Куда глаза глядят

Ольга Овчинникова

Корректор Елена Игоревна Зюзина

© Ольга Овчинникова, 2021

ISBN 978-5-4493-8781-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. День первый. Начало

Жду электричку на Лугу. Со мной велосипед. Внутри плескается коктейль из чувств: радость, волнение и спокойствие. Подруга Женька — изящная, женственная, с тонкой фигуркой — проводила меня, посторожив у подъезда вытащенный на улицу велосипед, пока я вторым рейсом ходила за тяжёлым велорюкзаком и палаткой. С такими душевными проводами, объятиями и пожеланиями у меня просто обязана быть лёгкая дорога! Она до последнего не верила, что я собираюсь ехать буквально «куда глаза глядят».

Беспокойство быстро нарастает, приходится одёргивать себя: ведь, по сути, я не привязана ни к каким графикам и обязательствам, или людям. Можно изменять сценарий этого отпуска, и условие одно: в каждое мгновение, каждый день максимально расслабленно отдыхать. Я имею ввиду не физический отдых, а именно эмоциональный, когда не надо психовать и торопиться, реализуя свой перфекционизм. Это отличная тема не только для отпуска, кстати, но и для всей жизни.

…Еду в вагоне. Привязала велик резинкой к сидению, чтобы он не упал, и это дало возможность сесть самой. Пью воду, которая заканчивается. Скоро я буду в Луге. Подумалось, что я могла бы купить карту Новгородской области, чтобы не ехать «по пачке Беломор», но вряд ли это возможно где-то, кроме как в самой области. Пачки, впрочем, тоже нет. И мои знания по географии ограничиваются песней «Широка страна моя родная».

…В Луге покупаю карту. С удивлением обнаруживаю, что между Ленинградской и Тверской есть ещё Новгородская область. Мне так стыдно, что я прячу лицо за широкой простынёй карты и хохочу прямо у ларька, где купила её. На карте написано: «Новгородская область — Родина России!»

Всё так необычно и впечатлительно, что, боюсь, зарядка на фотоаппарате сядет уже завтра.

…21.00. Я под деревней Новое Осино. Забурилась в луговую траву, поставила палатку. В самой деревне видела пастуха с овцами. Я подъехала к нему — он стоял у дороги с посохом, — чтобы спросить, где можно набрать воду, повернула голову вправо и увидела это стадо. И как закричу: «УХ ТЫ! Настоящие БАРАНЫ!», почти как девочка, которая подбежала ко мне, когда я занималась наземкой с парапланом. С мягким шелестом, огромным сине-белым полотном он взмывал вверх, а я пыталась удержать его в воздухе хотя бы минуту, играя клевантами.

Для девочки это было фантастическим шоу.

Я и сама удивлялась тому, что могу хоть чем-то управлять в своей жизни, — пусть даже это всего лишь параплан — управлять, правда, всего несколько секунд. А когда ветер усиливался, то уже параплан управлял мной, таская туда-сюда по диагоналям и периметру пустыря.

Бараны. Там не было, наверное, ни одного барана, одни овцы, и среди них размеренно ходил аист.

Аисты прекрасны и величественны. А когда они летят в воздухе — это очень зрелищно. Красные длинные лапы палочками назад, а с двух сторон от белого тела — два чёрных веера из крыльев.

…Я оказалась слишком самоуверенной. Сто километров в день — это слишком.

Трава здесь выше головы, и почти что джунгли. Пока ходила за дровами — набрала полные кроссовки самых разнообразных семян, исколола все руки жгучей крапивой и едва отбилась от яростных слепней. Теперь жара спала, солнце мягко греет из-за облаков, собираясь на закат, и слепни исчезли.

Сварила и съела какой-то неудобоваримый суррогат с жиром, который прилип к пищеводу. Называется «суп». Обожгла рот.

Здесь нет сигнала сотовой связи. Вот те и «Родина России»!

…Наелась черники в лесу. И купила вкусные лепёшки, наподобие лаваша. В маленьком сельском магазине ещё — стаканчик мороженого за десять рублей. Вкусный.

С водой напряжёнка. Ещё и соли в суп кинула, необдуманно. Вот что значит — неосознанно, по привычке, по инерции.

Всю ночь лягушки шлёпались о стенки палатки и скатывались на землю вниз. Они были в недоумении. Одна даже запуталась в складках и долго трепыхалась, плюхая лапами, пытаясь выбраться. Шум стоял невообразимый — я даже решила, что это змея. Утешила себя, что змея не сможет прогрызть палатку и залезть ко мне.

Ночью очень замёрзла. Надо будет попробовать накрыться дождевиком. Это всё из-за влажности, в зарослях травы же лежу.

Сама, как лягушка…

Глава 2. День второй

Меня укусила оса, прямо возле уха. Я даже не шлёпнула её — только отгоняла, а она — в полёте! — вонзила мне жало. Испугалась, что это пчела и надо искать кого-то, кто это жало вытащит. К обеду боль поуменьшилась, намазала ухо «Звёздочкой», и сейчас всё прошло.

Вспомнила, как вчера в магазине, где я покупала мороженое и воду, продавщица сказала мальчику, поймавшему осу в коробок, когда он её выпустил:

— Осторожнее, ещё укусит! Это хорошо, если нет аллергии…

Спасибо, что у меня нет аллергии на укус осы. Подумалось, что тогда это было предупреждением мне.

Там были ещё бабушка с другим мальчиком, и она ему сказала так, беззлобно:

— Ничего не жрёшь, так хоть конфет поешь…

Странная логика.

…Сейчас я лежу в очередном лугу с разнотравьем, и здесь много мышиного горошка, отчего всё пружинит упругими кучеряжками.

Неподалёку идёт дорога. Я возле села Иванец.

…Город Шимск встретил множеством пьяных. Один из такой компании даже стал клянчить десять рублей. Подбежал к велосипеду — еле ноги и колёса унесла. Подтолкнуть хотел за деньги, хотя его и не просили.

Спивается Россия.

На рынке, куда я завернула, тоже сидела команда выпивающих мужиков, и это было очень жалко видеть.

Зато продавец шлёпок рассказал мне, где можно найти колонку с питьевой водой. У колонки три девочки-подростка наполняли бидон. Я спросила, можно ли эту воду пить некипячёной, и одна из них ответила, что иногда можно. Но обычно они кипятят.

Я налила воду в полуторалитровую бутылку, накидала туда пять таблеток активированного угля и насыпала чуть-чуть марганцовки. Пью полдня, а сама жду. Хотя из колонки, помнится, я ещё в Можайке пила после горы и тренировок с парапланом. Ну, только герпес на губе вылез от того, что вода была ледяная, а я — упаренная. Но «полоскания» — то два дня подряд не было, как в крайний раз с водой из колодца!

Сегодня я планировала нещадно «педалить» и доехать хотя бы до Старой Руссы, но на развилке так вдруг захотелось завернуть в Коростынь, что я махнула рукой на сроки и поехала в Коростынь.

Это было больше, чем все мои ожидания, если бы они были.

Это было стадо гусей и два аиста. И озеро Ильмень.

Берег озера почти везде размякший, покрыт зелёной чавкающей тиной и густо усыпан ракушками устриц. Там, где камешки — всё заполнено людьми. Деликатно протиснулась к воде — тёплой, прозрачной, голубой. Не залезть туда было выше всяких сил! Подъехала к камушкам. Обмоталась парео, подаренным накануне подругой. Поочерёдно сняла из-под него штанины — одну за другой — и тут услышала мужское:

— О-о-о! А можно повторить на «бис»? — адресовано, безусловно, мне.

Но я была настолько «в себе» и поглощена желанием залезть в воду, что не прореагировала никак.

Вода. Я всасывала её кожей, обмывая лицо и шею. Смачивая ноги. И руки.

Это было воссоединение с огромным озером, которое своей голубизной тон в тон сливалось с вечерним небом где-то посередине мутной туманной дымки, осевшей на горизонте.

…Потом я пошла дальше, в парео, ведя велосипед «в поводу» и встретила машину из Питера! Ха! Парень спросил:

— Можно ли подъехать к воде?

Объясняю, что к воде подойти можно, но мало где. Непринуждённо говорю, что, мол, я не местная, а путешествую из Питера, и такие понты ненавязчивые из меня попёрли, как будто я — Звезда Вселенной номер один! Он обрадовался и говорит:

— Я тоже из Питера.

…В Коростыни я тихонечко ехала позади стада коров и овец, возвращающихся с поля. Эта близость коров, их запах и нелепость картинки, когда они огибают припаркованные у дороги иномарки; беззлобный мат пастухов; старушка, встретившая свою корову и пропускающая её к дому, — всё это составило такое умиротворяющее, самобытное, сакральное зрелище, освещаемое золотым светом медленно плывущего к горизонту вечернего солнца, что я поневоле залюбовалась.

Я подъехала к церкви, видимой через старые, закрытые, металлические ворота, покрытые облупленной зелёной краской; пошла вдоль забора и увидела маленькую деревянную калитку — она была открыта. Подумала, что не протиснусь в неё с велосипедом, но, нет — даже не задело. Я прошла в безлюдный тихий дворик, поклонилась церкви, и меня как будто обняли. Это было как: «О, нет, я не смогу попасть к Господу, ведь калитка узкая, а я с велосипедом!» А Он меня как бы принял, и это было так трогательно, что я заплакала.

…Возле дороги сорвала два яблочка, предсказуемо кислых. Дорогу перебежала лиса! Настоящая, с белой кисточкой на хвосте! Сначала сидела у дороги, как столбик — я смотрю и не могу понять, кто: меньше средней собаки, но больше кошки! Подъезжаю ближе. И вдруг этот зверёк срывается и средней рысью бежит через дорогу — лиса! Ух ты!

Сбитые кошки тоже есть. Но ни одной из них — на дороге, как это сплошь и рядом наблюдается в Ленинградской области. Видимо, здесь их сразу уносят на обочину.

Дороги ужасны. Иногда обочина настолько лучше этих разнокалиберных ям, что все едут по ней, включая меня. Какие-то участки залиты чёрным гудроном вперемешку с булыжниками и галькой, на отдельных — пятна заплаток, а кое-где остаётся только догадываться, что здесь когда-то был асфальт. Зато есть участки, где белой полосой отделён значительный край дороги, и тогда я еду как королева, а не ору каждый раз от ужаса, когда кто-то несётся и обгоняет сзади, обдувая ветром:

— МОЯ ПОЛОСА! МА-А-А-А-Я-Я-Я!

При том, что специально выбрала не федеральную трассу, чтобы было поменьше машин, которых я панически боюсь.

Сегодня без костра, на ужин — мюсли. Костёр был днём — ела пюре и пила чай. Жалею, что не купила копчёную рыбу у дороги. До сих пор слюнки текут…

Что такое приключения на жопу? Это езда на велосипеде с таким сидением и по таким дорогам. Даже привязанный к сидению изолон не помогает избежать огромного синяка, постепенно покрывающего моё прекрасное место соприкосновения с ним! Это ужасно.

…Продолжает быть страшно и интересно.

Глава 3. День третий

Я не могу сидеть и потому не могу долго ехать на велосипеде. Это провал всей моей идеи. Моя нижняя часть, превратившаяся в один большуханский синяк, категорически против любого перемещения куда бы то ни было. Особенно на велосипеде.

Я в ужасе и боли.

Решила ехать до Селигера, а до него ещё как… впрочем… До Демьянска бы допедалить…

От Старой Руссы идёт длинная дорога — однотонная, без впечатлений. Кроме мумифицированных лягушек и вздутых жаб попадаются сбитые ёжики, и несутся одинокие машины. Дорога из гравия, залитого смолой; очень трясёт.

Связи нет. Мои носки, судя по источаемому запаху, умерли и даже не сегодня. Хэбэшки, между прочим! Для того, чтобы уговорить свои ноги залезть в них, а затем в тесные душные кроссовки, приходится с каждым разом тратить всё больше и больше времени.

…Купила кефир, и батон, и мармеладки, и сухое молоко. Пока ходила в магазин, оставила велик у одной тётки во дворе. Она отнеслась ко мне очень подозрительно, но мне пришлось просить её, потому что тогда есть хоть какая-то гарантия, что велосипед не сопрут. А с улицы — могут.

Отгрызла целлофановый уголок у кефира и все пол литра с мягким румяным батоном схомячила. В магазине в трёхлитровых банках продавали местное молоко! Прямо в холодильнике стояли эти банки, что было удивительно, потому что магазин стоял прямо на трассе.

Из осознаний вижу только своё мегаЭго. МегаЭгогище.

Когда мне приходится общаться с людьми, первое, что они всегда спрашивают:

— А не страшно?

Я хочу объяснить, что гораздо страшнее умереть в одиночестве в четырёх стенах, и тухнуть там, воняя, и что один вопрос преследует меня в последнее время наиболее часто: как быстро меня начнёт есть оголодавшая кошка?

Вместо этого я бравурно заявляю:

— А чего бояться-то?

Храбрая такая. Ага.

…16.00. Надо проехать хотя бы ещё немного. Ну, пожалуйста. Ещё же только день! Поверить не могу… С кем я сейчас говорю?

Колени тоже перешли на сторону зла — они кричат о пощаде. С утра ещё немеют руки и становятся бесчувственными пальцы — мажу шею «Звёздочкой», к обеду немного отпускает. Собственное тело предаёт меня.

Нет сил терпеть дальше. Дорога, как специально, хуже стиральной доски, и как издевательство, спустя двадцать километров этой тряски я вижу возле дороги знак, что… «начинается неровная дорога»? А до этого, мать вашу, что было?!

…И вот я вижу кучку местных, которые, держа надувной матрас над головой, явно идут к воде. Я хочу тоже. К воде. Но отдельно от них.

Ищу — отдельно нигде спуска нет. Пока искала — потеряла и этот спуск. За кипами сена, скрученными на краю деревни, переодеваюсь в купальник и еду спрашивать где спуск.

Приходится контактировать с людьми, — в этом тоже урок моего путешествия. Вынужденное контактирование. Я выхожу из рамок своей приобретённой интровертности.

Галина и её муж. Час назад я плакала и просила Вселенную:

— Хочу чай, горячий чай… и мёд… Хочу искупаться… постирать всё это бельё на мне… банально хочу летних хрустящих сочных огурцов…

И вот, в течение ближайших двух часов я получаю всё это в полном объёме!

Они показали мне, где спуск и вода. Позволили оставить велик у дома. И я пошлёпала вниз, захватив все свои грязные вещи и мыло.

Местные, конечно, громко вопросили в воздух:

— Кто это? — увидев меня и ожидая ответа.

Я включила игнор, залезла в воду подальше от них во избежание конфликтов а-ля «погнали наши городских по направлению к деревне», намылила голову и стала плескаться, распугивая рыбёшек.

Это была тёплая речная чистая вода — высшая степень блаженства!

Потом собрала вещи, кучей лежащие на песке, ушла ещё дальше и всё постирала. Я муслила тряпки, испытывая ни с чем не сравнимое удовлетворение от процесса очищения.

Ещё там была куча устриц. Просто всё дно усеяно! Я достала одну, и она тут же возмущённо сдвинула створки, выплюнув напоследок тонкую струйку воды.

Когда я поднялась наверх, излучая геометрическую степень экстаза, Галя и её муж продолжили меня опекать. Она велела повесить вещи на верёвку во дворе и пройти в дом «до чаю». В доме было сумрачно и прохладно. Чай был с мёдом и батоном. Галя рассказала, что у её невестки сгорела квартира, и они теперь пытаются отстирать ковёр, — во дворе, действительно, лежал ковёр, который муж Гали поливал из шланга водой. Она говорила, как ей жалко ремонта, сделанного накануне. Я, как слушатель, осторожно добавила, что это счастье — что сгорел ремонт, а не пятеро детей.

Галя задумалась, а потом согласно часто-часто закивала головой.

Оказалось, что они тоже из Питера!

Что же это за сила визуализации моего «хочу», если всё оно исполнилось так быстро и в полном объёме? Мама Вселенная как будто готова исполнить ВСЁ, что я сформулирую. Но… я не знаю, чего хочу. Самое-то главное!

Пока мы пили чай, вещи высохли, и я поехала. И дорога вдруг стала как стекло. Галя дала мне с собой пакет огурцов. Я ничего не говорила ей про них! Сбежала, пока они не притащили мне весь свой огород!

…Остановилась на ночёвку. Разложила палатку. Здесь песчаный карьер, и птицы живут прямо в норках, чернеющих множественными дырками в крутом склоне, как в деревне у бабушки в моём далёком детстве…

Хочется кого-то рядом. Родного и близкого. Чтобы он любил меня. И чтобы я его. Что-нибудь взаимное, пожалуйста. Вот моё «хочу».

…Ночёвка в палатке хороша одним — невозможностью спать до обеда. От холода уже в восемь утра оказываешься на ногах, да и высыпаешься на свежем воздухе лучше и быстрее. Вот и сегодня я выспалась хорошо, только правая почка болит. С опухшей физиономией бодяжу подобие костра, чтобы вскипятить кружку оставшейся воды. Больше воды нет, поэтому надо собираться и ехать. Пью чай. Собираю палатку. Пакую вещи в велорюкзак. Привет, утро!

…Прилично проехав, заезжаю в деревню Лозницы. Это Новгородская область.

Вдоль дороги идёт мужичок, притормаживаю возле него и спрашиваю, где можно добыть питьевую воду.

Его зовут Юра. Он как раз идёт домой, который вот он, рядом! Зовёт меня во двор, завожу велик через всегда гостеприимно распахнутые старенькие деревянные ворота, ставлю его у забора. Сама приземляюсь на скамейку — серую, вымытую дождями до мягкой, бархатистой серости. Юра берёт мою страхолюдную бутылку и идёт в дом.

Когда он появляется вновь, у него в руках, помимо моей бутылки, наполненной до горлышка водой, неведомым образом умещаются: сахарница, тарелка с печеньем и две огромных кружки — одна с горячим чёрным чаем, во второй — кипяток. Чай и кипяток дымятся паром. Всё это он ставит на скамейку, где я сижу.

Отказаться невозможно!

Из дома выходит его мама, которой, как выясняется в разговоре, восемьдесят лет. Мы здороваемся, и она исчезает, зайдя обратно в дом.

Я пью чай, Юра сидит рядом. Разговариваем. Почему-то на тему: «Отчего на Руси мужики спиваются». Юра говорит, что от скуки:

— Ну, вот, я пошёл, крышу починил. Воду принёс. И скучно. Пошёл к мужикам, напились.

Очевидным первым вопросом Юра спрашивает:

— А не страшно ехать-то?

— А чего бояться-то? — весело отвечаю я. — Медведей, что ли?

Медведи кажутся мне абстрактным и смешным аргументом. Но Юра вдруг спокойно начинает рассказывать, как недавно его сосед с женой ходили в малинник.

— Я, говорит, уже ушёл, а жена осталась. И целый час ещё разговаривала якобы со мной. Мол, кусты трещат, она и решила, что это я. Возвращается домой — а я-то дома! Говорю ей: ну, пошли, глянем, с кем ты там разговаривала… — многозначительно заканчивает рассказ Юра и через некоторую паузу добавляет: — С тех пор бабы за малиной больше туда не ходят.

Медведи? Улыбка стремительно сползает с моего лица.

МЕДВЕДИ? Ах да, я же в России…

Прощаюсь. В потрясении, еду дальше, но Юра на машине догоняет меня и кричит в открытое окно, чтобы я следовала за ним. Плохо понимая зачем, еду. Мы приезжаем на Немецкое кладбище.

Юра не смог отпустить меня, не показав этой местной достопримечательности. Здесь немцами похоронены их солдаты, погибшие в годы Второй Мировой войны. Те имена, что установлены, выбиты на высоких, плоских, вертикально стоящих каменных плитах с обеих сторон.

Осознаю, что у меня нет к ним ненависти, хотя мой дед прошёл эту войну и был в концлагере, из которого его освободила Красная Армия. Чтобы заключить уже в наш лагерь за то, что он был в плену. Смешанные чувства: глупость какая-то все эти войны.

После экскурсии снова прощаюсь с Юрой и еду дальше своей дорогой.

Проезжаю мимо следующей деревни. В крайнем дворе прямо на бельевой верёвке сохнет большая простыня в виде американского флага. Россия — сплошные контрасты.

Собираюсь выяснить, насколько всё серьёзно с медведями. Догоняю двух мужиков, которые степенно идут по дороге, занимая её левую полосу — оба крепкой комплекции, с бронзовыми от загара спинами. Вокруг них кружат жирные оводы и слепни, но мужики абсолютно не реагируют на них, даже когда те садятся на кожу. Несут в руках флягу с чем-то мутным.

Навстречу им и мне бежит большой лохматый пёс, который, увидев меня, громко и воинствующе лает. Мужики решают, что он лает на них, и с громким матом вопрошают не хочет ли пёс незамедлительно огрести дюлей? После чего замечают меня, и ситуация разрешается.

Говорю, что я еду на веле из-под Питера и спрашиваю у них про медведей. Они останавливаются.

— Да, — лениво говорит первый, поставив на землю флягу, — сидели тут с мужиками у реки. Выпивали. А он прямо по реке плыл. Думали — кабан, а нет — он. Мужики хотели бежать, да так бы ему дорогу-то и пересекли, еле остановил…

— Да, нынче медведей больше, чем людей стало, — добавляет второй, хитро щурясь на меня.

Пёс ходит между нами, вывалив язык от жары.

— А… что вы пили-то? — хохоча, спрашиваю я, поглядывая на флягу с сомнительным содержимым. — Палёную водку, может, с галлюцинациями на закусь?

Первый мужик обиженно хмыкает и отворачивается вбок от проявленного мной недоверия. А второй осторожно и будто в отместку спрашивает:

— А не страшно ехать-то?

Чтобы как-то разрядить обстановку, философски замечаю, что людей сейчас надо бояться больше, чем медведей. Он соглашается. Прощаемся. Еду дальше. Мне уже не смешно. Совсем не смешно!

Глава 4. День четвёртый

Я хочу домой. Куда я еду? Зачем?

Под вечер, когда мысли о предстоящем ночлеге и медведях смешиваются в страстном танго, я останавливаюсь у крайнего дома очередной деревни.

Мне страшно. Реально, по-настоящему страшно!

Возле дома ходят козы, и я, увидев хозяина во дворе, спрашиваю, можно ли купить у них козьего молока. Это так звучит мой вопрос: «Могу ли я у вас переночевать?» Ну, мы, женщины, всё формулируем слегка другими словами.

Хозяин кивает, велит подождать, уходит в дом и выходит оттуда уже с женой, которая держит в руках литровую банку с молоком, стакан и мягкую булку.

Я пью прохладное молоко, которое кто-то называет «жидкой религией», заедаю его белой булкой, и мы разговариваем. О медведях. Вернее, я не собиралась больше спрашивать о них и спросила другое:

— Посоветуйте, куда можно безопасно палатку поставить, чтобы переночевать? Я думаю — во-о-он у тех ёлок. Как вам?

— Там у медведя ЛЁЖКА, — спокойно говорит хозяин дома.

— Лёжка? — округлив глаза, переспрашиваю я, едва ли не подавившись булкой.

— Да, их тут много, — всё так же размеренно отвечает мужчина. — Я тут намедни пошёл картошку смотреть — она у леса посажена. Так медведь приходил, клевер ел, который рядом растёт. Ну и следы у него! Больше моих калош раза в три!

Я опускаю глаза и вижу зелёные калоши, в которые обуты ноги мужчины. Они огромны.

— Да ладно тебе девушку-то пугать! — останавливает его хозяйка, доливая молоко в стакан, который держит моя трясущаяся рука. — Уж не в три раза-то. В два, небось…

Я в потрясении пью и ем дальше. На нервах всегда жрёшь больше…

…Хочу отдать деньги за молоко, но меня сурово пресекают. Мужчина зовёт в дом, но я говорю, что это неудобно, а женщина не настаивает.

— Дальше проедете, там будет речка и мостик. Вот у речки можно и встать, — в завершение говорит она.

Речка. Это после того рассказа мужиков про то, что иногда медведи плавают. Ага. Благодарю за божественное молоко. Сажусь на вел и еду дальше. Глубокий вечер, слепни лютуют, торопясь укусить до наступления прохладной ночи.

…ХЗ, где я. Перешла речку через скрипучий узкий мостик. Мостик висит на высоте двух метров от воды, а сам едва живой: отдельные доски, словно зубы у старика, выпали и, похоже, уже давно. Едва помещаюсь на нём вместе с гружёным великом, пока перехожу через реку. Если я сейчас грохнусь в воду, то даже не смогу вызвать скорую — телефон выключен, и он упадёт в воду вместе со мной. И, более всего, даже не смогу сказать, где нахожусь!

Эти забавные мысли приходят в голову, пока я пытаюсь сосредоточенно поместиться на чрезмерно узком мостике, продолжая толкать велик на тот берег. Наконец я там. Сразу за мостом начинается буйное разнотравье — среди высоких метёлок злаковых пестреют всевозможные цветы, и этот разношёрстный ковёр покрывает луг до самого горизонта, куда ни бросишь взгляд. Среди густых зарослей куда-то идёт едва различимая, заросшая дорога. Пытаюсь ехать по ней, трава стегает по лицу, хрустит, попадая в звёздочки, механизмы педалей и спицы колёс. В итоге слезаю, иду пешком. Неподалёку красуются пугающие развалины здания, по останкам напоминающего огромные коровники. Красный кирпич крошится, потолков давно нет, зияют остатки оконных проёмов. Всё заброшено. Буйная растительность живо, методично, по кирпичику поглощает следы человеческой цивилизации.

Луг огроменный. Холмы плавно перетекают один в другой и исчезают за горизонтом. Справа начинается хвойный лес. Разнообразие трав поражает. Всё это живёт, кишит насекомыми, шевелится от ветра, освещается длинными лучами солнца, которое скоро зайдёт за высокие, прямые ёлки, растущие на краю поля. Со всех сторон на меня наваливается жизнь. Сфоткать не могу — зарядка на фотике предсказуемо села, остаётся созерцать это вживую. Чувствую себя чужой.

Я по ту сторону реки, и ещё неизвестно, есть ли тут выход на дорогу. Или мне придётся утром возвращаться обратно к дороге по хлипкому мостику.

…Вот, лежу, голодная, в палатке, которую едва успела раскинуть под атакующим роем слепней, оводов, мух, комаров и каких-то летающих жуков, агрессивно атаковавших меня на лугу. Под внутренний диалог.

— Напомни, что ты тут делаешь? — осведомляется вежливо-слащавый голос в голове сразу после того, как я стремительно ныряю в палатку и молниеносно застегиваю за собой противомоскитную сетку.

— … Эм… Ах да! Отпуск у меня. Отдыхаю я, — невозмутимо отвечает ему второй голос.

Это я так бужу в себе чувство юмора, когда ничего другого не остаётся.

Безумие какое-то. Я здесь абсолютно, совершенно неуместна!

— Как и везде, — утешает, как может, внутренний голос.

Самое умное, что возможно в этой ситуации — принять, что это безумие, завтра же найти какую-нибудь базу отдыха, залечить там свои синяки, отмыться от грязи, отстирать вещи и больше никогда не совершать ничего подобного! Сиди в своей Гатчине! И правда: куда ты одна-то? Женщина!

Одна надежда на то, что такую грязную и костлявую меня медведь есть побрезгует. Мне надо перестать думать о медведе, иначе я рискую притянуть его в свою жизнь. Это очень сложно — перестать думать о чём-нибудь конкретном!

Речи о поиске дров и костре даже не идёт. Как и об обозрении огромного прекрасного луга, многочисленные холмы которого покрывает густое разнотравье. Я не могу даже высунуть наружу нос, чтобы остыть от душной, тошнотворной жары. Раньше медведей, кажется, меня сожрут эти насекомые, роем кружащиеся у входа в палатку. Гул стоит невообразимый, словно это не луг, а военный аэродром.

Голодная ложусь спать. В голове почему-то крутится фраза из песни: «Только мёртвый не боится смерти»[1]. Ожидаю в очередной раз замёрзнуть, и на этот раз ожидания с лихвой сбываются. Ночью приходится много раз напрягать мышцы рук и ног, чтобы кровь прилила к коченеющим пальцам. Правая почка ноет, даёт о себе знать, несмотря на то, что я сплю, надев на себя, кажется, всю одежду, которая только есть в наличии, и забравшись по макушку в спальник. С такой почкой и без жира я однозначно не вкусная. Утешаю себя хотя бы этим. Мне не хватает жира.

— Мозгов тебе не хватает, — угрюмо звучит внутри, прежде чем я с головой проваливаюсь в чуткую, бессонную ночь.

…Утро встречает Солнцем. Солнце заливает весь огромный луг белым светом. Вылезаю из палатки на воздух. Ни одного слепня или овода. Счастье-то какое! Поодаль стоит полуразвалившийся заброшенный дом и почти полностью разрушенный сарай-дровяник с проломившейся крышей.

Дальше — на микроскопическом костре сотворяю чай. Затем иду на разведку.

Трава поглощает с головой — это настоящие джунгли. Тропинки нет даже теоретически. Я иду искать путь к дороге, продираясь через сочное, хрусткое разнотравье. Паутины сияют на солнце серебристыми нитями. Через несколько минут в зарослях этой дикой травы обнаруживаю блестящую, новую, синюю будку с красным телефоном внутри. Это, должно быть, галлюцинация…

Продираюсь к ней. Ни одной царапины или неприличной надписи ни снаружи, ни внутри. Снимаю трубку. В ней слышны гудки! И на экране телефона высвечивается: «Вставьте карту». Ахххренеть! ОН РАБОТАЕТ! Сюрреализм какой-то! Аккуратно вешаю трубку обратно. Наверное, слепни и оводы звонят друг другу, когда сюда кто-нибудь заезжает.

Из опасения потеряться в густых зарослях, возвращаюсь к палатке. Вернусь к дороге вчерашним путём, потому как «самый короткий путь — тот, который знаешь». Собираю манатки.

Возвращаюсь по едва видимой дороге, и она почему-то выводит меня прямо к речке. Мостик я вижу справа. Солнце бьёт сквозь шевелящуюся листву берёз белыми длинными переливающимися лучами.

Я встаю у речки и пялюсь на неё. Время замедляется и останавливается в моменте. Тишина, сопровождаемая едва слышным журчанием воды, становится осязаемой. Я вижу тёмно-коричневое дно реки. Стайками шныряют рыбки. Прислоняю велик к густому кусту осоки, как заворожённая выбираюсь из кроссовок, носков и лезу в воду. Вода необыкновенно притягательная и тёплая — видимо, это из-за тёмной тины и мелкодонья. Стою в воде, рыбки снуют возле ног. Вокруг никого.

Стираю носки… Потом бадлон… Потом штаны… Мылю голову… Себя… Соприкосновение воды с кожей приносит неведомое наслаждение от тайного, почти сакрального взаимодействия.

Этот божественный эпизод — утреннее мытьё в лесной речке — я буду потом с восхищением вспоминать ещё долгие и долгие месяцы и годы. Эти минуты наслаждения чистотой — легкодоступной в наших городских квартирах — будет приходить мне в голову снова и снова, каждый раз на вопрос:

— Вспомни самый счастливый момент в своей жизни.

Да, это был тот самый, счастливейший момент во всей моей жизни. Счастье — это так просто, что и не выразить.

Тёмный мягкий ил со дна, взбудораженный мной, тут же опускается обратно на дно. Вода тихонько бежит, не прекращаясь, словно по кругу, олицетворяя своим движением саму жизнь. Рыбки прыскают в разные стороны и тут же любопытно возвращаются обратно к моим белеющим под водой ногам. Иду вдоль реки по её руслу. Камни. Дохожу до мостика, который висит над головой. Вчера я так рискованно шла по нему с велосипедом, а есть, оказывается, другой путь. Может, это как в жизни? Всегда есть другой, более безопасный и комфортный путь, и незачем лезть напролом через опасности и страхи?

Здесь глубже. Погружаюсь в воду. Она тоже тёплая! О, как я понимаю теперь плавающих по рекам медведей!

…Мокрое, постиранное бельё привязываю бельевой резинкой к рюкзаку. Надеваю подменку — длинные шорты и бадлон с длинными рукавами, чтобы на солнце не сгорели руки. Перехожу речку вброд, с велосипедом в поводу. Уже возле берега слегка замачиваю дно велорюкзака — вот и вся глубина. Как жалко покидать тебя, речка. Намасте.

Выезжаю к деревне Березняки. По-прежнему безлюдно. Еду дальше. Расстояния между населёнными пунктами впечатляют — на карте это выглядит совсем, совсем иначе.

…Зато Демянск меня не впечатляет совсем. Может, потому что понедельник, но все встречные люди, как на подбор, странно неприветливые. Правда, потом я вижу своё отражение в зеркальных дверях демянского супермаркета и полностью их оправдываю: штаны висят мешком, на панаме, словно страусиное перо у индейца, болтается парео. А что с облупленным от солнечного ожога лицом — даже думать не хочу. Нос, судя по ощущениям и шелухе, точно сгорел.

Проезжаю мимо очередной деревни, — там суетятся люди. Какой-то мужчина разговаривает с женщиной о том, что у кого-то случился инсульт.

— Да вызвал я уже скорую, вызвал, — отвечает он торопливо и громко на её встревоженный, нервный вопрос. И раздражённо добавляет: — Опять платить…

Проезжаю мимо них.

Вообще замечаю, что люди здесь не особо парятся о своём здоровье. Их не волнует белозубая улыбка или «мелкие болячки» типа грибка на ногах, или косоглазие, например. И скорую вызывают, только если череп проломлен или, вот, инсульт…

…Вотолино. Так называется следующий населённый пункт. Название мне нравится. Я поставила себе ещё одну цель — понять, чего я хочу дальше. Вот бы у меня такие указатели в жизни появлялись: вот — Олино, а вот — НЕ Олино…

На дороге меня останавливает парень, который едет в противоположном направлении, тоже на велосипеде. Зовут Олег, он весь в белом; крупного, богатырского телосложения, с курчавой густой короткой бородкой. По-дружески болтаем, съехав на обочину. Я спрашиваю его про медведей, он говорит, люди для них не выглядят слишком аппетитными, и это звучит утешительно.

Зато Олег спрашивает, почему я без запасной камеры еду и без каски. Шучу, что мозга-то нету — чего защищать?

— А куда едешь? — спрашивает он.

Чуть было не брякаю «куда глаза глядят», но вовремя спохватываюсь и произношу только: «Селигер». Он где-то там, по курсу.

Олег говорит, что как раз едет от Селигера, достаёт подробную карту озера и показывает на объездную дорогу вокруг него со словами:

— По этой дороге ехать очень не советую — один гравий! Ехать невозможно!.. Вот здесь в деревне всего один человек живёт… Здесь — два…

В итоге он дарит карту мне, и это бесценный подарок. Отдаю ему взамен пачку каши. Радостно прощаемся.

Глава 5. День пятый

Солнце шпарит, мухи жужжат, и я на чужом участке разложила палатку уже в пять часов дня потому, что, съезжая по грунтовке на полной скорости с гружёным велом, ёбнулась, повредив колено. Теперь лежу.

Шок. Внешние ссадины — это ещё ладно. Но что там внутри?

Бедное левое колено и так периодически барахлит после того, как в далёком детстве прямо в него меня лягнула деревенская белая лошадь по кличке Синичка. Тогда я открывала ворота в деревню въезжающему мотоциклисту, и через них же пасущаяся во дворе стреноженная лошадь тут же ускакала на ближайшее клеверное поле. Жрать.

Я побежала следом за ней, одиннадцатилетняя девочка, без палки… Ну и получила копытом. Ровно по колену.

В этот раз я его, похоже, доконала окончательно. Но всё по порядку.

Это произошло уже на подъезде к Селигеру. Я заехала в супермаркет, купила продуктов, потому что на самом Селигере ещё неизвестно как там с едой… И вот, с полным велорюкзаком еду дальше. Асфальтовая дорога гладкая, как стекло. Бодренько так гоню, мысли разъезжаются в разные стороны. Думаю о месте под названием Красота, которое, судя по отзывам, должно оправдать своё название. Я уже в будущем, далеко отсюда. Далеко от «здесь и сейчас». А «здесь» дорога резко обрывается и переходит в грубую грунтовку. Это когда крупные острые камни навалены толстым слоем и разъезжаются под колёсами. И я в неё со всей дури влетаю. С гружёным велом. Дорога под откос, резко уходит вниз.

Стремительно возвращаюсь мыслями в настоящий момент, но уже поздно: руль гуляет вправо-влево, и амплитуда его растёт. Моих сил не хватает. Я в каком-то запредельном параллельном пространстве — время резко замедляется, становится концентрированным и едким, словно кислота.

— Ну, теперь тормози, — звучит в голове серьёзный голос.

Жму на оба тормоза, вел разворачивается боком и подминает меня: падаю коленом на острые твёрдые камни. Белая пыль взмывает столбом кверху. Лежу. Почти на середине дороги. «Прекрасно, блять, просто прекрасно!»[2]

Выбираюсь из-под велосипеда, встаю на ноги. Поцарапала тебя, Юнивежкин[3]. Особенно педаль, да и руль тоже. Прости засранку. У самой кровавые ссадины на колене. Стою, пытаясь оценить характер повреждений. В шоке боли не чувствуется, и это чревато новыми травмами. В голове шумит адреналин.

У основания спуска замечаю остановившуюся на встречке легковую машину, рядом с которой стоят три мужика — видать, выскочили наружу, пролицезрев моё феерическое падение. Наблюдают за мной. Слышу, как один из них лаконично замечает:

— Вродь живая.

Они садятся в машину и уезжают по боковой дороге, в лес. Ещё несколько минут стою рядом с поверженным Юней, не зная, что и делать. Наконец, уволакиваю его от центра дороги к краю. Обочин здесь нет — сразу начинается лес, причём выше уровня гравия на целый метр. Мне даже не забраться туда — слишком высоко…

Связываю вместе два носка, поливаю колено водой из бутылки — жжёт — завязываю его носками наподобие бинта. Медленно ползу дальше. Пока в шоке и нога не разболелась, я могу двигаться. Не стоять же тут на дороге… Ползу. С разных сторон ко мне начинают слетаться довольные и голодные слепни. Им, наверное, позвонили собратья из той телефонной будки.

Машины проезжают мимо, замедляя ход, чтобы не погрузить меня в пыль от этой долбаной грунтовки. Наконец, я решаю уточнить, правильно ли иду. Останавливаю машину и спрашиваю у двух мужиков, сидящих внутри:

— А Радость — там? — перепутав название посёлка.

— Радость? Что за радость? — мужик за рулём смотрит на меня, посмеиваясь. Я похожа на сумасшедшую. Шок, видать.

— Это посёлок такой, — пытаюсь уточнить крайне неуверенно.

— Нет никакой радости, — пессимистично заявляет мужик, — и кто Вам сказал такое?

Я дико извиняюсь, пытаюсь добыть Олегову карту из белого от пыли рюкзака. Пальцы не слушаются, молнию заедает, ковыряюсь целую вечность. Наконец, мужик говорит:

— Красота есть. Радости — нету.

До меня доходит, что я перепутала названия. Объясняюсь. Они, довольные собой, уезжают.

Стою и понимаю: красота есть. А радости — нету.

…Хромая, дотягиваю до посёлка, который называется Кривая Клетка, сворачиваю на первый попавшийся дикий участок с полупостроенным домом, кладу велосипед прямо на траву, раскидываю палатку и залезаю внутрь. Наконец, отпускаю себя в дрожь, мучительную от переживаний. Во попадалово…

Мало того, что участок чужой, так меня ещё отовсюду видно: склон плавно уходит вниз, далеко у горизонта начинается лес, у которого стоит несколько жилых домов, куда подъезжают машины по параллельной дороге. Там кипит жизнь — кричат дети, разговаривают взрослые, лает собака.

Хорошо, хоть трава высокая — есть вероятность того, что меня заметят не сразу.

Меня накрывает осознание своего положения. С головой накрывает.

Душно. Глядя на потолок палатки, я начинаю понимать, что в действительности произошло и, собственно, почему. Я же хотела понять, чего хочу. А как ещё это сделать, как не в одиноком ретрите? Не в движении же, на велосипеде! Вот Вселенная и дала мне повод тупо лежать на одном месте и понимать. Хоть запонимайся теперь всем, чем хочешь…

Не зря, ой, не зря дядька на встречной машине вещал мне:

— А не страшно Вам одной? А вдруг травма какая? На автобусе обратно придётся добираться! — и потом, правда, добавил вполголоса, мечтательно: — А я бы так тоже хотел, на велосипеде поехать…

И Олег тоже про каску на голове спрашивал. Надо просто внимательнее слушать знаки, и слышать их. Да что, сейчас-то… Уже готов… кочан.

И это даже не Красота. А ты-то собралась, храбрая такая, в верховье Волги! Куда теперь? До дому бы доковылять пешком…

Сначала не болело, а теперь чувствую — проявляется боль, как изображение на фотографии. Страшно ощущать её — всё более нарастающую изнутри боль. Сначала она едва заметна. Затем как будто ноет, но тоже тихонечко. А потом усиливается так, что игнорировать уже не получается никак. Наблюдаю за её присутствием. Мы с ней в палатке сейчас вдвоём, наедине.

Снаружи, тихонько шурша травой, подходит странная птица — она тяжело вздыхает. С сожалением. И голос похож на человеческий. Будто у неё помер кто-то или жизнь — тяжёлая ноша. Подошла, посмотрела на палатку из зарослей пшеницы и разнотравья, испугалась, отлетела. Теперь тяжело, печально вздыхает поодаль.

Понимаю, что мне нельзя будет двигаться несколько дней. Какой тут вывод? Не зная броду — не суйся в воду? То есть, не будучи уверенной в дороге — не хрен пытаться съехать с неё на полной скорости. Тише едешь — дальше будешь? А мне вот теперь хрен знает, что светит. Он вообще, по ходу, всё знает. Хрен этот. Круче Гугла.

Хрустит что-то в колене. Довольно слышно. Согнуть не получается. Прощупала коленную чашечку и пожалела об этом…

Если эта жара не спадёт, то у меня ещё инсульт прибавится. Звучит заманчиво. Хотела помереть в палатке — вот тебе и получай. Вселенная — Она твой узко специфический юмор не понимает. Ей надо дословно объяснять, как мужику. А с чувством юмора у Неё самой, кстати, всё в порядке. Поймёт, как сможет, а потом преподаст с юморком своим… Вселенским.

Неопределённость с коленом пугает. Хуже неопределённости, кажется, вообще ничего нет. Если завтра отпустит — дойду до Красоты. Но вряд ли. Придётся сначала отлежаться. Знать бы, насколько всё серьёзно…

Они все были правы, когда говорили, что я идиотка. Так и есть. Я идиотка. Самоуверенная глупая баба.

Если лежать, не двигаясь и не думая о завтра, то вполне сносно. Сейчас солнце сядет, будет прохладно, я спать буду. Всё это напоминает мне «тушёные бобы Экхарта Толле», если кто слышал. Надо плюсы посчитать.

Здесь вокруг люди, значит нет медведей. Здесь есть сотовая связь — отправила своим смску, что я на Селигере. Палатка поставлена до начала воспаления и боли. У меня есть еда и тёплое одеялко, которое я купила в магазине, памятуя о холодных ночах, и даже чуть-чуть воды, — плещется на дне бутылки с кусочками активированного угля сероватая мутная жижка.

Думала о том, что когда я доберусь до Великого Новгорода, а оттуда на поезде до Питера, то как же я смогу добраться до Гатчины? Вот вопрос! Как будто до Новгорода добраться из посёлка Кривая Клетка — раз плюнуть… Завтра, наверное, вообще не смогу ходить.

Жизнь беспрестанно учит проявлять благодарность за то, что я имею, но не могу прочувствовать, если оно не болит. Хронические болячки, нажитые с годами? А как на счёт лишиться здорового колена в четырёхстах километрах от дома с жалкой кучкой денег в придачу? Думаешь ли ты теперь про свою хронь-хронь?

— Ладно. Я попробую. Только не ори на меня, — разговариваю сама с собой. Раздвоение личности. Неплохо, неплохо, продолжайте…

Выработанная с годами привычка во всём искать плюсы. Повторно выковыриваю её наружу. Пытаюсь перечислять, но с лица не сходит ехидно-насмешливое выражение, потому что с каждым утверждением тут же хочется спорить. Как сказал потом один гуру, пытаясь донести, что я веду себя в жизни не как женщина:

— Ты споришь! Тебя хочется ударить!

Итак. Соберись! Перечисляю, пресекая желание спорить.

…Благодарю, что не ударилась головой и не сломала себе руку или ногу. Благодарю, что это была грунтовка, ибо если бы это был асфальт, я бы приземлилась гораздо жёстче. Наверное. Благодарю за прыщи — ради них куплены бактерицидные салфетки. Спасибо за дивный свежий воздух — если расковырять ноздри от придорожной пыли и соплей, то он легко вливается внутрь моих лёгких. Спасибо, что здесь нет слепней, а только мухи и муравьи. Спасибо, что здесь нет медведей, а есть люди. Спасибо, что у меня есть вторая нога, и я могу сравнивать две ноги вместе. Спасибо за то, что у меня была возможность целых пять дней путешествовать, и есть ещё шестнадцать на то, чтобы добраться до дому.

— Ага. Можешь начинать ползти. По двадцать пять километров в день, — не выдерживает саркастический спорщик внутри.

И отдельное «благодарю» Тебе от моего прекрасного места, на котором уже пять дней синеет горечь соприкосновения с седлом велосипеда: теперь она точно сможет отлежаться. И я начинаю горько материться и смеяться одновременно.

Расслабилась, потеряла осознанность и с гружёным велосипедом стала съезжать по грунтовому склону. ПОЛУЧИ ИТОГ.

Н-н-нда… Это тебе не перепосты ВКонтакте делать. Про путешествия в одиночку, романтику, преимущества, да ещё и с красочной картинкой. Типа, костерок какой в ночи или палатка, подсвеченная изнутри, а-ля «приятного аппетита, медведи».

— Может, обойдётся, с коленом-то? А, Вселенная? — спрашиваю я у воздуха. Стадия «торга», ну-ну… — Вот было бы здорово-то…

Я всё поняла, осознала, виновата, бла-бла-бла… Можно я уже поеду дальше?

— Не так быстро, — как будто отвечает Она поучительно.

На палатку садится птица и, испугавшись, шумно порхая крыльями, улетает. Поодаль продолжают кричать дети, лает собака.

Не важно — дома ты или в четырёхстах километрах от дома. Если человек одинок, то ему всё равно где быть, — он всё равно остаётся одинок. И как я дома боюсь побеспокоить кого-то о помощи, так и в любом другом месте не делаю этого. Интровертка — звучит, как ругательство. Почти как уховёртка. Или отвёртка.

Объективно: крутить педали мне никак. Надо съесть все продукты, чтобы облегчить рюкзак. И куда-нибудь идти с велосипедом в поводу.

Жёлто-зелёные маленькие аккуратные птички прячутся на ветках ивы и смотрят на меня оттуда. Солнце медленно садится за верхушки ёлок. Допиваю остатки воды, забираюсь в спальник, подложив под него одеяло.

Больше воды нет.

Пытаюсь уснуть.

Глава 6. День шестой

Опять мёрзла, но меньше: купленное накануне детское шерстяное одеялко облегчило эту ночь. От холода пребываю в полудрёме и из-за этого начинаю помнить сны. Сегодняшние были про принятие решений.

Вытряхнула из аптечки всё, что взяла с собой. Тэкс… Марганцовка, пластырь… аркоксиа (О! Уже легче! Только запить нечем) … активированный уголь… «Звёздочка»… Миниаппликатор. Даже не знаю, что и выбрать в моём случае… «Всё такое вкусное!»

Буду надеяться, что хозяева этого участка приезжают сюда только по выходным, а я к этому времени определюсь, куда мне — в Красоту или в Великий Новгород. Колено болит, когда начинаешь им пользоваться. В покое — вполне терпимо. Ну, и то хлеб… Здесь я как вошь на гребешке, но пока никто не гонит.

Перетащила палатку на пару метров вбок, под ивы: целый день на солнцепёке я не выдержу. Офигевший от радости муравей ползает по мешку с продуктами: здесь всюду подземные муравейники. Надеюсь, он не расскажет дорогу остальным…

В путешествии — как в жизни. Я еду на велике, преодолевая километры, стремясь куда-то. Не могу осознанно остановиться. И вот: бах! Травма. Лежу. Размышляю.

Чистила зубы, глядя, как пчела собирает нектар с цветка иван-чая. Солнце подсвечивало волоски на её спинке, и задней лапкой она оперлась на розовый лепесток так, что он прогнулся, — это было красиво.

Оказывается, есть кое-что пострашнее медведей — это отсутствие серого вещества в черепке… Искала приключения на жопу, а нашла на колено. Важно слышать правду от людей и концентрироваться на осознанности, то есть оценивать здесь и сейчас (грунтовая дорога), а не быть мыслями в Красоте или, например, в Волговерховье.

Нет никаких гарантий. Можно ожидать лучшего, но нет никаких гарантий, что ожидания будут оправданы. Всё может измениться в любой момент. Надо, видимо, смириться с тем, что в любой момент может наступить худшее. Смириться и всё. Как-то так: улыбаться, быть благодарной здесь и сейчас, но задним умом знать, что никто мне ничем не обязан, и нет никаких гарантий на лучшее. А, значит, нет никаких правил, кроме одного: всё может измениться в любой момент. И даже это — не правило.

Можно рассчитывать с оговорками только на одно: что более-менее постоянной будет земная гравитация, и в один прекрасный момент она не исчезнет. А забавно было бы. Устала, например, Земля вращаться и прекратила. И сила притяжения тут же исчезла бы. Улетели бы все тогда, как миленькие, с планеты в безвоздушное пространство. А нефиг привыкать к хорошему. Кто, когда в последний раз благодарил планету за гравитацию, а?

Мою палатку обследуют муравьи. Чтобы занять себя хоть чем-то, медленно, методично обшиваю махристый край одеяла ниткой.

Юня. Так я назвала свой велосипед. Я даже не знаю ещё, насколько он живой после вчерашнего падения. Летели-то мы оба знатно: до сих пор перед глазами, как руль начинает ходить юзом — вправо, влево; потом следующая амплитуда ещё больше — вправо! Влево! И — лечу навстречу бежевому гравию. Ещё ведь отстегнула штанины от штанов — и аккурат кожей на камни!

Помнится, проезжая очередную деревню, разговорилась с женщиной возле колонки. Она о своей жизни мне всё: «На пенсию живём. Всё бы ничего, пока не болеешь. У меня вот суставы болят, так говорят, утром надо по росе ходить: вот, ходила сегодня… Машин все набрали в кредит… Хозяйство было, колхоз — растащили всё. Свои же и растащили, ага. Все пьют…» Вижу, что её ноги поражены грибком — в дырке на тапочке торчит толстый тёмный ноготь большого пальца.

Все люди вокруг — это моё отражение, ответы на мои вопросы, моё восприятие мира. Они отражают мои страхи («А не страшно одной-то?» — каждый первый вопрос) и мою жажду путешествий («Я бы тоже хотел, но страшно. Вот как Вы?» Я: «Ну… на четвёртый день была истерика». А четвёртый день — это вообще-то было ВЧЕРА).

…Вспоминаю основы бесконтактного массажа, курсы которого проходила двадцать лет назад. Больше лечить мне себя нечем. Надо уже идти искать воду. Просто воду. Питьевую. У меня есть две бутылки — на пол-литра и на полтора. И жестокий сушняк.

Колено — не колено, но без воды мне не выжить.

…Возле четвёртого дома вижу мужчину и, дико хромая, кричу:

— День добрый!

Он не отзывается, подозрительно наблюдая, как я ползу к нему, отчаянно подтаскивая ногу. Спрашиваю вымученно улыбаясь, но максимально вежливо:

— Нет ли здесь где колонки? Мне нужна питьевая вода.

Наконец, он неприветливо отвечает:

— Я сам в гостях и не знаю.

Однако же, берёт бутылки и исчезает в доме. Успеваю крикнуть ему вслед:

— Сколько не жалко! — пожалев при этом, что бутылки мятые, а, значит, в них войдёт меньше воды, чем возможно.

Он уходит в дом, а я тяжело приземляюсь на скамейку. Рядом лежит чёрный хлеб, подсыхая на солнце. Скорее всего, для рыбалки, — рядом стоят удочки.

Возвращается он быстро, вместе с загоревшей стройной хозяйкой дома. Объясняю ей, что еду на велосипеде из-под Луги и, вот, «навернулась», а без воды отлёживаться тяжело.

Она переспрашивает:

— На велосипеде? — и добавляет: — Да я бы ни за что!

Я согласно киваю головой и, иронично хохоча, отвечаю:

— Лучше даже не пытаться. Нет. Нет, нет и НЕТ!

Вода у них из водопровода, и проведён колодец. Спросила меня какой день я еду (это любимый всеобщий вопрос номер два)…

Иду назад и замечаю спуск к воде. Внизу блестит вода озера Селигер — я доехала до самого его краешка. Спускаюсь вниз, всё так же отчаянно хромая — там растёт чудная бархатная травка, плавают рыбёшки, и от другого берега к центру озера плывут три огромных серо-белых гуся, которых спугнул решивший искупаться хозяин дома напротив. Стираю перчатки и носки, окунаю в тёплую воду ноги. Неподалёку в лодке сидит рыбак, за зарослями тростника шумят дети.

Я завидую этим людям. Их дома — из крепкого бруса, они красивые. Их машины — иномарки. У меня же — палатка (а-ля «хоть бы не было дождя») и велосипед («живой ли ты, Юня?») Впрочем, это не так уж и мало. И ещё гравитация. Вообще шикардос!

Итак, колено моё поход за водой выдержало, чем порадовало немилосердно. До завтра ещё отлежусь. Может, ещё плюс один день. Просто ходить одной десять минут — это ещё куда ни шло. А вот тащить велик по крупному гравию неизвестно сколько — я уж не говорю про то, чтобы ехать на нём — совсем, совсем другое.

— Оля, хотя бы иногда пытайся слушать свой ум. Зачем-то же он нужен? Э-эй! Ты меня слышишь? — голос в голове.

— Эм… Что?

Самое ценное в жизни — это воздух, и это — вода.

Вспомнила, как парализованный друг прислал мне однажды смску с одним-единственным словом, вмещавшим всю трагичность и тяжесть его состояния. Там было написано: «Муха…», — написано с трудом, потому что пальцы на руках едва слушались, и с каждым днём всё меньше. Он тогда мог только лежать и смотреть. ЛЕЖАТЬ И СМОТРЕТЬ. И ВСЁ.

Человек не любит щекотку потому, что насекомые, прежде чем укусить, щекотно бегают по коже.

Дорогая Вселенная. Благодарю тебя за предоставленную мне возможность находиться здесь и чувствовать в полной мере всю силу твоей мудрости и уникальность моего бытия.

…Щёлкаю легонько изнутри по стенке палатки по муравьям, бегающим снаружи. Лежу, смотрю через полукруглый вход на заросли иван-чая. Дикие пчёлы. Летают от цветка к цветку, собирая нектар. На один и тот же цветок садятся разные пчёлы: видимо он производит нектар непрерывно! На соседнем участке в доме живут ласточки. Они с ходу ныряют в щель между досками и тут же вылетают обратно на охоту за мошками. В доме никого нет, но он жилой, окна закрыты ставнями. Между тем участком и этим — низкий забор из узких брёвен.

Комары не кусают — все с пушистыми усиками. Мужики.

Вечером нагретая за день трава начинает пахнуть душистым сеном и разнотравьем: иван-чаем, зверобоем и ещё тысячами других цветов. Так пахнет и в бане тоже. Выползаю из душной палатки и лежу на коврике под ивой, поражаясь, насколько изобильна жизнь в траве: паучки, клещики, гусеницы, неведомые жучки и снующие где только можно муравьи населяют это царство.

Очень красиво летит пух от иван-чая… (тут ручка синего цвета кончается и начинается чёрная): О, Господи! Счастье — это всего лишь запасная ручка! Без ведения дневников я вообще потеряюсь. Как написал однажды Стивен Каллахэн: «Из всех изобретений человечества я всегда больше всего ценил бумагу, верёвку и нож. И сейчас эти вещи помогают мне выжить и сохранить рассудок»[4].

Оттащила Юньку под дерево, поставила на колёса. Виновата перед ним. Вроде живой, хотя и поцарапан.

Радость? Это когда едешь по асфальтовой, ровной, как стекло, дороге, и из тебя звонко льётся песня «Радость быть живым»[5], или когда несёшься по ровному склону вниз, и откуда-то прямо изнутри кричится: «У-у-у!» на такой паровозной ноте, что от себя и не ожидаешь… Когда подходишь к калитке и громко кричишь: «Хозяйка!.. Э-эй! Есть кто дома?» этаким звучным, непривычным для себя голосом, потому что речь идёт о выживании, и воду надо найти в течение этого часа… Когда оранжевый золотистый шар Солнца опускается за верхушки елей, и где-то далеко лает собака, а рядом начинают стрекотать цикады… И этот запах остывающей земли и трав пьянящим прохладным потоком заливается прямо в лёгкие… И — удивительно! Ни оводов, ни слепней, ни комаров нет, и можно лежать и наслаждаться вечером, и дышать, дышать, дышать…

А мышиный горошек, спутавшийся друг с другом усиками! Задеваешь эту курчавую подушку, и она шуршит сухими чёрными стручками, словно множество маленьких погремушек.

Я буду скучать по этому запаху… Есть она, Радость, есть…

Глава 7. День седьмой

Первое, что я увидела утром, открыв глаза, — это то, что меня полностью атаковали муравьи: цепочками бегают внутри палатки, суетятся. Еле выпроводила их всех. Они упорно продолжают лезть внутрь.

Что ещё можно ожидать, сидя на муравейнике?

Ночью кто-то шуршал и копошился снаружи — казалось, что местные мыши прогрызают палатку, чтобы добраться до припасов: здесь есть какие-то норки, прямо в земле.

Спать очень жёстко, мечтаю о поролоне. Но утром палатка даже не «вспотела», потому что я стою на возвышенности. Это плюс. Колено, однако, к утру разболелось сильнее моих ожиданий. Это жаль. Сегодня рассчитывала сняться с места, но, видимо, здесь придётся задержаться.

Всё-таки человеческий организм — мой и любой другой — уникален. Грохнуться с такой силой и остаться более-менее жизнеспособной — Создатель просто гений! Вся эта система связок и суставов… Как там, в одном поучающем видео: «Берегите колени». Подписываюсь под этим! Как вообще возможно по этому гравию путешествовать на велосипеде? Люди говорят, что здесь ездят группами по пять-шесть человек.

Намазала вход в палатку маслом иланг-иланг. Что-то муравьёв это не сильно отпугнуло. Жую сосновые иголки. Сегодня, судя по всему, весь день буду выпроваживать муравьёв из палатки.

Полновский плёс. Вот как называется эта часть Селигера. Вода тёплая, пятнистые рыбки шустро снуют туда-сюда… Спустилась к воде, опасаясь увидеть людей. Никого. Только за камышами тётка какая-то с ребёнком — то ли в лодке, то ли на матрасе. Постирала бадлон, парео… Оглядываясь по сторонам, намылила голову… Тут тётка меня заметила и притихла. Что-то там сказала про то, что «а потом леса горят» и «но настроение-то испорчено!» Думаю, она увидела, что я — чужая и свалила на меня все лесные пожары Тверской области.

У меня же, разумеется, даже в мыслях нет разводить костёр на чужом участке. Жую сухофрукты и пью холодный растворимый кофе на сухом молоке. Что касается её настроения — то вот это оказалось тем, что меня совершенно не тронуло. Это не твоё озеро, ясно?

Совершенно осознанно я спустилась по скользкой плите у берега чуть дальше в воду, смыла пену с головы, а потом поплыла. Недалеко. Это было так божественно! Я перевернулась на спину и попыталась расслабленно лежать на спине, но с каждым вдохом тело погружалось всё глубже в воду. Плавать на спине меня научила Римма. Она сказала: «Погрузи затылок в воду как можно ниже, чтобы и уши тоже были под водой. И расслабься». Это было полное воссоединение с водой — так можно лежать вечно, поддаться невидимым, едва ощутимым течениям и обнаружить себя через некоторое количество неконтролируемого времени где-нибудь в зарослях прибрежной осоки.

Сейчас я не стала купаться, быстро выбралась наружу.

Одела «цивильную» одежду поверх мокрого купальника и похромала до дома, где вчера мне дали воду. Да, всегда надо иметь комплект для общения с людьми! Это важно.

«Господи, сделай так, чтобы там кто-то был, и мне не пришлось кричать…» — попросила я. На земле, на разложенном коврике лежала женщина, которая, загнув руку за спину, развязывала завязки на купальнике с целью позагорать.

Спешно прервала её:

— Добрый день. Можно Вас побеспокоить? — и протягиваю свою бутылку.

Она терпеливо, так же лёжа на животе, завязывает завязки обратно уже обеими руками. Я, чтобы структурировать время, говорю про то, что так лежать на раскалённом солнце опасно инсультами, проявляю участие. Отвечает, что она только на полчасика.

Идёт в дом. На втором этаже шевелится занавеска — за мной наблюдают. Стою смирно. Вскоре женщина выходит обратно, с бутылкой, поверхность которой покрыта прохладной влагой и вожделенной прозрачной водой внутри.

Благодарю.

Она спрашивает:

— А Вы там где-то в палатке стоите?

Говорю, что да, в палатке, не уточняя где.

Ухожу, прижав к шее заиндевевшую, покрытую капельками бутылку. Это блаженство. Колено болит. Это правильное решение — переждать ещё и сегодня. Искупаться оно мне дало, но при подъёме на склон что-то основательно заныло внутри.

…Лежу под деревом, в панамке и под высыхающим парео — его подруга Танечка подарила. Любимые вещи я всегда с собой вожу. На горизонте довольно большие курчавые тучи. Пахнет земляникой и летом.

Подумала, что «делать осознанно» и «делать с любовью» — это одно и то же.

Я для муравьёв как Гулливер. Откуда в них столько энергии?

В одном из рассказов — кажется это был журнал «Костёр» — в детстве я прочла про то, как на вопрос девочки «А что такое любовь?» ответила одна мудрая женщина:

— Ну, ты когда-нибудь коленки разбивала? Вот и тут так же: сначала больно, а потом — саднит.

Оттуда же, кстати, я заучила для себя истину: если случайно увидишь то, что не должна была увидеть (в том рассказе это была любовная сцена двух несвободных людей) — то и не надо никому ничего рассказывать, будто бы и не видела. Про любовь — это, конечно, вопрос спорный. Любовь не болит. Вечно её с чем-то путают.

Вспоминаю Танечку, пользуясь её парео. Всё же я беру с собой любимые вещи ещё и затем, чтобы греться мыслями об их хозяевах. Интересно, даст ли мне колено ещё раз искупаться сегодня?

Загораю, не желая этого. В палатке невозможно жарко, а на природе даже под деревом и под парео всё равно коричневею. Как и обещала Женьке — приеду с мощным «турецким» загаром.

Зато мои ноги ликуют: никаких стискивающих кроссовок и вонючих мокнущих носков! Плюс.

В качестве ответа на мой вопрос о смысле жизни я вижу мотивирующую надпись на рюкзаке: «Ride it your way»[6]. Ответы повсюду, нужно только начать видеть. Так же и с любовью — она везде. А дефицит её от того, что принять не могут или не умеют. Чаще всего и то, и другое вместе.

Здесь есть гусенички, которые тащат за собой домик в виде узкой куколки, как у ручейников. Это потрясающе! Из ручейников, кстати, потом вылупляются бабочки — недавно узнала.

…Сходила ещё раз искупаться. Конечно, удивила местных. Они провожали меня взглядом — чуть дырки не прожгли — я шлёпала в кроссовках и парео, надетом наподобие платья.

Окунулась. Вылезла. И тут поняла, что с коленом — это надолго. Что там, видимо, хрящ отслоился или чего ещё, но оно болит, и болит всё сильнее — стоит мне пройти более пяти минут.

То есть будь я сговорчивой бабой, а не упрямой ослицей, то позвонила бы Андрею, пока есть связь и зарядка на телефоне и сказала бы ему: «Андрюша, выручай: я в Кривой Клетке, сижу в кустах с разбитым коленом». Он опять бы всё бросил и примчался. Дня за два. А я не могу. Какое я имею право, предсказуемо накосячив, озадачивать человека, пусть даже это мой друг? Это потом он скажет мне, что машина была на ходу, и для него это было бы нетрудно. Я просто не могу себя заставить потыкать на нужные кнопки телефона пальцем и сказать всего несколько слов. Не могу и всё.

Не могу смириться с тем, что мой отпуск превращается в говно собачье, и что я, вместо того, чтобы поехать в спокойную Турцию, жить в отеле и купаться по расписанию, посещая пляжи с людьми, торчу здесь, и на сегодня никаких новых впечатлений, кроме того, что да, я таки на краю посёлка. И он так мал, что моё появление здесь — это просто прыщ на лбу. Или даже огород прыщей.

Дождя нет. Плюс. Воздух по-прежнему опьяняющий. У меня ещё есть перекусы. Части тела так же целы. С каждым днём мой рюкзак будет всё легче, а нога всё здоровее. У меня в запасе две недели. Но в выходные (пятница!) высока вероятность приезда сюда людей и хозяев этого участка тоже! Встречают и помогают здесь отнюдь не так дружелюбно, как могло бы ожидаться: видимо, это местные Новые Русские. Не каждый смертный может себе позволить купить дом и участок на берегу Селигера. Так что за пребывание здесь дюли вполне вероятны.

Высший пилотаж взросления — это иметь к старости дом, землю и стабильный заработок. А я — как жалкая лохушка, «детские подштоники». Ни кола, ни двора, ни отношений. Даже отпуск запорола на корню.

…А пятница-то уже завтра…

Глава 8. День восьмой

Собралась, упаковалась и пошла до Полново, где на карте нарисован значок медицинского учреждения. На крыльце недостроенного дома, на участке которого я была, оставила хозяевам записку с благодарностями и кулёк ирисок.

Пешком, толкая велосипед по хрустящему гравию, одолела первый подъём, где меня радостно признал некий мужик, толкающий тележку на колёсиках. Он закричал:

— Я Вас видел, когда Вы в Кривой Клетке поднимались!

Очень рада. Это, видимо, когда я хромала с велосипедом и завязанной носками ногой. Спросила его, где тут травмпункт. Объяснил.

…Учреждение порадовало тем, что пока я была внутри, Юню не спёрли. Это, кажется, всё, чем оно меня порадовало. Медпункт? Это название слишком громко звучит для подобного заведения.

Сама же врач — полноватая молодая женщина в расстёгнутом халате, из которого грозилась вывалиться наружу огромная грудь — встретила меня едва ли обеспокоенно. Она «очень помогла мне», отксерив паспорт, полис и заведя карточку. После чего начала рассказывать про своего сына, которого хочет заставить учиться на ветеринара. А потом принялась рассуждать о том, что убивать котят — это гуманно, и что приносить здоровых молодых животных на усыпление с диагнозом «надоел» — это тоже правильно.

Я терпеливо подождала, когда же она попытается поставить мне диагноз и положить в стационар, где можно отлежаться хотя бы пару дней. Размотала свой «бинт», сшитый из использованных бактерицидных салфеток. И тогда она, наконец, вспомнила про мою проблему, потыкала в колено пальчиком и радостно воскликнула:

— Перелома нет!

Спасибо, Кэп. Очевидно, что если я смогла с великом дохромать до тебя пять километров, то перелома нет. Сказала ей:

— Я три дня НПВС[7] пила.

В ответ на это она вскинула в удивлении брови, приоткрыла рот, и на лице отразилось незнание стандартной медицинской аббревиатуры.

— У Вас нет эластичного бинта? Я бы купила, — говорю ей.

— Аптека напротив, но она сегодня закрыта, — отвечает она. — Дать Вам обычный?

— Да, — говорю. — Давайте.

— Хотя… перелома-то нет, — размышляет она. И бинта не даёт.

И дальше начинает вещать про полчища бешеных лисиц, кабанов, лосей и ёжиков на дороге, по которой я собираюсь идти.

Чувствую, что зря теряю время. Поднимаюсь.

— Вы всё-таки рентген потом сделайте! — говорит она на прощание.

— Разумеется, — отвечаю. — И рентген, и МРТ.

При аббревиатуре «МРТ» её лицо опять вытягивается в недоумении.

…Вот ведь как. Мы, ветеринарные врачи, собак и кошек отправляем на МРТ, КТ, ЭЭГ, а тут даже медики не знают, что такое где-то существует в природе.

— Что же мне теперь делать-то? — спрашиваю на всякий случай в слепой надежде услышать что-нибудь дельное.

— Придётся идти, ловить грузовик, чтобы доехать. С велосипедом-то! — отвечает она радостно.

…Выхожу на улицу. Аптека — напротив. На всякий случай доползаю до неё, дёргаю дверь — открыто. Покупаю два эластичных бинта.

Хромаю в сторону посёлка Истошно. Да-да, именно так и называется этот посёлок. Некоторые говорят «ИстошИно», чтобы нивелировать эффект названия, но географически в этом названии буквы «И» нету.

Идти пешком и толкать велосипед получается крайне медленно. Грузовики, сколько бы я ни голосовала, не останавливаются. Потихонечку ползу. Наконец решаюсь проехать хоть какое-то расстояние верхом. Кручу педали здоровой ногой, насколько хватает силы. Больная на подхвате. С горки еду так, по инерции, а в горку поднимаюсь пешком, медленными, мучительными шагами.

…В п. Истошно возле одного из домов, стоящих у дороги, замечаю мужчину, который копает червей. Надо у него воды попросить… Прямо с обочины я, неудачно притормозив, по инерции медленно съезжаю в чёрный квадрат земли, раскопанный им, и, безуспешно пытаясь остановиться, бухаюсь в рыхлый грунт, с грохотом опрокинув банку с малиновыми дождевыми червяками. Прямо к нему в ноги. Брякнув при этом: «Блять» и затем уже снизу, через паузу: «Бог в помощь!»

В ответ слышится удивлённое молчание. Невозмутимо продолжаю, всё так же, снизу:

— Где у вас тут можно воды набрать?

Пока мужик приходит в себя, неуклюже поднимаюсь. Эх, красота моя неописуемая, — левая половина тела вся в земле, парео с панамкой набок.

Наконец, разговор начинает клеиться. Мужчина, удивительным образом не потерявший самообладания, уверенным рывком втыкает лопату в землю и указывает рукой на цветущий край за забором напротив:

— Там, — говорит бодрым голосом, — в колодце чистейшая вода. — Он так спокоен, будто каждый день кто-нибудь падает в его яму с червяками.

— А… не пронесёт меня? — спрашиваю на всякий случай для поддержания разговора.

Он в ответ только улыбается.

В общем, прислоняю Юню к ближайшему столбу и хромаю с бутылкой туда. Мужик, глядя на мою скорость, говорит, оставив и лопату, и червей:

— Стойте! Я сам наберу. Вон, на качель присядьте.

Качель сделана типа диванчика, с навесом. Напротив неё из камней сложена горка, сверху которой прозрачной струёй изливается прозрачная вода. Сажусь и погружаюсь в форменный рай. Со всех сторон качель окружают цветущие кущи чего-то розового, благоухающего, с крупными, ароматными соцветиями. В этой неумолимой жаре попасть в прохладу из цветочных зарослей с прохладным фонтаном рядом — сродни галлюцинации. Умываюсь, отмываю ногу и локоть от земли. Из дома за мной кто-то наблюдает — наверное, его хозяйка, — замечаю на окне прыгнувшую голубую шторку.

Тут мужчина приносит воду, спрашивает кто я и откуда.

— Питер, — отвечаю привычно.

— А почему одна? — осведомляется он, глядя на забинтованное колено.

— Так мозга-то нет, — по-прежнему пытаюсь иронично шутить. — И: смысл? Ну, были бы мы вдвоём. Ну, грохнулась бы я. Поржать? Я и сама могу поржать над собой…

Смеётся.

— Вам из Демянска в Питер можно на автобусе уехать, — объясняет мужчина. — С велосипедом-то.

На этом дельном совете и расстаёмся.

Да, я еду домой — пора закончить это сумасшествие, сделать МРТ колена и отлежаться.

…На дороге попадается две вставшие друг за другом машины. Люди спрашивают дорогу до Полново. Достаю свои карты. Две симпатичные женщины в лёгких летних сарафанах заглядывают в них, а мужчины, сидя в машине, пытаются справиться с навигатором. Те же расспросы. Те же вопросы. Да, страшно. Да, одна. Не повторяйте этого. Собираюсь трогаться дальше. Так… ща…

Замахиваюсь ногой, чтобы перекинуть её через раму велосипеда, и одна из женщин, видя моё забинтованное колено, порывается помочь, схватившись за руль. Отвечаю ей странной фразой:

— Не надо. Мне ведь и дальше одной…

На самом деле я побоялась задеть её ногой, и вообще эта поездка на велике до Демянска оказалась абсолютнейшим мегаэкстримом. Я крутила педали только правой ногой, подшипники возмущённо хрустели, на пустых оборотах что-то стучало в ступице. Я закидывала каждый раз ногу с такой амплитудой и таким придыханием в предвкушении боли, что самой было страшно. При этом надо было соблюсти равновесие и начать двигаться.

Под гору ехала, мягко давя на оба ручных тормоза, напряжённо глядя на дорогу и твердя вслух:

— Осознанно, Оля! Здесь и сейчас!

Я находилась в «здесь и сейчас» каждое мгновение, постоянно, весь день. Как дикое животное. Без права на ошибку. Любая приходящая в голову мысль о прошлом или о ближайшем будущем сурово пресекалась, потому что отвлечение от дороги — малейшее — могло усугубить мои и без того плачевные дела.

…Въезжаю в посёлок Пески, где в прошлый раз меня поили козьим молоком. Еду тихонечко, и вдруг меня окликают с противоположной стороны дороги, прямо на окраине посёлка. И вроде голос знакомый, мужской. Чуток проезжаю дальше, разворачиваюсь, возвращаюсь. И точно! Там стоит хозяин того дома. Тот самый, который говорил про размер следа медведя относительно его калош. Здороваемся.

Он говорит:

— Заезжайте к нам! Хозяйка дома, выпейте ещё молока!

Говорю, что медведей так и не встретила. Смеюсь. Прощаемся.

Доезжаю до их двора и заруливаю туда. Меня окружают козы, теребят бегунки на молниях велорюкзака. Стучусь в дверь дома, прислонив Юню к забору.

Открывает обеспокоенная хозяйка. Моё лицо сияет от счастья. Хозяйка зовёт в дом. Иду, жестоко хромая и поднимаясь вверх по высоким ступенькам, где оказывается кухня. Решаю оставить здесь часть своих припасов

Женщина рассказывает, что у её мужа обнаружили рак и вот совсем недавно удалили одно лёгкое, а теперь он проходит курс химиотерапии.

— Вроде держится внешне-то, — тяжело говорит хозяйка.

И как будто просит у меня понимания, рассказывая, как она сердилась на него. Он кашлял — долго, мучительно, — а она списывала всё на курение и, видимо этим отношением добавила, ухудшила болезнь.

В общем, душевные люди, хорошие такие. И чувствуется их осознанность, их сейчасность, и как они понимают и дорожат каждым мгновением жизни.

Выпиваю стакан молока, говорю в утешение, что правое-то лёгкое, оставшееся, больше по размеру, чем левое. И что в Питере есть два онкологических хороших центра, но нужны направления. Оставляю на всякий случай свою визитку.

До Демянска десять километров. Хозяйка просит остаться переночевать. С благодарностью отказываюсь. Хочу уже в Демянске определиться что да как. Прощаемся.

…В Демянске отыскиваю гостиницу. Она всего одна на весь город и расположена на втором этаже небольшого здания. К моему великому счастью рядом находится мужчина, гуляющий на улице, который и заносит мой гружёный велик на второй этаж — я едва успеваю облегчить велорюкзак, выдернув из него бутылку с водой. Мужчина пьян, но благороден.

Говорю, что мне его сам Бог послал. Благодарю изо всех сил. А заведующая гостиницы, видя нас, авансом выражает недовольство:

— Вы что это велосипед к дивану приставили? И Вы, мужчина, вместе с ней будете селиться?

Мужчина говорит, что ничего и не рядом с диваном, и что внизу велик стопудово сопрут, и что он просто помог, — в общем, быстро удаляется, стоически стараясь сохранять равновесие.

Я достаю деньги, и заведующая смягчается. Прошу дать мне самый дешёвый номер, эконом-класса. Мне выделяют комнату с четырьмя кроватями, которая находится рядом с комнатой заведующей, и это хорошо. Внутри есть телевизор и шкаф. Завожу туда велосипед.

На первом этаже гуляет шикарная свадьба. Там сияют огоньки, как на дискотеке — зелёные, красные, синие, — это я увидела, когда сунулась туда в поисках входа в гостиницу. Внутри танцевали очень красивые женщины: каблучищи, которые делают ноги жирафьими, шикарные причёски на головах. Они даже в этом захолустье умудряются выглядеть просто отпадно. Короче… в зеркало лучше пока не смотреть.

…Иду в душ за сто рублей. Стираю там вещи. Вода бежит то холодная, то горячая; на полу собирается в лужу и не утекает. Но мне хорошо. В реке, конечно, круче, но и тут неплохо. Здесь есть кипяток — завариваю себе в турке пюре, потом чай. От закопчённого дна турки, в которой я готовила на костре, по гостинице разливается запах гари. Во мгновение ока ко мне в комнату врывается заведующая с огромным красным огнетушителем наперевес, беспокойно водит носом. Успокаиваю её, демонстрируя свою подкопчённую турку. Демонстративно и тяжело вздохнув, она удаляется, подхватив огнетушитель под мышку.

Открываю окно, чтобы немного просушить свои вещи. Натягиваю верёвку от окна к телевизору, в который вбит гвоздь. Внизу шумно и весело продолжает гулять свадьба, и я выглядываю в окно, слегка перегнувшись через подоконник. Там много детей. Мужики выходят покурить и с матерком рассказывают байки. Звучат песни — некоторые даже хорошие. Караоке немного компенсирует фальшивые пьяные голоса чётким ритмом и громкой мелодией. Тамада жжот.

Ложусь на диван и впервые за три года смотрю телевизор, где по каналу Культура рассказывают про оперную певицу Марию Гулегину. Она рассказывает, что родилась с патологическими ногами, а мама с подругой-медиком делали ей жёсткий массаж, который в итоге и научил её ходить. Массаж был суров и сопровождался дикими криками ребёнка. И Мария с улыбкой рассказывает о том, что, видимо, эти крики и разработали её голосовые связки. А голос у неё божественный. Всё настоящее в жизни почему-то больно.

Ещё здесь есть wi-fi, и это вообще прикольно.

…Ночью просыпаюсь от шороха. Доползаю до выключателя, включаю свет и вижу полчища непуганных тараканов! Wi-fi и тараканы! Хохочу впокатку, в голос!

…С утра, внизу, в универсальном магазинчике покупаю так называемую «лягушку», позволяющую заряжать любые устройства. Заряжаю фотик.

Заведующая гостиницей пессимистично заявляет, что дураков нет, и никто меня в автобус с велосипедом не возьмёт. Поэтому, когда я пакуюсь и прощаюсь с ней, мне кажется, что это не навсегда. Топаю с велом до автовокзала, на разведку.

Оттуда идут прямые рейсы до Питера, и это сказочно. Первым рейсом идёт автобус маленький, туда даже бабушки с тележками едва помещаются — в него я даже не прошусь. И должен быть ещё огромный икарус с боковыми вместительными багажниками по обе стороны от автобуса — то, что мне нужно. Лишь бы водитель согласился.

Уныло возвращаюсь с автовокзала — грустная, но не безнадёжная. Уточняю у заведующей, сколько по времени идёт автобус до Питера.

— Да часа три, — отвечает она.

Ага, три часа — это отлично. Это потом уже выясняется, что как бы не так!

Изучаю инструкцию к велосипеду на тему «как отстегнуть переднее колесо». Задним я даже не озадачиваюсь — там слишком много механизмов прикручено. С передним вроде всё просто.

Дубль два — выползаю, попрощавшись с заведующей во второй раз, ко второму рейсу. На улице опять находится тот самый мужчина, который помогал мне поднять велик — на этот раз он трезв. Радостно болтаем «на дорожку». Он держит велик за руль, пока я запихиваю в рюкзак лишние вещи. Благодарю.

Подъезжаю к автовокзалу. Люди уже стоят. Покупаю билет. Вон он, мой автобус, стоит в отдалении, и рядом с ним курят, болтая, два водителя, — они ездят вдвоём, потому что путь не близкий. Подъезжаю к ним и с ходу начинаю умолять, сделав огромные и жалостливые глаза:

— Мужики! Помогите, пожалуйста!

Оба смотрят на меня встревоженно, на всякий случай отступив на пару шагов. Объясняю, что у меня вел, и что у меня колено, и что мне очень-очень-очень-преочень нужно доехать до Питера. Один из них серьёзным голосом заявляет:

— Да выкиньте Вы этот велосипед!

— Да вы что, — округлив глаза, отвечаю я. — Как можно?

— Ладно, — смягчается он, махнув рукой. — Идите, готовьтесь.

Я отправляюсь обратно на вокзал, отстёгиваю там колесо, снимаю с Юни багажник и смирно сижу на скамейке, пока автобус не подъезжает на посадку. Водитель открывает грузовой багажник слева и закидывает туда мои причиндалы — Юню он пихает так бесцеремонно, что в груди всё сжимается. Потом туда же отправляются: отстёгнутое переднее колесо, коврик, рюкзак. Оценив мой плачевный вид, водитель берёт денег очень по-божески — как за транспортировку обычной сумки.

Радостная, захрамываю внутрь салона, сажусь у окна и тут понимаю, что я голодная, и воды у меня в бутылке — только на два глотка. Утешаюсь тем, что если ехать только три часа, то я не успею проголодаться.

Но время в пути не ограничивается тремя часами, а плавно растягивается в шесть. На подъезде к Питеру я голодна, как дикий волчара, от холода закутана в парео, как куколка бабочки и с жалкой, почти пустой бутылкой из-под воды в руках. Болезненно чувствую, как мой пустой желудок всё интенсивнее сжимается в спазмах и липнет к позвоночнику.

К счастью, вскоре мы останавливаемся у кафе, где водитель громогласно говорит:

— Стоянка десять минут!

И оба водителя заходят внутрь кафешки, перекусить. От голода я едва соображаю, поэтому заказываю в кафе первое, что написано в меню. Тарелку харчо. Мне дают её через четыре минуты, и она горячая и огромная. Суп ароматно благоухает помидорами, и там плавают кусочки свиных почек, рис и какие-то ароматные специи, не поддающиеся идентификации.

Обжигающий суп я проглатываю за несколько минут, низко наклонившись над тарелкой и жадно черпая его ложкой. Не будь здесь людей — выпила бы через край. Я раскусываю даже чёрные горошки перца и едва не вылизываю тарелку — такой этот харчо вкусный, божественно прекрасный. Он приживается в животе, с лёгкостью завершив мой вегетарианский образ жизни, который длился целый год. Клянусь, это был лучший харчо в моей жизни!

Автобус в это время постепенно заполняется людьми, и вскоре я понимаю, что почти все уже зашли внутрь салона. А у меня воды не набрано! Подбегаю к стойке и протягиваю свою сморщенную мутную бутылку девушкам:

— А налейте мне сюда водички… Стаканчик…

В бутылке к этому времени разве что инфузории не плавают. Работницы кафе с ужасом отшатываются. Ещё бы: в дорожную воду я добавляла марганцовку, отчего её стенки пожелтели изнутри, и активированный уголь, который осел чёрными крошками там же. Сама же бутылка смята так, будто на ней черти танцевали.

— Ладно, продайте мне… бутылку воды, — поспешно тычу на местный холодильник, стоически игнорируя очевидную мысль о вынужденном издевательстве над чужой психикой.

К этому времени дверь распахивается, влетает водитель автобуса и кричит мне:

— Остаться хотите?

— Ой, я иду, уже иду! Простите… — торопливо расплачиваюсь с девушками.

…В Купчино водитель выгружает меня прямо на оживленную трассу — открывает багажник автобуса слева и вываливает всё моё богатство прямо в масло и грязь на дороге.

— Ну, вот, как-то так, — говорит, отдуваясь.

Благодарю его. На улице уже изрядно стемнело, пасмурное небо добавляет мрачной, дождливой серости.

Пока я перетаскиваю куски велосипеда и рюкзак на тротуар, по шоссе с бешеной скоростью несутся машины, и с боковой дороги выезжают таксисты, — трижды чуть не оказываюсь под колёсами. Такой уровень бомжатничества для меня до вчерашнего времени был недосягаем.

Карты Купчино у меня нет. Время — почти десять вечера, и кроме того, на небе собираются тучи, несущие дождь. Смотрю на велосипед и понимаю, что как отстёгивать колесо я прочитала, а вот как пристёгивать его обратно — нет. К тому же я не имею представления в какой стороне находится Гатчина. Достаю из рюкзака тёплые вещи, кутаю в них своё трясущееся тело. Откапываю из недр рюкзака дождевик, который так ещё ни разу и не опробовала, кладу его поближе.

Рядом стоит парень — кажется, кого-то ждёт. Спрашиваю его:

— Не подскажете, в какой стороне находится Гатчина?

Он радостно соглашается помочь, достаёт смартфон, кивая головой: «Сейчас… сейчас…» и, наконец, радостно тыча пальцем в экран, кричит:

— Вот здесь!

Я деликатно осведомляюсь, не мог бы он показать пальцем не в смартфон, а, собственно, куда мне двигаться? В какую сторону? На это он с сожалением пожимает плечами. Что ж.

Пытаюсь пристегнуть колесо. Вроде получается, но насколько правильно — хрен знает. И в этот момент звонит Женька! Эгей! О таком счастье я не могла даже мечтать! Я говорю, что стою в Купчино, но понятия не имею, в какой стороне Гатчина. Женька говорит, что она сейчас приедет за мной на машине, и что Купчино она не знает, и что будет где-то в течение часа. Мне нужно только подождать.

Вешаю трубку и начинаю ждать. Это утомительно. В итоге решаю выехать ей навстречу, но Женька об этом не в курсе. Не берёт телефон.

В какой стороне Гатчина — узнаю у таксистов. Они показывают на развязку КАД.

Нахожу выезд на Пулковское шоссе.

Поездка превращается в ужас. КАД, дорожная развязка — оживлённейшая трасса, по которой несутся со скоростью 100 км\ч и выше… темнота!.. дождь!.. И оборачиваться опасно — руль сразу начинает гулять. Хорошо, что у меня мигалки были куплены — спереди и сзади прикрепила, хоть как-то себя обозначила. По КАД вообще на велосипедах нельзя, наверное! Да то-о-очно…

Съезжаю на стоянку дальнобойщиков, где надеваю длинный чёрный плащ и еду дальше в нём, похожая на всадника Апокалипсиса, с мигалками на своём железном коне.

С Женькой мы встречаемся на дороге. Холодный дождь льёт, не переставая. Необыкновенно женственная Женька в воздушном чёрном полупрозрачном платьице, похожем на пеньюар, выскакивает из машины под проливной дождь. Я в мокром плаще бросаюсь к ней, и мы орём, обнимаемся, прыгаем, как сумасшедшие:

— А-а-а-а! ПРИВЕ-Е-Е-ЕТ!

Если бы не она — пришлось бы мне под Питером в дождь раскладывать палатку посреди поля. Проехать шестьдесят километров с больной ногой можно было бы за два дня, но никак не за одну ночь.

Женька заталкивает Юню на задние сидения своей машинки, и мы едем в Гатчину, беспрестанно болтая. От радости она едва не въезжает в резко затормозившую перед нами машину, после чего делается серьёзнее и осознаннее. О, да.

От меня пахнет дымом, свободой и приключениями, я разговариваю чрезмерно громко, потому что вернулась буквально «из леса». Наконец, мы добираемся до моего дома. Хрупкая Женька вытаскивает из машины велосипед, даже не крякнув, и мужественно тащит его к подъезду. Видимо, хочет приобщиться к частице этого тяжёлого сумасшествия. Заползаем внутрь.

Это тёплый сухой дом, где есть горячий душ, и можно сварить макароны за пятнадцать минут, а потом спать на мягком матрасе, не опасаясь медведей. Мы с Женькой поглощаем сваренные макароны, после чего она уезжает.

В вторую же ночь, правда, я опять мёрзну, но только потому, что лежу и думаю: «Я ж в палатке. Ничего не поделаешь. Надо потерпеть…» Так всю ночь с открытым балконом и проспала…

P.S. Романтики в таких приключениях 2 %. Всё остальное — выживание и практика осознанности. Вот.

Примечания

1

Песня «Пластмассовая жизнь», группа Сплин.

2

«Прекрасно, блять, просто прекрасно!» — из анекдота про Вовочку.

3

Велосипед фирмы Univega.

4

Книга «В дрейфе: семьдесят шесть дней в плену у моря».

5

Автор — Атморави.

6

«Движение — вот твой путь» (англ.).

7

НПВС — нестероидные противовоспалительные средства.

Content

Куда глаза глядят
Ольга Овчинникова

Глава 1. День первый. Начало

Глава 2. День второй

Глава 3. День третий

Глава 4. День четвёртый

Глава 5. День пятый

Глава 6. День шестой

Глава 7. День седьмой

Глава 8. День восьмой

Примечания