Елена Михалкова

Что дальше, миссис Норидж?

Безупречный детектив

Фотография автора – Светлана Стуканёва

Оформление – Екатерина Ферез

В оформлении используется работа художника Екатерины Белявской

© Е. Михалкова, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Душегуб из Эксберри

1

Незадолго до полуночи миссис Норидж заглянула в детскую и обнаружила, что ее подопечная не спит. Девочка сидела на кровати, обхватив себя руками. Личико ее было бледным, глаза полны слез.

Гувернантка прикрыла за собой дверь.

– Что случилось, Сюзанна? Вам приснился кошмар?

– Я боюсь Душегуба, – прошептала девочка. – Вдруг он заберется сюда!

Эмма Норидж придерживалась убеждения, что спать в тепле – противоестественно и вредно, а холод благотворно воздействует на организм. Однако она опустила оконную створку и щелкнула задвижкой.

– Душегубу к нам не проникнуть, я обещаю.

Девочка в порыве чувств прижалась к гувернантке, и та погладила ее по волосам.

– А теперь – спать!

Сюзанна глубоко вздохнула, как способны вздыхать только измученные длительной тревогой дети, закрыла глаза и мгновенно провалилась в сон.

Некоторое время миссис Норидж сидела возле ее постели в задумчивости. Она полагала, что Сюзанна – не единственный ребенок в городе, которого этой ночью мучила бессонница от страха.

Благочинный Эксберри три дня назад содрогнулся в ужасе. Как во всяком тихом городке, здесь умирали от старости, болезней, обжорства и перепоя; случались и смерти от удара бутылкой по голове в драке мастеровых. Но уже очень давно в Эксберри не приходила такая смерть, какая явилась в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое июня.

Джейкоб Кармоди был зверски зарезан в собственном доме.

Убийца постучался в его дверь поздним вечером, когда в окнах еще горел свет. Мистер Кармоди, преуспевающий сорокалетний владелец мясной лавки, спустился вниз и открыл дверь. Убийца взмахом ножа рассек ему горло, перешагнул через истекающее кровью тело, забрал все ценное, что сумел отыскать, и покинул дом. Ни одна живая душа не слышала криков. Грабитель бесследно исчез. Кармоди нашла рано утром соседка, заглянувшая в приоткрытую дверь.

За три дня полиция сбилась с ног. Искали бродяг, искали беглых каторжников, искали людей в окровавленной одежде, искали тех, кто из скряги превратился в транжиру. Перетрясли всех скупщиков краденого в округе. Но убийца словно растворился в ночном воздухе, а вместе с ним – и нехитрые сокровища его жертвы.

Покойный Джейкоб Кармоди был вдовцом. Супруга его покинула сей грешный мир всего восемь месяцев назад. Чета Кармоди пользовалась доброй репутацией в Эксберри. Оба – богобоязненные прихожане, жертвовавшие по мере сил на нужды общества и церкви.

Сбежал ли убийца с места своего злодейства так далеко, что до него не могло дотянуться правосудие?

Или затаился и ждет своего часа, чтобы однажды ночью постучаться к следующей жертве?

Гибель Кармоди стремительно обросла кровавыми подробностями, которые передавались шепотом из уст в уста. Служанки падали в обморок, мужчины проверяли оружие. В церкви только и разговоров было, что о страшном конце владельца лавки. С легкой руки соседки, нашедшей тело, убийцу прозвали Душегубом.

«Не удивительно, что детей мучают кошмары», – сказала себе гувернантка.

2

На следующий день мать увезла Сюзанну к родственникам погостить, и миссис Норидж на несколько дней оказалась предоставлена сама себе.

Особняк Джефферсонов, где работала гувернантка, располагался на склоне пологого холма, соединенный с городом живописной извилистой дорогой. По обеим сторонам зеленели живые изгороди, придающие пейзажу неповторимое очарование. Утро, когда Эмма вышла из дома, было нежным и тихим. На траве и листьях поблескивали капли росы, воздух был свеж, сияло солнце. Другой человек наслаждался бы прогулкой под пение птиц. Но гувернантка шла быстро и деловито.

Сорок минут спустя она стояла перед домом жертвы. «Мясная лавка Джейкоба Кармоди», – извещала вывеска. Миссис Норидж никогда не забредала в эту часть города; она неторопливо огляделась, словно не замечая, что ее сухопарая высокая фигура привлекает внимание прохожих.

На противоположной стороне улицы старуха-цветочница торговала поздними ландышами. Не только миссис Норидж интересовалась местом, где произошло кровавое убийство – зевак вокруг хватало. Один мужчина даже поднялся на крыльцо лавки и с важным видом подергал дверь, запертую на огромный висячий замок.

«Не оскудеет рука дающего», – гласила надпись над дверью.

– Купите ландыши своей возлюбленной! Цветы смягчают женское сердце! – пронзительно выкрикивала торговка.

Дождавшись, когда покупатели рассеются, Норидж подошла к ней.

– Давно ли Кармоди открыл лавку?

– Чуть больше года назад, милая моя, – охотно откликнулась старуха. – Господь любит праведников! Если меня кто спросит, я так скажу: место не самое удачное. Кевин Брукс с незапамятных времен продает свинину и говядину на соседней улице. А все ж таки у Кармоди торговля пошла!

– Надо полагать, мистеру Бруксу не слишком понравилось такое соседство, – заметила гувернантка.

Старуха захихикала:

– Это еще слабо сказано, голубушка! Брукс был так зол, что пару раз заявлялся сюда пьяным в стельку и выкрикивал такое под окнами Кармоди, что и повторить-то грех. Купите ландыши, сэр, для вашей прекрасной леди!

Оборванец в кепке усмехнулся, услышав от старухи это обращение, но, к удивлению гувернантки, выудил из глубин потертых штанов монетку.

– А вы небось желаете внутрь попасть, а? – Старуха подмигнула миссис Норидж. – Там было на что посмотреть! Стены и пол в кровище, словно быка разделывали. И повсюду начерчен знак дьявола.

– Знак дьявола? – переспросила гувернантка.

Торговка открыла рот, чтобы ответить, но ее перебил визгливый голос:

– Вранье! Тебя-то там не было, плешивая лгунья!

Третья собеседница неожиданно присоединилась к разговору: женщина лет сорока в шляпке набекрень. Лицо ее, красное и одутловатое, говорило о склонности к излишествам. Торговка обиженно поджала губы и что-то проворчала себе под нос.

– Не ей посчастливилось обнаружить Джейкоба, – обратилась женщина к миссис Норидж. – Это я нашла труп! Ох, страшное это было зрелище, скажу я вам!

С выражением преувеличенного ужаса она покачала головой и прижала ладони к щекам.

– Хотите, мэм, я расскажу, как было дело?

Некоторое время миссис Норидж размышляла. Наконец пальцы ее опустились в кошелек, но вынутую монету гувернантка не торопилась протягивать женщине.

– Как ваше имя? – спросила она, словно не замечая, как жадно та уставилась на шестипенсовик.

– Гленна, мэм! Значит, дело было так. – Гленна прокашлялась и шмыгнула носом. – Ранним утром, чуть солнце взошло, я переступила порог этого проклятого дома… Все было залито кровью! Стены, пол – и даже на потолке краснели брызги! Несчастный мистер Кармоди, да упокоит Господь его душу, лежал на спине. На его лице было написано выражение смертного ужаса! А сам он был весь белый! Ох, я чуть концы не отдала от страха! А на стене, значит, чья-то кровавая рука вывела…

– Благодарю вас, – равнодушно прервала ее миссис Норидж.

Она сделала несколько шагов в сторону ближайшего проулка. Ее догнал возмущенный голос:

– А платить? Зря я, что ли, расстаралась для вас?

– За ваши глупые байки? – откликнулась гувернантка, не поворачивая головы. – Нет, благодарю. Такие способен поведать любой побирушка в этом городе.

– А что же вы хотите? – Гленна догнала ее и пошла рядом, прихрамывая.

– Меня интересует правда, а не выдумки. Но вряд ли вы способны чем-то помочь. Полагаю, вас и в доме-то не было…

– Не было?! – взвилась Гленна. – Да я своими глазами видела кровавый росчерк на стене, вроде как плеснули краской! И мистер Кармоди лежал в луже крови. Мне сперва померещилось, будто темный плащ раскинулся вокруг него.

Гувернантка остановилась.

– Что ж, это ближе к правде. На стене, разумеется, не было никаких знаков?

– Людям нравится, когда их малость пугают, – пожала плечами Гленна. – Дура я, что ли, не подставлять карман под денежки, которые сами льются!

– Сочините что-нибудь еще в таком духе – и я уйду, – предупредила гувернантка. Мыском туфли она подтолкнула четыре прутика так, чтобы они образовали прямоугольник. – Представьте, что это комната. Где лежало тело?

Гленна уставилась на прутики.

– Ежели дверь с этой стороны, то вот здесь. – Она положила щепочку наискось. – Головой к стене.

– А где была кровь?

– На этой самой стене и была. И под ним.

– Кармоди лежал лицом вниз, зажимая руками шею?

Гленна вытаращила на нее глаза:

– Как вы догадались? Так и было. Пахло в его доме тяжко, вот что я вам скажу. Меня чуть наизнанку не вывернуло.

– Мебель была перевернута вверх дном?

Гленна непонимающе уставилась на гувернантку:

– Это еще зачем?

– Убийца мог искать тайники.

– А-а-а-а… Нет, все было на своих местах. Видать, ему хватило того, что он сграбастал и унес.

Гленна требовательно протянула раскрытую ладонь, и миссис Норидж вложила в нее шестипенсовик.

3

Прогулявшись по городу и побеседовав кое с кем из знакомых, миссис Норидж в общих чертах составила картину жизни покойного.

Джейкоб Кармоди был сыном зажиточного фермера. После смерти отца ферма перешла к нему. Джейкоб, однако, не осел на хозяйстве, как все ожидали, а продал наследство и купил небольшой двухэтажный дом в восточной части Эксберри. Дом стоял особняком, от ближайших соседей его отделяли узкие проулки. Задний двор, широкий и просторный, Кармоди приспособил для рубки мяса. Сюда с утра привозили и сгружали овечьи туши, иногда – коровьи. Случалось и свинье висеть на крюке, а вот птицей Кармоди не торговал.

В шесть утра двое нанятых им мясников распахивали ворота и встречали подводы с грузом. Вскоре над разделанными тушами начинали роиться тучи мух и поднимался густой тяжелый запах. Привлеченные им собаки слонялись за забором, высунув языки. Кровь мясники собирали и продавали всем, кто желал вылечить сухотку: ходили слухи, будто нет лучше средства, чтобы остановить кашель.

Все шло в дело: копыта, уши, жилы, хрящи, обрезки… Покупателей побогаче ждало парное мясо, и спрос на него был отличный. С утра сюда тянулись жители окрестных домов, вечером заявлялись бедняки: остатки Кармоди по летнему времени распродавал подешевле – все равно испортится за ночь.

Сам Джейкоб не занимался разделкой. Он лишь коптил и солил мясо в другой части двора. Благоухающая грудинка в свой черед оказывалась на прилавке.

Гувернантка выяснила, что мясников, нанятых Кармоди, задержали первым делом, но быстро отпустили: отыскались свидетели, подтвердившие, что ночь убийства они провели в доме своего приятеля. У того рожала жена, и бедняга нуждался в дружеской поддержке. Поддержали так хорошо, что уснули прямо там же, за столом, и даже крики новорожденного и ругань молодой мамаши их не подняли.

Кармоди обосновался в городке чуть больше года назад. И сразу показал себя благочестивейшим из прихожан.

– Поверить не могу, что именно на Джейкоба обрушилась ярость этого душегуба, – сказал гувернантке преподобный Бортрайт. – Воистину благодетельный человек! Щедро жертвовал на помощь обездоленным. «Всегда есть время для добрых дел», – так он часто повторял. Ох, бедняга, бедняга… В последний раз мы с ним говорили о Рут Кармоди. Это вдова его отца. Она долго жила одна, и характер у нее не сахар. Миссис Кармоди стала совсем слаба. Места в доме Джейкоба было немного, однако он сказал мне: «Я должен позаботиться о мачехе, пусть даже она была ко мне не слишком добра. Она будет жить под моей крышей, это мой долг». Истинный христианин! Какая потеря для нашего сообщества!

А Гленна высказалась о Кармоди так:

– Мясо я у него брала изредка, но ни разу меня не обвесили! Уж если за такое не берут в рай, то я и не знаю, что еще Господу нужно.

С модисткой Эффи Прист, знавшей обо всех горожанах больше, чем они сами о себе знали, Эмма Норидж разговорилась по душам. Эффи была деятельна и любопытна. Если ее разговорчивость многие сочли бы недостатком, тот вполне искупался наблюдательностью миссис Прист и живостью ее ума.

– Джейкоб был святоша, – сказала она, презрительно поведя плечом. – Ну, знаете, из тех, кто никогда не изменит жене, но и жену за измену никогда не простит. Понимаете, о чем я? Всего год как в Эксберри, а преподобный Бортрайт уже лобызает его в обе щеки, точно старого друга. Смешно было наблюдать, как он каждое воскресенье семенит в церковь. Личико румяное, как у девушки! И эдак размахивает своими короткими ручками. Не пропустил ни одной проповеди. Очень уж Кармоди хотел стать здесь своим. Пыжился, из кожи вон лез… Но в его лавке и правда не обвешивали, – признала она. – И не пытались подсунуть тухлятину вместо свежей вырезки. Однажды я своими ушами слышала, как Джейкоб изрек, что его душа утешается благочестием и неотступным следованием Божьим заповедям.

– Довольно выгодный подход, если торгуешь таким же товаром, как твой сосед, – задумчиво сказала миссис Норидж.

– Что вы имеете в виду?

– Кроме баранины Джейкоб Кармоди успешно продавал себя. Свою доброту, отзывчивость и щедрость. У кого вы скорее купите мясо – у пьяницы, поднимающего руку на жену, или у богобоязненного христианина?

Эффи пожала плечами:

– У кого товар свежее, у того и куплю.

– А тот мясник, что торгует на соседней улице? Кевин Брукс?

– Неотесанный грубиян, – отрезала Эффи. – Гоняет свою бедную супругу так, что та словечко боится вымолвить. А ведь она могла бы мизинцем его перешибить! Мясо у него с утра лежит нарубленное, а чтобы при тебе тушу разделали – ни-ни. К себе на задний двор он никого не пускает. С появлением Кармоди покупателей у Брукса стало куда как меньше. По слухам, он сильно пьет. Но отчего вы о нем расспрашиваете?

– Пытаюсь разобраться, кто в городе был сильно обижен на Кармоди.

Эффи Прист округлила глаза:

– Уж не думаете ли вы, что Душегуб – из Эксберри?

– Преступник знал, что кроме хозяина в доме никого не будет. А ведь внизу могли бы ночевать мясники – за лавкой достаточно места… В то, что Кармоди хотели ограбить, я тоже не верю.

– Отчего же?

– Лавке всего год. Откуда взяться большим доходам? Нет-нет, я подозреваю, Кармоди больше тратил, чем получал.

– Грабитель-то мог об этом не знать, – заметила Эффи.

– Верно… Так что вы думаете насчет обиженных на добродетельного мистера Кармоди?

– Сказать по правде, таких людей всего двое. Первый – тот самый Кевин Брукс. Если кто и способен был перерезать горло Кармоди, так это он.

– А второй?

– Мясник, которого Кармоди недавно выгнал за кражу. Его прозвище – Ржавый Руди.

4

Направляясь к лавке Кевина Брукса, миссис Норидж размышляла о Джейкобе Кармоди. «Благочестие, – рассуждала она, – самый короткий путь к вражде с соседями. Но не настолько, чтобы в ход пошел мясницкий нож».

По пути миссис Норидж купила свечи, моток ниток и лук. Это позволило ей завязать разговор с тремя торговками. Одна рассказала, что Джейкоб Кармоди помог ей с похоронами мужа: «Он оплатил всю выпивку! А ведь мы даже не соседи». Вторая – что не было во всем городе человека любезнее Джейкоба. Третья решительно ничего не могла сообщить о Кармоди, зато у нее был свежий лук-порей.

Наконец Эмма переступила порог мясной лавки Кевина Брукса.

Время было уже послеобеденное. Внутри толпились покупатели. Назойливо жужжали мухи, облепившие куски сырого мяса. Из бочек в углу хозяин то и дело вынимал засоленные свинину и говядину.

Миссис Норидж остановилась возле полки, на которой благоухали копченые свиные рульки: красно-коричневые, с золотистым отливом. Делая вид, будто выбирает мясо, гувернантка некоторое время наблюдала за оживленной торговлей.

Высокий тощий дылда с небритым лицом и длинными желтыми зубами – так выглядел Кевин Брукс. Ему можно было дать лет пятьдесят. Куски мяса он швырял одной рукой на прилавок с таким видом, словно бросал кости бродячей собаке. С лица его не сходило выражение угрюмой озлобленности.

Один из покупателей попросил взвесить ребра.

– Конни! – рявкнул Брукс. – Конни, черт тебя дери!

Дверь, ведущая на задний двор, распахнулась, и вошла некрасивая женщина могучего телосложения. «Она его мизинцем может перешибить», – вспомнились Эмме слова модистки. Рукава ее холщового платья были засучены по локоть, открывая пятна, похожие на выцветшие синяки.

– Есть у нас ребра?

Конни молча покачала головой.

– Тогда обождите малость, – бросил мясник покупателю и исчез вслед за женой, плотно прикрыв дверь.

Вскоре оттуда донеслись смачные удары топора. Брукс вернулся с ребрами, в фартуке, заляпанном кровью. С той же небрежностью швырнув мясо на прилавок, он сгреб деньги в ящик и перевел дух.

Когда подошла очередь гувернантки, она спросила:

– Вы ведь коптите свинину с тмином?

– Так и есть, мэм, – равнодушно ответил Брукс.

– Жаль. Не люблю тмин.

С этими словами она вышла, оставив озадаченного мясника отпускать ей вслед ругательства.

5

«Слишком много мясников», – сказала себе миссис Норидж.

Первый: Джейкоб Кармоди, зверски зарезанный в собственном доме. Второй: Кевин Брукс, чья торговля стала приходить в упадок с появлением конкурента. Наконец, третий – некий Ржавый Руди, по всей видимости, вор и пройдоха.

Утром следующего дня гувернантка отправилась на рынок.

Сюда по пятницам свозили свой товар зеленщики, мясники и бакалейщики; торговцы рыбой вываливали серебристый улов; в молочных рядах наперебой предлагали сыры и кружки с молоком. Над рынком были натянуты тугие полотнища, защищавшие от дождя и солнца. Однако осы, пчелы и мухи беспрепятственно летали от прилавка к прилавку, точно придирчивые покупатели.

Миссис Норидж не заинтересовали ни кочаны капусты, ни репа, ни бобы. Не обращая внимания на призывы торговцев, она прошла к мясным рядам.

Ржавого Руди гувернантка заметила издалека. Шевелюра его сияла подобно солнцу. Приблизившись, Норидж остановилась возле прилавка, украшенного печальной коровьей головой.

Руди был невысок ростом и очень широк в плечах. Его некрасивое веснушчатое лицо при виде покупательницы просияло улыбкой.

По просьбе гувернантки Руди отрубил для нее лопатку и тщательно завернул в листья крапивы. Опустив мясо на дно корзинки, миссис Норидж протянула Рыжему деньги.

– Можете оставить сдачу себе, если расскажете, за что вас выгнал Джейкоб Кармоди.

По лицу мясника пробежала тень.

– А вам-то что за дело? – хрипловато спросил он.

– Хочу понять, что он был за человек.

Некоторое время Руди, сощурившись, рассматривал гувернантку. И вдруг ухмыльнулся:

– Какой человек? Платил исправно – значит, хороший. Верно я говорю?

– Зачем же вы обокрали хорошего человека? – спокойно спросила миссис Норидж.

– Подождите, мэм…

Руди продал мясо кухарке Олсоппов и вернулся к гувернантке.

– Зла Кармоди мне не делал, – задумчиво сказал он. – А только рядом с ним мне было тошно. Он же словечка в простоте не говорил. То наставлял, то поучал… Я однажды был не в духе и огрызнулся. Сказал, что коли хотел бы послушать проповедь, так пошел бы в церковь.

– И что Кармоди?

– Да ничего. Только улыбнулся эдак понимающе, словно он сам Иисус, а я – заблудшая овца, и говорит: «Приятны перед Господом пути праведных; чрез них и враги делаются друзьями». И ушел. Мне словно в рожу плюнули. Но платил-то он хорошо…

Лицо мясника на мгновение отразило страдания выбора, некогда разрывавшие его душу.

– Дай он вам повод, вы ушли бы от него раньше, – подсказала гувернантка.

– Ваша правда! Только повода он не давал. Я себе говорил: «Руди, ты знай делай свое дело да поменьше слушай его. Что тебе до хозяина!» А тоска-то давит, будто змея… Но тут нечистый подбил меня на грех. На ухо шепнул: мол, утащи, Руди, свежую печенку, что так славно поблескивает, будто маслом облитая, и отдай своей хозяйке, чтобы подала к ужину с тушеной картошкой.

Мясник замолчал, потирая нос.

– Тушеная картошка многих праведников вогнала в искушение, – серьезно заметила миссис Норидж.

Руди исподлобья уставился на нее.

– Вам-то смешно… Ну, видать Господу и правда был приятен Кармоди, а не я, потому как стоило мне сунуть печенку за пазуху, как меня сцапали за руку. Хозяин выставил меня быстрее, чем я успел сказать «виновен». В тот вечер я напился до чертиков. Но душа у меня все равно пела.

– Кармоди что-нибудь сказал вам напоследок? – поинтересовалась гувернантка.

– А как же! Будь он со мной один на один, может, и смолчал бы. Но вокруг собрался народ. Не мог Кармоди упустить такого случая. Протянул он руку ко мне и голосит: «Скрывающий свои преступления не будет иметь успеха; а кто сознается и оставляет их, тот будет помилован!» А чего сознаваться-то, когда вот он я, а вот она печенка? По его словам выходило, что вроде как я и до этого подворовывал. Да только это вранье. Ну, я не в обиде за то, что Кармоди малость покрасовался за мой счет. Как ни крути, печенку я и впрямь пытался украсть.

– Знаете ли вы тех, кто желал ему смерти?

Руди отогнал муху и покачал головой:

– Не слыхал о таких. Я его на дух не выносил, но в одном Джейкобу не откажешь: дела у него не расходились со словами. Кое-что он не успел сделать. Я не раз слышал от него, что он собирается перевезти в свой дом жену покойного отца. Она сварливая старуха, которая доживает свои дни в хибаре на холмах. Матерью она ему не была и не растила его, когда он был мальчишкой, но Кармоди все равно хотел позаботиться о ней. Такой уж он был человек, упокой Господь его душу! Теперь эта карга помрет в одиночестве.

6

Миссис Норидж отнесла на кухню мясо и попросила кухарку запечь его с травами. Почистила яблоко и неторопливо съела в своей комнате, глядя в окно. «Я повидалась с теми, кто был в обиде на Джейкоба. Остался человек, которого он собирался облагодетельствовать».

Чтобы добраться до тех мест, где жила Рут Кармоди, гувернантке пришлось нанять кэб. Они ехали больше часа среди полей, пока не оказались в деревушке, ютившейся у подножия горной гряды. Норидж попросила кэбмена дождаться ее в харчевне, а сама двинулась по широкой утоптанной дороге вверх, в горы.

Здесь было заметно холоднее, чем в Эксберри. На зеленых склонах, обращенных к солнцу, паслись овечьи стада. Лишь изредка можно было встретить жилье человека. Фермеры в этом краю жили обособленно, вдалеке друг от друга.

Она остановилась возле большого серого валуна и окинула взглядом окрестности. Сильный ветер трепал подол ее платья. Город лежал в долине, как на ладони, тихий и безмятежный. Свист ветра, шелест травы да редкое блеяние – больше ничто не нарушало безмолвия. Далеко внизу, в овраге, блестела быстрая река.

До жилища Рут Кармоди оставалось не больше мили. Миссис Норидж тщетно пыталась придумать повод, который заставил бы ее заглянуть к мачехе покойного лавочника с расспросами. Так ничего и не придумав, она пошла вверх, придерживая шляпку.

Домик с побеленными стенами гувернантка увидела издалека. Он ушел в землю почти по самую крышу. Вокруг бродили утки, из корыта ел поросенок. Пятнистая мелкая дворняжка выкатилась под ноги миссис Норидж, заливаясь визгливым лаем.

– А ну цыц! На место, Прорва!

От хриплого окрика собачонка послушно отбежала в сторону.

Навстречу миссис Норидж торопилась старуха. Из-под платка, покрывавшего голову, выбивались белые пряди. Светло-голубые глаза казались очень яркими на загорелом лице. Она была чрезвычайно худа и опиралась на палку, но спину держала прямо.

– Не бойтесь, милочка! Вы, должно быть, заплутали? – Хозяйка приветливо улыбнулась, не сводя глаз с нежданной гостьи. – Не хотите ли чаю?

– С удовольствием, благодарю вас!

Миссис Норидж прошла в дом. Она ожидала увидеть картину откровенной бедности, однако в комнатке, куда ее провели, было чисто и уютно. Возле окна стоял не стул, а старое, но добротное кресло, покрытое клетчатым пледом. Над очагом сушились связки трав, от которых исходил приятный аромат. Из окна открывался прекрасный вид на горы. Заварив чай, хозяйка поставила перед гостьей тарелку с печеньем.

– Я пропитываю его ромом, чтобы оно подольше сохраняло свежесть. Для людей этот способ тоже годится, если не переусердствовать. По крайней мере, так утверждает мой старый друг Билли Абнер.

Чай был вкусным и ароматным. Миссис Норидж вскоре отогрелась.

– Я слышала о вас, – неожиданно сказала Рут, когда гувернантка представилась. – Это ведь вы гуляете в любую погоду по утрам?

– Я считаю прогулки необходимыми для здоровья.

– А мне просто нравится бродить туда-сюда. Идешь себе, глядишь по сторонам, и кажется, будто бы шел и шел так целую вечность…

– Вы давно живете здесь?

– Я родилась и выросла в этом доме. – Лицо Рут озарила улыбка. – Мой отец был стригаль, наша семья всегда держала овец. Я с детства выпасала их на этих склонах. Мне пришлось вернуться, когда я овдовела. Я слышала, вы часто переезжаете?

Если миссис Норидж и удивилась такой осведомленности, она ничем этого не показала.

– Одно время я вовсе не имела своего угла, – ответила она. – После смерти мужа мне казалось, будто меня несет по свету, точно перекати-поле. Я находила в этом некоторое утешение. Не быть больше ни к чему привязанной… Что ты не имеешь, того не лишишься.

Рут Кармоди понимающе взглянула на нее и кивнула. Некоторое время обе женщины провели в молчании. Казалось, оно ничуть не беспокоит ни ту, ни другую. Миссис Норидж пила чай, Рут смотрела в окно.

– Но вы все-таки обрели дом? – наконец спросила она.

– Временное убежище, не более. Оно мне по душе.

– А что видно из вашего окна? – с каким-то тревожным любопытством спросила старуха, вглядываясь в нее.

– Река. Я люблю смотреть на воду.

Рут Кармоди закивала, словно гостья подтвердила ее ожидания.

– Вода и горы – вот что привносит спокойствие в наши сердца, не так ли? Эти места прекрасны. И когда идет дождь, и когда падает снег, и когда солнце палит так, что жарко даже овцам, я не перестаю хвалить Господа за то, что позволил мне жить среди этой красоты. Фермеры считают меня помешанной… – Она ухмыльнулась. – Пускай! Мои глаза будут впитывать эти краски до последнего вздоха, как божественную музыку. Быть может, эти холмы – колыбельная, пропетая для нас самим Господом? Да только его чада так далеки от Него, что разучились слушать.

– Этот дом принадлежал вашему отцу? – спросила миссис Норидж.

– А до него – его матери, моей бабке. Здесь я родилась, отсюда повел меня под венец мой Роджер… Соседские девчонки сплели для молоденьких овечек веночки из цветов, и те бежали за детьми, а дети бежали за нами… Колокольчики звенели, все смеялись… Ах, какой чудесный был день! Мы прожили с Роджером пятнадцать счастливых лет. Не найдется таких слов, чтобы описать, как я горевала, когда он скончался. Родители давно умерли… Что было делать? Я вернулась в свой дом. Он спас меня, миссис Норидж. – Она огляделась. – Эти стены обняли меня, его очаг согрел мое разбитое сердце. Я выхожу – и вижу овраг, склоны которого розовеют от вереска, будто облака на закате. Слышу, как бурлит река. Я давно проросла корнями в доски пола, на котором стоит ваш стул. Сколько воспоминаний, сколько жизни! Помню, я была совсем малюткой, когда отец принес в дом барашка. Какой он был милый! Я бегала с ним по всему дому, а он носился за мной. Его копытца так звонко стучали! Отец смеялся, а мать делала вид, что сердится, но я видела улыбку на ее губах. Лучи солнца падали сквозь окно, и нам было так хорошо… Ах, миссис Норидж! Я думаю, какая-то часть нас никогда не взрослеет. В глубине души я все то же дитя, бегающее с барашком наперегонки, и мой дом кажется мне просторным, как дворец.

– Надеюсь, ему не скоро понадобится ремонт.

– Что вы! – живо возразила старуха. – Он дряхлеет вместе со мной. Того гляди, крыша обвалится и похоронит меня под балками. Но я не пожалею об этом! Нет-нет, не пожалею.

За окном мелькнул силуэт, закрывший солнце. На мгновение в комнате стало темно.

– Билли, это ты? – не выказывая испуга, позвала Рут.

В дверь постучали, и в дом вошел мужчина лет пятидесяти: очень высокий, крепкого телосложения, с грубым обветренным лицом. Он вынужден был стоять сгорбившись, чтобы не задеть макушкой притолоку.

– Свежего сыра вам принес, миссис Кармоди, – буркнул он, не здороваясь. – Говорят, к завтрему ждут грозу. Не шляйтесь где попало.

Даже не взглянув на гувернантку, он вышел, тяжело топая. Миссис Норидж проводила взглядом его высокую сутулую фигуру.

– Это и есть Билли Абнер, – сказала старушка. – Мой друг и единственный сосед. У него ферма на той стороне холма. Всю жизнь Билли разводит овец.

– Мистер Абнер довольно немногословен, – заметила гувернантка.

Рут засмеялась:

– О, не обижайтесь на него. Он и правда угрюмец. Но знаете, двадцать лет назад, ранней весной я вытащила из реки его мальчонку. Малышу было годика три… Река волокла его как дохлую плотвичку. С тех самых пор Билли приглядывает за мной. То мяса принесет, то овечью шкуру подарит. Столько лет хранить благодарность в своем сердце… А ведь мое купание в ледяной воде оказалось напрасным. Сынок его умер всего годом позже, а вскоре за ним ушла и жена – от той же хвори, будь она неладна. Билли давно одинок. А вот поди ж ты, не было дня, чтобы он не проведал, жива ли я.

Она долила гостье чаю.

– Вам не страшно здесь одной, миссис Кармоди? – спросила гувернантка.

– Ох, Джейкоб полагал, что мне грозит опасность. «В городе спокойнее», – так он повторял.

– Джейкоб? – Миссис Норидж изобразила непонимание.

– Мой пасынок. Сын Роджера от первого брака. У него мясная лавка в городе… Его недавно убили.

– Сочувствую вашему горю, миссис Кармоди.

– Благодарю вас. – Рут зябко поежилась. – Роджер очень любил сына и оставил ему в наследство большую ферму. Неисповедимы пути Господни… Джейкоб надеялся, что лавка обеспечит ему процветание. Он действительно много трудился, чтобы добиться этого. И вот он мертв, а я хороню его… Вы спросили, не страшно ли мне? Нет, миссис Норидж. Сколько дикой, волнующей красоты, вы только взгляните! – Она обвела горы рукой. – И я – часть этих чудесных мест.

Гувернантка хотела поинтересоваться, были ли враги у ее пасынка. Но Рут Кармоди с отрешенной улыбкой смотрела в окно, где простирались зеленые склоны, и миссис Норидж промолчала.

Спускаясь пешком по горной дороге, гувернантка заметила широкую, уходящую в сторону тропу; она свернула на нее. Тропа вывела ее на другую сторону холма, к просторной ферме. Перед домом сидел, ощипывая гуся, Билли Абнер. В двух шагах от него на земле развалилась косматая собака, метис овчарки. При виде гостьи псина с усилием подняла голову и снова уронила в траву.

Когда гувернантка приблизилась, фермер неохотно встал. Он без выражения смотрел на нее сверху вниз. В его бороде застрял пух, но это не было смешно – скорее, жутко.

Миссис Норидж не отвела взгляда.

– Мистер Абнер, я бы хотела чем-нибудь помочь Рут Кармоди. В чем она больше всего нуждается?

Фермер оттянул ворот мешковатой рубахи, словно та натирала ему шею, и поморщился.

– В покое, – буркнул он, – и больше ни в чем.

– Она живет очень стесненно, – настаивала гувернантка. – Вы ее друг, кому как не вам знать, что может ее порадовать…

– Говорю вам, она не принимает подачек!

– Вы несправедливы ко мне, мистер Абнер.

– Я вас знать не знаю, мэм.

– Но вы знали Джейкоба Кармоди?

Фермер помолчал.

– Видал пару-тройку раз, когда он сюда заглядывал, – нехотя бросил он. – Это нечасто бывало.

– Вам не известно, были ли у него враги?

Абнер с раздражением дернул подбородком и провел ладонью по широченной красной шее.

– Откуда, по-вашему, я могу об этом знать, скажите на милость?

– Может быть, миссис Кармоди упоминала об этом… – Гувернантка упорно не замечала грубости его тона.

– Да неужто я буду с вами обсуждать то, что она мне доверяла? – Абнер недобро скривился. – Странные вещи вы говорите, ей-богу. Оставьте в покое Рут, да и меня – сделайте такую милость! А теперь уж простите, мэм, но я малость занят.

С этими словами он вернулся к своему занятию. Некоторое время миссис Норидж наблюдала, как пух и перья летят в подставленную старую наволочку, и наконец ушла.

7

Рут Кармоди не добавила ничего нового к тому, что гувернантке уже было известно. И все же, трясясь в кэбе по проселочной дороге, Эмма думала, что поездка не была напрасной.

Вернувшись в Эксберри, она заглянула к портнихе и обсудила, во сколько обойдется перелицевать старое платье. Миссис Норидж жила чрезвычайно экономно и вполне могла позволить себе новую одежду. Но одной из ее немногочисленных слабостей была привычка к старым, хорошо зарекомендовавшим себя вещам. Ее отношение к ним в некотором смысле можно было назвать дружеским.

Спускаясь по улице, гувернантка заметила впереди, возле полицейского участка какое-то столпотворение. Босые мальчишки ввинчивались между прохожими, женщины приподнимались на цыпочки, чтобы лучше разглядеть происходящее.

Внезапно по толпе пронеслось: «Душегуб! Душегуб!»

Гувернантка вскинула брови.

– Сцапали голубчика, – прошамкала беззубая старуха, оборачиваясь к ней. – Плясать ему на виселице!

Эмма пробилась в толпу как раз вовремя, чтобы увидеть знакомую тощую спину Кевина Брукса.

– Сволочь, мерзавец! – Из толпы кто-то швырнул в мясника надкусанное яблоко, но промахнулся.

– Отдайте его нам! – выкрикнул какой-то толстяк тонким голосом.

Один из двух констеблей, которые вели Брукса, обернулся и гневно уставился на толпу. Взгляд его был полон такой ярости, что люди невольно отхлынули назад.

– А ну разойтись! – рявкнул констебль. – Представление закончено.

Дверь участка захлопнулась, но никто не ушел.

– Сразу было понятно, что это Брукс, – сказала женщина, державшая за руку девочку лет пяти. – Кто, кроме мясника, мог совершить такое зверство? Ох, на что только не пойдут люди от зависти!

– Почему его схватили только сейчас? – обратилась к ней миссис Норидж.

Та пожала плечами:

– Видать, сообразили, что больше некому.

Такое объяснение миссис Норидж не устраивало. Дождавшись, когда толпа понемногу разбредется, она без колебаний зашла в полицейский участок.

8

– Простите, сэр, тут какая-то женщина требует разговора с вами. – Дежурный констебль выглядел очень смущенным.

– Пошлите ее к черту, – невозмутимо отозвался инспектор. – То есть передайте, что я занят. Я допрашиваю подозреваемого.

– Я так и сказал, сэр. Она настаивает. Уверяет, что вы знакомы. И еще – что у нее есть сведения, которые касаются Душегуба.

Утверждение о сведениях инспектор пропустил мимо ушей. В этом городке не нашлось бы человека, который не знал бы хоть что-нибудь о Душегубе! А вот поди ж ты, ловить его пришлось целых пять дней, несмотря на всеобщую осведомленность. Но слова о знакомстве его заинтересовали.

– Кто она такая?

– Некая Норидж, сэр. Она заявляет, что вы ее вспомните.

По лицу начальства констебль понял, что требовательная неулыбчивая женщина оказалась права. Инспектор поднялся и почему-то проверил, все ли пуговицы у него застегнуты.

– Пусть войдет, – коротко распорядился он. – Увести пока обвиняемого.

– Прошу вас, мистер Джервис, – послышался знакомый суховатый голос. – Будет лучше, если мистер Брукс останется.

Бретт Джервис досадливо хмыкнул. Эта женщина верна себе! Он встречался с миссис Норидж, когда служил в Росдейле: она помогла ему распутать дело об убийстве, которое потянуло за собой еще несколько ниточек. Джервис получил благодарность от начальства и премию.

– Я и не знал, что вы в Эксберри! – воскликнул он.

– И я не ожидала вас увидеть. Давно ли вас перевели из Росдейла?

– Полгода тому назад. Надеялся тихо-спокойно дослужить до пенсии. И что же? Всего шесть месяцев спустя – пожалуйста, получите: зверское убийство. Зверское, – с нажимом повторил он, обращаясь к молча сидевшему в углу Кевину Бруксу.

Тот не вымолвил ни слова.

– Убийство действительно чрезвычайно жестокое, – согласилась миссис Норидж. – Однако мистер Брукс не имеет к нему никакого отношения.

Инспектор Джервис взялся за ус и подкрутил его. Это дало ему возможность проглотить все те слова, что теснились у него на языке. Взяв себя в руки, он жестом предложил миссис Норидж присесть.

Опустившись на стул, гувернантка спросила:

– На каком основании, позвольте спросить, вы задержали мистера Брукса?

– Алиби его – фальшивка, – рыкнул Джервис. – Носильщик на вокзале опознал его супругу. Она вышла из вагона в четыре утра, и было это шесть часов спустя после убийства. Миссис Брукс отпирается и твердит, что никуда не уезжала. Но мы навели справки. В Бертишире у нее живут сестра и мать. Должно быть, их-то она и навещала. Любому понятно, что стоит за ее враньем: желает выгородить своего муженька и преспокойно распродать украденное у Кармоди через годик-другой, когда все утихнет. Может, она-то его и подговорила!

Мясник вскинул голову:

– Конни здесь ни при чем!

– Признаешься – и никто ни о чем ее не спросит, – промурлыкал Джервис.

– Носильщик солгал, – вмешалась миссис Норидж.

Джервис вздрогнул и уставился на нее:

– Какого дьявола, с чего вы взяли…

– Или ошибся. – Тон гувернантки был непререкаемым. – Или хотел получить толику внимания. Как бы там ни было, мистер Брукс не отпустил бы жену. Она нужна ему здесь.

Кевин вскинул глаза на гувернантку и закусил губу.

– А вы – о чем вы думали? – холодно обратилась к нему миссис Норидж. – Полагаете, уголовное дело рассосется само, когда станет известно, что в Бертишире ваша жена не появлялась? Надеетесь на показания ее матери и сестры? Помилуйте, мистер Брукс! Их слова объявят враньем, а вы отправитесь на виселицу. Неужели ваша тайна этого стоит?

– Что за тайна? – рассерженно спросил инспектор.

Миссис Норидж выдержала паузу. Но поскольку Кевин Брукс только кусал губы, ни слова не говоря, она сказала:

– Мистер Брукс – сухорукий. Его левая рука почти обездвижена. Разделкой мяса занимается его супруга.

– Женщина рубит мясо?!

– Она также взяла на себя засолку и копчение, когда болезнь ее мужа стала прогрессировать. Мистер Брукс, вам чрезвычайно повезло с женой. Я знаю, что вы не имеете отношения к копчению, потому что когда в вашей лавке я спросила, добавляете ли вы тмин, вы ответили утвердительно. Но мне известен запах тмина. В ваших рульках его не было.

– Это не доказательство, – возразил Джервис.

– У его жены на руках желтоватые пятна, напоминающие застарелые синяки. О таких метках рассказывал мне доктор Хэддок. Они появляются при заражении паразитами от свинины, когда кровь при разделке попадает в ранки и царапины. Это профессиональная болезнь мясников. Вы не пускаете никого на задний двор, мистер Брукс, потому что стыдитесь своей болезни. И боитесь, что часть покупателей переметнется от вас, едва станет известно, что всем в лавке заправляет ваша жена.

Кевин не выдержал.

– Это все из-за Кармоди, чтоб ему гореть в аду! – бушевал он, размахивая правой рукой. – Он открыл лавку и сразу снизил цены, чтобы переманить к себе моих покупателей! Знал, сволочь, что мы с Конни не выдержим такого. Нам даже помощника нанять было не на что, приходилось справляться самим… Я заявил ему, что он хочет выжить нас, а потом драть с покупателей втридорога. Так он скорчил морду, словно вот-вот разрыдается, и заявил, что грешно возводить напраслину на ближнего. Напраслина, как же! Ровнехонько после этого рука у меня окончательно отказала. Не могу поднять ничего тяжелее монеты. Это он сглазил меня, не иначе!

Джервис, оценив жестикуляцию подозреваемого, заметно помрачнел. Встал, враскачку подошел к Кевину, который отшатнулся в испуге, и пощупал его левое плечо. Проделав то же самое с правым, он прошипел сквозь зубы ругательство.

– Какого ж черта ты мне голову морочишь, подлая твоя морда? Прошу прощения, миссис Норидж!

– Вам следует показать мистера Брукса доктору, – сказала гувернантка. – Я уверена, он подтвердит мое предположение. Человек, убивший Кармоди, расправился с жертвой так: повернул его к себе спиной, оттянул голову левой рукой, а правой полоснул по горлу. Это требует большой ловкости и силы, а главное – владения обеими руками. Вы ищете человека, отличающегося крупным телосложением. И привыкшего…

Миссис Норидж осеклась. Если бы инспектор Джервис был чуть более внимателен, он, несомненно, догадался бы, что ее осенила какая-то мысль. Но инспектор был вне себя от злости и на запинку не обратил никакого внимания.

– …привыкшего к пользованию ножом, – несколько коряво закончила свою мысль гувернантка. – Что ж, мистер Джервис, мне пора. Приятно, что теперь вы стоите на страже правосудия в Эксберри.

Она ушла быстрее, чем инспектор успел поблагодарить ее.

9

Миссис Норидж провела вечер в раздумьях. Да, теперь ей известно, кто преступник. Но что делать с этим знанием?

Стоило бы вернуться к инспектору и рассказать о своих догадках. Но что, если она ошибается? Джервис ухватится за новую жертву с тем большим азартом, что предыдущую сегодня вытащили у него из пасти целой и невредимой. Нет, обращаться в полицию преждевременно.

Миссис Норидж всегда следовала принципу «В любой непонятной ситуации ложись спать». А потому она поужинала мясом с фасолью, которое запекла для нее кухарка, недолго почитала в кровати и вскоре уже спала.

Наутро она встала с ясным пониманием, что ей следует делать.

Ветер, еще более безжалостный, чем накануне, встретил ее на горе. Овцы жались друг к другу. Казалось, даже камни дрожат под его напором.

Рут Кармоди ждала гувернантку на пороге своего дома.

– Чай готов, моя дорогая, – сказала она.

Аромат сушеных трав, тепло очага, запах печенья с ромом… У камина грелась старая косматая собака, метис овчарки.

– Откуда вы знали, что я приду? – спросила Эмма.

– Я ведь говорила, что слышала о вас. Когда Билли доложил, что после меня вы направились с расспросами прямиком к нему, я поняла, что вы обо всем догадались.

– С большим запозданием. Вы ведь откровенно рассказали мне обо всем, что случилось, в нашу первую встречу. А я этого не поняла.

– И все же вы единственная, кто услышал, – возразила Рут и долила себе чай. – Люди так мало замечают других! Сплетничают о них, перемывают им кости, пишут о них книги – а все ж не видят. Возьмите Джейкоба. Все восхищались его поступком. Забрать к себе престарелую мачеху! Не позволить бедняжке закончить свои дни в одиночестве! Никто не понимал его истинных побуждений. – Она раздраженно отбросила волосы со лба. – Мой пасынок был честолюбивый сукин сын. Он хотел достичь в Эксберри многого. А для этого надо было нравиться людям. Однажды Джейкоб испугался, что кто-то скажет о нем: «Ах, это тот самый лавочник, который позволил вдове своего отца медленно погибать на заброшенной ферме! Жестокосердный тип!» И он принял как закон несказанные слова несуществующих людей и бросил мою жизнь в угоду этому закону.

– Вы просили его оставить вас в покое?

Рут скривилась:

– Ни мои желания, ни мои страхи – ничто не имело значения для Джейкоба. Я раз за разом повторяла, что не могу, не хочу покидать свой уголок, – а он твердил, что об этом не может быть и речи. «Плохо скажется на моей репутации!» – вот как он однажды выразился. Меня будто вовсе не существовало в его замысле! Меня, живого человека из плоти и крови! Меня, любившей его отца больше жизни!

Она прикрыла глаза, но тотчас отняла руку, устыдившись собственной слабости.

– Ах, миссис Норидж, это единственное, что пугает меня на пороге смерти. Не сам Джейкоб, нет. Его уже не стало. Но то, как много вокруг подобных ему. Я озираюсь – и вижу бесчисленное количество джейкобов. Людей, чьи поступки чрезвычайно нравственны. Но их нравственность – словно панцирь краба, что защищает его от врагов, в то время как внутри себя они не имеют опор. Они фальшивы до последнего слова. Джейкоб растоптал бы, не задумываясь, остаток моей жизни. Я умерла бы в чужой комнате, в холодной постели. А он упивался бы своим «благодеянием». И знаете что? Джейкоб прекрасно знал ему цену! Когда я сказала, что ни за что не покину этих стен, лицо его изменилось. «В таком случае я добьюсь, чтобы вас объявили сумасшедшей. Тогда у вас не будет выбора. Давно надо было так поступить. Не понимаю, зачем я вас слушал». А ведь я так люблю мой дом, – выдохнула старуха. – Пусть моя жизнь протекает вдали от людей, пусть многим она покажется бедной и жалкой – что с того! Я радуюсь ей. И пению реки, и голосу ветра… Меня не страшит ни суровая зима, ни весна с ее грозами – я жду их и призываю. Я – плоть от плоти этих мест. И я мечтаю о том, что когда придет мой час, я встречу свою смерть здесь, в окружении родных стен, которые помнят меня младенцем.

– Ваше желание сбудется благодаря Билли Абнеру, не так ли? – негромко сказала гувернантка. – Вы поделились своей бедой со старым другом. Рассказали ему – без всякой задней мысли, – какую жестокую участь уготовил для вас пасынок. И человек, чьего сына вы спасли много лет назад, решил спасти вас.

– Как вы догадались? – бесцветным голосом спросила Рут.

– На мистере Абнере была новая одежда. Он никак не мог к ней привыкнуть, и это было заметно. Думаю, предыдущую он носил не меньше десяти лет. Ему пришлось купить рубаху, потому что старую он сжег, – на ней остались брызги крови. Мистер Абнер беден, у него не так много запасных рубашек.

– Скажите лучше, их нет вовсе, – вздохнула Рут.

– К тому же он всегда сам режет овец, не прибегая ни к чьей помощи. Бывает, забойщики подвешивают овцу за задние ноги и протыкают ей шею, чтобы кровь стекала струей. Но есть и другой способ. Считается, что он не такой болезненный для животных. Овце запрокидывают голову назад и быстро перерезают горло. Она умирает в считанные секунды. Ваш старый друг поступает именно так, не правда ли?

Рут молчала.

– Он решил отплатить добром за добро, – сказала Эмма. – Пришел ночью в лавку Кармоди, постучался в дверь. Должно быть, заранее выведал у вас, когда тот ложится спать. Ему не составило труда расправиться с Джейкобом. Он вдвое выше и вдесятеро сильнее. Мистер Абнер зарезал его – точно так же, как резал овец в своем стаде. Лишь с той разницей, что овец он все-таки хоть немного да жалел. К вашему пасынку он не испытывал ничего, кроме ненависти. Он – верный друг, ваш Билли Абнер. И он не хотел лишаться вас. Ему хватило ума взять из дома что-то ценное для отвода глаз. Деньги спрятаны где-нибудь под камнями в окрестностях. А теперь ответьте, миссис Кармоди: когда вы узнали о том, что совершил Билли?

– Сначала в мою дверь постучалась полиция и известила меня о смерти Джейкоба, – задумчиво сказала старуха. – Им было ясно, что толку от меня немного, так что они быстро убрались отсюда. Я взяла свою палку и отправилась к Билли. Стоило мне увидеть его лицо… Видите ли, миссис Норидж, когда люди знают друг друга столько лет, они общаются не словами, а как-то иначе. Я прочла ответ в его глазах. А затем появились вы.

Две женщины помолчали.

– Вчера полиция арестовала невиновного, – наконец сказала миссис Норидж. – Его отпустили. Но это лишь вопрос времени – когда они схватят следующего.

Рут поставила чашку и доковыляла до окна.

– Кто более жесток, по-вашему, – медленно начала она, не отрывая взгляда от гор, – мой пасынок, который не колеблясь уничтожил бы мою жизнь, или мой старый друг, не позволивший ему это сделать?

– Убийство всегда остается убийством, миссис Кармоди.

Рут глубоко вздохнула.

– Этим утром Билли не заглянул ко мне, как случалось прежде. Я пошла проведать его…

Она замолчала.

Миссис Норидж уставилась на спящую овчарку. Лишь теперь она осознала, что означает ее присутствие в доме.

– Где мистер Абнер? – резко спросила она.

Старуха ответила не сразу.

– В овраге, – сказала она наконец. – Он упал, когда полез за свалившейся овцой. Полагаю, это произошло еще вчера вечером. Билли сломал себе шею. Его тело лежит в кустах. Я видела его сверху. Он мертв, миссис Норидж, мертв со вчерашнего вечера. Призывал ли он смерть, или это рука провидения? Не знаю. Я ждала кого-нибудь, чтобы сообщить эту горестную новость и попросить вытащить овцу. Она блеет не переставая. По ее жалобным воплям я и отыскала место, где лежит мой бедный друг. Хорошо, что вы решили заглянуть ко мне сегодня… Я слишком ослабла, чтобы спуститься в деревню. Не кажется ли вам странным, миссис Норидж, что к жестокости Билли привели его добрые побуждения, в то время как за добродетелью Джейкоба стояли только безжалостность и честолюбие?

И поскольку гувернантка молчала, Рут наконец-то обернулась к ней и добавила:

– Надеюсь, вы возьмете на себя труд изложить все инспектору. Не думаю, что у меня хватит сил для такого разговора.

10

Так закончилась история Душегуба из Эксберри.

Для жителей городка он навсегда остался обезумевшим фермером, спустившимся ночью с гор, чтобы убить ни в чем не повинного человека. Но к его могиле до сих пор кто-то изредка приносит веточку горного вереска. Говорят, на этом кладбище видели Сюзанну, воспитанницу миссис Норидж, но зачем девочке класть цветы на могилу убийцы? Совершенно ни к чему.

Мясник Кевин Брукс вскоре продал лавку и купил ферму, где вместе с женой разводит уток.

Инспектор Джервис, когда стали известны обстоятельства визита миссис Норидж к Рут Кармоди, попытался отчитать гувернантку за самоуправство. По слухам, он выскочил из собственного кабинета с горящими щеками и не возвращался в участок до следующего утра.

Миссис Кармоди не умерла ни в тот день, ни на следующий. Она прожила еще четыре месяца и ушла на исходе октября, когда горы оделись золотом, а ветер принес с собой ледяное дуновение зимы. К тому времени миссис Норидж уехала из Эксберри, и по ее просьбе в последний путь старуху провожала ее давняя подруга, Аманда Прю.

Отчет Аманды, отправленный Эмме после похорон, не содержит в себе ничего интересного. Церемония прошла тихо и скромно. И лишь последний абзац письма миссис Норидж отчего-то перечитала дважды и весь последующий день была непривычно молчалива.

Приведем эти строки и здесь.

«…Едва тело миссис Кармоди погрузили в катафалк, старый дом развалился. Осел и рассыпался в труху – слава богу, все успели выйти. Я была там и наблюдала все своими глазами. Вы всегда подсмеивались над моей впечатлительностью, дорогая Эмма, и были правы: она вновь сыграла со мной шутку. Я готова поклясться, что на мгновение увидела в клубящейся пыли силуэт кудрявой девочки лет четырех и бегущего за ней маленького барашка».

Три истории у камина

1

Стоял тихий осенний вечер: печальное время, когда и листья уже облетели, и птицы смолкли, и воздух напоен предчувствием близкой зимы. Особняк Стоуксов был темен, за исключением небольшой пристройки к правому крылу. Там светилось окно.

В час, когда сумерки подступают все ближе, огоньки в домах приобретают особый смысл. Чудится, будто за каждым окном уютная комната, а в ней любящая семья или давние друзья. Звенят бокалы, раздается смех, хозяйский бульдог храпит на кушетке. Эти огоньки приветливо манят уставшего путника: «Иди на свет! Здесь тебе рады! Здесь обретешь ты покой!» И чем сильнее сгущается тьма, тем ярче горят они.

В единственной комнате особняка Стоуксов, где пылал камин, сидели трое. Одной из присутствующих была миссис Норидж. Откинувшись на спинку стула, она рассматривала чашку с узором из глициний.

– Великолепный сервиз, мистер Фостер! – сказала гувернантка.

– Я сразу сказала это, как только его увидела, – согласилась Сара Берк. – Тонкая работа.

Миссис Берк служила экономкой в доме Малкоттов. Сара была владычицей обширного хозяйства. Невысокая, полноватая, с гладким, как у девушки, лицом, она имела бы успех у противоположного пола, если бы не ее взгляд. Немногие мужчины могли выдержать его! Одним-единственным взглядом миссис Берк давала понять, что пьянству, распутству, безделью, а также глупости и тщеславию нет места возле нее. С мнением экономки считалась даже Глория Малкотт. А леди Глория пользовалась славой женщины, перед которой, пожелай она того, склонялись бы армии и царства.

Собеседником Эммы Норидж и Сары Берк был дворецкий Натаниэль Фостер.

Вот уже двадцать лет Фостер занимал это место при Стоуксах. Он был немолод, грузен и носат; его маленькие глазки лукаво поблескивали. В отличие от собратьев по профессии Фостер был лишен высокомерия. В числе его слабостей числились сигары и хороший бренди; и то, и другое он беззастенчиво воровал у хозяина. Тот закрывал на это глаза. Находились злые языки, твердившие, что от Фостера пахнет духами «Козни дьявола» – теми самыми, которые мистеру Стоуксу ежегодно поставляли из Парижа. Но мы полагаем, что этот сладковатый тяжелый аромат источал сам Натаниэль.

Фостер питал слабость к интересной беседе и хорошей компании. Вот почему осенним вечером, когда Стоуксы были в отъезде, Эмма Норидж и Сара Берк пили чай в его комнате и вели неторопливый разговор с ее хозяином.

Речь шла о странных причинах, толкающих людей на убийство.

– Алчность, ревность, застарелая ненависть – эти мотивы понятны любому, – говорил Фостер. – Однако встречаются характеры, для которых и сущей мелочи будет достаточно, чтобы прикончить собрата.

– Безумцы и отъявленные преступники, – пригвоздила Сара Берк.

Фостер покачал головой.

– Боюсь, вы ошибаетесь. Таких немало среди достопочтенных джентльменов, которые не обидят и муху. Что уж говорить про прекрасный пол! – Он отвесил шутливый полупоклон экономке и гувернантке. – Женщина может изобрести такое основание для убийства, какое и вообразить невозможно! А уж если речь о ее супруге…

– Положим, для расправы с супругом разумной женщине основания и не требуются, – отрезала экономка. – Каким образом замужние дамы удерживаются от того, чтобы порешить своих мужей, – вот где для меня настоящая загадка.

Дворецкий от души рассмеялся.

– Однако ж и женщины бывают несносны, – заметила миссис Норидж. – Я знавала швею, которая болтала без умолку. Особенная разговорчивость отчего-то нападала на нее в ночные часы. Спала она мало, а вот ее супруг ложился до темноты. Заснуть ему не удавалось, потому что швея трещала над ухом. Он гнал ее, запирал дверь, но она садилась под дверью и продолжала свои рассказы.

– О чем же она болтала? – спросила Сара.

– О сущей ерунде! О том, как прошел день, о своей родне, о чужих детях, о дальних знакомых… Словом, обо всем, что приходило ей на ум. Когда привычные темы заканчивались, она принималась описывать все, что видит. Например, скрипнула половица – и она начинает: «А ведь так скрипели половицы в доме моих родителей, Джон. Бывало, идешь – а половица возьмет да скрипнет. Хочешь пройти бесшумно, ан нет – половица-то скрипнула, и вот все просыпаются, начинают спрашивать, шум поднимается… Ах, Джон, если бы ты знал, как я не люблю лишнего шума!»

– Призвал ли кто-нибудь эту болтливую даму к тишине?

– Боюсь, средство было выбрано самое кардинальное. Ее убили.

Сара всплеснула руками:

– Ах! Муж все-таки не выдержал!

– О нет, дорогая миссис Берк. Не выдержал плотник, о скрипучих половицах которого она рассказывала каждому, у кого имелись уши. Он ударил ее по голове, да так удачно, что бедная швея скончалась на месте.

– Вы хотели сказать – «неудачно»?

– Это зависит от того, с чьей стороны посмотреть. Думаю, вдовец был ему признателен.

– Что-то в этом роде я и имею в виду, – сказал дворецкий. – Не общепринятые убийства, хорошо знакомые публике, а нечто редкое, даже уникальное.

Он встал и поворошил кочергой остывающие угли в камине. Сара Берк после недолгих сомнений положила себе еще одно пирожное.

– Это из кондитерской Пьеретто, не правда ли, мистер Фостер? Они восхитительны!

– Да, он настоящий мастер. – Дворецкий отложил кочергу и вернулся к столу. – И между прочим, имеет прямое отношение к теме нашей беседы.

– Вот как?

– Не рассказывал ли я вам, что его хотели судить за убийство?

Эмма вскинула брови:

– В самом деле? Я не слышала об этом. А вы, миссис Берк?

– Я и понятия не имела, что Пьеретто в чем-то обвиняли, – удивленно отозвалась экономка. – Когда это случилось?

– Десять… нет, позвольте… двенадцать лет назад. Надо полагать, вы приехали в Эксберри позже. К тому времени шум вокруг этой истории уже утих.

– Расскажите, прошу вас!

Фостер устроился поудобнее и начал:

– В Эксберри проживал тогда Артур Босуорт. Его имя вам что-нибудь говорит? Нет? Как преходяща земная слава! А ведь Босуорт был местной знаменитостью. Люди приезжали смотреть на него из других городов… Когда все произошло, Артуру было немногим больше тридцати. Милейший человек! Добросердечный, открытый! У Босуорта имелся лишь один недостаток: он был невероятный обжора.

Фостер уважительно прищелкнул языком:

– Вы и вообразить не можете, как он объедался! Еда была страстью и смыслом жизни Артура. Он съедал десяток яиц на первый завтрак и столько же на второй – ровно два часа спустя. К обеду он уже был голоден и набрасывался на похлебку. Впрочем, Артур ел аккуратно, разве что очень быстро: ложка так и мелькала в его руке. Но утолив первый голод, он приступал к основательной трапезе. Артур умел наслаждаться! Он не пил ни бренди, ни виски, зато знал толк в вине. У него был маленький погребок… Я до сих пор храню пару бутылок оттуда.

– Вы были друзьями? – спросила Норидж.

Дворецкий покачал головой:

– Вовсе нет. Артур обладал широкой душой, ему нравилось делать подарки. Надеюсь, я убедил вас, что он был безобиднейший чудак, развлекавший весь город.

– Он действительно был тучен?

– О, невообразимо! Три человека, взявшись за руки, не смогли бы обхватить его за талию – ну, или за то место, где она должна быть по замыслу Господа. Он представлял собой идеальный шар, из которого снизу торчали две короткие ножки, а сверху росла такая же идеально круглая голова с оттопыренными ушами. Да, Артур был лопоух и стеснялся этого недостатка. Разве не забавно? Самый толстый человек в Эксберри, глядя по утрам в зеркало, вздыхал о том, что у него уши приставлены к голове не под тем углом.

– Был ли он женат? – спросила миссис Норидж.

– Нет. И, боюсь, никогда не знал женской любви. Он был толст с самого детства. Однако для полноты портрета – простите мне невольный каламбур – я должен добавить, что Артур был очень подвижным. Между прочим, он замечательно танцевал!

– Многие толстяки обладают своеобразной грацией, – согласилась миссис Берк. – Но при чем же здесь Пьеретто?

– Хитрый кондитер первым сообразил, что Артура можно использовать для рекламы. В своем магазине он отгородил небольшой угол возле окна и поставил там столик и широкое кресло. Артур мог в любое время, когда бы ему ни вздумалось, зайти к Пьеретто на чай с пирожными. Первые пять – за счет заведения. На пяти «корзинках» с ягодами Пьеретто не разорился бы. Румяное добродушное лицо Артура сияло в витрине, как луна. Посмотреть, как он уписывал птифур за птифуром, – душа радовалась! Вы не смогли бы удержаться от улыбки, увидев его.

– Толстяки вовсе не кажутся мне милыми, – строго заметила Сара. – Напротив: их обжорство отталкивает. Полнота вызывает неловкость у наблюдателей. Вы так не считаете, миссис Норидж?

– Не припомню, чтобы хоть один полный человек заставил меня почувствовать себя неловко, – откликнулась гувернантка. – А что касается обжорства, полагаю, люди вольны есть что угодно и в любых количествах; я ни слова не скажу, пока они не покушаются на мой обед.

– Ну, а мне Артур нравился, – признался Фостер. – И не мне одному! Он был так забавен и мил, что многие заходили в кондитерскую переброситься с ним парой слов. И разумеется, неизбежно покупали пирожное-другое. Таким образом, союз толстяка и кондитера оказался удачным. Но однажды осенним днем Артур был найден мертвым.

– Он скончался от сердечного приступа? – предположила Сара.

– Это маловероятно, – возразила миссис Норидж. – Иначе мистер Фостер не рассказывал бы нам сейчас эту историю.

Натаниэль ухмыльнулся:

– Вы зрите в самую суть. Артура убила гаргулья, упавшая с крыши собора Святого Павла, что в южной части Эксберри. Когда-то эти монстры служили, как и повсюду, в качестве украшения водосточных желобов. Со временем собор начал разрушаться. Во время реставрации их сняли и водрузили на крышу по краю балюстрады – помните, где смотровая площадка? Там они прожили немало лет, играя лишь декоративную роль. Таким же сырым осенним днем, как этот, Артур шел мимо церкви. Гаргулья упала с балюстрады и разбила ему голову. Он умер на месте.

– Не хотите ли вы сказать, что это было убийство? – воскликнула миссис Берк.

Фостер кивнул с важным видом:

– Поначалу предполагали случайность. Однако когда полиция изучила смотровую площадку, по Эксберри пролетела ужасающая новость: они отыскали несомненные признаки, указывавшие, что кто-то столкнул каменного монстра прямо на голову несчастного Артура. Да, миссис Берк, это было преднамеренное убийство. И ни один человек во всем городе не мог ответить на вопрос, кто желал толстяку смерти. Было начато расследование. На первый взгляд Артур не имел ни единого врага. У него не было имущественных споров с соседями. Он никому не давал в долг. Да и откуда взяться деньгам, когда почти все свои доходы Артур тратил на еду! Женщины любили его, но чисто платонически. Мужья не видели в нем соперника. И тут самое время упомянуть одно имя: Клементина Тафт…

– А! Все-таки здесь замешана женщина! – торжествующе воскликнула экономка.

Фостер засмеялся:

– Не спешите, миссис Берк! Клементина Тафт жила вместе с сестрой. Описать ли вам ее? Довольно меланхоличная, с носиком-пуговкой и маленькими голубыми глазами. Когда она беззащитно взглядывала на вас, вы невольно чувствовали себя растроганным.

– На эти взгляды способны купиться лишь мужчины, – отрезала Сара. – А я, когда эдак взглядывают на меня, заранее знаю, что у меня будут просить денег. Сколько лет было вашей Клементине?

– Около двадцати пяти. О ней и об Артуре шутили, что из них получится идеальная пара. А все потому, что мисс Тафт была точно такой же обжорой и толстухой. Когда я впервые встретил ее, она весила около трехсот пятидесяти фунтов. Конечно, до Артура ей было далеко! При необходимости мисс Тафт прекрасно справилась бы со шнуровкой своих ботинок. А вот бедняга Артур на такое уже не был способен. В общем, это была милая задумчивая толстушка. Оживлялась она только во время еды. Щечки ее розовели, она просто лучилась наслаждением.

– А что ее сестра? – спросила миссис Норидж. – Она разделяла страсть Клементины?

– Ни в коем случае! Георгина Тафт, на три года старше Клементины, была тощая, как игла! Язык у нее был точно шило, а характер она имела несдержанный. Повсюду таскала, словно муфту, крохотную собачонку самого мерзкого нрава. Георгина не уставала твердить, что сестра доведет себя обжорством до могилы.

– Что не так уж далеко от истины, – вставила Сара Берк.

– Кажется, это был единственный камень преткновения между Георгиной и Клементиной, поскольку в остальном они жили душа в душу. Георгина обожала свою толстушку-сестру и трогательно заботилась о ней. Конечно, когда они прогуливались по городу, горожане посмеивались. Полагаю, это тоже задевало Георгину. Вообразите пухлый моток шерсти и спицу – и вы получите представление о сестрах.

– Была ли Клементина влюблена в Босуорта? – спросила Норидж.

Фостер развел руками:

– Кто заглянет в сердце женщины?

– А в сердце толстой женщины никто и смотреть не захочет! – съязвила Сара Берк.

– Клементина была весьма мила, хотя и не слишком умна. После гибели Артура на нее оказалось устремлено всеобщее внимание. Его убийству не находили разумных объяснений, и как всегда в таких случаях, стали хвататься за неразумные. «Могло ли случиться, что Клементина Тафт убила самого толстого человека в городе, чтобы самой стать таким человеком?» Вот о чем спрашивали себя многие. Согласитесь, это как раз то, о чем мы говорили.

Сара Берк поднялась и прикрыла окно, в которое задувал ветер.

– Бог ты мой, чего только не придумают люди, – задумчиво проговорила она. – Я совершенно уверена, что вашего бедного приятеля прикончил мальчишка – один из тех маленьких прохвостов, которые всюду носятся и творят беспричинные гадости. Не зря их называют бесенятами! Дьявол приходит в наш мир в облике десятилетнего негодяя в коротких штанишках. Нет-нет, виновен или ребенок, или безумец, одно из двух! Однако объясните же, наконец, при чем здесь Пьеретто? Ведь это его обвинили в смерти Босуорта?

– Вы догадливы, миссис Берк. Однако нечестно с моей стороны просить вас назвать убийцу, в то время как я еще не все вам поведал. На первый взгляд, союз Пьеретто с Артуром был идеален. Но когда стали наводить справки, выяснилось, что все не так безоблачно. Видите ли, Артур действительно был хорошей рекламой для кондитерской. Даже слишком! Дети не могли пройти спокойно мимо витрины, чтобы не начать выклянчивать у родителей сладости. А ведь многим не по карману его пирожные. Однажды кого-то из папаш, выложившего кругленькую сумму за коробку с розовым бантом, осенила идея. Он сказал сыну: «Если мы будем заходить к Пьеретто слишком часто, толстяк запомнит тебя в лицо. Именно для этого он там и сидит». – «И что тогда случится?» – спросил встревоженный малыш. «Он придет за тобой ночью и слопает тебя!» Миссис Норидж, как вы оцените этот воспитательный ход?

Гувернантка пожала плечами:

– К чему искать причины, по которым ребенку не купят эклер? Причины нужно искать, чтобы его купить. Таков мой подход.

– Весьма здраво! – одобрил Фостер. – Должен сказать, что изобретательный папаша добился своего. Среди детей разнесся слух о том, зачем на самом деле Артур Босуорт сидит в кондитерской. Теперь они ревели перед дверями Пьеретто уже от страха. Кроме того, начали поговаривать, что полнота Артура Босуорта – прямой результат поедания этих пирожных. Что, конечно, было неправдой: Артур растолстел задолго до того, как познакомился с кондитером. Но вы же знаете людей! Клиентам нравилось видеть тучного румяного Артура в витрине, однако им вовсе не нравилась мысль, что они могут стать такими же. Доходы Пьеретто упали, и кого он мог в этом обвинить? Ему стоило бы просто сказать Артуру, что отныне места в кондитерской для него нет. Но Пьеретто был слишком деликатен! Артур сиял, приходя к нему, и обнимал его как старого друга. Как можно было объявить, что их соглашение расторгнуто? И вот бедняга мучился, не зная, что и делать.

– Похоже, мистер Босуорт умер как раз вовремя, чтобы освободить его, – сказала миссис Норидж.

Фостер поднял к потолку указательный палец:

– И не только его! Когда полиция взялась за дело, выяснилось, что Артура на дух не выносили извозчики и местный паромщик. Лошади под толстяком выбивались из сил, а рессоры ломались.

– Мистер Босуорт, должно быть, даже не догадывался, какую бурю гнева посеял в сердцах, – сказала миссис Норидж.

– Это и заставляет задуматься! – подхватил Натаниэль. – Не так ли и мы живем, не зная, что одним фактом своего существования мешаем нашим близким? Однако вернемся к Пьеретто. Полиция задержала его и собиралась предъявить обвинение. Он имел неосторожность признаться кое-кому в истинном отношении к Босуорту. Что ж, теперь, когда я выложил все факты, спрошу: кто, по-вашему, был убийцей?

Гувернантка попросила листок бумаги и карандаш. Она что-то написала, сложила листок вчетверо и передала дворецкому. Сара Берк пожала плечами:

– Гаргулью столкнул мальчишка.

– Иными словами, вы полагаете, что гибель Артура была случайностью. Должен вас разочаровать! Это было обдуманное деяние. Но вернемся к нашему кондитеру. Пьеретто – волшебник на кухне; там он мечет молнии и громы, ему повинуются люди и взбитые яичные белки. В обыденной жизни он маленький неуверенный человечек. Под натиском инспектора он совершенно потерял душевное равновесие и мог только плакать. Мой родственник служил констеблем; от него мне известны подробности. Но на второй день страданий Пьеретто в полицию явилась – кто бы вы думали! – сестра Клементины Тафт. Георгина пылала гневом. Она отчитала полицейских и сообщила, что она и есть убийца, а они держат за решеткой невиновного. Неудержимая дама!

– Георгина Тафт? – изумленно повторила Сара. – Неужели она и в самом деле убила вашего приятеля? Но зачем? У нее был роман с Босуортом?

– Они даже не были знакомы.

– Тогда я решительно не понимаю, для чего она так поступила. А вы, миссис Норидж?

Эмма, поразмыслив, кивнула.

– Думаю, да. Георгина была в отчаянии. Сестра предавалась обжорству, не слушая уговоров. Она потеряла всякую надежду достучаться до ее разума и решила, что на Клементину можно воздействовать лишь страхом.

– Неужели Клементину должна была испугать гибель другого толстяка? – озадаченно проговорила Сара.

– Вы смотрите на происходящее с точки зрения здравого смысла. Представьте себе экзальтированную женщину, одержимую мыслью остановить сестру и заставить ее свернуть с гибельного пути. К чему она придет рано или поздно? К идее греха и возмездия. Клементина предавалась чревоугодию. То же самое делал и Артур Босуорт. Эти двое были незримо объединены общим пороком. Вот что пыталась сделать Георгина: показать младшей сестре, как выглядит гнев Господень – ни больше ни меньше.

Сара отодвинула надкушенное пирожное.

– Но это же… Бог мой, это безумие!

– И все же в ее измученном воображении замысел выглядел идеальным. Гаргулья падает с крыши. Босуорт погибает. Разве не поползут по городу слухи, что иначе как карой небесной случившееся нельзя назвать? Ведь это в буквальном смысле она!

– Клементина должна была устрашиться, – подхватил Фостер. – Но вскоре стало ясно, что падение каменного монстра – дело человеческих рук. Дальше – хуже! Из-за волнений Клементина начала есть еще больше! Это был крах всех надежд. Услышав, что арестован невиновный, Георгина сдалась в руки правосудия. А знаете, что самое поразительное? После того как ее сестру заключили в тюрьму, Клементина за каких-то полгода исхудала до неузнаваемости! Вскоре она вышла замуж. В конечном счете Георгина добилась своей цели, хоть и не совсем тем способом, на который рассчитывала.

Фостер развернул тетрадный листок, на котором гувернантка написала имя убийцы, и вслух прочел: «Георгина Тафт».

– Но как вы догадались, миссис Норидж?

Дворецкий и экономка вопросительно уставились на Эмму.

– Видите ли, – задумчиво начала та, – убийца Артура определенно не был в здравом рассудке. А из всех описанных вами людей лишь Георгина Тафт выглядела помешанной. Сумасшедший лодочник – нонсенс! Извозчики и вовсе самые здравомыслящие люди в мире. Некоторые сомнения у меня имелись насчет Пьеретто… Но его мания находит выход на кухне. Оставалась лишь мисс Тафт.

Фостер озадаченно уставился на нее.

– Но из чего вы заключили, что она душевно нездорова?

– Ни одна вменяемая женщина не станет повсюду таскать с собой на руках живое существо размером с крысу, – отрезала гувернантка. – Поверьте, мой дорогой: это первый признак тяжелой одержимости.

2

Когда в саду сгустились сумерки и сырость просочилась сквозь оконные рамы, Фостер встал, отворил дверцу шкафа и с подобающей случаю торжественностью водрузил на стол бутыль кларета, алой на просвет, как рубин. Дрова в камине почти догорели. Хозяин подбросил еще и поворошил угли. Дерево вспыхнуло, затрещало, и по стенам заметались тени.

Сара Берк сидела в задумчивости. Наконец она тряхнула головой и проговорила:

– Что ж, мистер Фостер, вы задали нам отличную загадку. Она навеяла мне воспоминания об одной любопытной истории…

И поскольку экономка сделала паузу, Норидж и Фостер не преминули ею воспользоваться.

– Расскажите же! – попросил Натаниэль, устраиваясь поудобнее.

– В Кларидже, где я провела несколько лет, жил человек по имени Генри Гибсон, – начала Сара. – Ох, до чего неприятный! Щеки в оспинах, а губы толстые, влажные; он постоянно их облизывал. Гибсон был не стар, но повадки у него были стариковские. Постоянно кряхтел, жаловался на прострелы, – а ведь ему было не больше сорока. Он купил дом-развалюху и взялся перестраивать его сам. Думаю, жадность тому виной. Не хотел платить. Дела у него шли небыстро, но Гибсон частенько повторял, что торопиться ему некуда. Вечно он грубил, и ему ничего не стоило харкнуть на землю в присутствии дамы.

Последние слова экономка произнесла таким тоном, что немедленно стало ясно, кто была эта дама.

– Какой неприятный тип, – понимающе откликнулась миссис Норидж.

– Было ли в этом мерзавце хоть что-то хорошее? – сдерживая улыбку, спросил Натаниэль.

– Удивительно, но да. У Гибсона жила дворняга по кличке Даффи. Страхолюднейший из псов! Лапы короткие и кривые, а пасть широкая, как у жабы. Но такой умница – все только диву давались. У него на ошейнике имелся специальный кармашек. Гибсон по утрам клал туда монетку, и Даффи со всех ног мчался в лавку. Продавец забирал монету, протягивал Даффи газету, и тот с газетой в зубах бежал обратно. Он и на задних лапах умел танцевать, и замирать, если скажут «умри». Бывало, крикну ему «Пой, Даффи!» – так он принимается выть. До чего ж похоже на леди Глорию, когда она начинает голосом выкручивать кренделя!

И миссис Берк покатилась со смеху.

– Неужели это Гибсон обучил его фокусам? – спросил Натаниэль.

– Да, и проявил удивительный талант. Гибсон постоянно твердил, что Даффи его обогатит. «Уж не знаю, как именно, но этот пес принесет мне кучу денег». Другого подняли бы на смех. Но не его; ведь все мы видали, каков Даффи в деле. Немного я встречала людей, которые были бы и вполовину так умны, как этот пес. Гибсон без всякой жалости лупил его палкой или ремнем, коли был не в духе. Из-за этого у него выходили ссоры с соседями.

– Видно, они были сердечными людьми, – подал голос дворецкий.

– Кори Блустайла вы вряд ли назвали бы добряком, если б узнали поближе. Он был горбун. Крепкий, точно дубовая колода! Борода черная, а зубы – чисто сахар. Вы, должно быть, думаете, что увечье озлобило его? Что ж, с мужчинами Кори и впрямь был суров. Но с женщинами… – Глаза ее затуманились. – Он знал к ним подход. Женат он не был, но всегда находилась та, что стряпала ему еду и штопала его рубахи.

Дворецкий и гувернантка переглянулись.

– Кори держал дома белую суку по кличке Альма, – продолжала Сара. – Альма была дворняга, как и Даффи, и тоже большая умница, хотя до тех фокусов, что показывал этот пес, ей было далеко. А все ж она умела ходить на задних лапах и знала счет до пяти. Мечтой Кори было свести Даффи с Альмой. «От них пойдут такие щенки, – говаривал он, – что смогут читать проповедь с амвона вместо священника!» Горбун становился сам не свой, когда садился на любимого конька. Но вот загвоздка: Гибсон не подпускал его к своему псу.

– Отчего же? – удивился Натаниэль.

– Они с горбуном в прошлом судились из-за клочка земли. Дело давнее, однако Гибсон был злопамятен. Он не отказывал, но и не соглашался, постоянно находя отговорки. Обещал, что вот-вот Даффи войдет в лучшую свою форму и уж тогда он непременно отпустит его к Альме. Горбун пытался хитрить. Только начнется у Альмы течка, он уже под воротами у Гибсона. Но тот был начеку! Приглядывал за Даффи в такие дни строже, чем богатый папаша за дочкой на выданье. Когда горбун понял, что хитростью ничего не выйдет, он принялся подлизываться. Расписывал, какое великое вырастет потомство у этих двух собак, прельщал Гибсона картинами безбедной жизни, крутил так и сяк… Без толку! Гибсон держал Даффи при себе. Горбун злился, однако ж ничего не мог поделать. Приходилось ему облизываться на Даффи издалека и ждать, когда Гибсон сменит гнев на милость.

– Вы сказали, Гибсон ссорился с соседями, – напомнила Эмма.

– Так и было. С другой стороны участок Гибсона граничил с фермерской землей. Там жила вдова Нельда Вайсон со своими пятью отпрысками. Мал-мала меньше. Они обожали возиться с псом. Если Нельде надо было призвать эту ораву к порядку, она угрожала, что больше не пустит к ним Даффи, и ее сорванцы делались шелковыми. Не раз и не два Нельда пыталась выкупить Даффи у Гибсона. Но тот лишь хохотал ей в лицо. «Дурак я буду, если избавлюсь от этого пса. Я научу его сотне новых трюков и однажды продам заезжему богачу». Нельда не скопила бы денег на Даффи, даже если бы сдала в рабство своих детей. Вот она и скандалила с Гибсоном – от бессилия да несдержанного нрава. Один из ее сыновей, любимчик Нельды, страсть как привязался к этому псу. Это был болезненный мальчуган, тихий и ласковый. Если он начинал плакать, Нельда хваталась за сердце. А когда он улыбался, она выглядела счастливей всех на свете. Ее сынок прибегал к Гибсону каждое утро, чтобы погладить пса. Однажды Гибсон не пустил мальчишку, и Нельда так разоралась, словно у них дом сгорел. Может быть, вы скажете, что все это чепуха и никакая собака не стоила эдаких войн…

Экономка с тревогой взглянула на собеседников.

– Моя дорогая миссис Берк, каждому известно: соседи – это те люди, что готовы свернуть вам шею по самому ничтожному поводу, – утешил Натаниэль. – К тому же найти хорошую собаку не легче, чем хорошую жену. Продолжайте, прошу вас!

Сара приободрилась.

– Может быть, горбуну или Нельде удалось бы добиться своего. Но в наш захудалый городок приехал бродячий цирк. Не какой-то запущенный зверинец с цыганами и грязными мартышками! Настоящий, все честь по чести: шатер, а в нем бородатая женщина, канатоходец и пудель в цилиндре. Он танцевал и бегал на передних лапах. Гибсон сходил на представление и вдруг объявил, что продаст своего Даффи хозяину цирка. «Их облезлый пудель ничего не стоит против моего пса!» Цирк остался на месяц. Гибсон пообещал, что к концу этого срока выколотит из циркачей кругленькую сумму. Может, он был прав, – задумчиво проговорила она. – Даффи умел много такого, что пуделю и не снилось.

– И все же его план не осуществился? – спросила Эмма.

– Неделю спустя Гибсон был найден мертвым. Его повесили на его же собственной веревке. Незадолго до этого он взялся укреплять изнутри стропила; с помощью веревки он собирался поднимать наверх доски. Кто-то затянул на его шее петлю да и выбил стремянку из-под ног.

Сара откинулась на спинку стула и переплела на животе пальцы, показывая, что история завершена.

– Что ж, мы должны угадать преступника… – неторопливо начал дворецкий, – но тогда я хотел бы получить кое-какие ответы…

– Извольте!

– Кто нашел тело?

– Его приятель, заглянувший тем же вечером, чтобы потребовать долг.

– Надо полагать, подозрения сразу пали на горбуна и соседку?

– Именно так. Гибсон продал бы Даффи, к гадалке не ходи. И разбил бы сердце сразу двоим: сынку Нельды и горбуну.

– Хм-хм-хм… – Натаниэль осушил свой бокал. – Подозревать могли обоих в равной степени?

Сара кивнула:

– И Нельда, и Кори в день убийства были дома. Гибсон погиб около полудня, и в это время их никто не видел.

– Еще сложнее… – пробормотал дворецкий. – Что ж, тогда скажите: как выглядела фермерша?

– Рослая крепкая женщина, – с готовностью отвечала экономка. – Она могла схватить бегущего барана за рога и уткнуть мордой в землю, чтобы он стоял смирнехонько.

– А характер, по-видимому, вспыльчивый?

– Когда Нельда впадала в ярость, ей старались не попадаться под руку, – подтвердила Сара. – К тому же она была не дура заложить за воротник.

– Мда… Вы задали непростую задачу, миссис Берк! Что скажете, миссис Норидж?

– Спрошу, сколько лет было старшему сыну фермерши.

Сара обернулась к ней:

– Двенадцать или около того.

– А тому, которого Нельда любила больше прочих?

– Не больше восьми.

Гувернантка сложила руки на груди и задумалась. Натаниэль озадаченно чесал в затылке, пока Сара, посмеиваясь, переводила взгляд с одного на другого.

– Позвольте уточнить: в каком месяце приехал цирк? – наконец спросила Эмма.

– В июле.

– Гибсон отправился туда сразу же?

– В первых рядах, – подтвердила экономка. – Трижды смотрел представление!

– И все же он не собирался продавать Даффи незамедлительно, верно?

– Так и было, – признала Сара.

Миссис Норидж негромко засмеялась.

Натаниэль озадаченно уставился на нее:

– Только не говорите, что вы разгадали загадку!

– Это не так сложно, как кажется.

– Поверить не могу!

– И все же я думаю, что знаю ответ.

– Как вы догадались?

– Ключ в том, что Гибсон не отвел своего пса в цирк сразу, – объяснила Эмма. – Он хотел дождаться конца месяца.

Дворецкий вопросительно взглянул на экономку, но та хранила непроницаемый вид. Натаниэль запустил пальцы в седеющую шевелюру.

– Нет, я отказываюсь понимать, – признался он наконец. – Объясните же, миссис Берк!

– Уступлю эту честь миссис Норидж! Вдруг она ошибается?

– Миссис Норидж, умоляю!

– Я рассуждаю так, – начала Эмма. – Задержка в месяц может объясняться лишь одной причиной: Гибсон намеревался обучить пса новым трюкам.

– Звучит разумно! – согласился Натаниэль. – И что же из этого следует?

– Несомненно, он хотел поразить владельца цирка. Даффи должен был произвести впечатление. Старых фокусов было недостаточно. Гибсон придумал другие. Уверена, он поставил настоящий цирковой номер. Даффи должен был во всем превзойти пуделя. Лишь тогда Гибсон мог получить за него кругленькую сумму.

– Однако я по-прежнему не понимаю, к чему вы клоните.

– С чего начинаются цирковые номера, мистер Фостер? – спросила гувернантка.

– М-м-м… Я не большой любитель цирка.

– И все-таки?

– Полагаю, с музыки?

– Они начинаются с того, что открывается занавес.

Натаниэль замер, сжимая в руке недопитый бокал.

– Занавес, – эхом откликнулся он и вдруг привстал. – Постойте! Уж не хотите ли вы сказать…

Лицо его озарилось догадкой.

– Все просто, – сказала миссис Норидж. – Чтобы открыть занавес, нужно потянуть за веревку, а затем закрепить ее.

– Бог ты мой!

– Обучая собаку новому трюку, его разбивают на несколько этапов. Для начала Гибсон тренировал Даффи дергать за веревку. Бедный пес так радовался, что его в кои-то веки не бьют, что старался изо всех сил. Теперь вспомните: Гибсон ремонтировал крышу. Вот он лезет по стремянке, чтобы поправить веревку, которую заело в блоке. Он не слишком-то осторожен: середина веревки обвивает его плечи, а конец лежит на земле. Что видит Даффи? Задание, которое нужно выполнить! Он хватает веревку и тянет изо всех сил. Гибсон был уже на самом верху стремянки. От рывка он потерял равновесие, свалился, а остальное довершил самозатягивающийся узел. Это дело раскрыли бы сразу, если бы Гибсон имел обыкновение запирать дверь. Но он оставил ее открытой. Стремянку Гибсон уронил, когда дергался, пытаясь достать ее ногами. Все выглядело как убийство. Надеюсь, фермерша и горбун не стали жертвами судебной ошибки?

– Не беспокойтесь на этот счет, – сказала экономка. – Пока шло расследование, Даффи жил у Нельды. Мальчишки заметили, что пес тащит каждую веревку, словно крысу за хвост из норы, и прибежали к матери. А она уж пошла в полицию. Инспектор оказался сметливым человеком. Он забрался под крышу и увидел, что веревку заело в механизме. Так и стало понятно, что произошло. В другие времена Даффи повесили бы, но слава богу, мы живем в просвещенном обществе.

Натаниэль с недоверчивым восхищением покачал головой:

– Миссис Норидж, мои аплодисменты!

Гувернантка поклонилась:

– Благодарю! Но скажите, миссис Берк, какова была дальнейшая судьба Даффи?

– Отчего вы решили, что мне она известна?

Щеки экономки слегка порозовели.

– Вы описываете подробности, которые может знать лишь близкий наблюдатель, – сказала Эмма. – Если бы вы рассказывали с чужих слов, вы не смогли бы так замечательно описать Даффи.

– Я буквально увидел этого пса! – подхватил Натаниэль.

Румянец миссис Берк стал ярче.

– Видите ли, – запинаясь, начала она, – в те годы я была знакома с Нельдой… А что это вы так смотрите на меня, миссис Норидж?

– Я лишь внимательно слушаю!

– А вы, похоже, ухмыляетесь, мистер Фостер?

– Это игра света и тени, – заверил дворецкий.

– Святые небеса! – воскликнула Сара. – Вы оба невыносимы! Да, я водила тесную дружбу с Кори Блустайлом, раз вам так угодно. Он мечтал заполучить Даффи и заслуживал этого. А все ж собака досталась Нельде. Так решил городской совет. Нельда на радостях пообещала горбуну, что он получит своих щенков, и обещание сдержала. Но что же вы думаете? У Альмы с Даффи не родилось ничего выдающегося. Неудивительно: ведь и у людей все точно так же. Альма трижды приносила помет, прежде чем Кори смирился с тем, что гениального щенка ему не получить. «Так всегда бывает, когда чего-то хочешь слишком сильно», – говорил он с тех пор. Даффи прожил много лет в семействе Нельды. Сидел с ними за обеденным столом и спал на пуховой перине. А Кори мне жаль до сих пор, – созналась она.

– Полагаю, он нашел чем утешиться, – только и сказал Натаниэль, глядя на ее цветущее гладкое лицо.

3

За окнами сгустилась темнота. Натаниэль отлучился, чтобы сварить глинтвейн, и вскоре вернулся с кувшином.

Что может быть лучше, чем выпить кружечку глинтвейна, прежде чем выходить в промозглую сырость! Мистер Фостер добавил в бузинное вино немного малинового уксуса и сушеные листья мелиссы. Чудесный аромат распространился по комнате.

Осторожно прихлебывая горячий глинтвейн, экономка сказала:

– Что ж, ваша очередь, миссис Норидж. Порадуйте нас напоследок рассказом о зловещем убийстве!

– История о плотнике была хороша, но слишком уж коротка, – поддержал ее Натаниэль.

– И потом – швея! – Экономка скривилась. – Вот если бы это была знатная леди! Или хотя бы жена священника… Ее заточили в подвале, и стенания несчастной тревожили путников долгие годы, хотя тело ее давно истлело в каменном мешке…

Сара Берк мечтательно вздохнула.

– Мне действительно доводилось слышать стоны из каменного подвала, – сказала миссис Норидж. – Это оказался бакалейщик. Он спускался за свиной лопаткой, поскользнулся на лестнице и сломал ногу. Правда никогда не бывает столь же романтична, как вымысел. Однако, – подумав, продолжала она, – у меня и впрямь есть история, которая подходит к теме нынешнего вечера. Прекрасного – благодаря вашему гостеприимству, мистер Фостер.

Сара Берк согласилась, что ужин был выше всяких похвал.

– Преступление, о котором я хочу поведать, произошло на благотворительном балу. Раз в году его устраивала леди Оделия Бауэр-Александер. Не могу сказать, чем руководствовалась леди Оделия, приглашая в тот год на свой бал супругов Пиксетт. О Дункане Пиксетте не было известно ровным счетом ничего. Нет-нет, его положение в обществе, имена его родственников, количество унаследованных акров – все это вы могли бы узнать без труда. Но что собой представлял характер Дункана? Загадка! Это был полный мужчина с усами, похожими на сапожную щетку, и невыразительным лицом. Где бы он ни оказывался, всегда рассказывал анекдотический случай о некоем англичанине. Тот рыбачил на берегу Темзы, когда к нему подошел констебль, сообщил, что рыбалка в этом месте запрещена, и потребовал выплатить штраф. Джентльмен, однако, отвечал, что он вовсе не рыбачит – он купает своего червяка. Констебль вынужден был отойти, но через некоторое время вернулся. «Вы купаете своего червяка, сэр?» – спросил он. – «Да, я купаю своего червяка», – был ответ. – «Позвольте мне взглянуть на него, сэр». – «Прошу вас, констебль», – сказал джентльмен, вытаскивая крючок из воды. – «Благодарю! С вас два фунта штрафа». – «За что?!» – «Вы нарушили общественный порядок, купая его в публичном месте без купального костюма». Завершив свой рассказ, Дункан Пиксетт разражался громким смехом и больше на протяжении всего вечера не произносил ни слова.

– Каждому из нас знаком такой джентльмен, – с ухмылкой сказал Натаниэль.

– Его супругу звали Шерил, – продолжала миссис Норидж. – Шерил Пиксетт была, несомненно, добропорядочной женщиной. Она посещала церковь и помогала сиротскому приюту. Однако нелепо было бы отрицать, что везде, где бы ни появлялась Шерил, вспыхивали склоки. Шерил ничего особенного для этого не делала. Да, она перевирала чужие слова, сплетничала и говорила чрезвычайно неприятные вещи с самой милой улыбкой. Однако многие люди ведут себя схожим образом. И все же только вокруг Шерил постоянно существовало нечто вроде смерча из скандалов и ссор.

– Как она выглядела? – заинтересовалась Сара.

– О, Шерил была очаровательна. Такой тип называют цветущим. Невысокая, улыбчивая, румяная… У нее были густые черные волосы и ярко-синие глаза. В то время ей было около пятидесяти, но выглядела она значительно моложе. Шерил отличалась чрезвычайной энергичностью. Она напоминала щенка терьера, который ни минуты не способен побыть в покое. Поручите ей какое-нибудь дело – и она справится с ним вдвое быстрее, чем любой другой. Она никогда не сидела сложа руки. У нее был талант к рисованию, и она чудесно пела.

– Какая милая дама! – воскликнул Натаниэль. – Не верится, что она могла обижать людей.

– О, постоянно, – заверила миссис Норидж. – Когда ее племянница выходила замуж, Шерил сказала: «Дорогая, как я счастлива за тебя! Надеюсь, твой муж не умрет так же рано, как его отец». Боюсь, именно из-за этих слов лицо невесты на церемонии выражало противоречивые чувства. Однажды Шерил вошла в комнату, где ожидали ее подруги. Она радостно засмеялась и воскликнула: «Бог мой, какое счастье: наконец-то я не самая толстая из присутствующих».

– Миссис Пиксетт была женщиной небольшого ума, – поморщилась Сара.

– Я бы так не сказала, – возразила гувернантка. – Видите ли, Шерил попросту не имела обыкновения задумываться, прежде чем открыть рот. В этом отношении она была непосредственна, как дитя. Она легко приходила в возбуждение. Когда начался благотворительный бал, ее супруг, стоя в кругу незнакомых джентльменов, завел свою традиционную историю о рыбаке и констебле. Шерил подбежала и прервала его на полуслове. «Леди Оделия приказала запускать фейерверки! – выпалила она. – Пойдемте скорее в сад! Это будет невообразимо прекрасно!» Фейерверки и впрямь были изумительны. В темнеющем небе распускались золотые и алые цветы, а в завершение на гостей обрушился звездный дождь.

Миссис Норидж осушила кружку и тщательно промокнула губы салфеткой.

– Во время фейерверка всё и произошло, – сказала она. – На балу присутствовала Камилла Фортингейл, кузина хозяйки. Пока ее супруг, майор Фортингейл, наслаждался видами, Камилла уединилась в оранжерее с неким эсквайром по имени Редклифф Тулье. Надо думать, они спасались от шума. Как бы там ни было, Редклиффа и Камиллу застигла врасплох Шерил Пиксетт. Ей вздумалось обежать дом, чтобы предупредить всех о фейерверке и вытащить в сад даже самых нелюдимых. Женщина большой доброты! Положение этих двоих можно было назвать… довольно двусмысленным.

Натаниэль явственно хмыкнул.

– Полагаю, довольно недвусмысленным.

– Естественно, слуги все видели, – добавила гувернантка. – Слуги всегда все видят, не правда ли?

Дворецкий и экономка согласно кивнули.

– Майор был очень ревнив. Быть может, поцелуй – не самый страшный грех. Но ни мистеру Тулье, ни миссис Фортингейл не удалось бы убедить в этом своих супругов. Шерил узнала тайну, способную разрушить две жизни. Был ли хоть один шанс, что она удержит секрет при себе?

– Им следовало всё отрицать, – категорично заявил Натаниэль. – Я бы так и поступил.

– Им следовало применить подкуп, – возразила Сара. – Джентльмен, разумеется, взял бы расходы на себя.

– Это не понадобилось. Полчаса спустя Шерил Пиксетт была найдена задушенной в библиотеке.

Сара приглушенно ахнула.

– Ее удавили шелковым шнуром от портьеры, – добавила миссис Норидж. – Кто-то зашел вслед за Шерил в комнату, выдернул шнур и накинул ей на шею.

– Кто обнаружил тело? – деловито спросил Натаниэль.

– Один из слуг. Ваш практичный ум сразу начинает искать ответы… Но скажите, мистер Фостер: могла ли Шерил избежать печальной участи?

– Что вы имеете в виду?

– Эта женщина так упивалась собой, что ни разу не задумалась о чувствах других. Она удивлялась, отчего невеста бледна, при том, что сама напугала бедняжку. Она недоумевала, отчего мрачны ее подруги, хотя уязвила их всего минутой ранее. Шерил Пиксетт была не просто слоном в посудной лавке. Слон – умное животное: он способен осознать хрупкость фарфора. Шерил же вела себя так, словно люди вокруг были лишь декорациями к ее жизни. Как будто, стоило ей выйти из комнаты, они замирали, точно куклы, и оставались неподвижными до ее возвращения. И вот я спрашиваю: долго ли могла прожить Шерил Пиксетт в окружении тех, кому она бессознательно отказывала в том, что они – живые и способны страдать?

Наступила тишина.

– Люди подобного склада встречаются не так уж редко… – наконец прервал молчание Натаниэль.

– Ваша бедная Шерил была всего лишь обделена тактом, – упрямо сказала экономка. – Разве это преступление?

– Вы оба правы, – согласилась миссис Норидж. – Однако, миссис Берк, час уже поздний. Нам пора!

С этими словами она встала и принялась обматывать шею длинным шарфом.

– Постойте! – запротестовал дворецкий. – Но кто же убил ее? Изменница или эсквайр? Я ставлю на мужчину.

– Вы не можете оставить нас в неведении! – вторила экономка. – Они провернули это дельце вдвоем! Я права? Один держал, второй душил.

– Рассудите же нас, миссис Норидж! Или убийца остался безнаказанным?

Гувернантка обернулась к Натаниэлю, и глаза ее блеснули в полумраке.

– Ни в коем случае, – сказала она. – Он сам сдался полиции.

– «Он»! Значит, это Тулье! Я так и знал!

– Ну что вы! Двое влюбленных здесь ни при чем. Это был Дункан Пиксетт.

– Что?! – в один голос вскричали экономка и дворецкий. – Но как? Почему?

– Шерил не позволила ему закончить историю о рыбаке и констебле. А ведь это было единственное, что придавало ему уверенности. Он чувствовал себя остроумным и неотразимым. Но его лишили даже этого удовольствия. Мало того, когда Дункан утешался созерцанием фейерверка, Шерил вновь подбежала к нему, схватила за руку и, не слушая возражений, повлекла за собой. «Я тебе такое расскажу! – приговаривала она. – Ты не поверишь! Я узнала кое-что поразительное!» Когда они оказались в библиотеке, Шерил выпалила свою новость. «И ради этого ты притащила меня сюда? – возмутился Дункан. – Я хотел посмотреть фейерверк, черт возьми!» И что же ответила ему Шерил Пиксетт?

– Что же ответила Шерил Пиксетт? – как зачарованная, повторила Сара Берк.

– «Какая разница, чего ты хотел». И тогда он взял шелковый шнур и задушил ее.

Некоторое время все хранили молчание. Тихо и размеренно стучал по подоконнику дождь, да вдалеке выла собака.

– Возможно, я недооценивала значение деликатности в браке, – сказала наконец экономка. – Однако разве она не была ему заботливой женой все эти годы?

– О, несомненно! – сказала миссис Норидж и надела шляпку. – Но ведь это и впрямь была довольно забавная шутка. Существует ли грех серьезнее, чем не позволить собственному мужу рассказать до конца историю о констебле и рыбаке?

Земляника для сэра Кристофера

1

Стеклянная дверь, ведущая из сада в гостиную, распахнулась, и в комнату ввалился майор Харрингтон. Смуглое лицо блестело от пота, а теннисный костюм промок насквозь.

Даже человек, начисто лишенный проницательности, догадался бы, что майор охвачен гневом. С губ его срывались ругательства. Крепко сжатым правым кулаком он бил по раскрытой левой ладони, словно раз за разом ставя печать. Проходя мимо декоративного постамента, на котором стояла прелестная двуручная амфора с изображением греческих танцовщиц, майор Харрингтон задел его локтем. Если бы не дворецкий, вовремя подхвативший амфору, танцовщиц постигла бы незавидная участь.

Миссис Норидж негромко покашляла. Она сидела в углу комнаты с книгой. Майор, чьи глаза не успели привыкнуть к сумраку комнаты после яркого солнечного утра, вздрогнул и неприязненно уставился на нее.

– Доброе утро, мистер Харрингтон, – невозмутимо сказала гувернантка. – Надеюсь, вас можно поздравить?

– Боюсь, сегодня удача была на стороне мистера Питмана, – процедил майор.

– О! – только и сказала миссис Норидж.

Не больше и не меньше. Однако человек, проигравший в четвертом по счету теннисном матче, склонен в каждом сдержанном «О!» слышать издевательский хохот. Майор испепелил гувернантку взглядом. Прихрамывая, он вышел из гостиной и сорвал гнев на входной двери, хлопнув ею с такой силой, что гул прокатился по всему дому.

Дворецкий осмотрел амфору, сокрушенно качая головой.

– Иной раз мне кажется, миссис Норидж, что вы делаете это нарочно.

– Не понимаю, о чем вы, мистер Диксон.

– Дразните майора Харрингтона. Любому ясно, что ему пришлось уступить первенство.

– Первенство только завтра после обеда, – возразила гувернантка. – Надеюсь, ваш драгоценный сосуд не пострадал?

Вместо ответа дворецкий со вздохом предъявил ей амфору. Тот бок, на котором были изображены танцующие гречанки, не выдержал соприкосновения со стеной: по нему пошла трещина и краска облупилась.

– Любимая амфора сэра Кристофера, – с глубоким сожалением проговорил Диксон.

Его густые моржовые усы печально обвисли. Многочисленные складки обрюзгшего лица, казалось, таили в себе скорбь и молчаливое страдание.

Французское окно вновь отворилось. Мужчина лет сорока, кудрявый, румяный и толстый, вошел в гостиную, весело насвистывая под нос.

Трой Питман соединял в себе очарование Купидона и легкомыслие Гермеса. Вместе со своим немалым состоянием он привез из родной Америки ту непринужденность манер, которую редко встретишь у чопорных англичан.

– Что наш майор? Уже кого-нибудь покусал? – развязно осведомился он. – Разгромный счет, представьте себе! Не знаю, на что он рассчитывает завтра. Ей-богу, я бы на его месте сдался, чтобы не позориться.

Остановившись посреди комнаты, мистер Питман выстучал начало победного марша кулаками по своей надутой груди.

– «Где ты ни на что не способен, там ты не должен ничего хотеть», как сказал кто-то из этих древних арабов – позабыл имя! Этот девиз наш майор должен разместить на своем гербе. Подскажи ему, Диксон! Норидж, вы согласны?

Гувернантка оторвала взгляд от книги.

– С Луцием Аннеем Сенекой? Пожалуй. С тем, что майор должен разместить надпись этого выдающегося римского философа на своем гербе? Боюсь, что нет, мистер Питман.

– Вы скучны, как скисшее молоко! Кстати, оно скисает в вашем присутствии? Я бы не удивился! – Трой Питман усмехнулся собственной шутке и обернулся к дворецкому. – Ну а ты, Диксон? Давай! Тебя, старую морщинистую жабу, он точно послушает!

– С вашего разрешения, мистер Питман, я воздержусь от советов джентльменам! – Возмущению дворецкого не было предела. – Сэр Кристофер этого не одобряет.

– Твоему сэру Кристоферу, дружище, недолго осталось что-либо одобрять или нет! Пора бы тебе начать жить своим умом!

Миссис Норидж была крайне сдержанна в изъявлении чувств. Услышав заявление Троя Питмана, она лишь слегка нахмурилась. Однако любой, кто хорошо ее знал, понял бы, что Эмма не на шутку рассержена.

Толстяк ушел, весело насвистывая. По пути ему встретились две молоденькие горничные: одну он ущипнул за щечку, а другой отвесил шлепок чуть ниже спины. Мистер Питман отличался чрезвычайной доброжелательностью к юным девушкам.

Диксон оцепенел с амфорой в руках.

Будь на его месте ребенок, миссис Норидж отыскала бы слова утешения. Но когда дело касалось взрослых, она полагала, что лучший способ утешить – это отвлечь.

Гувернантка отложила книгу и поднялась.

– Вы позволите, мистер Диксон?

Старик передал ей амфору. Эмма заметила, что после замечания Троя Питмана руки у него трясутся.

– Ради всего святого, осторожнее! – взмолился он.

– Дайте мне час. Я постараюсь что-нибудь сделать.

Диксон не позволил гувернантке остаться с бесценным сосудом наедине. Сопроводив ее на кухню, где в это время дня было тихо, он принес клей, краски и стал наблюдать, как миссис Норидж реставрирует амфору.

– Вы же знаете, что это современная подделка, а вовсе не произведение древних греков? – между делом спросила она. – Если амфора разобьется, сэр Кристофер купит такую же.

– Но именно эта напоминает ему о покойной леди Кларенс, – возразил дворецкий. – Однако же ловко у вас получается! Где вы этому научились, если мне будет позволено спросить?

Самое время пояснить, что стояло за этим вопросом.

Миссис Норидж прибыла в Частервидж-холл две недели назад. Она сопровождала свою воспитанницу, десятилетнюю Альму, и ее родную тетушку – Доротею Крауд. Сама Доротея приходилась владельцу Частервидж-холла дальней родственницей.

На третий день утром, когда Доротея повела племянницу в церковь, гувернантка занялась неотложной работой. Дверь в ее комнату была приоткрыта. Долгое время она трудилась, не замечая, что за ней наблюдают. Наконец вскинула голову и обнаружила сэра Кристофера; ничуть не смущенный, тот знаком испросил позволения зайти.

Это был высокий, очень худой старик с чисто выбритым морщинистым лицом и коротко стриженными волосами. Узкие плечи заворачивались внутрь, как у выпи. Сэр Кристофер одевался щегольски, и одежда его, благодаря помощи дворецкого, всегда была в идеальном порядке. Диксон играл при хозяине роль и камердинера, и мажордома, и экономки. За две недели в поместье гувернантка успела заметить, что слуги в Частервидж-холле обожают своего хозяина. Для этого имелись все основания. Сэр Кристофер не приобрел к своим семидесяти восьми годам ни одной из тех черт характера, которые зачастую делают жизнь подле дряхлеющих мужчин невыносимыми. Он был добр, великодушен и щедр.

И крайне любопытен.

– Чем вы занимаетесь, миссис Норидж?

Колени гувернантки были покрыты одеялом, на одну сторону которого Эмма нашивала мешочки. У ног ее стояло ведро с сухим горохом.

– Это для Альмы, сэр. – Гувернантка насыпала пригоршню гороха в один из мешочков и затянула шнуром горловину. – Ей часто снятся кошмары. Этому способу научил меня доктор Хэддок. Некоторым его пациентам, которые жалуются на тревожность, очень тяжелое одеяло помогает приблизиться к душевному равновесию.

На длинном умном лице сэра Кристофера отразилось веселое изумление.

– Хм-хм! Занятно! И на чем же, вы полагаете, основано воздействие этого странного способа?

– Возможно, когда пациентов накрывает нечто, по тяжести сравнимое с могильной плитой, они невольно приходят к мысли, что уже умерли, похоронены и им можно ни о чем больше не беспокоиться, – предположила гувернантка.

Несколько мгновений сэр Кристофер недоверчиво взирал на нее, а затем разразился хрипловатым хохотом.

– Возможно, мне следует подумать о таком же и для себя, – сказал он. – Значит, у Альмы кошмары… Что вы в целом о ней скажете?

– Девочка сообразительна, любознательна и хорошо воспитана, – спокойно ответила миссис Норидж. – Но она скучает по родителям. Я стараюсь занимать ее ум, чтобы у нее оставалось меньше времени на грусть.

– Джереми и Маргарет вернутся только через полгода. Целых полгода с Доротеей! Впрочем, сейчас я спокойнее за малютку Альму, чем прежде.

С этими словами сэр Кристофер поднялся и вышел, не сказав ни слова больше.

Эмма полагала, что у их короткой беседы не будет последствий. Однако к вечеру хозяин Частервидж-холла распорядился, чтобы отныне миссис Норидж принимала еду в столовой, с дамами и джентльменами, а не со слугами, как это принято повсеместно.

Как известно, гувернантки – существа по большей части чрезвычайно одинокие. Всегда и везде тяжелее всего приходится тем, кто занимает на социальной лестнице промежуточное положение. Гувернантки далеко ушли от слуг и потому не могут водить с ними ни дружбы, ни приятельства. Однако так же далеко они отстоят и от господ. Одни презирают их за высокомерие, другие в грош не ставят за низкое происхождение. Что остается бедняжкам? Лишь срывать злость и досаду на тех, кто полностью в их власти.

Миссис Норидж была исключением из правила. Строгая и даже сухая на вид, она обладала способностью заводить друзей, где бы ни оказывалась. И никогда не срывала дурное настроение на детях – возможно, по той причине, что дурного настроения у нее не случалось.

В другом доме гувернантку, удостоенную чести обедать с хозяином, слуги приняли бы в штыки. «Выскочка» – вот самое малое, чего она удостоилась бы. Однако в Частервидж-холле все, от конюха до судомойки, были убеждены, что сэр Кристофер имеет право на любые чудачества. Каждый радовался, если мог услужить ему. Даже Диксон, высокомерный чопорный Диксон, увидев, что хозяин одарил своим расположением гувернантку, не возненавидел ее, как мог бы старый пес возненавидеть кошку, новую любимицу главы семейства, а молчаливо признал за свою. Вот почему он снизошел до неприкрытого интереса.

– Я обучаю воспитанниц и лепить, и рисовать, – объяснила миссис Норидж. – За это время я и сама кое-что освоила.

Обмакнув кисточку в черную краску, Эмма нанесла завершающий штрих на лицо танцовщицы и отодвинула амфору от себя.

– Что ж, осталось покрыть лаком. Нужно лишь немного времени, чтобы краска подсохла.

– Благодарю, миссис Норидж, – с чувством произнес дворецкий.

2

Ко второму завтраку в столовой собрались все обитатели Частервидж-холла. Альма, темноволосая девочка с некрасивым, но живым лицом, пристроилась возле гувернантки и вполголоса рассказывала об утренней прогулке.

Доротея время от времени спохватывалась, что у ее племянницы могли завестись секреты, о которых она как опекунша непременно должна знать. В таких случаях она брала ее на прогулку, чтобы Альма по дороге излила душу. Однако девочка по большей части болтала о ерунде. Взволнованная тетушка ждала сердечных тайн, а получала рассуждения о скорости роста хвоста у боа-констриктора (миссис Норидж заразила Альму пылким интересом к животному миру).

В этот час Доротея со своей мальтийской болонкой по кличке Зазетта расположилась на диване. Белоснежную шейку Зазетты обхватывал ошейник из красной шерстяной тесьмы, украшенный синими помпонами.

– Если сшить Зазетте юбочку, она будет очаровательна! – громко сказала Доротея. – Вы согласны, Трой?

Трой Питман фыркнул и скривился.

– Обряжать псину в юбчонки – это выше моего понимания! Юбчонки должны быть на девчонках!

– Фи, Трой! Как вы вульгарны.

Доротея, которой недавно исполнилось сорок, являла собой тип женщины, который любят художники и от которого быстро устают мужья. Пышная, с великолепными темными волосами, уже начинающими седеть, она могла бы позировать великому Рубенсу для образа вакханки. Доротея была натура страстная, увлекающаяся. Однако она не имела привычки глубоко вглядываться в предмет своего увлечения. За Альму, оставленную на ее попечение, она поначалу ухватилась, будто дитя за новую игрушку. Но быстро охладела к совместным занятиям. К чести Доротеи следует сказать, что она приложила большие усилия, чтобы найти подходящую гувернантку.

Так миссис Норидж оказалась в ее доме.

Майор Харрингтон, как всегда, чисто выбритый и подтянутый, сидел на стуле, поглощенный чтением газеты. Правая нога подвернута, левая вытянута. Миссис Норидж догадывалась, что утренний теннис дался майору нелегко.

Вильям Харрингтон охромел восемь лет назад, когда его отряд в Индии попал в засаду вооруженных повстанцев. Будь эта рана нанесена человеком, удар по самолюбию Харрингтона не был бы так силен. Однако майор вырвался из окружения цел и невредим. Он уводил своих людей через джунгли – и, сойдя с тропы, не заметил капкан.

Будучи человеком железной воли и дисциплины, он поклялся, что перебитое сухожилие не изменит его жизнь. С тех пор как Харрингтон ушел в отставку, он занимался своим здоровьем даже больше, чем прежде. Майор плавал, много ходил пешком, ездил верхом и играл в теннис.

Все восхищались его стойкостью. Миссис Норидж была единственной, кто считал, что в попытках победить увечье майор всю свою жизнь подчинил собственному недугу и стал его заложником. Другой человек на его месте хромал бы – и при этом ни секунды не думал о поврежденной ноге. Харрингтон думал о ней ежечасно.

Миссис Норидж держала свое мнение при себе. И с интересом наблюдала, как майор вот уже целую неделю раз за разом проигрывал Трою Питману.

Сам Трой расхаживал по столовой, с нетерпением облизываясь на великолепный порезанный ростбиф, внесенный дворецким.

Наконец появился хозяин. Его сопровождал Марвин Фицрой – пожилой джентльмен, давний приятель сэра Кристофера, соратник по проделкам в Абердинском университете, где оба когда-то учились.

Седовласый, растрепанный, несколько неряшливый, Марвин обладал мягким обаянием человека, которому все по душе. Вряд ли нашелся бы на свете хоть кто-нибудь, назвавший Марвина эрудированным или умным. Но зато о нем часто говорили: «Славный друг».

Именно из-за Марвина Трой Питман оказался в поместье сэра Кристофера. Трой подыскивал себе дом, а Марвин надеялся продать ему свой бессмысленно огромный особняк.

– Прошу к столу! – провозгласил дворецкий.

Зазвенело серебро, полился неторопливый застольный разговор.

– Позвольте налить вам чаю, миссис Норидж, – галантно предложил Марвин.

– Благодарю, мистер Фицрой.

Старик завел с Эммой беседу о тех местах, где ей доводилось бывать. Майор Харрингтон притворялся, будто не слышит их. Гувернантка за общим столом! И имеет наглость поддерживать разговор на равных с джентльменами! Похоже, из присутствующих лишь у него одного есть представления о приличиях.

Однако майор держал свое мнение при себе. Как и все остальные, Харрингтон полагал, что сэр Кристофер имеет право на любые чудачества. Старику не стали бы возражать, даже вздумай он посадить за стол свинью в жилетке.

Кристофер Оуэнс был смертельно болен.

Это было видно не только по его изможденности, но и по той ласковой отрешенности, которая появляется иногда у людей на пороге смерти.

Пациента пользовал доктор Хэддок. Болезнь хозяина не была секретом ни для кого в поместье, и миссис Норидж даже не могла вспомнить точно, от кого узнала о ней. Неделю назад, после очередного визита доктора Хэддока в Частервидж-холл, она дождалась, когда доктор освободится после осмотра, и завела с ним беседу.

– Да, он очень плох. – Доктор Хэддок шел неторопливо, и гувернантке приходилось прилаживать свой быстрый шаг к его ходьбе. – У него то, что Гиппократ называл карциномой, а греческий врач Гален – oncos. Раковый яд распространился по всему организму. Его месяцы сочтены. Господь милостив: старик слабеет, но не страдает. Я приготовил морфий, однако он пока ни разу не понадобился.

3

Стоило сэру Кристоферу оказаться в комнате, его окружили заботой. Миссис Норидж оценила и температуру масла, подогретого ровно настолько, чтобы его было удобно намазывать на хлеб, и свежесть ростбифа, и белизну фарфоровой чашки. Дворецкий дирижировал невидимым хором, и каждая его скрипка, каждая флейта звучала во славу хозяина дома.

Старик сделал глоток и отставил чашку.

Возле него тотчас возник Диксон с чайником. Сэр Кристофер, слабо улыбнувшись, покачал головой. Дворецкий предложил половинку яйца, крошечный птифур, сыр, овсяную кашу – однако ничего из перечисленного не вызвало у его хозяина энтузиазма. Наконец, углядев на тарелке последний ломтик ростбифа, он негромко сказал:

– Я бы, пожалуй, не отказался от мяса.

Но стоило обрадованному Диксону сделать шаг к блюду, как Трой Питман сцапал ростбиф и съел с выражением нескрываемого удовольствия.

О божественный ростбиф из лучшего куска говядины, какой можно достать в округе! И весь он съеден Троем.

– Славный ростбиф! – провозгласил тот и облизнулся. – В Англии безобразная еда. Тем приятнее отведать что-то съедобное.

– А вы бестактны, Трой, – упрекнула Доротея.

– Я откровенен!

– Вы полагаете, это достоинство? – осведомился майор Харрингтон.

– Я ничего не полагаю, – добродушно отозвался Трой. – Я лишь наслаждаюсь, как и всегда.

При взгляде на Троя любому становилось ясно: да, этот человек умел наслаждаться. Щеки его лоснились, губы блестели. Самодоволен, лучезарен и груб, – вот каков был Трой Питман. Эмма подумала, что некоторым образом он воплощает собой саму жизнь во всем ее нахальстве и великолепии. Миссис Норидж недолюбливала французский, но вынуждена была признать, что определение «жовиальный» как нельзя лучше отражает впечатление, производимое Питманом.

– Я выпью чая, Томас, – со слабой улыбкой сказал сэр Кристофер дворецкому. – Сегодня у меня нет аппетита.

Бедный Диксон лишь слабо кивнул.

После завтрака Марвин подозвал собаку хозяина дома – фокстерьера по кличке Гектор.

– Я прогуляюсь с ним по лесу. – Он ласково похлопал друга по плечу. – Отдыхай, старина!

– Я проверю работу садовника, – вызвался майор Харрингтон. – Вы слишком разбаловали прислугу, Кристофер. Самшит безобразно разросся.

– Я нарву цветов, дядюшка. – Доротея встала. – Трой, вы мне поможете?

– Я тоже хочу! – Альма подбежала к тете.

Как ни упирался мистер Питман, его быстро убедили, что только на его мнение можно положиться в выборе роз нужного оттенка.

Миссис Норидж и хозяин остались одни.

– Я бы предпочел, чтобы они не давали понять своей заботой так явственно, что я умру раньше них, – не выдержал сэр Кристофер.

– Тем более что это не предрешено, – заметила гувернантка.

Старик засмеялся. Смех его напоминал тихое кудахтанье.

– Вы нравитесь мне, миссис Норидж. Я вовсе не хочу, чтобы обо мне все позабыли. Но в их заботе больше сквозит переживаний о себе. Они словно пытаются успеть закрыть все долги, пока я не отбросил копыта. Так и слышу, как Доротея и Трой обсуждают: «Ах, это ведь последний раз, когда мы навестили бедного Кристофера! Вряд ли он доживет до следующей весны!» Лишь дружище Марвин искренен. У него взрослый сын, который при каждой поездке в город делает долги, и дочь, вредная старая дева, от которой бедняга регулярно сбегает в мою тихую обитель. Ему не до мыслей о чужих бедах, он слишком поглощен своими собственными.

– Что вас больше всего раздражает, сэр? – спросила гувернантка.

– То, что другие бессмысленно транжирят жизнь, в то время как из меня она вытекает по капле, – не задумываясь ответил тот. – Я уверен, Трой испытывает своего рода удовольствие, глядя на меня.

– Он – американец, – с непередаваемой интонацией заметила миссис Норидж.

– Вы правы, моя дорогая. А я – ворчливый раздражительный старик. Но как же сложно отделаться от мысли, что Трой думает про себя: этот старый хрыч со дня на день уйдет к праотцам, а я – я буду жить, жить изо всех сил, на полную катушку! Вы заметили, он съел сегодня четыре вареных яйца!

– Полагаете, это было сделано вам в пику?

Кристофер усмехнулся и покачал головой:

– А вы, несомненно, убеждены, что у него всего лишь хороший аппетит после игры? Поверьте, если бы в комнате не было меня, Трой ограничился бы одним.

Миссис Норидж задумалась. В самом ли деле Трой Питман дразнил умирающего старика? Или мнительный сэр Кристофер видел жестокость вместо бестактности? У нее не было ответа.

Она не сомневалась в одном: Трой Питман не из тех, кто станет считаться с чужими желаниями.

Слабая морщинистая ладонь легла на ее руку.

– Не принимайте мое брюзжание близко к сердцу. Между прочим, Диксон признался, что готовит мне сюрприз. Вот на кого я всегда могу рассчитывать. А может, мне, как и Альме, нужно тяжелое одеяло, чтобы усмирить вспыльчивость.

Утомленный разговором, хозяин дома задремал в своем кресле. Тотчас неслышно появился дворецкий и укрыл его ноги пледом.

4

После дневных занятий миссис Норидж с Альмой вышли в сад. Ветер разносил пение птиц и стук мяча: неутомимый Трой снова играл в теннис, на этот раз с Доротеей. Мимо прошла горничная со срезанной зеленью в корзинке. Трой проводил ее фигуру тем взглядом, который полные сил мужчины частенько бросают на юных девушек – но лишь тогда, когда поблизости нет других женщин; иными словами, когда чувствуют себя в полной безопасности. Трой Питман не только в словах, но и в поступках отличался прямодушием.

– Вы будете играть или нет?! – раздраженно крикнула Доротея.

Она вложила в свой удар такую силу, словно мяч был послан покарать Питмана. Увы! Расчет оказался неверен, и мяч, подпрыгнув, отлетел в сторону.

– Матерь божья! – воскликнул Трой. – Вы меня чуть не покалечили!

– Вы составили бы прекрасную пару с майором! – ответила Доротея, разражаясь сердитым смехом.

Альма вскочила со скамейки.

– Я принесу!

Миссис Норидж, оставшись одна, огляделась.

Все на своих местах, словно фигуры на шахматной доске. Сэр Кристофер уютно устроился в кресле-качалке на веранде с книгой в руках. Майор Харрингтон отчитывает садовника. Его негромкий суховатый голос разносился по саду, изредка перебиваемый виноватым мычанием слуги. Марвин бросал палку собаке на границе леса, понемногу удаляясь вглубь рощи. Издалека он и сам напоминал неуклюжего лохматого пса. Доротея с Троем продолжали играть, пока Зазетта дремала на бархатной подушке.

Безмятежность летнего дня царила в Частервидж-холле, безмятежность и покой.

Наконец матч закончился – полным разгромом Доротеи. Альма собрала разлетевшиеся мячи, пересчитала и подкидывала на ракетке последний из найденных.

– Прошу вас, леди, – шутливо попросил Трой, протянув корзинку. – Вы еще слишком юны, чтобы быть полноценным соперником.

Слегка надувшись, Альма отдала ему мяч.

5

Вечер был омрачен неприятным инцидентом. Во время игры в вист Марвин с Доротеей, игравшие в паре, были разбиты в пух и прах. Виновницей была Доротея. Она не в силах была запомнить карты Марвина, дважды нарушала очередь и наконец впала в совершенную рассеянность.

– Прекрасная Доротея, вы погубите любого, кто окажется с вами в одной связке! – засмеялся Трой.

Когда на столе оказалась шестерка червей, Марвин не выдержал и вспылил:

– Да что с вами? У вас на руках еще дама и валет, а вы выкладываете проклятую шестерку? Вы знаете, сколько мы уже сегодня проиграли?

– Я знаю, – с невинной усмешкой заметил Трой. – Майор, вы ведете подсчеты?

Харрингтон сдержанно кивнул.

– Эдак к четвертому робберу я останусь без штанов. – Неуклюжей шуткой Марвин попытался рассеять напряжение.

Но было поздно. Доротея вскочила в слезах, губы ее дрожали; она швырнула карты на стол и выбежала из комнаты.

В завершение вечера Трой невольно нанес удар хозяину дома. Во время игры он налегал на вино и к концу последнего роббера изрядно походил на сатира. Его полные щеки алели, на губах играла усмешка.

– Удачный вечер! Давненько я столько не выигрывал! Но как же здесь душно! Эй, Диксон, отчего мы задыхаемся, как рыбы в аквариуме?

Не дождавшись, пока дворецкий откроет окно, Трой сам дернул дверь и случайно прихватил штору. Ткань треснула и порвалась.

– Здесь все такое ветхое! – провозгласил Трой, едва держась на ногах. – Вся Англия стара, чертовски стара… Никогда не согласился бы здесь жить! Что ж, желаю всем хорошей ночи! Завтра нас ждет славный день. Готовьтесь к поражению, майор! Я разгромлю вас, как мальчишку.

С этими словами он вышел.

Оставшиеся в комнате избегали встречаться взглядами с сэром Кристофером.

– Все ветхое, – пробормотал тот, поднявшись.

Приблизившись к злосчастной шторе, старик провел по ней рукой – и в приступе гнева смахнул с постамента амфору, которую миссис Норидж реставрировала этим утром.

Амфора упала на пол и разлетелась на осколки.

6

Ранним утром миссис Норидж разбудили звуки. Шаги в коридоре, скрип двери, снова шаги… О привычке сэра Кристофера в минуты бессонницы расхаживать по дому было известно всем, и гувернантка, ненадолго оторвав голову от подушки, вскоре уснула спокойным сном.

Проснулась она от крика. Кричала горничная: невыразительно, однако довольно громко. Женщина, испуганная мышью, вопит иначе, и миссис Норидж вскочила с постели.

До завтрака оставалось около получаса. Упрекнув себя за долгий сон, Эмма сбежала вниз по лестнице, в столовую, откуда доносились испуганные голоса. Сквозь распахнутые двери были видны люди, склонившиеся над чем-то.

К миссис Норидж обернулась лишь юная горничная по имени Мэри. Остальные смотрели на Троя Питмана.

Человек, которого миссис Норидж назвала брызжущим жизнью, был мертв. Он лежал возле распахнутого шкафа, лицом вниз, и вокруг его головы темнела лужа крови.

Гувернантка окинула взглядом комнату. Ящики со столовым серебром выдвинуты, двери в сад раскрыты настежь. На веранде отчетливо заметны следы грязных ног.

– Расступитесь! – рявкнули сзади. – Что здесь произошло?

Командный голос майора Харрингтона сделал свое дело: прислуга подалась в стороны. Увидев тело Троя, майор на мгновение замер. Военная выучка взяла верх: Харрингтон овладел собой и четко отдал распоряжения:

– Диксон – вызови полицию! Норидж – не пускайте сюда ребенка. Разойдитесь, разойдитесь! И принесите кто-нибудь простыню, ради всего святого…

Он проверил пульс на шее Питмана и поднял взгляд на гувернантку:

– Мертв.

В эту минуту вошли растрепанная Доротея и Марвин, который, судя по его виноватому виду, приносил извинения за вчерашнее. Увидев тело, Доротея взвизгнула и прижала ладони к губам; у Марвина отвисла челюсть.

– Что это? – пробормотал он. – Как это… Кто это сделал?…

– Трой! – выдохнула Доротея.

Она бросилась к телу, но Харрингтон встал на ее пути:

– Нет! Здесь и без того побывало слишком много народу! Полиция должна увидеть место преступления нетронутым.

– Пустите меня к нему!

– Доротея, бедная… – Марвин, приблизившись, неловко обнял ее.

– Вы еще не садились за стол? Надеюсь, завтрак не остыл?

При звуках благодушного голоса все вздрогнули и уставились на сэра Кристофера. Старик выглядел поразительно бодрым. От него веяло удовлетворенным спокойствием человека, закончившего тяжелую работу и знающего, что он сделал ее хорошо. Не взглянув на тело, сэр Кристофер оглядел своих друзей и озадаченно спросил:

– Что такое? Почему вы на меня так смотрите? Дорогая, ты снова плакала?

Взгляд Доротеи метнулся к трупу мистера Питмана. Проследив за ним, старик вздрогнул.

– Бог мой! Что случилось?

– Он умер, – после недолгого молчания сказал майор. – Убит.

Хозяин перевел взгляд на дворецкого:

– Это тот самый сюрприз, который ты мне готовил, Томас?

Диксон побледнел и отшатнулся:

– Сэр Кристофер!..

– Ладно, ладно, – пробормотал тот. – Прости, это была злая шутка. Ступай.

Неловкая пауза, наступившая после этих слов, была прервана появлением горничной с простыней. Бедняжка, стараясь не глядеть на тело, передала простыню Харрингтону, и майор набросил ее на покойного.

По утрам в Частервидж-холле накрывали завтрак на длинном столе, где Диксон лично выставлял блюдо с яйцами под крышкой, тарелки с беконом, сельдью холодного копчения и ароматные поджаристые тосты. В сотейнике на специальной подставке с горячей водой грелась овсяная каша. Тут же высилась золотистая горка пышек, испеченных кухаркой к завтраку. Для Доротеи и Альмы Диксон приносил молодые листья любистока и чуточку отварной спаржи, а для хозяина – фрукты, которые сэр Кристофер очень любил.

Миссис Норидж взяла для своей воспитанницы тост с беконом, две пышки и апельсин, а для себя – яблоко и яйцо. Перед тостами стояло пустое блюдо светло-зеленого фарфора с прозрачной жидкостью на дне. Некоторое время гувернантка озадаченно рассматривала его, затем подозвала горничную и отдала ей тарелки с овсяной кашей:

– Мэри, будьте добры, отнесите это Альме.

Она позавтракала вместе с девочкой в ее комнате невкусной холодной овсянкой, отвечая на расспросы Альмы лишь одно: мистеру Питману стало плохо, ждем вердикта врача. Когда пришла заплаканная Доротея и объявила племяннице, что их дорогой Трой мертв, Альма встретила это известие довольно стойко.

– Я его не очень любила, – доверительно шепнула она гувернантке. – Это плохо, что я не плачу? Тетя Доротея вся в слезах.

– Вовсе нет, Альма. Было бы хуже, если бы вы притворялись. Что более приличествует воспитанному человеку: притворная скорбь или искреннее уважение к смерти?..

Несколько часов спустя, когда урок математики был в разгаре, на пороге появился сэр Кристофер:

– Миссис Норидж, позвольте ненадолго прервать ваши занятия.

7

Оказавшись в кабинете хозяина поместья, гувернантка молча заняла предложенный ей стул. Прошло не меньше минуты, прежде чем сэр Кристофер заговорил:

– Все убеждены, что Троя прикончил я. Вы тоже так считаете?

– У меня нет никакого мнения по этому поводу, сэр.

– Бросьте юлить! – вскипел старик. – Скажите мне прямо: думаете ли вы, что это моих рук дело?

Миссис Норидж бесстрашно встретила его пылающий взгляд.

– Я полагаю это маловероятным, сэр. Мистера Питмана кто-то ударил сзади по голове. Насколько я успела заметить, у него пробита затылочная кость. У вас недостаточно сил для такого удара. Что говорит полиция?

– Что слуги забыли запереть двери. Утром кто-то пробрался в дом, намереваясь украсть серебро, однако Трой помешал преступнику. Убийца чем-то огрел его и сбежал. Теперь они ищут среди бродяг. Диксон составил для них список пропавшего серебра.

– Это объяснение выглядит убедительным.

– Черта с два! Извините… – Сэр Кристофер вскочил было, но вновь опустился на стул. – Зачем вору бить Троя сзади? За порядок в усадьбе отвечает Диксон. Готов руку дать на отсечение, что все двери были заперты, все засовы задвинуты. Ящерица не забралась бы в дом; мышь не проскользнула бы. Я знаю этого старого зануду больше полувека. Скорее Луна упадет на Землю, чем Диксон позволит себе такой промах.

– И все же вы сами заметили: он немолод. Все допускают ошибки.

– Все до единого полагают, что Троя прикончил я, – раздельно повторил старик. – Я читаю это во всех взглядах. Они слишком любят меня – и слишком не любили Троя, – а потому никто не бросит мне в лицо обвинений. Но все уверены, что его кровь на моих руках. Поверьте, друзья найдут для меня оправдания! Однако я не желаю ничьей снисходительности. Не хочу умереть, унося с собой в могилу несправедливое подозрение.

– Что же вы ждете от меня, сэр?

Старик перегнулся через стол:

– Миссис Норидж, отыщите того, кто это сделал. Нет, не перебивайте! Я слышал о вас… Навел кое-какие справки. Вы нашли убийцу Джека Эванса. Благодаря вам Дороти Коупленд осталась жива. И я понятия не имею, что именно вы сотворили с леди Кроули, но только она из призрака превратилась в живую женщину из плоти и крови. Я прошу вас о снисхождении. Мне осталось не так много времени. Неужели оно будет омрачено тем, что каждый при взгляде на меня станет думать: вот убийца Троя Питмана?

Миссис Норидж помолчала. Ей нравился сэр Кристофер. Она уважала его стойкость и сочувствовала двусмысленному положению, в котором он оказался. Однако ее положение лишало Эмму возможности задавать вопросы Доротее, майору или Марвину Фицрою.

«В конце концов, глаза и уши любого дома – не хозяева, а слуги», – сказала она себе.

Эмма подняла взгляд на старика:

– Что ж, я попробую.

8

Выйдя из кабинета, миссис Норидж направилась к своей подопечной. Сэр Кристофер попросил прислать к нему Альму, чтобы у гувернантки освободилось время. «Если Доротея спросит, почему не вы с ней занимаетесь, наплетите ей какую-нибудь чушь – что-нибудь вроде того, что я ощутил безжалостное дыхание времени, увидев смерть молодого мужчины, полного сил. Придумайте что хотите!»

– Начнем с самого простого, – сказала себе Эмма.

В одной из спален она отыскала горничную Мэри.

Эмма успела составить мнение обо всех проживающих в Честервидж-холле. Две маленькие служанки, нанятые Диксоном, были исполнительны, добросердечны и не слишком умны. «То, что и требуется», – подумала она.

– Мэри, я здесь по поручению сэра Кристофера. Пожалуйста, прикройте дверь. Сэр Кристофер очень вам доверяет…

– Приятно слышать это, мэм.

– Он просил меня кое-что разузнать. Сегодня утром, до завтрака вы видели кого-нибудь из гостей в саду или в доме?

Мэри отложила снятую простыню и стояла перед гувернанткой, теребя передник. Щеки ее покраснели.

– Нет, мэм, никого! Рано утром мы только моем лестницы, топим камин в столовой и накрываем на стол. Мне доверяют раскладывать приборы. Горячее Диксон приносит сам. Когда мы с Бланш вошли в столовую, то увидели тело мистера Питмана.

– Кто из вас двоих закричал?

Мэри покраснела еще сильнее и с запинкой сказала:

– Бланш, мэм. Я слишком испугалась.

– Что вы сделали после?

– Побежали на кухню. Диксона там не нашли и привели наверх кухарку.

– А где был Диксон? – нахмурилась миссис Норидж.

– В оранжерее. Нэнси, кухарка, отыскала его и сообщила, что произошло.

– Вы кого-нибудь видели или слышали, когда обнаружили тело?

Мэри отрицательно покачала головой.

– Нет, мэм, богом клянусь!

– Я попрошу вас кое-что сделать…

Спустя полчаса горничная выставила перед миссис Норидж три пары теннисных туфель. Две из них принадлежали Доротее и Трою. Третья, которая заинтересовала гувернантку больше всего, – майору Харрингтону.

– Вы чистили обувь майора вчера вечером? – спросила она горничную.

Мэри закивала:

– Да, мэм, пока все ужинали. Диксон завел такие порядки: Бланш помогает ему прислуживать за столом, а я проверяю комнаты гостей, топлю камин, если нужно, и привожу в порядок обувь.

– Ах вот как, – пробормотала Эмма.

В подошвы теннисных туфель майора забилась земля и трава.

Поблагодарив горничную, миссис Норидж спустилась в сад.

Полиция, обыскав участок, нашла следы ног, ведущие к изгороди. Несколько веток были сломаны, сверху ограда выглядела примятой. Вероятно, здесь и перелез преступник. Гувернантка ветками не заинтересовалась. Она пошла вдоль ограды, внимательно глядя под ноги, пока не заметила белый шарик.

Теннисный мячик прятался у корней тиса. Присев на корточки, гувернантка не без труда вытащила его и задумчиво подбросила в ладони.

9

В кухне царила атмосфера, которую миссис Норидж назвала бы молчаливым оживлением. До обеда оставался час, но слуги носились туда-сюда, словно ждали визита короля, и все это без единого звука. С учетом случившегося решено было обойтись в обед без мяса. Уже замаринованную баранью ногу отправили на лед, чтобы позже решить ее судьбу. Овощная похлебка, тушеная фасоль, маринованная сельдь и пирожки с тыквой – вот что, по мнению Диксона, лучше всего могло выразить скорбь живущих в Частервидж-холле.

Миссис Норидж была согласна с дворецким. Она с трудом могла вообразить более скорбное блюдо, чем тушеная фасоль, приготовленная местной кухаркой Нэнси Поттер. Диксон отрезал для гувернантки кусок мясного пирога. Предполагалось, что миссис Норидж, будучи человеком посторонним, сохраняет аппетит даже в столь трагических обстоятельствах. «Не будем же ее за это осуждать», – говорили взгляды кухарки и дворецкого.

Как-то раз миссис Норидж удалось разговорить одну надменную экономку, поднеся небольшой дар. О, пирожные из кондитерской Пьеретто, чародея, способного обольстить любую женщину эклерами с фиалковым кремом! Но то, что годится для экономки, не подходит для кухарки. Эмма взглянула на суровую краснолицую женщину со следами возлияний на лице. «Облечемся же, как учит Евангелие, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость и долготерпение, – сказала она себе. – И еще в йоркширское происхождение, да простит меня Господь за эту ложь».

Дождавшись, когда Диксон, отдав распоряжения, уйдет, миссис Норидж проговорила:

– Спасибо, миссис Поттер, что разрешили побыть на кухне. Альма – славная девочка. А все ж я немного устала, хоть в том и не ее вина. Могу ли я быть вам чем-нибудь полезна?

Нэнси Поттер коротко взглянула на гувернантку. Обычно эти гордячки не снисходят до того, чтобы поблагодарить за доброту. Ни словечка теплого от них не дождешься. А что касается усталости, тут и гадать не надо: Доротея, видать, изводит не только горничных.

– Места много, сидите, мне не жалко, – проворчала она. – А ежели хотите помочь, то вон, лук у меня не чищен.

Кухарка ждала, что миссис Норидж откажется. Гувернантке – возиться с вонючим луком? Ха!

К ее изумлению, миссис Норидж доела пирог, попросила фартук и уселась чистить луковицы.

– Где это вы так навострились? – не выдержала Нэнси, наблюдая, как ловко та орудует ножом.

– Моя матушка, да упокоит Господь ее душу, работала кухаркой в Шотландии. Уверяла, что шотландцы готовы есть лук на завтрак, обед и ужин – оттого у них и характер дрянной. Я ей помогала по мере сил. А все ж она мечтала об иной доле для меня… Ну да каждая мать, должно быть, хочет лучшего для своих детей.

Нэнси Поттер только теперь заметила, что у миссис Норидж отчетливо йоркширский выговор. Сама Нэнси выросла в Брэдфорде, и хотя то было давно, до сих пор чудесные звуки родной речи согревали ей сердце.

– Что правда, то правда, – сказала растроганная Нэнси. – Моя была скотницей. Под конец жизни уж так страдала от холодов и сырости, все косточки у нее крутило… Твердила: работай возле печи, Нэнси, в тепле и сухости – большего и желать нельзя. У вас есть дети, миссис Норидж?

– Я рано овдовела, миссис Поттер. Мы не успели завести детишек.

– Как и я.

Больше не было добавлено ни слова. Но к тому моменту, когда миссис Норидж дочистила весь лук, атмосфера в подвале изрядно потеплела, и не только потому, что на плите томилась похлебка.

По кухне распространялся запах свежего лука. У гувернантки покраснели глаза.

– Мисс Доротея, если учует, как от вас пахнет, спуску вам не даст, – озабоченно сказала кухарка. – Сейчас достану соду…

– Мисс Крауд никому спуску не дает, – нейтральным тоном заметила миссис Норидж.

– Что верно, то верно. Уж она и Мэри бранила, и Бланш разве что в волосы не вцепилась… – Кухарка понизила голос и бросила опасливый взгляд в сторону двери: не дай бог, увидит Диксон, что она перемывает кости господам.

– Чем ей досадили Мэри и Бланш? – удивилась гувернантка. – Таких работящих девушек еще поискать.

– Скажите это мисс Доротее! Кто ж виноват, что мистер Питман заглядывался на всех, у кого есть юбка…

У гувернантки округлились глаза.

– Так мистер Питман и мисс Крауд…

– Не хочу повторять сплетни… – Кухарка чопорно поджала губы. – Но пока сюда не приехал мистер Питман, и духу ее не было в усадьбе. Я слыхала, она повсюду ездила за ним. Где он остановится, там вскоре и она появляется.

Миссис Норидж вспомнила, при каких обстоятельствах они оказались в Частервидж-холле. Накануне Доротея Крауд получила письмо, и уже на следующий день Эмма помогала воспитаннице собирать вещи. «Мы непременно должны навестить старого дядюшку Кристофера! – лепетала Доротея. – Ему уже недолго осталось…»

Теперь стала ясна причина гневных вспышек Доротеи. Трой Питман не отличался верностью и не скрывал своей увлеченности женским полом.

– Когда женщине под сорок, а мужчине едва за тридцать, что хорошего их ожидает? – философски заметила кухарка. – Неудивительно, что она бесилась при виде Мэри и Бланш. Им на двоих меньше, чем ей одной! Иная дама, когда стареет, даже взглянуть на чужую юность не может, – всю ее корежит от злости. А у мисс Доротеи уже половина головы седая, – не удержалась Нэнси от последней шпильки.

Миссис Норидж вспомнила быстрые шаги за дверью в день убийства. Всю ночь Доротея ждала Троя в своей спальне. Не ее ли рука нанесла смертельный удар, если Питман пренебрег приглашением?

– Не найдется ли у вас в хозяйстве лимона? – спросила она. – Он отбивает запах лука.

– Вот уж не знала! А лимонов полно в оранжерее. Диксон хозяйничает там вдвоем с садовником. Выращивает всякие диковины. Прошлой зимой у него уродилась земляника. Ох, как уж он гордился ею! Дюжина ягодок – а нес их нашему хозяину с таким лицом, будто на тарелке корона его величества, не меньше.

10

Миссис Норидж заглянула в оранжерею. Здесь, как и везде, царил такой порядок, что странно было видеть лимоны, растущие на дереве как попало.

Она остановилась возле грядки. Восемь мелких незрелых ананасов с длинными острыми листьями торчали из земли. Девятый, самый крупный, хранил в своей сердцевине след от недавно сорванного плода.

«У Доротеи с Троем был роман, – думала миссис Норидж. – При этом Трой не скрывал своего пристрастия к молоденьким горничным. Майор Харрингтон не мог простить Трою своих поражений. Мужчина, не желающий, чтобы его считали инвалидом, столкнулся с мужчиной, не желающим, чтобы ему указывали, кого кем считать».

– Хм! – вслух сказала миссис Норидж.

Однако нельзя сбрасывать со счетов теннисные туфли майора.

В мыслях об этом миссис Норидж прошла в гостиную, где накануне шла карточная игра. В комнате никого не было. Снаружи, за окнами мелькнула фигура Харрингтона – тот шел куда-то со своим обычным сердитым видом.

Гувернантка в задумчивости остановилась у карточного столика. «Эдак ко второму робберу я из-за вас останусь без штанов», – сказал Марвин Фицрой. Незамужняя дочь, сын в долгах, которые выплачивает за него отец… Эмма укоризненно покачала головой: мистеру Фицрою вовсе не следовало бы играть в вист.

На каминной полке тускло поблескивали два серебряных канделябра. Миссис Норидж живо заинтересовалась ими. Будучи внимательна к деталям, она помнила, что раньше видела их в столовой.

Осмотрев оба, гувернантка убедилась, что их недавно чистили. В спешке и впопыхах: на основании одного из них остались едва заметные царапины.

– Кто же так неаккуратно обращается с серебром, – пробормотала Эмма.

Рассказ кухарки, смущение Мэри, оранжерея, ягоды земляники, пустое блюдо – все наконец-то сложилось в одну картину. Оставалось прояснить лишь несколько деталей.

В гостиную, тяжело ступая, вошел дворецкий и остановился, увидев гувернантку.

– Мистер Диксон, вы-то мне и нужны! – обратилась к нему миссис Норидж. – Скажите, в последний час кто-нибудь звонил из Частервидж-холла?

Тот спокойно кивнул, словно ничуть не удивленный ее вопросом.

– Это был Марвин Фицрой, не так ли?

– Именно так.

– Я знаю, мистер Диксон, вы никогда не стали бы обсуждать джентльменов у них за спиной. Однако в свете утреннего происшествия я прошу вас забыть о деликатности. Это просьба сэра Кристофера. О чем мистер Фицрой вел разговор?

– Он выяснял, имеются ли у Троя Питмана наследники.

Гувернантка слегка наклонила голову:

– Благодарю! Вы помогли мне окончательно расставить все по своим местам.

11

Сэр Кристофер в сопровождении Гектора прогуливался вокруг усадьбы. Пес, радостно виляя хвостом, подбежал к гувернантке, и Эмма наклонилась погладить его.

– Альма рисует, – сообщил Кристофер, когда миссис Норидж приблизилась. – Доротея рыдает. Харрингтон пытается скрыть огорчение, хотя он больше всех терпеть не мог Троя, а Марвин выглядит так, будто у него гора свалилась с плеч. Диксон присматривает за мной – вон его бледная физиономия маячит за стеклом. Видно, опасается, что я прямо тут отдам концы. И кажется, все, кроме меня, осведомлены о том, что произошло этим утром.

– Нет, не все, – возразила Эмма. – Присядьте, сэр. Я расскажу вам о том, что узнала сама.

Старик опустился на скамью, и Гектор запрыгнул рядом.

– Чтобы совершить убийство, нужны мотив и возможность, – начала миссис Норидж. – Я выяснила, что возможность была у всех. Горничные по утрам заняты лестницей и каминами. Они не появляются в столовой, пока не приходит время накрывать на стол. Кто угодно мог оказаться там и убить мистера Питмана.

– Но причин для этого у меня было больше, чем у всех остальных, – невесело улыбнувшись, заметил Кристофер Оуэнс.

– Вы ошибаетесь, сэр. Мистера Питмана ненавидели все. Ваш друг Марвин был должен ему значительную сумму. Вот почему он попросил вас пригласить Троя и заискивал перед ним. Вам он солгал, что надеется продать ему свой дом. Однако вспомните: Трой Питман не собирался оставаться в Англии, ему не нравилась наша страна. Он планировал вернуться в Америку. Сегодня Марвин звонил адвокату, чтобы узнать, если ли у покойного наследники. Их нет – а значит, он спасен: некому возвращать долги. Но еще вчера кредитор был жив-живехонек. Марвин садится играть в вист, надеясь поправить свое положение, и проигрывает.

– Помилуйте! Сумма не так велика!

– Но Марвин считает каждый шиллинг. Возможно, проигрыш стал последней каплей, и после бессонной ночи ваш друг спустился в столовую, не вполне отдавая себе отчет в своих действиях. А там, на свою беду, оказался Трой.

– Возможно? – Старик высоко поднял брови. – Я полагал, вы все знаете наверняка.

– У мисс Крауд имелись еще более веские основания для убийства, – продолжала гувернантка. – У них с Троем Питманом был роман. С ее стороны – пылкая страсть, ибо ваша родственница все делает пылко и полутона ей неведомы. С его – небольшая интрижка, приятный способ скоротать время. Мистер Питман обожал женщин и в то же время совершенно не считался с ними. Все в мире было создано для его удовольствия – и только. Мисс Крауд не могла не заметить, что он делает авансы горничным. Она на пороге того возраста, когда любовный отказ со стороны мужчины на десять лет младше переживается чрезвычайно болезненно. Возможно, это она спустилась в столовую рано утром, пока все еще спали.

– Снова – лишь «возможно», – усмехнулся старик.

– И наконец, майор Харрингтон. Гордец и сноб. Майор раз за разом доказывает себе и окружающим, что он не калека. А мистер Питман раз за разом заставлял его вспомнить об этом.

– Теннисные партии?

– О да! Трой Питман не обладал ни благородством, ни широтой души; даже простая снисходительность была ему чужда. Я наблюдала за игрой: теннис – это его стихия. Майор не был ему настоящим соперником. Другому человеку великодушие подсказало бы поддаться калеке. Но мистер Питман и великодушие несовместимы. Вы были правы: ему доставляло удовольствие дразнить вас. Точно так же он дразнил и майора. Сегодня должен был состояться матч, в котором Харрингтона ждало бы сокрушительное поражение.

– Однако майор выглядит огорченным смертью Троя, – заметил Кристофер.

– И это не притворство. Со свойственной ему самонадеянностью майор Харрингтон полагал, что у него есть шансы на победу. Гибель Питмана лишила его надежды. Он навсегда остался проигравшим. Вот чему он огорчается в действительности, сэр, а вовсе не тому, что Трой Питман убит. Майор – единственный, о ком достоверно известно, что он выходил на улицу этим утром.

– Как вы узнали?

– К подошвам его теннисных туфель прилипла трава. А в кустах я нашла теннисный мячик. Вчера все до единого были собраны Альмой – следовательно, кто-то играл сегодня. Полагаю, майор отбивал мяч от стенки левого крыла усадьбы, чтобы никто не услышал стука. Надеялся, что дополнительная тренировка поможет ему победить в сегодняшнем матче.

– Итак, Трой довел всех, – помолчав, сказал Кристофер. – И вы не знаете достоверно, кто из этих троих ударил его?

– Нет, сэр, не знаю, – спокойно согласилась гувернантка. – Но человек, совершивший это, не планировал убийства. Должно быть, мистер Питман отпустил какую-нибудь шуточку, и убийца в бешенстве схватил первое, что попалось под руку.

– Что, например?

– Каминные щипцы. Подсвечник. Что угодно! Увидев, что натворил, убийца попытался замести следы, и ему это почти удалось. Полиция осталась в убеждении, что в доме побывал бродяга.

– Выходит, лишь двое из троих считают меня убийцей, – задумчиво проговорил Кристофер. – И вы предлагаете мне довольствоваться этим?

– Я предлагаю вам путь смирения, сэр, – мягко ответила миссис Норидж. – Убийца до конца своих дней обречен носить в себе ужасную тайну. Я не сомневаюсь, что его терзает страх и мучают угрызения совести. Вы же проживете свою жизнь, зная, что ваша совесть чиста. Разве это не важнее, чем обелить себя в глазах друзей, которые и без того вас любят и не осуждают?

Старик тяжело вздохнул:

– Что ж, может, вы и правы. Когда вам осточертеют дети, переходите работать ко мне, миссис Норидж. Будете обучать меня немецкому и давать уроки рисования.

– Я обдумаю ваше предложение, сэр, – вполне серьезно ответила гувернантка.

12

Вернувшись в дом, миссис Норидж некоторое время стояла в раздумьях посреди холла, а затем прошла в гостиную. Дворецкий наблюдал сквозь стекло за своим хозяином. Услышав шаги, он обернулся к гувернантке:

– Сэр Кристофер выглядит спокойным. Что вы сказали ему?

– Он просил меня найти убийцу. Я сообщила, что, по моему мнению, мистер Питман пал жертвой либо мисс Крауд, либо майора, либо мистера Фицроя. Кто из них сделал это, мы никогда не узнаем, и возможно, это к лучшему.

Диксон не сводил с нее глаз. Лицо его в полумраке комнаты белело, точно гипсовая маска.

– И это все? – после недолгого молчания спросил он.

– Да, мистер Диксон. Это все, что я сочла нужным сказать сэру Кристоферу.

Дворецкий бросил короткий взгляд через плечо на своего хозяина.

– Он не узнает, – негромко сказала миссис Норидж.

– О чем вы?

– О том, что вы пришли в столовую рано утром, мистер Диксон. О том, что вы подготовили все для торжественного завтрака – ведь вы обещали сюрприз сэру Кристоферу. И сюрприз удался. Вернее, он удался бы, если бы не Трой Питман. Я гадала, зачем понадобилось на столе пустое зеленое блюдо. Но оно вовсе не было пустым, не так ли?

Дворецкий молча смотрел на нее.

– Ананас, – со вздохом сказала гувернантка. – Ваш хозяин обожает фрукты, и вы стараетесь баловать его. Вы вырастили в своей оранжерее чудесный сладкий ананас, вы дали ему дозреть, мистер Диксон, и радовались, предвкушая, как подадите его к столу, и как все восхитятся, и сэр Кристофер наконец-то хоть немного поест, – и все это благодаря вам. Вы почистили его, порезали и отнесли на стол, никому не доверив это священнодействие. И вышли – совсем ненадолго. Десять, пятнадцать минут?

Диксон с трудом разлепил губы:

– Не больше пяти.

– Трою Питману их хватило. – Миссис Норидж сочувственно покачала головой. – Он спустился в столовую раньше других и увидел блюдо с дольками ананаса. Единственного, который вам удалось дорастить в оранжерее до полной зрелости. Маленького очаровательного сюрприза, предназначенного для вашего хозяина. Но мистер Питман об этом не знал. А если бы и знал, это бы его не остановило. Он съел весь ананас подчистую, не оставив и дольки.

– Съел?! – повторил Диксон, и лицо его дернулось. – Не просто съел! Он сожрал его, миссис Норидж! Он чавкал, как свинья, он запихивал в рот остатки, и сок тек по его жирному подбородку. А когда он все прожевал, он ухмыльнулся и сказал… Знаете, что он сказал, миссис Норидж? Он поинтересовался, нет ли у меня еще одного. Я не мог выдавить ни слова, а Питман пожал плечами, пробормотал: «Так я и думал», – и повернулся ко мне спиной.

– И вы ударили его канделябром, – кивнула миссис Норидж. – Трой Питман издевался над вашим хозяином, а потом съел его ананас.

– И ведь ему досталось бы, как всем… – пробормотал Диксон. – Всем хватило бы… Ананас был такой большой, такой спелый… Он потрескивал, когда я разрезал его, будто полено в камине…

– Когда мистер Питман упал, вы отнесли оба канделябра из столовой в гостиную и почистили тот, на котором были следы крови, – размеренно сказала миссис Норидж. – Потом спохватились, что он слишком бросается в глаза, и почистили второй. Но за это время горничные обнаружили тело и позвали кухарку. Самое трогательное, мистер Диксон, что никто из них не поднял тревогу.

– Трогательное? – непонимающе переспросил дворецкий, несколько овладев собой. – Вас это умиляет?

– Я ценю преданность в слугах. Горничная Бланш присутствовала при вчерашнем ужине; она была свидетельницей гневной вспышки сэра Кристофера. Из-за кого он разбил вазу? Из-за Троя Питмана, отпустившего дерзкое замечание. У нее не возникло и тени сомнения, что ваш старый хозяин прикончил наглеца. Все, что проделали эти славные женщины, было продиктовано убеждением в его виновности. Они быстро и слаженно замели следы. Распахнули двери, добежали до тисовой ограды, сломали ветки… Утащили в кухню серебро. Иными словами, имитировали ограбление. Полагаю, командовала ими Нэнси Поттер. Она куда сообразительнее прочих. Ни одной из служанок и в голову не пришло, что можно оставить все на своих местах. Ведь тогда обвинят сэра Кристофера, а это совершенно немыслимо!

– Немыслимо, – эхом откликнулся дворецкий.

– Разве подобная преданность не трогает сердце? Что касается вас, вы были не в себе и укрылись в оранжерее. Там вас и отыскала Нэнси. Вам оставалось лишь следовать чужому плану. Он был прост – и все сработало. Крик подняла Бланш, и к этому времени мистер Питман был мертв уже минут двадцать, не так ли? Бедняжка Мэри, отвечая на мой вопрос, кто именно кричал, заколебалась с ответом, – а все потому, что об этом они не договаривались. В конце концов она все же решилась сказать правду, надеясь, что это не повредит сэру Кристоферу.

– Как вы догадались, что это я убил Питмана? – блеклым голосом спросил Диксон.

– Овсянка была холодная.

В глазах Диксона мелькнуло изумление:

– Простите?

– Вы принесли овсянку, но забыли подставку с горячей водой, которая не давала ей остыть. Хороший дворецкий не допускает таких промахов. А вы исключительно хороший дворецкий, мистер Диксон. Уже за завтраком я знала, что вы либо замешаны в убийстве, либо виновны.

Дворецкий помолчал.

– Отчего же вы не выдали меня сэру Кристоферу? – надтреснутым голосом спросил он.

Миссис Норидж задумчиво склонила голову набок.

– Видите ли, мистер Диксон, я не разделяю мнение, что наказание преступника непременно должно исходить от суда присяжных. Вы не хотели убивать мистера Питмана. Вами руководило исступление. В суде это являлось бы смягчающим обстоятельством. Но наказание вы все же понесете. Сэр Кристофер умрет раньше вас. Вы обречены доживать свою жизнь в бесконечной тоске, словно пес, покинутый любимым хозяином; никто не сможет заменить вам его; боль в душе никогда не ослабнет. Мне жаль вас, мистер Диксон. И вашего хозяина тоже. Было бы бесчеловечно на закате дней сэра Кристофера лишить его такого слуги, как вы. Он обошелся бы без майора Харрингтона, без Доротеи, даже без своего доброго друга Марвина Фицроя – но только не без вас. Вы нужны ему. И потому я солгала сэру Кристоферу. Надеюсь, Господь простит мне ложь – вторую за этот день.

Не дожидаясь ответа, гувернантка пошла к дверям. Но на половине пути обернулась и заметила:

– Однако, чего определенно не простит Господь, а за ним и я, – это еще одной порции холодной каши. Учтите это, мистер Диксон. Я готова покрывать убийцу лишь в том случае, если он подает вкусный завтрак.

13

Так закончилось пребывание миссис Норидж в Честервидж-холле. Несколько дней спустя Доротея Крауд покинула гостеприимный дом и увезла племянницу и ее гувернантку.

Эмма наставляла и обучала Альму в течение следующих восьми месяцев. По истечении этого срока сестра Доротеи, Маргарет, вернулась за дочерью, чтобы увезти ее к отцу в далекую Индию. Оттуда Альма продолжала регулярно писать миссис Норидж, и Эмма с удовлетворением отмечала, что письма ее дышат счастьем и беззаботностью.

Мисс Крауд после отъезда сестры и племянницы недолго оставалась одна. Вскоре она вышла замуж за художника с плохим характером – одного из тех, чьи творения слишком гениальны, чтобы их могла понять широкая публика. Художник на десять лет младше Доротеи. По слухам, он третирует и притесняет ее. «К большому удовольствию последней», – добавила про себя миссис Норидж, когда ей поведали эту новость.

Майор Харрингтон в жизни больше не прикоснулся к теннисной ракетке. Он убежден, что истинный спорт джентльменов – крокет.

Что касается сэра Кристофера, тот скончался год спустя после вышеописанных событий – тихо, во сне, без мучений.

Миссис Норидж редко оказывалась не права. Но так случилось, что в своем печальном пророчестве она ошиблась. После доктор Хэддок уверял гувернантку, что дворецкий Частервидж-холла был достаточно крепок, чтобы протянуть еще лет десять. И все же он умер на следующий день после того, как похоронили сэра Кристофера.

Диксон до последнего остался верен себе. Он разобрал одежду покойного, вычистил его курительную трубку, расставил вещи по местам – и только после этого позволил себе отойти в мир иной.

Спустя некоторое время миссис Норидж довелось вновь побывать в тех краях. Она навестила место захоронения Томаса Диксона, до последнего вздоха остававшегося лучшим слугой из всех, что существовали на свете. На его могиле выбита надпись: «Здесь лежит славный Томас Диксон. Господь милосердный, возьми его в рай, чтобы он и после смерти мог быть рядом со своим хозяином».

Историю о великой преданности естественно будет закончить словами о том, чья верность неоспорима.

Мне приятно сообщить читателю, что фокстерьер Гектор доживает свой век у Марвина Фицроя – в любви, заботе и неге. Старик совершенно разбаловал пса: тот не позволяет Марвину приступить к еде, пока ему не выдадут угощение с хозяйской тарелки.

По странной прихоти всем прочим лакомствам Гектор предпочитает землянику.

«Фезервик»

1

В один из тех дождливых июльских дней, когда животных охватывает дремота, а людей – уныние, перед закрытыми воротами пансиона «Фезервик» остановилась крытая двуколка. Из нее вышла немолодая сухопарая женщина в строгом черном платье с высоким воротом. Миссис Норидж – а это, разумеется, была именно она – опустила в ладонь извозчика монету, принятую с большой благодарностью, и взяла с сиденья ковровый саквояж.

Дождь ее не смущал. Она бесстрашно подставила лицо под холодные капли, рассматривая длинное старое здание из темно-красного кирпича.

Два его крыла венчали башенки в готическом стиле. Над арочной дверью по стене густо расползался плющ. Темно-зеленые побеги создавали иллюзию входа в пещеру. Вообразите низко нависшую тучу, шумящий лес, обступающий «Фезервик» с юга, и вы поймете, что пансион выглядел мрачно и сурово, как и подобает заведению для молодых девиц.

Однако в окнах комнат, которые не могли быть ничем иным как спальни воспитанниц, Эмма разглядела шторы. И окна не были забраны решетками. «Удивительно! – сказала она себе. – Ведь всем известно, что с невинными девочками следует обращаться как с преступницами. Лишь тогда из них вырастут настоящие леди».

Что же не так с этим пансионом?

– Миссис Норидж, простите!

Это восклицание издала молодая женщина, спешившая со связкой ключей к калитке. При каждом ее шаге связка издавала громкое бряцанье. Отперев калитку, женщина сердечно обняла гувернантку.

Звали ее Флора Стейси.

Десять лет назад Флора была воспитанницей миссис Норидж. Однако игра на бирже довела ее отца до разорения, а разорение – до смерти от сердечного приступа; Флора осталась одна. Дальние родственники милостиво предложили ей кров. В обмен за этот щедрый дар Флора должна была угождать паре вздорных стариков, в доме которых гостям традиционно подавали к ужину холодные вареные бобы, что считалось чрезвычайно щедрым, поскольку сами хозяева не ели и этого.

«Едва я вспомнила эти ужины, сразу поняла: ни за что не поеду к ним приживалкой!» – рассказывала Флора.

Знакомые подыскали для нее место гувернантки. Два года спустя Флору Стейси приняли учительницей в пансион для молодых девиц, где ей предстояло обучать девочек французскому и географии.

– Простите, – повторила Флора. – После того, что произошло, Донован маниакально запирает все замки. Но это ерунда, – перебила она себя. – Как вы добрались? Ах, я так рада вас видеть! Вы не вымокли по дороге? Дождь льет третий день, а ведь мы собирались зажечь в саду фонарики на праздник святой Клары! Что теперь делать – не пойму! Впрочем, об этом пусть голова болит у миссис Биллингтон, верно я говорю?

Не переставая болтать, молодая женщина повела миссис Норидж в здание. Эмме показалось, будто за неумолчным щебетанием Флора пытается скрыть беспокойство.

Высокие потолки, серые стены, стрельчатые окна. Внутри царили тишина и покой, как в заброшенной церкви. Миссис Норидж удивленно подняла брови.

– Где все ученицы, Флора?

– Сейчас у них урок танцев в другом корпусе. Позвольте ваше пальто… Его необходимо просушить… Даже те, кто не может танцевать, обязаны присутствовать. Это новое правило, введенное миссис Биллингтон. Что вы скажете о пудинге? Наша кухарка отменно готовит.

– Благодарю вас, с удовольствием!

Отдав распоряжения служанке, Флора проводила гувернантку в столовую. Восемь длинных дубовых столов пустовали. Эмма и Флора уселись за учительский стол – единственный, который был украшен вазочкой со скромным букетом полевых цветов.

Молоденькая служанка в белом чепце принесла чай и пудинг, но этим не ограничилась. Грудинка, блюдце с бисквитами, небольшая плошка меда, бекон и тосты – вот чем была вознаграждена гостья за свое путешествие. С любопытством взглянув на миссис Норидж, служанка коротко поклонилась и ушла.

– О, сегодня щедрый стол, – обрадованно сказала Флора. – Позвольте налить вам чаю, миссис Норидж.

Гувернантка с улыбкой наблюдала за бывшей воспитанницей.

Существуют люди, которых сама природа задалась целью сохранить неизменными. Такой была и Флора. В ней легко можно было узнать подвижную девочку, не способную подолгу задерживаться на одном месте. И в девяносто лет Флора останется той же: круглое лицо с ямочками, блестящие черные глаза. Прибавьте к этому разговорчивость, жизнелюбие, стойкость и неизменную улыбку – и вы поймете, что Флора Стейси легко завоевывает сердца. Вы не увидите таких, как она, в роли хозяйки пансиона. Женщины, подобные Флоре, довольствуются куда более скромным местом. Но именно Флора сидит вечером с книгой, окруженная детьми, и читает им вслух. Самые младшие держатся за подол ее платья; звучный голос мисс Стейси разносится по комнате. «Пусть у тебя будет сердце, которое никогда не ожесточится, – читает она, – и характер, который никогда не испортится, и прикосновение, которое никогда не ранит». Если ваш взгляд не смягчился при виде этой картины, Флора Стейси не из тех, кто пришелся бы вам по душе.

Миссис Норидж поддерживала переписку со многими воспитанниками. Два дня в неделю она вставала на час раньше намеченного, разбирала свою корреспонденцию и отвечала на письма. Месяц назад в одном из таких писем пришло приглашение.

«Дважды в год “Фезервик” распахивает свои двери для посторонних, – писала Флора. – На Рождество и летом, в честь дня святой Клары, незримой покровительницы пансиона, его ученицы дают спектакль. Поверьте, миссис Норидж, это не какие-то кривляния недоучившихся девиц. На наши спектакли съезжаются со всей округи. Буду рада, если вы сможете улучить пару дней и навестить нас. У меня есть небольшая роль дамы, гордящейся своим французским; моя задача – сыграть как можно убедительнее английский акцент. Поверьте, это дается нелегко. Приезжайте, миссис Норидж, вы не пожалеете! Жду вашего ответа. Искренне ваша, Флора Стейси».

Эмма не раз говорила: когда работаешь с детьми, отдыха много не бывает. Письмо Флоры застало ее во время перерыва: гувернантка уволилась из одной семьи, но еще не успела устроиться в другую. «Отчего бы не воспользоваться случаем и не взглянуть на “Фезервик”», – сказала себе Эмма.

Она приготовила все к отъезду.

Однако накануне отбытия гувернантка получила новое письмо. «Кое-что произошло, – писала Флора. – Пансион лихорадит. Я расскажу вам подробности при встрече – не смею доверять их бумаге. Но умоляю вас, непременно приезжайте! И не удивляйтесь, если кое-что в нашей тихой обители покажется вам странным».

Пока что миссис Норидж показалось странным лишь то, что в мясном пудинге она явственно уловила вкус курицы. И то, что Флора, всегда отличавшаяся отменным аппетитом, не притронулась к еде.

– Вы расскажете, что вас обеспокоило? – спросила гувернантка, отодвинув тарелку. – Или желаете сохранить это в секрете? Я не хочу, чтобы у вас были неприятности, Флора. Такие заведения, как «Фезервик», не любят посвящать в свои тайны посторонних.

Флора прижала ладони к запылавшим щекам.

– Миссис Норидж, мне не дает покоя змеиная шкурка. Наши воспитанницы – хорошие, славные девочки! Не представляю, кто из них на такое способен. Но мне необходимо это узнать. Иначе я буду подозревать каждую и вынуждена буду оставить место. А я люблю наш пансион! Ах, если бы вы знали, как я не хочу покидать его! Но у меня не будет выбора!

Миссис Норидж выслушала это сбивчивое объяснение не моргнув глазом. Тайны «Фезервика» ее мало занимали. Однако Флора, жизнерадостная малютка Флора была вне себя.

– В таком случае расскажите все по порядку, моя дорогая.

Флора задумалась, кусая губы.

– Начать нужно с легенды, – понизив голос, сказала она. – Возможно, дело не стоит выеденного яйца… В то же время этот побег… Но слушайте: Фезервик – небольшая деревушка в пяти милях отсюда. Это самое древнее поселение в округе. У местных сохранилось одно занимательное сказание. Некий крестьянин в поисках овцы, отбившейся от стада, заплутал и не успел вернуться домой до темноты. Он вынужден был заночевать в лесу. Здешние леса и сейчас производят пугающее впечатление – это темные глухие чащобы, простирающиеся на много миль, – а двести-триста лет назад они были непроходимы. Крестьянин разжег костер, браня себя за неосторожность. Он задремал, но его разбудило какое-то движение. Костер погас, однако угли еще тлели, и к этим углям медленно подползала змея. Крестьянин схватился за палку. Змея выглядела старой и больной. Шкура ее была тусклой, кое-где чешуя облетела. Крестьянин не ударил змею палкой, как собирался, а стал наблюдать. Убедившись, что ей не причинят вреда, змея заползла прямо на тлеющие угли, свилась среди них и уснула. «Вот так дела, – вслух сказал удивленный крестьянин. – Но если тебе так легче, несчастная тварь, оставайся; я не стану подбрасывать веток». Целую ночь крестьянин провел, стуча зубами от холода. Когда стало рассветать, змея очнулась от спячки. Она встряхнулась, и чешуя осыпалась с нее, будто листья. Из остывших углей поднялась крошечная женщина с крылышками; ноги ее были обуты в зеленые туфельки, плечи укрывал травяной плащ. Это была королева фей. «Ты пожалел меня, – сказала она, – и за это будешь вознагражден». Она взлетела, засияла и исчезла на глазах изумленного крестьянина. А остывшие угли превратились в драгоценные камни. В них лежала сброшенная змеиная шкура.

– Весьма поэтично, – заметила миссис Норидж.

– Это еще не все! Крестьянин вернулся домой разбогатевшим. Однако не прошло и месяца, как из Фезервика пропала юная девушка. Осенью исчезла другая. За ней – третья. Их забрала к себе королева фей. Она отблагодарила одного человека, но принесла горе целой деревне.

– В пансионе кто-то исчез? – заинтересовалась миссис Норидж.

Флора страдальчески потерла лоб.

– Аннабелла Ингрэм, – шепотом сказала она. – Ей только исполнилось семнадцать. Ранним утром в среду меня разбудил стук в дверь…

– Во сколько точно это было? – перебила Эмма.

– Около половины шестого. В коридоре стояла экономка, а с ней – одна из учениц, испуганная и расстроенная. Рейчел сообщила, что видела, как ее соседка Аннабелла сбежала из пансиона. Она перекинула саквояж через стену в той части, где сад примыкает к ограде, и сама перелезла, пользуясь старой яблоней как лестницей. Мы немедленно отправились к миссис Биллингтон – это хозяйка пансиона. Тут же была поднята тревога. Рейчел ясно указала направление: Аннабелла ушла в сторону церкви – это около трех миль по дороге на север. Все указывало на то, что она намерена с кем-то обвенчаться. Однако поиски оказались тщетны. Церковь была закрыта, и мы нигде не обнаружили и следа мисс Ингрэм. Ее видели позже: она ждала поезд на станции в соседнем городке, Харвисе. Ни у кого нет сомнений в причинах ее побега.

– Юноша? – полуутвердительно спросила гувернантка.

Флора тяжело вздохнула.

– На прошлое рождественское представление одна из попечительниц – во всех отношениях высоконравственная особа! – привела с собой племянника, молодого офицера. Он казался совершенно очарованным Аннабеллой. Не так давно этот офицер снова нанес визит своей достопочтенной тетушке. По всей видимости, все это время они с Аннабеллой тайно переписывались. Биллингтон устроила форменный допрос всем горничным. Ни одна не призналась, что передавала записочки. Однако офицеру как-то удалось уговорить Аннабеллу бежать. И вот она исчезла!

Флора невольно повысила голос. Служанка обеспокоенно выглянула из кухни на шум, но гувернантка взмахом руки отправила ее обратно.

– Тише, дитя мое, тише.

– Биллингтон в отчаянии! – громко зашептала Флора. – Она только и говорит о том, какой урон это нанесет нашему заведению.

– А что достопочтенная тетушка?

– Мы поставили ее в известность, но старуха ослеплена родственной любовью. Она наотрез отказывается признать, что ее племянник мог соблазнить молодую девицу. Биллингтон написала письмо в его полк, однако боится, что ответ будет неутешительным. Офицер бросит Аннабеллу на каком-нибудь постоялом дворе… Она будет обесчещена, опозорена…

У Флоры задрожал голос.

– Или они поженятся, – заметила миссис Норидж. – Не нужно думать о худшем раньше, чем оно произошло. Родственники сбежавшей знают, что она исчезла?

– У нее есть лишь дядя, который оплачивает обучение. Однако он в Индии, и бог знает что может случиться за то время, пока письмо идет до него. Подобные слухи невозможно долго держать взаперти. Девушки уже обсуждают между собой побег Аннабеллы.

– Она не оставила записки?

– Нет, ничего, – развела руками Флора. – Взяла только самое необходимое. Ох, бедная дурочка! Разве можно безоглядно доверять мужчине!

Миссис Норидж допила чай и придвинула к себе мед.

– Вы не просто так рассказали мне легенду о змеиной шкуре, не правда ли? Как она связана с мисс Ингрэм?

Флора опасливо огляделась, будто в пустой столовой их мог кто-то подслушать.

– На следующую ночь после побега Аннабеллы наш сторож Донован, делая обход, заметил отблески огня в окнах гостиной. В «Фезервике» все давно спали. Донован вошел и обнаружил, что кто-то разжег камин. Пламя только что погасло. Угли были еще горячими. Произошедшее сочли бы дерзкой выходкой кого-нибудь из горничных, если бы не змеиная шкурка. Она лежала прямо перед камином.

– Полагаю, угли все же не превратились в изумруды?

Флора пропустила вопрос мимо ушей.

– К каминной решетке была прислонена сучковатая палка, похожая на посох, – добавила она. – Донован расспросил жителей деревни. Один из них вспомнил, что за два часа до полуночи видел бородатого старика, который перелезал через ограду пансиона. Этот человек, свидетель, возвращался из паба, но заблудился и свернул не туда. Утром мы обыскали весь пансион. Никого… Старик исчез, от него не осталось ни следа.

Флора замолчала.

– Обыкновенный бродяга, – пожала плечами миссис Норидж. – Но скажите же мне, дорогая, в чем может заключаться моя помощь? Змеиная шкура и палка были подброшены кем-то из девушек, знавших легенду. Шутница намекает, что Аннабеллу Ингрэм утащила фея. А старик переночевал в сарае и давно ушел своей дорогой.

Флора подалась к ней и умоляюще взяла ее за руки:

– Меня мучает эта злая шутка. Прошу вас, найдите девушку, которая сделала это. Недобрый поступок! Я перебираю их имена и на каждую смотрю с подозрением. Это меня тяготит! Верните меня в мой утраченный рай, миссис Норидж, где все вокруг были добры и великодушны.

– Вы слишком переживаете из-за неумной шалости.

– Я хочу вырвать из сердца ту змею, которую пригрел «Фезервик»!

– Флора, я – чужой человек здесь… Как я могу кого-то расспрашивать?

– Я представлю вас Биллингтон, она что-нибудь придумает, – решительно заявила молодая женщина. – Только согласитесь, умоляю!

«Бедная Флора, – мысленно сказала Эмма. – Сколько неприятных открытий ей предстоит совершить».

– Что ж, я попробую, – скрывая вздох, сказала она.

2

Кабинет миссис Биллингтон был обставлен с чрезвычайной пышностью. Тисненые золотые обои, два гобелена с изображением королевской охоты и мебель в стиле рококо призваны были без слов сообщить родителям и опекунам юных девиц, что их чада переданы в подходящие руки.

Сама Вирджиния Биллингтон восседала на высоком кресле, подобно царице на троне. Мясистый нос, полные изогнутые губы, брови, сомкнутые на переносице, посверкивающий монокль – неудивительно, что облик хозяйки пансиона наводил страх не только на младших учениц. В сочетании с низким властным голосом он внушал почтение каждому, кто оказывался в «Фезервике».

Следуя любезному взмаху руки, миссис Норидж села. Флора скованно опустилась на краешек стула.

– Добро пожаловать, – звучно сказала хозяйка пансиона. – Надеюсь, вас хорошо приняли?

– Благодарю вас, все прекрасно.

– К сожалению, мы не имели возможности отправить за вами кэб. Он сломался в самый неподходящий момент.

Миссис Норидж не сомневалась, что отправлять за ней кэб никто не собирался. Но она оценила великодушие Биллингтон, которая давала понять, что считает бывшую гувернантку Флоры Стейси достойной кэба.

– Поездка не доставила мне ни малейших неудобств, – заверила она.

Тут вступила Флора. В пылких выражениях она попросила начальницу позволить ввести гостью в курс дела, умолчав, что гостья уже обо всем осведомлена. Эмма несколько досадовала на двусмысленное положение, в котором она оказалась.

Однако Биллингтон, к ее удивлению, не стала противиться.

– Я слышала о вас, миссис Норидж. Вы знакомы с леди Седжвик, если не ошибаюсь?

– Я обучала ее детей пять лет тому назад.

– Леди Седжвик – член нашего попечительского совета. Я доверяю ее рекомендациям. Она отзывалась о вас очень тепло.

Невысказанным осталось, что рекомендациям Флоры хозяйка пансиона доверяет значительно меньше. Эмма это поняла; ее бывшая воспитанница, по счастью, нет.

– Одна из наших учениц, Аннабелла Ингрэм, сбежала, – своим прекрасным низким голосом сообщила Биллингтон. – Мы не можем ставить в известность полицию, это нанесет удар по репутации заведения. Ее ищут частные сыщики. Но есть и другая проблема. Кто-то подкинул змеиную шкуру в гостиную. Гадкая, недостойная шутка! Я не позволю каким-то… мужчинам шарить по «Фезервику»! – Биллингтон произнесла «мужчинам» тем тоном, каким владелец сельскохозяйственных угодий говорит о диких кабанах, топчущих его посевы. – Здесь нужен женский взгляд. Эта девушка должна быть наказана. Если вы сумеете найти того, кто это сделал, миссис Норидж, вы можете рассчитывать на мою признательность – и не только.

3

Оставив вещи в комнате, миссис Норидж прогулялась по пансиону и вышла в сад. Дождь утих, небо прояснилось, но в воздухе висела сырость. За ее спиной послышались голоса, негромкий смех и быстрые шаги.

«По крайней мере, здесь ученицам не запрещено смеяться», – сказала про себя миссис Норидж.

Гувернантка видела достаточно заведений, где забитые испуганные девушки боялись подать голос; заведений, где взрослые девицы в наказание за смех, сутулость или дерзость были принуждены часами стоять лицом в угол, в полном классе, не смея ни обернуться, ни даже коснуться рукой стены. Где на ужин подавали кусок черствого хлеба, из окон сквозил лютый холод, а постели были пропитаны сыростью. В таких пансионах царила мрачная скрытая жестокость. Девушки умирали от плохих условий, от голода и издевательств. Но ряды воспитанниц неизменно пополнялись новыми.

Глава «Фезервика» была женщиной деспотичной и своенравной. Однако она заботилась о тех, кого вверили ее попечению.

В пансионе проживало около полусотни девиц. Всех их распределили в комнаты по двое. Однако в июле больше половины пансионерок разъехались на каникулы. Вирджиния Биллингтон позволила оставшимся расселиться как им вздумается. «Уединение необходимо всем, – объяснила гувернантке Флора. – Хозяйка не желает склок на пустом месте, а когда девушки долго живут вместе, они начинают вспыхивать от любой ерунды, как спички».

По традиции оставшиеся девушки под руководством учителей ставили спектакль. В постановке были задействованы все. Спектакль был большим событием в жизни пансиона, и кое-кто из девушек даже отказывался уезжать на каникулы, чтобы не пропустить его. Что ждало их дома? Скука, холодные ужины, привычные до оскомины лица… А в «Фезервик» на премьеру съезжались родственники и гости со всей округи. Не забудьте про торжественный ужин и танцы! Ах, сколько пылких взглядов брошено! Сколько дружб завязано! И между прочим, два года назад мисс Анна Льюис вышла замуж за молодого человека из хорошей семьи, очарованного ее блистательной ролью Эстеллы. Кто после этого будет отрицать выдающийся талант Чарлза Диккенса!

Миссис Норидж попросила разрешения взглянуть на змеиную шкуру и палку. Шкура когда-то принадлежала некрупной гадюке. Что касается палки, это была обыкновенная толстая ветка ольхи, кривая и неошкуренная. Гувернантка не нашла на ней ни зарубок, ни царапин.

Прогуливаясь по саду, Эмма размышляла обо всем, что услышала от Флоры.

Итак, ранним утром пятнадцатого июля Аннабелла Ингрэм перелезла через ограду и сбежала. А на следующую ночь возле пансиона видели старика; если верить свидетелю, он пытался проникнуть в сад. Два часа спустя возле остывающего камина сторож нашел палку и змеиную шкуру.

«Вероятно, два этих происшествия никак не связаны друг с другом, – сказала себе гувернантка. – Девица сбежала с возлюбленным. Старик-оборванец замерз и мечтал провести ночь в тепле. Он пробрался в гостиную, разжег камин… Сторож спугнул беднягу, и тот бежал, забыв про свой посох. Змеиная шкура? Чего только не бывает в карманах у бродяг».

Картина случившегося представлялась довольно ясной. Странно, что миссис Биллингтон не удовлетворилась простым объяснением…

Но что, если в этом и впрямь замешан кто-то из девушек?

Миссис Норидж попросила у Флоры ключ и осмотрела комнату сбежавшей. Разношенные домашние туфли были брошены под кроватью, два нарядных платья висели в шкафу. С полки перед зеркалом таращилась лупоглазая кукла. Однако не было ни обуви, ни верхней одежды – приметного темно-синего шерстяного плаща с белой окантовкой.

Вернувшись в сад, гувернантка обошла здание и рассмотрела стены. Пожалуй, побег из «Фезервика» не представлял особых сложностей для девицы, умеющей хоть немного лазить по деревьям.

Территория пансиона занимала около тысячи акров. Перед зданием был разбит обширный цветник, справа виднелись хозяйственные постройки. Возле сарая чинил колесо пожилой широкоплечий мужчина с короткой седой бородой.

– Мистер Донован?

Бородач обернулся, снял кепку.

– День добрый, мэм! Ежели вы насчет кэба, он будет готов только к завтрему.

– В кэбе нет необходимости. Миссис Биллингтон попросила меня выяснить, откуда взялись в гостиной змеиная шкура и посох… Вы не думаете, что их мог оставить старый бродяга?

К ее удивлению, Донован не торопился соглашаться.

– Хотел бы я сказать, мэм, что так и есть… Вот только как бродяга пробрался внутрь? Все окна заперты, а двери и подавно. Ежели кто оставил поднятой створку окна, старик туда не пролез бы. Он же не кошка!

– Точно ли бродяга был стар?

Донован почесал в затылке.

– Виллард сказал, что старее некуда. Он, правда, зенки залил на ночь глядя. Но если дорогу нашел, значит, и человека бы разглядел. И зачем, скажите на милость, бродяге лезть в дом? Коли ему нужен был ночлег, спрятался бы в сарае. Нет, мэм, это кто-то из своих. Нашей хозяйке внимательнее бы присмотреться к этим вертихвосткам!

– Девушкам?

– Учительницам, – скривился Донован. – Уж не знаю, чему они там обучают… Никому не разрешается покидать спальни по ночам, только им да еще горничным. От девиц ничего подобного не дождешься, слава богу! Они тут все тихие да скромные.

Уже второй человек высказывался подобным образом о воспитанницах «Фезервика». Эмма ничего не сказала, лишь выразительно вскинула левую бровь.

Весь ее опыт подсказывал, что Донован и Флора заблуждаются. «Шестнадцатилетняя девушка способна перехитрить Одиссея и подставить подножку дьяволу, – мысленно сказала гувернантка. – Особенно та, что считается скромницей. Девушка шестнадцати лет – это яд и мед, цветы и тлен, газель и крокодил в одном лице. Никто не должен обманываться, видя перед собой кротких шестнадцатилетних пансионерок. Их затеи напугали бы даже преступника. В их мечты никому нет доступа. Поверить в то, что из двадцати томящихся в «Фезервике» девиц ни одна не выходит по ночам? Увольте, мистер Донован!»

Вслух она поблагодарила сторожа, спросила, как найти свидетеля, видевшего бродягу, и отправилась дальше исследовать пансион.

4

Проходя мимо кухни, гувернантка заметила, что рама окна приподнята и держится на задвижке. Миссис Норидж отломила ветку, с легкостью вскарабкалась по выступающим кирпичам к окну и провела несколько увлекательных минут, пытаясь с помощью ветки откинуть задвижку. Наконец ей это удалось. Сунув голову в щель, Эмма осмотрела кухню, хмыкнула и выбралась наружу.

Что ж, Донован был прав в одном: немощному старику не под силу забраться в окно. Это мог проделать лишь человек щуплый и юркий.

Горничные клялись, что не помогали Аннабелле переписываться с возлюбленным. Но как тогда эти двое договорились о встрече?

Южная часть владений примыкала вплотную к лесу. Здесь все густо поросло одичавшими деревьями. Ветки тянулись друг к другу через разделявшую их высокую каменную ограду. Кое-где из нее выпали кирпичи; ярко-зеленые пятна мха расползались по стене, придавая ей пугающую живописность.

– Романтическое место, не правда ли? Здесь хочется сочинять баллады или вздыхать о прошедшей жизни.

Эмма обернулась на мелодичный голос. Ее обладательницей оказалась стройная женщина лет тридцати с болезненно бледным лицом. В ее больших серых глазах затаилась печаль, но тон был шутлив и беззаботен.

– Анна Дэвенпорт, – представилась она. – Я – учительница рисования. Вы – бывшая гувернантка Флоры, не так ли? Она много рассказывала о вас.

– Рада познакомиться, мисс Дэвенпорт.

– Позвольте провести вам небольшую экскурсию… Вон те руины – все, что осталось от оранжереи и некогда огромной теплицы. За ними – заброшенный колодец и старые яблони, которые давно пора спилить. Эпитет «заброшенный» подходит здесь ко всему, на что ни посмотри. Девушки редко сюда забредают. Они предпочитают гулять среди цветов. Но мне этот сад по душе.

Деревья над ними зашелестели, словно откликаясь на ее признание.

Миссис Норидж осмотрела и старые яблони, и остатки теплицы.

– Мисс Дэвенпорт, не расскажете ли мне об Аннабелле?

Учительница задумалась.

– Мисс Ингрэм красива, – сказала она наконец. – Она чуть выше среднего роста, у нее золотые волосы, синие глаза и губы яркие, как мак. Будь я мужчиной, я бы тоже влюбилась. Характер – гордый, своенравный и независимый. Аннабелла не из тех, кого могут остановить правила. В нашей постановке она должна была играть Бекки Шарп. Это говорит само за себя, вы не находите?

– Так вы ставите «Ярмарку тщеславия»!

– Да, и по моему пристрастному мнению, спектакль удачен. За сцены балов отвечает Альберт Турне – это наш учитель танцев.

– Мистер Турне молод?

– Ему тридцать два.

– И не женат?

Бледные скулы учительницы покрыл румянец.

– Мистер Турне не успел связать себя узами брака. Поэтому он не живет в «Фезервике», а снимает дом в деревне. Однако за ним закреплена своя комната; иногда он остается ночевать, если репетиции затягиваются. Он приезжает сюда каждое утро, кроме тех дней, когда у девочек нет уроков танцев. Воскресенье, понедельник и четверг, – с тихим вздохом прибавила она.

Миссис Норидж прекрасно умела облекать в слова язык вздохов и смущенного румянца. Целых три дня в неделю Анна Дэвенпорт лишена возможности видеть мистера Турне, – вот о чем печалилась учительница рисования.

– Кто же теперь сыграет Бекки? – спросила гувернантка.

– Думаю, Рейчел Коллинз.

– Та девушка, которая рассказала о побеге Аннабеллы?

– Она артистична и обладает прекрасной памятью: знает все роли в пьесе наизусть. Правда, выходка подруги сильно подкосила ее: Рейчел весь день проплакала в своей комнате. Но других подходящих претендентов у нас нет. Франсина Мюррей мечтает сыграть Бекки, но ей подходит лишь роль Эмилии.

– Рейчел и Франсина – близкие подруги Аннабеллы?

Учительница покачала головой:

– Они живут в соседних комнатах, однако я не назвала бы их подругами. Аннабелла гораздо ближе с Кэтрин де Райн. Кэтрин – наследница богатого рода, у ее семьи обширные связи. А мисс Ингрэм из тех девушек, для которых это один из весомых резонов в выборе друзей.

– Следует ли мне сделать вывод, что Франсина и Рейчел небогаты и не знатны? – с улыбкой спросила миссис Норидж.

– Рейчел – сирота, – сказала Дэвенпорт. – Ее мать была гувернанткой, а отец оставил в наследство лишь долги. Франсине больше повезло: Мюрреи владеют замком в Шотландии. Однако характер ее таков, что Аннабелла отказывалась даже селиться с ней в одной комнате, не говоря о том, чтобы… Впрочем, я начинаю злословить, – спохватилась учительница. – Думаю, миссис Норидж, вам стоит самой составить впечатление об этих девушках, не полагаясь на мое мнение. Сейчас они на танцах. Но после обеда у них перерыв перед репетицией, в это время они свободны.

5

До обеда Эмма успела наведаться в деревушку Фезервик. Дом фермера Вилларда ей показал первый встретившийся мальчишка.

– Будьте осторожны, мэм! – крикнул он вслед гувернантке. – У Вилларда злющая псина!

Миссис Норидж завернула за угол и остановилась. За приоткрытой калиткой поперек тропинки лежал пес – угрюмый потомок английских бульдогов и не менее английских дворняг. При виде гостьи он поднял голову и оскалил клыки.

В окне мелькнул мужской силуэт. Однако фермер не сделал ничего, чтобы отозвать свою собаку.

Пес встал и зарычал.

Миссис Норидж не боялась собак. Кроме того, в своем арсенале воспитательных средств гувернантка имела специальный голос, к которому прибегала нечасто. Сейчас был как раз подходящий случай.

– Или вы немедленно отойдете с дороги, – отчеканила она, – или я вынуждена буду принять самые суровые меры.

Миссис Норидж не разбрасывалась угрозами попусту. В кисете у нее хранилась пригоршня молотого черного перца, смешанного с махоркой. Не один пес, желавший попробовать на зуб щиколотки гувернантки, в итоге удирал, постыдно визжа.

Но воспользоваться перцем не пришлось: бульдог, ворча, попятился и плюхнулся на землю.

– Благодарю вас, вы очень любезны, – церемонно сказала миссис Норидж (она считала, что коты и собаки заслуживают уважительного обращения, если ведут себя подобающе).

На крыльцо вышел тощий небритый тип с желтым лошадиным лицом. В глазах его читалось разочарование. Его лишили удовольствия наблюдать, как пришлая дамочка будет улепетывать от его Булли, визжа и отбиваясь зонтиком.

– Мистер Виллард, я разыскиваю своего родственника, – сообщила миссис Норидж, поздоровавшись. – Мне сказали, вы могли его видеть. Это отец моего покойного супруга. Он и раньше уходил из дома, но в этот раз его долго нет, и мы тревожимся. Он совсем старик. Как бы с ним чего не случилось!

– Откуда вы, мэм? – осведомился Виллард.

– Из Харвиса. – Эмма назвала городок в десяти милях от Фезервика. – Я побывала в пансионе, и мистер Донован посоветовал обратиться к вам. Не расскажете ли, кого вы видели ночью возле ограды?

– А-аа! Вон оно что! – В мутных глазах Вилларда прояснилось. – Ну, ежели папаша вашего супруга носит широкополую шляпу, темно-зеленые брюки и такой же жилет, рубашка у него рваная, а борода седая и длинная, то в ночь на шестнадцатое он надеялся погреть старые косточки возле молодых девчонок.

– Ах, мистер Слейтер всегда был такой проказник, – покачала головой миссис Норидж. – Он ничего вам не сказал?

– Какое там! Сиганул через ограду, как заяц, едва завидел меня.

– В котором часу это было, мистер Виллард?

Фермер приосанился. Всегда приятно помочь встревоженной женщине, которая к тому же величает тебя мистером.

– Дайте-ка сообразить… Из паба я вышел за час до полуночи… Свернул на повороте не туда, да и в голове шумело… Должно быть, как раз наступила полночь. Чертов дождь – простите, мэм! – заставил меня сбиться с пути. Зарядило к ночи будь здоров!

– И вы говорите, он был бородат?

– Еще как!

– Толстый и высокий?

– Я бы так не сказал. Скорее, наоборот: худой, как щепка, и ростом не вышел.

– Как жаль, что вы не подняли тревогу! Если бы его схватили, быть может, уже сегодня мистер Слейтер был бы дома. Но, возможно, это был и не он.

Фермер нахмурил брови.

– Я вспоминаю, что одет старикан был прилично. Пожалуй, не как бродяга, нет. Жилет на нем был хоть куда!

– Благодарю вас, мистер Виллард.

Миссис Норидж бестрепетно прошла мимо бульдога и вернулась в пансион.

«Старик из бродяги превратился в пожилого джентльмена в жилете, – сказала она себе. – Не произойдет ли такое же преображение с кем-нибудь еще?»

6

Возле комнаты Аннабеллы располагались спальни трех девушек: Кэтрин, Франсины и Рейчел. Кэтрин – высокородная богачка, Рейчел – сирота без гроша, а Франсина – отпрыск захудалого рода. Здравый смысл подсказывал начать с Кэтрин. Мисс Райн должна была знать о подруге больше остальных. Но по некотором размышлении миссис Норидж решила, что ей нужна Рейчел: девушка, не сумевшая остановить беглянку.

Эмма спустилась к кабинету, где Флора вела занятия. Молодая женщина стояла в дверях, беседуя с мужчиной.

– О, миссис Норидж! – обрадованно сказала она. – Позвольте представить вам нашего учителя танцев, мистера Турне!

Турне склонился в грациозном поклоне.

– Здравствуйте, миссис Норидж! Тучи рассеялись к вашему прибытию! Надеюсь, завтрашний день порадует всех нас хорошей погодой.

Если миссис Норидж представляла себе лощеного хлыща, она ошиблась. Альберт Турне был невысок, темноволос, хорош собой, любезен и прост в обращении. Однако его определенно что-то тяготило. Под глазами учителя танцев темнели круги, меж бровей пролегла морщина.

– Я слышала, вы постановщик сцены бала в предстоящем спектакле, – сказала она.

– Трех сцен, целых трех! Танец каждого из героев должен быть выражением его душевного состояния. Таков мой замысел. Если воплотить его не удастся, клянусь, это будет лишь моя вина. Мои ученицы танцуют прекрасно и очень стараются.

– Вы к себе слишком строги, мистер Турне, – с улыбкой возразила Флора.

– А вы слишком добры ко всем, кроме себя, мисс Стейси, – парировал учитель. – Нет ли новостей о мисс Ингрэм?

– Увы. Ее по-прежнему ищут.

Турне, казалось, хотел еще что-то сказать, но удержался. Под предлогом неотложных дел он распрощался с двумя женщинами, и его ладная фигура в прекрасно сидящем сюртуке исчезла в конце коридора.

«Вот человек, которого что-то гнетет», – сказала себе миссис Норидж, глядя ему вслед.

– Флора, пригласите, пожалуйста, ко мне Рейчел, Франсину и Кэтрин, – попросила она.

7

Рейчел Коллинз едва исполнилось семнадцать. Перед миссис Норидж предстала рыжеволосая голубоглазая девушка щуплого телосложения, с острыми локотками и бледно-розовой кожей в веснушках.

– Расскажите про утро побега, мисс Коллинз, – попросила Эмма.

– Я плохо спала той ночью, – робко начала Рейчел. – Было душно, потом запели птицы… В половине шестого я вышла из комнаты, чтобы подышать…

– Это ведь, кажется, запрещено?

– Верно… – Рейчел сникла. – Но у меня не было сил оставаться в четырех стенах. Я подошла к окну в коридоре и вдруг заметила Аннабеллу. Она очень быстро шла к стене. Затем перебросила через нее сумку, забралась на дерево и перелезла на другую сторону.

– Ее кто-то встречал?

– Если и так, я никого не заметила.

– Что было дальше? Вы побежали за Аннабеллой?

– О нет! – удивленно воскликнула Рейчел. – Я сразу же разбудила экономку и рассказала ей обо всем.

– Не сразу, – мягко возразила гувернантка. – Дорога до церкви просматривается на целую милю. Если бы вы разбудили старших незамедлительно, Аннабеллу вскоре нагнали бы.

Рейчел пристыженно молчала.

– Вы правы, – сказала она наконец. – Я солгала. Стыдно признаться, но я невольно способствовала ее побегу. Прошло не меньше пятнадцати минут, прежде чем я подняла тревогу. Не могу объяснить, что меня останавливало… Должно быть, мне просто не хотелось быть той, кто отнимет у Аннабеллы надежду на счастье. Но потом я осознала, как глупы мои рассуждения. Ведь куда более вероятно, что ее ждало не счастье, а позор.

– Вы дружны с Аннабеллой, мисс Коллинз? – спросила гувернантка.

Рейчел покачала головой.

– Аннабелла не станет дружить с такой, как я. Она была со мной мила, и это уже немало. С Франсиной Аннабелла не церемонилась!

– Отчего же?

– Франсина мечтала, что они поселятся в одной комнате, будут поверять друг дружке сердечные тайны и обсуждать романы. Но Аннабелла… Она не из тех, кого вы заставите делать то, что им не хочется. Чем больше ныла Франсина, тем неприступнее выглядела крепость. В конце концов они страшно поссорились.

Рейчел скривила губы, и ее прелестное лицо изменилось до неузнаваемости. Обиженным голоском она проговорила: «Аннабелла, раньше ты делила комнату с Лорой Макмэдик, а ведь она дурочка, сущая дурочка! Неужели я хуже нее?»

В следующую секунду девушка вскинула подбородок, и взгляд ее сделался надменным. Казалось, Рейчел даже стала выше ростом. Миссис Норидж воочию узрела рассерженную Аннабеллу Ингрэм. «Не смей оскорблять Лору, – отчеканила она. – Лора хотя бы не ныла с утра до вечера и не надоедала мне».

– У вас выраженный актерский талант, мисс Коллинз! – сказала миссис Норидж.

Рейчел застенчиво улыбнулась:

– Благодарю вас. Вы слишком добры.

– Кого вы играете в «Ярмарке тщеславия»?

– Мать Эмилии, Матильду Кроули и старого Кроули, – живо перечислила Рейчел.

Глаза ее вспыхнули и заискрились, она мгновенно оживилась и похорошела.

– Три роли? – удивилась гувернантка.

– О, у нас многие играют по несколько ролей. Мне доверили старого Кроули, потому что я умею делать так… – Рейчел откашлялась и внезапно заговорила мужским басом: «Будь я проклят, Бекки, если ты выйдешь замуж за моего сына! Я предлагаю тебе свою руку, и сердце, и все, что ты пожелаешь взять в придачу!»

Миссис Норидж улыбнулась.

– Вы говорите, что не были подругами с Аннабеллой. Однако я слышала, ее побег вас очень расстроил.

– Да, это правда… Я весь день то плакала, то проваливалась в сон… Спасибо миссис Биллингтон – она позволила мне пропустить занятия. Но по правде говоря, я расстроилась не из-за того, что Аннабелла сбежала с офицером… – Рейчел запнулась и покраснела.

– Отчего же тогда, мисс Коллинз?

– Я испугалась, что спектакль отменят! – выдохнула девушка. – Он так много для меня значит! Мы репетировали целых два месяца! А ведь у Аннабеллы главная роль!

– Теперь она достанется вам?

– Надеюсь, – простодушно призналась Рейчел. – Но даже если этого не произойдет, я буду счастлива уже тем, что спектакль состоится!

– Сильно ли Франсина обиделась на отказ Аннабеллы делить с ней комнату?

Рейчел задумчиво покрутила на пальце рыжеватую прядь.

– Франсина вовсе не умеет обижаться, – наконец сказала она. – Или, вернее, она постоянно обижена на всех. Каждая из нас как будто в неоплатном долгу у нее. Но она вовсе не злая, разве что скучная.

Миссис Норидж с любопытством глядела на девушку.

– Не случилось ли что-нибудь необычное накануне побега Аннабеллы?

– Она весь день была сама не своя. На репетиции играла из рук вон плохо. А потом мистер Турне стал повторять с ней танец, и они чуть не упали. Я услышала негромкий вскрик и увидела, как он ловит ее за руку на краю сцены. Аннабелла как будто даже не осознала, что произошло. Она выглядела очень рассеянной!

– Благодарю вас, мисс Коллинз, – сказала гувернантка. – Пригласите, пожалуйста, Франсину.

8

Франсина Мюррей, миловидная девушка с гладко зачесанными на прямой пробор темными волосами, тоже выглядела заплаканной. Но в отличие от Рейчел, она зарыдала сразу, едва миссис Норидж спросила об отношениях между ней и Аннабеллой.

– Она так любила меня, моя бедная Аннабелла, – всхлипывала Франсина. – И я любила ее! Разве душа этого офицера способна на такое трепетное чувство? Он разобьет ей сердце!

– Я слышала, Аннабелла отказалась разделить с вами одну комнату, – заметила гувернантка.

Слезы Франсины сразу высохли.

– Ее настроила против меня эта высокомерная зазнайка, Кэтрин де Райн! – визгливо заявила она. – Не знаю, что она обо мне наговорила, но в этом нет ни слова правды!

Ее большие кроткие глаза налились слезами. Определенно, Франсина Мюррей была тонко чувствующей молодой леди. И, как многие тонко чувствующие леди, совершенно невыносимой для тех, кто не столь восприимчив.

Когда она не плакала и молчала, ее лицо казалось красивым, более того – одухотворенным. Оно обещало тихую прелесть мадонн с картин великого Рафаэля. Но стоило Франсине заговорить, очарование рушилось. «Она выйдет замуж, только если не будет открывать рта при женихе», – решила про себя миссис Норидж.

– Ваша комната по соседству с комнатой Аннабеллы?

– Вовсе нет. Рядом с Аннабеллой живет Кэтрин. Их окна выходят на север. Мы с Рейчел занимаем комнаты напротив. Это южная сторона. Там больше солнца.

– Вы не слышали ничего подозрительного в то утро, когда сбежала ваша подруга?

Франсина поднесла платочек к глазам.

– Ах нет, я спала! Проклятый сон! Если бы я увидела Аннабеллу, я смогла бы убедить ее остаться!

– Вы боитесь змей, мисс Мюррей? – неожиданно спросила гувернантка.

Франсина вздрогнула и уставилась на нее широко раскрытыми глазами.

– Мой бог! Отчего вы спрашиваете? Здесь есть змеи?

Она в ужасе обвела взглядом комнату.

– Это маловероятно, – сказала миссис Норидж. – Впрочем, я поняла, что змеи не вызывают у вас симпатии.

– Они омерзительны! – вырвалось у Франсины. – Меня в детстве укусила змея. Я едва осталась жива! – Она закатала рукав и охотно показала гувернантке шрам на тыльной стороне предплечья. – Мой отец сделал этот надрез, чтобы вытянуть яд.

Миссис Норидж сдержанно выразила ей свое сочувствие. Было ясно, что Франсина при каждой возможности знакомит собеседников с этим печальным эпизодом своей биографии.

– Мисс Мюррей, что произошло на репетиции накануне побега Аннабеллы? Я слышала, она плохо танцевала?

– О, ужасно! – с пылом проговорила Франсина. – Она случайно толкнула учителя, милейшего мистера Турне, и он свалился со сцены. Едва не сломал себе шею! Слава богу, этого не случилось! Ведь в постановке он исполняет роль Джорджа Осборна, моего мужа. Было бы очень обидно остаться вдовой еще до начала спектакля!

Эта версия отличалась от той, которую изложила Рейчел.

– Как вы полагаете, каким образом Аннабелла списывалась с этим офицером? – спросила миссис Норидж.

Милое личико Франсины исказила злоба:

– О-о, я уверена, это дело рук Рейчел! Она вечно всюду сует свой нос! Шпионит за всеми, подглядывает, вынюхивает! Ей не составило бы труда носить их записочки!

– Зачем же она выдала свою подругу?

– Хотела выслужиться перед миссис Биллингтон! – уверенно заявила девушка.

– Как она могла увидеться с офицером, если постоянно находится в пансионе?

– Не знаю, – растерялась Франсина. – Но Рейчел что-нибудь придумала бы, можете быть уверены! Она хитрющая!

Эмма ненадолго задумалась.

– Скажите, мисс Мюррей, как ученицы относятся к мистеру Турне?

Франсина мечтательно закатила глаза.

– Ооо, его все обожают! Он такой душка, наш мистер Турне!

– И у него нет врагов?

– Только поклонницы, – заверила Франсина.

– Благодарю вас, мисс Мюррей.

Эмма отпустила девушку.

– Что ж, кое-что прояснилось, – пробормотала она. Лоб ее прорезала глубокая складка. – Ах, какое нехорошее дело!

– Простите?

Миссис Норидж подняла взгляд. Перед ней стояла рослая девица со сложной прической из жидких косиц. Гренадерские плечи, длинное лицо, крупные зубы… Леди Кэтрин де Райн.

– Присаживайтесь, мисс Райн. Скажите, какую роль вы исполняете в спектакле?

– Я играю капитана Доббина, – ответила девушка.

Миссис Норидж кивнула. Разумеется, капитан Доббин. Дылда с большими руками и ногами, бескорыстный и преданный майор Пряник.

– Должно быть, вы огорчены? Вам хотелось сыграть Бекки Шарп?

– Ни за что, – басовито сказала Кэтрин, хмуря бесцветные брови. – Она ведь ужасная, просто ужасная! Всех обманывает, присваивает чужое! Удивляюсь, как Аннабелла согласилась на эту роль.

Эмма сдержала улыбку. О, бесхитростное дитя! Роль Бекки должна была закрепить успех Аннабеллы, сделать ее полновластной королевой сердец Фезервика и окрестностей.

– Вы догадывались, что мисс Ингрэм собирается покинуть пансион?

– Мы не настолько близки, чтобы она посвящала меня в свои намерения, – уклончиво ответила Кэтрин.

– И она не рассказывала вам о влюбленном в нее офицере?

– В Аннабеллу постоянно влюбляются. Она хороша собой и любит кокетничать. Если Аннабелла вздумала кого-то очаровать, она своего добьется! Ей нравится, когда ей завидуют. Одна из наших пансионерок мечтала о платье от Уорта. Аннабелла умолила своего дядюшку прислать ей недостающую сумму и красовалась в этом платье на рождественском балу. Ей хотелось заполучить его лишь потому, что оно нравилось бедняжке Сесилии Прауд. Я сказала ей, что это нехорошо. Но разве она меня когда-нибудь слушала! Аннабелла лишь расхохоталась в ответ и заявила: «Приятно утереть нос этой чванливой Прауд!»

Характер пропавшей девушки начал постепенно проявляться перед миссис Норидж.

– От кого вы узнали, что Аннабелла исчезла? – спросила она.

– Бог мой, да об этом шушукались все подряд! Что знают слуги, то знают все! Экономка шепнула на ушко горничной, горничная – кухарке, кухарка проболталась одной из пансионерок, помогавших на кухне, – и теперь весь «Фезервик» осведомлен, что Аннабелла удрала с каким-то щеголем.

– Но накануне мисс Ингрэм чувствовала себя не в своей тарелке, не так ли?

Кэтрин де Райн озадаченно воззрилась на гувернантку:

– В самом деле?

– Вы были в зале, когда они танцевали с мистером Турне?

– Разумеется. Сидела в первом ряду. Я не пропускаю репетиций.

– И ничего не заметили?

Девушка задумалась.

– По-моему, все было как обычно, – сказала она наконец. – Разве что скрипка фальшивила. Ах да, и Аннабелла споткнулась, когда танцевала. Но она никогда не любила вальсировать.

9

«Весьма любопытно! – сказала себе миссис Норидж, когда за Кэтрин де Райн закрылась дверь. – Три девушки наблюдали за репетицией танца. Рейчел утверждает, что Аннабелла волновалась и едва не свалилась со сцены, но ее удержал мистер Турне. Франсина лепечет, что Аннабелла толкнула мистера Турне так, что он упал. Кэтрин считает, что ее подруга споткнулась – и только. Пора выяснить, что произошло на самом деле».

Эмма отыскала Альберта Турне в танцевальном зале. Учитель был один.

– Вы позволите задать вам несколько вопросов? – спросила она.

Он принужденно улыбнулся и отвесил поклон:

– Я к вашим услугам!

Эмма не имела привычки ходить вокруг да около.

– Что произошло на репетиции танца накануне побега Аннабеллы? – спросила она.

Турне нахмурился:

– На репетиции? По-моему, ничего особенного… Ах да, позвольте! Вы правы, мелкое происшествие омрачило наш вальс. Мисс Ингрэм сломала каблук. Если бы я не подхватил ее, она подвернула бы ногу. Мисс Ингрэм нервно засмеялась и сказала: «Проклятые туфли! Так и знала, что они меня подведут. Хромоножка Бекки Шарп – это никуда не годится! Не хватало еще, чтобы меня заменили за неделю до спектакля». Я возразил, что ее никто не заменит, и Аннабелла ответила: «Вы совершенно правы! Я буду играть эту роль даже на костылях».

– На костылях, – задумчиво повторила миссис Норидж и попросила: – Не поможете ли мне в одном деле, мистер Турне?

Вместе с недоумевающим учителем она поднялась в комнату Аннабеллы.

– Может быть, я плохо искала. Где-то здесь должны быть танцевальные туфли – те самые, в которых мисс Ингрэм вальсировала накануне побега.

Вместе с Альбертом они перерыли все шкафы и заглянули под кровати. Туфель не было.

– Почему они должны здесь быть? – недоумевающе спросил учитель.

– Аннабелла не выкинула бы туфли, у которых отломался каблук, а отнесла в починку. В комнате их нет. Следовательно, она взяла их с собой. Но зачем? Разве это самая необходимая вещь, когда скрываешься с возлюбленным?

Альберт стоял посреди комнаты, оглядываясь вокруг. У него был такой вид, будто он попал в чужой сон. Он разглядывал, как завороженный, покрывало на кровати, куклу, разношенные домашние туфли… По его лицу блуждала горестная улыбка.

Миссис Норидж решила, что именно сейчас мистер Турне как никогда беззащитен.

– Вас не удивило, что Аннабелла сбежала на следующее утро после вашего последнего разговора? – неожиданно спросила она.

Мистер Турне вздрогнул и уставился на нее как безумный.

– Что, простите?

– Ее побег. Вы ведь не ждали его?

– Как я мог! Я был потрясен, не мог поверить!.. – Турне спохватился, что может наговорить лишнего, и замолчал. Наконец он выдавил через силу: – Да, я был удивлен.

– Она обещала вам что-то другое? – спросила миссис Норидж.

Страдающий человек во всем, что обращено к нему, слышит либо сочувствие, либо насмешку. Несчастный Альберт услышал сочувствие.

– Я не смел ни о чем ее просить… – пробормотал он.

– И все же она дала вам обещание. Мисс Ингрэм отличается своеволием, я слышала.

Он покачал головой:

– Я ничего о ней не знаю…

– Однако вы четыре года были ее учителем.

Пальцы его крепче сжали спинку кресла.

– Я ничего о ней не знаю, – с усилием выговорил Альберт. – Четыре года – но она оставалась для меня такой же загадочной и прекрасной, как в первый раз, когда я увидел ее.

– Королева фей, – пробормотала миссис Норидж.

– Простите?

– Она околдовала вас, мистер Турне, не правда ли?

Учитель молчал, глядя на нее со страхом.

– Кто призывал вас сбросить эти чары? – мягко спросила миссис Норидж. – Кто пытался вылечить вас от безумия? Королева фей манила, но вы не поддались. Я знаю, мистер Турне: вы держались стойко.

На Альберта было жалко смотреть. Он посерел; на лбу выступили мелкие капли пота.

– Откуда? – пробормотал он. – Откуда вам это известно? – В его глазах сверкнула догадка. – Это она вам рассказала? Анна выдала вам мою тайну? Святые небеса! Неужели никому нельзя доверять? Неужели ни одна женщина не способна хранить чужие секреты, и все их клятвы – пустой звук?! Боже, есть ли хоть крупица справедливости на земле?!

– Вы напрасно обвиняете мисс Дэвенпорт, – оборвала его стенания Эмма. – Она не сказала мне ни слова. Быть может, она – самый верный ваш друг. На какое время было назначено ваше свидание с Аннабеллой? Я уверена, она вышла из пансиона не ради офицера, а ради встречи с вами.

Альберт рухнул в кресло и прижал ладони ко лбу.

Эмма проверила, плотно ли закрыта дверь, и опустилась на край кровати.

– Вам следует признаться, мистер Турне.

– Разве это имеет отношение к исчезновению Беллы… Аннабеллы?

– Самое непосредственное.

После долгого молчания Альберт хрипло произнес:

– Мы должны были увидеться в половине шестого в заброшенной части сада. Аннабелла сама выбрала время. Она сказала лишь: «Жду вас, Альберт». Но как сияли ее глаза!

– Она ваша ученица, – оборвала его миссис Норидж.

Учитель танцев сник.

– Да-да, вы правы… То же самое сказала Анна… мисс Дэвенпорт.

– При каких обстоятельствах это произошло?

Он перевел дух.

– В ту ночь я остался в «Фезервике», проснулся в пять, не находил себе места от волнения… Когда я вышел из своей комнаты, в коридоре увидел Анну Дэвенпорт. Должно быть, она слышала, как мы договаривались о встрече с Аннабеллой. «Возвращайтесь к себе, Альберт, – сказала она, – ради всего святого, ради вашего чувства к этой девушке, ради вашего уважения к ней! Вспомните, что вы – ее учитель. Репутация и ваша, и ее может быть разрушена безвозвратно, и ради чего? Эта девушка подобно капризному ребенку тянется к любой яркой игрушке. Но вы – вы взрослый человек, вы мужчина, Альберт! Так будьте же им!» Я возражал. Твердил, что она все неправильно поняла, что нас с Аннабеллой связывает глубокое чувство… Но чем дольше я говорил, тем меньше уверенности звучало в моих словах. «Она не дождется вас, разозлится и вернется в свою комнату, – заявила Дэвенпорт, – и наутро вы увидите, как мало осталось от ее любви. Ступайте к себе, Альберт. Это лучшее, что вы можете сделать для себя и для нее».

– И вы послушались, – кивнула Эмма.

– Я не осмелился с ней спорить. Никогда не видел ее прежде такой уверенной… непоколебимой… В глубине души я осознавал ее правоту.

«В глубине души, мистер Турне, вы опасались, что Анна Дэвенпорт не остановится перед тем, чтобы поднять шум».

– Вы вернулись. И больше не видели мисс Ингрэм?

– Нет, не видел, – скорбно сказал Турне. – Час спустя прибежала экономка: меня вызывала к себе миссис Биллингтон. Она сообщила мне и другим учителям, что Аннабелла сбежала. Мы отправились на поиски… Тщетно. Боже, мне нет прощения! Аннабелла не дождалась меня и в глубоком потрясении, оскорбленная покинула «Фезервик»!

– Боюсь, мистер Турне, все было не совсем так, – задумчиво сказала Эмма. – Предупреждаю вас: я буду вынуждена рассказать о случившемся миссис Биллингтон.

Учитель танцев окончательно сник.

– Что ж… я понимаю… мне остается лишь надеяться на ее великодушие… Я виноват… Как человек, не оправдавший ее доверия…

– Правда, в ближайший час я буду занята другими делами, – добавила миссис Норидж.

Альберт поднял на нее непонимающий взгляд.

Эмма мысленно закатила глаза. О мой бог! Есть ли хоть что-то, о чем мужчина может догадаться сам, без подсказки?

– Не удивлюсь, если вы опередите меня, – объяснила она. – Возможно, миссис Биллингтон проявит снисходительность, услышав именно от вас, а не от третьего лица, что произошло между вами и Аннабеллой.

Мистер Турне наконец-то понял. Он вскочил, лепеча слова благодарности, и исчез.

Миссис Норидж заперла комнату Аннабеллы и положила ключ в карман.

Признание учителя многое объясняло.

Аннабелла Ингрэм танцевала с Альбертом Турне накануне побега. Она назначила ему свидание на следующее утро. Мистер Турне полагал, что на этом свидании решится его судьба. Бедный влюбленный! Впрочем, в сердце миссис Норидж нашлось не слишком много жалости к несчастному. «Мужчины бывают так глупы! И самодовольны, как индюки. Даже Кэтрин де Райн понимала, зачем Альберт Турне понадобился Аннабелле».

10

На следующее утро миссис Норидж проснулась около семи. Она не изменила своим привычкам. Встав, она съела яблоко и отправилась на прогулку.

Ночью снова шел дождь, на цветах и траве лежали капли. Сторож, недовольно кряхтя, отпер для гувернантки калитку и старательно повернул ключ в замке, когда она вышла.

– Тут звонок есть, когда вернетесь, – хрипло сказал Донован вслед. – Только это… Не работает он!

Миссис Норидж повторила путь Аннабеллы. Она дошла до старой серой церкви, за которой темнели надгробия с неразличимыми именами и эпитафиями, обогнула ее, разглядывая витражи в узких окнах. Из деревни доносился собачий лай, в котором отчетливо выделялся басовитый голос потомка английских бульдогов.

Прогулявшись, Эмма отправилась на железнодорожную станцию.

С утра здесь было безлюдно. Станционный смотритель зевал в своей будке, и несколько голубей неторопливо расхаживали по платформе, словно пассажиры в ожидании поезда.

– Доброе утро, сэр, – обратилась к нему миссис Норидж. – Я из пансиона «Фезервик». Скажите, не видели ли вы утром пятнадцатого июля молодую девушку в темно-синем плаще с белой окантовкой?

– Вы уже третья, кто спрашивает о ней! – Пожилой смотритель поправил фуражку. – Да, она здесь была. Прекрасно одетая молодая леди с темно-коричневым саквояжем. Волосы у ней светло-русые, а что красавица, так это видно даже под вуалью. Сразу понятно: девушка не из простых. Как я догадался? Да ведь люди победнее ни в жисть не пошьют себе одежду с белым подолом! Нет, с ней никто не заговаривал. Она купила билет и села в поезд, идущий до Бирмингема. Какая следующая станция? Харвис, мэм. По расписанию поезд должен прибыть через тридцать пять минут.

Гувернантка приобрела в кассе билет. Не прошло и часа, как она вышла на следующей станции.

Харвис – это небольшой уютный городок, где на одной площади находятся почта, церковь, гостиница, трактир и лавка табачных принадлежностей, так что жителям, собственно, нет необходимости покидать пределы этого места. Здешний станционный смотритель не запомнил Аннабеллу. Однако девушку в синем плаще с коричневым саквояжем видел носильщик.

– Нет, мэм, она не позволила мне взять ее сумку! Но спросила, как пройти в гостиницу, и дала мне три пенса. Такая удивительная девушка!

«Готова поставить шиллинг на то, что удивительная девушка не появлялась в гостинице».

Миссис Норидж проверила свою догадку и убедилась, что была права. Ни завсегдатаи паба, ни почтовый работник, ни хозяйка гостиницы не видели Аннабеллу. Покинув железнодорожную станцию, она словно растворилась.

«Надо полагать, частные сыщики разыскивают наемный экипаж, который увез мисс Ингрэм, – подумала миссис Норидж. – Долго же они могут искать, если так».

Эмма справилась о дороге до «Фезервика» и обратно пошла пешком. Путь через лес занял у нее чуть больше часа. Во время этой прогулки миссис Норидж обдумывала вовсе не тайну пропажи девушки или появления змеиной шкуры. Она вспоминала слова Анны Дэвенпорт. О, как часто люди проговариваются, сами того не замечая! Описывая внешность беглянки, учительница сказала: «Я бы тоже влюбилась». А следом упомянула Альберта Турне.

Гадюка с зигзагообразным рисунком на спине переползла дорогу перед миссис Норидж. Гувернантка пропустила ее и продолжала свой путь. Лес, тихий и сырой, стоял как зачарованный; листья блестели после дождя.

Спустя два часа Эмма вышла к «Фезервику». Обогнув пансион, она остановилась перед южной стеной. Углубления на месте выпавших камней сошли за ступени; ничуть не смущаясь, гувернантка подобрала юбки, забралась на ограду и спрыгнула в мокрую траву.

Из заброшенного колодца несло чем-то затхлым. С яблонь падали крупные капли.

Эмма отряхнула платье и вошла в пансион.

11

В кабинете миссис Биллингтон она обнаружила небольшое собрание. Присутствовали хозяйка пансиона, Флора и Анна Дэвенпорт. Бледное лицо Анны подсказало миссис Норидж, что речь шла о мистере Турне.

– …крутить романы с воспитанницами! – Даже появление гувернантки не заставило замолчать разгневанную Биллингтон. – Этот человек бесстыдно воспользовался своим положением! Простите, миссис Норидж, вы что-то хотели сказать?

– Боюсь, вы заблуждаетесь насчет роли мистера Турне в побеге Аннабеллы, – хладнокровно заметила гувернантка.

Биллингтон уставилась на нее, словно не веря, что кто-то осмелился возразить ей. В эту минуту ее лицо с выпученными черными глазами приобрело такое сходство с мордой потомка английских бульдогов, что миссис Норидж невольно пришел на ум кисет с черным перцем и табаком.

– Что вы хотите сказать? – сердито осведомилась хозяйка пансиона.

– Мистер Турне стал игрушкой в руках мисс Ингрэм.

– Ей всего семнадцать! – прогремела Биллингтон.

– Она умна, красива и честолюбива, – напомнила миссис Норидж. – Каждая вторая девушка в «Фезервике» мечтает, чтобы учитель танцев влюбился в нее. Аннабелла решила, что мистер Турне – достойная цель. Разумеется, она его не любила. Ей лишь хотелось его завоевать. Это он, а не она был добычей в этой схватке. И вот бедный учитель танцев потерял голову. Он готов был сделать все, что пожелает Аннабелла. Полагаю, она предложила бы ему бежать и наслаждалась, строя совместные планы, а в последнюю минуту отказалась бы, разбив ему сердце. Эта история разнеслась бы по всему пансиону, вознеся Аннабеллу на недосягаемую высоту. Ничто так не украшает девушку, как страдающий мужчина. Не вина Аннабеллы, что у нее ничего не вышло.

Миссис Норидж говорила так спокойно и уверенно, что Биллингтон притихла. Она опустилась на свой трон и спросила, невольно покоренная этой уверенностью:

– Но что произошло?

– На пути мисс Ингрэм встала другая воля – воля мисс Дэвенпорт. – Эмма отвесила учительнице короткий поклон. – Ранним утром вы дождались, когда Альберт Турне выйдет из комнаты, и запретили ему говорить с девушкой.

– Мисс Дэвенпорт, это правда? – изумленно спросила Биллингтон.

Анна покорно кивнула.

– Я подслушала их разговор, – краснея, сказала она. – Мисс Ингрэм назначала свидание Аль… мистеру Турне. Я должна была это предотвратить.

– Для начала вы должны были рассказать об этом мне! – повысила голос Биллингтон и повернулась к гувернантке. – Так вы полагаете, Аннабелла догадывалась, что мистер Турне ей откажет? И приготовила запасного поклонника?

– О, вовсе нет, – с легким удивлением сказала миссис Норидж. – Никакого поклонника не существовало!

– Я перестала вас понимать. Извольте объясниться!

– Для этого мне понадобится участие одной из ваших пансионерок. С вашего позволения… Флора, будьте добры: пригласите к нам Рейчел Коллинз.

Флора привела девушку пять минут спустя. Рейчел выглядела озадаченной, но не испуганной.

– Присаживайтесь, дитя мое, – ласково сказала Биллингтон. – Продолжайте, миссис Норидж. Вы говорили, что никакого поклонника не существовало? Но всем известно о нем!

– Вовсе нет, – возразила миссис Норидж. – Известно лишь, что некий молодой человек был очарован Аннабеллой Ингрэм. И этот же молодой человек, по стечению обстоятельств, провел отпуск в поместье своей горячо любимой тетушки, прежде чем вернуться в полк. Больше нет ни одного факта, подтверждающего его виновность.

– К кому же, по-вашему, сбежала Аннабелла?

– Она вовсе не сбежала. – Миссис Норидж взглянула на Рейчел, теребившую локон. – Мы увидели картину побега так четко, словно были свидетелями. Вот мисс Ингрэм перебрасывает саквояж через ограду; вот она перебирается сама, поставив ножку на яблоневый ствол. Но если усомниться в словах мисс Коллинз, что останется?

– Аннабеллу видели на железнодорожной станции!

– Видели девушку в ее одежде, – поправила гувернантка. – Но там не было ни одного человека, который знал Аннабеллу, и беглянка предусмотрительно закрыла лицо вуалью. Это были вы, мисс Коллинз, не правда ли?

Рейчел растерянно взглянула на хозяйку пансиона.

– Миссис Биллингтон, я не понимаю…

– Вы дали монету носильщику в Харвисе, чтобы он вас запомнил, – сказала Эмма. – И даже спросили у него дорогу. Вам нужно было оставить след.

– О чем вы говорите?

– Вы – прекрасная актриса, – твердо продолжала миссис Норидж. – Но недостаточно быть хорошей актрисой, чтобы осуществить то, что вы сделали. Надо обладать умом, решимостью, хитростью и авантюрным складом характера.

Рейчел вскочила, глаза ее заполнились слезами.

– Не позволяйте ей выйти из кабинета, мисс Дэвенпорт, – хладнокровно распорядилась гувернантка. – Иначе мы ее больше никогда не увидим.

– Вам не кажется, что вы позволяете себе лишнее? – багровея, начала Биллингтон.

Взглянула на Рейчел – и осеклась. Во взгляде девушки, брошенном на гувернантку, сверкнула ненависть. Поняв свою промашку, девушка опустила ресницы и вновь превратилась в воплощение кротости.

В полной тишине Биллингтон протянула ключ Анне Дэвенпорт. Учительница подошла к двери и заперла ее изнутри.

– Прошу вас, сядьте, мисс Коллинз, – попросила гувернантка.

Та грациозно опустилась на стул и покорно сложила руки на коленях.

– Все это время нам рассказывали историю о красавице, сбежавшей с любовником, – негромко сказала миссис Норидж. – Однако стоит сменить угол обзора, и мы увидим иную картину. Две девушки: одна богата и красива, другая бедна и талантлива. Кому достается роль Бекки Шарп? Кто станет блистать в спектакле, очаровывая зрителей, а кто будет вызывать их искренний смех своей игрой? Мисс Коллинз выпало исполнять три роли: распутного старика, тщеславной старухи и кроткой дамы в летах. Можно ли покорить мужчину, выходя на сцену в таком амплуа? Что ж, не исключено. Но лишь Ребекка Шарп сверкала бы, подобно звезде. Лишь она привлекала бы к себе все взгляды. Остроумная, хитрая, бессердечная, очаровательная Ребекка – о, вы развернулись бы в этой роли, мисс Коллинз! Она словно создана для вас, а вы – для нее.

Рейчел собралась с силами.

– Я действительно мечтала об этом! Но мои желания ни для кого не секрет! Что в этом дурного?

– В этом – ровным счетом ничего. Но утром пятнадцатого июля вам не спалось. Вы встали, подошли к окну – и увидели Аннабеллу, которая вышла из пансиона.

– Постойте, но из спальни Рейчел невозможно увидеть северную стену, – запротестовала Флора. – Окно выходит на юг.

– Именно так, – согласилась миссис Норидж. – Поэтому нам была предложена выдумка. Якобы мисс Коллинз, несмотря на запрет, отправилась бродить по коридорам, пока все спят. Но все происходило иначе! Вы увидели Аннабеллу в саду, мисс Коллинз, и сбежали вниз, сгорая от любопытства. Из коридора доносились голоса: вы укрылись за стеной и подслушали, как Анна Дэвенпорт уговаривает Альберта Турне остаться в своей комнате. Он подчинился. Вы поняли, что перед вами открывается блестящая возможность. Аннабелла оказалась в саду одна. К ней никто не явится! Наспех одевшись, вы пришли в глухой уголок сада. Могу вообразить ее удивление, когда вместо влюбленного учителя танцев она увидела вас! Что вы сказали ей, мисс Коллинз?

Рейчел печально покачала головой:

– Это неправда! Не было никакого разговора. Зачем вы обижаете меня, миссис Норидж?

– О нет, он был! Полагаю, вы потребовали от Аннабеллы роль в обмен на молчание. Вы обещали поведать о ее прегрешении миссис Биллингтон, если она не отдаст вам роль Бекки Шарп. Вы рисовали участь, которая ожидает ее! Однако мисс Ингрэм отказалась играть в вашу игру. Боялась ли она разоблачения? Или в самом деле не верила, что вы способны на такой шаг? Теперь нам не узнать. Но она вывела вас из себя, мисс Коллинз. Она насмехалась над вами. Должно быть, она бросила в запальчивости, что старуха Матильда – вершина вашей актерской карьеры. И вы ударили ее выпавшим из стены камнем, и вы ее убили.

Флора ахнула и прижала ладонь к губам. Анна Дэвенпорт вскрикнула. Биллингтон оцепенела.

– Это неправда! – звонко воскликнула Ребекка.

– Вы скинули тело в заброшенный колодец и закрыли крышкой, – продолжала Эмма. – Само убийство было спонтанным. Но то, что вы сделали потом – о, это вы тщательно обдумали! Вернувшись в комнату Аннабеллы, вы собрали ее вещи и спрятали у себя. Из репетиционного зала вы принесли светлый парик и костюм старого Кроули, в том числе его бороду. Затем вы разбудили экономку и поведали всем, что стали невольной свидетельницей побега. Вам без труда удалось получить разрешение провести целый день в своей комнате – ведь вы были так поражены! Слезы, смятение, печаль – все это вы разыграли безупречно, мисс Коллинз.

– Но я ничего не разыгрывала! – горестно воскликнула девушка.

– Начались поиски, – продолжала миссис Норидж, будто не слыша. – Пока все девушки оставались на уроках, вы набили саквояж вещами Аннабеллы и не забыли положить туда костюм старого Кроули. Затем нацепили светлый парик, надели ее плащ, закрыли лицо вуалью, выбрались через окно и перелезли через ограду там же, где незадолго до этого убили несчастную мисс Ингрэм. Никто не бывает в этой части сада. Разве что Анна Дэвенпорт могла заметить вас… Но мисс Дэвенпорт вместе с остальными принимала участие в поисках. Итак, вы оказались снаружи. Местность вам прекрасно известна. Вы вышли к железнодорожной станции, купили билет, проехали до Харвиса – и там пропали окончательно. Все выглядело так, словно из Харвиса вас увез чей-то личный экипаж. Вы позаботились о том, чтобы оставить следы, убеждая всех, что мисс Ингрэм сбежала с любовником. Однако в действительности именно там фальшивая Аннабелла была отброшена.

– Что это значит? – не выдержала Флора.

Миссис Норидж вздохнула:

– Если вы находитесь среди кротких юных девушек, стыдливых и скромных, подозревайте самое худшее, – и не ошибетесь. Я знала, что речь идет об убийстве, с той минуты, как поняла, что лица мисс Ингрэм никто толком не разглядел. Видели ее приметный синий плащ, ее саквояж, ее светлые волосы – то есть те признаки, по которым безошибочно можно было опознать Аннабеллу. Но лицо ее было закрыто вуалью. Укрывшись от всех, мисс Коллинз сбросила с себя ее образ, как змея сбрасывает старую шкуру. Теперь на сцену вышел старый Питт Кроули.

Миссис Биллингтон издала какой-то звук. Эмма не обратила на нее внимания – она обращалась к Рейчел.

– В лесу вы переоделись, нацепили искусственную бороду, шляпу, штаны и рубаху. Застегнули жилет. Тщательно спрятали под упавшим деревом сумку с вещами Аннабеллы. Этот реквизит теперь мог вас выдать. Вы срезали путь до «Фезервика» через лес. Это заняло у вас не больше двух-трех часов, даже если вы избегали дороги. По пути ваш костюм порвался, обтрепался, испачкался… Когда вы вышли к пансиону, вас можно было принять за бродягу, что и произошло. Случайный свидетель увидел тщедушного бородатого старика в жилетке. На самом деле он видел вас, мисс Коллинз. Идти в собственном обличье вы опасались – бог знает, кто может встретиться вам на пути! Вдруг вас застанут перелезающей через ограду! Для всех вы безутешно плакали, запершись в своей комнате. Может, кто-то и стучался, но вы всегда могли солгать, будто крепко спали, обессилев от переживаний. Итак, среди ночи вы пробираетесь в пансион. Палкой, которую подобрали в лесу, без труда открываете задвижку на кухонном окне. Проем невелик, но вы очень худенькая и чрезвычайно ловкая девушка. Вы залезли внутрь. Но было еще кое-что, что вы подобрали помимо палки. Случайно наткнувшись на сброшенную змеиную шкуру, вы вспомнили, что Франсина Мюррей панически боится змей. Вы терпеть ее не можете; вам показалось, что будет смешно как-нибудь подбросить шкурку ей в постель, чтобы она визжала на весь пансион. Все обошлось бы, если бы не эта ваша злобная мысль.

– Так это Рейчел разожгла камин? – вырвалось у Анны Дэвенпорт. – Но зачем?!

– О, мисс Коллинз все прекрасно рассчитала. Кроме одного: она не ожидала, что пойдет дождь.

– Дождь? – переспросили одновременно Биллингтон и Флора.

Миссис Норидж кивнула:

– И довольно сильный. Костюм старого Кроули, его шляпа, его борода – все промокло! Репетиция уже завтра, вещи не успеют высохнуть, если повесить их в гримерке. Мисс Коллинз представила, что будет, если их обнаружат сырыми. Турне вовсе не глуп: он может догадаться, как использовался костюм. Достаточно кому-то из учителей заподозрить, что вещи надевали, и будет очень трудно изобрести новую убедительную ложь. Вы решили высушить их, мисс Коллинз. Разжечь камин, развесить бороду, сюртук и штаны на решетке – все это несложно. Однако сторож заметил свет, и вам пришлось бежать. Вы забыли свою палку, с помощью которой проникли в окно, а змеиная шкура просто выпала из кармана. Одежда успела просохнуть. Вы спрятали ее в том же сундуке, где хранятся прочие костюмы. Проверить мою догадку очень легко: если достать жилет, шляпу и бороду, они будут пахнуть дымом. Он выветривается довольно долго.

Взгляд Рейчел на несколько секунд приобрел отрешенность.

– Сейчас вы пытаетесь вспомнить, был ли этот запах, и мысленно ругаете себя, – сказала миссис Норидж, наблюдая за ней. – Но вы совершили и другую ошибку. Вы положили в саквояж танцевальные туфли Аннабеллы. Глядя, как она вальсирует с Альбертом Турне, вы заметили, что она споткнулась, и позже использовали это для новой лжи. Якобы Аннабелла весь день была взволнована накануне побега и даже не могла танцевать. В действительности у мисс Ингрэм всего лишь сломался каблук. Ни одна девушка, решив бежать с возлюбленным, не возьмет с собой туфли, требующие ремонта. Следовательно, саквояж собирала не Аннабелла, а тот, кто не знал о каблуке.

– Значит, Аннабелла… – дрожащим голосом начала Флора.

– Лежит в старом колодце с пробитой головой, – закончила миссис Норидж. – Я вижу по вашим глазам, мисс Коллинз, что вы пытаетесь понять, есть ли улики, связывающие вас с убийством. Ведь все вышеперечисленное могла сделать и другая девушка, не вы.

– Вот именно! Кэтрин де Райн, например, – бросила Рейчел.

– Кэтрин де Райн с трудом проходит даже в дверь, не говоря о том, чтобы пробраться в окно, – отмахнулась миссис Норидж. – К вечеру лес обыщут, найдут спрятанную вами сумку. На белокуром парике неизбежно остались несколько ваших волосков. Вы то и дело неосознанно трогаете локоть – должно быть, повредили его, когда пытались протиснуться в кухню, и он все еще напоминает о себе. Нет, ваша песенка спета, мисс Коллинз, и я от всей души советую вам признаться.

– Чтобы попасть на виселицу? – воскликнула девушка. – Боже, я ни в чем не виновата!

Она разразилась громкими рыданиями.

Четыре женщины обменялись взглядами над ее опущенной головой. Эмма видела, что они поверили ей. Но признания Рейчел добиться не удалось, и тогда чего стоит вся ее убедительная речь?

– А если сумку не найдут? – одними губами произнесла Флора.

Анна Дэвенпорт согласно кивнула и добавила, жестикулируя:

– И на парике не окажется ее волос!

– У вас нет улик, – так же беззвучно подытожила Биллингтон.

Все трое смотрели на гувернантку. Миссис Норидж скрестила руки на груди и нахмурилась, глядя на рыдающую девушку.

Она знала, что Рейчел убила Аннабеллу Ингрэм – знала так же твердо, как если бы видела это своими глазами. Шаг за шагом Эмма прошла путь вслед за Рейчел.

Но Флора, Биллингтон и Дэвенпорт были правы. Ни один суд не признает Рейчел Коллинз виновной. Перед ней сидела безжалостная лгунья, убившая человека и ни секунды не сожалеющая об этом. Но как могло бы обвинение убедить присяжных? В суде не предъявишь запах дыма от шляпы, которая сушилась над камином.

Конечно, тело мисс Ингрэм достанут из колодца, и врач объявит, что бедняжка погибла от удара камнем, который размозжил ей висок. Но кто сможет доказать, что именно маленькая ручка мисс Коллинз сжимала орудие убийства?

Миссис Норидж упрекнула себя за то, что преждевременно раскрыла карты. Она рассчитывала, что под грузом обвинений Рейчел не выдержит и сознается. «О, как сильно я недооценила эту малютку!»

Мисс Коллинз все рыдала – безутешно, как обиженное дитя. «Весьма убедительно, – подумала Эмма. – На присяжных это произведет впечатление».

И вдруг ее осенило.

– Вы думаете о виселице… Но разве ее вы должны представлять в эту минуту? – сказала миссис Норидж таким странным тоном, что Рейчел отняла руки от лица и уставилась на нее.

– О чем вы? – пролепетала девушка.

Миссис Норидж обвела рукой присутствующих.

– Сейчас о том, что вы совершили, знают лишь четверо. Вам известно, что будет дальше, если вы не сознаетесь? Для начала вас изгонят из «Фезервика». Разумеется, вы не получите роли, на которую рассчитывали. А что потом? Вдумайтесь, мисс Коллинз! Вас ждет долгая унылая жизнь в небогатой семье. Хорошего места вам не найти: миссис Биллингтон никогда не даст рекомендаций.

Рейчел вопросительно взглянула на хозяйку пансиона, и та медленно покачала головой.

– Вашему таланту негде будет проявить себя, – продолжала миссис Норидж. – Вы будете влачить унылое существование ради куска хлеба. Вы полагали, что после «Фезервика» вас ждет настоящая жизнь? Бедная девочка! «Фезервик» и был вашей настоящей жизнью! Вы поймете это, когда будет слишком поздно.

– Зачем вы мне это говорите? – заикаясь, пробормотала Рейчел.

Миссис Норидж выдержала паузу.

– Есть и другой путь, – наконец сказала она. – Знаете, что произойдет, если вы расскажете правду?

– Меня повесят! – криво усмехнулась Рейчел.

– Добровольное признание может облегчить вашу участь, – возразила миссис Норидж. – Но подумайте вот о чем! Когда вся эта история выйдет наружу, когда ваши слова подхватят газетчики, когда молва о вашем преступлении разлетится повсюду, – подумайте, сколько людей смогут восхититься вашим умом! Их покорит ваше бесстрашие, ваша готовность рисковать!

Щеки Рейчел порозовели.

– Судебная трибуна станет вашей сценой, вся Англия – вашими зрителями! Адвокаты и присяжные будут обсуждать, как продуман был ваш план, как безупречно вы обставили каждый свой выход. Сначала вы сыграли испуганную невинную девушку, затем – гордячку Аннабеллу, следом – старика… Вы меняли костюмы, мимику, походку! Блестяще, мисс Коллинз!

Глаза Рейчел сверкнули.

– …и не сотня окрестных фермеров, а вся страна восхитится вашим талантом! – продолжала Эмма, возвысив голос. – И я буду первой, кто скажет: браво, мисс Коллинз, браво! Вы действительно выдающаяся актриса, и теперь это видят все!

В полной тишине миссис Норидж подняла руки и размеренно хлопнула пять раз.

Сначала к ней присоединилась Анна Дэвенпорт. Следом – Флора. Миссис Биллингтон, скрывая растерянность, зааплодировала за ними.

Четыре женщины рукоплескали маленькой рыжеволосой убийце, не вполне понимая, зачем они это делают, но послушно следуя примеру миссис Норидж.

И тогда произошло кое-что удивительное.

Девушка, только что рыдавшая под грузом несправедливых обвинений, выпрямилась; слезы ее высохли, на щеках вспыхнул румянец. Она обвела взглядом зрительниц и улыбнулась. Эта торжествующая улыбка преобразила ее личико. Из хорошенького оно стало воистину прекрасным. Глаза Рейчел засверкали от счастья, она засияла, услышав аплодисменты. Улыбка порхала на ее губах, пока мисс Коллинз раскланивалась перед тремя оцепеневшими от ужаса женщинами – и перед миссис Норидж: единственной, кто смог по достоинству оценить ее игру.

Эпилог

Кэб остановился перед входом в пансион. Донован погрузил багаж гувернантки и проверил упряжь крепкой пегой лошадки, бойко помахивавшей хвостом.

Флора и миссис Норидж договаривали последние слова, стоя на ступенях. Миссис Биллингтон попрощалась с гувернанткой еще утром. Кроме бесконечных изъявлений признательности и заверений, что она всегда будет желанной гостьей в «Фезервике», Эмма увозила с собой великолепный гобелен с изображением королевской охоты.

Накануне днем тело Аннабеллы было извлечено из колодца. Вскоре после этого Рейчел Коллинз вывели из пансиона в наручниках. Не могло идти и речи о том, чтобы готовить спектакль: «Фезервик» погрузился в глубокий траур.

– И все же я не понимаю: зачем Рейчел созналась? – растерянно сказала Флора. – Ее молчание могло бы сохранить ей жизнь. А теперь – суд, позор, тюрьма…

Миссис Норидж покачала головой.

– Слава, признание, успех, – перечислила она. – Что ценного для Рейчел в жизни, в которой она не сможет блистать? Теперь все изменилось. Отныне каждая пансионерка запомнит, кто она такая. Рейчел Коллинз превратится в легенду; ее именем будут пугать новых учениц. Она была одной из многих – а станет единственной. Бедную Аннабеллу забудут намного раньше. От нее останется лишь тень, в то время как от Рейчел – пугающий грозный призрак… Ее имя навсегда связано с «Фезервиком». Вот ради чего она призналась, вот что она выиграла. Поверьте, это не так уж мало!

– Ах, мне никогда этого не понять, – призналась Флора.

Эмма с улыбкой посмотрела на нее:

– Именно поэтому, дорогая, я так ценю ваше общество. Что интересного в людях, для которых ты лишь зритель и ничего более?

Она забралась на сиденье и помахала Флоре на прощанье. Кэб тронулся, увозя гувернантку на станцию.

«А все-таки я должна быть благодарна Рейчел Коллинз, – сказала себе миссис Норидж, когда они выехали из «Фезервика» и лошадка бодро припустила по лесной дороге. – Ее преступление ужасно, спору нет. Но ведь и ставить «Ярмарку тщеславия» силами шестнадцатилетних девиц не менее преступно! Спите спокойно, мистер Теккерей! «Фезервик» более не покусится на ваш великолепный роман».

Хорошие люди

Годам к шестидесяти я допер до одной мысли. Допер своим собственным умом, и держусь я за нее крепко. Поделюсь с вами – глядишь, и вам будет польза.

Мысль эта вот какая.

Почти всегда можно сказать наверняка, на что способны плохие люди. Но никогда нельзя сказать наверняка, на что способны хорошие.

Вот, скажем, Плешивый Дорсет. Всякий, знающий его хоть немного, решил бы, что этот мужик способен и на убийство. Так оно в конце концов и случилось. Дорсет воткнул остро заточенный нож в бок фермера, с которым они не поделили выпивку. Но Эмили Годсон, маленькая славная Эмили Годсон, безусловно хорошая Эмили Годсон – на что оказалась способной она? Не знаете? Я вам расскажу. Три недели держала в сарае того парня, который сделал кое-что плохое с ее сестрой, и когда его вытащили оттуда… Пожалуй, не стану я продолжать. Был ли он жив? О, да! Но я не уверен, что его это радовало.

Мой рассказ начинается с того дня, когда неулыбчивая костлявая дылда впервые переступила порог дома Пламеров. Помню, я сказал себе: добра от нее не жди.

Мне-то что – я всего лишь плотник. И всегда им был. Даст бог, и умру, сжимая в руке долото. Плотниками были и мой отец, и мой дед, и всегда мы жили бок о бок с Пламерами – так уж повелось. На моих глазах росли Юнис и Абрахам, дети старого Брока Пламера. На моих глазах Абрахам покинул отчий дом – вернее, Брок выставил старшего сына, надеясь, что вдали от родины тот поумнеет. Юнис вышла замуж за бывшего товарища своего брата, родила и овдовела. Я стоял у могилы ее мужа Чарльза, которого скосила лихорадка. Я бросал горсть земли в яму, куда опустили старого Брока. Я видел, как растет Чедвик Кинастоун Брок Пламер, сынишка Юнис. Для всех этот паренек за глаза был Рыжий. Шевелюра у него – чисто лисий хвост. Сам крепенький, конопатый, и на мордашке написано семейное упрямство Пламеров. Парень унаследовал его от деда. Папаша-то у него был хилый да мягкотелый. Они с Юнис подходили друг другу, как два ботинка из одной пары.

Однако ж у Юнис хватило решимости найти для сына гувернантку.

Первая продержалась месяц. Она носила с собой специальный хлыстик и лупила Рыжего по рукам, стоило парнишке чихнуть без предупреждения. Но он довел эту даму до белого каления. Она объявила, что не встречала таких тупых мальчишек, собрала вещички и была такова.

За ней появилась вторая, толстая, как епископ. Ни разу не слышал я, чтобы толстуха сказала: «Здравствуй, Хоган» или, например, «Прекрасный день сегодня, Хоган». Ну уж нет. Гувернантки до такого не снисходят. Она и с хозяйкой общалась через губу. Юнис в ответ только глупо улыбалась и просила быть помягче «с ее милым мальчиком». Ну, толстуха поняла это по-своему. Рыжий шлялся где вздумается – чисто бродячий пес, – пока та крутила шашни с нашим пастором. В конце концов мальчишка забрался на крышу соседского дома, грохнулся и сломал три ребра. На этом даже терпению безропотной Юнис пришел конец.

Пару месяцев Рыжий наслаждался свободой. Но к весне Юнис вновь взялась за дело. Помню, как она возвращается откуда-то очень довольная и говорит мне:

– Ну что же, Хоган, теперь Чедвик в надежных руках. Наконец-то я могу быть спокойна.

Если вы спросите моего мнения, я отвечу, что такие женщины, как Юнис, не бывают спокойны даже в гробу. Когда никто не видит, они и там суетятся: то юбку одернут, то воротничок расправят, и все тревожатся насчет того, хорошо ли выглядят. Чтобы Юнис обрела спокойствие, ее надо заморозить в ледяной глыбе, не меньше. Но вслух я только порадовался за юного Пламера.

А на следующее утро в Пламер-холле появилась она.

Двуколка подъехала к распахнутым воротам, однако внутри никого не было. Кучер вытащил саквояж, передал его слуге и уехал. Вскоре на аллее показалась высокая черная фигура, похожая на ворону. С чего этой дамочке вздумалось идти пешком, когда за ней прислали экипаж, – бог весть! Короткий кивок в мой адрес – и она скрылась в доме. Вспомнил я ее поджатые губы, ледяной взгляд, полоснувший меня, и подумал, что Юнис опять сглупила. Мало ей было двух злобных дур, так она наняла третью. И эта третья крыла первых двух, как бык – овцу. В ней чувствовался, поймите меня правильно, масштаб. Так иной раз смотришь на стул, вроде бы самый обычный стул, но по кой-каким деталям догадываешься, что сделан он не сегодня, а полсотни лет назад, и хотя вид у него неказистый, но он еще полсотни лет простоит, даже если каждый день на него будут плюхаться жирной задницей.

Что греха таить, я жалел мальчугана. Хоть и упрямый он был чертенок, а все ж таки не злой. Помню, как-то раз он прибегает в мою мастерскую, заливаясь слезами:

– Хоган, смотри!

И протягивает какой-то грязный ком. Ветошь, попавшая под копыта овечьему стаду, – так это выглядело.

И тут оно пошевелилось.

Это был кот. Вернее, то, что от него осталось. Уж не знаю, как бедолагу угораздило, но только на нем живого места не было. Мать велела слуге отобрать у Рыжего эту пакость, чтобы закопать подальше. Ну а мальчуган, не будь дурак, рванул ко мне.

Скажу без ложной скромности: плотник я хороший. Починить беседку, ошкурить и покрыть лаком рамы, даже крышу заменить при необходимости – все это мне по плечу. Да и к столярному делу душа у меня лежит. Сколько рухляди через меня прошло – страшно сказать! И все эти стулья, табуреты, кровати да буфеты до сих пор служат своим хозяевам. Надо вырезать раму для зеркала – я и за это возьмусь, и клянусь, вы останетесь довольны.

Но вот чинить божьих тварей я не умею.

Однако ж малец рыдал громче вдовы на похоронах. Делать нечего: взял я у него этого горемыку, промыл кое-как, свернул большую чистую тряпицу наподобие гнезда. Дед мой из всех докторских премудростей знал одну: «Сухое намочи, мокрое высуши». Так я велел поступать и Рыжему.

Всю неделю мальчишка с утра, чуть свет, стоял у моих дверей. Я впускал его, и он возился с издыхающим котом. Рыжий уломал матушку заплатить доктору, и тот выдал ему какой-то порошок. Этим порошком он дважды в день присыпал мокнущие раны. Как по мне, пустая трата времени. Если кот решил помереть, он помрет. А если хочет вылечиться, никакой доктор ему не помешает.

Я ставил на то, что Обглодыш протянет пару дней. Я окрестил его так, когда заметил, что у него нет половины хвоста. Видать, собаки оттяпали. Если б не Рыжий, я бы утопил его чисто из жалости. Трое суток он спал да иногда лакал воду. А на четвертое утро впервые поднялся и побрел, качаясь, словно пьяный, к выходу из сарая. Сделал свои дела и вернулся обратно.

Тут я впервые почувствовал нечто вроде уважения.

За две недели Обглодыш почти оклемался. Обычно мальчишки любят собак, а вот поди ж ты: Пламер-младший ходил к коту исправно, точно на службу. Когда сошли коросты и отросла шерсть, на свет божий явился темно-серый кот. Уж не представляю, в какую заварушку он попал, потому что ума у этого кота хватало. Иной раз, когда я мастерил что-нибудь, он усаживался рядышком и смотрел. «Какого черта ты здесь ошиваешься?» – спрашиваю. А он отвечает: «Уру-ру», да таким тоном, словно говорит: «Заткнись, Хоган, и занимайся своим делом».

К зиме он отъелся, распушился, и хотя шрамы остались, в целом вы назвали бы его красивым зверем. Я то и дело находил на подоконнике дохлых птичек и мышей. Видать, так Обглодыш выражал свою признательность. Я бы предпочел, чтобы он топал куда подальше. Кот мне ни к чему. Захоти я с кем-то поговорить, завел бы канарейку. Но избавиться от этой живучей твари мне оказалось не под силу. Упрямства у него было не меньше, чем у Рыжего. Ночью он шлялся неведомо где, а днем приходил отсыпаться ко мне.

Однажды весенним утречком – год спустя после появления Обглодыша – выхожу я на крыльцо, а мимо топает гувернантка. Поравнялась со мной и говорит без улыбки:

– Приветствую, мистер Хоган.

Не то чтобы я растерялся. Но я и подумать не мог, что ей известно мое имя.

А дамочка продолжает как ни в чем не бывало:

– Не дадите ли совет? Мы с мистером Чедвиком собираемся вырезать небольшую лодку. Дюймов двадцать в длину. Какой материал лучше подойдет, по-вашему: бук или ясень?

Тут я как последний невежа выпалил:

– Чевоооо?

– Мистер Пламер утверждает, что ясень обладает всеми необходимыми свойствами, – гнет она свое, будто не слыша. – Однако у меня нет уверенности. Я совершенно не разбираюсь в древесине.

И так запросто она это сказала, что я как-то даже приободрился. Сошел с крыльца и говорю:

– Ну, если для долговечности, то лучше дуба вы материала не сыщете. Но, между нами, работать с дубом тяжело. Особенно начинающему.

– Продолжайте, мистер Хоган, – просит она.

– Береза, липа, ольха – вот подходящее дерево. Мягкое, послушное. Резать легко, инструмент не затупится. Есть ли у вас инструмент?

– Только стамеска, – отвечает она, не моргнув глазом.

Ну вы подумайте!

– Вам больше подойдет долото. Какой, вы говорите, должна быть эта лодка?

Слово за слово – и вот я уже помогаю ей выбрать подходящий брусок у себя в мастерской.

* * *

Стамеской она, конечно, работать не умела. Инструмент, по ее словам, достался ей от покойного мужа. Посмотрев, как она тыкает им без всякого толку, я не выдержал и стал показывать, как держать долото.

А вот чертила Норидж отлично. Рука твердая, глазомер прекрасный. Они с мальчуганом потратили неделю, чтобы рассчитать вес, размеры, водоизмещение и грузоподъемность лодки. Дело шло не быстро. Малец мало что умел. Однако ж увлекся не на шутку! Двух дней не прошло, как он ходил за ней хвостиком и ныл, когда же они будут кроить парус.

Я сам не заметил, как уже сижу на солнышке и обучаю Рыжего.

– …Сначала наносим разметку. Потом закрепляем заготовку. Вот так, молодец… Режем по волокнам…

Юнис не одобряла методов новой гувернантки. Однако Норидж наводила на нее такой страх, что она и заикнуться боялась о своих сомнениях. Вскоре лодка сохла уже у меня на верстаке – гладкая, блестящая, точно круп откормленного пони. Думаете, я ее смастерил? Нет, это сделал Пламер-младший.

– Миссис Норидж, позвольте вопрос?

Мальчишку гувернантка отправила в его комнату – повторять латынь. Мы с Норидж обсудили ремонт кое-какой мебели в ее комнате, и я решил, что могу позволить себе проявить любопытство.

– Разумеется, мистер Хоган.

– Зачем Рыжему… то есть мистеру Чедвику… зачем ему это все? – Я показал на верстак. – Он сын джентльмена и сам джентльмен. К чему ему выдалбливать корпус лодки? Руками ему работать не придется.

Норидж задумчиво взглянула на меня.

– Леонардо да Винчи сказал: «Природа так обо всем позаботилась, что повсюду ты находишь, чему учиться». Мистер Чедвик все это время вовсе не учился выдалбливать лодки. Он учился учиться, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Кивнула мне на прощание – и ушла. А я остался обмозговывать ее слова.

Может, я и не расчухал, что задумала Норидж, но видел, что мальцу их странные уроки идут на пользу. Мало-помалу я сообразил, что она попросту приучала его к себе. А когда я дошел до этой мысли, мне хватило пары часов, чтобы дойти и до следующей.

Меня-то она, выходит, тоже приучала.

Поняв это, я засмеялся. Ну, Джонатан Хоган, тебя провели, как простака.

Лето текло, словно теплая река. Радостное время! Таким оно мне запомнилось. К концу августа вы не узнали бы Чедвика. Малец корпел над тетрадками, чтобы заслужить одобрение гувернантки. Бывало, он удирал по старой памяти. Идешь через лес – а с дерева раздается свист, и рыжая голова свешивается с ветки:

– Эге-гей, Хоган, хороший нынче денек!

Я отвечал, скрывая улыбку:

– Неплохой, мистер Чедвик. Но не омрачится ли он, когда вы вернетесь к ужину?

Раньше-то мальцу вместо фасоли с треской доставалась хорошая взбучка.

А он вопит беззаботно:

– Я король леса, хоп-хоу-хей!

И мчится по ветвям – чисто макака. Видал я их в передвижном цирке, что заезжал к нам пять лет назад.

* * *

А потом наступил день, когда перед воротами Пламер-холла остановилась карета. Из нее выбрался грузный загорелый мужчина с чисто выбритым лицом, огляделся вокруг и широко ухмыльнулся, заметив меня.

– Кого я вижу! – нараспев сказал он. – Старый Хоган! Да, седины у тебя прибавилось.

Тут-то я допер, кто стоит передо мной. Абрахам Пламер, старший брат Юнис и законный владелец поместья.

С того времени как отец изгнал его, Абрахам не возвращался домой. Говоря начистоту, никто не думал, что он когда-нибудь появится здесь снова. Отцу стоило немалых средств откупить сына от полиции. Брок поклялся, что Абрахам исчезнет из Эксберри. Ходили слухи, что сынок обжился в Африке: завел себе гарем и пьянствует с утра до вечера.

Я не стал говорить, что седины прибавилось не только у меня. От того двадцатилетнего юнца, которого старый Брок вышвырнул из дома, ничего не осталось. Волосы – густые и прямые, как сено, – изрядно поредели. Из толстяка Абрахам превратился в массивного рыхлого мужчину. Он здорово раздался в плечах, а ноги у него в обхвате стали втрое шире прежнего. Разве что взгляд остался неизменным: с хитрецой и немного исподлобья.

Абрахаму было сорок, но с первого взгляда, еще не узнав его, я решил, будто вижу ровесника.

В двух случаях человек выглядит старше: если жизнь его была полна скорбей или если она была полна удовольствий.

– С возвращением, мистер Пламер. Надолго ли в отчие края?

Он ухмыльнулся еще шире.

– Навсегда, старикан, навсегда!

Тяжеленная рука опустилась мне на плечо. Абрахам похлопал меня с такой силой, словно гвоздь заколачивал.

– Что, Юнис пока не выставила тебя?

– Я надеюсь умереть в том же доме, где умерли мой отец и дед.

– Что твоя жена? Все та же толстуха или еще больше разъелась? – Он захохотал.

– Я восемь лет как овдовел.

Он перестал смеяться, пожевал губами, глядя мимо меня, и нехотя выдавил: «Соболезную».

Привратник распахнул ворота. Карета медленно покатилась к усадьбе. Абрахам двинулся следом, не сказав больше ни слова.

Я смотрел ему вслед, и на душе у меня было скверно.

* * *

Первую неделю Абрахам осматривался. Он прогулялся по своим владениям, побеседовал с фермерами. Дважды заглядывал ко мне. На второй раз увидел Обглодыша. Тот полюбил спать в развилке старого вяза и спрыгнул оттуда прямо ему под ноги.

– Тьфу, черт! Чья это тварь, Хоган?

– Пожалуй что моя, мистер Пламер. Но спас его ваш племянник.

Абрахам внимательно посмотрел на кота, прищурился, однако ничего не сказал.

Все эти дни он мелькал то тут, то там. Мальчишка поначалу рвался сопровождать его. Еще бы! Абрахам-путешественник! Абрахам-африканец! А о том, за что дед выставил старшего сына, Юнис умолчала. Вымарала эту страницу из семейной истории.

Но Рыжий быстро понял, что дядя не в восторге от его общества. Абрахам обвинил сестру в том, что она держит сына возле юбки. «Почему он не в школе? Только школа и армия делают из сопляка настоящего мужчину! Что? Гувернантка? Чушь собачья! Он должен учиться, а не быть мамочкиной размазней».

А через неделю случилось то, чего в глубине души я и ждал.

Вы можете думать о Юнис Пламер все, что угодно. Но одного у нее не отнять: она хорошая хозяйка. Так что слуги в Пламер-холле менялись редко. Вот почему мы все давно друг друга знаем.

А это, в свою очередь, означает, что все, происходящее в доме, быстро разлетается по округе.

Горничная, едва проснувшись, побежала с новостями к своему тайному дружку конюху. Конюх поболтал с привратником. Ну а мы со старым Гриндуэем давние приятели. У него всегда можно разжиться славным грогом, а я подновляю его крыльцо и не беру ни пенни.

Так что уже на следующее утро я знал, что случилось в Пламер-холле.

Юнис всю неделю готовилась к пирушке в честь возвращения блудного брата. Кухарке доставили с ближайшей фермы парное мясо и овощи. Горничные начищали фамильное серебро, отглаживали шторы и расставляли цветы.

Вся эта суматоха вовсе не радовала Абрахама. Он рычал на горничных, не давал Юнис слова сказать и постоянно прикладывался к бутылке. Я так полагаю, его злило, что он вроде почетного гостя в своем собственном доме.

Юнис к ужину принарядилась. Она только и трещала о том, как они устроят настоящий прием:

– …Всех пригласим: и Коннелов, и Уэстли, и Норбентриджа, он, кстати, матушку схоронил в прошлом году, я тебе писала, помнишь?..

– Угомонись! – лениво сказал Абрахам из кресла. – Я, может, вовсе не собираюсь их звать.

– Что ты такое говоришь!

– Где были Коннелы и остальные, когда папаша от меня избавился? Может, кто-то вступился за меня? Нет уж, Юнис. Теперь мое расположение надо заслужить. Пускай сперва докажут, что достойны ужина в нашем доме.

– Безусловно, дорогой…

– И где, черт возьми, горячее?

Думаю, к этому времени Рыжий начал кое-что понимать. Он видел, как растеряна и испугана мать. Видел, как дядюшка хлещет виски стакан за стаканом.

– Мясо никуда не годится, Юнис! – сообщил Абрахам, отведав запеченную говядину.

– В самом деле? Ох, как это огорчительно! Конечно, у нас не выдающаяся кухня, но миссис Райвен очень старается…

– Ты все запустила! Землю, сад… Здесь давно нужна была хозяйская рука!

– Но Абрахам… Позволь заметить, что Чарльз привнес немало технических новшеств в обустройство дома…

– Твой Чарльз был пустое место, – отрезал Абрахам. – Просадил твои деньги, а потом еще и помер.

Рыжий так и вскинулся.

– Мой отец был честный и порядочный человек, сэр!

Притворное благодушие с Абрахама как рукой сняло. С первой минуты своего появления он ждал удобного случая, чтобы показать, кто новый хозяин Пламер-холла.

– Закрой рот, молокосос, когда тебя не спрашивают!

– Прошу тебя, Абрахам, он не со зла…

– Не смейте оскорблять моего отца!

– Ах ты дерзкий недоносок!

– Ну зачем ты так, Абрахам…

– Я не позволю, чтобы против меня возвышали голос в моем собственном доме! Ты распустила всех, Юнис, от кухарки до собственного сына! – Он поднялся: лицо багровое, желваки играют. – Пора преподать вам урок. Ступай в свою комнату, Чедвик, и жди меня. Я задам тебе хорошую порку.

– Боже, Абрахам! Это совершенно не обязательно!

– Заткнись, Юнис. Ты несносна.

– Если позволите, сэр, – раздался сдержанный голос. – Это моя обязанность.

Абрахам вылупил глаза на гувернантку. Подозреваю, он не замечал ее за столом, пока она не открыла рот.

– Примите мои извинения, мистер Пламер, – продолжала Норидж. – Я отвечаю за воспитание юного джентльмена. Мистер Чедвик, покиньте столовую. Вы вели себя недопустимо и будете наказаны.

И она высекла Рыжего. Вопли доносились до столовой, пока его мать сидела, потерянная, не в силах съесть ни кусочка.

Абрахам несколько успокоился. Расправившись с говядиной, он сказал:

– Теперь здесь будут новые порядки, Юнис. Если тебе это не по душе, можешь убираться на все четыре стороны.

Так началось воцарение Абрахама Пламера на семейный престол. Вскоре он натянул вожжи еще сильнее. Правда, не скажу, что повозка повернула, куда ему хотелось. Абрахам поднял цену за аренду – и половина фермеров съехала. Он устроил разнос слугам – и двое горничных уволились, а вслед за ними и кухарка. О нраве нового хозяина быстро пошли слухи, и найти новую прислугу Юнис не удалось. Теперь они ужинали жестким мясом и остывшей картошкой.

Но сильнее всего доставалось мальчишке. Уж не знаю, за что Абрахам невзлюбил племянника. Может, за сходство с Броком-старшим, единственным, кто нашел на него управу. Как бы там ни было, он издевался над Рыжим каждый день. А я ведь уже говорил, что Рыжий был упрям? Ему бы сидеть тихо, поддакивать дядюшке и слушаться каждого его слова…

Какое там! Паренек огрызался на каждом шагу. Даже Норидж было не под силу удержать воспитанника в узде.

И каждый божий день Абрахам отправлял его на порку.

Но продолжалось это недолго.

Норидж с Чедвиком затеяли строить Ноев ковчег. Такие продавались и готовые, да только стоили кучу денег. Норидж снова призвала меня. А мне, признаться, в охотку было помогать им. С ковчегом Рыжий справился сам. А вот за фигурки зверей взялся я.

Вырезал я, Норидж раскрашивала. И до того ловко у нее это получалось! Вот только мы малость не рассчитали, и в ковчег все наши твари не поместились. Пришлось надстроить еще один этаж, а затем еще один… Мне давненько не было так спокойно и славно, как в те часы, когда я вырезал зверушек, сидя перед верстаком, а Рыжий, положив голову на руки, наблюдал за мной. Обглодыш был тут как тут: дремал на полке, помахивая огрызком хвоста.

Готовый ковчег отнесли в игровую. Чедвик глаз с него не сводил. Мордашка его сияла, как новенький пенни. Тут-то и попался им на пути Абрахам.

– Что это такое?

– Ноев ковчег, сэр. Он необходим нам для занятий.

– Кажется, припоминаю: у меня такой был когда-то, – только и сказал Абрахам.

За ужином он был неразговорчив. Юнис слегка воспряла духом. Ей, бедняжке, доставалось от брата каждый день. Тот выглядел погруженным в свои мысли, и она завела беседу с гувернанткой:

– Каковы успехи Чедвика в латыни, миссис Норидж?

– Мистер Чедвик очень старается, миссис Пламер.

– О, это хорошо! Просто замечательно! Латынь совершенно необходима образованному человеку…

– Чарльз знал, как называется тля на латыни, – вдруг проговорил Абрахам, ни к кому не обращаясь. – А что проку? Он женился на тебе, и ты свела его в могилу. А теперь растишь из мальчишки второго Чарльза. Ты глупа, Юнис. Мозгов у тебя с фасолину, не больше.

Чедвик выпрямился, глаза его блеснули.

– А вы, сэр, образцовый трус, – отчеканил он. – Вы оскорбляете моего покойного отца, потому что он не может вам ответить, и мою мать, потому что она – женщина. Будь здесь ваш собственный отец, вы не осмелились бы и рта раскрыть.

Это был сильный удар. И нанес его Абрахаму двенадцатилетний мальчишка.

Чедвик поднялся из-за стола, всем своим видом показывая, что готов к порке. Но тут Абрахам наклонился вперед, сгреб мальца, подтащил его к себе и рывком задрал на нем рубаху.

– За дурака меня держите? – зловеще протянул он, рассматривая бледно-розовые, едва заметные следы на спине Чедвика. – Вот, значит, Норидж, как вы его наказываете! Придется и это взять в свои руки.

Он выволок Рыжего за ухо из столовой. Юнис уставилась на гувернантку, прижав ладонь к губам. И впилась зубами в собственный палец, когда из комнаты наверху раздался не вопль, как было раньше, а долгий мучительный стон.

* * *

С этого дня Абрахам окончательно стал собой. Казалось, избив Чедвика, он освободился от последних сковывавших его условностей. Мальчишка провел в постели три дня, а когда он встал, Абрахам избил его снова.

А потом снова.

И снова.

Он бил Чедвика розгой, бил тростью, бил кулаком; он бросал в него книгами и рассек ему лоб, швырнув в него чернильницу.

Наконец в их доме появился доктор Лэрд с призывом к милосердию.

– «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына, – отвечал ему Абрахам, гнусно ухмыляясь, – а кто любит, тот с детства наказывает его». Так говорится в Библии. Неужто вы не почитаете Библию, доктор Лэрд?

– Я предупреждаю вас как врач: вы доведете мальчика до могилы.

– «Наказывай сына своего, доколе есть надежда, и не возмущайся криком его»! – процитировал Абрахам.

– Однажды вам удалось избежать тюрьмы, – холодно сказал Лэрд. – Но второй раз этого не случится.

Тело Чедвика покрылось рубцами. Я провел две недели в отъезде, а когда вернулся, не узнал Рыжего. Он похудел, лицо его заострилось.

Однако Абрахам отнесся к угрозе доктора серьезно.

Когда Чедвик в очередной раз ответил ему дерзко, он не стал бить племянника. Вместо этого он потащил паренька наверх и на его глазах уничтожил деревянный ковчег вместе со всеми животными.

Абрахам был человек большой силы. Я не встречал мужчины, который в ярости был бы столь же необузданным, как мистер Пламер. Он буквально размолотил ковчег кулаками и заставил мальчика смотреть на это.

Тогда я впервые увидел, как Рыжий плачет. При дяде он крепился, но едва у него появилась возможность удрать, он прибежал ко мне и всхлипывал в углу. Только Обглодыш помог ему успокоиться. Мальчишка уткнулся в него, и постепенно рыдания стихли.

– Мы сделаем новый ковчег, – пообещал я тогда.

Мы сделали новый, лучше прежнего.

Абрахам разрушил и его.

Он уничтожал все, что попадалось ему на глаза. Я видал, как он вырвал с корнем розы, посаженные Юнис. Хватался за колючие плети, словно это была шелковая трава, и швырял в сторону. Ладони у него были в крови, но, казалось, Абрахаму это только в радость. Когда он толкнул конюха так, что тот ударился головой о стену, в доме появилась полиция. Но Абрахам откупился. Он снова стал осторожнее – но зато изобретательнее.

И вся его злоба сосредоточилась на Чедвике.

Он запирал мальчишку в темном чулане, уничтожал его игрушки и наконец выплеснул чернила на портрет его отца. Чедвик кинулся на него с кулаками, и Абрахам отходил его так, что тот неделю не вставал с постели. Однажды воскресным утром я встретил Юнис, направлявшуюся в церковь. Лицо у нее было закрыто густой вуалью.

Вы спросите, что здесь такого? Да не видал я прежде, чтобы Юнис носила вуаль, вот что. Шесть дней она выходила только в ней. Достаточный срок, чтобы сошел синяк на губе.

За каких-то два месяца Пламер-холл преобразился. Казалось, в нем обитает чудовище. Мне довелось повидать немало дурных людей, но такого, как Абрахам, я не встречал.

Что-то пожирало его изнутри. Его точила злоба, и он заливал ее бренди да виски, но от выпивки свирепел хуже прежнего. От плача сестры Абрахам только бесился, а вот когда научился доводить до слез Чедвика, это было ему как бальзам на рану. И все же даже пьяный он был осторожен. Видать, помнил предупреждение доктора.

Юнис тряслась, словно в лихорадке, и плакала. Заяви она в полиции, что Абрахам издевается над ними, может, его и призвали бы к ответу. Но уж точно после такого братец выставил бы ее. Он каждый день напоминал Юнис, что крыша над головой у нее имеется только по его милости.

– Мистер Хоган, за что Брок Пламер выгнал сына? – спросила как-то Норидж.

Я покосился на нее.

– Двадцать лет назад Абрахам избил до полусмерти жениха девушки, что ему приглянулась. Брок замял дело. Откупился от полиции и от семейства юноши. Но юный Пламер и до этого вытворял всякое, так что больше старый Брок терпеть не стал.

– Благодарю вас, мистер Хоган.

Вот и все, что она сказала. Я не мог толком понять ее. Пожалуй, она единственная во всем поместье сохраняла невозмутимость. Как только Чедвик приходил в себя после побоев дядюшки, гнала его заниматься. Другая пожалела бы мальчишку… А впрочем, гувернантка есть гувернантка. Ну да, она не истязала Чедвика так, как поначалу считал Абрахам. Но когда их обман раскрылся, она приняла его условия игры.

Вы спросите, что же она должна была сделать? Не знаю. Уволься она, Чедвику стало бы только хуже. Но в том, как невозмутимо шествовала она на прогулку каждое утро, мне виделось что-то противоестественное. Не должна женщина быть бессердечной.

Правда, слуги шептались, что как-то за обедом она пыталась урезонить Абрахама. Тот рассвирепел и заявил, что еще одно слово – и гувернантка вылетит без рекомендаций в ту же минуту. А мальчишке досталось еще сильнее.

После этого я начал подмечать, что Норидж все чаще уводит Рыжего заниматься то в холмы, то в поле… Как-то, прогуливаясь, я наткнулся на них возле реки. Мальчик кидал с берега камешки, гувернантка стояла в стороне.

Мы поздоровались и некоторое время молчали, глядя на него.

– Что же дальше, миссис Норидж? – не удержался я. – Что с нами будет?

Не знаю, что это на меня нашло. Мне вдруг почудилось, будто у нее есть ответы на все вопросы.

Никаких ответов у нее, ясное дело, не имелось. Она глянула на меня сверху вниз и ответила скучным голосом:

– Все в руках Господа, мистер Пламер.

Я взглянул на икры парнишки, черные от синяков, и отвернулся.

В те дни я впервые задумался о том, чтобы уехать. Абрахам был словно ядовитый источник, отравлявший все вокруг.

Но даже тогда я не догадывался, как далеко он способен зайти.

Видите ли, Абрахам Пламер не был глупцом. Да и в наблюдательности ему не откажешь. Один глаз у него был красным и выпученным от бешенства, но второй-то он держал прищуренным, чтобы ничего не упустить.

Он приглядывался, и подслушивал, и шатался повсюду, вынюхивая то, что могло ему пригодиться.

И в конце концов вынюхал.

В тот день мы жгли сухие ветки и траву. С утра было морозно, так что земля побелела. Но к полудню распогодилось, и тусклое солнце пробилось сквозь облака. Я запалил большой костер. Дым от него поднимался высоко в небо, а пахло так, как всегда пахнут костры холодными осенними днями – уютом и теплым ночлегом, а еще скорой зимой и промозглыми ветрами.

Чедвик сидел на моем крыльце, а у него на коленях устроился Обглодыш. Мальчуган гладил кота, а кот мурчал. Так испокон веков поступают коты и мальчишки.

Абрахам возник будто из ниоткуда. Я рта открыть не успел, как он схватил Обглодыша за шкирку и дернул вверх.

Чедвик закричал. Видно, он раньше меня понял, что сделает дядя. А я до последнего не верил. И только когда серый кот, извиваясь всем телом, взлетел в воздух, я догадался, наконец, что сейчас произойдет.

Если бы у Обглодыша был нормальный хвост, он мог бы вырулить. Но хвост ему погрызли собаки. Так что он приземлился туда, куда швырнул его Абрахам Пламер, – точнехонько на потрескивающие ветки в середину костра.

Огонь вспыхнул ярче. Меня оглушил отчаянный крик мальчика. А затем кот подпрыгнул, будто в каждой лапе у него было по пружине, перемахнул через огонь, приземлился на сухую траву и помчался что было духу в сторону леса. Шерсть у него опалилась, но и только.

– Зачем вы это сделали? – спросил я, не в силах сдержаться.

Абрахам даже не посмотрел на меня. Он провожал взглядом бегущего кота, и в глазах у него было разочарование.

Кот явился только к ночи. Я смазал ему ожоги гусиным жиром. Не скажу, чтобы от этого был какой-то прок. Обглодыш полночи слизывал жир, и с утра морда его блестела, а усы выглядели так, словно их навощили к кошачьему балу. Но чувствовал он себя неплохо.

Я усадил его перед собой и произнес речь.

– Шел бы ты отсюда, братец, – сказал я. – Коли Абрахам Пламер что-то задумал, так он доведет это до конца. Может, он и имеет что-то против тебя. Это мне неведомо. Но ты – любимец Рыжего. Смекаешь, к чему я клоню?

Кот спрыгнул с табуретки и потерся об мою ногу. А потом свернулся в углу и уснул. Я сидел посреди своей мастерской – дурак дураком – и обдумывал, не запихать ли его в мешок и не увезти ли куда подальше – да хоть к моей родне в Нортамберленд, – и остаться там.

Если бы можно было в этот мешок запихать и мальчишку, я бы не раздумывал. Но оставить Чедвика без его последней отдушины…

Знаю, я принял плохое решение. Может, понадеялся на ум этого кота. Он ведь не погиб уже дважды… Вдруг небеса сохранят его и в третий раз! Не зря говорят, что у кошек девять жизней.

Да, я сглупил.

На следующий день ко мне явилась Норидж и сообщила, что у них с Чедвиком новая забота. Они задумали строить ни больше ни меньше – кукольный домик!

Чертеж у нее уже был готов. Норидж взяла за основу Пламер-холл. Два этажа, по восемь комнат на каждом.

– Лестницу и мансарду мы решили не делать, – сообщила она.

Я ошарашенно уставился на нее. Видал я такие кукольные домики, когда бывал в Кентербери. Высотой с десятилетнего ребенка, а внутри комнаты, будто разрезанные пополам: малюсенькие комоды, кроватки, столы и стульчики – точь-в-точь как настоящие. На стенах поклеены обои, а кое-где даже висели картины: величиной с мой ноготь, не вру.

– Мы сделаем несложный домик, – успокоила меня Норидж. – Нам не нужны изыски. Могу я рассчитывать на вашу помощь?

Я отказался. Знал, чем все это закончится. Абрахам стер в порошок два ковчега с их обитателями – а я трудился неделю, вырезая их, – размолотил игрушечный поезд Чедвика и швырнул в огонь его солдатиков. На прошлой неделе я услыхал, как из усадьбы доносятся странные рыдающие звуки, – вот только это явно был не человек. Абрахам, напившись, разбил вдребезги фортепиано. Думаете, ему понадобился топор? Ошибаетесь. Хватило его собственных кулаков.

А теперь они задумали строить кукольный домик?

Однако Норидж гнула свое. Она-де считает, что использование моделей способствует развитию образного мышления.

– Думаете, мистеру Пламеру придется по нутру ваша затея? – перебил я на полуслове. Не было у меня сил терпеть эту заумную чушь. – Или у вас до того короткая память, что вы уже позабыли судьбу ковчегов?

– Люди меняются, мистер Хоган, – чопорно сообщила она.

Да уж, меняются. Из дрянного юнца вырос отпетый мерзавец. Над Юнис болтается призрак веревки, на которой она повесится после того, как сынишка испустит дух от побоев. А если этот призрак виден даже такому старому чурбану, как я, значит, нависает он близехонько от ее шеи.

Однако Норидж уболтала меня. «Мистер Чедвик будет очень рад… Его чрезвычайно увлекла эта идея…»

Я вспомнил, как Рыжий сидел на моем крыльце в обнимку с котом, и махнул рукой.

Работа над кукольным домиком меня захватила. В мастерской хватало обрезков досок, и мы подгоняли их по размерам. Собирать домик решено было на веранде. Норидж испросила у хозяина разрешения, все чин по чину, и Абрахам позволил.

Когда он впервые пришел посмотреть на нашу работу, я решил: тут-то всему и конец. Каркас был полностью готов, мы возвели даже крышу. Ну, думаю, сейчас Абрахам отведет душу.

Но он лишь осмотрел все, хмыкнул и удалился. Разило от него, как из помойной ямы.

Норидж настояла на том, чтобы укрепить основу нашей конструкции. Для этого она попросила сделать заднюю стенку двойной.

– Зачем вам две стенки? – спросил я.

– Все нужно делать на совесть, мистер Хоган.

– Двойная стенка?

Никак я не мог взять в толк, на кой ляд она переводит древесину. Сущая глупость, уж поверьте мне как плотнику. Норидж твердила, что так домик будет устойчивее. Мол, ей бы не хотелось, чтобы игрушку опрокинул ветер.

Что ж, я сделал, как она просила. Между стенами осталась пустота шириной с ладонь. Доступа снаружи к ней не было, потому что мы заколотили боковые проемы. Получилось нечто вроде тайника… Я чуть не брякнул это вслух – но прикусил язык.

Да, Норидж смастерила тайную комнату высотой в половину человеческого роста. Вы ни за что не догадались бы, что она там есть, если бы не взялись пристально рассматривать все сооружение. Конечно, глубина комнат не соответствовала общей ширине конструкции. Но мало кто обращает на такое внимание.

А уж когда они с Рыжим обставили комнаты!

Они разрисовали бумагу под цвет настоящих обоев и оклеили стены. За всякие шкафчики и кушетки отвечал я, а Чедвик наделал из глины крошечных ваз и засушил в них травинки. Мы обставляли одну комнату за другой. Кукольный дом оживал на глазах.

Юнис – и та увлеклась не на шутку. Помощи от нее не было, но она приходила по несколько раз на дню. «Волшебство, сущее волшебство!» – повторяла она. И глаза у нее сияли, как у маленькой девочки перед рождественской елкой.

Абрахам тоже заявлялся, смотрел молча и уходил. Я все ждал, когда же из него вылезет зверь. Но время шло, и ничего не происходило. Неужто Норидж была права? Сказать по правде, наш кукольный домик получился до того славным, что не знаю, у кого рука бы поднялась разрушить такое чудо. Я начал думать, что и Абрахаму он по душе.

Норидж вымазала клочок ваты серой краской и приклеила к трубе. С пяти шагов посмотреть – ну чисто дым поднимается! Кушетки и диваны они с Рыжим закрыли лоскутками. Я замечал, как Чедвик вздрагивает всякий раз, когда фигура дяди показывается в отдалении. Думаю, поначалу парнишка не верил, что мы сможем закончить свою работу.

Но наступил день, когда кукольный дом был готов. В нем были камин, библиотека с книгами и ванная комната. В игровой стояла доска и висела карта.

И вот тут будто черт толкнул меня под руку. Я вдруг понял, чего не хватает нашему творению.

Это не заняло у меня много времени. Я вырезал малюсенький ковчег и разместил на его палубе одну-единственную фигурку. Обычного кота. Он сидел, задрав голову вверх, словно ждал возвращения голубя, пока остальные спали.

Этот ковчег, копию разрушенного Абрахамом, я разместил в детской. Не настоящей, конечно. Той, что в кукольном домике.

И вся наша работа сразу обрела смысл. Как будто мы втроем смастерили жизнь, в которой ничего не было разрушено: никто не бил Рыжего, не бросал в огонь Обглодыша…

Коли вы скажете, что я старый болван, возражать не стану.

Очень уж мне было по душе то, что у нас получилось. Я даже подумал, не смастерить ли свой коттедж, чтобы поставить неподалеку от усадьбы. Можно даже вырезать старый вяз… Сарай, мастерская…

Я уже мысленно представлял, как покрываю лаком стены.

– Что это?

Я так и взвился в воздух. Абрахам, собственной персоной, стоял у меня за спиной и тыкал пальцем в игровую комнату.

– Я спрашиваю, что это?

– Где, мистер Пламер? – Я прекрасно понял, на что он показывает.

– Это, черт возьми!

– Игрушечный ковчег навроде того, что был у мистера Чедвика, сэр. Я решил, эта комнатка пустовата…

Абрахам уставился на меня и вдруг улыбнулся.

– Ты прав, старина! Совершенно прав! – Он похлопал меня по спине. – Здесь и впрямь чего-то не хватало! Я и позабыл, что Чедвик привязался к этому коту. Молодец, Хоган.

– Благодарю вас, сэр…

Я вернулся в свой коттедж и до обеда успел отремонтировать два стула. Помнится, я даже напевал себе под нос. После долгой работы с мелкими деталями у меня ныла спина, глаза слезились… А все ж я был так доволен, будто сделал что-то значительное. Кукольный дом! Смех да и только.

Так я сидел в мастерской, посмеиваясь над самим собой. И только отложив работу, сообразил, что не вижу кота.

– Обглодыш! – позвал я.

Обычно-то он отсыпался в тепле.

– Эй, Обглодыш!

Тишина.

– Серый, ты где? – громко спросил я.

И тут грянул выстрел.

У меня внутри что-то оборвалось. Я бросился к окну.

В ста шагах от дома, широко расставив ноги, стоял Абрахам в охотничьем кепи. В руках его дымилось ружье. С вяза, в развилке которого любил лежать Обглодыш, сорвалась стая ворон и рассыпалась в воздухе.

Не судите меня строго за то, что мне понадобилось время, чтобы собраться с духом. Но оттягивать неизбежное глупо. Так что я встал, поднял ворот своей рубахи и вышел наружу, где гулял бесприютный ветер и тревожно кричали птицы.

Абрахам выглядел очень довольным.

– Эта дрянь душила фермерских кур, – сообщил он. – Закопай его где-нибудь.

Пнул мыском ботинка труп кота и пошел себе, напевая песенку.

Он славно поквитался со мной за игрушечный ковчег, наш мистер Абрахам. Я прислонился спиной к дереву, сунул руки в карманы и простоял так бог знает сколько. Ветер толкал меня, словно хотел расшевелить. Но я не двигался. У ног моих лежал Обглодыш, но я не смотрел на него.

Послышались шаги. Я хотел лишь одного: чтобы это не был Чедвик. Не должен мальчуган видеть того, что осталось от его любимца. Хотел сказать ему: «Мистер Чедвик, ступайте-ка домой», – но не мог произнести ни слова, и головы повернуть не мог, словно превратился в одну из собственных деревянных фигурок.

Это была Норидж. Видно, лицо мое сказало ей все, что она хотела знать, потому что она не задала ни одного вопроса. Присела на корточки над убитым котом. А я так и стоял, прислонившись спиной к вязу.

– Знаете, что любопытно, мистер Хоган?

Мне все-таки удалось повернуть к ней голову – до того я был поражен ее черствостью.

– И что же, миссис Норидж?

– Это не Обглодыш.

Мое одеревенение как рукой сняло.

– Что?! Какого черта вы мне тут…

– Это другое животное, – бесцеремонно перебила она. – Взгляните сами.

Я с изумлением уставился на труп кота. Боже правый! Это и впрямь был серый кот, вернее, кошка. Но мельче Обглодыша и не такая пушистая. А главное – ни одного ожога. Понятия не имею, откуда она взялась. Видно, ей приглянулось насиженное местечко в развилке старого дерева.

– А где же Обглодыш?

Норидж встала и посмотрела в сторону мастерской. Я проследил за ее взглядом.

Под скамейкой у двери виднелось что-то серое. Должно быть, кот забился туда, испугавшись выстрела. Я кинулся к нему – и точно: это был Обглодыш, целый и невредимый. Я загнал его в мастерскую и хлопнул подряд три стопки рома из запасов старого привратника.

В дверном проеме выросла долговязая фигура.

– Позвольте позаимствовать у вас мешок и лопату, – сказала Норидж.

Я повернулся к ней, не выпуская своего кота:

– Что вы такое задумали?

– Я всего лишь хочу похоронить это несчастное животное. – Она кивнула в сторону вяза.

– Побойтесь бога, миссис Норидж. Не женское это дело. Да и земля уже начала промерзать…

Взгляд у нее был такой, что я стушевался.

– Я сделаю это сама, мистер Хоган, – отрезала Норидж.

Ну, я не стал с ней спорить. Отыскал старый мешок и лопату, вручил ей.

– Не найдется ли у вас еще гвоздя? – поинтересовалась она.

– Чтобы у плотника не нашлось гвоздя? – Я невольно усмехнулся. – Какой вам понадобился?

– Любой. Хоть этот.

Она указала на груду в углу. Сверху лежала насквозь прогнившая доска. Еще месяц назад она была ступенькой в крыльце старика Гриндуэя. Я все собирался сжечь ее, да руки не доходили.

Сердце у меня до сих пор колотилось как бешеное. Не стал я задавать Норидж вопросов, а просто вытащил один из гвоздей и вручил ей.

– Благодарю вас, мистер Хоган.

* * *

В следующий раз Норидж постучалась в мою дверь только в конце недели. Все эти дни я носу не показывал из мастерской. Трудился в поте лица с утра до вечера. Обглодыш крутился возле меня и далеко не отходил. Чедвик не появлялся. Он знать не знал, что произошло у нас с его дядюшкой.

Меня страсть как тянуло посмотреть на наш кукольный дом. Все слуги перебывали там, приходили даже из соседних усадеб. Но я не хотел случайно встретиться с Абрахамом. Клянусь, охотнее провел бы день в компании дохлого быка, чем пять минут с хозяином Пламер-холла.

Норидж прислонила лопату к стене. Я коротко глянул и одобрительно кивнул: полотно было начищено до блеска.

– Все ли здоровы в доме? – осторожно спросил я.

– Благодарю вас, все благополучно. Вчера заглядывали Норбентриджи с племянницами. Мистер Чедвик показывал им кукольный дом. Юные леди остались довольны.

Вот оно что! Выходит, и кукольный дом невредим, и Рыжий избегал трепки, раз он в состоянии строить глазки соседским девчонкам.

– А как поживает хозяин?

– Мистер Пламер проводит много времени в библиотеке, – с невозмутимым видом ответила Норидж.

В библиотеке? Сомневаюсь, чтобы Абрахам читал книжки. Он присасывается к бутылке и сидит-потягивает свое пойло целыми вечерами, вот что он делает.

Я вышел проводить гувернантку. Она взглянула на чистое, без единого облачка бледно-голубое небо.

– Нынче вечером обещали грозу, мистер Хоган.

– В самом деле?

– Я слышала о дожде со снегом. Возможен также и град.

– Град? – с сомнением повторил я.

Дни и ночи стояли ясные, и по утрам в сухом чистом воздухе было видать далеко-далеко.

– Я бы на вашем месте не уходила далеко от дома, – закончила Норидж, по-прежнему внимательно изучая небеса.

Пожелала всего доброго и удалилась.

По совести говоря, я собирался хорошенько надраться вдвоем с Гриндуэем. Но что-то заставило меня передумать. Я заглянул к привратнику и сказал, что кости ноют перед грозой, так что сегодня я не смогу составить ему компанию.

– Грозой?! – завопил старикан. – Чтоб у тебя повылазило, Хоган! Какая еще гроза! Я сопьюсь по твоей милости. Пить одному – что протаптывать тропинку в ад! Ты толкаешь меня прямо в лапы дьявола.

Но я стоял на своем. Вернувшись домой, я запер двери, устроился возле камина и взял на колени кота. Под его мурлыканье и потрескивание огня я задремал.

Разбудил меня страшный грохот. За окном было темным-темно. Абрахам колошматил в дверь снаружи и орал:

– Открывай, Хоган! Открой, кому сказано!

Кот опрометью метнулся под стол.

– Что за нужда привела вас ко мне в ночи, мистер Пламер? – громко крикнул я.

В ответ он разразился страшной бранью. Я понял лишь одно: Абрахаму известно, что Обглодыш жив, и он хочет добраться до него.

– Я прикончу эту тварь! – хрипел Абрахам. – Ты поганый лжец, Хоган!

– Ступайте домой, мистер Пламер!

Казалось, от его удара бедный старый коттедж содрогнулся. Я почувствовал себя мышонком в коробке. Но дом, в котором жили три поколения плотников, не так-то легко развалить даже такому силачу, как Пламер. Я был спокоен за дверь. Но тут раздался звон разбитого стекла. Абрахам высадил окно и просунул внутрь голову. До чего же он был страшен! Изо рта у него летела слюна, глаза выпучились, точно у вареного карася.

– А ну открывай!

У меня поджилки тряслись. Но я придвинул стол к окну и водрузил перед багровой физиономией Абрахама свой ночной горшок. Глиняный, разрисованный цветочками. Мистеру Пламеру цветочки не пришлись по вкусу, если судить по тому, что он чуть не захлебнулся руганью. Зато теперь он не мог видеть комнату. Все, что было перед ним, – это облупленный бок ночной посудины.

Видите ли, он так разжирел, наш Абрахам, что не мог пролезть в окно. Кот шипел из-под стола, а голова Пламера изрыгала проклятия, покуда до него не дошло, что в дом он не попадет. Я боялся, что с него станется поджечь коттедж. Но он лишь обозвал меня напоследок и ушел.

Я заколотил окно досками. Сна у меня не было ни в одном глазу. Я сидел в кресле и прислушивался. Вернись Абрахам с ружьем – и мне конец. Он совсем обезумел, и я мог только гадать, что вывело его из себя. Издалека, от усадьбы донесся какой-то шум. И вдруг ночную тишину разорвал чудовищный рев.

У меня кровь застыла в жилах. Кот притих под столом – только глаза сверкают. Рев повторился, но уже тише. Затем с силой хлопнула дверь, и все стихло.

Я не из робкого десятка. Но не стыжусь признаться, что заснуть в ту ночь так и не смог. Сидел с топором в руках, пока не начало светать. Лишь тогда меня сморил сон. Я-то собирался скрыться из поместья с первыми лучами солнца, захватив лишь самое необходимое. Но когда я открыл глаза, солнце уже стояло высоко. Камин погас, и комнату выстудило, как зимой. Ежась от холода, я выбрался наружу – и увидел, что ко мне ковыляет мой старый дружок Гриндуэй.

От него-то я и узнал, что произошло накануне.

Тем вечером Абрахама словно подменили. Он мило болтал с Юнис и похвалил стряпню горничной, которая временно сменила уволившуюся кухарку. Абрахам, когда хотел, умел быть обаятельным. Даже Чедвик оттаял. Таковы дети: Абрахам чуть не загнал парнишку в могилу, но два добрых слова – и Рыжий готов был закопать топор войны.

Этого-то Абрахам и добивался. Лиса спихивает ежа в воду, чтобы тот развернулся. Тогда она сможет вцепиться в его беззащитное брюхо.

Когда бледная мордашка Чедвика слегка порозовела, Абрахам обернулся к нему с широкой улыбкой.

– Совсем забыл: помнишь того кота, который жил у Хогана? Я застрелил его на днях. Как он шмякнулся с ветки – любо-дорого посмотреть!

Чедвик окаменел.

Глядя на него, дядюшка осушил полный стакан бренди, удовлетворенно посмеиваясь.

Как вдруг раздался голос Норидж:

– Боюсь, вас ввели в заблуждение, сэр. Обглодыш жив и здоров. Я видела его только сегодня утром.

Абрахам так и подскочил.

– Вранье!

– Ваш меткий выстрел поразил серую кошку неизвестного происхождения, – продолжала Норидж. – Мистер Хоган помогал мне скрыть следы ее пребывания в Пламер-холле.

Это она, значит, о том, что я дал ей мешок и лопату. А о том, что она сама закапывала бедную тварь, – ни словечка!

Абрахам уставился на гувернантку так, словно хотел душу из нее высосать. А Норидж знай себе глядит на него с легким сочувствием: мол, сожалею, что так вышло. И добавляет:

– Вы совершили милосердный поступок, сэр. Это было тощее лишайное создание, которое и само испустило бы дух не сегодня-завтра. А что касается вашей ошибки, не зря говорят, что ночью все кошки серы. А впрочем, простите: вы же стреляли днем…

И тут мальчишка как прыснет! А за ним и Юнис. Бывает, что людей охватывает беспричинный смех. Он распространяется быстрее, чем огонь по сеновалу. Горничная зажала ладонью рот, но хихиканье вырвалось наружу, как мышиный писк. Она выскочила в коридор и захохотала в полный голос. За ней выбежала и вторая.

– Молчать!

Фальшивое добродушие слетело с Абрахама. Он смахнул рукой посуду. Тарелки с бокалами полетели на пол. Дзынь! Но Чедвика и Юнис было не остановить.

– Тощее… лишайное… создание… – выдавил Чедвик сквозь слезы смеха. – Аха-ха! Мистер Пламер – гроза кошек!

Ничем хорошим это не кончилось бы. Но тут снова встряла Норидж.

– Если вы не доверяете моим словам, вы можете спросить самого мистера Хогана. Он не посмеет вас обмануть.

Да, вот так она и поступила! Натравила этого зверя на меня. Абрахам выскочил из-за стола и как был, в домашней обуви кинулся к моему коттеджу. Ночью подморозило, но ему все было нипочем. О том, как я встретил его, вам уже известно. Но вы еще не знаете, что случилось потом.

Поняв, что до кота ему не добраться, Абрахам бросился обратно. Юнис с Чедвиком заперлись в спальне и забаррикадировали дверь. В жизни не поверю, что у Юнис хватило бы мозгов противостоять братцу. Не иначе, Норидж ее надоумила. Абрахам не преуспел и тут.

Тогда он сделал единственное, что ему оставалось.

Спустился вниз и обрушился на кукольный дом.

Он молотил по нему кулаками и рычал. Горничные плакали от страха, глядя из окна на его огромную фигуру, залитую лунным светом. Абрахам выкрикивал ругательства и клялся сломать мальчишке шею, как только доберется до него.

Щепа вонзилась ему в мясистую часть ладони. Она вошла так глубоко, что Абрахам заревел от боли. Это и был тот вопль, от которого вздрогнули все до единого в Пламер-холле. Абрахам вытащил щепу и отшвырнул в сторону. Но запал его схлынул. Постанывая от боли, словно в него попала пуля, он добрался до своей спальни, и тут бренди сделал свое дело: Абрахам уснул.

– Сегодня его еще не видали, – сказал Гриндуэй, озираясь. – Он храпит так, что дрожат стены. Не советовал бы я тебе дожидаться, пока он проснется.

Так я и намеревался поступить. Но услышав о том, что Абрахам сотворил с кукольным домиком, передумал. Вместо этого я пошел прямиком в полицейский участок и поведал инспектору, как Пламер ломился ко мне ночью. Рассказал и про выбитое окно, и про угрозы.

Потом вернулся в свой коттедж и стал ждать.

Юнис, схватив сына, умчалась к дальней родне. Останься она – возможно, все сложилось бы иначе. Но без нее Абрахам запил еще сильнее. Видать, ему уже тогда было нехорошо, раз он так и не явился ко мне – ни в первый день, ни во второй. А на третий к усадьбе подъехал кэб, и из него вышел доктор Лэрд.

Слуги шептались, что у Абрахама распухла рука. Потом стали говорить, что мистер Пламер отдает приказы так, что ни слова не разберешь. Его мучил то жар, то озноб. Доктор Лэрд теперь появлялся в усадьбе дважды в сутки, утром и вечером. На шестой день он приехал и остался на ночь. После этого вернулась и Юнис, которую срочно вызвали письмом.

А на восьмой Абрахам Пламер отдал богу душу.

Я был там и помогал выносить тело. Смерть обезобразила его черты. Зубы были оскалены, голова запрокинута, словно Абрахама терзала падучая. Даже в похоронном бюро не смогли придать ему приличный вид. В свой последний путь мистер Пламер отправился в таком виде, будто сплясал польку с самим дьяволом.

Но на похоронах я не был. Вместо этого я пришел на свалку, куда выбросили кукольный дом. Абрахам хорошо над ним потрудился. От маленьких кушеток, диванов и стульев осталось лишь деревянное крошево.

А вот задняя стенка уцелела. Из нее-то я и вытащил гвоздь. Он торчал ровнехонько посередине между крышей и полом. Его забили с таким расчетом, чтобы острие чуть-чуть не доставало до второй, фальшивой стены.

Я положил его в ладонь и рассмотрел. Здоровенный, ржавый, длиной с мой палец. От него исходил едва уловимый запах.

Ни один человек, вздумавший поиграть с нашим домом, не смог бы об него пораниться. Ни один.

Кроме того, кто попытался бы его разрушить.

Я рассматривал гвоздь, острие которого до половины было испачкано запекшейся кровью. Не щепа вонзилась в руку Абрахама, о нет. Спьяну он даже не понял, обо что поранился.

А затем перед моими глазами встал холодный осенний день и сухопарая женщина в черном пальто, говорящая: «Я сделаю это сама, мистер Хоган». Я снова увидел, как она идет к лесу, и в одной руке у нее лопата, а в другой – мешок.

Теперь я знал, что было у нее в кармане.

Длинный ржавый гвоздь. Много лет он торчал в гнилой доске. Норидж взяла его у меня и сохранила. И если я хоть что-то понимаю в людях, то прежде чем закопать кошку, подстреленную Абрахамом Пламером, Норидж тщательно извозила гвоздь в ее кишках и в земле. А потом заколотила его в заднюю стенку кукольного дома.

Ржавчина и трупный яд – вот что хранилось в тайной комнате.

Абрахаму был оставлен шанс. Если бы он не разнес вдребезги постройку, если бы не молотил по ней кулаками, как сумасшедший, то не напоролся бы на острие. Он сам определил свою участь. И даже тогда его судьба еще не была решена. Он мог промахнуться мимо гвоздя. Мог растоптать кукольный дом. Кожаным подметкам гвоздь не страшен.

Думаю, в некотором смысле Норидж положилась на провидение.

И оно оказалось на стороне Юнис и ее сына, а также безымянной кошки, дотянувшейся до своего убийцы из маленькой могилки в лесу.

Видите ли, провидение всегда играет за кошек.

Стоило мне подумать об этом, кто-то толкнул меня под локоть. Мой Обглодыш терся об меня серой головой.

– С этого дня можешь бегать где хочешь, – сказал я ему. – Но если принесешь хоть одну крысу, пеняй на себя.

Кот мяукнул и скрылся в сухой траве.

А я взял обломок доски, раскопал ямку, положил в нее гвоздь и засыпал землей. Когда я закончил, гвоздь был похоронен навсегда.

Вы спрашиваете – почему я это сделал? Почему не рассказал инспектору? Почему не поделился своей уверенностью в том, что послужило причиной смерти Абрахама Пламера?

Потому что, да простит меня Бог, я считаю себя хорошим человеком.

А вы никогда не знаете, на что способны хорошие люди.

Самые добрые сердца

Ах, как прелестна была мисс Верити Олденбрук! Ее голубые, как незабудки, глаза трогали ваше сердце с первой секунды.

И как несчастна, бедняжка! К тому времени, о котором пойдет речь, ее младшая сестра два года как покинула этот грешный мир. Софи было всего пятнадцать. Несчастный случай оборвал ее жизнь. С тех пор мисс Верити оплакивала сестру каждый день. Добавьте к этому, что девушка потеряла отца с матерью еще в детстве.

Редкие злопыхатели утверждали, будто траур ее затянулся. Но таких было немного. Верити пользовалась расположением жителей Эксберри.

Немалую роль в этом сыграла единственная родственница девушки, достопочтенная Патриция Олденбрук. С прискорбием вынуждены признать, что сам Атилла, будь он связан с миссис Олденбрук кровными узами, вызывал бы у добрых горожан желание оказать ему любую помощь. Достопочтенная Патриция была стара, толста, одышлива, гневлива и упряма. Она без колебаний отказала трем претендентам на руку мисс Верити. Каждый раз находились убедительные предлоги. В Эксберри постепенно уверились, что старуха не отпустит бедняжку. А ведь большая удача для девушки без наследства найти себе мужа!

Однако даже у миссис Олденбрук не нашлось возражений, когда к ее племяннице посватался сам Элиот Флетчер.

Мистер Флетчер был джентльмен. Не слишком богат, но своим поместьем он управлял грамотно. Можно было предположить, что его отпрыскам достанется хорошее наследство. Он не женился до тридцати двух лет, поскольку искал подходящую девушку, которой отдаст свое сердце. Так он сообщил старухе Олденбрук, и та растаяла от его обходительности и манер.

Не вызывало сомнений, что мистер Флетчер без ума от Верити. Он был не первый мужчина, потерявший голову от ее голубых глаз и нежного заплаканного личика – ибо, как мы уже сказали, мисс Верити довелось пролить немало слез за свою жизнь.

На свадьбе девушка улыбалась так робко, словно не верила своему счастью.

– О, если бы Софи могла меня видеть, – шепнула она своему мужу после обручения.

Элиот ласково улыбнулся ей:

– Не хочу показаться в твоих глазах глупцом, но я почти уверен, что ощутил ее присутствие в церкви.

– Ах, и я! – с большим чувством сказала новоиспеченная миссис Флетчер.

У Верити были слабые нервы; частенько в разгар беззаботного солнечного дня она принималась лить слезы, оплакивая то сестру, то безвременно ушедших родителей, а иногда всех сразу. Элиот вел себя безукоризненно. Ни разу он не упрекнул свою молодую жену в плаксивости. Ни разу не прорвалось в нем раздражение. Он обнимал ее, шептал на ухо слова утешения. Как-то раз Олденбрук обвинила его в том, что он потакает капризам Верити.

– Вы должны быть с ней построже, Элиот, – требовательно сказала Патриция.

– Каждый проживает свое горе как может, – спокойно ответил Флетчер. – Я пройду этот путь с моей любимой женой рука об руку, пока она не исцелится.

Усадьбой по соседству с Флетчерами владели супруги Гроу. Герберт Гроу в описываемое время находился в Индии, а его жена Реджина год назад вернулась домой с семилетним сыном по имени Финли. Это был худенький светловолосый мальчик с тонкой, как у цыпленка, шейкой и любопытными блестящими глазами.

Сначала Реджина наносила визиты вежливости соседям раз в неделю. Затем ее все чаще стали видеть прогуливающейся по окрестностям в компании Верити. И наконец отношения их превратились в прочную дружбу.

Вместе они навещали тетушку Патрицию; вместе играли с Финли. Верити привязалась к милому болезненному мальчику. Месяц шел за месяцем, и Верити расцветала на глазах. Приступы неудержимых рыданий случались у нее все реже. Она научилась громко смеяться и даже позволяла себе одно-два бранных словечка, когда в игре с Реджиной мяч отлетал не туда.

Теперь, упоминая ее имя, жители Эксберри все реже добавляли эпитет «бедная». Из «бедняжки Верити» она неуклонно превращалась в «нашу прелестную миссис Флетчер».

Как вдруг тетушка Патриция захворала. Впервые она почувствовала себя плохо поздней осенью, после очередного визита племянницы. Ее недомогание доктор Лэрд объяснил тривиальным обжорством. Верити принесла с собой большую коробку пирожных, и ни одно из них не дожило до утра.

– В вашем возрасте нельзя злоупотреблять сладостями, – строго выговаривал доктор своей пациентке, стонавшей на постели под балдахином.

Через несколько дней Патриции стало лучше. Верити навещала ее каждое утро и выводила тетушку на прогулку. Но ближе к Рождеству старуха вновь слегла. Не помогли ни манипуляции доктора Лэрда, ни вмешательство его коллеги Кристофера Хэддока.

В середине января Патриция Олденбрук скончалась.

Три месяца Верити почти не выходила из дома. Изредка ее видели на тропинках возле поместья Флетчеров: хрупкая фигурка в траурном платье.

Все проходит, утихает и горе. К лету Реджина и Верити снова предпринимали вылазки вдвоем или вместе с Финли по окрестностям Эксберри. Однако к тому времени Финли обзавелся гувернанткой, которая много гуляла со своим подопечным.

– Честное слово, я ревную мальчугана, – сказала однажды Верити подруге, смеясь. – Еще недавно Финли не отлипал от меня. И что же? Как изменчивы детские привязанности!

– Неправда, Фин по-прежнему тебя обожает, – возразила Реджина. – Норидж с ним строга, а ты его балуешь, – кого же, по-твоему, он предпочтет?

– И все же сейчас он с ней, а не с нами.

– У них занятие. Между прочим, Фин уже сносно болтает по-немецки. Если, конечно, они с Норидж меня не дурачат: я ни слова не знаю на этом ужасном языке. Они могут нести любую тарабарщину.

Возвратившись домой, Верити позвала кухарку.

– Молли, завтра я иду к Реджине. Испеките печенье с тмином. Я сама его упакую. Надо вновь завоевывать привязанность Финли подкупами!

Она рассмеялась и ушла.

Позже, вспоминая об этом в кругу приятельниц, Молли сказала, понизив голос:

– А смех-то у нее был недобрый! У меня даже мурашки по коже побежали.

Быстрее ветра пять женщин разнесли по городу, что, приказывая кухарке приготовить лакомство, Верити Флетчер зловеще расхохоталась. Семена сплетни были посеяны.

Два дня спустя Финли вышел к завтраку бледный и страдальчески взглянул на мать.

– Мама, здесь болит, – хрипло сказал он, держась за живот.

Ребенка уложили в постель, вызвали доктора. Стивен Лэрд, пользовавший семейство Гроу, попросил рассказать, что мальчик ел накануне, и хмуро сообщил, что подозревает отравление.

Невозможно достоверно установить, какими путями Эксберри пришел к убеждению о причастности Верити Флетчер к смерти тетушки и отравлению ребенка. Флюгер обожания повернулся на сто восемьдесят градусов, и те же люди, что наперебой восхищались Верити, вслух заговорили о ее злодействе.

– Она лишь притворялась невинной, – твердила портниха. – Опустит очи долу и притворно всхлипывает. Но я всегда чувствовала фальшь!

– Все эти слезы – ложь, чтобы заманить мужчин! – вторила ей миссис Олсопп. – Она испорченная до мозга костей. Вспомните, как погибла ее сестра!

В этом месте она делала многозначительную паузу. И в самом деле: две сестры отправились летним утром на реку, а вернулась только одна. Была ли случайностью гибель юной Софи?

– Задумайтесь! – призывала миссис Олсопп.

И люди задумывались.

Вот какая цепочка событий привела к тому, что однажды в дверь миссис Норидж постучал Элиот Флетчер.

– Позвольте предложить вам чаю, сэр?

– Благодарю вас, с удовольствием.

Эмма Норидж заваривала чай под аккомпанемент пальцев, выстукивающих на столешнице что-то быстрое и сумбурное. Ее гость был чрезвычайно возбужден. Гувернантка достала печенье, разлила напиток. Элиот потянулся за молочником, но на полпути взмахнул рукой.

– Мне нужна ваша помощь, – без обиняков сказал он. – Это невозможно, я не знаю, что делать!

Гувернантка не одобряла нарушения негласного этикета, предписывавшего хотя бы несколько минут уделить светской беседе, прежде чем переходить к делу. С другой стороны, она ценила, когда ей экономили время. Так что Эмма отставила чашку и спросила:

– Чем я могу быть вам полезна, мистер Флетчер?

– Мою жену… – Голос его дрогнул. – Верити вот-вот обвинят в убийстве. Я знаю, вы способны этому помешать. Я много слышал о вас, миссис Норидж, я наводил справки – да-да, простите за откровенность, но за несколько лет, что вы живете в Эксберри, у вас сложилась определенная репутация. Вы разоблачили мошенницу, которая втерлась в доверие семьи Кендел. Вы спасли Кэти Эванс от смерти…

– Моего участия в спасении миссис Эванс немного.

– Вы помогли Барри Гринвичу отыскать потерянные драгоценности его жены, – настойчиво продолжал Флетчер. – Вам доверял Джек Эванс, а он был человек скрытный. Миссис Норидж, на Верити надвигается беда. Три дня назад инспектор Джервис получил разрешение на эксгумацию тела Патриции Олденбрук. Вчера гроб с ее телом достали из могилы.

Миссис Норидж подняла брови.

– Да-да! – волнуясь, подтвердил Флетчер и непроизвольно понизил голос. – Это произошло рано утром, на рассвете. Держалось в большой тайне, чтобы не будоражить горожан. Я знаю, что доктор Хэддок уже провел предварительные исследования. В теле миссис Олденбрук обнаружен мышьяк.

Он стиснул пальцы так, что они побелели.

– Миссис Норидж, в убийстве обвинят Верити. Все к этому идет. Весь город судачит о том, что она утопила сестру, отравила тетушку, а возможно, и поспособствовала смерти родителей. Верити было всего двенадцать, когда они умерли. Их унесла болезнь… Но кого это заботит! А теперь еще сынишка Реджины захворал!

– Вчера вечером Финли чувствовал себя лучше, – заметила миссис Норидж.

– Я уже не знаю, откуда ожидать удара. Верити невиновна, клянусь вам. Она – ангел во плоти. Лучшая из женщин, которых я когда-либо встречал. Но Джервис – неутомимый болван! Он добьется ее осуждения. Она постоянно заходила к тетушке, когда та болела!

– Этого недостаточно для обвинения, – заметила миссис Норидж.

– Если на то пошло, Патрицию навещал и я, и Реджина Гроу, и ее соседка, как ее… Петула Бартон. Не представляю, зачем кому-то понадобилось травить миссис Олденбрук. Но это точно сделала не Верити.

– Сколько лет вы женаты, мистер Флетчер? – спросила Эмма.

– Три года. Достаточно, чтобы узнать человека.

Миссис Норидж в этом сомневалась. Она встречала мистера Флетчера с его супругой в доме Реджины Гроу.

Элиот Флетчер был высокий плечистый мужчина с вьющимися каштановыми волосами и большими карими глазами; влюбленный взгляд их по большей части был устремлен на жену. Мужественный и привлекательный, Элиот был предметом воздыханий многих девиц. Кое-кто из них затаил досаду на Верити с тех самых пор, как она пошла к алтарю рука об руку с одним из самых завидных холостяков Эксберри.

Он не был ни груб, ни жесток. Напротив: его упрекали в чувствительности, больше подобающей женщине, нежели мужчине. Не раз глаза Флетчера увлажнялись при звуках фортепиано, на котором Верити с Реджиной музицировали в четыре руки. Его трогали проникновенные рассказы Реджины о бедственном положении низших каст в Индии. Слушая душераздирающие подробности, Элиот то и дело просил разрешения отлучиться, чтобы выкурить сигару, а в действительности тайком вытереть слезы. Возвращался он с бесстрастным выражением, которое могло обмануть разве что Финли.

Теперь, надеюсь, читатель понимает, сколь пылко человек с подобным характером опекал свою жену. Кто мог бы его винить! Бледное опечаленное личико Верити у многих вызывало побуждение утешить ее. Миссис Норидж недолюбливала страдалиц, однако Верити в своей веселой ипостаси и впрямь была очень мила. К тому же она привязалась к Финли.

– Миссис Норидж, моя жена невиновна, – повторил Флетчер. – Но если на нее обрушатся с обвинениями, она не устоит. Верити потеряла всех близких и вот-вот может потерять свободу. Я щедро заплачу вам. Только найдите настоящего убийцу Патриции Олденбрук.

Оставшись одна, миссис Норидж села в кресло у окна и допила остывший чай.

Элиот определенно что-то недоговаривал. Был ли он сам так уверен в невиновности Верити, как клялся? Эмма вспомнила его жену.

Прелестна, робка, склонна к черной меланхолии. Удачно вышла замуж, не менее удачно обрела подругу. Реджина Гроу печется о своей наперснице больше, чем о сыне. Миссис Норидж замечала, что в те периоды, когда меланхолия Верити отступала, ее печальное очарование несколько рассеивалось. Потерянное эльфийское дитя превращалось в обычную молодую женщину, милую, но и только.

Верити была стеснительна и молчалива. Любила читать. Никогда в жизни, насколько было известно миссис Норидж, не возразила тетке. Серьезно ли притесняла Патриция свою племянницу? Как глубока была обида Верити?

Гувернантка надела легкое пальто, шляпку и спустилась на Бэрри-роуд.

До дома, где жила Петула Бартон, она дошла пешком. Ее высокая сухопарая фигура привлекала внимание, но Эмма не замечала – или делала вид, что не замечает – любопытствующих взглядов.

Миссис Бартон сидела на низкой скамеечке перед клумбой гортензий и выдергивала сорняки. Покойный муж оставил ей неплохое наследство. Петула могла позволить себе нанять садовника. Однако предпочитала расправляться с сорняками сама.

– Здравствуйте, миссис Бартон, – сказала Эмма.

Петула выпрямилась.

Это была женщина лет шестидесяти пяти, полноватая и неулыбчивая. Крупные седые кудри обрамляли загорелое лицо. В Эксберри она слыла чудачкой. Петула редко посещала церковь, однако любила во весь голос распевать церковные гимны в своем доме. Несколько раз, к негодованию соседей, она появлялась в саду, одетая в штаны и сюртук покойного супруга. «Ее могли видеть дети!» – возмущалась Джоанна Стерлинг, женщина безупречная во всех отношениях и чрезвычайно оберегавшая нравственность детей (будучи бездетной – что, возможно, несколько объясняет ее энтузиазм). Определенно, Петула Бартон была из тех людей, которые твердо знают, чего хотят, и не позволяют обществу вмешиваться в их дела.

– Меня зовут миссис Норидж, – представилась Эмма. – Я – гувернантка мистера Финли Гроу.

– Слышала, бедняге нездоровится, – заметила Петула, подойдя к ограде.

– Именно об этом, с вашего позволения, я и хотела поговорить.

Некоторое время Петула, не говоря ни слова, рассматривала гувернантку. Наконец она распахнула калитку и сделала приглашающий жест.

Эмму провели не в дом, а на задний двор, где был обустроен тенистый уголок под лианами винограда: стол из чурбака, два старых стула. Вместо того чтобы позвать служанку, миссис Бартон сама приготовила чай и принесла на подносе. Посуда тоже не отличалась изысканностью.

– Вам известно, что старуху Олденбрук отравили, – утвердительно сказала Петула. – Вы знаете о мышьяке.

Миссис Норидж не стала кривить душой:

– Мне сообщили об этом час назад.

– Значит, в городе обо всем прознают к вечеру. Самое позднее – к завтрашнему утру. Вот тогда-то и поднимется буря! Что ж, не завидую Верити.

– Ее супруг очень встревожен направлением, которое примет расследование. – Эмма отпила чай и поставила чашку на блюдце. – Он убежден, что Верити выставят виновной. Она унаследовала за тетушкой немного, но, кроме нее, других выгодоприобретателей не наблюдается. Если только миссис Олденбрук не имела врагов…

– Да как же не иметь! – перебила хозяйка. – Характер у нее был склочный. К тому же она привыкла, что у нее все под пятой. Но мы с ней жили мирно, хотя и между нами иной раз пробегала кошка. Патриция частенько ссорилась с Джоанной Стерлинг, которая, скажем прямо, такая дура, что взбесит даже святого Петра, случись ей оказаться у райских ворот. Но чтобы травить соседку мышьяком – не думаю, что Джоанна на это способна.

– А как миссис Олденбрук обходилась с Верити? – спросила Эмма.

– Дай ей волю – затискала бы племянницу, как дети тискают самого славного щеночка в помете. Само собой, она изводила Верити без всякой меры. Но та – из кротких смиренных душ. Все сносила! А дала бы хоть раз тетушке отпор, это пошло бы на пользу и той, и другой.

Петула долила себе чай, откинулась на спинку стула и вытянула ноги – поза, за которую Джоанна Стерлинг, безусловно, осудила бы любую женщину.

– Отчего миссис Олденбрук согласилась на брак Верити с Элиотом Флетчером, как вы полагаете? – спросила Эмма. – Предыдущим женихам она отказала. Чем мистер Флетчер покорил ее?

– Уж точно не красотой, – фыркнула Петула. – Хотя не скажу, что от его лица с души воротит, – скорее, наоборот. Патриция навела справки и кое-что разузнала. Сколько приносит его поместье, не затесались ли в истории внебрачные дети – все это она выяснила без труда. Но подкупила ее не честность Флетчера, а его отношение к животным. Он заботится об увечных псах и котах. Им достается столько внимания, словно они чемпионы породы. Патриция рассказывала, что зашла к Флетчеру во время его отсутствия, будто случайно. И своими глазами, пока служанка бегала за водой, увидела окривевшую бесхвостую псину – страхолюдину, каких поискать! Я размышляла, не жалеет ли Элиот свою женушку так же, как бездомную лишайную кошку, – произнесла вслух Петула то, что Эмма благоразумно оставила при себе. – Но Верити – красотка. На красоту мужчины ох как падки! Потому-то я и не пользовалась у них успехом. – Она хрипло засмеялась. – Как бы там ни было, Верити повезло. Они с мужем заходили к Патриции в гости, а я потихоньку наблюдала за ними – ну, как делают все старухи. Вам ли не знать!

Миссис Норидж, не считавшая себя старухой, пропустила этот выпад мимо ушей.

– Элиот умел утихомирить Патрицию, – продолжала Петула. – Он не был с ней груб, но она отступала. Сомневаюсь, чтобы Верити могла в присутствии мужа что-то ей подсыпать.

– Верити приходила к миссис Олденбрук одна? – спросила Эмма.

– Случалось. Но чаще она брала с собой за компанию эту свирепую дамочку, Реджину Гроу. Раз вы работаете у Гроу, знаете все о характере хозяйки и без меня. Вот у кого суровый нрав! Чисто амазонка! Пару раз я застала их ссоры с Патрицией.

– Реджина Гроу ссорилась с миссис Олденбрук? – уточнила Эмма.

– Еще как! Не спускала старой бестолочи ни единого замечания в адрес Верити. Патриция ведь обращалась с этой плаксой так же, как и до ее замужества. То брякнет, что она похожа на моль. То огреет по спине: мол, не сутулься, как коровница. А то возьмется высмеивать. Тут-то миссис Гроу вступала в бой! Язвительности ей не занимать, а старуху Олденбрук она не боялась ни капли. Однажды я подслушала, как Верити, оставшись с Реджиной наедине, блеет – чисто ягненочек: мол, не стоит огорчать дорогую Патрицию. А та ей в ответ, что никому не позволит унижать подругу в ее присутствии. Так они и цапались перед Верити, а та, бедняжка, не знала, куда деваться.

– И все же миссис Олденбрук не запрещала миссис Гроу посещать свой дом, – заметила миссис Норидж.

Петула произнесла «кхе-кхе» таким многозначительным тоном, что это потребовало от Эммы ответной реплики.

– Судя по всему, миссис Бартон, человека осведомленнее вас мне не найти.

– Что верно, то верно, – согласилась Петула с довольным видом. – Но расскажу я вам не потому, что вы подкупили меня комплиментами, а потому что слышала о вас немало хорошего. Незадолго до смерти Патриция узнала об амазонке такое, что запретила Верити приводить Реджину к ней. Между прочим, это касалось вашего подопечного.

– Финли? – удивилась Эмма.

– Патриция прознала, что миссис Гроу подвергла сына серьезной опасности.

Петула вновь отпила чай с таким видом, словно объяснение было исчерпывающим. Гувернантка нахмурилась. Быть может, Реджина Гроу не часто награждала сына объятиями или нежным материнским поцелуем. Но она заботилась о нем. Когда в Индии Финли начал болеть, Реджина вернулась с ним в Англию, оставив мужа. Впрочем, нельзя исключать, что это было сделано по настоянию супруга.

Эмма строго следовала правилу не обсуждать своих нанимателей с посторонними людьми. Она оказалась в двусмысленном положении. Все взвесив, гувернантка решила, что поищет другой источник сведений.

– Кому, кроме Верити, была выгодна смерть миссис Олденбрук?

– Напрямую – никому, – отозвалась Петула. – Но вы же знаете этот городишко. Здесь не обязательно рассчитывать на наследство, чтобы подсыпать человеку в кофе щепотку-другую мышьяка.

Миссис Бартон произнесла это с невозмутимым видом, внутренне потешаясь над гувернанткой. Однако миссис Норидж не улыбнулась даже из вежливости. Слова об опасности не выходили у нее из головы.

* * *

Обыкновенно свой выходной – каждое третье воскресенье месяца – миссис Норидж проводила на Бэрри-роуд, где ее и застал Элиот Флетчер. Со временем (а также с ростом стоимости ее услуг) она пришла к решению всегда оставлять за собой собственный угол. Эмма без труда обживалась в чужих домах, однако продолжала платить владельцу дома на Бэрри-роуд за уютную комнату со спальней, из окна которой была видна река.

Но в это воскресенье гувернантка вернулась в поместье Гроу.

Мальчика Реджина увела в гости. Эмма отыскала горничную Реджины, Харлоу: та смешивала для хозяйки зубной порошок. Две унции угля, одна унция высушенной коры хинного дерева, две унции измельченного мела и пятнадцать капель лаванды. Когда миссис Норидж вошла, Харлоу с выражением страдания на лице растирала эту смесь, чтобы затем переложить в фарфоровую баночку.

Харлоу было около пятидесяти. Она с двенадцати лет работала на семейство Гроу. Человек, назвавший ее сообразительной, погрешил бы против истины. Но Харлоу была истово предана своим хозяевам. Она еще помнила старых Гроу, отца и мать ее ненаглядного Герберта. Ах, зачем мистер Герберт уехал в Индию! Как хорошо было бы ему в родном поместье!

После смерти старых Гроу ее обожание переключилось на Финли. Когда мальчик заболевал, Харлоу теряла покой. Она бродила по коридорам, как привидение, и стонала. Реджину она недолюбливала, и именно поэтому относилась к уходу за ее вещами с особой тщательностью.

– Я искала миссис Гроу, – сообщила гувернантка, не слишком искусно притворяясь: Харлоу никогда не умела отличать правду от лжи.

– Они у Смалкоттов. А мы вас раньше завтрашнего утра и не ждали, миссис Норидж.

Эмма принюхалась.

– Это бергамот? – спросила она. – Если я не ошибаюсь, миссис Гроу предпочитает лаванду.

Несколько мгновений Харлоу без выражения взирала на гувернантку. Затем резко склонилась над ступкой – ни дать ни взять собака, берущая след. Ноздри ее затрепетали.

– Бог ты мой, и впрямь бергамот! – ошеломленно выговорила она, вынырнув из ступки. – Да как же он сюда попал?

Пузырек эфирного масла с надписью «Бергамот» являлся достаточно красноречивым ответом. Но миссис Норидж решила не полагаться на него.

– Ах, любой бы мог ошибиться!

– Да и кому какая разница, чем изо рта пахнет, – проворчала горничная. – Лишь бы зубы не гнили, верно я говорю?

– Позвольте вам помочь. – Миссис Норидж отыскала в шкафчике пузырек с лавандой и заново смешала ингредиенты. – Раз мистера Финли взяли в гости, значит, он чувствовал себя хорошо?

– Только бледненький очень! Но нынче утром за завтраком попросил добавку. Хозяйка не сразу согласилась. Уж будто ей жалко холодной говядины! Приедет мистер Гроу, все ему расскажу!

Харлоу прикусила губу и испуганно взглянула на гувернантку. Но Эмма бесстрастно размалывала пестиком мел.

– Должно быть, мистер Гроу – справедливый человек, – заметила она.

– Из него мог бы выйти верховный судья! – с гордостью сказала Харлоу. – Из тех, что вправе судить саму королеву. Мистер Герберт блестяще учился, и человек он хороший.

– Полагаете, он был бы недоволен своей женой?

Мел хрустнул в ступке. Харлоу огляделась, словно их кто-то мог подслушать, и села на табурет.

– Я вам так скажу, – начала она, понизив голос. – Наш маленький Финли болеет не впервые. Вас здесь еще не было, когда он слег прошлой весной. Доктор прописал ему настойку и строго-настрого велел давать по часам. Так знаете, что сделала миссис Гроу? Спрятала всю бутылочку. Три недели спустя бутыль оставалась полной: ни глоточка не досталось из нее бедному мальчугану! Даже чайную ложечку лекарства она пожалела. Вместо этого только шпыняла его и гоняла, словно чужую козу в огороде. Сердце у меня кровью обливалось. Будь здесь мистер Герберт, такого не произошло бы.

Эмма тщательно отсчитала пятнадцать капель лаванды.

– Но Финли в конце концов поправился, – заметила она, перехватив поудобнее пестик.

– Да только не благодаря миссис Реджине, а разве что не вопреки, – тихо возразила Харлоу.

Миссис Норидж размяла все ингредиенты и принялась вымешивать получившуюся смесь. Из ступки сильно пахло лавандой. Харлоу сидела, низко опустив голову – то ли переживая за мальчика, то ли раскаиваясь в своей откровенности.

– Главное, что сейчас с мистером Финли все в порядке, – успокаивающим тоном сказала Эмма. – Но не заметили ли вы, миссис Харлоу, чего-нибудь странного перед тем, как он заболел?

– Странного? – недоумевающе переспросила горничная. На ее простодушном лице выразилось удивление.

– Быть может, он наелся диких ягод по моему недосмотру? – развила свою мысль гувернантка. – Или тайком хлебнул на кухне эля?

Харлоу надолго задумалась. Видно было, что процесс этот нелегок для нее. Она жевала губами и напряженно морщила лоб.

– Нет, ничего такого, – сказала она наконец. – Мисс Верити – ох, то есть миссис Флетчер – угостила его тминным печеньем накануне, вот у него живот и прихватило.

Эмма помнила, что печенье ел только Финли.

– Печенье пекла кухарка, – задумчиво проговорила она. – Миссис Флетчер здесь ни при чем…

– Ох, она до того прехорошенькая! И так любит нашего Финли! – На лице Харлоу отразился благоговейный восторг. – Знаю, всякое начали болтать про нее, но это клевета. Она его разве что на руках не носит!

– Чем еще угощала мальчика миссис Флетчер? – перебила Эмма.

Харлоу часто заморгала.

– Пирожными, – после долгого раздумья сказала она. – Целую коробку принесла. Мистер Финли, не будь дурак, готов был делиться печеньем. А коробку съел одним махом – я глазом не успела моргнуть, а она уже пустая.

– Когда это произошло?

Но тут Харлоу оказалась бессильна. Сколько ни морщила она лоб, все, что ей удалось вспомнить: «Кажись, я серебро начищала в тот день». Верити вручила коробку мальчику так быстро, что никто не заметил этого: ни Реджина, ни сама миссис Норидж.

«Это меняет дело, – подумала Эмма. – В печенье подсыпать мышьяк почти невозможно. Смешать яд с кремом в песочных корзинках куда проще. С этим может справиться кто угодно».

Харлоу, не переставая благодарить ее, переложила зубной порошок в фарфоровую баночку и ушла. Миссис Норидж вернулась в свою комнату. Но долго она там не пробыла.

Доктор Лэрд, лечивший Финли, был человеком знающим и при этом чрезвычайно высокомерным. Рассчитывать, что он будет откровенничать с гувернанткой, не стоило. Однако второй врач, практиковавший в этом районе Эксберри, был хорошо знаком миссис Норидж.

Вскоре гувернантка стояла перед особняком Кристофера Хэддока.

Кристофер, которому на днях исполнилось пятьдесят четыре, переехал в Эксберри двенадцать лет назад. Пейзажи родного Хэмпшира вызывали у него печальные воспоминания. Дети умерли в младенчестве, осиротел он рано, и после смерти жены у него не осталось сильных привязанностей. В миссис Норидж он обнаружил прекрасного собеседника. А Эмма оценила его вдумчивость и доброту. Хэддок не был сентиментален, но не приобрел и той язвительной циничности, которой славятся доктора в наше время.

– Миссис Норидж! – Он вышел из кабинета, широко улыбаясь. – Рад вас видеть. У меня как раз перерыв, не хотите ли прогуляться?

– Почту за честь составить вам компанию, мистер Хэддок.

Их излюбленный маршрут пролегал вдоль берега озера. Над безмятежной синей гладью мелькали птицы.

– Вы собирались поговорить со мной об эксгумации Патриции Олденбрук? – спросил доктор, проницательно поглядывая на нее.

– Скорее, о ее последствиях. Правда ли, что в теле найден мышьяк?

– Истинная правда. Но я, признаться, поражен! Не будет ли бестактностью с моей стороны спросить, какими путями эта новость так быстро долетела до вас?

Поразмыслив, Эмма решила, что не давала обещаний держать поступок Элиота в секрете.

– Мистер Флетчер явился сегодня ко мне после завтрака. От него я узнала и о результатах вскрытия и о том, что, вероятнее всего, в смерти миссис Олденбрук обвинят ее племянницу. Мистер Флетчер просил меня выяснить правду о случившемся.

Доктор остановился, опираясь на трость.

– Вы согласились на его предложение?

– Я сказала, что не могу ничего обещать, однако постараюсь в меру своих скромных сил выяснить, кто виновен в смерти Патриции Олденбрук. Значит, это было отравление?

– Боюсь, что так, – согласился доктор. – Лэрд провел зеркальную пробу Марша. Она показала мышьяк в волосах и ногтях. Он повторил ее дважды, на второй раз пригласив меня – для объективности, как он выразился. Лэрд позвал и Джервиса, хотя тот ни черта не понимает в химии. Инспектору объяснили, куда смотреть, и когда он увидел бляшки… Сынок шахтера, получив на Рождество игрушечный автомобиль, не был бы так счастлив, как наш дорогой инспектор. На этом деле он рассчитывает продвинуться по службе. Лэрд не проверил бляшки на реакцию с аммиачным раствором пероксида водорода, но за него это сделал я. Они растворились. Значит, мы имеем дело не с сурьмой, а с мышьяком. Если Джервис не поскупится на хорошего эксперта, у присяжных не будет сомнений, что старухе подсыпали отраву.

Они остановились под высоким раскидистым тополем. Ветер срывал листья с ветвей и ронял в воду, где сновали рыбки, неотличимые от листьев.

– Какой прекрасный день, – сказал Хэддок. – И как несправедливо, что мы обсуждаем не последнее эссе Де Куинси, а насильственную смерть.

– Несправедливого в этом не больше, чем в самой смерти, – возразила миссис Норидж.

– И все же я верю в неотвратимость времен, когда никто из живущих не станет убивать собрата – ни из корысти, ни из мести, – с долей сентиментальности проговорил доктор.

Вороны отозвались хриплым карканьем.

– Признаться, меня намного больше интересует, верите ли вы в виновность миссис Флетчер, – заметила Эмма.

– Ваше прямодушие иногда раздражает, вы знаете? – проворчал Хэддок. – Вместо того чтобы философствовать об отдаленном будущем, вы железной рукой придерживаете меня в настоящем. Я – врач и полагаюсь на доказательства, а не на веру. К тому же миссис Флетчер никогда не была моей пациенткой.

– Есть врачебная интуиция, – возразила гувернантка.

– Она не распространяется на способность прозревать убийцу силой мысли.

Некоторое время они шли молча. Затем доктор нехотя признался:

– Да, с Верити Флетчер что-то нечисто. Не сомневаюсь, вы тоже заметили, что как только в жизни Верити появлялся просвет, тут же некая сила отбрасывала ее назад, к страданиям и горю. Но такое случается и без всякого умысла. Вспомните Иова! А если вы спрашиваете меня как врача, то мир патологий в психиатрии не изучен. Мы словно дети, стоящие перед темным лесом, и лес этот полон тайн. Душевные расстройства многолики. Матери убивают своих детей, чтобы привлечь внимание. Мужчины выслеживают девиц, чтобы обнажиться перед ними и вызвать ужас. Есть люди, питающиеся чужой жалостью. Понемногу она становится для них так же необходима, как кровь для вампиров. Относится ли к ним Верити? На этот вопрос я не готов ответить. Простите, если ничем не смог вам помочь.

– Вы помогли, мистер Хэддок, – заверила гувернантка. – Скажите, не знаете ли вы о болезни, приключившейся с Финли около года назад? Его лечил доктор Лэрд. Быть может, он делился подробностями?

Хэддок нахмурился.

– Что-то припоминаю… Кажется, мальчик жаловался на слабость и боли в спине. Обычная проблема у детей его возраста. После лечения, назначенного Лэрдом, все прошло.

– Не могли бы вы выяснить, что именно прописал ему доктор Лэрд? – попросила гувернантка.

Хэддок удивился:

– Неужели это важно?

– Боюсь, что да.

– Что ж, постараюсь! Завтра вечером мы как раз обедаем с ним…

Он взглянул на миссис Норидж и рассмеялся:

– Ох и выразительное же у вас лицо в эту минуту! Я понял: вы не хотите ждать до завтра. Что ж, нынче же навещу этого самодовольного индюка.

– Благодарю вас, мистер Хэддок! – Гувернантка слегка поклонилась.

– Пустое! Но в обмен за эту услугу вы расскажете мне о результатах ваших изысканий.

* * *

Усадьба Гроу с первого взгляда казалась запущенной, почти дикой, но в этой заброшенности была своя прелесть. Кусты вдоль дорожки, усыпанной гравием, разрослись так, что затеняли проход. Тисовая изгородь воинственно щетинилась ветками. К возмущению садовника, Реджина запрещала подравнивать их, и урезонить природу он мог только в саду, где под его лязгающими ножницами падали в корзину атласные розовые бутоны.

Одновременно с миссис Норидж, подошедшей со стороны парка, к особняку подъехал кэб. Мохнатая лошадка зафыркала и игриво помахала головой. Из кэба вылезли Реджина Гроу и Финли.

Петула Бартон, назвав Реджину амазонкой, уловила в ее облике главное: силу и некоторую воинственность. Красота Реджины была ближе к Минерве, чем к Венере. Римский нос, высокий белый лоб, твердо сжатые губы. Было что-то противоестественное в том, что такая крупная, основательная женщина произвела на свет чахлое худосочное дитя. Казалось, это удивляет и саму Реджину. Гувернантка не раз замечала ее пристальный взгляд, устремленный на мальчика. Не редкость, когда матери смотрят на своих детей; однако во взгляде Реджины таилось нечто необычное.

– Миссис Норидж! – обрадованно воскликнул мальчик. – Мы были в гостях! Смотрите, что мне подарил мистер Смалкотт!

Гувернантке был предъявлен картонный солдатик в алом мундире.

– Этот драгун сможет отправиться с нами в плавание?

– Не вижу препятствий, – заверила гувернантка.

В игровой комнате хранился деревянный корабль, который бороздил океаны, – для чего Финли корпел над картой, попутно узнавая о континентах, островах и их обитателях. Миссис Норидж полагала, что лучше всего запоминается то, во что с упоением играют.

– Смалкотты утомительны, – устало бросила Реджина, поднимаясь по лестнице. Подол ее светло-лилового платья волочился по ступенькам. – Финли, ступай в свою комнату и переоденься. Через час к нам придут мистер и миссис Флетчер.

Мальчик убежал. Навстречу хозяйке заторопилась горничная, на ходу заправляя волосы под чепец.

– Харлоу, скажи кухарке, чтобы приготовила что-нибудь на скорую руку. У нас будут гости.

– Но миссис Гроу, слуг дома нет, – растерянно пробормотала Харлоу. – Вы же отпустили их на этот вечер.

– Значит, сделай это сама, – отрезала Реджина. – Ты в состоянии порезать ростбиф и выложить на блюдо бисквитный пирог.

Она быстро прошла в гостиную, шурша юбками. Подбородок гневно выпячен вперед, глаза мечут молнии – и даже у Харлоу хватило ума не задавать вопросов рассерженной хозяйке.

Эмма поднялась к себе, размышляя, от кого Реджина узнала о готовящемся обвинении. Она готова была прозакладывать любимую шляпку, что гнев миссис Гроу вызван именно этим. Общество шепчется, что Верити виновна в убийстве? Значит, Реджина пригласит ее в гости. «Стоять наперекор» – вот ее девиз.

Ужин был устроен камерный. Миссис Норидж помогала Харлоу накрывать на стол. Реджина кусала губы и выглядела нервозной.

– Мама! Мама! – ныл Финли, трогая ее за руку.

– Прекрати или будешь есть в своей комнате! – прикрикнула мать.

– О, прошу тебя, не делай этого! – Тихий мелодичный голос принадлежал Верити Флетчер.

Она вошла в гостиную, за ней Элиот – взъерошенный, с покрасневшими глазами. Финли с радостным возгласом подбежал к гостье.

– Не понимаю, отчего мы разрешаем ему сидеть за одним столом со взрослыми, – уже спокойнее сказала Реджина. – Это все твое пагубное влияние, дорогая. Здравствуй, Элиот.

Миссис Норидж показалось, что приветствие в адрес мистера Флетчера прозвучало суховато.

Верити обняла подругу. Она казалась совершенно безмятежной; на губах ее играла легкая полуулыбка.

– Как я рада быть здесь. – Она огляделась, словно запоминая обстановку комнаты. – Здравствуйте, миссис Норидж. Не наказываете ли вы моего любимца?

– Боюсь, такое случается, миссис Флетчер. Но Финли дает все меньше поводов.

Верити Флетчер выглядела бесподобно. Бледно-лавандовое платье подчеркивало голубизну ее глаз. Светлые волосы были зачесаны вверх, в них поблескивали шпильки с мелким жемчугом. Рядом с Элиотом и Реджиной она казалась совсем хрупкой.

Миссис Норидж находила любопытным тот факт, что субтильная Верити обрела друзей и защитников в людях, каждый из которых был вдвое крупнее ее.

Харлоу хлопотала вокруг стола. Реджина, Элиот и Верити завели беседу об Индии. Финли притих и слушал рассказы матери.

– Перед путешествием в Индию мы с Гербертом были в Китае. И там мне дали прекрасный совет, хоть и весьма приземленный, – сказала Реджина. – «Если хотите вязать, возьмите в Индию серебряные спицы».

– Но почему серебряные? – удивился Элиот.

– Все объясняется просто: металлические спицы ржавеют. Этот ужасный климат… Я так и не смогла привыкнуть к нему.

– В Индии я постоянно болел, – сообщил Финли тоном человека, который хвастается достижениями. – Все боялись, что я умру.

– Не говори глупостей, – нахмурилась Реджина.

– Этот ужасный климат! – Финли воспроизвел интонацию матери. – А здесь я хворал всего два раза!

Гувернантка поймала взгляд, которым обменялись Харлоу и Элиот. Это был взгляд людей, объединенных общим секретом.

Эмма насторожилась.

– А вы не были в Индии, миссис Норидж? – обернулся к ней Элиот.

– Мне довелось работать там около года, мистер Флетчер.

– Бог мой, да вы полны сюрпризов!

– Как и каждый из нас, осмелюсь заметить.

– Что вы имеете в виду? – неожиданно резко спросила Реджина.

– Я полагаю, миссис Гроу, что даже люди, которые кажутся предсказуемыми, способны на самые неожиданные поступки. Мы плохо знаем собственную натуру.

– Сюрпризы, сюрпризы… – Элиот оглядел стол и позвал горничную, стоявшую возле стены: – Есть ли у вас сюрприз для меня, Харлоу?

Та встрепенулась, по лицу расплылась улыбка:

– Как не быть, мистер Флетчер!

Она исчезла и вскоре вернулась с блюдом, источавшим сильный рыбный запах.

– Отыскала у кухарки в погребе. Вас дожидалось!

– Сардины? – удивился Финли, вытягивая шею.

– Я питаю к ним слабость, – объяснил Элиот. – Твоя мама знает об этом и держит для меня небольшой запас.

Он попробовал сардину и нахмурился. Казалось, ноздри его шевельнулись над блюдом.

– Что-то не так? – осведомилась Реджина.

– Все замечательно, – торопливо ответил Флетчер.

Миссис Гроу переключилась на его жену:

– Дорогая, ты почти ничего не съела. Хочешь бисквит?

– Благодарю, я сыта. – Верити пересела в кресло.

Что-то странное было в ее отрешенной улыбке и в том, как судорожно она прижимала к себе мальчика. Эта странность витала над всеми, собравшимися в гостиной дома Герберта Гроу. Каждый знал о расследовании, о том, что завтра к миссис Флетчер явится полицейский инспектор – и все же все делали вид, что ничего особенного не происходит. Элиот изо всех сил старался поддерживать разговор. Реджина кусала губы и притворялась заинтересованной. И только Верити выглядела спокойной, даже удовлетворенной.

Да, это был один из самых зловещих ужинов, на которых доводилось присутствовать миссис Норидж. Хотя любой, заглянувший тем вечером к Реджине Гроу, решил бы, что перед ним заурядная добрососедская встреча, сопровождаемая милой, ни к чему не обязывающей болтовней.

Эмма замечала, как старательно все участники ужина избегают любого упоминания Патриции Олденбрук. Однако напряжение не рассеивалось. Даже Финли то и дело встревоженно взглядывал на гувернантку.

– С вашего разрешения, выкурю сигару. – Элиот поднялся и вышел на веранду.

Блюдо с сардинами опустело, и Харлоу унесла его.

В отсутствие Флетчера беседа потекла живее.

– …твоя мама однажды защитила меня от нападения зловещей собаки, – рассказывала Верити мальчику, а тот слушал, округлив глаза. – Мы с ней прогуливались в сторону холмов, и вдруг, откуда ни возьмись, выскочил огромный пес. Бог мой, что это было за чудовище! Пасть оскалена, с нее свисают клочья пены…

– В жизни не слыхала подобного преувеличения, – с улыбкой заметила Реджина.

– Он несся прямо на меня! Я оцепенела и ждала только, когда он приблизится, чтобы перегрызть мне горло. Видит бог, мне хотелось, чтобы это случилось поскорее, – до того мне было страшно. И что ты думаешь? Твоя мама хладнокровно дождалась, пока собака окажется рядом, и раскрыла зонтик прямо перед ее мордой.

– Обыкновенный зонтик? – замерев, переспросил Финли.

– Самый обычный зонтик от дождя. Собака, завизжав, бросилась прочь, словно ее высекли кнутом. Какую же мораль ты извлечешь отсюда, мой дорогой?

– Я думаю, надо знать слабые места своих врагов, – решил мальчик. – Собака была труслива. Мама использовала это против нее.

Женщины засмеялись.

– Вообще-то я вела к тому, что хладнокровие и выдержка – твои верные помощники в любой ситуации, – сказала Верити.

Реджина насмешливо погладила сына по голове:

– У мальчиков мир всегда полон врагов, сколько бы лет им ни было.

– А у девочек – опасностей.

Дверь приоткрылась, и в гостиную шагнул Элиот.

С первого взгляда миссис Норидж поняла, что что-то не так. Он покачивался, на лбу у него блестели крупные капли пота. Элиот словно попал под дождь. Однако одежда его была сухой.

– Дорогой, что случилось? – испуганно спросила Верити, приподнимаясь с кресла.

Элиот слабо махнул рукой:

– Все в порядке. Всего лишь накатила дурнота. – Он вытащил из кармана платок и вытер испарину. Сделал шаг к креслу, но затем явственная гримаса исказила его лицо, и он сдавленно выговорил: – Простите, я вас ненадолго покину…

Элиот вышел, стараясь держаться прямо. Реджина и Верити переглянулись в нерешительности.

– Возможно, надо отвезти его к доктору…

– Дождемся, когда твой супруг вернется, – решила Реджина. – Надеюсь, доктор не понадобится.

Горничная, собиравшая посуду, уронила вилку. С громким бряцанием та ударилась о блюдо с пирогом и отлетела на пол. Женщины вздрогнули. Харлоу метнула в хозяйку негодующий взгляд и закусила губу.

– Что ты копаешься? – раздраженно спросила Реджина. – Поживее!

За то время, что мистер Флетчер отсутствовал, Финли успел оторвать голову картонному драгуну, разрыдаться и успокоиться. Наконец дверь распахнулась, и Элиот, слабо улыбаясь, показался на свет.

– Надеюсь, вы не слишком беспокоились…

– Как ты себя чувствуешь?

– Благодарю, мне намного лучше.

Остаток вечера прошел без происшествий. Около восьми Элиот взглянул на часы:

– Дорогая, нам пора! Прогуляемся пешком? Свежий воздух – лучшее лекарство от любых недомоганий.

Реджина с сыном вызвались проводить их.

– Миссис Норидж, вы составите нам компанию?

– С удовольствием, миссис Гроу.

Южный ветер усилился. Светлые сумерки опустились на Эксберри и окрестности, а в небе повис тонкий, как нитка, месяц. Короткий путь вел через поле, засеянное клевером. Над ним в облаках сладкого благоухания купались запоздавшие пчелы.

Финли бежал впереди и сбивал палкой головки цветов. Верити и Реджина следовали за ним, ведя неспешный разговор; отрывки их беседы долетали до Эммы и Элиота, которые из деликатности немного отстали. Впрочем, миссис Норидж понимала, что Элиоту не терпится поговорить с ней.

Так и получилось.

– Вы что-нибудь выяснили? – негромко спросил он. – Можете доказать, что Верити невиновна?

– Боюсь, вы ждете от меня слишком многого, мистер Флетчер. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы узнать правду. Но и вы должны быть со мной искренни.

– Ну разумеется! Я расскажу вам обо всем, что вы пожелаете знать.

– Что случилось за ужином? – спросила Эмма. – Вы плохо себя почувствовали?

Элиот замялся.

– Мне вдруг стало дурно, – наконец сознался он. – Я едва не потерял сознание. Быть может, слишком крепкая сигара…

Гувернантка перервала его:

– После того, как вы избавились от съеденных сардин, наступило облегчение?

Элиот поперхнулся.

– Бог мой, как вы прямолинейны. Что ж… Да. Да, я отправился прямиком в туалетную комнату, раз уж вам так хотелось это услышать. После десяти минут, проведенных там, мне стало легче. Хотя я до сих пор чувствую себя не вполне здоровым. Но вы, ей-богу, придаете случившемуся чрезмерное значение. Сардины были подпортившимися. С рыбой такое случается. А мой чувствительный организм… Впрочем, это низкая физиология, я не должен оскорблять ваш слух подробностями.

– А раньше у вас бывали подобные приступы?

Элиот задумался и даже остановился.

– Сейчас, когда вы спросили, я припомнил кое-что, – с некоторым удивлением проговорил он. – Иногда я действительно чувствовал недомогание после визита к Гроу. Кухарка Реджины не отличается кулинарными талантами.

– Благодарю вас… – Миссис Норидж споткнулась и, чтобы не упасть, вынуждена была ухватиться за руку мистера Флетчера.

Мимо них с негромким жужжанием пробежал мальчик, разведя в стороны руки. В другое время Реджина, несомненно, сделала бы ему замечание. Но она была увлечена беседой.

– Финли становится все больше похож на отца, – с улыбкой заметил Элиот.

Миссис Норидж не наблюдала сходства, если судить по многочисленным портретам мистера Гроу, но вслух сказала только, что не имеет чести быть знакомой с отцом Финли.

– Эта возможность вам в скором времени представится.

– В самом деле?

Он озадаченно взглянул на нее:

– Вам не рассказали? Герберт вскоре возвращается. По крайней мере, так он написал мне месяц назад.

– Вы хорошо его знаете? – спросила Эмма.

Даже в сумерках по голосу Элиота было слышно, что он улыбается.

– Мы знакомы с детства, как и с Реджиной. Герберт был невообразимым шалопаем. Я считался серьезным юношей, подающим надежды, а на Герберта его семья махнула рукой. И что же! К двадцати семи годам он вдруг кардинально переменился. Мы все, знавшие его, с трудом могли поверить, что с нами тот самый разгильдяй.

– С чем вы связываете эту перемену?

– С рождением сына, – без тени сомнения ответил Элиот. – Герберт обожает Финли. В Индии мальчику грозила нешуточная опасность, иначе он никогда не отослал бы его так далеко от себя. Я, признаться, не ожидал, что они с Реджиной появятся здесь.

– Радостно слышать, что у Финли любящий отец, – заметила гувернантка.

– О, вы оцените его доброту! Финли – самая сильная привязанность в жизни Герберта. Признаться, когда-то я полагал, что только женщины преображаются, познав счастье материнства. Но, наблюдая за своим другом, понял, что жестоко ошибался.

Усадьба Флетчеров была ярко освещена: в окнах пылал закат. Кроваво-красные всплески напоминали пожар, и Верити, бросив взгляд на дом, негромко вскрикнула. Элиот тотчас оказался рядом:

– Ну что ты, дорогая. Это всего лишь прощальный привет солнца. Не волнуйся.

Навстречу Элиоту из зарослей выскочила черная собака. Это была сильно изуродованная дворняга, припадавшая на переднюю лапу. Она ожесточенно виляла хвостом, выражая восторг. Элиот присел на корточки и потрепал ее за ухом.

– Роза, хорошая девочка, – ласково приговаривал он. – Умница моя! Кто о тебе позаботится, кроме меня!

Эмма заметила, что и Реджина, и Верити избегают смотреть на это несчастное существо. Увечье собаки было того рода, которое невольно вгоняет в оторопь; казалось чудом, что после своих травм она осталась жива, и ум невольно задавался вопросом, было ли это милостью божьей или же наказанием. Финли, не овладевший сполна искусством скрывать свои чувства, поморщился, одним глазом поглядывая на Розу.

– Ее нашли возле железной дороги, – добродушно сказал Элиот. – Боюсь, наша скромная обитель со временем превратится в приют для собак-инвалидов.

Все попрощались, и Реджина с сыном в сопровождении гувернантки двинулись обратно.

Мальчик быстро устал. Энергия его, бившая ключом, иссякла. Он шел, держась за руку гувернантки, и отчаянно зевал.

– Бог мой, какой тягостный вечер, – рассеянно сказала Реджина. – Из Элиота невыносимо скучный собеседник! Он вечно все портит.

– Надеюсь, когда вернется мистер Гроу, беседы станут разнообразнее, – ответила Эмма.

– Это случится нескоро.

– Вот как? Мне показалось, его возвращение – дело ближайшего времени.

– Простите?

– Такое впечатление у меня сложилось из беседы с мистером Флетчером. Что ж, верно, я что-то перепутала.

Реджина повернулась к гувернантке.

– Мистер Флетчер ошибся, – без выражения сказала она. – Финли, хватит спотыкаться. Следи за своими ногами.

* * *

Утро выдалось ясным и солнечным. Семейство Гроу только что закончило завтрак, и Финли, подбежав к окну, вскрикнул от радости:

– Мама, смотри! Верити с мистером Флетчером!

Действительно, затянутая в голубое тонкая фигурка Верити виднелась на аллее. На ее руку опирался Элиот, заметно прихрамывая. У ног его, припадая на переднюю лапу и до смешного похожая на своего хозяина, семенила вчерашняя собака.

Реджина оторвалась от утренней газеты:

– Отчего так рано? Не случилось ли что-нибудь?

Все посмотрели в окно, кроме гувернантки. Миссис Норидж наблюдала за горничными. Харлоу, помогавшая собирать грязную посуду, оцепенела. Несколько мгновений она стояла столбом. Затем лицо ее приобрело виноватое выражение, и Харлоу бочком протиснулась в дверь, не забрав ни одной грязной тарелки.

– Миссис Харлоу, одну секундочку, – окликнула миссис Норидж.

Горничная вернулась с видом побитой собаки.

– Я подумала: возможно, чай и яблочный пирог будут кстати? – обратилась Эмма к Реджине.

– Что ж… Да, пожалуй. Харлоу, распорядись на кухне и принеси чашки.

Супруги Флетчер появились с извинениями: они отправились на прогулку, но по дороге Элиот подвернул ногу.

– Мы решили, что лучше воспользоваться вашим гостеприимством, – призналась Верити.

– Разумеется! – Реджина обернулась к горничной. – Принесите лед, да побыстрее! Элиот, ты должен вытянуть ногу, чтобы она не опухла. Вот так… садись поудобнее…

– Чувствую себя ослом, – пробормотал Элиот. – На ровном месте!..

– Не глупи…

Вошла Харлоу, неся пышный яблочный пирог. Элиот вперил в нее взгляд. Харлоу, заметив его, вздрогнула и едва заметно покачала головой. Ни Реджина, ни Верити ничего не заметили.

– Миссис Норидж, вам передали записку, – запинаясь, сказала горничная. – Кажется, от доктора Хэддока.

Миссис Норидж развернула маленький белый прямоугольник и прочла всего три слова, выведенные четким почерком доктора.

– Мама, кто это там? – забеспокоился Финли, снова прилипший к окну.

Из кэба вылез инспектор Джервис в сопровождении дюжего констебля. Реджина вздрогнула и непроизвольно отшатнулась.

– Они не посмеют! – выдохнула она.

Элиот поднял голову:

– Что? Что там такое?

Его жена молчала. На мгновение ее большие голубые глаза встретились со взглядом миссис Норидж, и губы Верити тронула едва заметная улыбка.

– Мадам, там полиция, – доложила испуганная горничная.

В комнату вошел инспектор Джервис. Констебль остался снаружи, у дверей.

– Доброе утро! – зычно сказал инспектор. – Прошу прощения, миссис Гроу, что прерываю ваш завтрак, но у меня есть предписание об аресте миссис Верити Флетчер.

Реджина, похожая на разъяренную фурию, сделала шаг к нему.

– И вы осмелились явиться в мой дом? Чтобы увести отсюда мою лучшую подругу?

Коренастый усатый ирландец флегматично пожал плечами:

– Мы заехали к Флетчерам, но, как вы понимаете, никого не обнаружили. Что же было делать?

– Вы мерзавец!

– Я лишь выполняю свой долг, мэм.

– Верити никуда не пойдет! – Элиот Флетчер поднялся в полный рост и навис над невысоким инспектором. – Или я завалю ваше начальство жалобами, и вместо повышения вы добьетесь увольнения – совершенно заслуженного!

Инспектор недобро прищурился:

– Противодействие правосудию? А что касается ваших жалоб, вы – лицо заинтересованное!

– К тому же с подвернутой лодыжкой, – невозмутимо проговорила в пространство миссис Норидж.

После этого заявления, несколько выбивающегося из общей канвы спора, в гостиной на некоторое время стало тихо. Гувернантка обладала удивительной способностью произносить фразы так, словно они были ключом, отпиравшим таинственную дверь.

Джервис задергал левым усом и нехотя выговорил:

– Доброе утро, миссис Норидж.

– Здравствуйте, инспектор, – отозвалась гувернантка.

Будь на то воля Джервиса, он предпочел бы, чтобы Эмма Норидж не появлялась там, где он ведет расследование. Но по собственному опыту Бретт знал, что игнорировать слова гувернантки будет вопиющей глупостью.

– Вы что-то сказали? Я не совсем понял…

– Обратите внимание, как твердо стоит перед вами мистер Флетчер, – разъяснила Эмма. – А ведь совсем недавно он хромал почти так же, как его собака, – кстати, в настоящий момент она благодушествует под кустом жимолости.

Все непроизвольно уставились в окно, где дворняга ожесточенно чесала себя за ухом задней лапой. Инспектор первым пришел в себя.

– Миссис Норидж… – закипая от гнева, начал он.

– К тому же мы знаем название лекарства, которое доктор Лэрд прописал Финли, когда тот захворал. – Гувернантка помахала листком, полученным от Харлоу. – Все это в совокупности убеждает нас в том, что вы собираетесь арестовать не того человека, который вам нужен, инспектор.

– При чем здесь лекарство?! – повысил голос Джервис.

– Оно имеет значение, хотя на вашем месте я больше заинтересовалась бы собакой, – откликнулась миссис Норидж. – Она – ключевая фигура вашего расследования.

Инспектор начал багроветь.

– Вы издеваетесь надо мной!

– В каком случае человек заводит увечное животное? – поинтересовалась гувернантка.

– Что за идиотский вопрос?

– И тем не менее, инспектор, прошу вас ответить. Вам известно, что у меня нет привычки подшучивать над вами.

К изумлению присутствующих, Джервис шмыгнул носом, поразмыслил и сказал:

– Очевидно, потому что такому человеку жаль увечных собак.

– Это единственная причина, вы полагаете?

Джервис молчал, нахмурившись.

– Что за комедия? – гневно вступил Элиот. – Реджина, твоя гувернантка заходит слишком далеко… И вы, инспектор! Что вы себе позволяете?

– Почему-то никому не приходит в голову, – негромко проговорила миссис Норидж, – что человек заводит увечных питомцев по одной-единственной причине: потому что ему нравятся увечные питомцы.

Воцарилось молчание. Пожилая сухопарая гувернантка вдруг стала центром комнаты, к которому были прикованы все взгляды.

– Это переходит всякие границы… – медленно начал Элиот, багровея. Он рухнул в кресло.

Миссис Норидж обернулась к нему:

– Довольно любопытное явление, мистер Флетчер. Оно изрядно меня занимало. Один человек за другим, узнав о вашей склонности собирать у себя дома изуродованных кошек и собак, принимался рассказывать мне о вашей доброте, о вашей сентиментальности, о вашем великодушии, – вместо того, чтобы сделать само собой напрашивающийся вывод. Если некто окружает себя красивыми женщинами, мы полагаем, что ему нравятся красивые женщины. Если некто сажает вокруг своего дома тысячу розовых кустов, мы убеждены, что ему по душе розы. Но отчего эта логика перестает действовать, если кто-то заводит дюжину хромых собак? Это не случайность и не выбор, сделанный за вас обстоятельствами. Что же мы должны думать? Я полагаю, только одно: вам доставляет удовольствие лицезреть хромых собак.

Верити изумленно внимала гувернантке. Кровь отхлынула от ее лица.

– Я требую прекратить эти нападки, – решительно сказал Элиот – Я пришел к вам вчера, чтобы вы помогли мне защитить мою жену. Но вы, кажется, обезумели. Реджина, я жду, что ты исполнишь свой долг и выставишь эту женщину!

Выпуклые черные глаза Реджины остановились сначала на Элиоте, затем на гувернантке.

– Продолжайте, миссис Норидж, – медленно сказала она.

– Боже, да вы с ума посходили!

Гувернантка сказала, не меняясь в лице:

– Вам лучше, чем кому-либо другому, известно, что ваша жена невиновна. Вы женились на хрупкой страдалице. На утонченном эльфе, вечно несчастном и прекрасном в своем неизбывном горе. Поверьте, я понимаю эстетическую сторону вашего чувства, мистер Флетчер! Вы готовы были осушать слезы мисс Верити до конца ее дней. И полагали, что этот родник неисчерпаем. Но что же оказалось? В счастливом браке, рядом с любящим мужем ваш чудесный болезненный цветок начал поправляться. Ах, какая печальная ирония: вы невольно приложили к этому руку. Однако новая Верити вас не устраивала! Вам не нужна была веселая, смеющаяся, всем довольная жена. Вы полюбили бедняжку с заплаканным личиком, и только такую Верити вы по-настоящему хотели. Когда в вашей жене стали заметны изменения к лучшему, вы встревожились. Нет-нет, так продолжаться не могло! Чего доброго, она начнет больше улыбаться, чем плакать. Что предпринять? Не могли же вы бить жену – вам нужна была ее любовь. И вы придумали по-своему изящный выход.

Джервис ожил.

– Вы хотите сказать, это он отравил старуху Олденбрук? Матерь божья, зачем?!

– Чтобы его жена вновь стала несчастна, разумеется, – ответила Эмма. – А мистер Флетчер выступил бы ее утешителем. Поймите, инспектор: роли были распределены раз и навсегда. Они устраивали мистера Флетчера. А миссис Флетчер начала выходить за рамки своего амплуа.

– Грязные инсинуации! – отрезал Элиот.

Верити перевела расширившиеся глаза на него.

– Вы подсыпали мышьяк Патриции Олденбрук. – Голос миссис Норидж зазвучал холодно. – Это было несложно: вы постоянно навещали ее в компании супруги. После смерти тетушки ваша жена страдала, как вы и рассчитывали. Но не прошло и нескольких месяцев, как горе стало утихать. Подруга миссис Флетчер, – гувернантка отвесила короткий поклон Реджине, – поспособствовала выздоровлению. Вы были в ярости! Вы надеялись, что ваше средство подействует как минимум на год. Что же теперь? Вы обдумали горячую привязанность вашей жены к мальчику. И поняли, что от такой утраты она не оправилась бы очень долго. Полагаю, некоторое время вы колебались между подругой и ее сыном…

Мальчик вскочил с кресла и ткнул пальцем в Элиота:

– Он хотел меня отравить?!

– Не он, а мистер Флетчер, – поправила гувернантка.

– Мистер Флетчер хотел…

– Доктор Лэрд поставил верный диагноз. Да, это мистер Флетчер подсыпал отраву в твои пирожные.

Реджина выпрямилась в полный рост. Лицо ее исказилось. Она двинулась к Элиоту, как слепая, но Джервис с неожиданным проворством выпрыгнул вперед, и Реджина вынуждена была остановиться.

– Затем случилось то, чего вы не предусмотрели, – невозмутимо сообщила гувернантка, глядя на Элиота. – Цепочка смертей, связанных с миссис Флетчер, вызвала подозрения. Слухи оформились в обвинение. Вы пришли в ужас. Ведь вы не хотели потерять жену – лишь привести ее в то состояние, которое вас устраивало. Тогда вы явились ко мне с просьбой найти настоящего убийцу, а сами принялись готовить жертву, которая должна была заменить вашу Верити перед судом.

– Что это значит? – осведомился Джервис.

– Неужели вы всерьез собираетесь принимать мнение этой ведьмы во внимание? – возмутился Флетчер. – Она безумна.

– Замолчи, Элиот! – вдруг с силой сказала Верити.

– Дорогая…

– Замолчи! – повторила она. – Говорите, миссис Норидж, прошу вас.

– Этой жертвой должна была стать Реджина Гроу. Ваш муж, миссис Флетчер, идеально подготовил почву. Он постарался убедить всех, что его обед был отравлен. Он щедро рассыпал для меня намеки на то, что это случалось и раньше, а затем косвенно обвинил миссис Гроу в том, что она ревнует сына к мужу и хочет избавиться от собственного ребенка. Ваш полуобморочный вид, мистер Флетчер, произвел на всех сильное впечатление. Однако вы переборщили с глицерином.

– Позвольте? – изумился Джервис.

– Капли пота на лбу, инспектор, – объяснила гувернантка. – Мистер Флетчер вышел, якобы выкурить сигару, и щедро оросил себя из пузырька с глицерином. В туалете он стер вещество носовым платком. Но лоб у него остался блестеть, а платок я вытащила из его кармана вчера вечером, чтобы проверить свою догадку. Доктор Хэддок изучил его и подтвердил, что ткань пропитана глицерином.

Элиот судорожно схватился за карман.

– Вы… да вы воровка!

– Но вы сделали кое-что и похуже глицеринового пота. Харлоу знала вас еще ребенком; вам нетрудно было договориться с ней.

Все взгляды скрестились на горничной. Та попятилась и прижалась спиной к стене.

– Вы совершили ошибку, нередкую для хороших преданных слуг: решили, что лучше своих хозяев знаете, как нужно поступать. Миссис Гроу не дала Финли лекарство, когда тот болел. Вы запомнили это и сделали вывод, что мать недостаточно заботится о сыне.

– Что? – громко спросила Реджина. – Что такое?..

Финли только крутил головой, ничего не понимая.

– Однажды вы проговорились о своих тревогах мистеру Флетчеру, которого знали с детства. – Миссис Норидж обернулась к Реджине. – Говоря, что яд в еду подсыпал мистер Флетчер, я была не совсем права. Это делала Харлоу.

Верити громко ахнула.

– Я… Видит бог… Никогда… – дрожащим голосом начала Харлоу. Губы у нее прыгали. – Я бы жизнь отдала за маленького мистера Финли!

– И мистер Флетчер прекрасно это понимал, – невозмутимо кивнула миссис Норидж. – Именно поэтому он убедил вас, что вещество, которое вы подсыпаете в еду, – лекарство. Что вы сочинили, мистер Флетчер? Что Реджина Гроу вот-вот сведет собственного сына в могилу, и обязанность верной служанки – сберечь жизнь мальчика? Что вернется Герберт Гроу, и все наладится? Однако вы вручили Харлоу мышьяк, а не лекарство. Именно его ваша пособница по чуть-чуть добавляла в еду.

Глаза несчастной горничной чуть не вылезли из орбит.

– Мистер Флетчер рассчитал, что если мальчик умрет, до смерти перепуганная женщина будет держать язык за зубами, чтобы не отправиться на скамью подсудимых. Но это полбеды. Харлоу сделала по вашему приказанию кое-что еще, не правда ли?

Горничная всплеснула руками и зарыдала. Флетчер лишь покачал головой с видом печального недоумения.

– Миссис Харлоу, – позвала Эмма. – Вы подложили пузырек с мышьяком в шкаф вашей хозяйки, не правда ли?

– Как? Зачем? – недоуменно спросила Реджина.

– Мистер Флетчер убедил вашу служанку, что вы хотите убить собственного сына. И что единственная возможность вам помешать – обвинить вас, когда явится полиция. Для этого мистер Флетчер привел сюда инспектора, притворившись хромым, – точь-в-точь куропатка, уводящая хищника от своего гнезда с птенцами. В нужный момент Харлоу должна была выбежать и сообщить мистеру Джервису, что нашла улику в хозяйских вещах и не считает возможным это скрывать. Затем мистер Флетчер выступил бы с рассказом о том, как ему каждый раз становилось плохо после обеда у старой приятельницы. А прочие слуги вспомнили бы, как миссис Гроу отказалась лечить собственного сына и спрятала микстуру.

– Я никогда не причинила бы вреда юному господину, – всхлипывала Харлоу.

– И все же вы это сделали, – с легким сочувствием произнесла миссис Норидж. – Вы стали исполнительницей воли мистера Флетчера. А мистер Флетчер хотел подставить под разящий меч правосудия кого-то вместо своей жены. Миссис Гроу показалась ему отличным выбором.

Элиот удрученно покачал головой.

– Я в жизни не слышал подобного бреда…

И вдруг Верити испустила долгий вздох облегчения.

– Весь последний год я думала, что схожу с ума, – медленно и отрешенно, как во сне, проговорила она. – Меня словно окуривали ядовитым дымом! Я задыхалась в нем. Никто не верил в мою невиновность, кроме Реджины. Со вчерашнего вечера я ждала только одного: чтобы все это закончилось. Ваше появление, инспектор, для меня было как праздник. Я хотела, да, я желала всей душой, чтобы меня обвинили и повесили.

– Что за ерунда, – грубовато сказал инспектор.

Миссис Норидж покачала головой:

– О, это вовсе не ерунда. Есть люди, которые изнемогают от ожидания опасности более, чем от любого свершившегося несчастья. Миссис Флетчер не способна сопротивляться ударам судьбы. Когда на нее напала собака, она покорно приняла свою участь. Когда вы, инспектор, – совершенно справедливо – заподозрили, что Патриция Олденбрук была убита, и решили обвинить ее племянницу, миссис Флетчер смиренно принялась ждать, когда же все закончится и ее перестанут мучить.

– Дорогая моя! – со страданием в голосе позвал Флетчер.

Верити обратила к нему задумчивое лицо:

– Это сделал ты, Элиот, ты и никто другой. Ты никогда не любил меня. Ты, словно паук, высасывал из меня все силы. Стоило мне приподняться над твоей паутиной и вновь начать радоваться жизни, как ты притягивал меня обратно. Все вокруг так усердно повторяли о твоей доброте… А я была словно в мороке и не понимала, чему верить: собственному сердцу или чужим словам. Ты обманул меня, как и всех остальных. Ты убил мою тетю, ты мучил Финли, ты сделал все, чтобы подставить Реджину под ложное обвинение…

– И вы сломали жизнь Харлоу, мистер Флетчер, – негромко добавила миссис Норидж. – А кто соблазнит одного из малых сих, как сказано в Писании, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской.

Элиот секунду помедлил – и ринулся в бой.

– Любой из слуг в этом доме подтвердит под присягой, что Реджина не лечила собственного сына, когда тот тяжело болел, – отчеканил он. – И я больше не желаю слышать этот бред о том, будто бы я подговорил горничную на что-то дурное. Харлоу знает меня много лет. Ей прекрасно известно, что я никогда не причинил бы вреда ни ребенку, ни своей жене. И вообще ни единому живому существу!

Харлоу пыталась осмыслить происходящее. Она застыла с приоткрытым ртом, точно сломанная кукла; в глазах ее отражалась напряженная деятельность ума. Наконец она перевела умоляющий взгляд на Элиота.

Флетчер встал, одернул полы сюртука и откинул голову назад. Весь его облик дышал благородством. Вьющиеся волосы, выразительные глаза, твердая линия губ… «Разве возможно, чтобы джентльмен с таким красивым и добрым лицом был замешан в грязных делишках?» Эта мысль отчетливо промелькнула в глазах горничной. Всем стало ясно, что Харлоу вот-вот подтвердит все, сказанное Элиотом, и будет намертво стоять на своем.

– Прежде чем вы скажете что-то, миссис Харлоу, позвольте мне произнести три слова, – попросила гувернантка.

Та вопросительно уставилась на нее.

– «Вишневая микстура Айера», – отчетливо проговорила миссис Норидж.

– Что это значит?

– Так называется средство, которое доктор Лэрд прописал мистеру Финли, – объяснила гувернантка. – Вы можете прочесть это в записке, переданной мне доктором Хэддоком. Эта микстура представляет собой смесь алкоголя и опиума. В наши дни ее прописывают всем подряд, в том числе и детям, при малейшем недомогании.

Реджина, изумленно внимавшая гувернантке, вдруг с силой кивнула несколько раз. Она словно соглашалась с еще невысказанной мыслью.

– Миссис Гроу путешествовала с мужем не только в Индию, но и в Китай, – продолжала миссис Норидж, – и там уверилась в пагубном влиянии опиума. На некоторых людей он действует подобно наркотику и вызывает привыкание. Миссис Гроу знала, что доктора Лэрда не переубедить. Однако весь ее опыт подсказывал, что средство может быть чрезвычайно опасно для сына. Она убрала микстуру подальше, а Финли отправила заниматься физическими упражнениями и больше времени проводить на свежем воздухе. Организм молодого джентльмена победил болезнь.

Горничная моргнула так медленно, словно собиралась закрыть глаза и уснуть, но в последнюю секунду передумала.

– Как, вы говорите, называется то средство?

– «Вишневая микстура Айера».

– Ага… Вот оно как… И что же в нем такого опасного?

– Оно содержит опиум и алкоголь.

Харлоу еще поразмыслила.

– Стало быть, микстура могла навредить юному мистеру Финли?

Она уставилась на мальчика, словно надеялась получить от него ответ.

– Да, Харлоу, я полагала, она могла навредить моему сыну, – громко сказала Реджина. Она смотрела на собственную горничную со странной смесью неприязни и уважения. – Я решила, что у Финли обыкновенная хандра, вызванная тоской по отцу и по Индии. Меня учили, что хандра преодолевается умственной работой и движением.

– Выходит, один только вред от этой микстуры, а не польза? – упорно повторила Харлоу и подалась вперед, сощурившись, словно пыталась разглядеть перед собой что-то очень незначительное.

Даже инспектор Джервис не проронил ни слова. Тяжелая мыслительная работа совершалась в голове Харлоу, и когда шестеренки замедлились и наконец остановились, горничная уставилась на Флетчера. В глазах ее загорелся тот огонек, который бедолаги, решившие срезать путь через чужое пастбище, могут заметить в глазах пасущегося там быка в ту секунду, когда он замечает вторжение.

Под этим взглядом Элиот, которого ни обвинения гувернантки, ни слова жены не вывели из себя, внезапно заерзал.

– Что же получается, – начала Харлоу, тяжело дыша. – Выходит, я своими руками травила нашего молодого господина?

– Хватит нести чушь! – резко бросил Элиот.

Но Харлоу было не остановить.

– Вы же мне сами дали вчера пузырек и велели подбросить в вещи мисс Реджины! Клялись, что иначе мистер Финли погибнет! Ох, я чуть ума не лишилась, когда нынче утром открыла шкафчик, а пузырька-то там и нету!

Инспектор Джервис словно проснулся.

– Вы, значит, хотели подложить улику своей хозяйке, – бесцветным тоном проговорил он. – Так-так-так.

– Да ведь я думала, мисс Реджина твердо вознамерилась сынишку извести! – с отчаянием воскликнула Харлоу. – Заодно и мистера Флетчера травила, чтобы он не помешал. Так я считала!

– Да заткнись же ты, ради всего святого! – не удержался Элиот.

– И где же мышьяк? – осведомился инспектор.

Миссис Норидж опустила руку в карман юбки и выудила небольшой пузырек.

– После того как вчера мистер Флетчер весь вечер старательно наводил меня на подозрения в адрес миссис Гроу, я предположила, что он станет действовать быстро и напористо. Если бы инспектор Джервис не явился сюда, Харлоу должна была бы сама отнести пузырек в полицию и солгать, что нашла его в вещах хозяйки. Но лучше всего – привести наверх инспектора и распахнуть перед ним дверцу шкафа. Вы ведь так и намеревались поступить, Харлоу, не правда ли?

Горничная молчала.

– Надеюсь, миссис Гроу, вы простите мне мою дерзость, – почтительно обратилась гувернантка к Реджине. – Я не была уверена в своей правоте. Поэтому во время завтрака я зашла в вашу спальню и обыскала шкаф. Еще раз приношу свои глубочайшие извинения. Пузырек с мышьяком был спрятан в белье. Я забрала его и стала ждать инспектора.

– Вы все ополчились против меня, – пробормотал Элиот, на глазах теряя самоуверенность. – Не понимаю, чем я это заслужил…

По губам Реджины скользнула презрительная улыбка.

– Ты лжец и притворщик, Элиот. Я всегда это знала. С самой первой встречи я почувствовала в тебе что-то болезненное. Все считали тебя добряком и прекрасным другом. А меня в твоем присутствии словно душила змея.

Верити всплеснула руками:

– Реджина! Почему ты никогда мне этого не говорила?

– Как я могла?! Элиот – твой муж!

Финли не выдержал напряжения: он кинулся в объятия матери и громко разрыдался.

Элиот поморщился. Его губы сложились в брезгливую гримасу, как у человека, не выносящего громких звуков.

Инспектор Джервис открыл дверь и позвал:

– Констебль! С нами поедут двое: мистер Флетчер и миссис Харлоу.

По щекам Верити потекли слезы. Она с жалостью взглянула на Реджину с сыном, затем – на горничную, едва способную сделать шаг. Но на собственного мужа Верити Флетчер не смотрела.

А вот Элиот застыл, впившись в нее взглядом. И тогда все в гостиной увидели, как брезгливая гримаса исчезла. Лицо Флетчера осветилось изнутри, оно стало одухотворенным и проникновенным, как если бы до его ушей доносились не всхлипы жены, а прекраснейшая музыка. И довольная улыбка – улыбка, которую он не в силах был удержать, – засияла на лице Элиота Флетчера, добрейшего из людей.

Гиацинты Амелии

– Миссис Норидж, останьтесь, – приказала Тереза Кларк. – Луиза, ступай к себе.

– Мама, но у нас должен быть урок…

– Вы начнете позже. – Тон матери не допускал возражений.

Пятнадцатилетняя Луиза испуганно взглянула на гувернантку и убежала.

Тереза принялась ходить по гостиной. Это была высокая полная женщина, некрасивая, но с добродушным лицом.

Служанки бесшумно убирали со стола: семейство только что закончило завтракать.

Тереза каждую минуту поглядывала то на часы, то в окно. Она прикрикнула на замешкавшуюся горничную, и когда они наконец остались одни, вздохнула с облегчением.

– Миссис Норидж, мне неловко просить вас о помощи, – начала она, опустившись в кресло. – Однако я вынуждена. Это долг памяти. С минуты на минуту здесь будет Амелия Свенсон. Она обещала прибыть утренним поездом. Амелия – дочь моей давней подруги. Увы, ее мать скончалась, когда девочка была совсем крошкой. – Тереза помолчала и добавила: – Я не принимала в судьбе Амелии достаточно участия… Виной тому натянутые отношения с ее отцом. Фредерик Свенсон был человеком своеобразным. Впрочем, теперь, когда его нет, я вижу свою вину; мне стоило проявить больше усердия…

Она замолчала, не окончив фразы.

– Верно ли я поняла, что Амелия Свенсон – сирота? – уточнила миссис Норидж.

Тереза кивнула.

– Она потеряла отца чуть больше года назад. Я была в отъезде и не смогла быть ей опорой. По правде говоря, я плохо ее знаю. Но пять дней назад от Амелии пришло письмо. Не стану вам его пересказывать, вы сами все от нее услышите. Боюсь, она в беде. Амелия узнала, что вы – гувернантка Луизы, и молила о разрешении поговорить с вами. Простите, что не испросила вашего согласия, но в ту минуту это показалось мне единственным выходом… История, которую она в общих чертах поведала в письме, выглядит так неправдоподобно, что…

Дверь распахнулась, и пожилая горничная звучно доложила:

– Мисс Амелия Свенсон!

В гостиную быстро вошла молодая девушка. На ней было темно-зеленое дорожное платье без турнюра; лиф был расшит бисером, а на корсаже поблескивала гранатовая брошь в форме веточки. Темно-бордовые перчатки и такого же оттенка шляпка перекликались с цветом камней. Она бросилась на шею Терезе, и миссис Норидж разглядела легкие кожаные полусапожки до щиколотки, с поблескивающими пуговками. Откуда бы ни прибыла мисс Свенсон, она была одета по последней моде.

– Я так рада вас видеть, миссис Кларк! – пылко сказала гостья.

– Дорогая Амелия! – Тереза отстранилась и вытерла слезы. – Боже, какая ты взрослая! Надолго ли ты в город?

– Поезд уходит в пять, я уже купила обратный билет.

– Но неужели ты путешествовала одна?

– Вовсе нет, меня сопровождал Эймори. – Амелия перевела взгляд на гувернантку и пояснила: – Наш мажордом. Он появился в поместье еще до моего рождения.

– Амелия, это миссис Норидж, гувернантка Луизы, – представила их Тереза. – Миссис Норидж – мисс Свенсон.

– Рада познакомиться, миссис Норидж, – сказала девушка. – Не буду скрывать, я возлагаю большие надежды на вашу помощь. Я в отчаянном положении…

– Ростбиф и крепкий чай, – перебила ее Тереза. – Нет такого отчаянного положения, в котором эти меры не помогли бы!

Амелия улыбнулась, но улыбка эта показалась гувернантке вымученной.

Когда накрыли на стол, она внимательно рассмотрела гостью.

Амелия Свенсон была очень худа, чуть выше среднего роста; в ее больших темных глазах как будто застыл невысказанный вопрос. Бледная кожа казалась влажной на вид, словно Амелия только что умылась. На щеках не было ни следа румянца. От гувернантки не укрылись глубокие синеватые тени под глазами девушки. Волосы цвета воронова крыла были расчесаны на прямой пробор и уложены в простую прическу. Амелия старательно улыбалась и поддерживала беседу с Терезой Кларк, но с каждой минутой все явственнее становился ее глубокий внутренний надлом. Миссис Норидж постоянно имела дело с детьми, а мисс Амелия недалеко ушла по возрасту от ее воспитанницы. Эмма поняла, что девушка на грани истерического припадка.

Тем временем Тереза поднялась.

– Я прикажу позвать Луизу. Она тебе понравится…

– Прошу прощения, миссис Кларк, – решительно сказала гувернантка, и Тереза замерла. – Не сочтите за дерзость, однако нельзя ли немного отсрочить знакомство мисс Луизы и мисс Свенсон? Если я чем-то могу помочь…

– Миссис Норидж, если кто и может, то только вы, – перебила Амелия. – Я слышала о вас от Милисент Фейн. Она не упоминала подробностей, однако мне известно, что вы спасли ей жизнь. Миссис Норидж, я в отчаянии; когда я думаю о возвращении домой, меня охватывает ужас. Миссис Кларк, у меня не так много времени. Позвольте мне сначала доверить свою тайну другу… Ведь я надеюсь, что вы отнесетесь ко мне по-дружески, миссис Норидж. Я храню в душе свою постыдную тайну, однако она разрывает меня изнутри. Не знаю, как долго я смогу терпеть. Мне кажется, будто я опорочена навеки, что ко мне нельзя подпускать ни одно невинное существо… Иначе и его ждет такая же ужасная судьба!

На последних словах из груди ее вырвалось еле сдерживаемое рыдание.

Тереза села, потрясенная ее мольбой. Амелия так сильно побледнела, что, казалось, вот-вот лишится сознания.

– Вы не притронулись к ростбифу, – сказала гувернантка.

Амелия недоумевающе взглянула на нее. В эту минуту ей было оскорбительно само упоминание о еде.

– Прошу вас, съешьте хотя бы немного, – настойчиво попросила миссис Норидж. – Вам нужно подкрепить силы перед рассказом.

Амелия принялась есть с таким видом, словно на тарелке лежал картон. Наконец она закончила и вопросительно взглянула на гувернантку.

– И сладкий чай, – добавила миссис Норидж.

Был выпит и чай. На бледных щеках Амелии появилось подобие румянца.

В гостиную заглянула горничная, но Тереза молча подала ей знак выйти.

– Я написала письмо миссис Кларк, однако в нем нет подробностей, – сказала наконец Амелия. – Я боялась, что оно попадет в чужие руки. Изложу вам все как есть. Наверное, вы уже знаете, что мой отец скончался чуть больше года назад? Мы не были близки, но я любила его. Отец обладал замкнутым характером. Можно смело сказать, что людей он не выносил. Когда на него находили приступы мизантропии, он мог целыми днями не выходить из своей комнаты. Единственный, кому позволено было нарушать его уединение, – наш мажордом. Ему уже около шестидесяти. Он много лет преданно служит нашей семье. Конечно, Эймори бывает излишне деспотичен… Впрочем, я отвлеклась. – Она провела рукой по влажному лбу. – Позвольте перейти прямо к тому, что меня мучает. Месяц назад я вошла в библиотеку после завтрака и вдруг почувствовала сильный аромат гиацинтов. Стояла ранняя весна, и гиацинты цвели в оранжерее, но не дома… Я огляделась, пытаясь найти источник запаха. За шторой виднелись очертания вазы. Я подошла ближе… И вдруг их душный аромат навалился на меня, словно тяжелое одеяло. Он был невыносим. Мне почудилось, будто кто-то зовет меня по имени. Я зажмурилась, замотала головой, а затем потеряла сознание.

– Бедная девочка! – не выдержала Тереза.

– Когда я пришла в себя, уже стемнело. Рядом никого не было. Я полулежала в кресле. Не помню, как дошла до него. Оно стоит в дальнем углу, напротив окна, и мне пришлось бы пересечь всю комнату. У меня болела голова, меня мутило. Гиацинтов за шторой не было. Я провела пальцами по внутренней поверхности вазы. Она еще хранила следы влаги. Слуги отрицали, что кто-то из них приносил в дом гиацинты. Я не знала, что и думать, но решила выкинуть этот странный случай из головы. Однако всего неделю спустя я вернулась с прогулки в компании Жозефины Таублер, моей троюродной сестры, и едва войдя в спальню, почувствовала удушающий запах. Сладковато-приторный, густой, тяжелый… Он доносился откуда-то из шкафа, и я распахнула дверцу. Букет как будто кинули мне в лицо. Думаю, я просто упала на него. Снова меня охватило забытье. Но когда я пришла в себя… – Амелия помолчала. – Я находилась в другой комнате. Дорвик-хаус – очень старое поместье, ему больше трехсот лет. Мой отец вложил немалые средства, чтобы осовременить его, однако в доме по-прежнему есть комнаты, которые десятилетиями никто не открывал. Основная часть их находится в левом крыле. Давным-давно, когда прежние владельцы устраивали пышные приемы, они использовались как гостевые спальни. В одной из таких спален я и очнулась. – Она перевела дыхание. – Мое платье было задрано, белье разорвано. – Голос ее зазвучал глухо. – И на теле я увидела царапины.

– Бог ты мой! – вырвалось у Терезы.

– Где были эти царапины? – спросила миссис Норидж.

– На груди и на бедрах. Когда я попыталась встать, меня стошнило. Я чувствовала себя так, словно отравилась. И мое тело… Я вернулась к себе, приказала набрать ванну и оттирала с себя эти следы, пока моя кожа не стала кровоточить.

Она закрыла глаза и несколько секунд сидела неподвижно.

– Позвольте спросить, запирались ли гостевые спальни на ключ? – подала голос Эмма.

– Некоторые. Но большая часть – нет.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Думаю, вы догадываетесь, к чему идет мой рассказ, – тихо сказала Амелия. – Я приказала закрыть все пустые комнаты. Я запретила приносить в дом цветы. Я постаралась окружить себя людьми, чтобы все время быть на виду. Но это не помогло. Всего полторы недели спустя все повторилось. Кто-то проник в мою спальню и оставил гиацинты под подушкой. Этот человек знал, что от их аромата я теряю сознание. На этот раз, когда я очнулась, не сразу смогла понять, где нахожусь. Вокруг стояла кромешная тьма. Меня бил озноб, я снова чувствовала себя так, словно мне подсыпали яд. Мне удалось на ощупь отыскать дверь. Я открыла ее, и высокие каменные своды подсказали ответ. Спальни были заперты, и злоумышленник отнес меня в подвал. Некогда у нас было две кухни, в правом крыле и в левом. Вторая использовалась редко. Последние тридцать лет, полагаю, в ней вообще никто не готовил. Шатаясь, я поднялась наверх. Когда я увидела свое отражение… – Амелия прерывисто вздохнула. – От моего домашнего платья остались одни лохмотья. Тело не было расцарапано, но на плечах и бедрах были синяки. Меня как будто волочили по полу. Волосы спутались, и горничной с трудом удалось расчесать их наутро. Я видела недоумение на ее лице…

– Что вы предприняли, мисс Свенсон?

– Два дня я не выходила из комнаты, сказавшись больной. Отчасти это было правдой. Я не могла пройти и трех шагов, чтобы меня не начало мутить. Однако гости беспокоились, и мне пришлось присоединиться к ним. Я приказала, чтобы ночью при мне постоянно находилась горничная. Но мне тяжело давалось ее присутствие. Видите ли, я люблю одиночество… Через неделю я отпустила ее.

– И все повторилось? – в ужасе спросила Тереза.

Амелия молча кивнула.

– Ох, дорогая… Но отчего же ты не обратилась к доктору?

Девушка содрогнулась.

– Нет, ни за что! Стоит представить, что меня будут осматривать… Что я должна буду положиться на умение хранить тайну, то есть на порядочность мужчины, в то время как один из них сотворил со мной это…

Задыхаясь, она рванула ворот платья. Пуговицы полетели на пол. Тереза Кларк ахнула и испуганно замолчала. На бледных ключицах багровели пятна, которые могли быть лишь следами пальцев.

– Расскажите, пожалуйста, кто проживает с вами? – попросила Норидж.

Амелия прижала ладонь к горлу.

– Это самое ужасное, – сказала она прерывающимся голосом. – В Дорвик-хаусе все это время пребывают трое мужчин, двоих из которых я считала своими друзьями.

– Опишите их, будьте так любезны.

– Первый – это кузен моей покойной матери, Стивен Каннингем. Я называю его дядюшкой. Он составляет мне компанию вот уже много лет. Фактически он полгода живет в Дорвик-хаусе, а на зиму возвращается к себе, в Рочестер. Ему пятьдесят, и добродушнее человека вам не найти. Я питаю к нему нежную признательность. Он всегда заботился обо мне. Даже мой отец говорил, что рад Стивену. Дядюшка обожает своих собак, охоту и трубку с вишневым табаком. Кажется, он не прочитал ни одной книжки за всю свою жизнь, однако же он не осуждает и тех, кто их читает, – а это уже немало!

– Исчерпывающая характеристика, – поблагодарила Эмма. – Вы упустили лишь одно: есть ли у мистера Каннингема жена?

– Дядюшка холост.

– Что ж… Перейдем к другим.

– Бродерик Хилл гостит у нас около двух месяцев. Он священник, довольно молодой: кажется, ему нет и тридцати. Дело в том, что в доме имеется архив: письма, дневники, заметки, финансовые документы, договоры… Много лет между моим отцом и соседним аббатством велась тяжба за Дорвикский лес. Окончательное решение так и не было вынесено. Возможно, среди документов найдутся те, которые внесут ясность в этот спор.

Тереза всплеснула руками:

– И ты допустила к своим бумагам представителя враждебной стороны?

– Я хочу, чтобы восторжествовала истина, – серьезно возразила девушка. – Если аббатство имеет право на этот лес, пусть так и будет. Конечно, дядюшка изрядно огорчится. – Она слабо улыбнулась. – Он охотится там на уток и лис. Мистер Хилл довольно молчалив. Однако он старается быть со мной приветливым. Над ним постоянно подшучивает Николас… Я хотела сказать, сэр Николас Барни-Трей. Моя фамильярность объясняется тем, что Николас – приятель моих детских лет; его мать была близкой подругой моей матери. Леди Барни-Трей живет в Шотландии, мы редко видимся. Николас только полгода назад вернулся на родину. Мы не встречались много лет. Он – художник-пейзажист. Места вокруг Дорвик-хауса примечательны своей живописностью. Когда Николас попросил меня дать ему возможность поработать, я не могла отказать. Ему двадцать пять. Быть может, он несколько язвителен… Впрочем, со мной он всегда был добр.

– Сколько лет было сэру Николасу, когда его семья покинула Англию?

– Около двенадцати. Это был милый шаловливый мальчуган. Мы вместе бегали вокруг пруда и дразнили гусей.

– Благодарю вас. Кто еще проживает в поместье? Вы, кажется, упомянули троюродную сестру?

– Ах да, Жозефина! Ей сорок два. Она овдовела пять лет назад, и муж ее оставил долги. Положение ее нельзя назвать бедственным, но оно определенно стесненное. Однако миссис Таублер с ее живым характером всегда имела множество друзей. Мне кажется, они со Стивеном понравились друг другу. Не могу сказать уверенно, что дядюшка ею увлечен… Я ведь живу затворницей и плохо разбираюсь в людях.

– Итак, четверо, – сказала миссис Норидж. – Это все? Может быть, кто-то гостил недолгое время?

– Нет-нет, больше никого не было. Повторюсь: я веду довольно замкнутый образ жизни.

– Этого никак не скажешь по твоему прелестному платью, дорогая, – заметила Тереза. – Оно пошито по последней моде.

Амелия оглядела себя, казалось, с удивлением.

– В самом деле? Благодарю! Портного посоветовала Жозефина. Она очень заботлива и даже сопровождала меня к этому кудеснику.

– Много ли слуг в доме, мисс Свенсон? – спросила гувернантка.

– Не больше сорока. И конечно, Эймори.

– Есть ли те, кого наняли недавно?

– Только одна горничная, Молли. Она работает всего три месяца. Но она старательная девушка, экономка ею довольна.

Эмма помолчала.

– Итак, вы предполагаете, что стали жертвой насилия, – сказала она наконец. – И совершил это один из тех, кто гостит в вашем доме.

Амелия закусила губу и медленно кивнула, не сводя с нее огромных темных глаз.

– Какие еще объяснения вы могли бы найти? – хрипло сказала она. – И дядюшка, и священник, и Николас – все живут в Дорвик-хаусе достаточно долго, чтобы изучить его тайны. Поначалу я отрицала, что Стивен может быть в этом замешан. Он нянчил меня в детстве! Он кузен моей матери! Однако за свою недолгую жизнь я узнала, что люди способны на поступки, которых мы никак не можем от них ожидать. Что они внутренне противоречивы, а мотивы их зачастую неизвестны и им самим. Все во мне противится тому, чтобы подозревать Стивена. Но некая холодная часть моего разума твердит, что никого нельзя сбрасывать со счетов.

– Вы рассуждаете чрезвычайно здраво, – сказала Эмма.

Амелия подалась к ней и молитвенно сложила руки:

– Миссис Норидж, прошу вас, помогите мне разобраться! Я не могу обратиться в полицию – по понятным причинам. Мой позор тотчас же станет всем известен. Я не смею просить друзей о помощи – столь постыдны обстоятельства, в которых я оказалась. Моим первым побуждением было выгнать всех из Дорвик-хауса и больше никогда не пускать никого… Но разве можно оскорбить невиновных таким страшным подозрением? Если Стивен и Николас не имеют к происходящему отношения, я навсегда потеряю родственника и друга. Милисент Фейн рассказывала о вашей проницательности. Я не слышала, чтобы она о ком-то отзывалась с таким восхищением. Умоляю вас, приезжайте в Дорвик-хаус и найдите того, кто одурманивал меня гиацинтами.

– Вы твердо отказываетесь показаться доктору? – помолчав, спросила гувернантка.

Лицо Амелии исказилось. Она покачала головой.

– Но дитя мое! – не выдержала Тереза. – Вы ведь можете быть…

Она умолкла на полуслове.

– Что ж, это ничего не изменит, – со скорбной улыбкой сказала Амелия. – Я хочу знать правду, миссис Кларк. Независимо от того, ношу ли я ребенка под сердцем или нет. Вы поможете мне, миссис Норидж?

Гувернантка перевела взгляд на хозяйку.

– Разумеется, я отпущу вас, – взволнованно ответила Тереза на ее невысказанный вопрос. – Я бы и сама поехала с вами, но опасаюсь, что от моего присутствия будет больше вреда, чем пользы. Мерзавец затаится, и мы ничего не узнаем. А вас вряд ли станут опасаться. Особенно если у вашего появления найдутся убедительные причины. А сейчас, дорогая моя, посиди спокойно… Я позову горничную, чтобы она собрала все эти прелестные пуговки и успела пришить их к платью до твоего отъезда.

Вот как получилось, что два дня спустя миссис Норидж с Луизой Кларк в сопровождении слуги вышли на станции. Поезд издал протяжный крик, словно ночная сова, и скрылся в облаке пара.

О том, чтобы юная леди осталась в Дорвик-хаусе, не могло быть и речи. После недолгих обсуждений было решено, что миссис Норидж явится туда вместе с Луизой, словно девушка намеревалась гостить у Амелии. Но затем срочная необходимость потребует ее присутствия в поместье Бастонвиль. Там жила сестра миссис Кларк. «Не будет ли странно, что Луиза уедет одна, без гувернантки?» – спросила Амелия. «Дом моей сестры довольно тесен. Мы скажем, что к ней внезапно явилась дальняя родственница и Луиза не могла упустить возможность провести время с ней».

Это давало миссис Норидж убедительный повод гостить в поместье без воспитанницы.

Фаэтон въехал в главные ворота, когда часы на городской башне пробили шесть. Строгий седой привратник поклонился и застыл, как изваяние.

Они миновали аллею, по обеим сторонам которой зеленели тисовые деревья, и за поворотом их глазам открылся Дорвик-хаус.

– Какая красота! – вырвалось у Луизы.

За большим искусственным озером возвышался старый дом. Вернее было бы назвать его замком. Построенный в георгианском стиле, он был лишен даже намека на вычурность. Стены, сложенные из серого кирпича, потемнели от времени. Издалека особняк напоминал гигантскую хищную птицу, широко раскинувшую два крыла. Под крышей, несмотря на светлое время суток, светились два окна. Казалось, птица внимательно следит за их приближением.

Центральную часть перед парадным входом занимал высокий двор. Он был огорожен белой стеной с парапетом. Вниз, к озеру вели многочисленные лестницы. Повсюду возвышались античные статуи. Они занимали лестничные марши; их гладкие мраморные тела тускло белели на фоне мрачных серых стен. Все это производило впечатление величественное и в то же время гнетущее.

Должно быть, виной тому было низкое серое небо. Если бы тот же вид открылся в ясную погоду, эффект был бы иным. Но летний вечер не радовал ни теплом, ни солнцем. Серое озеро выглядело зловеще; казалось, в его глубинах дремлет чудовище.

– Я не догадывалась, что дом такой огромный, – сказала Луиза. – Бедная Амелия! Как она живет здесь одна…

Фаэтон остановился, двери распахнулись, и на крыльцо вышел низкорослый пожилой мужчина в темно-зеленой ливрее. Ни улыбки, ни приветливости не появилось на его мясистом брюзгливом лице, когда он гнусаво произнес:

– Добро пожаловать в Дорвик-хаус.

Следующим утром Луиза покинула поместье. Миссис Норидж не могла не сознаться, что почувствовала облегчение, когда ее карета скрылась за поворотом.

– Надеюсь, мисс Луиза еще почтит нас своим присутствием, – раздался голос за спиной гувернантки.

Она обернулась. Эймори стоял на ступеньках, не сводя с нее глаз. В утреннем свете он походил на злобного гнома, что сторожит сокровища, зарытые глубоко под корнями.

– Позволено ли мне узнать, как долго мы будем иметь счастье принимать вас одну? – спросил мажордом, сделав упор на последнее слово.

– Я осталась не по своей воле, мистер Эймори, – сказала гувернантка. – Таково было распоряжение миссис Кларк. Мне неизвестны ее планы относительно дочери. Предполагаю, что недели в Бастонвиле Луизе будет достаточно. После этого она вернется сюда.

Мажордом никак не показал, что слышал ее ответ. Молча развернувшись, он ушел.

«Определенно, мистер Эймори нам не рад», – сказала себе Эмма.

* * *

После отъезда девушки Амелия провела для гувернантки подобие экскурсии.

– Я дала понять гостям, что хочу сблизиться с Луизой и получше ее узнать. Теперь мой интерес к вам будет выглядеть естественно. Я покажу вам те комнаты, в которых очнулась после беспамятства. Я тщательно осмотрела их, но ничего не нашла. Возможно, вам повезет больше.

Они шли бесконечно длинными коридорами. Изредка навстречу попадались молчаливые слуги – бесшумные, точно тени. Амелия выглядела сегодня еще более изможденной. Ее усталость и бледность некоторым образом роднили ее с этими древними стенами. Эмма подумала, что еще чуть-чуть – и Амелия станет походить на привидение, никогда не покидающее замка.

Несомненно, мисс Свенсон унаследовала большое состояние. Эмме довелось служить в самых разных домах. Она знала, какую разруху могут таить в себе богатые на вид поместья, – словно те плоды, что кажутся спелыми, но прогнили внутри. Дорвик-хаус был преображен. Газовые светильники, отреставрированные потолки, обновленные лестницы… В то же время он сохранил мрачное очарование сурового и древнего жилища.

– Оконные рамы утеплили и вставили новые стекла, – говорила Амелия, спускаясь в подвал. – Везде, как вы видите, ковры. Отец постоянно заказывал их из Турции. Признаться, мне больше по душе монашеская простота. Вы убедитесь, что моя собственная комната обставлена без изысков.

Действительно, глазам становилось пестро от нескончаемых ярких квадратов на полу, которые наслаивались один на другой.

– Мне стоило бы убрать их, – призналась Амелия. – Но я пока не в силах. Слишком мало времени прошло со смерти отца.

– При каких обстоятельствах он скончался? – спросила Эмма.

– Он погиб из-за несчастного случая. Спускался ночью по лестнице, потерял сознание, упал и сломал себе шею. Врач, который осматривал его тело, не нашел ничего подозрительного.

– Не делился ли он с вами какими-то опасениями? У него были враги?

Амелия остановилась в задумчивости.

– Мне трудно ответить, – призналась она. – Отец был скрытен. Я знаю, что он вел дневник… Но когда я пыталась найти записи после его смерти, то не преуспела. Может быть, он успел спрятать его – в этих стенах полно тайников.

– Вы сказали, что в дни его затворничества к нему мог заходить только мажордом?

– Эймори приносил отцу еду. Мне не было позволено даже появляться на пороге. Когда я была маленькой, думала, что раз в месяц отец превращается в оборотня… – Она без улыбки взглянула на гувернантку. – У меня было богатое воображение ребенка, который предоставлен самому себе.

– Получал ли ваш отец какие-то письма перед этими периодами затворничества?

– Не припомню… Я не обращала внимания на его корреспонденцию.

– И он удалялся от людей раз в месяц?

– Вовсе нет! Я сказала это лишь затем, чтобы вы посмеялись над моей глупостью. Иногда проходило полгода, прежде чем он снова прятался от нас.

Они спустились в подвал, больше напоминавший склеп. Амелия зажгла светильник. Стены дышали холодом и источали тот запах, который неизбежно вызывает мысли о тлении.

– Здесь почти никто не бывает.

Повернув за угол, она отперла тяжелую дверь.

– У кого еще есть ключи?

– У Эймори, – не задумываясь, ответила Амелия.

В просторной кухне без окон царил мрак. Амелия зажгла керосиновую лампу, и в ее свете Эмма разглядела черное жерло печи и длинный, как корабль, стол. Она осмотрела их, но нашла лишь голубые нити, зацепившиеся за трещины в дереве.

– Все рассохлось, – тихо сказала девушка. – Дом, в котором не живут, приходит в упадок. Как и комнаты… Всюду должна быть жизнь. Это нити от моего платья. Они ведь доказывают, что я была здесь, а не придумала все это, правда?

– А вы боялись, что случившееся – плод вашего воображения?

– Мне иногда кажется, что я схожу с ума, – призналась Амелия. – И не способна отличить реальность от вымысла. Отец всегда говорил, что у меня слишком мрачная фантазия.

Эмма придвинула фонарь ближе к столу.

– Определенно, вы не придумали синяки и следы крови – вот здесь, видите? Покажите, пожалуйста, спальню, в которой вы проснулись во второй раз.

Они осмотрели и спальню, но не нашли никаких следов, кроме нескольких длинных черных волосков. Когда они вышли в коридор, Эмма огляделась.

– Здесь восемь комнат. Отчего злоумышленник выбрал именно эту? Остальные были заперты?

– Нет, они все стояли открытыми.

– Эта спальня не ближе остальных к лестнице. Кровати есть везде?

– Да. Вы сами можете убедиться.

Миссис Норидж заглянула в каждую комнату, принюхиваясь.

– Отличие лишь одно, – сказала она, завершив осмотр. – Это единственная спальня, где узкое окно, больше напоминающее бойницу. Возможно, это совпадение.

Дважды прозвенел электрический звонок.

– Нас созывают на завтрак. – Амелия спрятала связку в глубокий карман своей юбки. – Наконец-то я познакомлю вас со всеми обитателями Дорвик-хауса.

Жозефину Таублер они услышали издалека. Громкий взвинченный голос распекал Эймори.

– …Где свежие яйца? Отчего мы вынуждены выпрашивать у вас горячий чай? Опять холодная овсянка? Нет, это невозможно!

В ответ раздался неразборчивый гнусавый голос.

– Стивен, вы это поддерживаете? Знаете, я очень сердита на вас.

На этот раз до них донесся добродушный низкий басок.

Эмма успела по голосам составить впечатление об их обладателях. Воображение ее не подвело.

Невысокая полная женщина мерила комнату быстрыми шагами. Покатые плечи, красиво очерченные губы, густые вьющиеся волосы, яркий румянец – в некотором смысле она представляла собой антипод хозяйке дома. Увидев Амелию, Жозефина издала облегченный вскрик.

– Ах, моя дорогая! Ты должна что-то с этим сделать. Завтраки невозможны! Я вовсе не жалуюсь, но наш дорогой Стивен, я знаю, не осмелится беспокоить тебя просьбами… А он страдает! Взгляни, как он несчастен!

Она говорила быстро и напористо. Под звуком этого голоса Амелия, казалось, увядала с каждой минутой. Тем временем Жозефина схватила ее за руки и трясла, не прекращая говорить.

– Эймори, передайте кухарке, чтобы подогрела еду, – попросила девушка.

Мажордом удалился с непроницаемым видом. Жозефина рассыпалась в пылких благодарностях.

– Лично я уже привык к холодной овсянке, – сообщил седовласый джентльмен, сидевший в кресле с газетой. – И даже нахожу в ней некоторую прелесть!

– Ах, Стивен, вам лишь бы подшучивать надо мной!

В голосе миссис Таублер зазвучали кокетливые нотки.

– Позвольте представить вам миссис Норидж, – негромко сказала Амелия. – Она – гувернантка мисс Кларк. К сожалению, Луиза сегодня утром была вынуждена уехать. Надеюсь, она к нам скоро вернется.

Накануне гувернантке не удалось никого увидеть. По настоянию миссис Кларк, они с Луизой ужинали в своей комнате. «Никуда не выходите! – напутствовала их Тереза. – Запритесь изнутри и придвиньте к двери шкаф!» Шкаф в спальне девушки был таков, что только четверо сильных мужчин смогли бы сдвинуть его с места. Миссис Норидж заметила, что большинство смертных можно остановить обычной щеколдой. Луиза пообещала, что она всю ночь не сомкнет глаз, и уснула быстрее, чем голова ее коснулась подушки.

Эмма поздоровалась и принялась за завтрак.

Жалобы миссис Таублер имели под собой все основания. Ледяная каша, старое жилистое мясо, подгоревшие тосты… Амелия почти не притронулась к еде. Мажордом принес ей горячий чай и, зная вкусы хозяйки, тоненькую полоску бисквита с маслом.

Эмма рассмотрела гостей.

Седовласый джентльмен оказался дядюшкой Амелии. Приветливый, несколько рассеянный, он время от времени вскидывал на окружающих светло-голубые глаза и зачитывал газетные новости. Наконец он отложил газету и, щурясь, уставился в окно.

– Кажется, дождя сегодня не будет…

– Погода превосходная! – откликнулась Жозефина. – Ах, как я люблю такие дни – прохладные, пасмурные, окутанные романтической дымкой…

– Не хотите ли составить мне компанию на прогулке? – галантно предложил Стивен.

– С большим удовольствием!

– Ну а вы, мистер Хилл? – Стивен обернулся к третьему участнику трапезы. – Снова закопаетесь в архивы? Бросайте все, ступайте на свежий воздух! Ей-богу, в этих стенах вы схватите пневмонию. Будите нашего художника и вместе с ним отправляйтесь исследовать эти места – вот вам мой добрый совет!

– Я не могу подвести епископа! – возразил священник. Он был в длинной, тщательно выглаженной сутане. – Работы еще очень много. Архивы мисс Свенсон находятся в беспорядке…

Хилл бросил короткий осуждающий взгляд на Амелию. Та ничего не заметила.

– И каковы ваши успехи? – поинтересовалась Жозефина. – Вы так молчаливы! Это нечестно с вашей стороны. Амелия, скажи мистеру Хиллу, что таиться от нас нехорошо!

– Что? – Девушка вздрогнула, вырванная из привычных дум. – Да-да, мистер Хилл. Обратитесь к Эймори, и вы получите все, что вам требуется.

Жозефина недовольно забарабанила пальцами по столу. Это был громкий требовательный стук. Эмма заметила, что Амелия морщится.

Священник ел с мукой на лице. Являлась ли она его привычной гримасой или этого выражения удостоилась кухаркина стряпня, Эмма не смогла понять. У Бродерика Хилла было узкое длинное лицо, похожее на крысиную морду. Однако ум, присущий этим существам, на нем не читался. Казалось, общество его тяготит. Это заметил даже невнимательный Стивен.

– Вам, должно быть, не терпится вернуться к работе! Не теряете надежды отнять Дорвикский лес, а?

– Вернуть церкви принадлежащее ей по праву, – возразил Бродерик.

– Ну-ну, это еще неизвестно…

Священник спохватился и принужденно улыбнулся Амелии:

– Не перестаю повторять, как я благодарен вам, мисс Свенсон.

После завтрака миссис Норидж вновь отправилась на прогулку по особняку.

Она внимательно изучила оранжерею, в которой трудились четыре садовника. Рассмотрела гиацинты на клумбах. Ни один не срезан, однако можно без труда вынуть несколько цветков вместе с луковицами.

Она обошла просторный двор, что заняло у нее немало времени. Заглянула в конюшню. Десять лошадей, все в великолепном состоянии. Вдалеке виднелись мастерские краснодеревщиков. В саду били фонтаны, во второй оранжерее росли и плодоносили нектарины и персики. В пруду сверкали, как осколки солнца и луны, золотые и серебристые карпы, и тонкие струйки воды взмывали вверх, рассыпаясь жемчужными каплями. Быть может, Амелия Свенсон и была погружена в свой странный болезненный мир. Но за усадьбой следили усердно.

Эмма задумалась, насколько велика в этом заслуга Стивена Каннингема. Вряд ли всем заправляет Эймори. Судя по завтраку, от него не стоит многого ожидать. «Кроме мышьяка в кофе, разумеется, – сказала она себе. – Да и на нем мистер Эймори сэкономил бы».

Гувернантка присела отдохнуть в беседке у озера. Неподалеку от нее по берегу неторопливо двигались две фигуры. В одной из них, в серо-голубом платье с пышным турнюром, легко было узнать Жозефину. Несмотря на пасмурную погоду, Стивен нес над ней кружевной зонтик. Так послушный пес несет за хозяином палку, слегка недоумевая: ведь игра давно закончилась, а вокруг полно других отличных палок!

Он был в мешковатом костюме, на голове неловко сидела шляпа со светлыми полями. И все же в его мешковатости, растрепанности и небрежности чувствовался… Миссис Норидж задумалась. Да, в Стивене Каннингеме чувствовался класс. Хотя он не прикладывал к этому ни малейших усилий. А вот Жозефина Таублер усилия, несомненно, прикладывала. И все же не достигала желаемого.

Ветер донес до нее обрывок разговора.

– Непременно должны… – звонко говорила Жозефина. – Вы их так любите… Она вас поймет…

«Нет-нет, кое-что желаемое миссис Таублер все-таки получит, – сказала себе Эмма. – Слишком сладкий плод висит на этой ветке, и слишком непрочен черенок. Осталось лишь качнуть дерево».

Словно оступившись, Жозефина оперлась на руку Стивена и одарила его сияющей улыбкой. Мистер Каннингем покраснел.

Эмма не проявила интереса к многочисленным скульптурам. Она миновала прекрасные обнаженные мраморные тела сатиров и дриад, заламывающих руки, прелестных юных дев в туниках и охотников с колчанами стрел и вновь вернулась в дом. Уже вовсю шли приготовления к обеду. Горничные бегали из кухни с подносами. Эймори, надменный и молчаливый, коротко отдавал распоряжения.

В главной гостиной гувернантка задержалась перед чередою фамильных портретов. Центральное место занимала фигура высокого, чрезвычайно худого, почти изможденного на вид мужчины, одетого по моде первой трети века. Кружевной воротник придавал ему сходство с испанским грандом. В горькой складке губ читались высокомерие и усталость. Это был молодой Фредерик Свенсон. Амелия унаследовала его худощавость и бледность, но надменная сухость отца смягчилась в ней чертами матери. Элизабет Свенсон смотрела с портрета в кроткой задумчивости, словно прозревала свою судьбу и все же просила не горевать о ней. В ней не было болезненной красоты Фредерика и Амелии – лишь очарование молодости, но среди этих лиц она единственная казалась полной жизни.

«И все же покинула этот мир раньше всех», – подумала Эмма.

Чем больше она знакомилась с поместьем, тем явственнее убеждалась, что на пути ее любопытства выстроена осознанная преграда. Имя этой преграде было – Эймори. Миссис Норидж замечала тень страха на лицах, когда подходила с расспросами. Она пыталась побеседовать с экономкой… Однако та решительно уклонилась от всяких разговоров под предлогом неотложных дел. Кухарки, горничные, мастеровые, конюхи – все они словно пообещали хранить что-то в тайне и боялись рот раскрыть, чтобы ни звуком не выдать секрета.

В конце концов даже такая терпеливая и упорная женщина, как миссис Норидж, вынуждена была признать поражение.

Направляясь в библиотеку, Эмма заметила кое-что любопытное. Высокая стройная фигура в спортивных бриджах и короткой куртке перемахнула через невысокую изгородь. Юноша лет двадцати пяти с густой шапкой темных кудрей, оглядываясь, пересек двор и ловко перепрыгнул через подоконник. Никто, кроме гувернантки, его не видел.

Когда обед подходил к концу, в дверях столовой появилась знакомая фигура.

– Прошу простить за опоздание, – с улыбкой сказал юноша. – Я спал все утро.

– Вы проспали половину дня, – поправил священник.

– Виноват, мистер Хилл! Раскаиваюсь и обещаю исправиться.

И сэр Николас, а это был именно он, убедительно зевнул.

Гувернантка оценила его артистизм. Сэр Николас выглядел как человек, который только что встал с постели. Он был облачен в домашний костюм. Ничто не изобличало в нем того энергичного юношу, которого она видела полчаса назад.

Но она готова была прозакладывать свою жесткую курицу, что Барни-Трей провел довольно насыщенное утро.

– Ты еще не знаком с нашей новой гостьей, – сказала Амелия. – Миссис Норидж, гувернантка Луизы.

– Рада познакомиться, сэр. Я слышала, вы художник. Не будет ли бестактностью с моей стороны попросить разрешения взглянуть на ваши работы?

Просьба эта сэру Николасу не понравилась. Он долго раскуривал сигару и наконец сказал:

– Честно говоря, не люблю показывать неоконченные картины. Они сродни черновикам писателя. Из них мало что можно заключить о готовой вещи.

Тон его был грубоват. Амелия огорченно взглянула на него и кинулась в бой, пытаясь загладить впечатление.

– Я сама удивляюсь, что не попросила тебя об этом раньше. Можно заподозрить, будто ты вовсе ничего не написал!

– Ты меня раскрыла! – признался Николас. – Что ж, раз так, я должен восстановить свое честное имя. Мастерская моя – пещера Али-Бабы, в которую до поры до времени нет доступа непосвященным. Однако последнюю свою работу я все же готов показать!

Он вскочил и пошел к выходу. Вернулся Николас очень скоро.

– Но предупреждаю, вы должны бережно обращаться с живописцем! – предупредил он, выставляя холст на стул. – Они – то есть мы! – чувствительны к критике и уязвимы.

Раздались одобрительные возгласы.

– Вы настоящий талант! – пылко вскричала Жозефина.

– Что ж, сэр Николас, я приятно удивлен, – признался Стивен. – Я не большой любитель живописи, но это… м-м-м… Мне кажется, это вполне неплохо, да-да, неплохо!

Священник поглядел на Жозефину и вслед за ней рассыпался в похвалах.

– Николас, это и правда чудесно, – сказала Амелия.

– Благодарю вас! – Сэр Николас приложил руку к сердцу и поклонился. – Конечно, это лишь эскиз. У меня еще есть шанс все испортить.

– Вы вдохновлялись Томасом Гёртином, если я не ошибаюсь? – спросила гувернантка.

– Безусловно. Великий мастер!

– Николас, ты выбрал одно из моих любимых мест. – Амелия не могла оторвать взгляд от эскиза. – Дядюшка, узнаешь? – Она обернулась к остальным. – Это излучина реки на краю Дорвикского леса. Там всегда шумит ветер в соснах.

Длинная извилистая лента реки, далекие пастбища, бесконечное небо… Художнику удалось передать восторг перед зарождением нового дня. Розовый отсвет раннего утра горел на облачных парусах. Дальние пастбища оставались в тени, но река уже сияла, отражая солнечный свет.

– Завтра обещают ясный день, – сказал Стивен. – Подходящее время, чтобы закончить ваш пейзаж, не так ли, сэр Николас?

– Приложу все усилия.

Когда художник, Жозефина и священник ушли, Стивен обратился к племяннице.

– Моя дорогая, позволь кое о чем попросить тебя.

– Я уже поговорила с кухаркой.

– Э-э-э-э… Нет-нет, я о другом. Не позволишь ли ты перевезти сюда Кони, Дэша и Фидо? Я скучаю без них.

– Твоих собак? – удивилась Амелия.

– Признаться, они очень скрашивают мои часы.

– Я полагала, в Дорвик-хаусе найдется тот, кто будет тебе их скрашивать, – с лукавой улыбкой сказала девушка. – Прости! Я не хотела тебя смутить. Конечно, если тебя это порадует, пусть твоих любимцев привозят сюда. Мы найдем им подходящее место.

После ужина Амелия отвела гувернантку в свою спальню.

– Я уже говорила: мне тяжело засыпать, когда в комнате кто-то находится. Но, кажется, я придумала выход. Соседняя комната – смежная с этой. Дверь – за этим шкафом; ею никогда не пользовались. Не станете ли вы возражать, если я поселю вас во второй спальне? Таким образом, вы сможете слышать все, что происходит у меня. Хотя я надеюсь, что одно ваше присутствие…

Она оборвала фразу, не закончив.

Миссис Норидж взглянула на ее измученное лицо и согласилась.

Все было организовано очень споро. Шкаф отодвинули, сорвали обои, за которыми обнаружилась дверь. Если слуг и удивила просьба хозяйки, они ничем этого не выдали. Эймори распорядился перенести вещи гувернантки в ее новую комнату.

– Мисс Свенсон, расскажите о миссис Таублер. Хорошо ли она знала вашего отца?

– О, вовсе нет. Я уже говорила: отец терпеть не мог гостей. Его жизнь подчинялась строгому распорядку. А Жозефина… Она как ветер. Мне нравится, что она влюблена в Дорвик-хаус. – Амелия улыбнулась. – Всегда приятно, когда кто-то разделяет твои чувства.

– Вам действительно нравится этот дом?

– О, безумно! – Глаза девушки заблестели. – Он полон таинственного очарования. Я рада каждому дню, который могу провести в его стенах. Жозефина не выносит здесь лишь одно место…

– Какое же?

– Оранжерею. У нее непереносимость цветов апельсина.

– Миссис Таублер и мистер Хилл давно знакомы?

Амелия кивнула:

– Да, они давние друзья.

Когда часы пробили полночь, миссис Норидж еще не спала. Она не верила в предчувствия. Но весь сегодняшний день был словно наполнен предостерегающими шепотками. Выпив стакан теплого молока, она раскрыла книгу. Эмма строго следовала своему принципу: читать хотя бы одну главу в день. «Кто мало читает, тот плохо формулирует. Кто плохо формулирует, тот неспособен поддержать беседу. Кто не способен поддержать беседу, тот будет пользоваться репутацией недалекого человека, даже будь он умен, как король».

Прошло несколько минут. И вдруг в соседней комнате послышались тяжелые шаги. Затем скрипнула дверь.

Эмма набросила накидку, надела домашние туфли и вбежала в спальню девушки.

Кровать была пуста. В раскрытое окно светила яркая жемчужная луна.

Миссис Норидж принюхалась. Несколько секунд она стояла у смятой постели, вдыхая воздух, и наконец быстро вышла в коридор.

Похитителя не было и следа.

Светильники на стенах роняли тусклый свет. Особняк был погружен в сон. Но где-то в его недрах, как в глубине озера, таилось чудовище.

Эмма подбежала к лестнице и остановилась, прислушиваясь. Ей почудилось, будто снизу донесся слабый стон. Она перевесилась через перила, но внизу было темно; она ничего не видела.

Гувернантка сбежала по ступенькам и замерла.

Перед спуском в подвал стоял Эймори. Он был в своей темно-зеленой ливрее, словно и не собирался ложиться. И он перегораживал путь.

– Мисс Свенсон там? – спросила Эмма.

Повторный слабый стон, донесшийся снизу, подтвердил ее догадку.

– Кто унес ее туда? Мистер Эймори, отвечайте! Кто с ней?

Мажордом покачал головой.

– Я не знаю, о чем вы говорите. Возможно, избыток кларета за ужином навеял вам странные фантазии…

– Пропустите! – потребовала Эмма.

Однако злобный гном, хранитель сокровищ подземелья, не послушался.

– Возвращайтесь к себе, миссис Норидж. Здесь повсюду сквозняки, вы можете простудиться. Мне не хотелось бы, чтобы вы пострадали.

Норидж обдумала, не столкнуть ли его с лестницы. Но Эймори, словно почувствовав угрозу, шагнул ей навстречу. В глазах его сверкнула ненависть, белое лицо исказила злоба.

– Уходите, – проскрипел он. – Вам здесь нечего делать.

Норидж развернулась и поднялась по лестнице. Ум ее быстро работал. Кого защищает Эймори? Либо священника, либо Стивена Каннингема, либо – и это вероятнее всего – сэра Николаса. Одной не справиться, Эймори очень силен… Нужна помощь. Слуги? Нет-нет, они подавлены авторитетом мажордома. К тому же гувернантка не слишком доверяла их расторопности. Остаются гости. Она взвесила на мысленных весах всех троих и приняла решение.

Накануне Эмма запомнила, где спальни гостей. Оказавшись в новом месте, она в первую очередь составляла мысленную карту жилища; привычка эта давно стала частью ее натуры. Она без колебаний пробежала по коридору, отыскала нужную дверь и громко постучала. Под ее нажатием дверь мягко открылась. Норидж оказалась на пороге комнаты.

– Мистер Каннингем? – позвала она.

Спальня была пуста. Эмма поняла это шестым чувством, но подошла к кровати и заглянула в туалетную комнату.

Никого.

Где бродит дядюшка Стивен в первом часу ночи?

Дверь за ее спиной захлопнулась. До Эммы донесся зловещий скрежет ключа в скважине и быстро удаляющиеся шаги. Она безуспешно подергала за ручку. Прижалась ухом к двери.

Надо признать, некоторое время деятельный ум миссис Норидж пребывал в растерянности.

Позвонить и разбудить камердинера, приставленного к дядюшке Стивену? Но в какое положение она себя поставит! Завтра все будут знать, что ее застали ночью, запертой в мужской спальне.

Ах, как нехорошо.

Эмма распахнула створки окна и внимательно оглядела стену, увитую плющом. Что-то шуршало в этой темной непроницаемой массе, словно предостерегая ее.

Что ж, сказала она себе, в предложенных обстоятельствах есть лишь один выход, подходящий мыслящему человеку.

С этими словами миссис Норидж сбросила туфли, заправила постель, легла на покрывало, укрылась собственной накидкой и пять минут спустя уже спала.

Так, в собственной кровати, ее и обнаружил Стивен Каннингем.

– Позвольте, что вы здесь делаете?!

Миссис Норидж уселась и с силой потерла переносицу – лучший способ согнать сонливость. Дядюшка Амелии стоял перед ней, изумленный куда больше, чем она сама.

– Разрешите спросить, мистер Каннингем: который час?

– Десять минут второго… Вы не ответили. Что произошло?

Стивен был облачен в длинный халат, накинутый на пижамный костюм. От него пахло сигарами.

– У меня была бессонница, – объяснила Эмма. – Я отправилась бродить по дому, и вдруг на меня напал необъяснимый страх. Думаю, оттого, что я заблудилась. Я постучалась в ближайшую дверь. Это оказалась ваша комната. Когда я вошла, кто-то запер меня здесь – полагаю, из обычной шалости. Мне ничего не оставалось, как дожидаться хозяина. Приношу вам свои самые глубокие извинения, мистер Каннингем. Я виновата в случившемся не меньше, чем злой шутник, повернувший ключ.

Стивен потер лоб и опустился в кресло.

– Бог ты мой, как все это странно! – вырвалось у него. – Вы догадываетесь, чьи это проказы?

Гувернантка заколебалась.

– Мне не хотелось бы никого обвинять бездоказательно. Еще раз прошу меня простить. За моим поступком не стояло злого умысла.

Выйдя из спальни, Эмма задумалась лишь на секунду. А затем поспешила к себе.

Смежная дверь осталась приоткрыта. Гувернантка вошла в соседнюю комнату и увидела девушку. Та крепко спала в собственной постели. Миссис Норидж зажгла лампу и приблизила к лицу Амелии.

– Мисс Свенсон, – позвала Эмма.

Ни движения, ни дрожания ресниц. Гувернантка подняла ее бледную руку, и та безжизненно упала на постель.

Девушка казалась одурманенной, однако дыхание ее было ровным. Зеркальце, поднесенное к губам, исправно запотевало.

«Что ж, это сон, а не обморок», – решила Эмма.

Оставив Амелию, она спустилась туда, куда час назад не пустил ее Эймори. Сыро, пусто, темно. Безмолвие окутало ее, и не было ни одного звука, который подсказал бы, куда двигаться.

На следующее утро Эмма проснулась около шести. Солнце уже позолотило верхушки тисовых деревьев, но внизу еще царил полумрак. Она оделась и вышла из Дорвик-хауса, никого не встретив.

Никто не попался ей и по дороге через лес. Норидж привыкла ходить очень быстро; менее чем за полчаса она добралась до нужного места.

Отсюда открывался тот самый вид, который отразил на своем полотне сэр Николас. И стада уже паслись вдалеке, и сверкала на изгибах река, как золоченая лента… Миссис Норидж присела в стороне на поваленное дерево и принялась ждать.

Час спустя она кивнула, словно убедившись в правильности своей догадки, поднялась и вернулась в поместье.

Амелия уже проснулась, но лежала в постели.

– У меня невыносимо болит голова, – слабо сказала она. – Меня мучили кошмары.

– Что вам снилось? – спросила Эмма.

– Вспышки яркого ослепляющего света. Затем откуда-то выплыл огромный сияющий шар. Он вызывал у меня непреодолимый ужас. Кажется, я молила отпустить меня, но он разгорался все ярче. Я боялась, что меня испепелит на месте.

– Ночью вы исчезли, – сказала Эмма. – Вас не было около часа.

Кровь отхлынула от лица Амелии; побелели даже губы. Она непроизвольно ощупала свое тело быстрыми испуганными движениями.

– Как это произошло? Я ничего не помню!

– Запах гиацинтов не преследовал вас?

– Мне снилось, что я проснулась от него! Но до ваших слов я была уверена, что это был лишь эпизод кошмара.

Слезы хлынули у нее из глаз.

– Бог мой! Миссис Норидж, я начинаю думать, что мы имеем дело с самим дьяволом. Не может быть ум человеческий так изворотлив, дерзок и хитер. Ведь вы были в соседней комнате… И это его не остановило!

– Сомневаюсь, чтобы дьявол старательно выбирал комнату для своих злодеяний, – заметила миссис Норидж. – От властителя преисподней не ждешь подобной разборчивости. Мисс Свенсон, позвольте вопрос?

– Конечно…

– Как Эймори отнесся к вашему желанию навестить миссис Кларк?

Амелия удивленно взглянула на гувернантку.

– Странно, что вы спросили… Он был против. Твердил, что у него много дел, что даже короткая поездка нарушит наш привычный распорядок. В конце концов я вынуждена была осведомиться, имеет ли он что-то против миссис Кларк. Быть может, отец что-то рассказывал ему? Они с Терезой не ладили… Эймори ответил, что не получал никаких сведений от мистера Свенсона. Я заверила, что мы уедем лишь на один день. И все же он был недоволен.

– У вас есть объяснение?

– Эймори – домосед. Его возраст не располагает к путешествиям.

– Нынешней ночью он не позволил мне проследовать в подвал. Я полагаю, вы находились именно там.

Амелия испуганно взглянула на нее.

– Но этого не может быть! Эймори много лет с нами, он предан нашей семье. Не стану перечислять всего… Скажу лишь, что отец отписал ему по завещанию сумму, достаточную, чтобы Эймори жил безбедно. И все же он остался здесь, при мне. Он – часть Дорвик-хауса. Нет-нет, миссис Норидж, я отказываюсь верить! Это невозможно… Чтобы он… Но ведь тогда осколки, все разбито…

Речь ее стала бессвязной, и Эмма принесла девушке воды.

– Выпейте. И не волнуйтесь. Вероятно, я ошиблась.

– Прошу вас, задерните шторы. От света режет глаза.

Послышались громкие шаги, и в дверь постучали.

– С добрым утром, моя дорогая! – защебетала Жозефина. – Ты проспала завтрак! Молли, не стой столбом, заходи. Мы позаботились о тебе, Амелия! – пропела она. – Ты такая худышка! Непременно нужно поесть.

С появлением миссис Таублер комната стала казаться переполненной, словно в ней было двадцать человек.

– Жозефина, мне нездоровится…

– Я так и поняла! – Жозефина чрезвычайно ловко и быстро поставила на одеяло поднос. – Чай и пирог! Непременно! Я настаиваю!

Было ясно, что воспротивиться миссис Таублер, преисполненной лучших намерений, можно только устроив скандал. На скандал у Амелии не было никаких сил. Морщась, она приподнялась на подушках.

– И отчего здесь так мало света? В тени чахнут даже растения! А ты, дорогая, самый прелестный цветок Дорвик-хауса.

С этими словами Жозефина раздернула шторы.

– Я взяла на себя смелость пригласить на завтрашний ужин мистера и миссис Реверс с семьей…

– Боже, Жозефина, зачем? – вырвалось у Амелии.

Та недоумевающе уставилась на нее.

– Но они чудесные люди. Такие веселые, жизнерадостные…

– Они утомительны и шумны!

– Я не подумала, что ты не захочешь их видеть. Ты была так приветлива с ними в прошлый раз…

– Это было всего две недели назад! Я не желаю так часто принимать гостей.

– Конечно, дорогая. Прости! – Жозефина примирительно погладила ее по руке. – Мне написать им, что ты нездорова?

Амелия устало покачала головой:

– Не стоит. Я не хочу обижать их.

– Вот и чудно! – просияла Жозефина. – А теперь поешь. Учти, я прослежу, чтобы от пирога не осталось ни крошки!

* * *

Утро следующего дня ознаменовалось прибытием собак. Любимые охотничьи борзые Стивена Каннингема перебудили лаем весь Дорвик-хаус. Не было еще и семи, когда обитатели поместья прильнули к окнам. Сам Стивен выбежал наружу, сияя от радости.

– Кони! Дэш! – восклицал он. – Фидо! Наконец-то!

Новые гости оказались чрезвычайно голосистыми.

– Они еще не пришли в себя после переезда, – объяснял Стивен. – Прости, Амелия!

– Не беспокойся, дядюшка. Я рада, что ты доволен.

Собак отвели на пустующую псарню, но и там они не могли успокоиться. Во время завтрака Амелия, не выдержав, потребовала закрыть окно, в которое ветер доносил звонкое гавканье.

– Говорят, черный пес лает на дьявола, – заметил священник. – Есть ли среди ваших питомцев черная собака, мистер Каннингем?

– А как же! Фидо черен с головы до хвоста.

– На месте дьявола я бы уже оглох и скрылся в безднах ада, – заметил Николас.

Священник покачал головой:

– Не шутите такими вещами! Я ощущаю присутствие потусторонних сил в Дорвик-хаусе. И силы эти враждебны людям. В наш век прогресса дьявол хочет лишь одного: чтобы люди утратили веру в него. И вы, мистер Барни-Трей, вносите свою лепту в его замысел!

Бродерик Хилл, распалившись, указал на Николаса вилкой.

– Если следовать вашей логике, больше прочих развлечений дьявол любит охоту на лис, – насмешливо возразил юноша. – Нигде не слышал столько собачьего лая. Уж не хотите ли вы сказать, что наша национальная забава придумана самим сатаной? Берегитесь, мистер Хилл! Как бы вас не распяли за такие слова!

И он непочтительно расхохотался.

– Вы смеетесь над нами, простыми людьми, – кротко сказала Жозефина. – Но я с детства помню стишок, который читала мне няня: «Черный пес, черный пес черта серого унес! Если слышишь хриплый лай – черт вернулся, так и знай». Вы полагаете, это суеверия? Однако и в суевериях таится истина.

Амелия закрыла глаза рукой, но сразу отвела ладонь, словно испугавшись, что жест ее будет замечен.

– Суеверия, говорите? – вмешался Стивен. – Однако каких-то тридцать лет назад в Корнуолле бытовало поверье о собаках дьявола. Они сопровождают его во время Дикой охоты. А байки про черного безголового пса, в которого переселяется душа некрещеного ребенка? А Баргест, что охотится на одиноких путешественников? Если уж мы беремся верить в суеверия, нам следует решить, в какие именно.

Жозефина смутилась.

– Вы, кажется, сердитесь. Не понимаю отчего… Я лишь рассказываю о том, что запало мне в память.

На глазах ее выступили слезы.

– Я вовсе не сержусь, – смущенно сказал Стивен.

Священник переводил обеспокоенный взгляд с одной на другого.

– Ну а вы, миссис Норидж? – вдруг громко спросил Николас. – Что вы скажете о кознях дьявола в Дорвик-хаусе?

Он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Губы сложились в сардоническую усмешку.

– Ровным счетом ничего, – спокойно ответила гувернантка.

– Но хоть в дьявола вы верите?

– Я полагаю, что есть люди, в которых дьявольского больше, чем в самом дьяволе. Однако в том не его заслуга.

– И вам встречались такие?

– О да, нередко.

– Кто бы мог подумать!

– Я не всегда работала с детьми, сэр. Лучший жизненный опыт можно получить, занимаясь тем, что тебе отвратительно.

– Именно поэтому вы стали гувернанткой? – съязвил Николас. – Впрочем, я уже понял, что вы мастерица уклончивых ответов. Что ж, позвольте мне сменить безусловно занимательную тему нашей утренней беседы. Мне приятно сообщить, что моя картина завершена! Одну минуту!

Он вышел и вскоре вернулся, неся в одной руке подрамник, а в другой – полотно.

Под дружные аплодисменты пейзаж был выставлен на всеобщее обозрение.

– Я всего несколько часов назад покрыл его лаком. Он еще не высох до конца.

Амелия долго сидела перед картиной и наконец подняла на художника растроганный взгляд:

– Николас, это чудесно. Твой пейзаж дышит жизнью!

– Я буду счастлив преподнести его тебе! – Николас с улыбкой смотрел на Амелию. – Но с одним условием!

– Каким же?

– Ты позволишь мне задержаться, чтобы написать еще один? Я задумал его в пандан к этому.

Амелия подняла взгляд на гувернантку, словно растерянный ребенок. «Могу ли я верить ему?» – спрашивали ее глаза.

Пальцы Николаса сжимали спинку кресла. Эмма заметила, что костяшки его пальцев побелели от напряжения.

– Вы закончили свою картину вчера, мистер Барни-Трей? – почтительно спросила гувернантка.

– Я работал все утро на том же самом месте – ловил подходящий свет. Лишь там, над рекой он приобретает этот удивительный серебристый оттенок.

Миссис Норидж, которая провела час на берегу, тщетно дожидаясь художника, знала, что он солгал. Но вслух она сказала лишь:

– Искусство понесет большой урон, если вы не согласитесь, мисс Свенсон.

Амелия расцвела в улыбке:

– Работай сколько потребуется, Николас.

Если бы кто-то наблюдал за Эммой Норидж в следующие несколько часов, он заключил бы, что перед ним чрезвычайно деятельная женщина. Для начала гувернантка дошла до ближайшей деревни. Разговорившись с хозяйкой трактира «Чертополох и арфа», она без труда выяснила, что в гостинице вот уже две недели проживает молодой человек, по виду – джентльмен, неразговорчивый и хмурый. Он имеет обыкновение уходить до рассвета и возвращаться к обеду. При нем состоит неприветливый слуга, который таскает за ним груду вещей на прогулках. «Шотландцы», – осуждающе сказала хозяйка. Из чего миссис Норидж сделала вывод, что разговорить слугу ей не удалось, как она ни старалась.

– Захаживает к нашему джентльмену один приятель, – добавила славная женщина, подливая гувернантке свежее пиво. – Кажись, из Дорвик-хауса. Я слыхала однажды, как он убеждал этого самого МакАлистера, что тот должен ему помочь. Это, говорил, вопрос жизни и смерти!

– А тот что?

– А тот кричал, что не желает потакать бессовестной лжи. Принялись они браниться, но так, вполголоса. Без драки обошлось. А потом и вовсе затихли. – Хозяйка вздохнула с явным сожалением.

Затем Эмма возвратилась в поместье. Где без труда выяснила, что в комнату сэра Николаса, отведенную под мастерскую, не допускается никто, включая слуг. Талант сэра Николаса – весьма хрупкого свойства: ему может повредить чужое внимание.

– Довольно топорно сработано, сэр Николас, – пробормотала Эмма. – От вас можно было ожидать чего-то более изобретательного.

Попыток разговорить горничных она больше не предпринимала. Однако пользуясь свободой, предоставленной ей мисс Свенсон, она вновь тщательно изучила комнаты, включая те, в которых Амелия очнулась. Со связкой ключей в одной руке и лампой в другой Эмма открывала одну дверь за другой. Под конец она снова поднялась в библиотеку и коснулась внутренней стороны вазы, стоявшей на подоконнике.

На пальцах осталась влага.

Дороти Филлис, старшей горничной, было строжайше запрещено обсуждать с гувернанткой что-либо, относящееся к хозяйке или к покойному хозяину. Поэтому на миссис Норидж она взглянула неприязненно. Чего доброго, узнает Эймори, что эта дылда всюду совала свой нос, – бед не оберешься.

– Ваза в библиотеке разбита, – не моргнув глазом, сказала Эмма. – Пришлите кого-нибудь убрать осколки.

Дороти всплеснула руками. «Кто-то!» Известно кто. Джейн Уиллис, растяпа каких свет не видывал. Она напустилась на Джейн с упреками. Однако та клялась, что ничего не разбивала. Дороти вместе с ней поднялась в библиотеку и обнаружила осколки вазы на паркете. В кресле сидела гувернантка.

Джейн залилась слезами.

– Я только протерла ее, миссис Филлис, как всегда! Я не могла разбить ее и не заметить!

– В какое время вы делаете здесь уборку? – спросила гувернантка.

Джейн опасливо взглянула на нее, затем на Дороти.

– Пока все завтракают, мэм.

– Каждый день?

– Да, мэм. С этим у нас строго.

– Давно ли вы работаете в Дорвик-хаусе?

Дороти заколебалась, но решила, что ответ на этот вопрос ничем не может повредить хозяйке. Она незаметно кивнула, разрешая Джейн ответить.

– Вот уже четыре года. Я была очень осторожна с этой вазой, богом клянусь… – Она вновь собралась зарыдать.

Гувернантка поднялась из кресла.

– Вазу разбила я, – сообщила она без тени смущения. – Благодарю за помощь, миссис Филлис.

И удалилась как ни в чем не бывало. Ну вы подумайте!

Надо признать, миссис Норидж не испытывала ни малейших угрызений совести по поводу вазы. Она вернулась в свою комнату и сделала несколько записей в блокноте. Затем постучалась к Амелии и попросила вызвать камердинера, приставленного к Стивену Каннингему.

– Важно, чтобы вы присутствовали при этой беседе, мисс Свенсон, – твердо сказала она.

– Конечно… Все, что потребуется…

Камердинер, Дьюли, не стал бы разговаривать с гувернанткой. Однако в присутствии хозяйки он не посмел уклоняться от ответов. На это и был расчет Эммы. «Со всем остальным я справилась сама, – сказала она себе, – однако глупо не прибегнуть к помощи, коль скоро она и впрямь требуется».

– Как далеко ваша комната от спальни мистера Каннингема? – спросила она.

– Этажом ниже, почти под ней. – Дьюли напряженно ждал подвоха.

– Часто ли мистер Каннингем вызывает вас ночью?

Дьюли задумался.

– Отвечайте же, – поторопила Амелия.

– Довольно часто, мисс Свенсон. – Он решил, что безопаснее обращаться к хозяйке. – У мистера Каннингема бессонница. Прежде он просил меня подавать ему горячий шоколад…

– Прежде? – тотчас спросила Эмма. – А в последнее время?

– Мистер Каннингем находит успокоение в прогулках.

– В ночных прогулках? – Амелия нервно засмеялась. – Вместо того чтобы убаюкивать себя скучной книгой или горячим вином? Как это странно!

Если Дьюли и удивился ее тону, то не подал виду.

– Мистер Каннингем обычно спускается в оранжерею, насколько мне известно, мисс Свенсон, – почтительно сообщил он. – Он гуляет среди апельсиновых деревьев. Помню, он говорил, что его успокаивает этот аромат.

Амелия перевела на гувернантку взгляд, в котором таился безмолвный вопрос.

– Разумеется, он его успокаивает, – сказала миссис Норидж так, словно услышала нечто важное. – Благодарю вас, мистер Дьюли.

Едва за камердинером закрылась дверь, девушка протянула к ней руки:

– Неужели все это имело какой-то смысл? Вы подозреваете дядюшку или нет?

– Ни в коем случае, мисс Свенсон. Разве что в том, что он бессознательно ищет укрытие под сенью апельсиновых деревьев.

– Так вы полагаете, он прячется там… – Амелия не удержалась от смеха. – Мы с вами слишком жестоки к бедной Жозефине. Она не сделала ничего, чтобы загнать дядюшку в оранжерею. Ах, какое облегчение слышать от вас, что я могу положиться на моего бедного Стивена! Кажется, я ни разу так не радовалась за весь последний месяц.

Недолгое оживление хозяйки сменилось усталостью, когда пришли гости. Мистер и миссис Риверс привели дочерей. Две старшие питали самое пылкое пристрастие к музыке. Будет преувеличением сказать, что Эвтерпа откликнулась на их мольбы. Девицы исполнили около дюжины сентиментальных баллад; под конец три собаки мистера Каннингема присоединились к дуэту, сочтя, что без аккомпанемента собачьего воя выступлению будет чего-то не хватать. Николас с трудом сдерживал смех. Амелия улыбалась одними губами. Проводив гостей, она незамедлительно ушла к себе.

Эту ночь миссис Норидж провела рядом с ее постелью. Их никто не побеспокоил.

Она почти сложила картину. Из пометок в ее записной книжке любопытствующий узнал бы немного. Вот что там было написано:

Мистер Свенсон: ковры, дневник, распорядок дня;

Стивен Каннингем: борзые;

Николас Барни-Трей: Шотландия, пейзаж;

Ваза: Джейн Уиллис

– Вы совсем не спали! – сказала наутро Амелия, едва оторвав голову от подушки.

– Раз моей воспитанницы нет, я смогу улучить время для сна днем.

– Только не с этими собаками! Они не замолкают ни на минуту.

– Миссис Таублер полюбила с ними играть.

– Миссис Таублер любит все, что нравится дядюшке, – в сердцах бросила Амелия. – Если бы завтра он сказал, что любит макак, к вечеру они бегали бы по шторам в столовой. Но он всю жизнь был одинок… – Она сникла. – Имею ли я право лишать его семейного счастья? Только вчера он сказал, что боится предстоящих лет.

– У него есть вы, – возразила Эмма.

– Это вовсе не одно и то же. К тому же полгода дядюшка проводит у себя в поместье. Не может же он переселиться ко мне…

Гувернантка помолчала, а затем поинтересовалась:

– Простите мою прямоту, мисс Свенсон. Сколько приносит имение?

– Около десяти тысяч фунтов в год, – ответила Амелия. – Я считаюсь завидной невестой, – с непередаваемой улыбкой добавила она, – ведь будущие женихи убеждены, что долго я не протяну. Кто не хотел бы остаться полновластным хозяином Дорвик-хауса!

– К кому перейдет поместье после вашей смерти, если вы не оставите завещания?

– Его унаследует Стивен.

Их разговор был прерван громкими криками в коридоре. Возбужденные голоса приближались, и наконец в дверь постучали.

– Мисс Свенсон, мисс Свенсон, – зачастила горничная, – мистер Хилл нашел тайник! А в нем такое!

Миссис Норидж и Амелия переглянулись.

– Неужели дневник отца? – замерев, прошептала девушка.

Но когда все собрались в гостиной, выяснилось, что священник нашел кое-что другое. Он многословно описывал, как осматривал дубовые панели в курительной, и вдруг что-то побудило его нажать на одну из них. Щелкнул скрытый механизм, и панель приподнялась, открыв углубление в стене. Там оказалась…

– Библия? – скривился Николас, увидев книгу.

– Старинная! – Священник вдохновенно воздел палец над книгой. – Посмотрите, как украшена обложка! Это добрый знак для моих изысканий. Надеюсь, вы не забудете о моем скромном вкладе, когда продадите ее, мисс Свенсон!

Амелия склонилась над Библией.

– Вряд ли я решусь избавиться от нее, мистер Хилл. Здесь есть пометки, сделанные рукой моего отца. Они дороги мне как память.

Обложка была обтянута винно-красным бархатом и украшена по периметру мелким неровным жемчугом. В центре прекрасной шелковой гладью были вышиты розы и лилии; название тоже было не отпечатано, а вышито золотой нитью.

– Как легко вы догадались о тайнике, мистер Хилл, – сказала гувернантка. – Не каждому пришло бы в голову надавить на дубовую панель.

Бледное лицо священника зажглось румянцем.

– Я встречал подобные тайники и прежде, – пробормотал он. – В других поместьях… Где мне доводилось работать…

Амелия стояла, задумавшись, и вдруг громко хлопнула в ладоши. Все обернулись к ней.

– А знаете, в какой комнате много панелей? В твоей, Жозефина. Да-да, в твоей спальне, и там никогда не делали ремонт.

Миссис Таублер растерялась.

– Я надеюсь, вы не собираетесь прямо сейчас… Я хотела бы… Это все-таки моя комната, пусть и временная…

– Я не собираюсь осматривать ее немедленно! – Амелия рассмеялась. – Для начала нужно позавтракать!

Глаза ее сияли, она прижимала к себе Библию, водя пальцем по шелковому корешку. Эмма заметила, что Николас не сводит с нее взгляда.

– Как вы полагаете, это и впрямь дорогая книга? – вполголоса спросила гувернантка у Стивена.

– Ооо, что вы! Ей не больше пятидесяти лет. Чудесная семейная реликвия, не более. Наш добрый мистер Хилл напрасно уповает на вознаграждение. Амелии ни к чему продавать Библию своего отца.

После завтрака священник с гордостью показал место своей находки. Он многословно и подробно объяснял, как пришел к мысли проверить панель, как не поверил своим глазам и наконец побежал к мистеру Каннингему… Все великодушно позволили священнику насладиться триумфом. Не было лишь Жозефины.

Даже выйдя из дома, Амелия продолжала прижимать к себе Библию.

– Появились ли у вас догадки о том, кто надругался над моим умом и телом, миссис Норидж? – спросила она.

Две женщины остановились на берегу озера. На опушке леса вдалеке Стивен играл со своими собаками. По счастью, в это утро ветер относил лай в сторону.

– Позвольте мне пока оставить свои мысли при себе, – попросила гувернантка. – Что мне, безусловно, кажется интересным, так это находка мистера Хилла.

Амелия вскинула на нее глаза:

– Вы полагаете, она способна пролить свет и на мою загадку?

– Несомненно. Мистер Хилл сказал гораздо больше, чем намеревался. Думаю, сейчас он раскаивается в этом.

– Я пустила его в свой дом, предоставила доступ к архивам… – В голосе Амелии звучало недоумение. – И все же меня не оставляет ощущение, что он бесконечно мною раздражен. Чего он еще хочет?

– Мисс Свенсон, вы – состоятельная женщина, – без экивоков сказала Эмма. – Вами всегда кто-нибудь будет недоволен. Священник убежден, что распорядился бы этими землями намного лучше, чем вы. Однако вот беда: они принадлежат не ему. Это и вызывает в его душе недовольство. Мистер Хилл нигде не преуспел. Он не самый уважаемый член церкви; на его проповедях не собирается толпа. Люди, подобные ему, никогда не выбирают прямых путей – лишь окружные тропы. – Гувернантка перевела взгляд на особняк. – Вы хотели осмотреть комнату миссис Таублер, не правда ли?

– Да-да, – спохватилась Амелия. – Это одна из спален, где заменили только шторы и мебель. Вдруг и там что-то найдется!

Надежды девушки не оправдались. Дубовые панели держались прочно. В комнате было сильно натоплено, и Амелии стало нехорошо.

– Дорогая, это моя вина, – сказала Жозефина, усадив ее в кресло. – Незадолго до твоего прихода я сожгла свой старый дневник… Сейчас открою окно! Миссис Норидж, подайте, пожалуйста, мою нюхательную соль.

В комнату ворвался свежий ветер.

– Ты сожгла дневник? – переспросила Амелия.

– Не люблю напоминания о прошлом. Сейчас мне кажется, будто я стою перед распахнутой дверью, за которой меня ожидает новая жизнь. Стоит ли тащить в нее воспоминания о старых переживаниях и обидах!

Амелия задумчиво покачала головой:

– А мне так дорого все, что напоминает о прошлом…

– Ты до того несовременна, что это даже мило! Девушка из ушедших времен! – поддразнила Жозефина. – Ну а я безжалостно сжигаю все, что давно ушло. Пусть превратится в пепел! Клянусь, я бросила эту кипу листов в огонь без всяких сожалений.

Миссис Норидж присела перед камином и протянула ладони к еще теплому очагу.

– Должно быть, ваш дневник был небольшим, миссис Таублер… Он так быстро прогорел…

– Не стоит недооценивать мою словоохотливость! – рассмеялась Жозефина. – Нет, он был очень толстым. Но вспыхнул, словно сухие листья в осеннем костре. Вот так и полагается обходиться с воспоминаниями! Дорогу весне!

Она сильнее распахнула створки окна и затанцевала по комнате, вскинув руки вверх. Пока Жозефина была увлечена танцем, Эмма наклонилась к Амелии и тихо, но отчетливо проговорила:

– Вы боитесь сквозняков. Попросите отвести вас в библиотеку.

Губы Амелии дрогнули, но вслух она послушно повторила:

– Жозефина, отведи меня в библиотеку. Я опасаюсь простуды.

Женщины вышли из комнаты. Миссис Норидж, коротко попрощавшись, спустилась по лестнице и вскоре постучалась в дверь мажордома.

Тот открыл, и глаза его злобно сверкнули.

– Мистер Эймори, у нас нет времени на споры, – негромко сказала гувернантка. – Мне нужно, чтобы вы почистили камин миссис Таублер. Я бы сделала это сама, но у меня не было возможности остаться в комнате.

Старый гном стоял неподвижно.

– Я здесь по личному приглашению мисс Свенсон, а вовсе не по настоянию миссис Кларк, – добавила Эмма. – Мистер Эймори, времени все меньше. Вы не сможете хранить ее тайну вечно.

В глазах старого слуги что-то дрогнуло.

– Миссис Таублер что-то сожгла в своей спальне, – продолжала гувернантка. – Необходимо узнать, что это.

– Ступайте в кухню, – своим обычным гнусавым голосом приказал Эймори.

Гувернантке не пришлось дожидаться долго. Сначала вошел мажордом, за ним показалась недоумевающая горничная с ведром; оно было заполнено пеплом почти до половины.

– Молли, снимите чистый передник и возьмите тот, что погрязнее, – распорядилась Эмма. – А вы, мистер Эймори, принесите старую газету.

Эймори счел ниже своего достоинства бегать за газетами; за ними также отправили горничную.

– Молли, держите язык за зубами, – предупредила гувернантка, когда та вернулась. – Вас ведь, кажется, взяли по протекции Жозефины Таублер?

Молли кивнула, залившись краской.

– А что требовалось от вас в благодарность за эту услугу? Отвечайте!

Молодая девушка попятилась и прижалась к стене. Затравленный взгляд ее метался между Эймори и Норидж.

– Что?! – угрожающе протянул мажордом. – Ты шпионила в Дорвик-хаусе?

Молли залилась слезами и упала на колени.

– Одну минуту, мистер Эймори, – остановила Норидж разъяренного гнома. – Молли, дайте честный ответ, и к вам будут милосердны.

– Я… Я только должна была будить ее в неурочный час, – выговорила девушка, задыхаясь от слез. – Но мисс Свенсон рассердилась и заменила меня! Теперь ей прислуживает Джейн Уиллис. Ох, мистер Эймори, умоляю: только не прогоняйте меня! Моя мать не вынесет, если я потеряю это место. Ее сердце разобьется…

– О разбитом сердце своей матери ты должна была подумать прежде, чем презрела свой долг! – сурово отозвался Эймори. – Будить мисс Амелию! Как ты посмела согласиться…

Он обрушил на горничную такой поток ругани, что та от ужаса не могла даже плакать и лишь бессмысленно икала, закрыв лицо руками. Одна лишь Эмма сохраняла хладнокровие.

– Скоро сюда придут, – сказала она. – Молли, встаньте и помогите мне. Мистер Эймори, если вы не хотите испачкать свою великолепную ливрею, отойдите в сторону.

Побуждаемая мягкими приказами, девушка наконец поднялась и застыла над ведром.

– Вот совок. Высыпайте небольшие порции на газету и ищите, не сохранилось ли что-нибудь.

– Что вы надеетесь найти? – осведомился мажордом.

– Любое доказательство того, что…

Норидж не удалось закончить фразу. Молли с громким возгласом вскинула руку. В пальцах ее был зажат обгоревший клочок бумаги.

Эмма расправила его и вслух прочла:

– «…повсюду вонь жареного мяса, это невыносимо…» Вы узнаете почерк, мистер Эймори?

Тот молча кивнул, слишком потрясенный, чтобы вымолвить хоть слово.

Молли, словно мышь, перебиравшая крупу, все возилась с пеплом. Но маленький обрывок остался их единственной находкой.

– Что нам с ней делать? – спросил Эймори, отведя гувернантку в сторону.

Миссис Норидж поняла, что победа наполовину одержана, когда услышала это короткое «нам».

– Поставьте ее прислуживать за обедом.

– Она неумеха!

– Пусть так; сейчас это не имеет значения.

Эмма тщательно сложила обрывок и спрятала в карман.

– Что вы собираетесь делать? – не отставал мажордом.

– Вывести того, кто все задумал и осуществил, на чистую воду, – ответила гувернантка. – Картина, которую сэр Николас никогда не писал; спальня, окно в которой больше напоминает бойницу; ковры, устилающие каменный пол, словно мягкая трава; наконец, этот отрывок о жареном мясе, – вот что поможет изобличить злодеяние. Ваша попытка была хороша, однако недостаточна. Пришло время действовать прямо.

– Какая еще попытка? – проворчал тот.

– Изгнать бесов дрянными завтраками, – невозмутимо сказала миссис Норидж.

Эмма нашла Амелию в библиотеке. Та сидела возле окна с разложенной на коленях книгой. Но едва ли девушка отдавала себе отчет в том, что за томик взяла с полки ее рука. Взгляд ее, усталый, полный безысходности, скользил по саду и дальнему лесу. Увидев гувернантку, она посмотрела на нее с выражением упрека.

– Вы оставили меня с Жозефиной, – тихо проговорила Амелия. – Людям с недостатком жизненных сил мучительно выносить тех, кому энергичности отсыпано с избытком. Я хотела бы, чтобы меня окружали тихие, безмолвные люди. Чтобы они не смеялись, не пели, не рассказывали историй, не изображали пантомим… Ах, я чувствую себя ужасной, отвратительной! – воскликнула она и залилась слезами.

Миссис Норидж подождала, пока этот приступ разрешится сам собою.

– Мисс Свенсон, мне потребуется ваша помощь, – сказала она.

Тон ее был сугубо деловитым.

– Помощь? От меня? Бог мой, да в чем же! Я ощущаю себя бессмысленной игрушкой чужой злой воли…

– Вы должны выгнать мистера Хилла. Незамедлительно.

В больших темных глазах отразилось изумление.

– Выгнать священника? – запинаясь, повторила Амелия. – Но позвольте, как же я могу сделать это? Мое достоинство как хозяйки Дорвик-хауса будет запятнано. Нет, это немыслимый поступок! Что взбрело вам на ум?

– Вы найдете мистера Хилла в старом кабинете вашего отца, – сказала гувернантка, будто не слыша. – Вы изобразите, будто разгневаны. Вы скажете ему, что после того, что он позволил себе, он не смеет оставаться под крышей этого дома ни на минуту. Добавьте, что хоть час промедления – и письмо с подробным описанием его проступка отправится к епископу утренней почтой.

Амелия сжала виски.

– Отчего вы не хотите посвятить меня в подробности? Почему принуждаете действовать по вашей воле вслепую?

– Мисс Свенсон, я все объясню, но позже. Доверьтесь мне.

Несколько секунд девушка не сводила с нее глаз. Вдруг, приняв решение, она поднялась. Вмиг все ее отчаяние словно растаяло. Вскинув голову, Амелия спросила:

– Где, вы сказали, находится мистер Хилл?

– В кабинете вашего отца.

Не сказав больше ни слова, Амелия вышла. Гувернантка последовала за ней.

Священник сидел за большим письменным столом. При виде хозяйки он нехотя встал, на лице его мелькнула обычная неприязнь. Однако затем, когда он увидел, что брови ее насуплены, а в глазах горит мрачный огонь, мистер Хилл явственно смутился.

Эмма не была уверена, что мисс Свенсон сможет выполнить ее наказ в точности. Однако Амелия ее восхитила. Не меньше минуты она смотрела на священника с молчаливым презрением, и с каждой секундой тот словно съеживался в своей сутане.

– Как вы посмели? – выговорила она наконец.

Узкие глазки Бродерика Хилла заметались по стенам.

– Я открыла для вас двери своего дома! Я дала вам полную свободу! И чем вы мне отплатили?

– Я вас не понимаю… – проблеял священник.

Вся самоуверенность слетела с него. Он облизывал губы, словно ящерица, и не мог прямо встретить взгляда мисс Свенсон.

– Мне все известно, – с великолепным апломбом сказала Амелия. – То, что вы себе позволили, – это недопустимо.

– Я действовал в интересах истины! – выкрикнул мистер Хилл.

– О, вовсе нет, – вмешалась гувернантка. – Вы действовали в ваших собственных интересах.

– Не вам об этом судить!

– Лучше, если об этом будет судить ваш патрон? – непроницаемым тоном спросила Эмма.

Священник вздрогнул, и лицо его выразило такое смятение, что если у Амелии и оставались сомнения, они растаяли без следа.

– Вы должны незамедлительно покинуть Дорвик-хаус.

Не прошло и часа, как Бродерик Хилл, униженный, растерянный, сошел по ступенькам. Его провожали только двое: Эймори, чье лицо выражало неприкрытое отвращение, и миссис Норидж. Кучер прищелкнул языком, лошади тронулись, и фаэтон навсегда увез священника из поместья.

* * *

На обед был подан виндзорский суп. Мягчайшая телятина, разваренные бобы, черный перец… Стивен Каннингем принюхался и зажмурился от восторга.

– Невероятно! Амелия, что ты сотворила с кухаркой?

– Божественно, – подтвердила Жозефина. – Но где же наш дорогой священник? Не припомню, чтобы он хоть раз опоздал на обед. Неужели очередная находка?

– Мистер Хилл сегодня утром покинул Дорвик-хаус, – ровным тоном сказала Амелия.

На лице Жозефины промелькнуло странное мрачное выражение, совсем не вязавшееся с ее легкомысленным обликом. Помолчав, она спросила:

– Надеюсь, он не болен?

Амелия искоса взглянула на миссис Норидж. Сэр Николас, с которым гувернантка перед обедом успела обменяться парой слов, кажется, вовсе не мог вспомнить, кто такой Бродерик Хилл. Мысли его были заняты другим. Он выглядел подавленным, но этого никто не заметил.

– В самом деле, отчего мистер Хилл не попрощался с нами? – удивился Стивен.

– Я не дала ему задержаться ни на минуту, – с тем же неестественным спокойствием пояснила девушка.

Услышав это, даже сэр Николас очнулся от своего забытья.

– Я не в силах поверить… – Жозефина высоко подняла брови. – Амелия, как ты могла? Что должен был позволить себе мистер Хилл, чтобы ты обошлась с ним так жестоко?

На этот вопрос у мисс Свенсон не было ответа.

– Возможно, я смогу внести некоторую ясность, – сказала миссис Норидж. – Мистер Хилл поступил бесчестно. Он передал вам дневники Фредерика Свенсона.

– Что? Что за нелепая мысль? – Жозефина попыталась рассмеяться.

Все замерли. Даже великолепный виндзорский суп, в который пошла лучшая мадера, был на время забыт.

– Мистер Хилл проговорился. Он сказал: «Я встречал такие тайники и прежде… в других поместьях». Но не было никаких других поместий. Архив семьи Свенсонов – первый, куда его допустили. Он действительно встречался с тайниками такого рода, но в этом самом доме. В первом тайнике лежал дневник мистера Свенсона. И мистер Хилл, как верный пес, принес его вам.

– Как? – одновременно воскликнули Амелия и ее дядюшка.

Жозефина принужденно рассмеялась.

– Ваши измышления даже забавны!

– Вы испугались, узнав, что вашу комнату будут осматривать. Вам ничего не грозило, и если бы вы оставили дневник в своем саквояже, все прошло бы хорошо. Но вы занервничали и решили, что хранить такую улику чрезвычайно опасно. Его могла найти горничная. Слуги бывают так любопытны! Дневник уже сыграл свою роль: он подсказал вам, как добиться желаемого. Настала пора избавиться от него. Все утро вы жгли записи Фредерика Свенсона. Я знала, что вы солгали, когда изобразили свой поступок как сиюминутный жест. Вам не доводилось жечь такую кипу прежде, миссис Таублер. Иначе вы бы определенно знали, как плохо горит бумага. Невозможно бросить рукопись в камин и ожидать, что она вспыхнет, точно порох. Вы раздирали дневник на отдельные листы и отдавали их пламени; вы посвятили этому несколько часов, вы торопились и торопили огонь… По иронии судьбы, вы своими руками уничтожили единственное свидетельство, которое могло бы помочь в вашем недобром замысле.

Амелия слушала гувернантку со все возрастающим изумлением.

– Замысле… – дрожащим голосом повторила она. – Жозефина, ради всего святого, объясни мне, о каком замысле идет речь!

Миссис Таублер сложила руки на груди.

– Я отказываюсь понимать, в чем меня обвиняют!

– Среди пепла мне удалось отыскать сохранившийся обрывок дневниковых записей, – спокойно сказала Эмма. – Вот он.

С этими словами она аккуратно расправила на скатерти обгорелый клочок бумаги. Стивен Каннингем, сидевший ближе всех, подался к ней и вслух прочитал:

– «Повсюду вонь жареного мяса, это невыносимо…»

– И это все? – Жозефина расхохоталась. – Амелия, я бы на твоем месте немедленно написала миссис Кларк, предостерегая ее от общества этой женщины. Вонь жареного мяса? Это тот фундамент, на котором вы строите свои обвинения, утверждая, что дневник написала не я, а Фредерик Свенсон?

Миссис Норидж кивнула:

– Ну разумеется. Мистер Свенсон всю жизнь страдал от своего недуга. Он держал его в большой тайне и изливал свое сердце только дневнику. Да еще его верный слуга знал о том, что происходит. Ваш отец, мисс Свенсон, многие годы мучился от приступов эпилепсии, также называемой падучей болезнью.

Девушка прижала ладонь к губам.

– Со временем мистер Свенсон заметил, что приступам предшествуют одни и те же симптомы. Во-первых, его глаза начинали болезненно реагировать на свет.

– А что же во-вторых? – прошептала побелевшая Амелия.

– Незадолго до приступа его охватывало состояние, которое можно назвать обонятельной галлюцинацией. При зрительных галлюцинациях мы видим то, чего не существует: людей ли, призраков… Обонятельные вызывают в нашей памяти некий запах, которого в действительности нет.

– Жареное мясо? – ошеломленно протянул Стивен.

– Именно так, мистер Каннингем. Эти строки свидетельствуют о том, что мистер Свенсон знал о симптомах. Он понимал, что они означают приближение припадка. Он удалялся ото всех, чтобы скрыть то, что считал позором. Лишь мистер Эймори был его доверенным лицом. Со временем приступы стали приходить все чаще и чаще. Вот почему полы в Дорвик-хаусе устланы коврами – на тот случай, если хозяин упадет в судорогах, не успев добраться до спальни. В конце концов, увы, так и произошло. Нет сомнений, мисс Свенсон: ваш отец стал жертвой эпилептического припадка.

Амелия не могла выговорить ни слова. Мажордом, стоявший у стены, обеспокоенно смотрел на нее.

– Вы уверены, что резкий аромат гиацинтов вызывает у вас обморок, – продолжала Эмма, обращаясь к ней. – Но это лишь плод вашего воображения. Все обстояло наоборот: ваш разум, предвидя приступ, предупреждал вас о нем обонятельной галлюцинацией. Мистер Эймори, будьте добры…

Старый гном отлепился от стены, наклонился к стулу, стоявшему возле Амелии, и вытащил небольшую вазу с тремя голубыми гиацинтами. Девушка вскрикнула, словно увидела собственную смерть.

– Они ничуть для вас не опасны, – заверила Эмма. – Аромат виндзорского супа перебил их запах, однако вы не могли его не почувствовать. И что же? Ничего не произошло. Разве вам дурно? Разве проваливаетесь вы в темноту, которая вас так страшила?

Амелия закусила губу до крови. Однако решительно покачала головой.

– Гиацинты ни в чем не виноваты. Но виноват человек. – Миссис Норидж перевела взгляд на Жозефину. – Когда мистер Хилл, точно охотничий пес, принес вам свою находку вместо того, чтобы доставить ее прямиком в руки законной наследницы, вы изучили дневник и поняли, как протекала болезнь Фредерика Свенсона. И что же? Внезапно вы стали свидетельницей такого же приступа у его дочери.

– Ложь! – резко сказала Жозефина.

– Это случилось в библиотеке. Мисс Свенсон упала. Сначала вы растерялись: звали ее по имени, потом оттащили в кресло. Она не могла бы дойти сама. Однако этот приступ был недолгим. Мисс Свенсон очнулась в уверенности, что на нее повлиял аромат гиацинтов. Ведь их запах действительно был последним, что она помнила. Вазу изнутри протерли от пыли слуги. Их старательность была принята за злонамеренность. Если бы в тот момент вы рассказали правду о том, что произошло на ваших глазах, мисс Свенсон сумела бы сделать правильные выводы. Вместо этого в вашем уме зародился жестокий план. Эпилептиков и поныне лишают права распоряжаться имуществом, назначая им опекуна. Вот чего боялся мистер Свенсон! Вот почему он скрывал свои приступы от всех, и более всего – от домашних, боясь, что они проговорятся. Его дочь унаследовала семейную болезнь. Ее сходство с отцом необычайно сильно; стоит ли удивляться, что вместе с фамильной красотой к мисс Свенсон перешли и недуги Фредерика? Однако там, где другой человек увидел бы беду, вы узрели возможность для обогащения.

– Что это значит? – сердито осведомился Стивен.

Гувернантка перевела на него задумчивый взгляд.

– Боюсь, вы были частью плана, мистер Каннингем. Миссис Таублер вознамерилась получить от вас предложение руки и сердца. – Щеки Стивена приобрели кирпично-красный оттенок. – Одновременно тайна мисс Свенсон должна была раскрыться миру. Новоиспеченная супруга убедила бы вас, что во имя пользы племянницы вы должны взять на себя опеку. А затем мисс Свенсон оказалась бы в психиатрической лечебнице, а миссис Таублер – в Дорвик-хаусе, его полновластной хозяйкой.

Молчавший до того сэр Николас неожиданно для всех выругался.

– Дьявол нас всех раздери, а я ведь чувствовал что-то такое… – неопределенно выразился он. – Слишком уж вы насели на нашего Стивена. Но я думал, в вашем положении это вполне объяснимо. Бастион почти пал, оставалось сделать пару залпов…

– Не хватало лишь одного звена, – сказала Норидж. – Мисс Свенсон должна была явить миру свой порок. Иными словами, у приступа должны были найтись свидетели. Не близкие люди, преданные ей и готовые даже на ложь в суде. – Она наградила сэра Николаса коротким взглядом. – А те, кто не стал бы сдерживать свой пыл, описывая, как мисс Свенсон билась в судорогах. Идеальный свидетель – мистер Хилл. Кто подверг бы сомнению показания священника! Но вот беда: у вас не получалось спровоцировать прилюдный приступ.

– Как, позвольте? – перебил Стивен.

– Не думаете же вы, мистер Каннингем, что миссис Таублер положилась бы на волю провидения? – с укором спросила гувернантка. – Когда в ее руки попал дневник, она заполучила не просто описание эпилепсии. Нет, это был поистине свод правил! Фредерик Свенсон изучил свою болезнь. Он знал ее, как знают давнего врага. В своих записях он подробно описывал обстоятельства, приводившие к ухудшению. Миссис Таублер оставалось лишь идти проторенным путем.

Впервые за все время Амелия перевела взгляд с гувернантки на Жозефину.

– Ты… ты делала… – запинаясь, выговорила она, – ты делала все это нарочно?

Хладнокровие изменило миссис Таублер. Лицо ее пошло нервическими пятнами.

За нее ответила Эмма:

– Миссис Таублер хорошо изучила, чего именно ваш отец старался не допускать. Его волновал избыток впечатлений. Состояние его ухудшалось при нарушениях сна. Спокойный размеренный режим, долгие прогулки, здоровая пища, отсутствие потрясений – вот что позволяло ему держать болезнь в отдалении. Миссис Таублер принялась изводить вас. Служанка, будившая вас раньше времени. Шумные гости. Следует отметить прекрасную идею с собаками! Это ведь вы убедили мистера Каннингема, что он скучает без своих борзых? До вашего разговора мистер Каннингем стойко переносил разлуку.

– Я заботилась о том, кому отдала свое сердце, – нетвердо сказала Жозефина.

– Вы уничтожали спокойствие и тишину этого дома, – возразила Эмма. – Ваш громкий смех, вашу нескончаемую болтовню, ваше вечное желание настоять на своем – все это можно было принять за черты энергичного характера. Кто рассмотрел бы за ними умысел! Мисс Свенсон обвиняла себя в том, что ей тяжело дается каждая минута, проведенная с вами. Да ведь вы прикладывали к этому все усилия! Конечно, вы балансировали, стараясь не выдать себя. О, вы действовали искусно! Две фальшивящих девицы кому-то другому всего лишь испортили бы вечер… Однако для хрупкой психики мисс Свенсон это была пытка, тем более тяжкая, что она лежала в области неосознаваемого. Фредерик Свенсон годами наблюдал за собой. Он знал, как пагубны для него бессонные ночи или слишком шумные друзья. Но душевное здоровье мисс Свенсон и без того было расшатано чудовищными подозрениями. Она то сомневалась в своем рассудке, то искала, кого обвинить в своих бедствиях. Даже однодневная поездка в город оказалась для нее тяжелым испытанием. Не зря мистер Эймори был против! В ту же ночь по возвращении у вас, мисс Свенсон, случился приступ.

– Так значит, не было никого, кто унес меня из комнаты? – выговорила Амелия.

– Вы сбежали сами. У вас выраженная светобоязнь, мисс Свенсон. Проснувшись, вы испугались луны. Поступь эпилептика отличалась от звука ваших обычных шагов, и я ошибочно решила, будто кто-то пробрался в вашу комнату. В бессознательном состоянии вы спустились в подвал и спрятались в самой темной комнате, как делали прежде. Ваш разум даже в припадке помнил, где можно найти укрытие. Вам мучительно больно смотреть на свет. Мистер Эймори видел, как вы прошли мимо него. Такое случалось не в первый раз. Однако он полагал, что я подослана миссис Кларк, и остановил меня, когда я пыталась проследовать за вами.

Амелия вопросительно взглянула на мажордома. Тот опустил глаза, безмолвно подтверждая слова гувернантки.

– Так значит, Жозефина, эти два месяца ты изводила меня, – проговорила девушка. И вдруг негромко засмеялась. – Даже ваш спор о дьяволе был только попыткой лишить меня спокойствия. И все это – ради Дорвик-хауса?

– Ради десяти тысяч фунтов в год, – поправила Норидж. – Ради платья, сшитого у лучшего портного. Ради сада, фонтанов, великолепных скаковых лошадей… Нет сомнений, миссис Таублер: вы все прибрали бы к рукам.

Стивен Каннингем с глухим стоном обхватил седую голову.

– Жозефина, Жозефина… Как вы могли!

Миссис Таублер огляделась. Николас смотрел на нее с нескрываемым отвращением, Амелия – удивленно. Она тряхнула хорошенькой головкой и звучно произнесла:

– Амелия, ты глубоко больна. Это единственная правда во всем, что сейчас было сказано. Ты нуждаешься в помощи. Прими мою руку и не верь лживым наветам!

Девушка взглянула на протянутую пухлую ладонь так, словно это была змея.

– Ты сожгла дневник моего отца.

– Я оказала тебе услугу! Ты и вообразить не можешь, какие ужасы он описывал.

– Ты буквально сводила меня с ума!

– Это ложь! Неужели ты считаешь меня способной на столь низкий поступок?

Казалось, Амелия колеблется. Но в это мгновение горничная вскинула голову и с внезапной ожесточенностью проговорила:

– Да ведь вы сами просили меня не давать мисс Свенсон заснуть! То дверью хлопнуть, то уронить что-нибудь тяжелое. Говорили, мол, вредно ей много спать, от этого кровь густеет. Я-то, дура, и давай стараться! Простите, мисс Свенсон! Я поначалу знать не знала, что творю. А потом сообразила, да уж побоялась вам признаться.

Это бесхитростное свидетельство произвело неожиданно сильное воздействие на собравшихся.

– Какая подлость, – выдохнул Стивен. – Подумать только, что я мог… Что я всерьез обдумывал… Что я почти решился…

– Уезжай, Жозефина, – не повышая голоса, приказала девушка.

Миссис Таублер поднялась и холодно улыбнулась:

– Помни, Амелия: ты в Дорвик-хаусе ненадолго. На сколько ты отсрочишь неизбежное? На месяц? На два? Сейчас ты оттолкнула руку помощи. Но наступит день, когда ты горько пожалеешь об этом.

Она вышла, не удостоив остальных даже взглядом.

– Господь всемогущий, а ведь у нее и впрямь невыразимо противный голос, – пробормотал Николас.

По незаметному знаку мажордома горничные исчезли.

– Значит, царапины… – начала Амелия.

– …всего лишь следы ваших собственных ногтей, – закончила за нее гувернантка. – Вы бы догадались об этом раньше, если бы после первого приступа не приняли ванну. И разорванное белье – последствия судорог.

– А синяки…

– Отпечатки ваших собственных пальцев. Вы кажетесь хрупкой, мисс Свенсон. Однако я вспомнила, как на моих глазах вы оторвали несколько пуговиц у платья. Ваша служанка добросовестна; она пришивает их крепко. Требуется недюжинная сила, чтобы вырвать их с корнем.

Стивен пересел поближе и ласково взял ее за руку:

– Дорогая, я так виноват перед тобой! Прости меня! Я и подумать не мог… – За окном раздался собачий лай. – Святые небеса, есть ли предел коварству этой женщины?! – взревел мистер Каннингем и выбежал из столовой.

Сэр Николас деликатно отошел к дальнему окну и закурил сигару.

– Не сочтите меня неблагодарной, – тихо проговорила Амелия. – Вы спасли меня от одной угрозы. Но теперь я навеки под гнетом другой. Я больна! Мистер Хилл сказал бы, что я одержима дьяволом!

– Именно в этом он и пытался вас уверить вчера за завтраком. Миссис Таублер, несомненно, пообещала ему, что, если она станет хозяйкой поместья, Дорвикский лес отойдет церкви. Она распоряжалась вашей собственностью как своей. А вы… вы в его глазах были временной помехой. Оба они дожидались, когда тайное станет явным.

Миссис Норидж неожиданно хмыкнула. Амелия подняла брови.

– Простите, мисс Свенсон. Мне показалось ироничным, что проявление вашей болезни уберегло вас от разоблачения. У вас так сильно выражена непереносимость света, что вы готовы забраться в барсучью нору, лишь бы укрыться в темноте. И этим чрезвычайно затруднили миссис Таублер ее задачу. Она буквально пыталась вытащить вас на всеобщее обозрение. Но раз за разом вы исчезали. Она старалась не спускать с вас глаз, а верный Эймори берег хозяйку, точно цепной пес. Мне стоило сразу прислушаться к вам! Вы не допускали и мысли, что он вас предал, – и были правы. Он не осмеливался поговорить начистоту и рассказать вам правду об отце… И взялся лишь ревностно оберегать вас. Заперев меня в спальне вашего дядюшки, он без труда перенес вас в комнату.

– И вы полагаете, остальные слуги…

– Знали или догадывались, – кивнула Эмма. – Но Дорвик-хаус охраняет ваш покой, словно зачарованный лес – сон спящей принцессы.

Амелия поникла.

– Но миссис Норидж! Ведь отныне я обречена! Жозефина права: истина неизбежно всплывет. И тогда… Что меня ждет? Кто я буду для всех? Изгой! Искалеченное чудовище, не способное обуздать приступы собственного тела!

– При каких же обстоятельствах она всплывет? – спросила Эмма.

– Жозефина…

– Миссис Таублер не скажет ни слова. Ей нечем подтвердить свои обвинения.

Взгляд Амелии, невольно скользнувший к окну, выдал ее мысли.

– Мистер Барни-Трей, не уделите ли нам несколько минут, – позвала гувернантка.

Николас молча подошел и сел, заметно взволнованный.

– Позвольте мне быть с вами откровенной, – сказала Эмма. – Мисс Свенсон опасается, что теперь, когда вы узнали правду о ее состоянии, вы займете сторону ее врагов. – Юноша издал короткий протестующий возглас, но гувернантка не позволила себя перебить. – Я не успела объяснить мисс Свенсон, что ради близости к ней вы пошли на обман и пойдете еще бог знает на что, чтобы защитить ее…

При слове «обман» на лице сэра Николаса заиграли желваки.

– Ради близости? – повторила Амелия, замерев.

– Мистеру Барни-Трею нужен был предлог, чтобы оказаться здесь, и он его изобрел. Кто автор картины, которую вы выдали за свою?

– Гилмор МакАлистер, – нехотя сказал юноша.

– Тот самый МакАлистер? – ахнула Амелия. – Знаменитый пейзажист?

Гувернантка позволила себе слегка пожать плечами:

– Ваш друг не отличает Томаса Гёртина от Уильяма Тернера. Где вы были в тот день, когда якобы заканчивали свой пейзаж?

– У МакАлистера, – признался Николас. – Мы с ним давно знакомы. Он поселился в местной гостинице и две недели кряду трудился над этим пейзажем. Я уговорил его. Не стану говорить, во сколько мне обошлась его работа… Амелия, прости за этот обман!

Просиявший взгляд девушки подсказал миссис Норидж, что долго вымаливать прощение сэру Николасу не придется.

– Вы полагали, что в вашем окружении скрывается злобный безумец, – вполголоса проговорила она. – Но вас всегда окружали те, кто вас любит. Зависть и злоба одной-единственной женщины не сможет вам повредить.

– Но эти ужасные приступы…

– Позвольте мне нарушить ваш запрет и пригласить в Дорвик-хаус того, кто сможет помочь.

– Кого же?

– Друга, – мягко сказала миссис Норидж.

Два дня спустя обитатели поместья могли видеть экипаж, из которого вылез широкоплечий представительный джентльмен в сюртуке и шляпе. Доктора Хэддока – а это был именно он – тепло встретила хозяйка. Они проговорили несколько часов, прежде чем его фигура снова показалась среди фонтанов и статуй.

На этот раз компанию ему составляла миссис Норидж.

– Знаю, вы ждете утешительных известий, – проворчал доктор Хэддок, когда они в молчании прошли минут десять. – Что я могу вам сказать? Медицина – вторая по точности наука после богословия. У мисс Свенсон будут случаться приступы, это неизбежно. Сможет ли она справиться с последствиями и облегчить свою участь – на этот счет мне нечего сказать.

Гувернантка придержала шляпку, которую пытался сорвать ветер. Серые глаза скользнули по лицу доктора.

– И все же… – начала она.

– И все же я предоставил некоторые рекомендации, – сдался Кристофер. – Размеренная жизнь, в которой все рассчитано по часам, – не блажь для юной леди, а необходимость. Ее дни будут заполнены ограничениями. Она не сможет иметь детей… Прогулки пешком, верховая езда, питание в привычное время, – эти простые меры могут помочь. Я выписал пилюли, которые при первых признаках приступа станут погружать ее в глубокий целебный сон. Главное – чтобы мисс Свенсон не пропустила эти признаки, увлекшись чем-нибудь, как это свойственно всем юным леди.

Эмма остановилась возле клумбы, наклонилась и сорвала гиацинт.

– Не пропустит, – заверила она. – То, что было ее кошмаром, станет опорой. Она научится обходиться с собой.

– Но бездетность…

Гувернантка отозвалась раздраженным жестом:

– Судьба не предложила этой девушке выбора между хорошим и лучшим. Ее выбор – между привычным и ужасным. Во всяком случае, она останется в родном доме, ее не будут запирать в комнате с решетками и мучить холодными обливаниями. Ее не лишат возможности распоряжаться имуществом. Полагаю, за это стоит побороться.

– Вы в нее верите?

– Она здравомыслящая девушка, в которую к тому же без памяти влюблен сэр Николас – между прочим, наследник замка Далхаузи и близкий друг Гилмора МакАлистера. Что поделать: не у всех счастье выглядит как рождественская открытка. Если Амелия вовремя поймет, в чем заключается ее собственное, она может прожить хорошую жизнь.

Доктор Хэддок прищурился:

– Выходит, главный шаг к этому мисс Свенсон уже совершила. Она изгнала эту ужасную женщину, которую вы с такой выразительностью описали в вашем послании. Мне представляется злобная хохочущая ведьма…

– Напрасно! Это привлекательная, хотя и чрезмерно деятельная леди. – Эмма замедлила шаг. – Между прочим, она навеяла мне воспоминания о недавнем случае. Читали ли вы о нем в газетах? Некую миссис Вархаузер судили за убийство своего супруга, мистера Вархаузера. Они прожили в браке чуть больше года, когда миссис Вархаузер нанесла ему несколько ударов мельничкой для помола кофейных зерен.

– Вот странное орудие убийства! – воскликнул Хэддок.

– На суде выяснилось, что покойный был рантье. Сама же миссис Вархаузер единолично управляла фермой. Свободное время ее супруг посвящал тому, что следовал за женой, наблюдал, чем она занимается, и беспрерывно хвалил ее работу. Он любил смотреть, как она стрижет овец, собирает яблоки или варит джем. Сам он всего этого не умел, однако постоянно отпускал восхищенные замечания, из которых следовало, что она прекрасно справляется со своей работой. Миссис Вархаузер не раз просила его дать ей побыть одной. Этот славный человек извинялся и уходил. Но возвращался, едва ему становилось скучно, – а скучно ему становилось очень скоро. Все соседи, как один, подтвердили, что мистер Вархаузер был добродушным и покладистым человеком, однако чрезвычайно назойливым. Засидевшись в гостях, он никогда не мог понять, что его уже выгоняют, и возвращался по десять раз, чтобы рассказать до конца анекдот… Надо заметить, что соседи высказали дружное сочувствие по отношению к подсудимой. Хотя та, в отличие от покойного супруга, казалась женщиной суровой и лишенной сантиментов. О чем, собственно, и свидетельствует применение ею мельнички для помола.

– Каков же был вердикт присяжных? – осведомился Кристофер.

– «Виновна, но достойна снисхождения».

Доктор Хэддок подставил лицо солнцу и некоторое время молчал.

– Хотел бы я услышать эти слова в тот час, когда Господь приберет мою душу, – сказал он наконец. – «Виновен, но достоин снисхождения». Да будет столько же милосердия явлено всему человеческому роду.

– Кроме, разумеется, мистера Вархаузера, рантье, – закончила гувернантка и выбросила цветок гиацинта.

Content

Елена Михалкова
Что дальше, миссис Норидж?

Душегуб из Эксберри

Три истории у камина

Земляника для сэра Кристофера

«Фезервик»

Хорошие люди

Самые добрые сердца

Гиацинты Амелии