дженнера в научных кругах Мадрида.

Бальмис представил в Государственную канцелярию составленный им китайско-испанский словарь, параллельно организовав в Ботаническом саду пересадку благополучно переживших плавание растений из Китая. Король даровал ему титул придворного лейб-медика, сохранив за ним звание начальника экспедиции. Бальмис запросил у Гутьерреса, который остался в Мексике, отчет о продвижении прививочной кампании на территории Новой Испании после его отъезда с Филлипин, а также посоветовал ему возвращаться в Испанию. Сальвани он тоже отправил подобное письмо с требованием прислать ему доклад о своей работе.

– Что вам известно о Сальвани? – часто спрашивали его.

– Ничего. Он не удостоил меня ответом. Даже не знаю, продолжает ли он вакцинировать. И до тех пор, пока я это не выясню, я не могу считать экспедицию оконченной.

77

Больница Пуэблы, декабрь 1810 года.

– Сеньора, там внизу вас ждет человек, сказал, что вы его знаете.

– А он назвал свое имя?

– Нет, он не хочет говорить. Намекнул, что кто-то очень близкий. Надеется сделать сюрприз.

Исабель вымыла руки и вышла из процедурной. «Кто бы это мог быть? – подумала она. – Гутьеррес или Пастор, друзья по экспедиции, с которыми мы столько дней проработали на Филиппинах?» Она знала, что оба остались жить в Мексике; одному просто понравились эти места, другой же не мог вернуться в Испанию из-за наполеоновского вторжения. Но они бы не стали устраивать подобные сюрпризы. Бальмис? Пожалуй, от Бальмиса можно было этого ожидать. Собственно, от Бальмиса можно было ждать чего угодно. Исабель не удивилась бы, если бы он заявился в больницу с вереницей детишек, готовых ринуться в бой, и с головой, кишащей идеями, как мальки в садке.

Но мужчина, встретивший ее внизу, был ей незнаком. Она не сразу его вспомнила, а когда узнала, ее охватила паника. Внезапно перед внутренним взором замелькали самые тяжелые испытания в ее жизни; воспоминания об отчаянии, в которое вверг ее этот мужчина, всплыли в памяти, как утопленник, вынесенный волной из морских глубин.

– Ты меня не узнаешь? Я Бенито.

Исабель попыталась открыть рот, но с губ не слетело ни слова.

– Я так изменился?

– Ну да…

Это был Бенито Велес, отец ее ребенка. Человек, обманувший ее и отбросивший, как ненужную ветошь. Исабель, очнувшись от ступора, поинтересовалась:

– Тебе не кажется, что ты слегка запоздал?

– Я всегда хотел вернуться к тебе, да все никак не получалось.

– Это ведь ты рассовывал конверты с прядками волос в стены Ла-Коруньи, прося моей руки?

Бенито потупился, сморщившись.

– Да, я. Мне очень жаль. Я много слышал о тебе, не только в Пуэбле, но и в Мехико.

– Понятно.

– Мне уже давно хотелось навестить тебя, но я не осмеливался.

Исабель не ответила. Сейчас она вспомнила это смуглое угловатое лицо, орлиный нос и рысьи бакенбарды, придававшие ему вид разбойника с большой дороги. Но волосы у него сильно поредели, а при улыбке виднелись испорченные гнилые зубы.

– Я приехал потому, что ранен.

Он распахнул камзол и показал кровавое пятно на животе. Исабель застыла с раскрытым ртом.

– Ну-ка, пошли, – скомандовала она.

Бенито в Америке пришлось несладко. Он хватался за любую работу – был рабочим на верфи в Гаване, поваром, моряком и контрабандистом. Немного поправить дела ему удалось только тогда, когда он начал вербоваться наемником в разные вооруженные отряды, обычно финансируемые землевладельцами или местными воротилами, которые боролись за новые территории. Он много раз участвовал в темных вылазках против индейцев и даже подсчитать не мог, скольких он лишил жизни. Под конец он связался с инсургентами, сражавшимися против испанцев. В одной стычке с войсками вице-короля Бенито получил пулю в живот. Он находился в розыске, ему грозил арест. И вот тогда он вспомнил об Исабель.

Появление Бенито повергло ее в растерянность и лишило хладнокровия. Не из-за чувств, благо их уже давно не существовало. Не из-за опасения, что воспоминания откроют старые раны. Она боялась лишь за тех, кто ее окружал. «Как воспримет эту новость ребенок? – подумала она, потому что привыкла считать сына маленьким мальчиком, хотя он уже вырос во взрослого молодого человека. Тут же ей в голову пришла следующая мысль: – Что я скажу Рикардо?» По убеждению епископа, Бенито сражался на чужой стороне. Единственный креольский прелат в Новой Испании, дон Рикардо старался убедить своих прихожан в необходимости защищать и поддерживать монархический испанский режим. В своих проповедях он упирал на почти три века верноподданного служения Новой Испании, клеймил повстанцев как выродков, пятнающих репутацию своих соотечественников и навлекающих на них жесточайшие кары. Месяц назад он огласил эдикт, согласно которому авторам и распространителям пасквилей и памфлетов грозит отлучение от церкви. По его представлениям, повстанческое движение – это козни Наполеона в отместку за то, что Новая Испания сохранила верность королю.

Как же рассказать Рикардо о приходе Бенито? Она обязана была поделиться с ним новостями и не имела права утаивать их теперь, когда этот проходимец лежит в больнице, которую в основном содержит на свои средства епископ. Выгонит ли его священник? Нет, наверняка нет. Выдаст ли он Бенито вице-королевской гвардии? Этот вариант беспокоил ее сильнее, хотя она верила, что сможет убедить Рикардо этого не делать. У нее не осталось ненависти к Бенито – в конце концов, он был отцом ее сына. Ни ненависти, ни сожалений, все давно забыто и похоронено. В действительности она не испытывала к нему никаких чувств, которых не испытывала бы к любому пациенту, любому заболевшему человеку; ею двигало лишь обычное человеческое сострадание. Если хорошенько подумать, она даже была благодарна ему за то, что в свое время он ее бросил.

После дежурства в больнице Исабель вернулась домой. Они ужинали вдвоем с сыном: Кандидо задержался на репетиции хора в соборе.

– Я хочу, чтобы ты пошел со мной в больницу…

– Сейчас?

– Да, хочу познакомить тебя с твоим отцом.

Мальчик нахмурился. Ему показалось, что мать шутит. Исабель рассказала ему обо всем, что случилось утром. Бенито разозлился:

– Зачем мне видеть его, мама? Этот тип мне никакой не отец.

– Он твой отец и останется им навсегда. Я просто хочу, чтобы ты с ним познакомился, и ничего больше.

– А что я ему скажу?

– Не знаю… Ну, скажи, что лучше поздно, чем никогда.

– Но это же вранье… Лучше бы он не приходил! Зачем он здесь?

– Я тебе говорила, он ранен и обратился за помощью.

– Он хочет меня видеть?

– Он и не подозревает о твоем существовании.

– Давай все так и оставим.

Исабель вдруг задумалась, есть ли смысл насильно устраивать эту встречу. Было страшно, не нанесет ли она вред мальчику. Но потом она вспомнила о том позоре, который ему приходилось ощущать с самого детства. Перед глазами встал тот день в Ла-Корунье, когда Бенито в слезах прибежал с улицы и цеплялся за ее юбку, потому что его обозвали бастардом.

– Нет, пойдем… – решилась Исабель. – Я всегда тебе говорила, что у тебя есть отец. Я только хочу, чтобы ты убедился, что я тебя не обманывала, что я не была беспутной женщиной.

Мальчик понял, что это знакомство очень важно для матери, и скрепя сердце согласился. Как поведет себя раненый, когда узнает, что это его сын? Исабель ничего не ждала от этого мужчины. Предстоящее она воспринимала скорее как акт возмездия.

В больнице им пришлось ждать, пока Бенито проснется. Когда он очнулся, Исабель подвела к нему мальчика и сказала:

– Помнишь тот вечер около Башни Геркулеса, который мы провели в разрушенном корабле? Ну так это твой сын. Его тоже зовут Бенито.

Тот остолбенел. В обоих угадывалось неуловимое, но очевидное сходство. Черты лица сына казались не такими резкими, как у отца, ростом он был выше и более мускулист.

– Чем ты занимаешься? – спросил старший Бенито.

– Я у-у-у… – Ему не удавалось закончить фразу. – У-учусь.

Исабель осознала, что сын опять заикается, как в свои худшие времена, и моментально закончила беседу:

– Пойдем домой, – сказала она ему. Затем, обернувшись к Бенито, сообщила: – Я лишь хотела, чтобы он увидел тебя и убедился, что ты существуешь, потому что я ему часто о тебе рассказывала, когда он был маленьким. Чтобы он не думал, что ты – просто моя выдумка.

Стоило вернуться домой, как мальчик перестал заикаться. Но Исабель не казнила себя за то, что настояла на их встрече. Она поступила так по внутренней потребности стереть пятно со своего прошлого. И сейчас, наконец, ей это удалось.

Через несколько дней вернулся из пастырской поездки дон Рикардо и зашел в больницу повидать Исабель. Уже без каких-либо сомнений она все ему рассказала. Еще в самом начале их отношений она призналась епископу, что Бенито – не приемный сын, а плод обманутой любви; сейчас она умоляла прелата не выдавать властям раненого, хоть он и сражался в противоположном лагере.

– Я слишком многого прошу?

Дон Рикардо ни на миг не потерял самообладания и не выказал никакой враждебности к Бенито-старшему. Он привык иметь дело со сложными ситуациями.

– Только прошу вас, дайте мне немного времени на раздумье; посмотрим, как нам с ним поступить.

78

Когда Гутьеррес получил письмо Бальмиса, уже не было никакой возможности последовать совету начальника и вернуться на полуостров. Наполеоновские войска вступили в пределы королевств Испании, и Карлу IV пришлось искать убежища во Франции. Страна осталась без власти в разгар военных действий. В 1808 году Хосе Бонапарт[85] воцарился на мадридском престоле. Бальмис отказался присягать на верность новому королю, – да и как бы он мог, если вся его слава и профессиональный успех были достигнуты под покровительством Карла IV? Доктор был изгнан из научного медицинского сообщества столицы, а его имущество подлежало конфискации. Он оказался совершенно беззащитен, и вскоре французские оккупационные войска разграбили его жилище. До самой смерти он будет вспоминать свой ужас, когда, придя домой, обнаружил выбитую дверь, сломанную мебель, заваленный бумагами пол, изрезанную обивку кресла, перевернутую постель и опрокинутые книжные полки… Исчезли все ценные вещи, но в тот миг его заботило не это. Он лишь надеялся, что воры не унесли с собой самое главное – его подробный экспедиционный дневник, который он собирался завещать будущим поколениям. Вместе со слугами они искали повсюду, перебрали весь ворох бумаг, но документ исчез. Бальмис окончательно пал духом, ему хотелось умереть. Исчезновение записей было сродни ампутации, потому что дневник составлял с ним единое целое, как рука или мозг. Это утрата печалила его всю оставшуюся жизнь.

Бальмис бежал в Севилью, а потом в Кадис, следуя за Центральной хунтой, взявшей в свои руки власть[86], ибо король, беспомощный узник, покинул Испанию. В декабре 1809 года Бальмис наконец получил краткий отчет экспедиции Сальвани, отправленный из Ла-Паса. Каталонец описывал свое путешествие по вице-королевствам Перу и Новая Гранада и сообщал о намерении посетить Буэнос-Айрес; однако сразу оговаривался, что вряд ли эта поездка осуществится по причине прискорбного состояния его здоровья. В своем послании он также ходатайствовал о предоставлении ему места интенданта в Ла-Пасе или Лиме, где эти должности на тот момент были вакантны. Но Бальмис, все еще продолжая таить против него злобу, отказал ему в прошении и заодно обвинил в том, что он непозволительно затянул продвижение экспедиции.

– Если я сумел выполнить свою миссию и обогнуть земной шар всего за тридцать три месяца, то почему Сальвани свою задачу выполнил только наполовину?

– Позвольте вам заметить, что вы несправедливы к доктору Сальвани.

Таким резким тоном с ним говорил доктор Флорес – тот самый гватемальский врач, который первым представил королю проект экспедиции и имел все шансы получить пост начальника миссии.

– Возможно, вы не представляете себе безлюдные просторы Южной Америки, пересеченную горную местность Анд и непроходимые тропы в сельве. Вероятно, в Новой Испании и на Филиппинах вам не пришлось столкнуться с такими жестокими физическими нагрузками, которые, должно быть, испытывает Сальвани.

– Я уже несколько лет не получал его отчетов, а на мои письма он не отвечает, – проворчал Бальмис. – Я писал ему в Буэнос-Айрес и приказывал немедленно возвращаться на полуостров.

– Если он вам не ответил так скоро, как вы рассчитывали, то, наверное, ему не позволило состояние здоровья. Вы же сами говорили, что, когда ваше здоровье пошатнулось, вы сразу же отделились от экспедиции.

– Я было подумал о худшем…

– В каком смысле?

– Что Сальвани совсем забросил экспедицию.

Бальмис был прав. Хосеп Сальвани навсегда оставил экспедицию… по причине кончины. Поэтому он и не получил приказа Бальмиса о возвращении в Испанию. После завершения маршрута в восемнадцать тысяч километров верхом по сельве, пустыням и горным кручам Сальвани простился с жизнью в Кочабамбе. Путь из Ла-Паса занял у него тринадцать месяцев. Его энтузиазм в отношении вакцинации не угас ни от сложностей путешествия, ни от пожирающего его недуга, как предполагал Бальмис. Сальвани добрался до Пуно, где вместе с помощниками сделал больше тысячи прививок в течение сорока восьми часов, демонстрируя потрясающую самоотверженность и силу духа. «Он не оправдывался усталостью, чтобы уклониться от выполнения своего долга; все его полюбили за вежливость, учтивое обращение и благородство», – указывал Городской совет Пуно, хлопоча перед королем о присуждении Сальвани титула почетного рехидора. Затем Сальвани проехал через Потоси и Оруро, где ему пришлось взять две недели отдыха, чтобы прийти в себя. С огромным трудом он заставил себя встать на ноги и добраться до Кочабамбы, где царил более мягкий и сухой климат. Ему подумалось, что этот прекрасный колониальный город, расположенный в долине Тунари, будет подходящим местом, чтобы уйти в отставку. Но было уже слишком поздно, чтобы лелеять мечты. Благоприятного климата оказалось недостаточно для восстановления сил, и здоровье Сальвани начало стремительно ухудшаться. Перед тем как испустить последний вздох, он успел написать королю Испании, прося наградить троих своих спутников по многотрудным усилиям: Мануэля Грахалеса и Рафаэля Лосано – званием придворных хирургов, а Басилио Боланьоса – местом дворецкого в Королевском дворце. Но самым важным стало его последнее пожелание: он ходатайствовал перед королем об учреждении специальной должности инспектора или генерального руководителя по вакцинации, который бы следил за строгим соблюдением регламента, дабы избежать нового распространения оспы на испанских территориях Нового Света. Но ответа на свое послание он не получил.

Двадцать первого июля 1810 года началась агония. Ухаживающий за ним слуга бросился за врачом, доктором Мельчором, и за священником, который исповедовал болящего:

– Пречистая Дева Мария…

– Зачавшая… – начал Сальвани еле слышным голосом. – Падре… я грешил высокомерием и заносчивостью, я считал себя более сильным, чем когда-либо был, и если я не смогу завершить…

Его речь прервалась новым приступом кашля. Врач помог ему приподняться и растер грудь маслом эвкалипта.

– Успокойся, брат мой, – утешил его священник, – не требуется, чтобы ты говорил, для раскаяния нет нужды в словах.

Сальвани перевел дыхание.

– Так лучше? – спросил врач.

Сальвани кивнул. Затем снова начал говорить, чуть слышно.

– Святой Августин утверждал, что любовь никогда не исчезает, правда, отец? Что смерть ничего не меняет, и мы навсегда останемся с теми, кто нас любит.

– Да, сын мой.

– Молитесь за меня, падре.

Он закрыл глаза, и смерть смягчила черты его безмятежного лица.

Его похоронили на маленьком кладбище позади монастырской церкви в Кочабамбе; никто не позаботился ни о том, чтобы проводить его в последний путь, ни о том, чтобы воздать ему те почести, которых он заслуживал. Доктор Хосеп Сальвани, вакцинировавший от оспы более двухсот пятидесяти тысяч человек, скончался, как в заупокойной молитве сказал священник, в одиночестве в возрасте Христа. Поскольку ни один человек не приносил цветы к его могиле, сам священник взял на себя эту обязанность и год за годом украшал место упокоения Сальвани в день Всех Святых.

– Никто не спросил меня о его последних днях, никто не поинтересовался, где он похоронен, – жаловался священник много лет спустя заезжему путешественнику из Испании.

79

Бальмис вернулся в Мехико в 1810 году по поручению правительства. Официально в его задачи входило инспектирование основанных в прошлую поездку механизмов вакцинации, однако вместе с тем ему предстояло собрать сведения о восстании индейцев[87], эхо которого докатилось до Мадрида и вызвало серьезную обеспокоенность властей.

В этот приезд Бальмис обнаружил, что нынешняя страна весьма отличается от прежней мирной и безмятежной колонии. За последнее время – с тех пор, как навсегда закатилась звезда Хосе де Итурригарая, старого недруга доктора, – сменилось три вице-короля. Сейчас Итурригарай находился в Кадисе, отбывая одиночное заключение в замке Санта-Каталина. Он был отстранен от должности в сентябре 1808 года по обвинению в поддержке группы креолов, замышляющих создание независимого от Испании правительства. В ходе судебного расследования выплыли нелицеприятные подробности его пребывания у власти. Налоговое ведомство выдвинуло против него восемнадцать обвинений, начиная с предательства монарха, незаконного личного обогащения, торговли синекурами, замены магистратов угодными ему людьми, а также того факта, что супруга вице-короля велела именовать себя «Ваше Величество»!

В Мехико Бальмис выяснил, что дети, участвовавшие в экспедиции, покинули приют. Карл IV сдержал свое слово, данное в тот достопамятный день во дворце Ла-Гранха. Он поручил вице-королю Педро де Гарибаю взять на себя ответственность за судьбы детей, дав задание забрать их из Приюта для бедных, куда его бесчувственный предшественник их поместил. Когда Бальмис пришел в Патриотическую школу, там еще училось четверо мальчиков. Остальные были разобраны по семьям или усыновлены. Одного из них взял к себе хирург, другого – ректор школы Сан-Педро. Двоих усыновил директор приюта Сан-Николаса, а троих – приюта Сан-Хасинто. Один купец из Иксмикильпана забрал к себе маленького Анисето. Его приятеля Андреса Найю усыновил священник, но через три дня мальчишка сбежал. Когда ребенка поймали, он заявил, что не хочет возвращаться к священнику, поскольку тот делает «дурные вещи». Бальмис обнаружил этого мальчика в Патриотической школе; тот учился на плотника и казался вполне довольным. В конечном итоге, думал Бальмис, несмотря на ту борьбу, которую ему пришлось вести во имя исполнения королевского распоряжения, судьба детей сложилась в Мехико лучше, чем могла бы сложиться в Ла-Корунье или в Мадриде.

«Знает ли Исабель о дальнейшей участи детей? – спрашивал себя Бальмис, пока ехал в дилижансе, направляясь в Пуэблу. – Как она живет? Не захочет ли вернуться в Испанию?» Путь в Пуэблу занял вдвое больше времени, чем обычно: дороги были ненадежны, повстанцы останавливали транспорт, обыскивали пассажиров, а порой и брали с них мзду. Как это бывает, под прикрытием мятежа распоясались бандитские шайки.

Бальмис вспоминал свой первый приезд в Пуэблу и оказанный экспедиции триумфальный прием. Сейчас город лишился былого блеска, фонари не горели, люди на улицах почти не появлялись. Доктор застал Исабель в больнице Сан-Педро, как всегда, в хлопотах. Черты ее лица заострились, щеки слегка впали, пышные волосы были собраны в узел; работала она в снежно-белом халате. Исабель не сразу узнала Бальмиса: он словно стал меньше ростом, взлохмаченная шевелюра по обыкновению стояла дыбом, а лоб избороздили глубокие морщины. Но взгляд его оставался прежним – пронзительным и властным.

– Я рада вас видеть, – поприветствовала его Исабель; когда она тепло улыбнулась, в уголках ее глаз обозначились гусиные лапки.

Бальмис заморгал, втянул шею, потом опять заморгал. От волнения он почти лишился дара речи.

– В последнюю нашу встречу вы попрощались словами «до следующего года в Мадриде», и я устал ждать.

– Я добавила, «если будет на то воля Божья», прекрасно это помню, – рассмеялась Исабель. – Ну, что же, Бог распорядился иначе.

Исабель сохраняла прежнее спокойно-серьезное выражение лица, но Бальмис заметил в ее глазах тень тревоги.

– Как поживают малыши?

– Малыши? Да у них борода длиннее вашей! Изучают право в Университете Мехико, там же, где дон Рикардо получил адвокатскую мантию до того, как перейти в лоно Церкви.

– Полагаю, что его влияние оказалось решающим, когда настало время выбирать будущую профессию.

– Именно так, потому что мои попытки заставить хоть одного из них стать хирургом успехом не увенчались. Скажите, вам что-нибудь известно о Сальвани?

Этот вопрос вызвал у Бальмиса сильнейший приступ тика.

– Он скончался в июле. В Кочабамбе.

Исабель оглушило это известие. Она отвернулась, притворившись, что перебирает флаконы с лекарствами; в действительности ей не хотелось выказывать Бальмису свое волнение.

– Он не ответил на мое письмо… Как он провел последние дни?

– У меня есть вырезка из местной газеты с извещением о его смерти, оно подписано лечащим врачом.

Он достал из кармана бумагу и протянул Исабель; она молча прочитала ее: «В своем доме, приняв причастие нашей святой матери Церкви, в возрасте тридцати трех лет скончался дон Хосеп Сальвани, испанец, холостой, уроженец Серверы. Перед смертью он исповедовался и принял соборование. Подлинность сего документа собственноручно заверяю. Доктор Мельчор де Рибера и Теран».

– И больше вы ничего не знаете?

Бальмис отрицательно покачал головой.

– Он умер в одиночестве?

– Да.

– А вы организовали поминовение? Панихиду в Мадриде?

– Нет, – ответил Бальмис, опустив глаза. – Перед отъездом я только успел сообщить властям о его смерти.

– Во всех газетах, которые до нас доходили из Испании, я читала, какие лавры вам снискала эта экспедиция… Вы даже меня поблагодарили за участие и труды, это делает вам честь… Но вы ни разу не упомянули Сальвани.

– Я слишком долго не получал от него известий, и это вывело меня из себя. Сейчас я понимаю, через какие тяготы ему пришлось пройти, но тогда мне это представлялось в другом свете.

– Вы всегда были слишком суровы к нему.

– Готов признать свою ошибку. Именно я воспрепятствовал его планам получить пост в Индиях. Хотя, по совести говоря, это не уберегло бы его от болезни.

– Я ценю вашу искренность, вы всегда были честны со мной… – Бальмис вздохнул. Он решил, что худшее уже позади, но Исабель добавила: – Но честность не избавляет вас от вины.

– Сам не знаю, почему я так…

Исабель не дала ему закончить. Она уже давно перестала быть прежней кроткой девушкой, которая всегда становилась жертвой обстоятельств. У нее имелись свои представления о жизни, и она отважилась, наконец, высказать то, о чем столько лет молчала.

– Вы проявляли к нему жестокость потому, что его все любили, – произнесла Исабель решительно и убежденно, – вы считали его мягкотелым из-за его болезни, но завидовали его молодости и ревновали, поскольку знали, что я его любила…

Бальмис зажал уши руками.

– Молю вас, не продолжайте! Я знаю, я все знаю.

– Простите, не сдержалась. Это все… нервы.

После смерти Сальвани встал непреодолимой преградой между Исабель и планами Бальмиса, словно воплощение запоздалой мести за черствость начальника экспедиции и свои унижения. В этот миг Бальмис осознал, что в тот день, когда он употребил власть, чтобы разлучить Исабель и Сальвани, – в тот день он потерял ее навсегда.

Он решил сменить тему на более безопасную.

– А вы сами как поживаете? – поинтересовался он задушевным тоном.

Исабель уклонилась от прямого ответа, избегая откровенности.

– Нам все сложнее поддерживать регулярную вакцинацию в нашей епархии. Нынешняя военная обстановка влияет на все, и дон Рикардо настроен весьма пессимистично.

– Мне известно, что он передал пять тысяч песо в помощь новоиспанским епископам, которым пришлось искать убежища в Кадисе.

– Да, но он больше не в состоянии помогать им, потому что его средства тают, а пожертвований становится все меньше и меньше.

Затем Исабель рассказала Бальмису о появлении Бенито Велеса, о том, что тот вполне мог оказаться одним из мятежников, грабящих дилижансы на дороге, и о том, как епископу пришло в голову нанять его на работу в больнице.

– Когда Бенито оправился от своей раны в животе, прелат решил, что лучше держать его под присмотром, нежели отпустить, чтобы он и дальше воевал в горах, и приставил его вывозить покойников на телеге. По мысли дона Рикардо, при виде такого количества смертей человек должен отвратить свой взор от борьбы, грабежей, насилия и убийств. Но однажды за Бенито пришли его подельники, и он исчез, не поблагодарив и не попрощавшись… Каким был, таким и остался.

– А ваш сын, как он встретил отца?

– Он стыдился за него, а потом сказал, что предпочел бы не знать его.

Когда они вышли из больницы, спустилась ночь. По пути домой Исабель зашла в церковь и зажгла свечу, осветившую ее измученное лицо. Опустившись на колени, она помолилась за спасение души своего друга Сальвани.

Бальмис же направился в епископский дворец к дону Рикардо – человеку, оказавшему неоценимую помощь в прививочной кампании 1804 года. Прелат постарел, его некогда темные с проседью волосы стали белыми как снег.

– Я делаю все возможное, чтобы спасти землю, где родился, – признался епископ.

– Сюда докатились последствия тех пятнадцати лет бед и разочарований, которые мы пережили в Испании; война с Наполеоном опустошила и разделила нас.

– Я не в силах помешать уничтожению моего народа. Вы слышали, что Техас взбунтовался?

– Да, знаю.

– Сейчас уже слишком трудно успокоить возмущенные умы, положить конец гибельному соперничеству среди детей новоиспанской родины, – поделился епископ с Бальмисом. – Есть священники, которые под знаменем Святой Девы Гваделупской готовы благословить истребление сотен испанцев с полуострова. Между племенами и кастами, некогда дружившими, сейчас пылает лютая ненависть. Все борются против всех, креолы разделились на банды и убивают друг друга. Представляете себе, что будет с индейцами, если в один прекрасный день эти креолы придут к власти?

– Они попадут в рабство к новым хозяевам. Если только, Ваше Преосвященство, король не вернется на трон и не ужесточит законы по защите коренных жителей.

– Хорошо, что вы так полагаетесь на короля, но эти законы и прежде не слишком-то работали. Вам, как и мне, хорошо известно, что законы без желания их исполнять – всего лишь пустая бумажка.

– Вы сделали все возможное и невозможное, чтобы они исполнялись.

– Мы скорее умрем, чем согласимся нарушить законы нашего королевства. Но моя епархия невелика, а Новая Испания огромна.

Прелат воздел руки к небу:

– О Боже, зачем ты позволил мне родиться здесь и видеть, как гибнет мой народ?

Обернувшись к Бальмису, священник неуверенно промолвил:

– Во всей Новой Испании толкуют о независимости, но не заблуждайтесь, доктор Бальмис, это – гражданская война.

Больше не было смысла задерживаться в Пуэбле. Приходили новости, будто дороги в Вальядолид день ото дня становятся все более опасными и непроезжими. Бальмис собирался провести серию экспериментов в одной усадьбе, где обнаружились коровы, зараженные вирусом коровьей оспы, и боялся, что не успеет повидаться со своим помощником Грахалесом.

– Мне больно оставлять вас здесь одну, когда вокруг так неспокойно.

– Не волнуйтесь, я под хорошей защитой.

– Вы не считаете, что пришла пора возвращаться на полуостров?

– Мое место здесь, и я никуда не поеду.

– Но здесь же опасно…

Бальмис настаивал: он считал, что если однажды ему удалось убедить Исабель участвовать в экспедиции, то он сможет повторить этот подвиг еще раз. Он продолжал упорствовать, оставаясь безнадежно наивным в своем неистребимом оптимизме. Исабель не собиралась покидать Пуэблу, она была так же влюблена в дона Рикардо, как и в первый день, а может, и сильнее. Но об этом она предпочитала молчать.

– Мне нравится жить здесь, несмотря на обстоятельства, – ответила Исабель с ласковой улыбкой. – Мое состояние, наверное, можно назвать счастьем… И, по правде говоря, всем этим я обязана вам, я всегда это говорила. Доктор, продолжайте наслаждаться своей славой, вы ее бесспорно заслужили.

– Слава пришла ко мне, когда перестала меня интересовать. А перестала меня интересовать, когда я вблизи увидел смерть, вскоре после нашего прощания на причале в Маниле… Перед самым кораблекрушением я с ослепительной ясностью осознал, что должен быть рядом с вами, и если добьюсь славы, то обязан ее с вами разделить.

Исабель помолчала, опустив голову; когда она вновь посмотрела на доктора, ее губы сложились в плутовскую скептическую улыбку:

– Слыхала я от вас разговоры насчет того, что надо делить славу, но не думаю, что в глубине души вам бы этого хотелось.

Она рассмеялась тем самым хрустальным смехом, тронувшим Бальмиса до слез. Он бросил на Исабель кроткий прощальный взгляд, понимая, что отказ дорогой ему женщины обрекает его на одинокую старость, которую он получил в награду за спасение мира.

Эпилог

Судебный процесс против Хосе де Итурригарая в Испании затянулся на веки вечные. По первому обвинению, в отношении ввоза ста семидесяти тюков товаров, которые по прибытии в Веракрус он заявил как личный багаж, а потом контрабандным способом продал, ему присудили штраф в размере ста девятнадцати тысяч ста двадцати пяти песо. Было также доказано, что он принял взятку в сто золотых унций[88] за отмену декрета о тюремном заключении; он брал по золотой унции с каждого квинтала[89] ртути, добытой в различных шахтах, и за это был приговорен к возмещению этой дополнительной прибыли; еще один иск ему вменяли за то, что он покупал бумагу для служебных нужд по завышенной цене. Прокурор настолько загнал его в угол, что однажды вместо требуемого ответа на вопрос Итурригарай высказался таким образом, что даже для него подобная наглость показалась необычной:

– Ваша честь, у меня голова вообще для этого не приспособлена.

– Но вы подтверждаете, что брали подарки за устройство на выгодные должности?

– Нет, Ваша честь, не подтверждаю.

– А вот супруга ваша, между тем, говорит, что получали…

– Ну, ладно… Моя жена приняла изъявления благодарности у пары человек, которым я оказал кое-какие услуги.

Невзирая на ошеломляющую очевидность предъявленных обвинений, Итурригарай упрямо защищал свою невиновность: заявил, будто никогда не принимал ни взяток, ни подношений, и будто ему представляется совершенной несправедливостью, что его осуждают за то, что он всегда воспринимал как естественную прерогативу своей должности. Лишенный опьяняющего ореола власти и накопленных богатств, он с неподдельным удивлением выслушивал обвинения в свой адрес. К неприятностям из-за нескончаемого судебного производства добавились и различные происки и инсинуации, связанные с его именем; детали процесса всколыхнули общественное мнение Кадиса – на ту пору центра независимой Испании, где политика начала вызывать у людей живейший интерес. Поскольку он не мог опровергнуть обвинения следствия, его лишили жалования и конфисковали имущество. Последние годы своей жизни Итурригарай провел в бесконечных судебных заседаниях, тяжбах и прокурорских проверках. Скончался он в декабре 1815 года, незадолго до оглашения приговора.

Через три года после приезда Бальмиса в Пуэблу епископ дон Рикардо заболел чумой. Исабель дневала и ночевала в больнице, обеспечив ему наилучший уход. Она не питала особых надежд на его выздоровление, поскольку знала, что в действительности его медленно убивают ужасы войны. Дон Рикардо Мария Родригес дель Фреснильо, «от которого за всю его жизнь никто не слышал ни единого хвастливого или кичливого слова», как писали в некрологах, скончался на руках Исабель двадцать шестого февраля 1813 года в больнице Сан-Педро, которую он столько лет финансировал и так любил посещать. На его похоронах собрался весь город, и множество представителей простого народа – плачущих индейцев и «белых из предместья»[90] – стекалось со всех концов епархии, чтобы проститься с прелатом.

Исабель прожила в Пуэбле до самой смерти, о которой история не сохранила никаких подробностей. Сегодня Санитарная школа при Медицинском факультете Пуэблы названа ее именем, дабы увековечить память о женщине, которую Всемирная организация здравоохранения в 1950 году назвала «первой медицинской сестрой в истории, принявшей участие в международной миссии». Ее также можно было назвать «первой испанской медсестрой в истории» и первым педиатром – задолго до того, как появились специалисты по детскому здоровью. Национальная премия по санитарии, ежегодно присуждаемая правительством Мексики, носит имя Исабель Сендаль Гомес. В Испании ее память почтили только в Ла-Корунье, где маленькая узкая улица в старом квартале получила название улицы Исабель Лопес Гандалии[91].

В течение двухсот пятидесяти лет существовало одиннадцать различных версий ее имени и фамилии – такой тайной была окутана ее личность. В феврале 2013 года журналист Антонио Лопес Мариньо из Ла-Коруньи, специалист по новейшей истории Галисии, обнаружил в епархиальном архиве Сантьяго первый документ, где имя Исабель и ее близких появляется в записях ее родной деревни (приходская метрическая книга со списком из пятидесяти восьми семей и двухсот пятидесяти прихожан, получивших конфирмацию в этот день). Некоторые писатели и историки считали, что она имеет благородное происхождение, другие полагали, что она родилась в Стране Басков, в Ирландии или даже в Британии, поскольку ее образ мыслей весьма отличался от менталитета испанских женщин той эпохи. Она появилась на свет в семье «бедных по закону», была женщиной и матерью-одиночкой, – все это, без сомнения, способствовало тому, что ее подвергли не только осуждению, но и забвению. Этому способствовал и тот факт, что она решительно оборвала связь со своей родиной и умерла на другом конце света в то время, когда Испанская империя трещала по всем швам.

Заслуги Королевской филантропической вакцинационной экспедиции так никогда и не получили достойного признания, быть может, потому, что предприятие это пришлось на смутный, бурный и темный период истории Испании; в результате от той эпохи в памяти осталось больше свидетельств о дворцовых интригах, опустошительных войнах и проигранных битвах, нежели о победах. То же самое можно сказать о Сальвани и, в меньшей степени, о Бальмисе. А дети? Кто вспомнит об этих сиротах или сыновьях бедняков, которые, сами того не ведая, осуществили самый выдающийся медицинский подвиг в истории своей страны? В конечном итоге большинство из них нашли свое место в новом обществе, возникшем после обретения независимости, и добились успеха. Бенито стал горным инженером и заработал немалое состояние на торговле ртутью, а Кандидо де ла Каридад, этот невыносимый сорванец, прославился как блестящий адвокат в новой стране под названием Мексика.

Двенадцатого февраля 1819 года, посреди мадридской зимы, Франсиско Хавьер Бальмис испустил последний вздох в своей квартире на улице Вальверде, дом 12, в возрасте шестидесяти шести лет – почти рекорд, с учетом его хрупкого здоровья. Он завещал, чтобы его похоронили на Главном кладбище на севере Мадрида, первом, построенном не на церковной земле столицы с целью профилактики эпидемий. Он так и не вернулся в Аликанте и не взял на себя труд узнать, что сталось с его женой и сыном. Бальмис относился к ним с таким безразличием, что в своем втором завещании даже объявил себя холостяком, хотя к тому времени состоял в браке около сорока лет. Подобное небрежение вызвало гнев его сестры Микаэлы и отдаление всей семьи, приведшее к разрыву отношений. Вследствие этого Бальмис – проявив типичную для себя оригинальность – написал еще одно завещание, которым назначал своей единственной наследницей донью Мануэлу Руис, свою экономку, «девицу, в награду за честную службу, так как она была мне верным спутником во всех моих трудах и хлопотах; иных прямых наследников я не имею, ибо моя законная сестра донья Микаэла Бальмис и так получила от меня значительно больше средств и поддержки, чем заслуживает». Однако впоследствии он примирился с сестрой и вернул ей титул единственной наследницы и душеприказчицы, не обидев при этом и преданную служанку: «Согласно моей воле, сестра должна единовременно выплатить служанке Мануэле Руис, состоящей в браке с Хуаном, чья фамилия мне неизвестна, кучером по роду занятий, десять тысяч реалов наличными»[92]. Также он распорядился заказать двести заупокойных месс о спасении души по шесть реалов за каждую. Последние годы жизни он провел в свое удовольствие, пользуясь всеми благами той эпохи. После реставрации монархии Бурбонов Фердинанд VII вознаградил Бальмиса за непримиримую критику правления Хосе Банапарта: назначил его придворным медиком и положил содержание в восемьсот дукатов в год. После смерти Бальмиса осталось состояние в восемьдесят тысяч девяносто восемь реалов серебром, мебель, одежда, кухонная утварь, драгоценности, золото и серебро; в завещании он уточнял, что «погребение должно быть обставлено со всей возможной скромностью». В то время состоятельные люди распоряжались, чтобы их похороны проходили без лишней пышности, тем самым стремясь хоть внешне приблизиться к бедности – добродетели, воплощающей образ Христа.

Но самое ценное наследие он передал всему человечеству. В 1858 году Луи Пастер открыл способ иммунизации от бешенства, назвав его «вакциной» в память о Дженнере. Термин постепенно закрепился как синоним для обозначения иммунизации от бесчисленного множества недугов, уже не имеющих ничего общего с оспой. Благодаря этому в конце XIX века усилия, прилагаемые в области вакцинации, способствовали значительному росту населения Америки и Азии. Через сто пятьдесят лет после завершения экспедиции, в 1951 году, в Мексике был зафиксирован последний случай заболевания оспой. Во всем мире последней жертвой вируса оспы стала медицинский фотограф Джанет Паркер; работая в факультетской лаборатории в Бирмингеме, она допустила ошибку при манипуляции с образцами, заразилась оспой и скончалась[93] одиннадцатого сентября 1978 года. В настоящее время самый смертоносный вирус в истории хранится только в двух лабораториях: в Центре по контролю и профилактике заболеваний в Атланте в Соединенных Штатах и в Государственном научном центре вирусологии и биотехнологии в Новосибирской области в России.

Человек смог победить в этой войне, которую вел с незапамятных времен, не только благодаря героическому упорству участников экспедиции, но и благодаря их провидческому мышлению: они сосредоточились на просвещении населения, прибегли к помощи влиятельных фигур в местном обществе, и те, в свою очередь, сумели довести до общественного мнения сведения о пользе и преимуществах вакцинации. Эта эпопея послужила образцом того, как международная санитарная миссия, невероятно сложная в плане организации и логистики, оказалась способна донести плоды медицинского прогресса до самых удаленных уголков земного шара, как с точки зрения расстояния, так и с точки зрения культуры. В этом смысле экспедиция Бальмиса продолжает подкреплять международные усилия по преодолению страшных болезней нашей эпохи.

Наверное, лучше всего сказал про одиссею Королевской Филантропической экспедиции сам изобретатель вакцины, доктор Эдвард Дженнер. Узнав о возвращении Бальмиса в Испанию, однажды вечером 1806 года он заметил своему другу, преподобному Диббину: «Мне кажется, что в анналах истории не найдется другого примера филантропии столь же благородного и масштабного, как этот».

Благодарности

Прежде всего хочу поблагодарить своего друга, профессора Мануэля Лусену, специалиста по американской истории XIX века и автора многочисленных интересных книг по данной теме. Он вдохновил меня на это приключение и оказал неоценимую поддержку. Впоследствии его исправления и суждения помогли придать тексту стройность и ясность.

Девятого марта 2013 года наш общий друг, исследователь Луис Конде-Саласар, прибыл в Ла-Корунью в поисках не публиковавшихся ранее документов о Королевской Филантропической экспедиции. Задача не из простых, так как оригинальные источники или уже хорошо всем известны, или отсутствуют вовсе. Даже сам дневник Бальмиса, который мог бы послужить ценнейшим кладезем информации, был утерян. Благодаря Луису в моем распоряжении уже имелось немалое количество копий документов – книг, журналов, материалов из испанских и американских архивов, – но недоставало какого-то толчка, спускового механизма, чтобы приняться за написание книги. Некоторые авторы сочиняют «из головы», мне же необходимо опираться на документы, они нужны мне, как костыли, чтобы сделать следующий шаг. Судьбе было угодно, чтобы именно в день приезда Луиса в газете «Ла Опинион А Корунья» появился репортаж под заголовком «Разгадка тайны ректора Исабель».

Эта новость меня потрясла, потому что я всегда считал, что Исабель была краеугольным камнем экспедиции. Автор текста – журналист Антонио Лопес Мариньо – сумел раздобыть приходскую книгу записей о конфирмации, проведенной епископом девятнадцатого августа 1781 года, и в ней значится имя Исабель Сендаль. Конфирмация состоялась в приходской церкви Санта-Маринья-де-Парада, в округе Ордес. Другой документ – список жителей города Ла-Корунья – гласит, что она несколько лет спустя числилась служанкой у дона Херонимо Ихосы, в доме номер тридцать шесть по улице Реал. Этого, конечно, недостаточно, но, по крайней мере, с этих сведений можно было начинать изыскания.

Этим мы и занялись. Благодаря щедрой готовности Антонио Лопеса Мариньо делиться своими открытиями, его умению расшифровывать старые тексты, его знанию архивов и энтузиазму в отношении Галисии, которым он смог заразить и меня, – благодаря всему этому в итоге я попытался вдохнуть жизнь в персонаж, затерянный во мраке времен. Так что спасибо тебе, Луис, и спасибо тебе, Тоньо.

Хочу выразить благодарность и Томасу Пересу Вьехо, научному сотруднику Национального института антропологии и истории Мексики; он прочитал текст и внес необходимые поправки и комментарии.

Конечно же, как и в предыдущих книгах, я выражаю признательность своему издателю, Елене Рамирес: она всегда дает исключительно добрые и разумные советы на том долгом пути, который неизбежен в случае написания романа. Спасибо также Тересе Байлач из издательства «Сейш Барраль» за ее труд.

В Аликанте, родном городе Бальмиса, бесценную поддержку мне оказала Марина Висенте: она с головой погрузилась в университетские архивы и раскопала для меня жизненно важную информацию, познакомив попутно со специалистами по экспедиции, такими как Хосе Туэллс – ему я крайне признателен за уделенное мне время и советы – и Эмилио Солер Паскуаль, преподаватель кафедры истории Средних веков и Нового времени университета Аликанте и автор эссе «Американское приключение доктора Бальмиса».

Благодарю Марианну Марчук и Инес Кинтеро из Каракаса.

Мне хотелось бы выразить особую признательность Хоакине Сальдивар из Мексики: она не только помогла мне разобраться в различных аспектах жизни мексиканского общества, но и внушила мне глубокую любовь к этой замечательной стране. Ей также принадлежит идея познакомить меня с музыковедом Рафаэлем Товаром и де Тереса, президентом Национального Совета по культуре и искусству: он снабдил меня записью старинных мексиканских песен, которые я постоянно слушал во время работы над книгой; мы продолжаем слушать их и сейчас вместе с моими детьми. Спасибо также Хосе Луису Мартинесу, ответственному за международные контакты Национального Совета по культуре и искусству. И моим детям – Себастьяну и Оливии – за то, что послужили главным источником вдохновения, когда я писал о ребятах, участвовавших в экспедиции.

Благодарю за труды Габриэлу Салинас из Кито.

И наконец, last but not least[94], я хочу от всей души поблагодарить Бланку Ландасури, бывшего редактора пресс-службы Королевского Ботанического сада в Мадриде: она навела меня на мысль заняться этой историей и другими многочисленными и малоизвестными испанскими научными экспедициями, которые составили славу Испанской империи, а также позволила мне открыть для себя сокровища архивов Королевского Ботанического сада в Мадриде. Спасибо Эстер Гарсии Гильен, заместителю директора Королевского Ботанического сада, распахнувшей для меня его двери и показавшей образцы, привезенные Бальмисом из Китая.

Я благодарен Пилар Сан Пио, директору Морского музея в Мадриде, за теплый прием.

И особая признательность Франсиско Гомесу Бельярду, врачу и другу, покинувшему нас до того, как вышла эта книга, в которую он внес столько точных замечаний и дополнений.

Историческая справка

Королевская Филантропическая вакцинационная экспедиция

В 1802 году король Испании Карл IV положил начало одному из величайших предприятий в истории человечества. В ту эпоху как в Европе, так и в Новом Свете бушевал «черный цветок» – эпидемия оспы, уносившая миллионы жизней. Для испанского монарха оспа стала заклятым врагом: его не только волновала растущая смертность среди подданных – собственную семью Карла IV этот бич не обошел стороной. Погиб от оспы его родной брат вместе с женой и новорожденной дочерью, переболела и осталась навсегда обезображенной дочь самого Карла IV. Среди именитых жертв «черного цветка» числились император Фердинанд IV Австрийский, японский император Го-Комё, китайский император Фулинь, негус Эфиопии и даже король Франции Людовик XV. В Англии болезнь не пощадила род Стюартов. Во всем мире из-за оспы погибла или была обезображена пятая часть населения, а среди коренных жителей Америки смертность порой достигала девяноста процентов.

Просвещенный монарх принимает решение снарядить и финансировать экспедицию с благородной целью искоренить это чудовищное зло. Миссия экспедиции состояла в том, чтобы доставить в Новый Свет недавно открытую в Англии вакцину, доказавшую свою эффективность в Европе. Задача усложнялась тем, что используемая вакцина должна сохраняться «живой» на протяжении всего долгого плавания. С этой целью был разработан способ транспортировки вакцинного материала «из руки в руку», для чего на борт взяли подкидышей из сиротских приютов в возрасте от трех до девяти лет.

Экспедиция доктора Франсиско Бальмиса в Америку.

Архив Национальной библиотеки

Начальником Королевской Филантропической вакцинационной экспедиции Карл IV назначил хирурга Франсиско Хавьера де Бальмиса (1753–1819), а его заместителем – каталонского врача Хосепа Сальвани (1778–1810). Для заботы о двадцати двух сиротах была приглашена Исабель Сендаль, начальница одного из приютов, которая оказалась душой экспедиции благодаря поразительной стойкости, терпению, медицинскому опыту и любви к детям. Исабель Сендаль стала первой медицинской сестрой в истории, принявшей участие в международной миссии.

Франсиско Хавьер де Бальмис

Гравюра Элиаса Короны

Тридцатого ноября 1803 года корвет «Мария Пита» отплыл из Испании, взяв курс на Америку. Так началась одна из самых значительных кампаний в истории мировой медицины. После недолгой остановки на Канарских островах, где была проведена первая массовая вакцинация, судно продолжило свой путь через Атлантику – это тяжелейшее плавание потребовало от участников экспедиции необычайной выдержки и самоотверженности во имя того, чтобы доставить бесценную вакцину к цели.

В последующие годы экспедиция, чередуя путешествия по морю и по суше, охватила вакцинацией территории Нового Света (современные Пуэрто-Рико, Мексику, Колумбию, Перу, Чили), а также по маршруту манильских галеонов через Тихий океан привезла вакцину на Филиппины и в португальский анклав Макао на побережье Китая.

Маршрут Королевской Филантропической вакцинационной экспедиции

Во время своей благородной филантропической миссии экспедиции пришлось столкнуться и со страхами населения, опасающегося столь необычного нового метода, и с противодействием коррумпированных местных властей, желающих нагреть руки на вакцинации, и с нападками священников, которые полагали, что Бог наслал оспу за грехи человеческие. Лишь редкие прогрессивно мыслящие священнослужители понимали, что распространение оспы никак не связано с Божьей волей. А значит, людям самим предстояло остановить это бедствие.

Примечания

1

Карта воспроизведена по изданию: La coleccion Balmis del Real Jardtn Botanico, editado por Maria Pilar de San Рю Aladren (Caja Madrid Obra Social and Lunwerg Editores, Barcelona, 2006).

2

В праздничные дни ей доверяли следить за приготовлением поте… – Поте гальего – национальное галисийское блюдо, готовится из картофеля, брюквы и свиного сала с добавлением различных приправ.

3

…она даже не бывала в Сантьяго, хотя до него от дома всего три лиги. – Лига – мера длины, равная 5572,2 м.

4

Рибейро – небольшой винодельческий регион с долгой традицией, славится уникальными сладкими винами с легкой кислинкой.

5

...у кухарки, которая между тем напевала, помешивая пучеро… – Пучеро – близкое к супу горячее блюдо из фасоли, мяса и овощей.

6

Вся Испания уже много десятилетий переживала драму «подати кровью»… – В XV веке король Хуан II Кастильский издал указ, обязывавший население поддерживать королевскую армию либо финансово, либо «кровью»; это означало, что каждый пятый из достигших определенного возраста юношей должен был идти в рекруты.

7

Бальмис происходил из семьи, члены которой – отец, дед, дядя и шурин – принадлежали к цеху цирюльников-хирургов-кровопускателей. – В средневековой Западной Европе существовало разграничение между врачами (или докторами), которые получали медицинское образование в университетах и занимались только лечением внутренних болезней, и хирургами, которые научного образования не имели, врачами не считались и в сословие врачей не допускались.

8

Юный Бальмис начал изучать латынь и гуманитарные науки – предметы, обязательные для начинающего хирурга, таких студентов называли «латинскими хирургами». – «Латинские хирурги» сдавали комиссии квалификационный экзамен на латыни, в отличие от «романских хирургов», которые сдавали экзамен на романском, то есть испанском языке.

9

Цит. по: Хосе Туэллс. Франсиско Хавьер Бальмис, хроника превратностей агавы. // Canelobre (№ 57, 2010–2011). – Авт.

10

…под командованием генерала О’Рейли. – Александр О’Рейли (1723–1794) – уроженец Ирландии, реформатор и полководец армии Испанской империи; второй губернатор Луизианы. За заслуги перед Короной награжден графским титулом.

11

…готовил хирургические инструменты в каюте корабля, служившей лазаретом: троакар, трепан… кюретки… – Троакар – хирургический инструмент, предназначенный для проникновения в полости человеческого организма через покровные ткани с сохранением их герметичности. Трепан – хирургический инструмент с цилиндрическим лезвием. Кюретка, или хирургическая ложка, – медицинский инструмент, используемый в хирургии для удаления патологических мягких тканей из костей.

12

Первым привезли майора Бернардо де Гальвеса… – Бернардо Висенте де Гальвес и Мадрид (1746–1786) – испанский военачальник, впоследствии губернатор Луизианы и вице-король Новой Испании.

13

Театр Сетаро – первый оперный театр в Ла-Корунье, построен импресарио Никола Сетаро в 1771 году.

14

Коррехидор (исп. corregidor – букв. «исправник», от соггедiг – «исправлять, корректировать») – административная и судебная должность в городах и провинциях феодальной Испании, а также в испанских колониях.

15

...один из поборников вариоляции, посвятил его в методику инокуляции… – Вариоляция – оспопрививание материалом от больного человека. Инокуляция – внесение инфицированного материала в ткани человека.

16

Скала, или Пеньон (исп. El Penon), – название британского анклава в Гибралтаре, морская крепость на скальном массиве.

17

Новая Гранада – испанское вице-королевство в Южной Америке, включавшее территории современных Колумбии, Венесуэлы, Панамы, Эквадора, Бразилии, Перу и Гайаны. Просуществовала с 1718 по 1821 год.

18

...вынес вердикт доктор Поссе Ройбанес… – Антонио Висенте Поссе Фигероа-и-Ройбанес (1753–1809) – галисийский врач, организатор первой кампании по вакцинации против оспы в Галисии.

19

Сарсапарель, или смилакс, – тропическое растение из семейства лиан или лазающих кустарников, обладает диуретическими свойствами.

20

Сапотеки – индейский народ в Мексике, одна из древнейших цивилизаций доколумбовой Америки.

21

На месте, без перемещения (лат.). – Перев.

22

Французская, или галльская, болезнь – эвфемистическое название сифилиса.

23

Манильские галеоны – испанские торговые галеоны, с 1565 года до начала XIX века ежегодно курсировавшие через Тихий океан между Манилой (Филиппины) и Акапулько (Мексика). Именно этим маршрутом осуществлялась связь Испанских Филиппин с испанской метрополией.

24

Керетанка – уроженка Керетаро, штата в Мексике.

25

…сам министр Флоридабланка… – Хосе Моньино-и-Редондо, граф Флоридабланка (1728–1808) – испанский государственный деятель.

26

Чапультепекский дворец – бывшая резиденция губернаторов, императоров и президентов Мексики на холме Чапультепек в Мехико, на высоте 2325 м над уровнем моря; был открыт в 1788 году.

27

Пульке – содержащий от 4 до 8 % алкоголя напиток из забродившего сока агавы американской.

28

Гваяковое дерево, или бакаут, – растение, произрастающее в Южной Америке, его древесина и смола используются в медицине.

– Ялапа, или ипомея, – лекарственное растение, его корень используют как слабительное.

29

Арроба – традиционная иберийская мера веса, в метрической системе соответствует 12–15 кг в зависимости от страны или региона.

30

Скрофулез, или золотуха, – устаревшие названия экссудативного дерматита и туберкулеза кожи.

31

…книге некоего доктора Эдварда Дженнера… – Эдвард Энтони Дженнер (1789–1823) – английский врач, разработавший способ вакцинации против натуральной оспы, который заключался в прививке неопасным для человека вирусом коровьей оспы.

32

…подарок к Рождеству и две мясных буллы в Великий пост. – Мясная булла – с 1064 года, со времен Крестовых походов, папское разрешение употреблять в Великий пост определенные продукты. Его можно было купить за умеренную плату, а поступившие средства расходовались на поддержание военных кампаний.

33

– Годой, – обратился Карл IV к своему фавориту и доверенному лицу… – Мануэль Годой, маркиз Альварес де Фариа, герцог Алькудиа (1767–1851) – испанский государственный деятель, фаворит королевы Марии-Луизы и Карла IV, первый министр королевства. Фактически управлял Испанией с 1792 по 1808 год.

34

Принц Астурийский – исторический титул, который носит наследник испанского престола.

35

…на экспедиции Александра Гумбольдта и Мартина Сессе по Южной Америке и на кругосветное плавание Маласпины и Бустаманте. – Барон Фридрих Вильгельм Генрих Александр фон Гумбольдт (1769–1859) – немецкий географ, натуралист и путешественник. Мартин Сессе и Лакаста (1751–1808) – испанский ботаник, исследователь флоры Южной Америки. Экспедиция Маласпины (1789–1794) – испанская научная экспедиция в Тихом океане, продлившаяся пять лет; официальными командующими экспедицией были Алессандро Маласпина и Хосе Бустаманте-и-Герра.

36

Санта-Фе-де-Богота – название столицы и крупнейшего города Колумбии при основании и в 1991–2000 годах.

37

Мартин де Майорга Феррер (1721–1783) – военный офицер, губернатор Гватемалы и вице-король Новой Испании с 1779 по 1883 год.

38

Панфило де Нарваэс (1470–1528) – испанский конкистадор, участник завоевания Ямайки, Кубы и Мексики.

39

Бартоломе де лас Касас (1484–1528) – испанский священник-доминиканец, первый постоянный епископ Чияпаса и историк Нового Света. Прославился протестами против зверств в отношении коренного населения Америки со стороны испанских колонистов.

40

Джеффри Амхерст (1717–1797) – британский военный деятель, главнокомандующий британскими войсками в Северной Америке во время Семилетней войны.

41

…врач Хосеп Флорес… – Хосеп Фелипе Флорес (17511824) – гватемальский врач, анатом, основатель системы медицинского образования в своей стране и пионер вариоляции во время эпидемии оспы в Гватемале в 1780 году.

42

Министерство, или Совет, по делам Индий – испанское государственное учреждение, в XVI–XIX веках обладавшее исполнительной, законодательной и судебной властью в американских и филиппинских колониях.

43

Маркиз де Бахамар – дворянский титул, учрежденный Карлом IV в 1791 году для Антонио Порлиера де Сопраниса, тогдашнего главного инспектора Министерства по делам Индий.

44

Жак-Луи Моро де ля Сарт (1771–1826) – французский врач и философ, историк медицины.

45

Ла-Гуайра – город на севере Венесуэлы.

46

Хосеп Сальвани и Льеопарт (1778–1810) – испанский врач, военный хирург, участник экспедиции Бальмиса.

47

Рамон Фернандес де Очоа (1776-?) – испанский врач, который в конечном счете не участвовал в экспедиции Бальмиса.

48

Олья – густой горячий суп из мяса и овощей.

49

Косидо – горячее блюдо из турецкого гороха с мясом и овощами.

50

Орчата – испанский прохладительный напиток из молотого миндаля, риса и кунжута.

51

…под названием «Мария Пита». Судно получило имя в честь героини, защищавшей Ла-Корунью в 1589 году… – Мария Майор Фернандес де Камара и Пита (1565–1643) – испанская героиня обороны Ла-Коруньи от английской армады, атаковавшей испанское побережье в 1589 году. Мария Пита после гибели мужа, армейского капитана, поднялась на городскую стену и крикнула: «Все, у кого есть честь, следуйте за мной!», после чего защитники города отбили атаку англичан.

52

Фрегат-лейтенант – флотский военный чин, соответствует капитану второго ранга в России.

53

Льяло – водосток в нижней части трюма для сбора воды, проникающей через обшивку судна или стекающей изнутри.

54

Дракес, или Дракон, – прозвище английского корсара Френсиса Дрейка.

55

Candido – простодушный, невинный (исп.); caridad – милосердие (исп.). – Перев.

56

Тейде – вулкан на острове Тенерифе, третий по высоте вулкан в мире (3718 м).

57

Валлонская гвардия – пехотная часть испанской армии в XVIII–XIX веках, частично располагалась в Валлонии (Бельгия). Это было элитное подразделение по охране внутренней безопасности Испании и подавлению бунтов против Испанской короны.

58

Алькапуррия – блюдо пуэрториканской кухни, пончик из теста, сделанного из зеленого банана, с мясной начинкой.

– Темблеке – кокосовый десертный пудинг.

59

Рехидор – в Испании член городского совета.

60

Хосе Туэллс, Сусана Рамирес. Королевская Филантропическая вакцинационная экспедиция, с. 85, реф. А. Лопес Кантос, 1990. / Праздники и игры в Пуэрто-Рико. Сан-Хуан, с. 222, прим. 28. – Авт.

61

Франсиско Гиль де Табоада Лемос и Вильямарин (1733–1809) – морской офицер и колониальный чиновник, вице-король Перу. При нем были созданы анатомический театр и больница.

62

Нью-Мексико – с 1605 года испанская провинция Новая Мексика с центром в Санта-Фе в составе вице-королевства Новая Испания. В 1803 году Наполеон продал северную часть Нью-Мексико Соединенным Штатам, а оставшаяся территория с 1821 году вошла в состав Мексиканской империи. Позднее в ходе войн США с Мексикой территория Нью-Мексико была присоединена к США и в 1912 году стала 47-м по счету штатом.

63

– Ученый исследователь Гумбольдт был моим гостем… – Александр фон Гумбольдт (1769–1859) – немецкий географ, натуралист и путешественник, один из основателей географии как самостоятельной науки.

64

Хосе Антонио де ла Осса (?-1829) – кубинский ботаник, сопровождал Александра фон Гумбольдта в его путешествии по Кубе.

Томас Ромай (1764–1849) – кубинский врач и ученый, считается первым гигиенистом и основоположником медицинской науки на Кубе.

65

Затем он обучил процедуре вакцинации двух братьев-вифлеемитов… – Орден Вифлеемских братьев, или орден Братьев Богоматери Вифлеемской, – католический орден, основанный в 1653 году в Гватемале миссионером Педро де Сан-Хосе де Бетанкуром, первый религиозный орден на американском континенте.

66

Момпокс организовал им впечатляющую встречу… – Санта-Крус-де-Момпокс – город и муниципалитет на севере Колумбии, в 250 км от Картахены.

67

Он обратился к вице-королю Антонио Амар-и-Борбону… – Хосе Антонио Амар-и-Борбон (1742–1826) – испанский военный и политический деятель, вице-король Новой Гранады.

68

Монтесума, или Моктесума II, – последний император ацтеков, в 1507 году короновался как император мира. После прихода испанцев был взят в плен Эрнаном Кортесом и позднее убит. Его имя в переводе означает «Властитель гневный».

69

…на основе перебродившего сока одного вида агавы, который называется «агавой пьяниц». – Имеется в виду агава сальмианская.

70

Часовня Девы дель Росарио – капелла в храме Святого Доминика в Пуэбле. Построена в XVII веке, вершина новоиспанского барокко. Из-за обилия золотого декора получила название «Золотой дом».

71

…наряду с творениями отца Фейхоо, Кампоманеса и Ховельяноса… – Бенито Херонимо Фейхоо-и-Монтенегро (1676–1764) – испанский ученый, критик, эссеист и просветитель, монах-бенедиктинец. Педро Родригес де Кампоманес (1723–1803) – испанский государственный деятель, ученый, автор трудов по экономике, истории и праву. Гаспар Мельчор де Ховельянос (1744–1811) – испанский писатель, юрист, экономист и общественный деятель эпохи Просвещения.

72

Хамонсильо – типичный мексиканский десерт, нечто вроде ириски из тростникового сахара с пряностями.

73

Бадианский травяной манускрипт (формально он называется Libellus de Medicinalibus Indorum Herbis – «Маленькая книга лечебных трав индейцев») – это рукопись с описанием лечебных свойств различных растений, используемых ацтеками. Он был переведен на латынь Хуаном Бадиано с оригинала, составленного в 1552 году Мартином де ла Крус, и относится к так называемым «ацтекским кодексам».

74

Генерал-капитанство Кито основано в 1563 году как часть вице-королевства Эквадор.

75

Светило медицины доктор Унануе… – Ипполито Унануе (1755–1833) – врач, метеоролог, натуралист и политик, основатель первой медицинской школы в Перу

76

Сон и харабе – народные латиноамериканские танцы и песни.

77

Пулькерия – в Латинской Америке род таверны со специализацией на торговле пульке, традиционным алкогольным напитком. – Ред.

78

Корраль – загон для скота в странах Латинской Америки. – Ред.

79

...а также корабли Легаспи… – Мигель Лопес де Легаспи (1502–1572) – испанский конкистадор, завоеватель Филиппинских островов.

80

Аудиенсия – государственный институт и административная единица в Индиях; Королевская аудиенсия Чаркас была основана в 1559 году на территории современной Боливии и имела юрисдикцию над Чаркасом, Парагваем и провинцией Рио-де-ла-Плата (в настоящее время – Уругвай и Северная Аргентина).

81

Явочным порядком, в силу очевидности (лат.). – Перев.

82

Моле поблано – остро-сладкий коричневый соус к мясу, одно из знаменитых блюд мексиканской кухни.

83

Эти документы можно найти в библиотеке Ботанического сада в Мадриде. – Авт.

84

Печаль, тоска (порт.). – Перев.

85

Хосе Бонапарт, Жозеф Бонапарт (1764–1844) – старший брат Наполеона, король Испании в 1808–1813 годы под именем Иосиф I Наполеон. Был крайне непопулярен, в народе его прозвали Пепе Бутылка, намекая на пристрастие к спиртному.

86

…следуя за Центральной хунтой, взявшей в свои руки власть… – Верховная Центральная правящая хунта – верховный орган оппозиционной власти, объединивший провинциальные хунты с целью сопротивления французской оккупации и возрождения испанской монархии.

87

…ему предстояло собрать сведения о восстании индейцев… – 16 сентября 1810 года в селении Долорес в Новой Испании началось восстание против испанских властей, которое возглавил священник Мигель Идальго. Позднее этот мятеж перерос в войну за независимость 1810–1821 годов.

88

Золотая унция – испанская монета XVII – первой трети XIX века.

89

Квинтал – мера веса, соответствует ста фунтам, или 46 кг.

90

…и множество представителей простого народа – плачущих индейцев и «белых из предместья»… – Белый из предместья (исп. Blanco de orilla) – термин, введенный историком и социологом Лауреано Вальенилья Ланцем для обозначения белых переселенцев из Испании в колониальную эпоху; в отличие от потомков конкистадоров, эта группа населения не имела привилегий и считалась более низкой кастой в социальной иерархии.

91

Имя Изабель Сендаль пишется примерно тридцатью различными способами, включая следующие: Изабель Сендалес-и-Гомес, Изабель Лопес Гандалия, Исабель Гомес Сандалла и Изабель Чендала-и-Гомес. В романе упомянуто первоначальное название улицы, которое в 2017 году было изменено, и теперь это улица Исабель Сендаль Гомес. См.: Garda Rodrf. La calle Isabel Lopez Gandalia recoge una de las 30 versiones que hay de los apellidos de esta mujer. La Voz de Galicia. 11 sep. 2009 [Электронный ресурс. URL: https:// www.lavozdegalicia.es/noticia/coruna/2009/09/11/calle-isabel-lopez-gandalia-recoge-30-versiones-apellidos-mujer/0003_7963427.htm]. – Ред.

92

Хосе Туэллс, Хосе Луис Дуро Торрихос. Пять заветов Франсиско Хосе Бальмиса. // Gaceta Medica de Mexico, 2012. – Авт.

93

…Джанет Паркер… допустила ошибку при манипуляции с образцами, заразилась оспой и скончалась… – В действительности причины заражения Паркер так и остались невыясненными. Сама она работала в фотолаборатории и не имела прямого контакта с вирусом. В 1980 году провели еще одно расследование, в ходе которого установили три потенциальных варианта заражения Паркер: воздушным путем через вентиляцию, через личный контакт или через контакт с зараженным оборудованием.

94

Последнее по упоминанию, но не по важности (англ.). – Перев.

Content

Хавьер Моро
Экспедиция надежды

Примечания