Подготовительная тетрадь

М. В. Тимофеевой

1

Когда эти записки подойдут к концу, я с изумлением обнаружу, что все то, что запечатлено в моей «Подготовительной тетради» (я беру эти слова в кавычки, поскольку позаимствовал их у Свечкина. «Подготовительную тетрадь», если, конечно, она и впрямь существовала, изобрел он, и, пожалуй, это было гениальным озарением; я бы дорого дал, чтоб хоть полчаса подержать ее в руках, но Свечкин утверждает, что сжег ее. Жаль! Коли это действительно так, то погиб один из уникальнейших документов человеческого духа), — так вот, в конце я растерянно обнаружу, что все те события, которые я добросовестно занесу в свою тетрадь и началом которых послужил безобидный очерк о Новоромановской швейной фабрике, — события, которые ураганом пронеслись сквозь мою жизнь, когда я в очередной раз был убежден, что все в ней уже улеглось и ничего-то больше не будет, — события эти мало что изменили в моей жизни. По сути дела, ничего. Я вышел из этого временного пласта таким же, каким полгода назад вошел в него: громоздким, свободным (некоторые называют это «одиноким») и все еще подающим надежды. Есть такой сорт людей, которые до гробовой доски подают надежды; как видно, я принадлежу к их числу.

В институте на семинарах — недавно он преобразован в университет — я импровизировал доклады, вызывавшие аплодисменты. Когда я подал заявление на академический отпуск, который длится вот уже двенадцать лет, декан опоздал на лекцию, уговаривая меня одуматься. Раз я уже удрал со второго курса политехнического, и теперь декан не без основания опасался, что мой академический есть на самом деле завуалированное бегство. «Вам надо учиться, Карманов, — говорил он, и в его печальных глазах светилось по крохотному окошечку с крестами рам. — Я понимаю, у вас ребенок и вы не можете прожить на стипендию, но мы придумаем что-нибудь. Найдем работу на кафедре. А осенью освободится именная стипендия. Не скрою: вы один из самых серьезных претендентов».

Я не внял увещаниям доброго старика. Сейчас трудно сказать, когда именно уверовал я в свою писательскую звезду, которая, как выяснилось, и не собиралась всходить, но что пик этой уверенности приходится как раз на это время — для меня несомненно. Тут многое сказалось. И мое прочное лидерство, борьба за которое, как утверждают психологи, ведется в каждом молодом коллективе; и уважительно-настороженное отношение ко мне профессоров; и мои театральные и кинорецензии в областной прессе, и даже мое капитанство в институтском КВНе, хотя, подозреваю я, владельцы телевизоров бросались регулировать изображение, едва на экране появлялась моя двухметровая фигура баскетболиста-перворазрядника, увенчанная непропорционально маленькой головкой дегенерата.

Впрочем, комплекс физической неполноценности мне чужд, несмотря на очки, несмотря на глубоко посаженные глазки, окруженные из-за ранней, видимо, близорукости морщинками, которые мнительные люди принимают за насмешливый прищур; несмотря на лысину, тщетно маскируемую детской челочкой. В молодости я даже испытывал своего рода тайное удовлетворение, когда замечал на новом женском лице гримаску разочарования: так это и есть знаменитый Виктор Карманов? Не без самодовольства ухмылялся я про себя.

Многие считают меня бабником, но это не так, хотя, по правде говоря, я предпочитаю женское общество мужскому. Возможно, здесь сказалось то обстоятельство, что женщины всегда верили в мою избранность иначе, нежели мужчины, — без зависти. Не конкурента, но партнера видели они во мне… Словом, прекрасный пол сыграл далеко не последнюю роль в том, что я тоже увидел на своем высоком челе некий божественный знак.

Но что женщины, что профессора, лидерство, КВН и прочая шелуха, если прежде всего самое искусство провело меня за нос — искусство, которое по природе своей коварно! Когда, например, Макдуф сообщает сыну Дункана Малькольму «Убит ваш царственный родитель» и Малькольм в ответ не ахает, не хватается за сердце, не восклицает «Папа!», а гневно и лаконично вопрошает «Кем?», то у вас мурашки бегут по коже — так много вмещено в эту краткую реплику. Тут и характер молодого человека, уже воспламенившегося для мести, и очерк времени, когда политические убийства были явлением каждодневным, и сюжетная перспектива, и та высшая театральность, которую иные современные авторы подменяют унылым жизнеподобием. И все в одном слове! Ну что, казалось, стоит произнести его? Вот оно, рядом, бери с полочки, которая не настолько высока, чтобы ты не дотянулся до нее. Внимание! Именно тут и скрыто коварство, подбивающее молодых честолюбцев очертя голову бросаться в омут.

Понять, сказал Рафаэль, значит, стать равным. Опасный афоризм! Следуя ему, мы безответственно принимаем радостную доступность созерцания за легкость самого творчества. И вот уже, завороженные шекспировским «Кем?», тоже тянем руку к заветным полочкам, но мусор — только мусор — сжимают слепые пальцы.

Два года втайне от всех пишу я своего «Дон Жуана». Теперь, когда новоромановская история, или история Свечкина, или моя история, — любое из этих определений справедливо — подошла к концу, я ясно вижу, что мой «Дон Жуан» — комедия. Существует множество определений этого жанра, и, не посягая ни на одно из них, дерзну предложить собственное. Комедия — это ряд событий, порой довольно бурных и занимательных, иногда поучительных, однако ничего не меняющих в судьбах тех, с кем эти события происходят. Поэтому кончается моя комедия тем же, чем начинается: Дон Жуан и статуя командора, попивая чай, мирно беседуют у камина. Возможно даже, будет дословно повторен диалог, с которого начинается пьеса. «Чертов дождь, — жалуется, тяжело входя, статуя. — Даже камень размокает. Хотя что нынешние камни!.. Ты не ждал меня?» — «Я жду тебя всегда», — отвечает Жуан.

Мне кажется, моя трактовка этого образа отличается от всех доселе существовавших, но это всего лишь трактовка, чертеж, конструкция ума, и, сколько я ни тяни руку, никогда не выхватить мне для своего героя те единственные слова, которые произносит у Пушкина умирающий Дон Гуан. Это конец, больше он не проронит ни звука, но в этой краткой реплике весь он. «Дона Анна…» — говорит он. Дона Анна…

Я понимаю, что не у одного меня опускаются руки при виде этакого, и тогда появляется спасительное: Пушкин-де не все сказал. Кое-что оставил и нам, грешным… И снова бежит по странице перо, барабанит машинка, снова вопит творец из своего кабинета: «Чаю!» — с непререкаемостью человека, выполняющего на земле некое высшее предначертание. Жена вскидывается и летит на зов, сбросив перед дверью туфли с неуважительными каблуками.

Иванцов-Ванько — о нем это. Язвительность слышится в моем голосе, но это случайная интонация. С надеждой и гордостью думаю я о бывшем инспекторе вневедомственной охраны, принесшем мне одиннадцать лет назад свой первый опус.

Он вошел бочком, в длиннополом, видавшем виды пальто, стоптанных башмаках и с новенькой шляпой в руке. После я выудил-таки из него, что он специально купил эту шляпу для первого в своей жизни визита в редакцию.

С не очень-то скрываемой тоской взял я рукопись. Год проработав литсотрудником отдела культуры, я в конце концов не выдержал тихого натиска графоманов и дезертировал в отдел писем. Иванцов-Ванько явился ко мне на исходе этого кошмарного года. «Зайдите во вторник», — сказал я. Я всем назначал на вторник, дабы мои авторы не засиживались подолгу, а, теснимые товарищами по несчастью, поскорее убирались бы восвояси.

Героем рассказа, который я, не веря своим глазам (помнится, я даже снял и долго в растерянности протирал очки, щурясь на пляшущие строки), прочитал дважды, был инспектор вневедомственной охраны, тщедушный и мнительный малый, трусоватый, но вынужденный обходить ночью вверенные ему объекты. Ночью! В зловещую предутреннюю тишь погружены улицы, а каждая тень от фонаря предстает затаившимся грабителем. И вот однажды, завершив, к великому своему облегчению, обход, этот жалкий инспектор вдруг замечает две выскользнувшие из подворотни тени. В сторону магазина, что расположен в полутора кварталах отсюда, направляются они. Как быть? Десять минут назад инспектор был там и даже беседовал со сторожем, глуховатым и подслеповатым, как все сторожа, говорившим, приставив к уху ладонь: «Аиньки?» (Я зубами скрежетал от досады и заставил-таки переписать сторожа. «Пусть это будет страдающий геморроем хрыч, который даже на минуту не может присесть и потому считается лучшим сторожем города. Его хвалят, требуют равняться на него, избирают в президиум, но и здесь он стоит как столб…» Так наобум импровизировал я, стараясь отбить у Иванцова-Ванько вкус к шаблонному видению, а он понял меня буквально и все так и написал — и геморрой и президиум.) Так вот, перед инспектором возникает дилемма: следовать дальше своей дорогой, на что он имеет полное право, или вернуться на объект. Но тогда заодно с глуховато-подслеповатым сторожем могут прикокнуть и его. И тут начиналась фантастика. Весь этот внутренний разлад, все «за» и «против», которые с головокружительной изобретательностью извлекает из своего бездонного «я» объятый ужасом слабовольный человечек, вся эта отчаянная борьба без единого свидетеля посреди спящего города произвели на меня такое ошеломляющее впечатление, что я тут же помчался по редакционным кабинетам, вслух и скоро уже чуть ли не наизусть шпаря этот написанный естественно-корявым, блистательным языком эпизод. Коллеги улыбались, снисходительно не отказывая мне в праве на экстравагантность. Я послал телеграмму Иванцову-Ванько. (Тогда еще он был просто Ванько, псевдоним Иванцов появился позже, но я не разглядел в этом превращении робкого Ванько в солидного Иванцова тревожного симптома; мой же крестник до сих пор обижается, когда я, забываясь или делая вид, что забываясь, называю его двойной фамилией.)

В девять утра он караулил меня у входа в редакцию. Я с ходу выпалил ему, что надо переделать концовку. Его герой не должен возвращаться к магазину, во всяком случае, сразу, он должен уйти крадучись, испуганный тем, что намерен совершить под покровом ночи, потом вернуться на прежнее место, опять уйти… Ни в коем случае нельзя доводить эту борьбу до конца. Пусть мучается, пусть не может заснуть читатель, гадая: «А что, если бы…» — и строит в уме свои бесконечные варианты.

— Герой, — внушал я, когда мы подымались по редакционной лестнице, — доверчивый дебютант и упоенный маэстро, факир на час, — герой должен быть интересен не только в начале, но и в конце, вернее, после конца…

Теперь я понимаю, что Иванцов-Ванько слушал меня вполуха. Один вопрос вертелся в голове у него, и, пока я всовывал в замочную скважину ключ, он, теребя свой новенький котелок, задал-таки этот вопрос:

— Скажите, а… А насколько реально, что это… может быть напечатано? Много ли, так сказать, шансов?

— Ни одного! — взревел я. — В газете — ни одного!

Он даже попятился и долго не решался войти в распахнутую мною дверь. О, это жадное нетерпение падкой на мишуру души! А я готов был молиться на него — за его талант, который насмешливый господь вручил в столь немощные руки. В моем же двухметровом теле молодого громилы гудели токи высокого напряжения — то была сила, которой несть числа, но единственное, к чему я был бы счастлив приложить ее, располагалось в недоступном для меня измерении.

А все вокруг, кроме, пожалуй, жены и тещи — бывшей жены и бывшей тещи, причем бывших дважды, ибо я умудрился два раза с интервалом в одиннадцать лет жениться на одной и той же женщине, — все вокруг убеждены, что готовится вторжение невиданного шедевра и дело за малым: усадить меня за письменный стол. Я не разубеждаю их — пусть верят! — но, кажется, час прозрения близок, и первый камень уже полетел в меня, пущенный меткой рукой потомственной кочевницы.

Алина Игнатьевна говорит о своем цыганском происхождении с гордостью. С библейских времен верховодит она в местной писательской организации и с библейских же времен благоволит ко мне, все подбивая отнести в издательство рукопись. «Послушай, мой дорогой, я отлично помню твои рассказы. Особенно этот… Про лошадь. Как она мчалась по улице». — «Вы имеете в виду… — про трамвай?» Усатая верхняя губа гневно вздернулась. «Не морочь голову! Рассказ про лошадь, я прекрасно помню». И она, к моему изумлению и стыду, наизусть выдала целый абзац из жалкого опуса про старую кобылу, некогда напечатанного в молодежной газете.

Растроганный, я поблагодарил Алину Игнатьевну за память, но рукопись не понес. Вместо этого с таинственно-гордым видом вручил ей сочинение Иванцова-Ванько о трусоватом инспекторе вневедомственной охраны. Много крови попортила она из-за этой вещицы себе и другим, но в конце концов рассказ был напечатан в областном ежеквартальном альманахе, который спустя год перестал выходить из-за нерентабельности и бумажного дефицита.

Одиннадцать лет писала писательница многоплановый роман «Молодые люди». Когда наконец он появился, триумф был полным. Обе областные газеты откликнулись восторженными рецензиями. Артисты светопольского театра читали на радио главы. Братья по перу поздравляли. Бурлили читательские конференции. Поговаривали о выдвижении на премию… Роман был чудовищным.

Я выступал ровно двадцать минут. Три с половиной часа мне давали отпор, и только Алина Игнатьевна не проронила ни звука, лишь отдувалась, приподымая усатую губу, да ворочала черными глазами. От последнего слова она воздержалась, зато на другой день рассчиталась со мной сполна.

— Послушай, мой дорогой, — сказала она. — Мне кажется, тебе никогда не говорили настоящих слов. Сейчас ты их услышишь. — Ее могучий бюст поднялся и опал. — Ты внушил всем, что ты ох как талантлив и не сегодня-завтра создашь «Войну и мир», но ты не создашь ее. Ни сегодня, ни завтра — никогда. Ты самый обыкновенный неудачник и, как все неудачники, зол и завистлив. Слишком многого ты хочешь, но слишком мало тебе дано. Всю жизнь ты будешь презирать себя, а твоей единственной радостью будет говорить людям пакости. На твоем месте я сиганула б с десятого этажа, но ты не сделаешь этого потому, что все еще надеешься написать хотя бы одну приличную книгу. Ты не напишешь ее. Хорошие книги пишутся по наивности или по глупости, иногда со скуки, а иногда от гордыни, но запомни, мой дорогой: любая большая книга — это самообман. Человек верит, что может своим вымыслом что-то предотвратить или что-то ускорить, но он ни черта не может. Передвигает картонные фишки, а ему мнится, он вершит судьбами мира. Самообман, мой дорогой! Художнику необходим самообман, а ты слишком бездарен, чтобы поддаться ему. Ты возомнил себя пророком, вещающим людям правду, — так вот, получай ее.

Я поклонился. В ближайшем магазине купил четвертинку, сел в автобус и долго ехал неведомо куда. Четыре года минуло, как я поклялся себе не брать в рот спиртного, поскольку, напившись, не всегда бывал достаточно корректен. Будь я маленько послабее, век ходить бы мне в синяках и шишках, а так знакомые предпочитали хихикать или молча дуться в ответ на откровения пьяного орангутанга, вздумавшего громогласно делиться своими мыслями о них. Но раз-таки что-то глухо жахнуло о мою гладкую голову, звякнули осколки, и полилась вода. С испугом схватился я за очки, ибо каждый очкарик знает, что не так страшно потерять зрение, как потерять очки, но звякнули, слава богу, не они, я графин с водой, горлышко от которого мой отважный собеседник бережно положил на стол. Я вытерся носовым платком и почесал лысину, на которой, разумеется, не осталось ни царапины. «Баста, — сказал я себе. — Если ты, скотина, не умеешь пить водку, то пей кефир».

И вот теперь, после четырех лет воздержания, я ехал в дребезжащем автобусе на край света с четвертинкой в кармане. Все, что выдала мне, отдуваясь и вращая черными глазами, жирная коротышка, было известно мне и прежде, я столько раз сам говаривал себе это же, а иногда и кое-что похлестче, но, боже мой, какая, оказывается, пропасть между тяжелым кнутом, которым ты до изнеможения хлещешь сам себя, и изящной плеточкой, играючи прохаживаемой по твоей спине чужою рукою! Там — постегал, поскрипел зубами, а на другой день полной грудью вдохнул утренний воздух, рубцы же от плеточки не заживают никогда.

Я очнулся, когда остался один в автобусе, торопливо встал и вышел, привычно пригнув в дверях голову. Цвели маки. Лет пять назад здесь была степь, а теперь с запада белой щеточкой новостроек надвигался город.

Зачем я приехал сюда? Схорониться от всех, содрать зубами закатку и, запрокидывая голову, перелить в себя булькающее зелье? А после, протяжно понюхав руку, пустить слезу от жалости к себе и умиления равнодушной природой? Я закрыл глаза и некоторое время стоял так, но все равно видел вокруг полчища красных маков и усатое, поблескивающее белками глаз, смуглое и ноздреватое лицо ассимилировавшейся цыганки.

Несколько серых глыб громоздилось в сотне метров от меня. Они были искусственного происхождения — железобетон с ржавыми кольцами арматуры. Что-то собрались строить, привезли и забыли навсегда… Я отвернулся. Сколько лет минуло с тех пор, когда мы всей семьей ползали на карачках в поисках упавшей фасолины, но и поныне всякое расточительство вызывает во мне гнев — будь то глумливое расточительство природы, сдуру отвалившей Иванцову-Ванько унцию таланта, или безмозглых хозяйственников, для которых что весь мир по сравнению со шнурками на собственных ботинках? Сколько крови попортил я им своими фельетонами! «Так это вы Карманов?» — не раз восклицали вальяжные администраторы, и их точно ветром сдувало с начальственных кресел; крадучись обходили свой бескрайний стол и усаживались напротив меня на демократичный стульчик.

Я извлек четвертинку, высоко и надежно установил ее между арматурными кольцами, чтобы воссияла для кого-нибудь путеводной звездой, и зашагал в сторону белых домов, топча гигантскими башмаками прекрасные маки.

Познав на собственной шкуре, как болезненна плетка в чужих руках, я, помудревший, некоторое время не размахивал ею. Но мыслимо ли удержаться от соблазна и сочувственно не осведомиться у печального Яна Калиновского: «Как твоя предстательная железа, Ян?» — если этот отечественный Арган вот уже двадцать лет не читает ничего, кроме «Популярной медицинской энциклопедии»? Как-то я с глубокомысленной миной предложил переименовать отдел промышленности, которым Ян заведует, в отдел гланд и почек. Он кисло улыбнулся в ответ безукоризненно правильным темноглазым лицом. Он добрый малый, Ян, да и не может быть злым, поскольку все силы его души уходят на терзания из-за очередной хвори. Естественно, он не пьет и не курит, не ест жирного, жареного, кислого, соленого, сладкого, маринованного, горячего и холодного. Сейчас ему пятьдесят, но выглядит он на тридцать и, вероятно, проживет еще четыреста. Его единственную слабость я именую юбковздыхательством. Дело в том, что Ян готов переспать со всеми женщинами Светополя, но пользуется расположением только одной из них — собственной жены. И то не всегда. В этих трагических случаях он является в редакцию во фраке и без головного убора, в сопровождении оркестра, который торжественно исполняет григовскую «Смерть Озе». Я сострадательно любопытствую, не проказа ли у него, на что он меланхолично ответствует: «Нет, Витя. Танечка не в духе».

А вот Алахватов — рисковый дядя. Окна и двери в его кабинете распахнуты настежь, но, не удовлетворяясь этим, он включает еще дюжину вентиляторов. Ураганный сквозняк с воем носится по этому Бермудскому треугольнику, но даже он не в состоянии заглушить коронной фразы заместителя редактора: «Читатель не поймет этого!» — «Почему не поймет?» — «Потому что не поймет». — «Но почему, Ефим Сергеевич?» — «Потому что не поймет. — Вырванная из рук рукопись возносится к потолку и бьется о него, как плененная чайка. — Вот я же не понял. Я шесть раз прочел и ничего не понял».

Он не лжет. Он действительно способен прочитать что бы то ни было и шесть и шестьдесят раз. Однажды он выучил наизусть рассказ «Муму» и даже теперь, спустя тридцать лет, может продекламировать его без запинки.

Словом, он не понимал, а раз не понимал, то и не подписывал. Что было делать тут? Разве что приволочь том энциклопедии со статьей «Питекантроп», что я и сделал однажды.

— Вот, Ефим Сергеевич. По поводу нашего с вами спора.

— Какого спора? — Он с чистосердечным недоумением развел руками, и страницы зашелестели, гонимые шквалом.

— Нашего с вами. Вы говорили, что читатель не понимает.

— Но при чем тут питекантроп? Мы никогда не говорили о питекантропе.

— Вы почитайте, — мягко попросил я.

Он посопел, подозрительно глянул на меня снизу, высморкался в вафельное полотенце и с недовольно оттопыренной губой углубился в чтение.

— Ну и что? — буркнул он, закончив, и уже готов был по привычке начать все сызнова и прочитать, не отрываясь, весь том, но я остановил его.

— Вы обратили внимание, что питекантроп жил полмиллиона лет назад?

— Ну и что?

— Гляньте в окно, Ефим Сергеевич, — смиренно посоветовал я. — Эпоха раннего плейстоцена минула. На дворе — век космических кораблей и сердечно-сосудистых заболеваний.

Алахватов повернулся к окну. По синему небу неслись белые спутники. Гудели радары. Из этого явствовало, что не след нам ориентироваться на питекантропа. Читатель все понимает и иногда даже больше, чем мы этого хотим.

— Вот это и плохо! — выпалил Алахватов, и его лицо, обветренное и задубленное, как лик пирата, трижды обогнувшего под парусом земной шар, выражало непреклонность.

Наши бурные дискуссии неизменно заканчивались моим поражением. Я ловил трепещущую под потолком рукопись, свертывал ее трубочкой и решительно отправлялся в кабинет шефа на предмет апелляции.

В те дни, когда шеф не бюллетенил, он, точно сфинкс, неподвижно восседал за полированным столом без единой бумажки и ел грушу. «Василь Васильич! — взмаливался я. — Прошу или снять этот материал, или восстановить мой текст. Правку вашего заместителя считаю разбойничьей».

Не выпуская из рук янтарную, с влажным надкусом грушу, Василь Васильич лениво перелистывал рукопись, потом брал пухлой рукой карандаш и, уже не читая, восстанавливал почти все, что вымарал радеющий за читателя Алахватов. Попутно он заменял или вычеркивал некоторые слова, после чего фраза, проигрывая, может быть, в благозвучии, к которому я, всегда питал тайную слабость, становилась ясной и упругой. При этом обычно не произносилось ни звука.

Выудить из редактора несколько слов подряд было предприятием трудности чрезвычайной. Даже когда с поличным попался жулик Пурашичев, шантажировавший с помощью редакционного удостоверения директора мебельного магазина, Василь Васильич не устроил ему разноса. Одной-единственной фразой ограничился он. Взял чистый лист бумаги, наискосок черкнул в верхнем углу «В приказ» и ладошкой подвинул листок Пурашичеву, сказав: «А здесь напишите заявление об уходе». И вновь принялся за свою грушу.

— Василь Васильич, — сказал я на одной редакционной вечеринке, когда шеф, блистая манжетами, творил себе какой-то немыслимый бутерброд, чтобы со вкусом заесть им водку, которой он никогда не гнушался, несмотря на все гастриты и давления, далеко, к сожалению, не мнимые в отличие от гастритов и давлений Яна Калиновского. — Как вы держите своим замом человека, у которого совсем иная система координат?

Василь Васильич поискал глазами чистую рюмку, наполнил ее и поставил передо мной, а свой фантастический бутерброд подвинул на всякий случай к себе поближе.

— Давайте выпьем, Витя, — сказал он.

Я мотнул головой.

— Вы же знаете…

Он посмотрел на меня своими небесными глазами и, оттопырив палец с глубоко врезавшимся в плоть массивным кольцом, благоговейно перелил в себя водку. Аккуратно поставил рюмку, взял бутерброд и вкусил от него с такой сосредоточенностью, какой я никогда не видывал у него в скучные минуты просмотра рукописей. И лишь внимательно прожевав, ответил на мой вопрос.

— Вам никогда не быть редактором, Витя.

Я готов был поделиться с Василь Васильичем своим несокрушимым здоровьем, только бы он реже бюллетенил. Дни, когда он за сверкающим редакторским столом ел свою мичуринскую грушу, были днями солнечными и безветренными, как бархатный сезон в наших южных широтах. Но, боже мой, что начиналось, стоило ему слечь!

Я уже говорил, что во всех наших баталиях с Алахватовым поверженным неизменно оказывался я: сила, как всегда, торжествовала над разумом. И тогда я извлекал из ножен свое последнее оружие:

— Я прошу или снять этот материал, или подписать его псевдонимом. — И предлагал на выбор: Потараканников, Брандспойт, Семикозлятов, Максим Цыц, Свидригайлов, Трифон Эдгарпо, Неиванов…

— Что за чушь! — гремел Алахватов, обдуваемый шальными воздушными струями. — Где вы слыхали такую фамилию — Неиванов? — Трифон Эдгарпо не выводил его из себя, а вот Неиванов вызывал ярость. — И вообще, вы обязаны подписываться своей фамилией. А уж если вам так необходим псевдоним, то пожалуйста… — На минуту он задумывался, закусив губу и воздев глаза к потолку, где все клокотало и свистело. — Сергеев! — восклицал он и, сам не веря своей находчивости, переводил на меня изумленный взгляд. — Сергеев… А? Отличный псевдоним.

Я с благодарностью соглашался на «Сергеева», но в качестве компенсации просил поставить впереди мягкий знак с точкой.

— Зачем мягкий знак?

— Ну как зачем? — терпеливо объяснял я. — Обычно я подписываюсь «В. Карманов», а здесь пусть будет «Мягкий знак Сергеев».

Мне и впрямь не хотелось ставить свою фамилию под уродцем, который некогда был моим детищем. И тут мне приходит на память одна мысль из магистерской диссертации молодого русского разночинца, который обладал великим умом и великой совестью — сочетание, не столь уж частое даже для блистательного девятнадцатого века. «Воображение, — писал он, — строит свои воздушные замки тогда, когда нет на деле не только хорошего дома, даже сносной избушки».

Я говорю это к тому, что некогда мечтавший о глобальной славе юнец стал на излете четвертого десятка прямо-таки дрожать за свое более чем скромное журналистское имя, которое и краем уха не слышал никто за пределами крохотной Светопольской области. Но в области меня знали, и, сколько ни усмехайся я над своим убогим тщеславием, мне доставляло удовольствие, что в редакцию приходят не просто письма, а письма на имя «В. Карманова».

Пять лет прошло, как я, полмесяца проработав инкогнито в бригаде шабашников, подробнейшим образом поведал об этом в газете, но до сих пор, стоит мне предъявить удостоверение, рот моего собеседника растягивается до ушей: «Так это вы строили коровник?» И при этом в радостно устремленных на меня глазах сквозит то ли недоумение, то ли недоверие. Я понимаю, откуда это. В репортаже, который благодаря щедрости Василь Васильича печатался в трех номерах подряд, я занимательности ради подавал себя этаким изнеженным щелкопером, у которого душа уходит в пятки, когда предводитель шабашников требует на весу подержать полутонное бревно, покуда он штыковой лопатой почешет себе затылок. Читатель хихикал, довольный. И вот теперь перед ним являлся детина с единственным признаком щелкоперства на лице — очками.

Шабашника с легкой и безответственной руки нашего брата считают чуть ли не уголовником, которому поменьше бы поработать и побольше урвать. Клевета! Две недели жил я с этими людьми бок о бок, работал, ел, спал, и я утверждаю, что это трудяги, которые без выходных вкалывают от зари до зари и боже упаси, чтобы схалтурить! Сравните свинарник, за лето возведенный так называемым хозяйственным способом, — что, собственно, и есть завуалированное и полулегальное шабашничество, которое не пресечь никаким административным цыканьем, — и тот, который в итоге многолетних мытарств сдал с сотнями недоделок Колхозстрой. Любой боров, поводя пятачком, отдаст предпочтение первому перед вторым. И обошелся-то этот первый не дороже второго, вот разве что там — узаконенное финансирование через Стройбанк, а тут — выкладывай на бочку шелестящие червонцы!

Сейчас, видите, я разбираюсь в этих тонкостях, а было время, когда я путал дебет с кредитом. Занимаясь некоторыми делами, часами возился с активными и пассивными счетами, и это было для меня потрудней, нежели ворочать бревна на стройке. Зато теперь я могу на равных говорить с любым бухгалтером. Это ли не свидетельство моей усидчивости и моего терпения? Посему я считаю себя вправе утверждать, что формула «Гений — это терпение» — лживая формула. В ней явно опущено одно звено. Вот как следует читать ее: «Гений — это гений плюс терпение».

2

Итак, Новоромановская швейная фабрика… Когда-то Новая Романовка была окраиной Светополя, теперь же это, по сути дела, центр города. Официально ее именуют первой фабрикой. Еще есть вторая, но что она по сравнению с Новоромановской! Эта знаменита не только на всю область — на всю страну. На оптовых ярмарках товароведы доходят до рукопашной из-за новоромановской продукции. Я говорил с директрисой центрального светопольского универмага, и, знаете, на что жаловалась она? Время от времени им дают финские куртки и итальянские плащи, английские костюмы и польские пальто — спасибо, но она с радостью променяла бы весь этот импортный ширпотреб на изделия новоромановцев. Те сюда, однако, почти не попадают. Их расхватывают Москва и Ленинград, а недавно пробную партию плащей с капюшоном закупила известная западногерманская фирма. Привередливым немкам плащи пришлись по вкусу, и сейчас где-то в заоблачных сферах решается вопрос о долгосрочном контракте. Вот какая это фабрика!

Писать о ней мне не хотелось. В отличие от Василь Васильича, который возымел фантазию, чтобы именно я разобрался, «почему все так хорошо у них» (мне еще резанула слух эта непривычная фраза; обычно ведь говорят — разберитесь, почему плохо), — в отличие от Василь Васильича я не видел тут проблемы, не видел элемента спорности, не видел пусть незримого, но оппонента, которого мне предстояло бы опровергнуть. Именно наличие такого гипотетического оппонента и заряжает материал энергией. Фабрика была образцовой, и — ради бога! — пусть трубят в ее честь фанфары, но это уже по части Яна Калиновского. Его энциклопедическое нездоровье исключало трату нервных клеток на разные склочные дела, поэтому он специализировался на развернутых панегириках. Кому же, как не ему, писать о «фабрике будущего»! Не сомневаюсь, что Ян Калиновский именно так нарек бы свой очерк. У меня он назывался «Великий Свечкин».

В черновом варианте я неуклюже оговаривал эту реминисценцию из фицджеральдовского романа, ибо позаимствовано было не только название, но и прием, на котором строился очерк. Впрочем, прием этот был подсказан не столько литературной классикой, сколько живой реальностью.

Фамилию Свечкин я впервые услышал у самого истока конвейера, на раскройном столе, где с помощью лекал вырезались составные части будущих плащей с капюшоном, произведших такой фурор среди западногерманских модниц. Тут же нехитрая машина нумеровала эти части, дабы рукав сорок шестого размера не оказался потом напарником рукава сорок четвертого. Прежде это случалось, и все из-за нумеровочной машины, застрявшей по своей конструкции в веке минувшем. Она сбивалась, пропускала цифры или смазывала их так, что никто не мог отличить шестерку от ноля. Так было до тех пор, пока машиной не занялся Свечкин. Теперь она работала безукоризненно.

Я решил, что Свечкин — это местный «левша», но больно уж мелко — писать о нем в связи с незатейливой нумеровочной машиной. Эскортируемый одноруким директором с орденской колодкой на груди, приветливым и явно сконфуженным той непомерной славой, которая обрушилась на его фабрику, двинулся дальше. Сколько тут было женщин!..

Возле забавного агрегата для пришивки пуговиц кто-то вторично произнес: «Свечкин». Сейчас, растолковали мне, в моде пуговицы на так называемой металлической ножке, но раньше (то есть до Свечкина?) не на чем было пришивать их, теперь же — пожалуйста. Я кивал. На машине работало восхитительное существо с золотистыми волосами. Оно вдруг улыбнулось мне, и из головы у меня мигом выветрились все эти хитроумные механизмы, Свечкины, пуговицы на ножках и без оных.

Мы шли вдоль конвейера, по которому, в свою очередь, шли плащи — так сказать, параллельным курсом. К нам присоединилась женщина, от сияющих глаз которой в цехе стало еще светлее.

— Большую роль играет расцветка, — доверительно объяснила она. — Блеклые цвета плохо идут. Но самое страшное, когда ткань плывет. То ярко-зеленая, то салатная… Сейчас, слава богу, это позади. Свечкин добился…

Опять Свечкин? Мало что он машинных дел мастер, так он еще и химик?

— Кто он такой — Свечкин? — спросил я.

— Свечкин? — изумился мой гид, и глаза ее засияли еще лучистей. — Ну что вы! Петр Иванович Свечкин.

И однорукий директор, который мог, пожалуй, посостязаться с Василь Васильичем в немногословии, подтвердил:

— Свечкин. Петр Иванович.

Вот все. Очевидно, подразумевалось, что не знать этого человека нельзя.

По пути от конвейера плащей к конвейеру курточек, за которыми охотились все модницы Светополя, мы заглянули в ремонтную мастерскую. Заправлял тут массивный дядя в сатиновом халате. Его карие глаза смотрели на меня умно и весело. «Не Свечкин ли?» — подумал я с некоторым волнением. Дядя, однако, назвал другую фамилию. Охотно поведал он мне, что прежде «строчки плясали», да и вообще машины были никудышные. А вот Свечкин… И тут я, не удержавшись, перебил:

— Свечкин построил завод по производству швейных машин?

Дородный механик внимательно посмотрел на меня, затем перевел на директора просящий разъяснения взгляд. Не то удивило его, что Свечкин взял да в свободное от работы время отгрохал завод — то ли еще по плечу Свечкину! — а что он, ремонтник в сатиновом халате, ничего не знает об этом.

В зале образцов — ах, как разбежались бы тут глаза моего элегантного коллеги Яна Калиновского! — опять, как я с трепетом и ожидал уже, всплыл Свечкин. Оказывается, это его усилиями созданы сии чудеса отечественной моды. Я зажмурился. Стало быть, не только механик, не только рационализатор, не только химик, но еще и художник-модельер…

— Ведите меня к Свечкину! — сказал я.

Увы! Это была единственная просьба, которую гостеприимные хозяева не могли выполнить. Ни в этот день, ни на следующий, ни через неделю. Свечкин отсутствовал. Он был то на оптовой ярмарке в Харькове, то на уральском тонкосуконном комбинате, то в Калининском НИИ по переработке штапельных тканей, то на среднеазиатском фурнитурном заводе, то в Ивано-Франковске, то… (Меня так и подмывало написать во «Франкфурте-на-Майне».) Это-то и подсказало мне ход, на котором был построен очерк.

В моем повествовании Свечкин так и не появлялся, но о чем бы ни шла речь — о моделях или машинах, о технологии или методах экономического стимулирования, о пряжках, кнопках, хольнителях, узких «молниях» — всех этих атрибутах элегантности — или изучении покупательского спроса, о новых отношениях с торговлей или современных красителях — всюду незримо присутствовал Свечкин. Именно незримо, потому что автор якобы так и не смог поймать его, и читателю, таким образом, предлагалось с помощью собственной фантазии воссоздать его образ. Это сильный прием. Гомер нигде не описывает внешности Елены, но кто из нас смеет усомниться в ее красоте! Почему? А потому что мы видим восторженную реакцию тех, кто непосредственно лицезрит ее, и этого достаточно. Остальное — дело воображения. Оно почище Гомера вылепит образ красоты, сообразный с нашими представлениями о ней. Вот почему грузноватая Анна Каренина с ее породистыми завитками одним может нравиться, другим — нет, Елена же покоряет всех.

Но если я считал возможным, интригуя читателя, все отодвигать и отодвигать его непосредственную встречу с героем очерка и в конце концов так и не подвести к ней, с носом оставив и читателя и негодующего Алахватова, то никаких неясностей производственного, так сказать, плана не могло оставаться. Иначе к чему огород городить!

Кто же такой Свечкин? — вот главный вопрос, на который предстояло ответить и в котором, по моему разумению, таился весь пафос и скрытый полемический запал сочинения. Да, он решает проблему машин, и если раньше задвижные пластинки не задвигались, лапки ломались, шестерни выходили из строя, пружины реверса не пружинили, теперь же ничего не ломается и все, что надо, пружинит, а Свечкин тем не менее не механик. Да, он добился, что цвет «не плывет», но он не химик. Да, под неусадочную искусственную ткань более не суют ватин, который, напротив, садится, отчего изделие в муках корчится, но он не разработчик ГОСТов. Да, продолжал я нагнетать, он уладил застарелый конфликт с торговлей, которая, закупив на оптовой ярмарке одно, в разгар сезона требует изменить ассортимент, поскольку мода, дескать, сиганула вперед, но он не товаровед. И не коммерсант тоже, хотя ни один лоскутик не пропадает теперь на фабрике — на изготовление наборов для школьных уроков труда идут отходы. В таком случае, кто же он, Петр Иванович Свечкин? Уж не волшебник ли? И отвечал скромно: не волшебник, нет. Администратор.

Дальше в черновом варианте следовал риторический вопрос: что такое администратор? Все почему-то привыкли думать, что это человек, который… И тут перечислялись те идиотские функции, которые традиция связывает с этой весьма растяжимой в толковании должностью — начиная от разносов нарушителей дисциплины и кончая слежкой, потушен ли свет в сортире. Материал, однако, и без того выпирал из канонических пяти страниц, а Василь Васильич в очередной раз слег, и его янтарная груша с влажным надкусом не светила мне спасительным маяком, поэтому я ограничился тем, что поведал читателю о некоторых из деяний Свечкина, умудрившегося за какие-то четыре года привести фабрику, на которой он числился заместителем директора, к сногсшибательному триумфу.

Вовсе, оказывается, не надо быть механиком, чтобы, побывав на заводе, изготовляющем швейные машины, уяснить себе, что не злодеи окопались там, тайная цель которых — торпедировать нашу легкую промышленность. И машины их очень даже приличные, и задвижные пластинки задвигаются, и пружины пружинят. Но что происходит с этими приличными машинами на их долгом пути от завода к швейной фабрике? В каком окружении совершают они этот трудный путь? Имеется в виду непосредственное окружение, то есть упаковка. Вместо амортизационных материалов эти тонко отрегулированные, чувствительные, как сейсмографы, механизмы помещаются в стружки, жгуты — словом, во что под руку попадется. Так надо ли удивляться, что после столь варварского путешествия задвижки не задвигаются и пружины не пружинят? Теперь этого нет. Теперь машины отгружаются в мягкой постельке из полистерона.

— О! — возликовал Алахватов и воздел к потолку указательный палец. Рукопись: забилась на столе, терзаемая сквозняками и вентиляторами, но заместитель редактора не дал упорхнуть ей в форточку. — Знаете, кто ваш Свечкин? Знаете? — И, пригнув голову на короткой шее, поглядел на меня снизу просветленными глазами. — Толкач — вот кто! Самый обыкновенный толкач. Поехал и выбил себе полистерон. Выбил хольнители и «молнии». Вот вы пишете… Где это? Вот… — Палец прижал к столу трепещущую рукопись, и она смолкла, распластавшись. — «Наш век — век не только лазеров и трансплантации органов, но и узких «молний», например, а наша фурнитурная промышленность с маниакальным упрямством гонит широкие. Это все равно, что на автомобильный завод смежники стали бы поставлять вместо карданных валов оглобли». — Алахватов поднял голову, и снова зашелестели мои бедные страницы. До чего же некстати заболел Василь Васильич!

Тараном расчищал заместитель редактора путь для своей магистральной мысли, круша и отбрасывая вон мои хрупкие построения. Раз полистерона днем с огнем не сыщешь, а он достал, раз узких «молний» не хватает, а у него их вдоволь, раз под неусадочный искусственный верх все подкладывают ватин, а он использует поролон, то где-то, значит, он раздобыл этот самый поролон…

— Я вам скажу где. На фабрике, которая склеивала этот дефицитный поролон с обычным материалом. Получалась так называемая дублированная ткань, которая наводит ужас на потребителя.

— Зачем же тогда они ее склеивали? — удивился Алахватов.

— Вот! И Свечкин задал тот же вопрос. Но не просто задал, а добился, чтобы вместо никому не нужной дублированной ткани фабрике поставляли чистый поролон…

— А красители? — не унимался заместитель редактора. — Если красителей…

— Да не нужны фабрике красители! — взревел я. — Они получают готовую ткань.

На миг это обескуражило заместителя редактора. Он помолчал, глубоко втягивая ошалело носящийся по кабинету воздух.

— Значит, он достает эти красители для тех, кто поставляет им ткань. Толкач! Форменный толкач. А мы поем ему дифирамбы.

Я застонал. Да, толкач, но лишь в той мере, в какой является им всякий современный администратор. Всякий. И при этом вовсе не обязательно ошиваться по командировкам. Есть телефон, телеграф, телетайп, есть в конце концов такое мощное средство коммуникации, как личные связи. Вся эта сложная клавиатура постоянно задействована, и горе тому, кто не умеет ею пользоваться. Да, он достает и пробивает, но ведь он еще и организует. «Организует», — повторил я и совсем уже по-алахватовски поднял палец. Будучи по образованию инженером-технологом (я умолчал, что он лишь год назад закончил заочный институт), он не лезет в области, в которых не смыслит, а это ли не решающая добродетель истинного администратора? Так, целесообразность специализации фабрики на пошиве верхней одежды обосновывал привлеченный Свечкиным лучший экономист области, ректор только что созданного Светопольского университета Станислав Рябов (мой ровесник, кстати сказать, — вот на какие рубежи выходит нынче наше поколение), и расчет этого аса от экономики был столь сокрушителен, что все инстанции дрогнули одна за другой. Далее. Не Свечкин ведь разрабатывал модели, которые прославили фабрику, а знаменитый ленинградский художник, виртуоз своего дела. Кино- и театральные режиссеры выстраиваются в очередь, чтобы заполучить его высочайшую консультацию, директора лучших ателье тщетно добиваются аудиенции у него, международные салоны почитают за честь его участие в сезонных выставках, а Свечкин, Петр Иванович Свечкин из провинциального города Светополь, заставил работать прославленного мастера на какую-то захудалую фабрику. Ну?

Алахватов кряхтел. Алахватов чесал ладонью свой шишковатый лоб.

— Ну, хорошо, пусть не толкач. Администратор. Но с какой стати мы должны писать об администраторах? Да, с какой стати! — вновь просветлели его изумившиеся глаза. — То есть мы, конечно, можем писать, мы даже должны писать… Критиковать, информировать… Я не знаю… Брать интервью. Но воспевать? Возводить администратора чуть ли не в ранг героя? Делать его, простите, пупом земли.

— А он и есть пуп земли, — сказал я. — До Свечкина на фабрике работали те же люди, что и сейчас, но, согласитесь, Ефим Сергеевич, то была совсем другая фабрика. Свечкин подул — и все разлетелось, а на освободившемся пространстве он воздвиг нечто новое и необыкновенное.

— Свечкин?

— Да, Свечкин. Петр Иванович Свечкин, тридцати трех лет от роду. Всего лишь администратор, но, может, как раз он и есть знамение времени?

Алахватов заворочался в своем кресле.

— Но как же ему все это удается? — спросил он. — Как? — И обескураженно развел руками.

В тот же миг сорвались и красиво закружились по кабинету листки моего несчастного очерка. Я думал. Тогда еще я не мог ответить на вопрос заместителя редактора с исчерпывающей ясностью, поэтому ограничился общими словами, да и те, собственно, не произнес, а показал. Поймав трепещущий в воздухе первый лист рукописи, прижал его к столу и медленно подчеркнул пальцем название очерка: «ВЕЛИКИЙ СВЕЧКИН».

3

«Ход», композиция, название, первая и последняя фразы — все было в голове, и мне не терпелось засесть за работу, но я не мог сделать этого, не повидавшие), со своим героем. А его не было в Светополе: он выколачивал хольнители — или что там еще! — в своем Франкфурте-на-Майне. Когда же наконец он объявился, то через двадцать минут мне стало ясно, что я говорю не просто с героем очерка, которого еще нет, но который к завтрашнему утру будет, а со своим ангелом-спасителем. Кажется, я даже помотал головой, стараясь проснуться, но то был не сон, то была сказочная явь, представшая передо мной в образе человека, о котором я знал, думалось мне, вполне достаточно, чтобы заполнить размышлениями о нем пять, шесть или даже семь машинописных страниц, и который никоим образом не связывался в моем сознании с тем кошмарным положением, в каком пребывал я.

Возможно, я сгущаю краски, потому что вряд ли можно считать трагической ситуацию, когда в твоем распоряжении редакционный диван, на котором можно не без комфорта скоротать ночь, легион освобождающихся после семи вечера письменных столов и неисчерпаемые фонды читального зала областной библиотеки. Ни один смертный не вынесет отсюда даже брошюры, а мне позволительно уволочь на ночь полупудовый фолиант и при этом, заметьте, даже не расписаться.

Все очень просто: ко мне благоволят. И не кто-либо, а самая красивая женщина из всех, что трудятся в этом святилище. Зовут ее Лидия, фамилия — Карманова. Это моя жена. Правда, бывшая. Но зато дважды.

Следуя урокам Гомера, я не стану описывать ее внешность, замечу только, что в обрамлении книг она казалась мне еще обворожительней. Изо дня в день приходил я сюда и изо дня в день молчал, хотя какие только слова не вертелись на языке, когда я, огромный, с маленькой головкой, вышагивал по направлению к святилищу! Еще немного, и во мне развился бы тот самый комплекс, который является сокрытой пружиной дарования Иванцова-Ванько. Кажется, я даже подумывал, не купить ли мне шляпу. Но в этот критический момент уста мои наконец разверзлись, и в течение девяти дней не закрывались ни на секунду. Ни разу не перебила она мой вдохновенный монолог. О, это ее молчание! Оно кружило мне голову не меньше ее красоты. Со слезами на глазах благодарил я природу, которая, вылепив совершеннейшее из созданий, еще и наделила его таким умом.

Женщина в белом халате что-то продавала с лотка, завернутое в бумагу. «Сколько?» — спросил я и купил. Это оказались сардельки. В прекрасных глазах моей богини скользнуло недоумение. Я хихикнул и положил сардельки на крышу газетного киоска.

— Вот видишь, — сказал я. — Ты должна выйти за меня замуж.

Это был наш десятый день. Потом наступил одиннадцатый, и мы отправились к ней являть меня ее маме. Полы прогибались подо мной, а дверные рамы тихо потрескивали, когда то громоздкое и неуклюжее, чем был я, втискивалось в их плюшевую комнатку.

Ее мама что-то жевала. С тех пор минуло тринадцать лет, но она все продолжает жевать, периодически заглатывая. Вероятно, эта привычка выработалась у нее в часы круглосуточного бдения на третьем этаже гостиницы «Светополь». Называется эта удивительная должность «дежурная по этажу», но мама именует себя этажным администратором. Надо ли говорить, что все мужчины в ее глазах — похотливые коты? Привыкнув выпроваживать их из номеров, она в один прекрасный вечер шуганула из дома собственного мужа, поэтому на день моего вторжения в плюшевую комнатку тут царил неразбавленно женский дух.

Я не слишком торопился перетаскивать сюда свои убогие пожитки. Молодая жена относилась к этому спокойно. Она вообще ко всему на свете относилась спокойно, и эта царская несуетность совершенно околдовала меня. Но ведь была еще мама! Мама, которая, щурясь и медленно жуя, насквозь видела мужчин. Она требовала, чтобы я жил здесь. «Я знаю, что такое общежитие, — говорила она зловещим голосом. — Тем паче студенческое».

Чего боялась она? Что ее бесценного зятя умыкнут коварные вертихвостки? Бесценного, поскольку, несмотря на весь свой затрапезный вид, я казался ей человеком с ого каким будущим. Следует простить ей это заблуждение: даже люди с более цивилизованным умом склонны усматривать во мне потенциального цезаря.

В конце концов я был водворен на надлежащее место. А дальше? Время шло, но ни одну из надежд, так щедро возложенных на меня, я не оправдывал. В будущем зятя, которое все неотвратимей распахивалось перед ней, ничего такого не блестело и не сверкало, кроме разве очков, и то в такой оправе, какой побрезговал бы последний ублюдок. Мама без обиняков сообщила мне это. Я шмыгнул носом и ушел, затылком чувствуя немой и сострадательный взгляд моей давно скатившейся с Олимпа богини, которая превратилась к тому времени в мадонну с прекрасным младенцем на руках.

Сейчас трудно сказать, чем, кроме красоты, наделила природа мою избранницу (впрочем, если быть точным, то избранником был я, вот разве что не ее, а мамы). У меня есть основания полагать, что, помимо красоты, было тут и еще кое-что, однако суровый этажный администратор начисто вышибла все, заселив освободившийся номер рабом, которого лелеяли как бесценную драгоценность, но которому не позволялось и мизинцем шевельнуть без высочайшего на то разрешения. У раба в подобной ситуации два пути: либо возненавидеть своего паладина, либо обожествить его. Дочь избрала второе. Но вот что проморгала всевидящий администратор: в номере, за которым осуществлялся неусыпный надзор, ютилось не только бессловесное рабство. Украдкой пробралось туда еще нечто и с тех пор не покидало своей обители.

Я говорю о сострадании. Именно оно, не знаю уж с каких времен, тайно жило в надменной красавице Лидии Затонской, ныне Кармановой. Она жалела всех, начиная от бездомного щенка, которому потихоньку от матери и меня (она стеснялась своего подпольного жильца) выносила в целлофановом мешочке ломоть пропитанного молоком хлеба, и кончая бедными читателями, которые часами корпели над толстыми книгами и которым она, к сожалению, ничем не могла помочь.

Был ноябрь. С огромным свертком в руках явилась она в общежитие, где я конспиративно проживал то в одной, то в другой комнате у бывших сокурсников. Все глазели на нее, поразевав рты. В храм превратился вдруг студенческий вертеп, и верховной жрицей этого храма была она.

В свертке оказались ботинки. «Их починили», — сказала Лидия. На ней была зеленая «болонья» в крупных горошинах дождя. Я взял ее за руку. Она вопросительно смотрела на меня. Тут не было любви — лишь преданность и жалость. Шли дожди, и я мог промокнуть в своих авоськах. Поэтому втайне от маменьки (конечно, втайне! Администраторша, которая как раз блюла сегодня нравственность соотечественников на своем третьем этаже, попросту вышвырнула бы в окно эти дырявые корабли), втайне от маменьки она отнесла их сапожнику, уговорила починить при ней — а у кого из мужчин хватит духа отказать ей! — и сразу ко мне.

Рука была холодной.

— С кем ребенок? — спросил я.

— Спит. — Я почувствовал, как слегка напряглась ее узкая ладонь. — Я побегу?

Ну и что с того, что не было любви? Ну и что? Я прикрыл глаза и несколько секунд стоял так, не выпуская ее руки и чувствуя, как моя жена, неподвижная и неслышная, вся уже там, возле малыша, который вдруг проснется сейчас и потребует ее, ворочаясь и кряхтя?

— Я сейчас, — торопливо сказал я. — Я быстро. — И, сунув ноги в отныне непромокаемые челноки, напропалую зашагал рядом с ней по зеленым лужам.

Сын спал. Вокруг все было белым и розовым, пенистым, атласным… Таинственным. Затаив дыхание я с соседней планеты глядел в телескоп на это загадочное существо, именуемое моим сыном. Кем именуемое? Мною. Это я, как истукан, столько раз изумленно твердил себе, потихоньку от женщин тараща на него глаза: сын! Это мой сын. Я его отец, а он мой сын…

Рука Лидии, когда я снова осторожно взял ее, уже не была холодной, как полчаса назад в общежитии. Природа! Даже в такой мелочи сказывалась ее мудрая предусмотрительность. С минуты на минуту руки матери должны были коснуться ребенка, и кровь убыстряла бег, согревая их. Или это мои праздные измышления? Праздные и несостоятельные? Измышления мужчины, в жилах которого кровь оживает лишь в одном случае — когда рядом женщина, которая нравится ему.

Как все физически сильные люди, я незлопамятен, но я до сих пор не могу простить им, что в те первые полгода, когда мы еще жили вместе, они ни разу не позволили мне подержать его на руках. То есть они не запрещали, но и не предлагали, не просили, а сам я не решился.

Итак, я взял жену за руку и молча вывел в кухню, вернее, в то, что именовалось кухней, на самом же деле было безоконной каморкой, загроможденной списанной гостиничной мебелью. Я прикрыл дверь, но света не зажигал. Лидия ни о чем не спрашивала и не отнимала теплой руки, ко всему готовая. Возымей я фантазию овладеть ею среди этих гробов с овальными жестянками инвентаризационных номеров, она уступила бы мне без единого звука, как это было в нашу первую ночь (усмешка судьбы: это случилось в те самые «сутки нравственности», когда мама блюла порядок на своем третьем этаже). Ничуть не покоробила б ее нелепость моей странной прихоти, ее вопиющая неэстетичность: кладбище полусломанных столов и шкафов, запах нафталина, торопливость, подстегиваемая существом за дверью, которое в любой момент может проснуться. Не покоробило б, потому что для нее в равной степени было скучно и неприятно все это в любой, даже самой изысканной, обстановке. Мне не удалось разбудить в ней женщину! Да что женщину! Вообще достучаться, докопаться до ее человеческого нутра, намертво замурованного грозной мамой. В ту минуту я еще не сознавал этого. Кровь ударила мне в голову, когда я понял, что ждет она и к чему жертвенно готова. А ведь я вывел ее сюда, чтобы не потревожить ребенка, потому что как раз и собирался, растравленный этими чертовыми ботинками с полумесяцами новенькой кожи, стучать и докапываться.

Я зажег свет. Ее глаза, еще не успевшие привыкнуть к темноте, даже не сузились. Она была прекрасна, но я не испытывал к ней ровным счетом ничего. Даже ее красотой не восхищался я, хотя бы отстраненно, как восхищаемся мы произведениями искусства. Для этого она была слишком реальна — в ней недоставало условности. Нижняя губа безукоризненной формы чуть запеклась, к вискам прилипла мокрая прядка. И если год назад эти трогательные подробности подняли бы во мне шквал нежности и восторга, то сейчас они меня раздражали. Это была лишь имитация жизни, не более. Рискну ли я высказать мысль, которая пришла мне сейчас в голову? Мое восхищение ее красотой мигом воскресло бы, предстань она передо мной бездыханной, в обрамлении цветов.

А ведь еще пять минут назад я был уверен, что уговорю ее бежать отсюда. Сегодня, сейчас, да, сейчас, вот только проснется малыш, и она покормит его. На первых порах нас приютят в общежитии, потом я сниму комнату. Буду вкалывать как вол, заработаю кучу денег. И попробуй только сунуться теща! Я воскрешу свою жену. Она будет смеяться, и злиться, и радоваться, что мужчины деревенеют при виде ее. Пусть! Она будет любить только меня — не уступать, не исполнять утомительную повинность, а любить, ревнуя и жадничая. Я тоже полюблю ее (снова!), вдвоем мы воспитаем чудесного сына…

Теперь от моей уверенности не осталось и следа. Ни единого слова не было произнесено еще, а я уже знал, что все мои слова бесполезны. Тем не менее я выговорил их. Она слушала молча и с некоторым удивлением, слишком пассивным, однако, чтобы хоть оно пришпорило мою вялую речь. Впрочем, был момент, когда я встрепенулся: мне вдруг почудилось в ее взгляде живое и новое внимание. Неужели? Я заволновался. Косяком нахлынули доводы, один убедительней другого, я спешил выложить их все, но не успел ни одного.

— Он проснулся, — сказала она, хотя из-за прикрытой двери не донеслось ни звука.

Интуиция не обманула ее. Когда она, распахнув дверь, быстро и неслышно вошла, наш сын сосредоточенно разглядывал свои ручонки. У меня вдруг перехватило дыхание: такими крохотными и беспомощными были они. Любое неосторожное движение могло причинить им вред.

Это чувство страха, которое — не знаю уж почему — поселилось во мне вместо отцовской любви, едва я увидел его на руках нянечки в роддоме (курносая нянечка собиралась уже, показав, отдать его мне, но теща оттерла меня. Странно: тогда я не только не обиделся, а воспринял это как должное, даже с благодарностью: я казался себе слишком огромным для такого маленького существа; теперь же, когда столько лет прошло, у меня от досады и ненависти, что не дали, сжимаются кулаки), это чувство страха уменьшалось по мере того, как сын увеличивался. Он был чистеньким и холеным, красивым, как мать, и, как я, длинным, но мальчишеской порывистости я не замечал в нем. Под любым предлогом старался увильнуть он от школьной формы и явиться в класс в щегольской курточке. Как женщина, обожал вертеться перед зеркалом. Я помню, мы ненавидели подобных маменькиных сынков, подстерегали их и устраивали им «темную». Но то было другое время. Апельсин я увидел впервые в четырнадцать лет, нам выдавали их по одному в школьном буфете, и очередь за ними змеилась по всему вестибюлю. Но то было другое время, и зачем сравнивать! Может, сейчас как раз любят таких чистоплюйчиков? Вряд ли… «Тебя не лупят в классе?» — спросил я раз, наблюдая за его долгим прихорашиванием.

Не таким хотелось мне видеть своего сына. Но пенять поздно, да и на кого? Пройдет еще пяток лет, и от всех сложностей, от всех нерешенных проблем и психологических несовместимостей, разрушивших семью, останется под итоговой чертой три не подлежащих апелляции слова: отец бросил нас. Я понимал это. Вот почему весь мой отцовский контроль, к которому я не без тайного удовольствия принялся было приобщать себя после девяти лет порхания, свелся в конце концов к ритуальной проверке домашних заданий. Но сын и этого не желал терпеть. Чего вдруг! У него изумительный почерк, одна буква «ф» чего стоит, а отец, который сам пишет, как курица лапой, заставляет по три раза переписывать упражнение из-за каких-то ошибок. И откуда только взялся он в их новой квартире, которую они так ждали и которой мечтали насладиться одни!

Слово «арбуз» он написал через «с». Быть может, он идиот? Но мое сердце не трепыхнулось от этой мысли, потому что я знал: не идиот, нет. Он смышлен и очень даже уверенно чувствует себя на дорожке, на которую его поставила бабушка. Сбывались ее заветные мечты: дочь с утра до вечера сидит в окружении книг, а у внука лучший почерк в классе и лучшая курточка. Чего же еще!

Я крест-накрест перечеркнул изложение, в третий раз каллиграфически переписанное со словом «арбус», положил перед ним новую тетрадь и сказал:

— Отдохни и напиши еще раз. Но, пожалуйста, будь внимательней.

И вот тут бабахнуло. Не сразу, после некоторой паузы, в течение которой сын сидел, уставившись в стол и наполняясь, как я теперь понимаю, тротилом.

— А сам, сам! Оборванец чертов! Даже костюма нет.

Мне показалось, он сказал «бездарь»… Но, вероятно, это только показалось. Никак не мог произнести он этого слова, оно было, так сказать, не в лексиконе семьи, да и что для тещи такое понятие, как «талантливый — неталантливый»? Для жены, «проходившей» в свое время литературу, оно, вероятно, и существовало, но ей и в голову не пришло бы соотносить его со своим мужем. Слишком близко к ней располагался я — живой, огромный, в вылинявшей рубашке с отлетевшими пуговицами.

Можно сказать, что мы эти девять лет не расставались с ней. Рандеву наши происходили, как правило, в читальном зале, обычно незадолго до его закрытия, а на другой день я как штык стоял в двенадцать ноль-ноль у входа с конспиративно спрятанной в портфель книгой.

Случались и перерывы в нашем безоблачном супружестве, самые продолжительные — летом, когда жена с сыном уезжали в Витту на море. Незадолго до этого в редакцию являлась теща. Она медленно жевала что-то и смотрела на меня, жевала и смотрела, и этого было достаточно. Я понимал ее. Ребенку нужно море, а из тех несчастных грошей, которые они получают от меня, не выкроить даже на замшевую курточку, вне которой ребенок может простудиться и умереть. Я тотчас же лез в карман. В руке у меня оказывалась початая пачка «Дуката», но это было не то. Тогда я лез в другой карман и снова вынимал пачку «Дуката». В задний карман, чтобы не мешалась, совал ее, но там меня подстерегала третья пачка. У меня прямо какой-то бзик: я панически боюсь остаться в один прекрасный день без курева. И это презабавным образом сочетается во мне с привычкой не докуривать сигарету до конца, гасить где-то на середине, а через минуту запаливать новую — расточительность, при виде которой у тещи начинают ходуном ходить челюсти, обычно монотонно перетирающие свою нескончаемую жвачку.

Кроме «Дуката», в карманах были: дюжина коробков спичек (все тот же бзик!), крошки табака, иногда — смятый носовой платок, и еще реже — смятые рублевки, которые я всякий раз придирчиво изучал под уничтожающим взглядом тещи. На что надеялся я? На то, что это, может быть, не рубли, а червонцы? Но то были рубли. И тогда я шел к Калиновскому.

— Как ты себя чувствуешь, Ян? — спрашивал я.

Со временем это сделалось кодом. Если я не говорил? «Как твоя предстательная железа?» — не осведомлялся, что поделывают его лейкоциты, и даже не предлагал переименовать отдел промышленности в отдел гланд и почек, а вместо этого с постной миной произносил банальнейшую из фраз, то сообразительный Ян мигом догадывался, в чем дело.

— Сколько тебе? — спрашивал он, еще более сочувственно, чем я о его здоровье. Он не понимал, как можно жить на свете, имея в кармане лишь спичечные коробки.

— Да сотню бы, — бубнил я.

Калиновский часто кивал, понимая.

— Ребенка на море! — говорил он, и такое уважение к образцовому отцу светилось в его томных глазах. — Ты знаешь, у меня нет с собой, но… — Он скорбно улыбался. — Но я дам.

И как я десять минут назад перед тещей, так теперь он передо мной принимался исследовать содержимое собственных карманов. В одном оказывалась упаковка желтых таблеток, в другом — белых, в третьем — пузырек, в четвертом — заткнутая ватой стеклянная трубочка. Меня почему-то всегда охватывал страх, что сейчас он извлечет клизму, но я предусмотрительно умалчивал о своей тревоге. Иначе Ян Калиновский попросту не вспомнил бы о карманчике, где у него хранились деньги, о которых он говорил с джокондовской улыбкой: «У меня нет с собой, но я дам». Читать эту улыбку следовало так: у меня действительно нет, но это официально, Для жены, а ведь, помимо жены, сколько красивых женщин на свете!

Много! И Ян Калиновский был всегда на стреме. По улицам он ходил напряженно и неспешно, потому что ждал: от белой стены отделится женщина в синем платье и скажет с придыханием: «Ян! Ты ли это?» Тут-то и пойдет вразнос сотенная из заветного кармана… Но вместо женщины в синем подходил дылда с веселыми глазками — и попробуй-ка откажи ему! Проходу ведь не даст со своими иезуитскими вопросиками о белых и красных кровяных тельцах.

Деньги теща никогда не пересчитывала. Она определяла сумму на расстоянии, как телепат, и удалялась, недовольно жуя. Спустя неделю или две книжный дворец на месяц лишался своей королевы, и тогда мужская половина читателей грустно переключалась с романов на футбол и пиво.

Случались прочерки в нашем идеальном супружестве и по моей вине. Например, командировки. Но это ненадолго. Куда продолжительней были мои отлучки из иллюзорного мира по причинам, которые заставляли бледнеть все женские образы мировой литературы. Я никогда не был ловеласом, но и у меня выпадали дни, когда все Джульетты, Беатриче и Лауры, вместе взятые, становились ничто по сравнению с какой-нибудь рыжеволосой примадонной со Второго Каленого переулка. Смешно признаться, но лысый очкарик, которому давно уже перевалило за тридцать, все еще мечтал, словно гимназист, о «настоящей большой любви», как пелось в одной некогда популярной песне. Сколько раз обмирало у него сердце, и казалось — о н а, и зажмуривался, не смея поверить, но проходил месяц-другой, и блудный сын возвращался с поджатым хвостом в свой сложенный из томиков отчий дом. Как ни упоительны были рыжеволосые красавицы, все они обладали одним странным качеством: однажды вопреки всяким законам диалектики они вдруг переставали меняться. Оставьте их на час, день, месяц или год — вернувшись, вы застанете их в той же позе и с теми же словами на устах. Просто напасть какая-то! И вот тут снова оживали Джульетты, Беатриче и Лауры, и — что самое поразительное! — они менялись. Они-то как раз и менялись, хотя, казалось, намертво застряли в своих средних — или каких там еще! — веках. При каждой новой встрече я обнаруживал в них что-то новенькое. Мадам Бовари, например, некогда почти старуха, вдруг волшебно молодела, а Гретхен произносила фразу, которую я прежде почему-то не слышал:

Какой ты равнодушный стал…

Это упрек, но вы помните, где она делает его Фаусту? В тюрьме… Наутро ее ждет казнь, и, озабоченный, он торопит возлюбленную покинуть опасную камеру. Она же: «Какой ты равнодушный стал…»

Боже! Я снял очки и долго протирал их, хихикая в ночи от неизъяснимого блаженства. А в жизни вместо этих царственных слов приходилось выслушивать какую-то тарабарщину насчет мужского эгоизма и моих ужасных манер.

Короче говоря, я неизменно возвращался к законной супруге. Из библиотеки, как правило, мы выходили вместе, и я галантно провожал ее квартал-другой. Она говорила о сыне, о его горле, которое, несмотря на ежегодные выезды к морю, продолжало оставаться нехорошим, и о почерке, который в отличие от горла с каждым годом становился все лучше. Это — все. И потому можно представить себе, каким сюрпризом был для меня ее внезапный визит в мою убогую комнатенку. Она стояла перед гостеприимно распахнутой мною дверью в сером с перламутровыми отворотами приталенном костюме и, несмотря на мои приглашающие жесты и приглашающие слова, за которыми скрывались сперва недоумение, а потом страх, не двигалась с места. Страх, потому что в голове пронеслось вдруг, что что-то случилось с сыном. Я не решался выказать его, не решался спросить, ибо считал, что не имею права на этот страх. Вот когда я почувствовал, что, несмотря ни на что, я отец. Вот когда я почувствовал, что я не отец вовсе.

Ее губы, перламутровые, как отвороты костюма, что-то произнесли, но прежде, чем до меня дошел смысл сказанных ею слов, я понял, что с сыном все в порядке. Я вдруг засмеялся, и этот глупый смех был ответом на ее вопрос, потому что она спросила: «Ты не болеешь?»

Оказывается, она пришла навестить меня. Всего неделю не появлялся я в библиотеке, и она забеспокоилась, хотя прежде, бывало, по месяцу не казал носу и она ни разу не осведомилась, где это пропадал я. Ей вообще неведомо было чувство ревности — даже в те недолгие месяцы, когда мы жили с ней под одной крышей.

Переступив наконец порог, она неприкаянно остановилась в своем королевском костюме (любая одежда выглядит на ней королевской) посреди моей прокуренной берлоги. Я засуетился. Я вдруг увидел, что и прокурена, и что берлога (она была здесь впервые), и пишущую машинку с облупившейся эмалью, и какие-то пятна на стене, и скомканные листы бумаги, и доисторическое кресло, которое я, уподобляясь этажному администратору, уволок из комнаты, где хранился редакционный архив и куда его выставили за непристойный вид. Я любил это кресло. Я любил его за покатые подлокотники, за изъеденные древесным жучком породистые лапы и — главное! — за высокую спинку, на которую можно было опустить голову и, не двигаясь, с закрытыми глазами оживлять перед мысленным взором прочитанные только что страницы.

Мне жаль это кресло. Теща не допустила его в новую квартиру, и его постигла та же участь, на которую она обрекла — и тут следует отдать ей должное — весь тот гостиничный хлам с жестяными номерками, который неизвестно зачем коллекционировала в и без того тесной кухоньке.

Квартиры, конечно, мне тоже жаль, и даже не столько квартиры, сколько моих долголетних грез о ней, терпеливого стояния в редакционной очереди и надежд, которые я возлагал на нее. Речь, собственно, шла не о квартире, а хотя бы о завалявшейся комнатушке, но которая была бы  м о е й  комнатушкой (вот! а кое-кто уверяет, что мне неведом древний инстинкт домашнего очага) и где я мог бы с триумфом взгромоздить свое языческое кресло.

Естественно, что, время от времени сопровождая из библиотеки бывшую жену, я информировал ее о своем грядущем новоселье. Это была единственная новость, которую я мог любезно сообщить ей в ответ на ее новости о нехорошем горле и хорошем почерке сына. Черт побери, должны же быть и у меня новости! Мог ли я предвидеть тогда, что отдаленным следствием моей откровенности явится то печальное обстоятельство, что я останусь не только без квартиры, но и без кресла?

И тут надо сказать главное. Никакого злого умысла, никакого расчета и коварства в действиях моей жены не было. Она вообще не способна ни на что подобное. Просто-напросто она поделилась с мамой радостью: у Вити наконец будет свой угол.

Мама перестала жевать. Мама прищурилась (ах, как хорошо вижу я эту минуту!). У Вити? Свой? Угол? А почему, собственно, у Вити? Почему этот балбес будет праздновать новоселье, а мы — его жена, его сын, его теща — должны еще неизвестно сколько куковать в этой конуре?

Я совершенно убежден, что мама не произнесла вслух этих резонных слов. Выработав пенсионный стаж на своем третьем этаже, она стала превосходным психологом. Она знала, что ее бесхребетная дочь не станет требовать у этого очкастого шалопая, чтобы он удовлетворил ее законное право на квартиру. И уж тем более не будет обхаживать его с дальним прицелом. Поэтому мама избрала обходной маневр. Отныне она не только не ругала дочь за пропитанный молоком хлеб в целлофане, а сама вкладывала его ей в руки. До каких пор, вопрошала она, вы будете жить порознь? Ты здесь, он там, один, неухоженный (мама знала, на что бить. Что Достоевский! Этажные администраторы отечественных гостиниц — вот лучшие психологи мира!), а у вас, между прочим, растет сын. Ему нужен отец. Мальчику нужен отец, это и в календаре пишут.

Несчастный сын… Неухоженный муж… Отрывной календарь… Как устоять против этой бешеной атаки! Что ни день, встречала она дочь вопросом: «Ну что?» — и когда та в очередной раз произнесла, потупившись: «Не приходил», — наверняка радуясь в душе моему исчезновению (я писал сценарий короткометражки), она потребовала, чтобы верная жена навестила занемогшего мужа. «Наденешь костюм», — сказала она. Дочь надела, и пошла, и даже выговорила: «Ты не заболел?» — хотя прекрасно знала, что я не болею никогда.

Вопреки гуманному совету Алины Игнатьевны, рекомендовавшей мне сигануть с десятого этажа, я, по всей вероятности, буду жить долго. В отличие от Володи Емельяненко я даже не знаю, в какой день недели испущу дух. А вот он это чувствует. «Не люблю воскресений», — сказал он раз, а когда я удивился: «Почему, Володя?» (лично я воскресенья обожаю), — ответил после некоторого молчания с виноватой улыбкой: «Мне кажется, я умру в воскресенье».

Неподвижно и как-то боком стояла моя жена посреди захламленной комнаты. Я предложил ей стул. Она помедлила и села. Я нес какую-то околесицу насчет ее трогательного внимания, хотя был не столько тронут, как удивлен. Что ни говорите, а искренность трудно имитировать. Я помню, как все перевернулось во мне, когда она, в горошинах дождя, протягивала мне слегка намокший сверток с отремонтированными ботинками. А тут я был спокоен. Присев на край стола, с улыбочкой отдавал должное ее чудесному костюму.

Вряд ли она слушала меня. Такое обилие комплиментов расточали ей что ни день ее пылкие читатели, что она давно уже перестала воспринимать их. Да и воспринимала ли? Она вдруг медленно подняла руку, как бы собираясь поправить волосы, но не донесла, забыла, и взгляд ее из-под этой замершей руки скользнул по мне пытливо и настороженно.

Сто тысяч вольт подключили ко мне. Сто тысяч! Но не сразу, постепенно, и, пока нарастало напряжение, я оглушенно глядел на нее. Она ли это? Вот уже одиннадцать лет я имел удовольствие знать ее, но хоть какое-нибудь подобие этого жеста, этого взгляда, которые показались мне олицетворением зрелой и таинственной женственности!

Язык мой продолжал что-то плести, а глаза смотрели не веря. Сколько изящества было в посадке головы, в спокойных губах, в маленькой руке с чуть согнутым мизинцем! Я слез со стола. Я провел ладонью по клавишам машинки, и она с треском напечатала что-то. Вслух прочитал я эту абракадабру. Лидия вопросительно посмотрела на меня. Я хихикнул. Начинался наш одиннадцатый день, вторая декада; первая кончилась десятилетие назад сардельками на газетном киоске и моим предложением выйти за меня замуж.

Нечто подобное прозвучало и сейчас, но только из уст мамы, которая спустя несколько дней явилась в редакцию предложить свои услуги в качестве тещи. Какая изысканность в обращении! Какие манеры! Кажется, она даже жевать перестала. На ней были перчатки. И все-таки вряд ли она рассчитывала свои ходы так уж далеко. О квартире думала она, а не о том, чтобы вышвырнуть меня из этой квартиры. Вдруг, надеялась она, он изменится? Зарабатывать станет больше, а ростом станет меньше, и если уж совсем не бросит курить, то хотя бы оставит свои капиталистические замашки: до половины докуривать сигарету.

На другой день я переписал заявление, к великому удовольствию нашего предместкома, которому теперь не надо было ломать голову, как обменять выделенную редакции двухкомнатную квартиру на квартиру однокомнатную для следующего за мной очередника и комнату мне.

То была сложная проблема — спустя год я убедился в этом на собственной шкуре. Когда выяснилось, что ни одна из тещиных надежд не оправдалась, я тихо удалился на свой редакционный диван, провожаемый сострадательным взглядом жены, снова бывшей, но теперь уже дважды. Объявление об обмене дал я, и мне звонили, но ни один из вариантов тещу не устраивал. Все! Я понял, что моей карьере квартиросъемщика пришел конец. И тут ангелом-спасителем явился Свечкин.

4

Он вошел, предварительно постучавшись, чего в редакции отродясь не слыхали, — розовощекий человек с элегантным «дипломатом» в руке. В комнате, помимо меня, сидело еще трое, но его живой взгляд сразу же остановился на мне.

— Здравствуйте, — проговорил он с легкой улыбкой, а светлые глаза оставались серьезны и внимательны. — Я Свечкин.

Я так и подпрыгнул на стуле.

— Петр Иванович! — завопил я, растопырив руки. — Наконец-то!

Коллеги обалдело уставились на меня. Я принялся растолковывать им, что это Свечкин, Петр Иванович Свечкин, тот самый… Мой гость тихо стоял со своим аккуратным чемоданчиком, молоденький и очень опрятный, с институтским ромбиком на лацкане темно-синего пиджака. Тускло поблескивали фирменные, под старое серебро пуговицы. А брюки были светлыми, в полоску, и такой же полосатый галстук. Пожалуй, я представлял его чуть повыше.

— Когда вы вернулись? Я только позавчера говорил с директором. Он сказал, вы в Эстонии… Садитесь! Хотя нет, пойдемте. Нам надо о многом поговорить. — И я уволок его в пустующий кабинет кого-то из отпускников.

Мы говорили о фабрике, вернее, говорил я, а Свечкин внимательно слушал. Его глазки сверлили и щупали меня. Я поинтересовался, удалось ли утвердить новый фасон дамских пальто, который кое-кому показался слишком экстравагантным.

— Удалось, — сказал Свечкин с чуть приметной улыбкой.

— А как с лекалами для выкроек? — вспомнил я еще одну нерешенную проблему, и Свечкин ответил:

— Все в порядке.

И больше ни слова. Это уже потом, когда появился очерк, он коротко поведал мне о перспективах слияния обеих светопольских фабрик в швейное объединение «Юг» (название предложил я, Свечкин на секунду просветлел, услышав его), о вынашиваемых им планах реорганизации областного управления и всей отрасли, о необходимости создания в стране центра по изучению и долгосрочному планированию покупательского спроса… Но все это было потом, сейчас же Свечкин, неуловимый, легендарный Свечкин скромно сидел передо мной, поставив на соседний стул свой чемоданчик, и учтиво ждал моих вопросов.

А их у меня не было. И тогда Петр Иванович, извинившись за нескромность, задал свой вопрос:

— Как у вас обстоят дела с обменом?

Я оторопел.

— Откуда вы знаете?

— Ну как же! — Свечкин даже смутился. — Вы ведь давали объявление.

Давал. Но какая связь между моим квартирным вопросом и курточками, пальто, плащами с капюшоном и без оных, узкими «молниями» и лекалами для выкроек?

— Вероятно, вы тоже меняетесь? — сообразил я.

Я произнес это не очень уверенно, боясь принизить великого человека нелепым подозрением. И в то же время с надеждой! Да, с надеждой! Мне вдруг захотелось, чтобы Свечкин тоже «менялся». Характерный симптом! После я не раз буду подгонять Свечкина под угодный мне или, лучше сказать, привычный мне шаблон.

Мой гость сделал уклончивое движение маленькой, но сильной, как я потом убедился, рукой.

— Да в общем-то… — И вдруг весело посмотрел мне в глаза. — У меня есть для вас вариант.

Мне сразу стало легче. И не потому, что разговор о квартире был мне ближе и доступней, чем возвышенная беседа о хольнителях (я уж не говорю, что при всем моем уважении к верхней одежде вопрос моего местожительства занимал меня все-таки больше), а потому, что ближе и доступней стал сам Свечкин. Я даже заметил, что институтский ромбик немного покосился на лацкане пиджака, и эта единственная небрежность его туалета была отрадна моему глазу. Не без бравады заметил я, что в природе не существует пригодных для меня вариантов.

— Почему вы так думаете? — спросил Свечкин.

Я засмеялся. В последнее время смех нападал на меня всякий раз, когда кто-либо — чаще всего я сам — заговаривал о квартире.

Свечкин пытливо смотрел на меня светлыми, с буравчиками зрачков глазами.

— Видите ли, в чем дело, — произнес он с некоторым сомнением. — Мой вариант может показаться сложным. Он состоит из нескольких звеньев…

Извинившись, я перебил его вопросом, помнит ли он, что у нас есть и чего мы хотим. Вопрос был существенным, ибо лично мне потребовалась не одна неделя, чтобы уяснить эту исходную позицию.

Свечкин не подал виду, но, мне кажется, его позабавило мое подозрение, будто он способен позабыть что-то.

— Комнаты смежные, девятнадцать и три и ровно шестнадцать. Итого, тридцать пять и три. Этаж второй, санузел раздельный, паркетные полы, кухня семь и восемь.

— Семь и девять, — поправил я.

Мой гость подождал, не последует ли еще уточнений, и повторил с мягкой улыбкой:

— Семь и восемь, — а затем подробно объяснил мне, что требуется нам.

После этого Свечкин заговорил почему-то о квартире в Сызрани, тоже двухкомнатной, но без паркетных полов и кухня на три десятых меньше.

— Это ничего, — успокоил меня Свечкин, хотя мне плевать было на полы в Сызрани. — Туда поедут Филипповы из Красноярска, которые, в свою очередь, меняются с профессором Урзанчиком. Вы знаете его…

— Понятия не имею!

— Профессора Урзанчика? — удивился Свечкин.

— Послушайте! — Я уже забыл, кто передо мной. — С какой стати я должен знать профессора Урзанчика? Пусть едет в свою Сызрань.

Веселые искорки мелькнули в глазах, но только мелькнули и сейчас же погасли.

— Вы не поняли меня. Урзанчик не поедет в Сызрань.

— А куда он поедет?

Это был уже совершенно идиотский вопрос, ибо какое мне дело, куда собирается ехать неведомый мне профессор.

— Он вообще никуда не поедет, — сказал мой терпеливый гид. — Он останется в Светополе, только переедет в вашу квартиру. Они вдвоем с женой, но ему, как научному работнику, полагается дополнительная площадь.

— Ага, — сказал я. И повторил про себя: в мою квартиру въедет профессор Урзанчик. Отлично! — А куда въедет моя семья? — с величайшей осторожностью сделал я следующий шаг, но тем не менее шаг этот оказался последним. Опять посыпались Сызрань, Филипповы из Красноярска, старушки близнецы, которым приспичило разъехаться, поскольку они осточертели друг другу за восемьдесят лет, некий подполковник медицинской службы, какая-то сорокапятиметровая зала, прежде принадлежавшая баптистам, но, поскольку баптисты отгрохали себе молельный дом, зала освободилась… Сняв очки, я тоскливо смотрел на Свечкина. Он понял.

— Я лучше нарисую? — испросил он разрешения, и в его руке неведомо откуда появилась металлическая сигара. Бесшумно выпрыгнуло перо. — Бумаги, если можно.

Я огляделся. И в собственном-то столе мне нелегко сориентироваться, а это был чужой кабинет.

Свечкин улыбнулся моей беспомощности.

— На тумбочке, — подсказал он, и я принялся искать тумбочку. На глаза мне попадались перекидной календарь, изящный чемоданчик на стуле, институтский ромбик на лацкане темно-синего пиджака, и ромбик этот, к моему изумлению, сидел теперь совершенно прямо, хотя я готов был поклясться, что мой гость не притрагивался к нему.

Тумбочка стояла слева от меня, я все время касался ее ногой. Взяв несколько листков, положил их перед Свечкиным, и тот легкими быстрыми штришками принялся набрасывать нечто, что вдруг показалось мне смутно знакомым. Скоро я вспомнил, где видел нечто подобное: в политехническом институте, три неполных семестра которого я добросовестно прослушал, прежде чем уяснил себе, что поэзия трубадуров при всей своей временной отдаленности все же ближе мне, чем самая современная лазерная установка. Именно там, в кабинете электроники, если мне не изменяет память, созерцал я подобные рисунки.

Играючи закончив свою электронную схему и даже не дав себе труда окинуть ее итоговым взглядом, Свечкин уважительно повернул ее ко мне. Золотое перо, а следом за ним и ручка испарились, и я остался один на один с графическим изображением ЭВМ, от которой панически бежал семнадцать лет назад.

— Один из вариантов обмена, — пояснил герой очерка, который мне еще предстояло написать.

Я ошалело поднял голову.

— Один из? Вы сказали, один из? — Чтобы выработать хотя бы один такой вариант… Да что один! — половину, четверть — без Сызрани и профессора Урзанчика — мне потребовался бы, наверное, год. И откуда только берутся такие в наше время!

А из Чеботарки. Я спросил, откуда берутся, и отвечаю: из Чеботарки. Это в тридцати пяти километрах от Светополя, в знаменитой Алафьевской долине. Ее отлогие склоны покрыты виноградниками, а внизу буйствуют сады, которые справедливо называют райскими. Кто из моих земляков не знает алафьевских абрикосов? Или алафьевского винограда «Нимранг» — оранжевого и крупного, как грецкий орех, с сизым отливом? Кстати, есть здесь и ореховая роща, а из тутошней белой черешни «воловье сердце» получается, как утверждают знатоки, лучшее в мире черешневое варенье. Говоря о неизменной груше в руке Василь Васильича, я не упомянул, что это всегда была алафьевская груша. Светопольцам, впрочем, это и так понятно.

В совхозе «Чеботарский» я бывал по своим журналистским надобностям и до Свечкина, но не слишком часто, ибо совхоз считался благополучным, а это, как я уже говорил, не моя стихия. По склонам карабкались вверх дома — совхоз рос, росла и Чеботарка. Сложенные из камня-ракушечника, оштукатуренные и беленые, в зелени приусадебных участков, они мало чем отличались друг от друга, но один, стоящий слева от дороги, если ехать из города, непременно обратил бы на себя ваше внимание.

В пику общему архитектурному плану села — а таковой, я думаю, существовал — дом стоял как-то боком, настороженно глядя на дорогу двумя темными окнами. Крутая черепичная крыша напоминала изборожденный морщинами лоб. Угадывалось и некое подобие рта — в том месте, где фундамент стыковался со стеной, но эта горизонтальная линия была слишком тонка, словно дом неодобрительно поджал губы. Впечатление подозрительности и неприветливости усугублял лиловый штакетник. Это и был дом Свечкина.

Я умышленно прибег к несколько импрессионистскому письму, дабы передать первое впечатление от встречи с отцом героя моего очерка, а теперь еще и моего доброго знакомого. Мы приехали сюда в первых числах сентября, в пору, когда мое восхищение Свечкиным достигло апогея; приехали на редакционной машине в одно из воскресений, воспользовавшись тем, что Рудику надо было обкатать за городом новый двигатель.

Свечкин сулил нам арбузы, какие-то необыкновенные, уже осенние персики и гостеприимство отца. Арбузы мы увидели сразу, едва, выйдя из машины, приблизились к лиловой ограде. Они лежали за этой угрюмой решеткой, полосатые, как арестанты, и огромные, причем довольно далеко друг от друга, словно и друг дружке-то не доверяли. Из конуры, которая, как и дом, стояла боком, но в отличие от дома наблюдала за дорогой не двумя, а одним глазом, вышел, позванивая цепью, пес и строго уставился на нас. Хоть бы вильнул хвостом, увидев своего (Свечкин-то бывал тут часто), хоть бы гавкнул, увидев нас с Рудиком! Нет, стоял и смотрел. Потом из дома так же молча и медленно вышел бровастый старик в телогрейке и коротких, с обрезанными голенищами валенках — это в самом-то начале осени, когда еще вовсю жарило солнце и мы даже пиджаки оставили в машине! Он не сразу двинулся к нам, чтобы открыть калитку, которая не отпиралась снаружи, а остановился и некоторое время неодобрительно взирал на нас. Ну точь-в-точь, как его пес.

— Здравствуй, папа, — сказал Свечкин.

Старик не ответил. Подошел, пощупал глазками сперва меня, потом Рудика, держащегося поодаль, и лишь после этого завозился с калиткой. Наконец она открылась — к моему удивлению, без скрипа, в ожидании которого я едва не втянул голову в плечи.

Мы вошли. Свечкин познакомил нас. И тут взгляд хозяина стал еще недоверчивей. Спустя полчаса, когда мы ели на прохладной террасе теплый арбуз, Свечкин-старший, который был полной противоположностью Свечкина-младшего (даже в имени: отца звали Иваном Петровичем), вдруг снова внимательно посмотрел на меня.

— Так вы из редакции?

Сын улыбкой извинился за отца.

— Ну, конечно, папа, — нимало не раздражаясь, произнес он. — Виктор Карманов.

Но старик будто не слышал. Он продолжал смотреть на меня из-под седых бровей, й мне показалось, в голове у него вертится мысль, высказать которую он не решается.

Раскаленный солнцем арбуз и без того был невкусен, а теперь и совсем не лез в горло. Сам хозяин даже не притронулся к нему, хотя выбирал тщательно, обстукивая и оглядывая со всех сторон, причем делал это с такой осторожностью, будто на его приусадебном баштане могла ненароком вырасти бомба.

Похоронив жену, вот уже несколько лет жил он один — быть может, это сделало его столь подозрительным? Или его многолетняя работа завскладом — работа, с которой он, несмотря на возраст и болезнь, никак не хотел расставаться? Болезнь эта была предметом особой озабоченности сына. Он не спрашивал, как чувствует себя отец, — во всяком случае, при нас, но он смотрел, и эти острые взгляды поточнее всяких кардиограмм определяли, как поживает склонное к подвохам отцовское сердце.

Дальше я расскажу о Свечкине в роли молодого папы, теперь же я умышленно останавливаюсь на этих подробностях, дабы охарактеризовать его как сына.

Обвораживая предупредительностью и ласковой услужливостью посторонних людей, как порой нетерпимы мы к нашим близким! Свечкин и тут был исключением. Стоя у запертой калитки, не только словом, но даже жестом не поторопил явно медлящего, явно недовольного нашим вторжением отца. Я бы не выдержал на его месте. Как так! — заставляют ждать моих друзей. И, разумеется, сам бы распахнул калитку, а имей она глупость не подчиниться мне, вынул бы ее вместе с кольями из земли и швырнул бы прочь. «Прошу, господа! — сказал бы я с царственным жестом. — Вы дома».

Свечкин не стал выдергивать колья. Больше того, он не позволил себе даже урезонивающего гмыканья, когда, выпроваживая нас, отец опять долго и нехорошо смотрел на меня, а затем проронил — по-моему, это уже в третий раз:

— Так, значит, вы из газеты?

Мне показалось, сейчас он потребует документы. Какая-то мысль — теперь я уже наверняка видел это — сверлила его мозг. Прошла ровно неделя, и я узнал, что то была за мысль, причем из уст самого старика, хотя в тот день был уверен, что вижу его в последний раз. Прощальным взглядом окинул я из машины хмурый дом, откуда — трудно поверить! — пятнадцатилетним подростком весело вышел, и победоносно зашагал по жизни, и уже на моих глазах дотопал до генерального директора объединения «Юг», созданного его собственными руками, великий Свечкин.

Голова его работала безотказно. Теперь я свыкся с этой мыслью, а в тот первый день, когда наконец он явил себя моему изумленному взору — с чемоданчиком, в полосатых брюках и синем пиджаке, — я тупо глядел на «один из вариантов» и никак не мог отыскать среди бесчисленных квадратиков, кружочков, соединений и стрелок собственную ячейку. Должна же существовать она, коль скоро и я непостижимым для меня образом втянут в эту круговерть! И вот после долгих блужданий я набрел наконец на свою фамилию.

— Карманов, — радостно прочитал я.

— Карманов, — подтвердил Свечкин, и мне почудился лукавый блеск в его следящих за мной живых глазах.

Но что это? Рядом с моей фамилией в том же квадратике красовалось: «Свечкин». Я подумал и показал на квадратик пальцем.

— Свечкин, — прочитал я.

— Свечкин, — подтвердил Свечкин. И объяснил, что, если вариант, упрощенная схема которого лежала передо мной (упрощенная!), будет осуществлен, то мы с ним временно, на полгода, которые необходимо выдержать между двумя обменами, окажемся в одной квартире.

— Понятно, — проронил я, а черт так и дергал за язык осведомиться: «И старушки близнецы тоже с нами?» Но тут мой взгляд упал на листок, сплошь покрытый насмешливыми иероглифами, и я понял, что ничего из этой затеи не выйдет. Слишком громоздко, слишком сложно это сооружение, чтобы нашлась в природе сила, которая привела бы его в действие. Механизмы и попроще стоят заржавленные.

Я ошибся. При всем своем апологетическом отношении к Свечкину я все-таки недооценил его. ЭВМ сработала. В результате я оказался неким аппендиксом, водворенным квартирообменной фортуной в семью Свечкиных.

5

А собственно, что такое семья? Мой опыт в этой области довольно своеобразен. Я, конечно, живал в семье, но чаще не в качестве ее члена, а в роли наблюдателя.

Началось с Алахватова.

— Виктор, вы что там делаете? — прокричал он раз в телефонную трубку.

— Предаюсь праздности, Ефим Сергеевич. — И выжидательно замолк, один среди осиротевших на ночь редакционных столов, уверенный, что замредактора погонит меня сейчас в свой кабинет, чтобы я взял там рукопись и прочел ему третий сверху абзац на второй странице.

Так уже было однажды. Я прочел и тем вызвал гнев Алахватова. Такую-то фразу, орал он из дома так, что я слышал его и без телефона, я читаю неправильно. Сегодня он собственноручно правил ее, и теперь она звучит следующим образом… И принялся наизусть шпарить рукопись, которая лежала передо мной.

На сей раз заместитель редактора не требовал зачитывать ему абзацев. Вместо этого он объявил, что через четверть часа ждет меня у себя. Сегодня у них, видите ли, грибной день…

Я был удивлен и растроган. Я не люблю сентиментальности, а при моих габаритах эта слабость вдвойне нелепа. Тем не менее я страдаю ею. Это, пожалуй, единственное, что роднит меня с литературными колоссами, многие из которых обожали пустить слезу.

В ответ на благодарности, от которых я собирался перейти к вежливому, но твердому отказу, Алахватов прокричал, что грибы стынут.

— Стынут! Понимаете или нет? Пока мы дискутируем тут, они стынут.

Я закрыл книгу и поднялся. Открыл мне сам Алахватов. На нем была розовая рубашка — ядреный боровичок, рядом с которым улыбалась боровичиха в косыночке и двое боровичат. Удивительно ли, что хозяин оказался знатоком грибов, как и вообще специалистом по фауне и флоре? Правда, изучал он их (фауну и флору) довольно своеобразно — по маркам. Не прошло и часу, как из толстенных альбомов на меня поперли полчища животных. Тут были пингвин Гумбольдта и венценосный журавль, змея копьеголовая и опоссум американский, черный носорог и свинья домашняя.

Когда я собрался было удалиться на свой редакционный диван, боровичиха, улыбаясь, проинформировала, что мне постелено «вместе с Ефимом», который не храпит.

— Не храплю! — с гордостью подтвердил Алахватов.

На другой день он не ушел из редакции, пока я не отправился вместе с ним, поскольку опять что-то там остывало, а потом опять оказалась разобранной постель… Так продолжалось две недели, пока мне не удалось наконец снять комнату.

Случалось, все грибное семейство давно спало, а главный боровик и его гость-мухомор все сидели на кухне, напропалую дымя и споря. Алахватова почему-то необычайно занимал Бисмарк.

— Смотрите, какая голова! — восторгался он. — За двадцать два года предсказать крушение Вильгельма Второго… А? Вот я вам скажу сейчас, Виктор, одну вещь. — Алахватов подымал вверх палец. — Если б Вильгельм Второй, этот самонадеянный юнец, не прогнал бы железного канцлера, вся немецкая история пошла бы иначе. А следовательно, и европейская тоже. Как вы думаете?

Я пожимал плечами. Даже Бисмарк, предполагал я, вряд ли так уж круто повернул бы это самое колесо истории.

— Не знаю, не знаю… — говорил Алахватов. — Не знаю. Но вот что непостижимо. Как Бисмарк, этот умнейший человек, мог выступать против ограничения женского и детского труда? Ведь это такие очевидные вещи! Не понимаю…

Вероятно, мне потому так хорошо запомнился этот давний разговор, что больно уж на поверхности лежала параллель. Вот ведь тоже умный человек, рассуждает о Бисмарке и конституционной монархии, судьбами Европы озабочен, а стоит войти в служебный кабинет, распахнуть окна и включить вентиляторы, как куда девается весь здравый смысл?

Грибы угнетали меня. Отстаивая свою позицию, я уже не смел, как прежде, пользоваться слишком сильными доводами, а что такое невооруженная логика в схватке с Алахватовым? Я терпел поражения. Посему отныне, оказываясь в очередной раз на редакционном диване, я проявлял известную конспиративность, дабы вновь не очутиться вдруг в хлебосольном доме заместителя редактора.

В основу семейных отношений Володи Емельяненко, который с готовностью презентовал мне раскладушку в своей единственной комнате, был положен постулат «Каждый умирает в одиночку». Это был исходный тезис, из которого Володя сделал тот вывод, что и жить надо в одиночку. Рядом, но отдельно. Рядом с женой, рядом с коллегами, рядом с друзьями, рядом с человечеством. Основополагающий христианский принцип «возлюби ближнего» представляется ему краеугольным камнем духовного рабства. Чтобы разучиться быть рабом, надо научиться смерти, а как научиться ей, не разорвав бесчисленные нити, которые связывают нас с нашими близкими?

Сотрудничество — вот словечко, которое определяет характер его отношений с людьми, будь это приятель Карманов — не друг, ибо дружба тоже род рабства, а именно приятель — или собственная супруга, с которой он был неизменно предупредителен, корректен и ужасающе сдержан. Она боготворила его. Это была единственная женщина, которой я целовал руку, причем сей ветхозаветный знак галантности, мне в общем-то несвойственной, доставлял мне удовольствие неизъяснимое. Ласково-тихая, черноглазая, вся в складках и ямочках, теплая и молоденькая, она была, по-моему, эталоном жены. Мир вокруг нее сиял и улыбался, умиротворенный, а что нужно еще современному мужчине, до пены у рта загнанному делами, спешкой и проблемами? Капризом моего изуродованного естества следует считать тот факт, что подобные женщины не просто не волнуют меня, но и вообще не воспринимаются мною как женщины — капризом, за который мне век расплачиваться синяками и оголтелой свободой.

Это, однако, не та свобода, которую лелеет в своем душевном затворничестве Володя Емельяненко. Тот искусственно забаррикадировал себя хитроумными постройками, я же как черт от ладана бегу уединенности. В житейском плане мне это плохо удается, и потому, вероятно, я пытаюсь наверстать упущенное в плане интеллектуальном. За литературного корсара почитают меня коллеги — корсара, которому только бы таранить авторитеты, а я между тем тайно ликую всякий раз, когда нахожу в книгах созвучные мне мысли. Ликую и, благодарный, щедро возвожу автора в ранг гениев. Проще говоря, творю себе кумиров. Духовные сурдокамеры, в которых испокон веков изводили себя божьи помазанники, явно не по моим плечам. Гении и те не всегда выдерживали их.

В маленьком рассказе о Льве Толстом, который я, самонадеянный юнец, имел наглость написать полтора десятилетия назад, есть догадка, которая мне кажется теперь поразительной. Толстой мечтает «хоть на минуту, хоть на мгновение побыть не Львом Толстым. Только тогда бы он смог сказать, что он не был одинок».

Я говорю: поразительной, потому что в то время мне было чуть больше двадцати, а слов: «Человек одинокий — и другого нет» — я не выудил еще из веселой книги. Во мне мирно уживались уверенность желторотого невежды в том, что он исключительное явление в российской словесности (и скоро, скоро мир ахнет, узнав), и подспудный страх быть этим самым исключением.

У Иванцова-Ванько такого страха нет. Иные комплексы и иные проблемы мытарят его. Как терзался он, наблюдая за опасными перемещениями моего громоздкого тела по новенькой квартире, которую выхлопотала ему ратующая за писательский комфорт Алина Игнатьевна! Бедняга! Ужасом наполнялось все его существо при мысли, что я не угомонюсь, пока исподтишка не выковыряю ногтем одну из его надраенных до блеска паркетин. Сознательный, я курил лишь на кухне и лестничной клетке, а так как я имею привычку курить довольно часто, то можно сказать, что я и жил там. Это не успокаивало Иванцова-Ванько. Ни секунды не сомневался он, что однажды я ровным шагом пересеку приютившую меня квартиру и раздавлю окурок о его полированный шкаф с антресолями.

А ведь он не считал меня варваром. Больше того, он склонен был видеть во мне человека с некоторым вкусом, коли первому нес на суд свои новые опусы. Кроме одного…

Журнал с этим рассказом лежит сейчас передо мною. Только что я перечитал его, после чего в моих записках и появились приведенные выше подробности моего недолгого проживания в доме Иванцовых. Оно-то, это проживание, и навеяло нашему писателю замысел рассказа. Это настолько очевидно, что Иванцов в нарушение давней традиции не отважился показать мне это сочинение в рукописи.

В рассказе выведен этакий неотесанный чурбан, который оставляет мокрые следы на зеркальных полах (тут Иванцов-Ванько налгал на меня: входя, я, словно мусульманин, благоговейно скидывал обувь) и прожигает однажды штору (чего, разумеется, тоже не было). Живет этот приехавший в командировку туповатый, но добродушный неряха у товарища детства, процветающего доцента-филолога. Это образованный человек, который понимает, что доброе отношение к людям дороже самых что ни на есть парчовых штор, однако ничего не может поделать с собой. Досада его так велика, что обескураженный гость через два дня бежит из дома, где намеревался прожить неделю. Это ли не удар в спину для человека, который имеет претензию относиться к себе с уважением. Но, ненавидя и казня себя, доцент одновременно прикидывает, как лучше заштопать штору. Ай да Иванцов! Ай да сукин сын!

И все-таки мне жаль его… А меня чего жалеть? Я знал, что даже при самом неудачном раскладе не околею же я на этом проклятом диване. Не состарюсь на нем. Что-нибудь да и произойдет. И я оказался прав: появился Свечкин. Электронная схема обмена сработала с той безупречной четкостью, с какой этот выдающийся администратор наладил производство демисезонных пальто. В результате мой своеобразный семейный опыт крупно обогатился.

Свечкин дома… Подъем в семь ноль-ноль, зарядка с гантелями, приготовление завтрака. Кухня, в которой он священнодействовал (это точное слово), в техническом отношении не уступала ни одному из цехов его фабрики. Электромясорубка, миксеры, картофелечистка, таймер, соковыжималка… Свечкин лишь походя нажимал какие-то кнопки, а чистило, резало, варило и жарило электричество. Надо ли говорить, что пылесосом и стиральной машиной тоже командовал он?

Пройдет не так уж много времени, и в лицо мне швырнут упрек в необъективности. В том, что я очерняю Свечкина. Очерняю! Да разве все вышеизложенное не рисует человека настолько идеального, что ради жизнеподобия или хотя бы стереоскопичности образа не грех наложить некоторые тени? Приписать герою безобидную слабость? Изъян во внешности? На худой конец — хобби? Их ведь великое множество — хобби, и порой они довольно занятны. Ян Калиновский, например, коллекционирует болезни.

У Петра Свечкина я не обнаружил увлечений. Флоро-фаунная филателия и та не занимала его. Правда, он вел «Подготовительную тетрадь», но это скорей был акт отчаяния, нежели праздная гимнастика ума. Если б мне предложили выбор между любой из книг, по той или иной причине недоступных мне, и «Подготовительной тетрадью», я бы, не задумываясь, предпочел последнюю.

А что читал Свечкин? Я с глубоким пристрастием отношусь к этой стороне человеческого бытия и даже, стоя одной ногой в переполненном автобусе, не могу удержаться от соблазна пробежать несколько строк в книге, в которую уткнулась сидящая дама. И лишь определив если не автора, то хотя бы сорт чтения, успокаиваюсь и осторожно передвигаю затекшую ногу.

Я знаю, что теща читает отрывной календарь, а Алахватов — Бисмарка. Жена ничего не читает, а умница и философ Володя Емельяненко способен просидеть ночь напролет над детективом. Свечкин же в основном читал детские книги — вслух, дочери.

Это прелестное существо звали Анютой. Представляю, каким ужасным чудищем рисовался ей исполин, живший в одной квартире с ними. Но это была отважная девочка. Храбро заходила она в мою комнату, забиралась на колени и сосредоточенно тыкала в клавиши пишущей машинки. Или вдруг, стащив с меня очки, пыталась водрузить их на свой любопытный носик. У меня сердце обмирало, что сейчас она кокнет их, я грозил ей пальцем, а она хохотала. Зато с каким вниманием слушала она околесицу, которую я плел ей! Тут действовали добрая девочка Гаечка и хитроумный Шурупчик, черепаха Тортила, бессовестно позаимствованная мною у классика, и коварный гриб Алахват, союзником которого был, разумеется, Ветер. Соединялось все это по принципу «куда кривая вывезет»… Ровно в половине девятого появлялся Свечкин, и моя слушательница печально уходила, а я, старый идиот, бессмысленно устремив в пространство глаза, продолжал плести про себя историю Шурупчика и Гаечки, задумавших проучить вредного Алахвата.

Тем временем папа Свечкин поил дочку теплым молоком и заставлял чистить зубы пастой «Мойдодыр», внимательно следил, аккуратно ли она повесила платьице, и, наконец, желал ей спокойной ночи. Где видели вы такого папу! Он даже купал ее, закатав рукава и надев резиновый фартук с цветным натюрмортом.

Таков Свечкин дома. Готовит и стирает, пылесосит ковер, варит манную кашу и таскает горшки. И при этом, заметьте, не дышит загнанно, не спешит и не суетится. Браво Свечкину! Но что же, справедливо удивитесь вы, делает в таком случае его жена? Слушайте! Сейчас я вам расскажу про его жену.

6

Но сперва я должен хоть несколько слов сказать о квартире, в которой мне привелось прожить без малого полгода. Вернее, в одной из комнат этой квартиры.

Раньше тут помещалось дворянское собрание. У меня, правда, нет никаких-документальных подтверждений этому, но для каких иных целей мог возводиться дом, где в числе прочих была и эта необыкновенная квартира? Для планетария? Высота потолков подошла бы, но тогда зачем огромные окна?

Постойте. Кажется, я догадываюсь, кому предназначалась эта фешенебельная квартира. Петру Ивановичу Свечкину — вот кому. Это неважно, что его еще не было на свете, рано или поздно он должен был появиться. Неотвратимо было его пришествие, как неотвратимо и закономерно все, что происходит вокруг, только надо отбросить частности и не воображать себе, что Вильгельм Второй устоял бы, не покажи он на дверь железному канцлеру. Тут Алахватов не прав. Тут прав Володя Емельяненко, хотя, на мой взгляд, он несколько спешит объявить сбывшимися апокалипсические пророчества древних. Володя знает, что умрет в воскресенье, но понедельник, кажется, страшит его больше. А у страха, как известно, глаза велики.

Итак, Петру Ивановичу Свечкину готовила квартиру предусмотрительная фортуна. Он и занял ее, всю целиком, став генеральным директором швейного объединения «Юг», на базе которого сейчас, когда я пишу эти строки, проходит зональная конференция работников легкой промышленности. Что же, им есть чему поучиться тут.

Тогда еще не было ни объединения, ни генерального директора, а был лишь скромный администратор Новоромановской фабрики, квартира же рассматривалась ее жильцами, то есть семьей Свечкиных и мною, как плацдарм для следующего варианта. Я думаю, за такую квартиру можно было выменять все, вплоть до виллы на Елисейских полях.

Доля преувеличения, которую я допускаю, описывая этот дворец, станет понятна и простительна, если я скажу, что некоторое время жил в этих хоромах один. Свечкин не слишком торопился с переездом, я же покинул свой редакционный диван через три минуты после получения ордера. В квартиру, где притаилось такое обилие жизненного пространства, я входил с робостью. Отныне я понимал чувства Гулливера, попавшего из Лилипутии к гигантам Бробдингнега.

Раз или два появлялся Свечкин, сдержанно любезный и неторопливый (а светлые глаза быстры и приметливы), осведомлялся, как живется мне на новом месте, затем извлекал из кармана полосатых штанов рулетку и с непринужденностью, за которой скрывалась инженерная точность, измерял то высоту дверей, то ширину ванной. Так жил я в полнейшем уединении примерно неделю. Тишина была космической. Раздайся на соседней улице взрыв, я не услышал бы его — такие стены отделяли меня от внешнего мира.

Скоротав однажды ночь над книгой, я с аппетитом позавтракал в семь утра четырехугольным концентратом «Рисовая каша с маслом и луком», варить который было лень, поэтому я отгрызал по кусочку, запивая эту цивилизованную пищу столь же цивилизованной, хлоркой отдающей водой, после чего завалился спать. В этот день мне не надо было являться в редакцию. Я мог преспокойно дрыхнуть до вечера, шататься по городу или до умопомрачения дуться в шахматы, вследствие чего день назывался творческим.

Обычно меня нелегко разбудить, но тут вдруг обрушилось такое, от чего я сразу же сел и некоторое время дико взирал перед собой округлившимися глазами. Через минуту я понял, в чем дело. Пока я спал, Большой джазовый оркестр явился в полном составе в нашу квартиру и устроил в ней репетицию. Я успокоился. Надев очки и штаны, босиком отправился приобщаться к искусству.

Оркестра не было. Вместо него у стены стоял проигрыватель, а у двух других — обтянутые рубчатой материей небольшие шкафы. Из них-то и лилась дивная мелодия.

Четвертая стена тоже не пустовала. Привалившись к ней спиной, стояла с запрокинутым бледным лицом тощая девица. На ней был расклешенный, в серую клетку сарафан с огромным карманом на груди. Под этой груботканой спецовкой маляра светлела блузка из тончайшей ткани, которую, вероятно, именуют газетной. Во все стороны разлетались аршинные заголовки статей, рекламы и фотографии. Ярко накрашенный и все-таки небольшой, с тонкими губами рот слегка кривился. Но эта бледность! Но эта полная неподвижность голых и тонких, безжизненно повисших рук! Сухие, обесцвеченные злым реактивом волосы лежали безукоризненно, как на кукле. Маска! Не лицо, а маска с устремленными на лепной потолок густо намазанными глазами.

Итак, сообразил я, проводится испытание стереофонической радиолы, которой оказали высокую честь, первой из вещей втащив в квартиру. Хозяйка спокойна: рабочее время! У нее и в мыслях нет, что их таинственный сосед может оказаться дома. Воспитанный, я собрался было ретироваться, но тут она вздрогнула, маска слетела с ее лица, и накрашенные глаза вонзились в меня требовательно и удивленно. Губы поджались. Музыка продолжала неистовствовать, и всякая попытка сказать хоть слово была обречена на провал. Я поклонился. В тот же миг глаза ее вспыхнули и заискрились — как та сахарная сердцевина арбуза, которым нас потчевал недавно Свечкин-старший. Она смеялась! Смеялась надо мной, над тем, как я, точно китаец, пячусь вон из комнаты. Вероятно, мое подсознание помнило о дыре, что красовалась сзади на майке. Последнее, что я увидел, были аршинные каблуки ее лакированных туфель.

В отличие от своего мужа или, например, меня эта восторженная меломанка родилась в Светополе. Ее папа — подполковник, но разве это чин для отца такой дочери! Не колеблясь я произвел его в генералы.

Закончив тот самый политехнический, откуда я позорно ретировался когда-то, она трудилась в грозном учреждении, именуемом «Котлонадзор». Инспектировала. Я никогда не видел ее в деле, но я хорошо представляю, как быстро входит она, стуча каблуками, с надменно поднятой головой, и сочувствую проверяемым, которые теряют от страха дар речи.

Однако истинное ее призвание — косметика. Вы поймете это, увидев ее маму. Не приведи господь случиться морщинке на ее лице! Враз мобилизуются все косметические ресурсы дочери, и кипит, кипит смертный бой за вечную молодость. Этой невысокой и упитанной особе вы ни в коем случае не дадите больше тридцати, а между тем у нее двадцатисемилетняя дочь.

О своеобразном распределении обязанностей в этом семействе я уже говорил, но подождите ахать, как это Свечкина, великого Свечкина, органически не способного сделать ни одного опрометчивого шага, угораздило выбрать в спутницы жизни этакое созданьице. Эльвира отнюдь не равнодушна к домашнему очагу. Я знаю это, ибо в силу отваленных мне природой физических способностей оказался не только свидетелем, но и активным участником их переезда.

Что тут делалось! Свечкин был оттеснен. Он исчез. По-моему, он вообще испарился из дома, хотя время от времени его розовощекое лицо с веселыми буравчиками глаз мелькало то между книжных полок, то почему-то в софе, или это уже мерещилось мне, вконец затурканному неутомимой хозяйкой? Свечкин с предусмотрительностью, которая, быть может, является решающей составной частью его гениальности, заранее составил и вычертил своей металлической сигарой с выпрыгивающим пером подробнейший план, куда что ставить. Эльвира утвердила его. Но потом, когда стенка из серванта, шкафов и прочей дребедени была составлена, она заявила с обворожительной улыбкой, что всему этому место не здесь, а там. Грузчики мрачно переглянулись и стали снимать антресоли. Я помогал им как мог. На новом месте стенка выглядела еще хуже — так, во всяком случае, решила задумавшаяся вдруг повелительница и ласково (опять это арбузное сиянье сквозь прищуренные ресницы!) попросила вернуть все обратно. Как было отказать ей! Она стояла, благоухая, посреди комнаты в своей гипюровой кофточке на узких плечах, сквозь которую тоненько просвечивали бретельки комбинации, а вокруг возились, сопели, дышали табаком и винным перегаром послушные ей тяжеловесы. В конце концов даже мне, которого Рудик порой использует в качестве домкрата при ремонте редакционной машины, стало видеться розовощекое лицо Свечкина в таких местах, где ему никак не подобало быть.

Потом настало новоселье. Дочку сплавили да два дня к генералу-подполковнику, а Свечкин, который обычно единовластвовал на кухне, был разжалован в рядовые камбузники. «Соль! Перец! Лимон! Порежь, пожалуйста! Миксер! Противень для заливного! Слышишь, противень для заливного!» Она нервничала. Кремовая, в бледно-розовых цветах широченная юбка трепетала как флаг. До прихода гостей оставалось пять часов, а у нее еще не готов салат, и она не причесана.

За столом, к моему приятному удивлению, оказалось знакомое мне лицо: однорукий директор Новоромановской фабрики. Я втерся между ним и усатым гусаром, мужем бывшей Эльвириной сокурсницы, конопатой и невзрачной, с торчащими ключицами. Из глаз ее струилась доброта, но я не думаю, что это было решающим фактором, сделавшим бывшую сокурсницу нынешней подругой. Тут другое. За полгода я повидал немало приятельниц моей соседки, среди которых кого только не было — преподавательниц музыки и портних, врачей и продавщиц грампластинок, бесталанных актрис и даровитых театральных кассирш, но всех их объединяло одно качество: они были дурнушками. Мудрено ли, что тонконогая и бескровная, с подрисованными бровями и королевской осанкой стремительная Эльвира выглядела среди них примадонной! Ах, как точно сказал кто-то, что облик женщины зависит не столько от внешних данных, сколько от того, как сама она к этим данным относится!

Но было исключение. Было два женских существа, очарование которых Эльвира не только терпела, но и самозабвенно заботилась о нем. Это, как я уже сказал, мама и трехлетняя Анюта. Эльвира обожествляла ее. Лично мне никогда прежде не доводилось сталкиваться со столь своеобразным распределением родительских обязанностей. Папа готовит, стирает, гладит носовые платки, мама же только любит. Но зато как! Когда однажды у Анюты разболелся живот и вызвали «неотложку», то отхаживать сперва пришлось Эльвиру.

Раз, войдя в кухню, я оказался нечаянным свидетелем прелестной сценки. Дочь преспокойно восседала, свесив ножки в туфлях, на столе, а перед ней на самом краешке табуретки сидела в чем-то белом мама. Вся вытянувшись и подавшись вперед (узкий жадный язычок пламени!), упоенно любовалась своим чадом. Незваный, я тихо испарился.

Из садика Анюту приводила обычно Эльвира, но в те вечера, когда она задерживалась ввиду каких-то неотложных и, с моей точки зрения, загадочных, а с точки зрения Свечкина, вполне уважительных дел (о Свечкин! Даже ревности, этой ахиллесовой пяты многих великих мужей, он не знал), — в эти нередкие вечера внучку забирали и уже оставляли у себя на ночь бабушка с дедом. На новоселье ни их, ни Анюты не было, поэтому первые полчаса, в течение которых еще трезвые гости традиционно восхищаются «ах, каким чудесным ребенком», были посвящены фабрике. По-моему, о ней говорили больше, чем о новой квартире, а однорукий директор, обычно немногословный, провозгласил пространный тост в честь Свечкина, которому фабрика обязана своими исключительными успехами. Это был искренний человек. Я подозреваю, что дифирамбы в адрес своего заместителя он расточал столь часто и в таких кабинетах, что когда после долгих согласовательных, координирующих и утверждающих обрядов первая и вторая фабрики были наконец слиты, положив начало швейному объединению «Юг», то никому и в голову не пришло, что возглавить эту созданную руками Свечкина фирму мог кто-то иной. Однорукий скромняга стал директором второй фабрики, то есть превратился из начальника в подчиненного. Ну и что? Как должное воспринял он происшедшую с ним трансформацию.

Однако пока что он был еще непосредственным шефом хозяина новой квартиры, вернее, двух ее лучших комнат, и потому все с уважительным вниманием слушали его речь о плащах, хольнителях и стали-20, из которой штампуют теперь лапки для машин. Раздобыл эту качественную и остродефицитную сталь, разумеется, Свечкин.

Гостей, подозреваю я, куда больше интересовала впаянная в золотистое желе белая осетрина, но, кроме Свечкина и благородного директора, за столом, оказывается, находилось еще одно существо, которое близко к сердцу принимало все, что делается на фабрике. Все! Текущие модели и те, что только осваивались, проблему узких «молний» и дефицит металлических пуговиц на ножках, грядущие ГОСТы на ткань и польские швейные машины нового образца. Вам ни за что не догадаться, о ком я говорю сейчас. Существом этим была Эльвира.

Признаться, потребовалось некоторое время прожить под одной крышей с этой удивительной четой, чтобы мне открылось вдруг, что, помимо джаза, косметики и скверных романов, эту ветреницу страстно волнуют служебные дела мужа. Страстно! Ненавидящая всякую кропотливую работу, она тем не менее пусть торопливо и неровно, но вырезала-таки из журналов различные модели, чтобы Свечкин при случае мог освоить их. Не знаю, зачем понадобилось ему охмурять ленинградского кудесника, когда под рукой был такой консультант!

С сумасшедшей энергией носилась она, готовясь к новоселью, а когда оно наступило, когда гости разошлись вовсю и адски гремел тот самый стереограммофон, я вдруг увидел в ее забывшихся глазах пустоту и скуку. Горечь затаилась в поджатых губах, но то была не мировая скорбь Володи Емельяненко по поводу готового разразиться в понедельник страшного суда — что ей эти глобальные проблемы! — а тоска, зеленая тоска в обществе, где ни одного стоящего мужчины!

Даже красавец гусар не удостоился этого звания. Когда он, уже изрядно навеселе, пригласил ее танцевать, она некоторое время рассеянно смотрела на него, потом произнесла с невыразимой скукой:

— Ты пьяный…

И это было приговором, ибо пьяных она терпеть не могла.

Вот тут-то до меня и дошло, что мы с ней одного поля ягодки. Я жду свою принцессу, она — короля, и вечно прозябать нам в этом зале ожидания.

7

Ровно через неделю после нашего арбузного визита в Чеботарку и моего знакомства со Свечкиным-старшим он вдруг собственной персоной пожаловал в редакцию. Как и сын, он сперва постучался, а открыв дверь, некоторое время стоял бочком и подозрительно обводил взглядом комнату. Я удивленно поднялся. Мне так и казалось, что сейчас я услышу знакомое: «Значит, вы из газеты?»

Не прозвучало. Старик недоверчиво посмотрел на мою протянутую руку, как бы проверяя, нет ли какого подвоха тут, и лишь после подал свою.

— Прошу! — сказал я и ближе придвинул стул. Однако Свечкин-старший стал придирчиво изучать его — точь-в-точь как только что мою руку. — Прошу, Иван Петрович! — повторил я бодро. — Он крепкий.

Старик подумал, поколебался, но сел-таки, аккуратно положив на сомкнутые колени парусиновую кепочку. Под стать кепочке был китель — такой же парусиновый, с нагрудными карманами на пуговицах, один из которых был к тому же застегнут английской булавкой. Думаю, китель этот вполне сгодился бы для музея одежды при швейном объединении «Юг» как наглядное свидетельство гигантского скачка, какой сделала наша легкая промышленность благодаря усилиям таких подвижников, как сын этого человека.

Гость молчал. Я понял, что он готов просидеть так двенадцать часов кряду — старая школа! — и поднялся.

— Пойдемте, Иван Петрович. — И мы, как некогда с его сыном, уединились в кабинете кого-то из отпускников.

Отец Свечкина был лаконичен. Время от времени поглядывая на меня из-под седых бровей, поведал о директоре Чеботарского совхоза Гитарцеве, который взял в привычку ублажать разных нужных людей прекрасными дарами Алафьевской долины. Одному — ящик с персиками, другому — чуть ли не полцентнера зимнего сорта груш, третьему — виноград, четвертому — орехи и так далее. Все это тут же списывалось, чаще всего — на совхозную столовую, что, впрочем, было уже за пределами компетенции Ивана Петровича. Подчиняясь письменным директорским указаниям, он отпускал товар, а уж после ему приносили оформленные документы.

Письменным? Это было принципиальное уточнение. На сей раз старик смотрел на меня особенно пытливо. Потом двумя руками расстегнул булавку и стал осторожно извлекать из нагрудного кармана какое-то живое существо. Ящерицу? Цыпленка? К моему разочарованию, тут оказалась всего лишь пачечка зажатых скрепкой бумажных клочков. Долго и бережно, боясь повредить, освобождал он их из металлического плена. Все это были директорские записки. Разнообразием они не отличались. Отпустить подателю сего то-то и то-то. Подпись и число.

Я просматривал, а старик тревожным взглядом провожал каждый клочок. Вероятно, он опасался, что я стяну какой-нибудь себе на память. Но тогда зачем он явился ко мне? Если он хочет, чтобы выступила газета, то должен оставить мне эти шпаргалки.

— Только так, Иван Петрович, — сказал я и в полней сохранности положил перед ним его бесценные реликвии.

В ту же секунду он заковал их и водворил на место. Замкнул камеру, проверил, надежен ли запор, и только после этого полез в другой карман. Там тоже лежала пачечка листков, но уже совершенно одинаковых, один к одному, и вверху каждого было выведено: копия. Собственноручно переписал Иван Петрович каждое директорское распоряжение, но копии, увы, у нотариуса не заверил. Когда я посетовал ему на это, старый завскладом, не желающий понимать никаких шуток, сухо разъяснил, что нотариальная контора признает только официальные документы.

— Все ясно, Иван Петрович, — успокоил я своего гостя, столь же отважного, как и осторожного. — Доложу руководству. — И спросил: — А Петр в курсе дела?

Старик молча занавесил глаза бровями. Совершенно очевидно, что он не хотел втягивать сына в эту историю, боясь… Чего? Того, вероятно, что это встревожит Петра, столь пекущегося о его здоровье. Именно так расшифровал я уклончивую сдержанность моего визитера и счел себя не только вправе, но даже обязанным поставить Свечкина в известность.

Наш многоступенчатый обмен только-только состоялся, я жил еще один в огромной квартире, но Свечкин захаживал, чтобы измерить рулеткой высоту дверей или ширину коридора, и я в тот же день выложил ему все. Тень прошла по розовощекому лицу моего пока что номинального соседа.

— Он честный человек, твой отец, — сказал я. И прибавил, что постараюсь вести дело так, чтобы как можно реже беспокоить Ивана Петровича. Ни одна живая душа не узнает, от кого поступил сигнал в редакцию.

— А записки? — сказал Свечкин.

Я объяснил, что записки останутся в резерве как запасной козырь, который всегда должен быть у автора на случай, если его подопечные — так отечески именовал я героев своих фельетонов — вздумают перейти в контратаку.

Свечкин задумчиво смотрел на меня. Между прочим, заметил он, директор Гитарцев делает все это не для себя лично, а во благо совхоза. То есть ради вверенных ему людей, а также потребителя, который в конечном счете получит больше персиков и груш.

Признаться, я малость растерялся. И не парадоксальность доводов была причиной тому — за годы журналистской работы я повидал немало казуистических фокусов, — а то, что Свечкин повернулся вдруг новой для меня стороной.

Вскоре мне довелось присутствовать на совете, где утверждались новые модели фабрики. Заседание было бурным. Одни восторженно хвалили невиданные доселе длиннополые, с кокетливыми хлястиками плащи, другие с гневом именовали их пародией, шарлатанством и еще бог знает чем. Свечкин молчал, только его светлые глаза живо двигались туда-сюда, наблюдая. Чувствуя близкое поражение, радетели сугубой чистоты отечественной моды прибегли к крайнему средству. Не след нам, заявили они, ориентироваться на сомнительные образцы разных хиппи. О как! Сторонники новых стилей как-то разом сникли и лишь поглядывали в последней надежде на собранного, ждущего своего часа Петра Свечкина. Ни на однорукого директора, который на фронте был, вероятно, отличным солдатом, но в административных баталиях проявил себя бойцом никудышным, а на его розовощекого зама. И тот принял бой.

— Вы допускаете, что кому-то может нравиться это? — задал он риторический вопрос.

— К сожалению. Но это не значит…

— Извините, — холодно остановил Свечкин. — Я закончу. — И продолжал в тишине, на которую больше никто не покушался: — Мне кажется, мы обезвредим дурные влияния, если предложим нашему потребителю товар, который выдержит любую конкуренцию. Разные хиппи, как тут правильно выразились, страшны не одеждой, а тем, что под нею. Разве нет? Но воздействуют они и заманивают других как раз внешним. Почему же мы должны отказываться от этого оружия? Почему мы должны без боя уступать наших людей?

Видит бог: не Свечкин, а его оппоненты первыми пустили в ход демагогию, Свечкину же не оставалось ничего иного, как поднять перчатку.

Что знал я об этом человеке? Достаточно много, чтобы написать о нем очерк, который, благословленный так кстати выздоровевшим Василь Васильичем, прошел практически без правки и сразу сделал Свечкина знаменитым. Но и в то же время мало. По сути дела, ничего, как понимаю я теперь.

Сколько, думаете вы, экземпляров газет с очерком купил он? Пять? Десять? Ну, двадцать — крайняя цифра, которую подсказывали мне мое благоразумие и знание Свечкина. Сто! Он купил сто экземпляров и, заблаговременно договариваясь о встрече с каким-нибудь ответственным лицом, от которого зависело то ли утверждение ассортимента, то ли получение дополнительных фондов, то ли условия слияния фабрик в швейное объединение — главная проблема, над которой бился Свечкин, — заблаговременно договариваясь о такой встрече, скромно вручал секретарю визитную карточку с текстом на русском и английском языках и газету с очерком.

Я пожал плечами, узнав об этом. Злоупотреблений тут не было. Самовосхваления тоже. Подобно директору Гитарцеву, лично для себя Свечкин ничего не просил — он заботился о фабрике, а в конечном счете, как мы уже знаем, о потребителе. Его ли вина, что специфика условий, в которые поставлен современный администратор, определяет известное своеобразие методов работы? Именно своеобразие — это точное слово, хотя я отдаю себе отчет в том, какие суровые определения можно приплести сюда.

Возможно, я действительно необъективен к Свечкину и, подсознательно стремясь компенсировать свое якобы недоброжелательство к нему, бросаюсь в другую крайность. Пусть так. Но вот какие основания для предвзятых суждений о моем коммунальном соседе у такого постороннего и трезвого человека, как молодой ректор недавно организованного Светопольского университета Станислав Максимович Рябов? Молодой, хотя, как я уже говорил, он мой ровесник, а о себе я этого сказать, увы, не могу. Это понятно. Подающий надежды тридцатисемилетний детина не может не восприниматься как явный переросток, как оболтус-второгодник в нормальном классе, в то время как тридцатисемилетний же ректор, профессор и доктор наук являет собой образчик несомненного вундеркинда.

Я имел честь дважды беседовать с этим человеком — сперва как интервьюер, которому только что назначенный ректор рассказывал о создающемся на базе пединститута университете, а второй раз — в качестве корреспондента, проверяющего жалобу двух незачисленных абитуриентов. Потребовалось всего несколько минут, чтобы убедиться в ее абсолютной вздорности, после чего я, не удержавшись, дал понять, что мне известно о причастности уважаемого доктора к судьбе Новоромановской фабрики. Именно благодаря его авторитетной поддержке швейное объединение «Юг» будет не сегодня-завтра создано.

Почему не удержавшись? А потому, что, как я теперь понимаю, слишком велик был соблазн хоть какое-то мгновение постоять на одной лестничной площадке о моим достигшим таких высот одногодком. Извечная, смешная, жалкая потуга всех неудачников доказать, что они тоже не лыком шиты.

Я многое отдал бы за право вычеркнуть из моей «Подготовительной тетради» это место. Да и только ли это… При желании, впрочем, мне не представляет труда выдать на-гора целый ворох иных, куда более благопристойных причин, побудивших меня заговорить о Свечкине. В конце концов я тоже приложил к этому руку — раз. И меня волнует судьба фабрики — два. Да и Свечкин волею обстоятельств не такой уж посторонний человек мне — три. И тем не менее… Никогда прежде не замечал я за собой столь своеобразного способа самоутверждения. Впрочем, как знать! Вот ведь что-то надоумило Володю Емельяненко, это живое воплощение корректности, процитировать мне следующее место из боготворимого им Вакенродера: «Нельзя с высокомерной дерзостью возноситься над духом великолепных художников и, глядя на них сверху вниз, осмеливаться судить их — это пустая затея тщеславной гордости человека». Вполне допускаю, что Володя сделал это бессознательно, вовсе не вкладывая сюда того уязвляющего меня смысла, который я, склонный порой запанибратски обращаться с классиками, усмотрел тут. Но бессознательно не значит бессмысленно или бесцельно, и мой стремительный переход в беседе с ректором от неподтвердившейся жалобы к швейному объединению — лишнее доказательство тому.

Профессора, однако, не застал врасплох этот резвый скачок. По-моему, он готов ко всему на свете — профессор, и приди мне вдруг фантазия заговорить, например, об индейских резервациях, он ответил бы так же быстро, точно и исчерпывающе ясно, как и по поводу Свечкина. Это ли не первый признак ума не просто подвижного, а недюжинного? Кстати, если у них и есть что общее — у ректора университета и генерального директора, — так это способность без удивления воспринимать все, что ни преподносит действительность.

— Вы переоцениваете мой вклад, — сказал Станислав Максимович, остро взглянув на меня. — Я всего лишь дал экономическое обоснование, сама же идея объединения принадлежит Свечкину. Впрочем, он тоже не открыл Америки. Просто он верно уловил ведущую тенденцию современного экономического развития. — Он вдруг быстро улыбнулся и снова взглянул на меня. — Тем не менее я не оспариваю величия вашего героя.

Величия! В этот миг я, кажется, пожалел, что не послушался Алахватова и не дал очерку другого, менее обязывающего заголовка.

— Это полемическое название, — принялся было оправдываться я.

— По форме, а не по существу, — тут же отреагировал ректор. — Только по форме. В обычном разговоре мы редко называем вещи своими именами, предпочитая выражения обтекаемые, спор же обычно подвигает нас на жесткие формулировки. Или — или. Или мы несем совершенный вздор, или говорим чистую правду. В вашем случае было второе.

Я поклонился.

— То есть вы признаете, что Свечкин действительно великий человек?

Сейчас я уже не испытывал потребности в самоутверждении — не с ректором говорил я, не с профессором и доктором наук, не с асом от экономики, а с моим одногодком. Звания? Степень? Должность? Все это отлетело вдруг, а если и маячило на горизонте, то не подавляя, а всего лишь поддразнивая. Признаться, я далее почувствовал некоторое свое превосходство, род бравады. Мой кургузый пиджак не терялся больше в сиянии голубовато-стального костюма, безукоризненно сидящего на спортивной, моложавой, безукоризненно пропорциональной в отличие от моей фигуре. Еще немного, и я развалился бы в кресле. Еще немного, и я стал бы медленно жевать, как жует моя теща, дважды бывшая, цедя сквозь зубы: «Интеллигенция!»

— Принято считать, — сказал ректор, — что великие люди опережают свое время. Чем дальше они опережают его, тем несомненнее их величие. Я не сторонник этой точки зрения. Великие люди идут вровень с веком, угадывая его дух и стиль, его затаенные потребности и скрытые резервы. Его тенденции. Все это и определяет образ действия таких людей, хотя я не исключаю, что порой они действуют безотчетно.

— Таких — значит великих, — уточнил я. — А если этот самый образ действий отличается от общепринятого?

— Что значит общепринятого?

Нелегко было угнаться за ним, но мне нравилась эта гонка.

— Общепринятое — это в данном случае то, что выработало человечество в процессе эволюции.

— Выработало? Почему вы говорите в прошедшем времени? Человечество живо, а стало быть, эволюция продолжается.

О Володе Емельяненко вспомнил я. Ах, как не хватало его!

— Вы хотите сказать, что не существует незыблемых принципов?

Он гмыкнул.

— Я хочу сказать как раз то, что я говорю. Что подразумеваете вы под словами «незыблемые принципы»?

— Ну… Мораль, нравственность.

— Какая мораль? Какая нравственность?

Реакция его была молниеносной.

— Вы хотите сказать… Пардон, вы говорите как раз то, что говорите. В таком случае я хочу сказать, что мораль и нравственность — понятия классовые. Это я знаю, хотя и недоучился в учебном заведении, которое вы теперь возглавляете. — Он бросил на меня короткий взгляд и не проронил ни слова. — Но ведь существуют, согласитесь, какие-то вечные категории.

— В развитии. Только в развитии. Это относится ко всем без исключения понятиям, в том числе и к понятию «великий человек», которое так угодно вам.

— Нисколько. Я всегда относился к великим людям с известной осмотрительностью, а после нашего с вами разговора моя осторожность, думаю, возрастет. Ведь если я правильно понял вас, вчерашний великий человек необязательно был бы великим сегодня. А объективных критериев, утверждаете вы, не существует. Все дело в том, насколько полно тот или иной индивидуум отвечает потребностям времени. Проще говоря, приспосабливается к нему.

Он быстро усмехнулся:

— Вам по душе полемические формулировки…

— Что, видимо, не отвечает потребностям времени?

Это была единственная сносная реплика, но мой собеседник мгновенно парировал ее:

— У времени разные потребности.

Ирония почудилась мне в его голосе, вот только к чему или к кому относилась она? К сидящему перед ним газетчику, который, прожив на свете ровно столько же, сколько он, ректор, довольствуется интервьюированием ровесников? К тому парадоксальному обстоятельству, что я, публично провозгласив Свечкина великим человеком, теперь лезу из кожи вон, доказывая обратное? К самому себе, умудренному опытом блистательного и скорого восхождения — опытом, который, надо полагать, не уступает по тяжести веселому грузу неудачников?

Напоследок, поправляя легким движением перекидной календарь и тем давая мне понять, что аудиенция окончена, ректор сделал мне маленький подарок. Это была метафора. Нелепо и опасно, сказал он, пользоваться в наш автомобильный век правилами уличного движения эпохи дилижансов. Нелепо и опасно! Хотя, разумеется, он отдает себе отчет в том, что кое у кого эти патриархальные правила и вызывают умиление.

Я принял подарок. И, пользуясь им, заявляю, что Свечкин в совершенстве владел правилами автомобильного века. Можно ли порицать его за это? А заодно и меня, который не только помог ему в его победоносном — не менее ректорского — восхождении, что, по-видимому, всецело отвечало чаяниям означенного века (должен же и я сделать что-то в лад со временем!), но и раз даже, будучи по редакционным делам в Крутинске на фабрике пластмассовых изделий, послужил ему в качестве то ли агента, то ли толкача?

Фабрика поставляла новоромановцам пряжки для поясов. Ну какая тут, казалось бы, проблема, а она была. Вздыхая и ерзая в слишком просторном для него кресле, маленький и сам весь какой-то пластмассовый директор жаловался мне, что Свечкин замучил его. Возможно, этот изверг и впрямь великий человек, но ведь фабрика не может, идя на поводу у него, каждые полгода менять цвет и — главное! — форму пряжек. Ведь тут штампы, тут смежники, тут планы, тут, наконец, производительность труда, которую надо неуклонно повышать. Спасите, спасите меня от Свечкина, молили его глаза, но я упрямо гнул свое: не на поводу у Свечкина идет фабрика, а на поводу у моды, а если говорить более общими категориями — на поводу времени. Еще немного, и я бы изрек: «А время не остановишь, гражданин!» — но директор и без того весь сжался в своем кресле и совсем запластмассовел.

— Хорошо, — пролепетал он. — Раз пресса просит… Мы опять изменим. Но это значит — опять подскочит себестоимость. У меня уже три выговора.

Вот какая цена уплачивалась за элегантность новоромановского ширпотреба. А ведь, помимо пряжек, тут были пуговицы и ткань, всевозможные кнопки и «молнии», проблема ярлыков. Да-да, не просто ярлыки, а именно проблема. Целые партии, случалось, возвращала торговля из-за неразборчиво отпечатанных ярлыков… Весь бы тираж с очерком впору закупить Свечкину, и то надолго ли бы хватило?

Я запальчиво возмущаюсь, сталкиваясь с беспардонностью наших планирующих и координирующих органов, а вот Свечкин, который на четыре года младше меня, не тратит себя на пустопорожние эмоции. Беспардонности он противопоставил единственное, что можно противопоставить ей: систему.

Дважды совершив головоломные обмены, он из жалкой квартирки, подобной той, где прежде проживала с красавицей дочерью этажный администратор и каких еще немало в Светополе, перекочевал, прихватив меня в клюве, в здание бывшего дворянского собрания. Волшебство? Ни малейшего. Система. Просто система. У Свечкина была картотека обменов, и, я думаю, там значились все граждане страны, прошедшие через этот ад за последние… ну, не знаю… двести лет.

Пожив бок о бок со Свечкиным несколько месяцев, я, мне кажется, постиг истину, которую Свечкин положил в основу всех своих деяний. Истина эта состоит в следующем.

В мире есть всё. Буквально всё — начиная от пряжек новейшей конфигурации и кончая зданиями бывшего дворянского собрания. Всё, всё есть в мире! Хольнители и красивые женщины, металлические сигары с выпрыгивающим пером и ленинградские кудесники, непутевые журналисты, благодаря которым ты однажды утром просыпаешься знаменитым, и сталь-20. Стало быть, надо всего-навсего протянуть руку и взять то, что тебе хочется взять.

Но ведь всем не хватит. Как говорил Алахватов, если «ваш Свечкин» вдосталь обеспечил себя красителями, то, значит, кому-то этих красителей не достанется.

— Хватит, — негромко возразил Свечкин. — Хватит всем.

Такая убежденность звучала в его голосе, такая уверенность в своих силах, которым не дают развернуться, что я вдруг увидел вокруг себя россыпи ширпотреба. Прямо на тротуаре лежали кипы наимоднейших плащей, штабеля пальто, вороха курточек с ослепительными «молниями». А мимо потоком шли, ничего не подозревая, скверно одетые люди. Я взял Свечкина за локоть.

— Послушай, — сказал я. — Если б тебе дали права… Неограниченные права при тех же материальных ресурсах… Ты смог бы одеть всех? Хорошо одеть?

Светлые глаза алчно вспыхнули.

— Да, — проговорил он чуть слышно.

Признаюсь, меня заразила его уверенность. И все-таки, если мыслить шире, всем всего никогда не хватит. Наверное, это естественно. Наверное, тут и кроется один из основных законов природы, подчиняясь которому мы живем не все сразу, а по очереди. Ныне пришло наше время, и, малость подержав эстафетную палочку, мы исправно передадим ее дальше.

Пишу это, а сам так и слышу тихий голос Володи Емельяненко: «Передадим ли? Не до предела ли набит автобус?»

Это его образ. Если от каждого поколения, подсчитал Володя, взять по одному человечку, то от рождества Христова нас отделяет автобус предков. Всего лишь автобус! Правда, не маленький — повышенной, городской вместимости.

Я вижу этот автобус. Вот скуластые скифы на передних сиденьях, вот князья с шестоперами, вот скорбноликие землепашцы, боярин с расчесанной надвое бородой, жирный монах и сгорбленный чиновник, дворянин в белых перчатках, чахоточный интеллигент с мечтательными глазами… Парень в буденовке — это уже совсем рядом. Ближе разве что отец с навечно открытыми, уставленными в довоенный объектив глазами, который никогда уже не увидит за собой плешивого верзилу в очках. Но и тот не последний, и того уже презрительно теснит херувим в замечательной курточке, который так неподражаемо выводит букву «ф». А дальше? Полон автобус, но тишина, абсолютная тишина царит в нем.

И куда-то мы едем. Куда?

Ах, куда-то зачем-то мы едем.

Это хорошо, что едем, но вот что странно. Никто из безмолвствующих пассажиров не глядит по сторонам, в окна, на дивные пейзажи, которые проплывают мимо, — вперед, только вперед, вытянув шеи.

Я не разделяю пессимистических взглядов Володи Емельяненко. Скорее уж соглашусь со Свечкиным, который считает, что в мире есть все, в тем числе и более вместимые автобусы. Надо только соблюдать очередность и правила движения. А беспардонности, коль уж она имеет место, противопоставить единственное, что можно противопоставить ей, — систему.

Картотека, которую вел Свечкин, вряд ли ограничивалась обменными вариантами. Наверняка были здесь и своего рода анкеты на людей, с которыми ему так или иначе приходилось иметь дело. Я этих «анкет» не видел, но, думаю, даже сверхъемкая память Свечкина вряд ли могла удержать такое обилие имен. А ведь, помимо имени, адреса и телефона, раздобыть которые в общем-то несложно, Свечкин знал о каждом куда более приватные вещи. Ему, например, было известно, что у ленинградского модельера, к которому выстраивалась очередь кино- и театральных режиссеров, есть больная племянница, которой показано лечение в Витте. Кино- и театральные режиссеры этого не знали, а Свечкин знал и через своего доброго приятеля Иннокентия Мальгинова, первоклассного фотомастера (мы регулярно публикуем его снимки), который тем не менее в сезонное время подвизается с камерой на знаменитом Золотом пляже, — через этого Иннокентия Мальгинова достал путевку для племянницы модельера.

О филателистическом хобби Алахватова я, видимо, ляпнул сам при своем соседе, в результате чего на стол заместителя редактора был скромно положен маленький пакетик с марками «Фауна Мальты» или что-то в этом роде. Представляю, как подпрыгнул в своем кресле Алахватов, как обеими руками прижал пакетик к столу, чтобы его не унесло вон бешеными сквозняками, а розовощекий Свечкин на его изумление и восторг отвечал со сдержанной улыбкой: «Ну что вы, Ефим Сергеевич! Они уже год валяются у меня в серванте».

Я знал этот сервант. С виду самый обыкновенный, из «стенки» с антресолями, никаких сногсшибательных сервизов и хрустальных ваз не стояло там, но для меня это был волшебный сервант, ибо однажды на моих глазах Свечкин извлек из него книгу, за которой я тщетно гонялся уже несколько лет. Моя жена, дважды бывшая, ничем не могла помочь мне, ибо в фондах областной библиотеки этой книги не было. И вот теперь, не веря собственным глазам, я моргал и перечитывал, перечитывал и моргал: «Марсель Швоб. Вымышленные биографии», «Марсель Швоб. Вымышленные биографии», «Марсель Швоб. Вымышленные биографии».

— Свечкин, — пробормотал я, и, наверное, столько нежности было в моем голосе, сколько ее не содержалось во всех словах, сказанных ему скупердяйкой Эльвирой за четыре года их супружества.

— Ну что ты! — Он даже смутился. — С днем рождения тебя.

Признаться вам? Я нагнулся и расцеловал Свечкина в его румяные щечки. Потом, обеими руками держась за книгу, воспарил, и меня медленно вынесло в мою комнату. Таких подарков я сроду не получал.

Решительно отметая брошенный мне упрек в очернительстве — злобном очернительстве! — Свечкина, я все-таки должен признать положа руку на сердце, что некоторая необъективность с моей стороны имела место. А уж неблагодарность тем более. Поэтому спешу дать следующее разъяснение.

Я не усматриваю корысти в тех маленьких и не всегда маленьких услугах, которые с такой виртуозностью делал Свечкин. Во всяком случае, во многих из них. Да, об истории с племянницей ленинградского чародея этого не скажешь. О «Вымышленных биографиях» — тоже, хотя то главное, что я мог сделать для Свечкина, я уже сделал. Тем не менее допускаю, что в его потайной картотеке я все еще числился под грифом «Полезный человек». Но послушайте, какая корысть в деянии, которое он совершил, став генеральным директором объединения «Юг», по отношению к своему недавнему шефу, а теперь подчиненному, от которого он никоим образом не зависел? Я говорю о бывшем Одноруком директоре, причем определение «бывший» относится не к слову «директор», ибо директором фабрики (только не первой, не Новоромановской — второй) он остался, а к слову «однорукий». Да-да! Теперь у этого человека две руки. Настолько две, что, выйдя скоро на пенсию, он может поступать в музыкальную школу для взрослых по классу фортепиано.

Сделал это Свечкин. Я думаю, ради этого фантастического протеза с электронным управлением, которое осуществлялось от нервных импульсов культи (да простят меня специалисты, если я что-то путаю, но руки-то две, я видел их собственными глазами), ради этого протеза, который, скооперировавшись, изготовляли, по-видимому, все развитые страны мира, а координировал их действия скромный выходец из Чеботарки, — ради этого протеза, говорю я, Свечкин, несомненно, завел особую картотеку. И система, как всегда, победила.

Я не отрицаю, что необыкновенный протез, явившийся для бывшего начальника Свечкина совершенным сюрпризом, был не только гуманным деянием, но и актом благодарности. Бывший начальник… Эти постные слова ровным счетом ничего не объясняют. Куда больше подошло бы сюда иное определение: крестный отец. Ведь именно он переманил будущего генерального директора в легкую промышленность, в которой ему, быть может, суждено совершить революцию.

А началось у них с конфликта. Товаровед оптовой базы, двадцатилетний мальчишка Петр Свечкин, выпускник захудалого торгового техникума, ни с того ни с сего стал вдруг придираться к продукции Новоромановской швейной фабрики, в то время нигде, кроме Светополя, не известной. Ну и что? Подобных фабрик в стране пруд пруди, и то, что выпускали светопольцы, было ничуть не хуже всего остального.

Свечкина не интересовало это. И хотя он был скромен — не требовал тех потрясающих пальто с капюшоном, выпуск которых спустя три года наладил сам, — все же отказывался брать партии, которые не отвечали образцам, демонстрировавшимся на оптовых ярмарках. А как, скажите, они могут отвечать, если артикул ткани изменен, мех для отделки урезали, нитки идут ужасающего качества, а «молний» вообще нет? Негодующий директор размахивал тогда еще единственной рукой, но Свечкину хоть бы хны.

— Вы требуйте, — рекомендовал он, и я вижу, я слышу, как бродила в нем энергия, которую пока что некуда было приложить. — Применяйте санкции.

Ха, санкции! А план? Если не будет плана, снимут голову, за вынужденное же отклонение от образцов разве что пожурят. В конце концов у нас есть глубинка, и она купит все.

— Вы плохо думаете о сельском жителе, — бледнея, отвечал на это выходец из Чеботарки. — Глубинка купит, вы правы, но только потому, что у нее нет выхода. Это во-первых. А во-вторых, она купит уже по сниженным ценам, на сезонной распродаже. Думаю, ни вам, ни нам это не выгодно.

Так примерно учил уму-разуму юный товаровед убеленного сединами директора, который не менее трех раз с упоением передавал мне этот основополагающий разговор. Эльвира, не сомневаюсь, слышала его куда чаще, но стоило захмелевшему директору приняться на новоселье за свой коронный рассказ, как она, несмотря на свою органическую неприязнь к пьяным, переместилась поближе к нему.

У меня маленькие глазки, да еще утонувшие в морщинках, которые мнительные люди склонны принимать за насмешливые, поэтому я при желании могу наблюдать за человеком без риска быть пойманным. Исподтишка. Так было и на сей раз. Директор говорил, я кивал в ответ, а сям следил за женой Свечкина, с такой жадной заинтересованностью внимавшей давно и безусловно известной ей истории. Вздумай директор по ходу дела пропустить еще рюмочку, я бы, заполняя паузу, мог без труда продолжить повествование. В сотый раз поведал бы я благодарной Эльвире, как одна из баталий торговой базы с фабрикой закончилась вызовом последней: «Коли вы такой умный, возьмите и достаньте пуговицы».

В глазах Свечкина зажегся тот самый знакомый мне алчный огонек. «Хорошо», — произнес он. Через полторы недели пуговицы были на фабрике.

Это ознаменовало начало новой эры в истории новоромановских швейников. Юный товаровед все чаще добывал им то, что, строго говоря, они должны были получать без всяких дополнительных усилий, автоматически, согласно графику фондовых поставок. Иногда, впрочем, перепадало и кое-что кроме: цепкий Свечкин мимоходом изымал это у поставщиков в порядке компенсации за нераспорядительность.

Теперь уже продукция новоромановцев, тогда еще весьма разнообразная, потому что о специализации фабрики на верхней одежде не могло быть и речи — кампанию эту, став инженером по снабжению, развернул Свечкин, — продукция новоромановцев не загонялась в глубинки, а шла нарасхват в самом Светополе. Мифическую же должность инженера по снабжению выхлопотал специально для Свечкина однорукий подвижник, разглядев в расторопном товароведе с железной хваткой человека, будто специально рожденного для фабрики. Он же и переманил его сюда, посулив оклад на два червонца больше и комнату, послужившую трамплином для квартирообменного сальто-мортале. До этого Свечкин, как и я, скитался по углам.

Таков был старт. На следующий год развивший неописуемую деятельность снабженец поступил в заочный институт, а еще через два стал заместителем директора, и справедливо, потому что обязанности, которые он добровольно взвалил на себя, явно выпирали из границ снабженческих.

Успех не вскружил ему голову. Мне довелось видеть Свечкина в деле, Свечкина в ранге и. о. директора. Вдвоем должны были мы отправиться за получением долгожданных обменных ордеров, и потому понятно мое нетерпение и непостижима, невероятна выдержка тридцатитрехлетнего администратора, в котором, знал я, бродит энергия вулканическая. Он умел управлять ею! Тихо сидел я на стуле в уголке кабинета, а люди все шли и шли к нему, и хоть бы кого он перебил, поторопил, попросил бы зайти позже! Разве что взгляд подстегивал — сосредоточенный и точный, ни на секунду не отпускающий собеседника. Лишь убедившись, что тот кончил, Свечкин коротко и быстро отвечал, мгновенно решая любой вопрос. Люди верили ему. Раз Петр Иванович сказал, значит, так и будет. Но вместе с тем, заметил я, его и побаивались. Надо было видеть как нервно ползали по коленям коричневые ручищи дежурного механика, допустившего простой конвейера!

Свечкин не распекал его. Он лишь негромко назвал сумму, которую потеряла фабрика из-за нерадивости этого человека, — и не приблизительную, не округленную, а с точностью до рубля.

— Неужели столько? — испугался механик. — Всего полчаса не работали.

— Сорок три минуты, — тотчас уточнил Свечкин, не спуская с механика жестких глаз. — С десяти двадцати пяти до одиннадцати восьми.

И это без всяких шпаргалок, чем сразу напомнил мне Василь Васильича, смакующего за совершенно пустым столом свою неистребимую грушу. Сейчас, впрочем, моему пристрастному воображению рисуется, что этим их сходство отнюдь не исчерпывалось.

Тут я должен отметить еще одну подробность, которая иным, быть может, покажется пустяком, но лично мне представляется красноречивой и емкой. Когда покаявшийся механик ушел и мы остались вдвоем со Свечкиным, он не усмехнулся, не подмигнул мне, не бросил фиглярским тоном: «Воспитываем!» — давая понять тем самым, что представление окончено, а секунду-другую оставался озабоченно-серьезным и лишь потом произнес спокойно: «Идем?»

Этот образцовый семьянин, этот великодушный муж, этот примерный отец и заботливый сын при надобности мог быть беспощадным. Когда, став генеральным директором, он принял под свою опеку вторую фабрику, то в первый же месяц уволил за пьянство электрика, причем не с традиционно-гуманной формулировкой «по собственному желанию», а по грозной статье, навсегда испортившей ему трудовую книжку. Этого мало. Двух заслуженных работниц, ветеранов отрасли, он, не колеблясь ни секунды, отдал под суд, когда тех поймали на проходной с полуфабрикатами за пазухой.

Свечкин рисковал. Вдруг люди, напуганные непривычной суровостью нового начальства, побегут с фабрик? Угроза реальная. Когда-то, в самом начале нашего знакомства, мой будущий коммунальный сосед предложил мне тему, новизна и острота которой подкупили меня сразу.

— Хорошо, что газета защищает рабочих, — сказал Свечкин. — Но почему она никогда не заступится за руководителя? С него требуют все, а он? Он не может потребовать.

То есть как не может, удивился я. А так. Всюду дефицит рабочей силы, и если начать всерьез закручивать гайки, то работяга скажет «адью!» и уйдет на соседнее предприятие. Там его примут с распростертыми объятиями. Текучесть кадров в области составляет двадцать два процента, а это означает, что столько-то тысяч трудоспособных людей выключены из производственного процесса.

В тот же день я выложил эту цифру Василь Васильичу, но пожирающий меня огонь не перекинулся на редактора. Невозмутимо взирали на меня небесные глаза.

— А позитивная программа? — произнес шеф.

Я поморгал. У меня такой программы не было, а без нее, естественно, материал не мог стать на ноги. Как я сразу не сообразил!

С сокрушительным видом повторил я Свечкину вопрос Василь Васильича. Я не сомневался, что и его он поставит в тупик, но не тут-то было. Будущий генеральный директор с ходу принялся перечислять меры, которые, по его мнению, необходимо принять для решения проблемы. Прежде всего, считал он, нужно повсеместно возродить когда-то существовавшие надбавки за выслугу лет, используя для этого львиную долю средств, которые ассигнуются что ни год на увеличение заработной платы. Это первое. Второе: уменьшить срок, гарантирующий непрерывность стажа. Месяц — это много. Хороший работник не уйдет в никуда, он уйдет  к у д а - т о, а для такого заблаговременно оговоренного перехода вполне достаточно недели, максимум две.

Я развел руками. Не знай я Свечкина, я почел бы все это за чистую маниловщину, но уж кем-кем, а Маниловым мой герой не был никогда. Не дожидаясь законодательных актов, которые обуздали бы текучесть в масштабах страны, он собственными силами боролся с нею на вверенных ему фабриках. Оружие? Самое разнообразное. Жилищное строительство и высокие заработки, детский сад и громкие чествования передовиков, оглушительная престижность предприятия и фешенебельный пансионат в Витте на берегу моря (Свечкин дважды летал в Москву, выбивая участок). В Светополе, как и всюду, не хватает рабочих рук, но от Свечкина люди не уходят. Их нечем переманить.

В кабинете генерального директора я не видел его, но Ян Калиновский рассказывал, что кабинет этот весьма внушителен, с министерским столом, за который, однако, Свечкин садится лишь во время совещаний. Обычно он работает где-то сбоку, чуть ли не за школьной парточкой, откуда без труда может обозревать стену-панно, сплошь утыканную всевозможными графиками, датчиками, счетчиками, сигнальными лампочками и телевизионными экранами. По ним генеральный директор видит, что делается в данную минуту на всей подведомственной ему территории. Как работают конвейеры, велик ли запас полуфабрикатов, сколько готовых изделий вернул ОТК. Он ввел так называемую параллельную сигнализацию, о которой даже Ян Калиновский, которого всерьез интересуют лишь две вещи на свете: собственные лейкоциты и гипотетическая женщина в синем, сказал, разводя руками: «Это гениально!»

Верно. Потрясают простота и эффективность нововведения. Теперь швея, у которой забарахлила машина, не бежит, как прежде, в мастерскую, а нажимает кнопку, и в мастерской вспыхивает лампочка. Такая же зажигается в кабинетах начальника цеха и генерального директора, который является одновременно директором головного предприятия. Это не все. Вместе с лампочкой включаются специальные часы — как в метро. Цифры на табло подстегивают механика, который знает, что подобные табло установлены и у начальства.

Минуты простоя суммируются нарастающим итогом, и результаты в конце каждого месяца обнародываются. Сейчас, я знаю, Свечкин бьется за введение новой, более гибкой системы оплаты, разработанной специально для объединения под личным руководством аса от экономики Станислава Рябова. Ее условный код — эпитет «экспериментальная». Я понятия не имею, что скрывается под этой дежурной формулой, но, судя по тому, что даже Свечкин, Петр Иванович Свечкин не может до сих пор пробить ее, это что-то неслыханное. Поэтому пока что он вынужден довольствоваться традиционными методами стимулирования, доведя их до виртуозности. Так, например, механик, добившийся минимума простоя вверенных ему машин, торжественно объявляется героем дня, однако и тот, у кого простой наибольший, не остается в спасительной тени. Надо ли говорить, как боятся на фабриках Свечкина этой позорной известности!

Скованный жесткими рамками существующей системы материального стимулирования, Свечкин в уверенном ожидании, пока утвердят систему «экспериментальную», вовсю орудует всеми мыслимыми рычагами. Вы отлично поработали, мастер, и вы заслуживаете полусотенного вознаграждения, однако мы, дисциплинированные начальнички, можем презентовать вам только червонец. Не из бедности — деньги есть у фабрики, и хорошие деньги, — а из финансовой обрядности. Но вы не горюйте, мастер! Вот вам дефицитный ковер, вот автомобиль вне очереди, а еще лучше — подписка на Уильяма Теккерея, английского реалиста. Аж двенадцать томов в прекрасном переплете… И мастер, слыхом не слыхавший никогда о таком классике, рад до смерти и готов на новые подвиги.

Собственно говоря, ничего нового Свечкин не открыл. Все это лишь элементы соревнования, но соревнования не декоративного, не раззолоченного, не забальзамированного, а первозданно живого и потому работающего.

У Свечкина вообще работает все. Ян Калиновский рассказывал, что, хотя и сидит Свечкин рядом с императорским столом за школьной парточкой, парта эта прямо-таки начинена разными хитроумными штуками. Диктофоны, магнитофоны, карманные компьютеры и чудо-селекторы (вспомните кухню Свечкина). Один из каналов спутника связи целиком работает на Петра Ивановича. Это уже не Ян Калиновский сказал мне, это я сказал Яну Калиновскому, и доверчивый Ян посмотрел на меня с тем выражением почтительного ужаса, с каким, помните, глядел на однорукого директора дородный ремонтник в сатиновом халате, когда я осведомился, не построил ли Свечкин завод по производству швейных машин.

В феерическом, но вполне логичном восхождении Петра Свечкина было одно если не сомнительное, то не очень понятное мне звено: торговый техникум. Почему торговый и, главное, почему техникум? Когда я познакомился со Свечкиным, для меня не представляло сомнений, что перед тем, как с триумфом подойти к красному институтскому диплому, он с блеском окончил школу. Причем «с блеском» я говорю не для красного словца, а имея в виду нечто материальное — золотую медаль, которая просто не могла не быть у него, раз она есть даже у меня.

Ах, эта несчастная медаль! Я думаю о ней не столько с грустью, сколько с чувством вины перед мамой. Как обманул я ее надежды! Сомневалась ли мама, что младший из трех ее сыновей, которых она, надрываясь, одна подымала на ноги, пойдет далеко? Нисколечко. Порукой тому были не только похвальные грамоты, которые я что ни год таскал из школы, не только золотая медаль, но и сознание… Нет, не справедливости, как говорит мой Дон Жуан в одной из сокровенных бесед со статуей командора, а равновесия. В мире, несмотря на кажущийся хаос, царит равновесие, иначе даже планеты давно бы обрушились на Солнце. Добро не побеждает зло, эта классическая формула не только не верна, она опасна, потому что дезориентирует человека, но добро уравновешивает зло. Даже недоверчивому Володе Емельяненко эта космогоническая теория пришлась по душе — он не только принял ее, но вывел из нее умозаключения, от которых у меня глаза полезли на лоб.

Но то Володя, философ и анахорет, маме же все эти мудреные (или выспренные? Все чаще замысел моего Дон Жуана представляется мне рассудочно-холодным) — маме эти витиеватые рассуждения и близко не приходили на ум. Однако в справедливость (или равновесие, по моей терминологии) мама свято верила.

Себя она не щадила. Война, убившая ее мужа за шесть дней до рождения младшего сына, то бишь меня, не слишком разрушила наш город, но строили все равно много, а мама считалась превосходным каменщиком. Мужчинам, во всяком случае, не уступала. Ей и сейчас в ее семьдесят не занимать силенок, но в глазах появилась некоторая вопрошающая неуверенность, которую мне хотелось бы принимать просто за симптом старости, но которая, с болью прозреваю я, есть нечто иное. Мама недоумевает. Как ее умный Витя, некогда круглый отличник, хотя и отчаянный сорванец, которому прощали за его живой ум хулиганские выходки, в свои вот уже тридцать семь лет не имеет ни кола ни двора, ни даже приличного костюма, как проницательно заметил херувим в курточке? У Андрея — свой дом и двое девчонок, Василий раскатывает на собственных «Жигулях», жена — дамский мастер, видный человек, а ведь оба — ни Андрей, ни Василий — не хватали звезд с неба. И профессии вроде бы обыкновенные: один — бульдозерист, другой — монтажник. Хорошие профессии… А вот младшой, который учился в двух институтах и чуть ли не с пеленок пишет в газетах, повис между небом и землей.

Я понимаю маму. Я и сам порой вижу себя как бы со стороны, вот только не разберусь, чьими глазами. Ее ли, своими ли собственными, которые, скажу по совести, не усматривают в моем подвешенном состоянии никакой особой несправедливости.

Всего полсуток езды до дома, но я бываю там не чаще одного раза в год. Мне трудно смотреть в мамины глаза, в которых не упрек (если бы упрек!), а непонимание и боль. И все еще надежда, которую у меня не хватает духу развеять. Я смеюсь и острю, бодро хватаюсь за домашние дела, я даже весело приподнимаю маму, которая никогда не отличалась хрупкостью, но это ее не обманывает. Глаза ее продолжают безмолвно вопрошать. Мне нечего ответить ей, и тогда, оставшись одна, она с благоговением достает из заветной шкатулки блестящую побрякушку — залог свершений, которым не суждено сбыться, и глядит, глядит на нее теми же недоумевающими глазами. Я бы, наверное, черту душу запродал, только бы разгладилось мамино лицо и исчез из ее глаз этот вечный вопрос. А там — разберемся.

Но что-то не видать покупателей. А если и является в мою прокуренную комнату джентльмен в полосатых брючках, то глаза у него вовсе не разноцветные, и зовут его не Мефистофель и не Вельзевул, не Люцифер и не Иблис, а Свечкин, Петр Иванович, у которого, оказывается, нет даже простенькой золотой медали.

Медали! Аттестата зрелости — и того у него нет. Свечкин не заканчивал десятилетки, хотя в Чеботарке она была, как вообще все было в Чеботарке. Тем не менее в пятнадцать лет со свидетельством об окончании восьми классов Петя Свечкин сел на рейсовый автобус Чеботарка — Светополь и укатил завоевывать мир.

Я понимаю его. Полета жаждала душа, и ей было тесно в райской долине среди бархатных персиков и черешни «воловье сердце». Но вот чего я не понимаю, так это восьми классов. По моему разумению, куда легче начать полет, размахивая аттестатом, а не куцым свидетельством. И что уж совсем не доходит до моего сознания, так это торговый техникум.

Утекло немало воды, прежде чем мое недоумение счастливо разрешилось. Оказывается, Свечкину туго давалась учеба. Свечкину? Туго? Какой пассаж! Могла ли прийти мне в голову столь еретическая мысль!

Ласково глядел я на своего соседа. Глядел и простодушно любопытствовал:

— Все-таки почему торговый? Не индустриальный, не летное училище, откуда выпрыгивают в космос, а торговый. А, Петя? Или тебя сызмальства влекли накладные?

Это был тот самый тон, каким я осведомлялся у Яна Калиновского о его предстательной железе. Такая вот произошла метаморфоза. Я вдруг обнаружил, что от былого восхищения Петром Свечкиным не осталось и следа. Иное чувство заступило на вахту. «С чего бы это?» — тревожно гадал я.

8

Эльвира тут была ни при чем. Забыв о книге, до утра выданной мне на свой страх и риск самым красивым библиотекарем мира, я тупо глядел перед собой и снова допрашивал себя, в чем же причина метаморфозы, и снова отвечал: ни при чем. Эльвира ни при чем.

О вопиющей избалованности этой генеральской дочки я не говорю. О ее домашнем деспотизме — тоже. (Бедный Свечкин! Этот государственный человек готовил, повязав фартук, рассольник по-ленинградски.) Я не говорю даже о ее пещерном интеллекте, когда завывания какого-то саксофониста приводили ее в состояние эйфории, а божественный Анатолий Гирькин погружал в дремоту. Что мне до всего этого! Я — сосед, просто сосед, причем временный. Через полгода или теперь даже меньше чем через полгода мы разъедемся, и больше уже я никогда не увижу эту умилительную чету. Обо всем этом я не говорю. Но я хочу сказать, как это я не раз говорил себе и не то что говорил, а твердил, долдонил, едва ли не стучал по черепу костяшками пальцев, что мадам Эльвира — девица не в моем вкусе.

Мне в ней не нравилось все — начиная от крашеных, затейливо уложенных волос и кончая заупокойной бледностью. Какая женственность? Какая грация? Да они и не ночевали тут. Скривив тонкие губы (женщина и тонкие губы. Фи!), прозрачной рукой опершись о стенку, так что обтянутое вязаным платьем гибкое тело принимало форму вопросительного знака, она одной ногой пыталась стянуть с другой высокий сапог в ажурных дырочках. Ничего, естественно, не получалось, и тогда она молча протягивала ногу Свечкину. Присев на корточки, всемогущий администратор ловко разувал свою владычицу. Надо было видеть это.

Полдня провалявшись с бульварным романом в руке (у нее был так называемый ненормированный рабочий день), Эльвира могла заявиться домой хоть в десять вечера, хоть через год — образцовый муж даже бровью не вел. Походя варил он свою манную кашку. Я готов был поколотить их обоих, но его — прежде.

Входя, протягивала она куда-то в пространство шляпу, но куда бы она ни протягивала ее, руки Свечкина были тут как тут. Никогда не торопящегося, но всюду успевающего Свечкина. А тонкие ноздри уже трепетали, предвкушая.

— Что у нас на ужин?

Вы слышите? Что у них на ужин? — И это жена, хозяйка дома!

Напрасно ставлю я через запятую эти понятия. Хозяйка! Если уж кто и был хозяйками, так это мы со Свечкиным.

Кухня, в которой без труда разместился бы банкетный зал ресторана «Светополь», была поделена между нами на зоны влияния. Мой облупившийся чайник был столь же суверенен, как их кухонный гарнитур из двухсот предметов, холодильник ЗИЛ грядущего выпуска и, разумеется, зеркало, без которого Эльвира не могла ступить и шагу. Затем только она и являлась сюда, чтобы сравнить свое кухонное отражение с тем, которое проживало в комнате.

Что нашел в ней великий человек? Но нашел, а иначе разве стал бы он добиваться ее со своим чисто свечкинским упорством? Можно представить себе, сколько энергии потребовалось невзрачному снабженцу, чтобы завоевать генеральскую дочку, за которой, конечно же, увивались куда более видные особи. Около года длилась осада — я знаю это наверняка из уст самой Эльвиры, поведавшей мне об этом в минуты веселого откровения.

В любую погоду он караулил ее у института и, с кем бы она ни была, пристраивался рядом. Она смеялась. Ей льстила его преданность, взамен которой он ничего не требовал. Ничего? Когда однажды она в раздражении спросила: «Послушайте, что вам надо от меня?» — он ответил, не моргнув глазом: «Чтобы вы стали моей женой».

Она опешила. Смешливо и изумленно взирала она на этого дерзкого кузнечика. Ей показалось, он ниже ее ростом. («Показалось?» — ехидно переспросил я. «Показалось, — повторила она. — Рост у нас одинаковый».) Однако взгляд, на который наткнулась она, был тверд и спокоен. Смех угас на ее лице, а рот, уже открывшийся, чтобы сказать: «Вы сошли с ума, Петя», неуверенно закрылся. Она прикусила губу, осененная. Чем? Уж не очертания ли будущего генерального директора увиделись ей в скромном облике снабженца? Впрочем, к тому времени Свечкин был уже не просто снабженцем, а заместителем директора фабрики. К тому же он учился в институте. К тому же был фантастически терпим к ее многочисленным поклонникам, а всем известно, какой это крест — ревнивый муж. Словом, не стоило так сразу отмахиваться от этого странного человечка. Эльвира еще раз внимательно и быстро глянула на него, поправила сумочку на плече и пошла, не сказав «нет». Свечкин молча двинулся рядом. Ах, как хорошо вижу я эту сцену!..

Итак, я располагал чайником. Еще у меня была табуретка, которая кричаще дисгармонировала со всем остальным — и своими размерами (под стать мне), и обшарпанным видом, — однако Свечкины самоотверженно терпели ее как колченогий символ моей суверенности. Не Свечкины — Свечкин. Эльвира — та попросту не замечала ни меня, ни моей табуретки. Откровенно манкировала она мною. За что? А я скажу вам.

Дело в том, что однажды я имел неосторожность назвать ее мужа великим, причем сделал это во всеуслышание — Светопольская область, во всяком случае, услыхала. Поэтому естественно, что, оказавшись под одной крышей с этим вещающим истины человеком (В. Кармановым), она ожидала, что каждый день, выходя из своей комнаты, он вместо «доброго утра» будет провозглашать, вскинув вверх руку: «Великий человек». Вечером, отходя ко сну, — то же самое. И еще раз днем, принимаясь с ними за трапезу. Каково же было ее негодование, когда вместо предвкушаемой аллилуйи или на худой конец тривиального «доброго утра» этот тип с заспанной рожей бормочет нечто, что просто нельзя не принять за: «А, вы все еще здесь, синьора!» — хотя я поклясться готов, что даже в худших случаях это все-таки было: «Доброе утро».

Такое ли он позволял еще! Трижды откушав с ними чаю, а раз даже пообедав, он имел наглость заявить: «Послушайте, господа! Мы договаривались дышать воздухом одной квартиры, но мы не договаривались хлебать один суп. Честь имею!»

Я не большой сторонник чувства голода, но чем угомонить его, мне все равно. Когда Свечкин играючи заканчивал на кухне очередное мероприятие, я материализовывался из бродящих в моей комнате клубов дыма и тяжело, как статуя командора, шагал на смену ему. Расставив ноги, с решительным видом изготовлял кулинарный шедевр в виде яичницы с салом. По-моему, мне больше по душе — с колбасой, но последняя требует слишком громоздкой упаковки. Я говорю о холодильнике, которым я все еще не удосужился обзавестись.

Расплавленный жир оглушительно стрелял из сковородки, а кто-то тем временем глядел мне в затылок. Не Свечкин — тот уже пестовал за стеной дочь. Кто же? Я сжал в руке нож. Как лава, разлились желтки; испуганно и звонко верещал белок. Я захватил горсть соли и бухнул ее в сковородку. За спиной все стояли и смотрели. Тогда я стал грозно поворачивать голову, и поворачивал ее до тех пор, пока скошенный под очками взгляд не наткнулся на искрящуюся сквозь крашеные ресницы сердцевину арбуза.

— Вы голодны? — спросил я.

Она молчала. Из-под моей руки шарахнула батарея. Здание бывшего дворянского собрания слегка качнулось, но хоть бы один мускул дрогнул на ее бледном, со смеющимися глазами лице. Шагнув, она убавила газ.

О чем свидетельствует данный эпизод? О том, что, несмотря ни на что, она кое-что смыслила в кухонной индустрии. Но это была не ее стихия. А что в таком случае было ее стихией, я не знаю. Ладно, мне простительно: я посторонний человек, сосед, борзописец, восславивший ее мужа. Но Свечкин, ее законный супруг, — знал ли он? Сто против одного: нет. Я никогда не слышал, чтобы он упрекал ее. «Ах, милая, голубцы-то остыли», — даже этого не соизволяли произнести его уста, когда, шурша сверхмодным плащом (разумеется, новоромановским) и источая одуряющий запах косметики, впархивало, наконец, это беззастенчивое существо. Я бы убивал таких мужей.

Не в пример мне, мой Дон Жуан относится к женщинам куда терпимей. Его, как и Свечкина, не раздражают их слабости, но в отличие от Свечкина он расчетливо учитывает их. Одно время я даже подумывал, не завести ли и ему, подобно моему соседу, своего рода картотеку, но потом решил, что это слишком. Хотя почему же? Любой эксперимент зиждется на системе, а мой Дон Жуан отличается от всех своих литературных собратьев тем, что не просто соблазняет женщин, дерзкий и ветреный, а проводит эксперимент. И оттого не повеса он, но мыслитель, пытающийся эмпирическим путем решить проблему, над какой вот уже столько веков бьются лучшие умы человечества. «Нет правды на земле. Но правды нет и выше».

А может, есть? Или нет? Есть или нет? — вот главный вопрос, а «быть или не быть?» — это уже частность, из него вытекающая. Частность, которая больше говорит о темпераменте индивидуума, нежели о миропорядке, в котором данному индивидууму уготовано пребывать.

Философы, как известно, могут обосновать все. Это они скомпрометировали прекрасное слово «софистика», которое поначалу было синонимом «виртуозности». Да что философы! Даже я, если потребуется, могу без особых усилий доказать (и доказал-таки Алахватову!), что Свечкин — в авангарде прогресса, а могу убедить, как в иные минуты, поддаваясь недоброму соблазну, убеждал самого себя, что нет никого опаснее свечкиных. Где же истина? Положа руку на сердце говорю: не знаю. Возможно, она и открылась бы мне, прочитай я «Подготовительную тетрадь», но ее нет, Свечкин предусмотрительно сжег ее, и потому век пребывать мне в искупительном неведении.

Все это я говорю к тому, что даже самые могучие словесные бастионы не так уж крепки. Действительность шутя сдувает их с лица земли, и — глянь! — лишь живописные развалины на месте крепости, в надежности которой кто мог усомниться еще час назад.

Мой Дон Жуан не верит логике. Опыт — вот единственный достойный ответчик на вопрос, который он задает небу. Поэтому он затевает грандиозный эксперимент, главный подопытный кролик которого он сам.

Да, он будет грешить, грешить неустанно и преднамеренно, но вовсе не из-за любви к греху, не из сладострастия и распущенности и даже не от пылкости чувств, которые самовозгораются у иных метящих в драматурги субъектов при одном только виде прелестных ножек, а жаждая получить ответ. Какой? Это зависит не от него. Если справедливость существует, то он должен быть наказан. Должен! И вот уже, подзуженный легендой, бесстрашный экспериментатор приглашает на ужин статую Командора. Натяжка? Ну почему же? Ведь произвел однажды пятнадцатилетний близорукий паренек Вася Слепцов сходный по сути своей опыт. В самый разгар праздничных песнопений распахнул вдруг царские врата и с зажмуренными глазами шагнул в алтарь. Церковь замерла, а у попа отвалилась челюсть. Все ждали: сейчас, сейчас грянет гром небесный, испепелив нечестивца. Ждал этого и сам подросток, ждал с ужасом и отвагой, но и надеждой тоже, ибо затем ведь и рисковал собой, чтобы не из третьих и не из вторых, а из первых рук взять правду. Если бог есть, то как не рассвирепеть ему, как не покарать за этакое святотатство? Пусть! Громадна цена, но мальчонке она не казалась чрезмерной, коли это плата за истину.

Выросши, он задаст читающей публике не один горький и страстный вопрос, но тот, первый, был, безусловно, самым дерзким. Отчего же мой Дон Жуан не может решиться на подобное? Может. Вот почему, похолодев, протягивает он руку каменному властелину.

Похолодев не от страха, что настал его последний миг, а от сладкой надежды, что в этот последний миг ему наконец откроется правда. Откроется, и, прежде чем навсегда исчезнуть, он успеет разглядеть ее и упиться. Восхитительное мгновение! Вместо хаоса и произвола перед прозревшими вдруг очами выстраивается в ослепительном свете безупречный порядок.

Жуана, однако, ждет разочарование. Земля не разверзается под ногами, а страшный гость вместо того, чтобы, с грохотом возвещая торжество правды, умертвить обидчика ледяным рукопожатием, жалуется на радикулит и просит чаю.

Надо ли говорить, что между автором и характером, который он пытался создать, нет в данном случае ни малейшего сходства? Один ставит опыт, самоотверженно подчиняя этому всю свою жизнь, другой живет по принципу, куда кривая вывезет. Завоевывая сердца женщин, мой герой способен сделать что угодно, кроме одного: положить сардельки на крышу газетного киоска. Тем паче в такую жару, как тонко заметила моя, тогда еще будущая, теща. Словом, из меня никудышный экспериментатор. Куда больше подходит эта роль Свечкину. У него, по крайней мере, система. А кроме того, жена, которую зовут Эльвира.

Можно представить себе, как внутренне подобрался я, услышав это имя. Эльвира! Ведь у моего Дон Жуана не было жены, быть может, потому, что я понятия не имею, какова должна быть подруга жизни истинного подвижника. Эльвира, однако, для этой роли не подходила — вопреки своему классическому имени. Но ведь есть еще дона Анна! И так и сяк примеривал ее я…

Чувствую, что умничаю и витийствую, а все затем, чтобы не сказать прямо: я самовольно присвоил себе функции Свечкина — стал ревновать его жену. К кому? Это вопрос. Во всяком случае, не к красавцу гусару, нет. Сперва к некоему воображаемому мужчине, от которого она возвращалась в неурочное время, трепеща ноздрями от радостного голода, затем — к более чем реальному Иннокентию Мальгинову.

Я называю его более чем реальным за ту медлительную чувственность, за тот смак и удовольствие, с которыми он — и это для меня очевидно — воспринимает мир. Неторопливо осматривается он сквозь очки в роговой оправе, раздобыть которую в состоянии разве что Свечкин, и берет, что ему требуется, но не как Свечкин, которого я никогда не видел в праздности и неге (впрочем, и в поту тоже: он все делал как бы вполсилы), а с толком и вкусом, полновесно радуясь всему, что дарует жизнь, будь то пейзажик Марке, которым, к моему удивлению, восхищался Гирькин, или осенняя камбала, белая как снег, усыпанная петрушкой и обложенная звездочками редиски. Но радуясь без скупердяйства и скрытости, а, напротив, стремясь в своем бесконечном доброжелательстве разделить эту радость с другими, что тоже доставляет ему род удовольствия.

У Мальгинова была репутация первоклассного фотомастера, и я давно знал его по газете, где он время от времени публиковал снимки — без особого, по-моему, энтузиазма, но близко мы познакомились во время нашего со Свечкиным краткого гостевания у него в Витте, о котором я сейчас расскажу.

В сибаритском уединении «мертвого сезона», который длится в Витте с ноября по май, Мальгинов выработал жизненную концепцию, суть которой сводится к слову «дробный». По мнению нашего хозяина, извечная ошибка философов, да и вообще всех мыслящих или причисляющих себя к этой категории людей (Мальгинов сделал легкую паузу; он был склонен к иронии) заключается в том, что все они пытаются осмыслить жизнь в целом. Именно к жизни в целом относится вопрос: «А зачем все это?» — который мы редко задаем применительно к каким-либо частным случаям. А если и задаем, то без риторического пафоса, а с твердым намерением услышать разъяснения, без которых не ударим дальше палец о палец. На классическое же «зачем?», адресованное к жизни в целом, никому до сих пор не удалось получить вразумительного ответа. Тем не менее люди живут, то есть делают то, смысла чего не понимают. «И никогда не поймут», — с печальной улыбкой прибавил наш хозяин, а дальше последовало забавное сравнение этой самой пресловутой «жизни в целом» с… арбузом. Ага, арбузом. Сколько ни крути и ни обнюхивай его, ни измеряй, ни строй по поводу его самых головокружительных гипотез, вы не поймете предназначения этого полосатого чуда до тех лор, покуда ножичком не расчлените его на аккуратные дольки и одну из них не поднесете к губам. Вот тут вам и откроется «высший смысл». Тут вам и явится искомый ответ, и вы обнаружите, что вопрос, который столько терзал вас, по существу, праздный. Не столько в самой методике допущена ошибка, сколько в том, что вы во что бы то ни стало хотели эту методику отыскать. Смешно! Вместо того чтобы вкушать сахаристую и прохладную мякоть (я вспомнил раскаленный солнцем арбуз старика Свечкина), вы до хрипоты спорите о предназначении вертикальных линий на арбузе.

Иными словами, жизнь надо не осмысливать, а осязать, причем делать это, естественно, по частям, дольками, и чем мельче, тем лучше.

В качестве доказательства Мальгинов привел Пруста. Обаяние его творчества фотограф видел в том, что француз артистически расщепляет «жизнь в целом», которую, как и целый арбуз, ни за что не проглотишь, на аппетитные кусочки, какие кто из нас не подегустирует с удовольствием?

В отличие от меня Пруста Мальгинов читал в подлиннике. А Аксакова? Читал ли он в подлиннике Сергея Тимофеевича Аксакова, еще в середине прошлого века открывшего метод, который спустя семьдесят лет словоохотливый француз открыл снова? Я прямо задал этот вопрос Мальгинову, но он лишь улыбнулся экстравагантности такого сопоставления и ничего не ответил. Закончив в свое время иняз, он владел несколькими языками, но это не мешало ему работать пляжным фотографом.

Прежде о языках и инязе я не знал, да и сейчас он упомянул об этом лишь к слову и мимоходом. В тот день я уже видел его в редакции, а вечером застал у Свечкина. Он привез на своих вишневых «Жигулях» фотографии моделей, которые осваивала фабрика к весенне-летнему сезону. Я не большой специалист в этой области, но снимки, по-моему, были превосходны. Как ни крути, а администратор Свечкин все-таки выдающийся.

Я возвращался из библиотеки, где моя красавица наделила меня томиком Камю, которого мне хотелось перечитать в третий раз, ибо я помнил, каким ошеломляюще новым было для меня чтение второе по сравнению с первым. Вверх тормашками перевернуло оно мое тогдашнее представление о «Падении» — весьма традиционное, внушенное, впрочем, самим автором. Что и говорить, велик соблазн отождествлять автора и героя, от имени которого ведется повествование. Отождествлять не событийно — боже упаси! — но в этическом плане или, на худой конец, интеллектуальном. А отсюда два шага до того, чтобы за чистую монету принимать каждое сказанное автором слово, забывая, что говорит-то не автор, говорит герой, а автор стоит себе в сторонке и хитро посмеивается.

Вот как кончается у меня тот детский рассказик о Толстом. «Толстой велик, — вспомнил он прочитанные вчера слова и засмеялся хрипло, отрывисто, по-стариковски. Ему почудилось, что он всех провел за нос — все человечество». В этой, в общем-то эффектной концовке мне и сейчас видится некоторое прозрение, художественная слабость которого в том, что приложимо оно если не ко всем, то ко многим крупным талантам. К тому же Гирькину, например, который, оказывается, гостил у Мальгинова незадолго до своей трагической гибели, что, собственно, и было решающим обстоятельством, побудившим меня принять приглашение Мальгинова провести у него вместе с четой Свечкиных ближайший выходной. Решающим? Неужто даже сейчас, когда мне совершенно ясно, что Эльвира не может быть не только Эльвирой, но и доной Анной, я все еще вожу себя за нос?

Но я отвлекся. Писателю, утверждаю я, не следует особенно доверять, тем более такому, как Альбер Камю, умудрившемуся назвать повесть о нравственном возрождении личности «Падением». Конечно, падение тоже имело место, иначе о каком возрождении может идти речь, но оно осталось за кадром, оно кончилось, достигнув своей низшей и, следовательно, самой упоительной точки в тот самый момент, с которого Жан-Батист Кламанс, а вместе с ним и лукавый Камю начинают повествование.

Блистательный юрист, баловень судьбы, женщин и друзей, душа общества — вот внешние координаты этой низшей точки. Мы не знаем, как и откуда свалился он сюда, перед нами мелькнул в ретроспективе лишь один кадр этого падения: когда Жан-Батист, избранный в концлагере «папой», тайком выпивает воду умирающего от жажды и лишений заключенного. Это все. Ну еще, может, слепцы, которых он заботливо переводил через дорогу, — слишком уж очевидна коммерческая подоплека этой гуманности.

Два кадра. Мелькнули — и нет, но посмотрите, как дотошлива становится камера, как задерживается и без конца возвращается к эпизоду на мосту Руаяль. С него, по сути, начинается исповедь Жана-Батиста, вскользь обронившего, что он никогда не ходит по мостам ночью. «Представьте такую ситуацию: на ваших глазах в воду бросается человек. Одно из двух: или вы броситесь в воду, чтобы его выудить… или удалитесь». Мостом же и кончается — уже не столько исповедь, сколько проповедь «кающегося судьи»: «Милая девушка! Прыгни в воду еще раз, чтобы дать мне еще один шанс спасти нас обоих».

Не верьте ему! Жан-Батист  у ж е  спасен, ибо в ту ночь на мосту Руаяль, когда процветающий адвокат торопливо удалился, заслышав крик о помощи, началось не падение, а восхождение Кламанса. На мосту Руаяль не было свидетелей, кроме одного: самого Жана-Батиста, а это уже более чем достаточно. В самом деле! Что стоит преклонение всего мира, если ты лишен уважения человека, мнением которого дорожишь больше всего!

С чего же начинается восхождение? А с того, что корректный и благовоспитанный адвокат превращается вдруг в отъявленного циника. Опять ошибка! Опять обманул вас увертливый Камю. Жан-Батист не превращается в циника, он просто пытается скинуть с себя благопристойную, но лживую оболочку и этой своей обнаженностью умалить грех долгого лицемерия. Дудки! Слишком незначительна боль и слишком мала цена, пусть даже, как в прожорливую пасть, брошены на растерзание репутация, успех, деньги. Он говорит, что предается пьянству и разврату, но это уже слова. Человека, обрекшего себя на страшную и нескончаемую муку, умеющего извлекать особого рода наслаждения из этой муки, вряд ли прельстят убогие телесные радости. Да и не за тем прибыл он в этот богом забытый край — в Париже, где он блистал, он мог получить все это в любом количестве и куда дешевле. Не за тем распинает себя что ни день, подобно бродяге из Назарета, пошедшему на крест, дабы искупить собственной кровью смерть младенцев, в которой ни вот столечко не повинен. Такова, во всяком случае, версия Жана-Батиста, и она не случайно зародилась в его воспаленном мозгу.

Это уже не грешник, это пророк. И неважно, что сам г-н Кламанс с сарказмом именует себя «лжепророком, вопиющим в пустыне и не желающим покинуть ее», а то важно, что, несмотря ни на что, он все-таки покинуть ее не желает.

Не знаю, принял бы мое толкование Иннокентий Мальгинов, — мы не говорили с ним на эту тему. Взглянув на томик, он лишь осведомился, есть ли здесь «Миф о Сизифе», и посетовал, что нет. Вот тут-то я и узнал, что пляжный виттинский фотограф в подлиннике читает французских авторов.

Но, повторяю, не жажда интеллектуального общения побудила меня принять приглашение Мальгинова и даже не соблазн окунуться в уже поостывшее, но все еще теплое для меня море, а желание хоть что-то узнать об Анатолии Гирькине. Увидеть фотографии Гирькина, о которых вскользь упомянул Мальгинов, посмотреть комнату, где он жил, и, главное, услышать, что и как говорил он, писал ли в Витте стихи, что думал о том или ином поэте. Мальгинов дал понять, что до сих пор поддерживает приятельские отношения с близким другом Гирькина, столичным художником Башиловым, и потому ему известно о гибели тридцатисемилетнего поэта больше, чем всем нам. Мог ли я удержаться? Я считаю Анатолия Гирькина одним из самых талантливых поэтов нашего времени, и — слава богу! — не я один так считаю.

В Витте, куда нас на своих вишневых «Жигулях» любезно доставил в субботу вечером Иннокентий Мальгинов, меня ждало полное разочарование. Снимки, на которых в той или иной позе, чаще в окружении подозрительных типов, был запечатлен Гирькин, показались мне невыразительными. Возможно, и ракурс, и светотени, и прочие атрибуты техники были на высоте, но я дилетант в искусстве фотографии, и потому меня подобные штуки не трогают. Иного искал я — отражения той напряженной духовности, которой отмечена поэзия Анатолия Гирькина, с виду совсем незамысловатая. И я не находил ее, как не находил даже косвенных ее свидетельств в рассказах Мальгинова о своем знаменитом госте.

Странные то были рассказики. О том, например, как входил Гирькин в море — поеживаясь и хихикая, по-бабьи охлопывая ладошками белое тело, хотя три или четыре года прослужил матросом, и море для него не могло не быть родной стихией. Как водил дружбу с каким-то юродивым, живущим у них во дворе, и о его (Гирькина) привязанности к сахарной вате. О страсти отправлять в родные ему северные широты посылки с южными фруктами и о его равнодушии к женщинам, которое, по-видимому, было реакцией на их более чем прохладное отношение к нему. Они попросту не замечали его — маленького и щупленького, с лицом клерка. Однажды его познакомили с некой пышнотелой дамой в розовом платье, но Гирькин понес какую-то ахинею насчет рыб, которые видят хвостом, и при этом опасливо держался едва ли не в квартале от нее… Мне стало скучно. Это был не Гирькин. Так, усредненный, странненький человек, ловящий на пляже божьих коровок и обожающий мороженое — иных забот у него не было. Я посмотрел на Мальгинова. Что иное надеялся я услышать от него? Надо быть по крайней мере Платоном, чтобы воссоздать образ Сократа.

И о смерти Гирькина он не знал ничего такого, чего не знали бы все: погиб под колесами поезда. Все остальное было домыслом. Я огляделся. Темная, под старину, а может, и впрямь старинная мебель, картины на стенах, стеллажи с книгами, добрая половина которых не на русском языке. Этому я позавидовал — и книгам, и мальгиновскому знанию языков. Нет, это была не плюшевая квартирка этажного администратора и даже не «дворянское собрание» Свечкиных. Все тут свидетельствовало и о вкусе, и об интеллектуальных запросах хозяина, но я не мог отделаться от ощущения ужасающей бездуховности этого дома. Что привело сюда Гирькина? Альянс «Мальгинов — Свечкин» не вызывал у меня недоумения, хотя на первый взгляд ничего общего не было между ними. Один так и блистал эрудицией, которая не показалась мне поддельной: он действительно много читал, он знал античность и французских моралистов, причем выказывал свое знание без малейшего самодовольства; другой обладал расторопным умом и по-крестьянски универсальной приспособляемостью, но был сер, как мышь. Учеба давалась ему туго. Я подозреваю, что он не осилил до конца даже «Хоря и Калиныча» — дюжину страниц, которая, бесспорно, является одной из самых ослепительных вершин русской прозы.

Абсолютно разными людьми были они, но это не мешало им… Нет, не дружить — мне кажется, люди типа Свечкина и Мальгинова не способны на истинную дружбу, — но сотрудничать. Вот-вот, сотрудничать. Мальгинов устроил путевку для племянницы ленинградского модельера, за что светило международного класса снизошло до заштатной светопольской фабрики. Фабрика же, в свою очередь, подкинула свою дефицитную продукцию торгующим организациям Витты, чье благорасположение, надо полагать, небезразлично для виттинского гражданина Мальгинова. Круг замкнулся. И усмотреть в этом круге, в этой консолидации влиятельных людей какую-то вопиющую несправедливость не смог бы, пожалуй, даже Алахватов. Судите сами. Ну что плохого в том, что поехала лечиться больная девочка? Или что серьезный художник помог наладить выпуск модной одежды? Или что эта модная одежда продавалась в Витте? Детские здравницы для того и созданы, чтобы лечить детей. Модельеры затем и существуют, чтобы создавать элегантные плащи, которые должны же где-то реализовываться.

Видите, как честно подавляю я свою атавистическую неприязнь к производственным отношениям (да простится мне в моей «Подготовительной тетради» этот оборот!), которые следует признать на сегодняшний день объективной реальностью. Разомкнись хоть одно из звеньев, и в прах рассыплется вся цепочка. Не подлечилась бы девочка, хуже были б плащи, не выполнила бы план торговая сеть… В проигрыше все.

Я знаю, чего бы хотелось мне. Идеала. Чтобы все больные дети могли поехать на курорт. Чтоб вдосталь было наимоднейших плащей. Чтоб не существовало отношений, которые развращают человека… Но это уже говорит не подпольный — для самого себя — летописец Карманов, а Карманов-публицист, который при этом явно противоречит самому себе, собственному нашумевшему очерку «Великий Свечкин».

Я жалею, что там не было этих рассуждений. И не то что я умышленно опустил их — нет, я просто не позволил им зародиться в своей голове, интуитивно чувствуя, что от них потускнеет образ моего героя. Назову вещи своими именами: я пожертвовал ради внешнего блеска акцентами, отсутствие которых сделало правду полуправдой. Слепцов ни за что не позволил бы себе этого…

В данном случае мне простилась моя пагубная страсть к броской форме в ущерб точности — страсть, которая сама по себе есть свидетельство посредственности. Ни у Гирькина, ни у Иванцова-Ванько вы не найдете ее следов, мои же сочинения изобилуют ими. Даже эти записки «для самого себя», начиная от пресловутой груши в руке Василь Васильича, который, если быть точным, ел, помимо груш, персики и виноград, яблоки и апельсины. Я думаю, природа этих искажений кроется в постоянном и непроизвольном усилии, которое я делаю, чтобы преодолеть посредственность и банальность моего видения мира… Все-то понимаю, но… Вот перевод одного латинского стиха, который я выудил у Стендаля: «Вижу, в чем заключается добродетель, и люблю ее, но поступаю дурно». Некоторым утешением мне служит тот факт, что Стендаль, по-видимому, сам страдал этим пороком, иначе бы он удержал перо, которое, не дрогнув, прокомментировало приведенный стих не более не менее, как «историю нашей жизни».

Так вот в случае с «положительным очерком» мне простилась моя склонность к некоторым, мягко говоря, передержкам, в истории же с фельетоном, который явился следствием визита в редакцию отца Свечкина, — нет, и, наверное, это справедливо.

Объективно говоря, из нас троих — Свечкин, Мальгинов с его философией расчлененного арбуза и я, который на пару с Дон Жуаном пытаемся заглотать этот самый арбуз целиком, — из нас троих самым полезным и самым общественно необходимым (а что?) был, безусловно, помалкивающий Свечкин. Эльвира же отдавала явное, бесстыдно явное, сказал бы я, предпочтение нашему хозяину. Он был в бархатной куртке и потертых штанах, но эта изысканная небрежность выгодно отличала его от с иголочки одетого Свечкина. О себе я не говорю. У меня в моих коротких портках и рубашке с отлетевшими пуговицами был еще тот видец, но прекрасно воспитанный хозяин этой приморской квартиры с расписным унитазом был выше подобных условностей. Напротив, он обращался преимущественно ко мне, причем его тонкие замечания, носящие главным образом литературный характер, были в меру приправлены иронией. Я отделывался односложными репликами, а раз или два с какой-то даже гордостью заявил, что понятия не имею о писателе, про которого он изволит вести речь. Мальгинов был, бесспорно, эрудированней меня, особенно в живописи, своим весьма поверхностным знанием которой я целиком обязан Володе Емельяненко. Зато самоуверенность, с какой я признавался в своем невежестве, была сродни апломбу моей тещи, которая, увидев в отрывном календаре портрет Блока, возмущалась: «Блок? А что это такое?»

Но Мальгинов и здесь был на высоте. На превозносимого им Монтеня ссылался он, который предостерегал от слишком обильного чтения.

Тут я не выдержал. Монтень? А знаете ли вы, что такое Монтень с его философией умеренности и созерцательного спокойствия? Да это апологет духовного филистерства — ни больше ни меньше. Знамя мещан всего мира — недаром же он нынче так популярен. Что такое мещанство? Пожалуйста! И я с удовольствием цитировал престижного Германа Гессе, который, как и следовало ожидать, тоже был кумиром Мальгинова и который еще полвека назад определил мещанство как «стремление к уравновешенной середине между бесчисленными крайностями и полюсами человеческого поведения».

Мы пожили достаточно для других — поживем же теперь для себя. Жена, дети? Пока что они живы-здоровы, но надо заранее научиться обходиться без них, чтобы, не дай бог, не испытать неудобств, если с ними случится что… Монтень — это все он. Знаете, что возмущает его? Что женщина привязывается к слабому и больному ребенку больше, нежели к здоровому чаду. Он, конечно, готов уделить дочери часть своего состояния, но лишь при условии все немедленно забрать назад, если она в чем-либо ослушается его. Это вам не Лир. В мире, конечно, не было б великих трагедий, живи он по рецептам господина Монтеня, но и великих прозрений тоже. Ибо одно связано с другим неразрывно.

В своем восхвалении рацио этот бюргер от интеллектуализма договорился до того, будто инстинктивная доброта и добродетельность гроша ломаного не стоят, а если уж и снимать перед чем шапку, так перед преодоленными пороками. «Я не сомневаюсь, — так прямо и пишет он, — что этот второй путь лучше, чем обладать просто несложным и благодушным характером и питать от природы отвращение к пороку и распущенности». Чудовищно! Но, слава богу, у чинного французского любомудра были бесстрашные оппоненты. Во главе этого великого войска стоит, конечно же, Дон Кихот — антипод Монтеня. И хотя один — взаправдашний человек, а другой — лицо вымышленное, я считаю правомерным мое сравнение, ибо кто усомнится в реальности долговязого всадника?

Мальгинов улыбался, время от времени пригубливая коньяк. Эльвира не спускала с него глаз. На месте Свечкина я схватил бы ее за руку и уволок отсюда, а этот розовощекий хитрец слушал и мотал на ус, наверняка презирая в душе нас обоих.

— А ведь он презирает нас, — брякнул я и ткнул в него пальцем. — Великий администратор презирает болтунов. Не правда ли, Петя?

Мальгинов тоже повернулся к нему, а я не опускал уличающего перста, поэтому Свечкину нельзя было не ответить.

— Только попробуй промолчать! — пригрозил я.

Врасплох застал его я, но вы думаете, он растерялся? Ни капельки. Положив в рот виноградину, прожевал, проглотил (мы ждали) и только после этого заметил с приглушенным блеском в светлых глазах:

— Это хорошо, когда люди говорят.

— Но плохо, когда они при этом ни черта не делают, — подхватил я.

Свечкин улыбнулся.

— Наоборот.

Он произнес «наоборот», всего одно слово, но и его с лихвой достало, чтобы смешать и опрокинуть и превратить в ничто весь наш затейливый разговор.

Мальгинов приподнял руки и дважды бесшумно хлопнул ладошкой об ладошку.

— Браво, — сказал он. Его вполне устраивало, что пока один выращивает арбуз, не умея как следует им насладиться, другой со знанием дела смакует его.

Впрочем, при внимательном рассмотрении между Мальгиновым и Свечкиным было, пожалуй, нечто общее. В отличие от Володи Емельяненко оба они не спрятались в подполье, откуда с безопасностью самоотречения можно наблюдать за происходящим, а жили наверху, каждый, правда, по-своему, но не игнорируя, а с толком используя сложный, как говорится, рельеф местности.

С нами была еще жена Мальгинова — холеная и томная, вся в кольцах, перстнях, браслетах, серьгах и янтарных бусах. Мелькнула и исчезла навсегда костлявая девица в джинсах, метнув в нашу сторону злой взгляд и, по-моему, даже не поздоровавшись. Это была их дочь. Из всего святого семейства она единственная пришлась мне по душе, особенно ее злой взгляд. В нем ничего не было ни от материнского, коровьего (причем ухоженной и только что хорошо подоенной коровы, которой ничего больше не надо от жизни), ни от отцовского. Как бы мне поточнее охарактеризовать этот мальгиновский взгляд? Вот: это был взгляд плохого человека, который знает, что он плох. Чем упоенней внимала ему Эльвира, тем глубже убеждался я, что у этого полиглота-фотографа был в жизни свой мост Руаяль, только в отличие от героя Камю он не послужил ему опорным пятачком для трудного и долгого, бесконечного по сути своей восхождения. Наоборот…

У меня есть основания полагать, что моя персона тоже не произвела на радушного и неизменно вежливого хозяина особо благоприятного впечатления. Виктор Карманов, о котором он «много слышал и всегда мечтал познакомиться ближе» (я хамски промолчал), явно разочаровал его. Он был неуклюж, самонадеян, невежествен, курил вместо галантно предложенного «Кента» вонючий «Дукат» и ел с ножа. Мало того! Он оказался хвастуном, потому что ни с того ни с сего ляпнул вдруг, что в прошлом году его удостоили республиканской премии за лучший материал года. А Иннокентий Мальгинов, чей отделанный бронзой сервант ломился, надо полагать, от дипломов, медалей и гран-призов международных фотовыставок, не счел нужным даже упомянуть о сих знаках отличия.

В довершение всего гость выказал себя невоспитанным скотом, ибо даже не поблагодарил за гостеприимство. Повернулся и, пренебрежительно бросив общее: «Привет!», зашагал прочь — верзила в буклистом пиджачке.

Произошло это на уже по-осеннему пустынном Золотом пляже, куда честна́я компания отправилась на другой день после завтрака. Эльвира смеялась. В восторг приводила ее ловкость, с какой прославленный фотомастер бросал в синее море серые камушки, и они, прежде чем кануть на дно, подпрыгивали два или три, а однажды даже четыре раза.

— Четыре! — ахнула Эльвира и, закусив губу, с обожанием посмотрела на своего интеллектуала, который проявлял на сей раз чудеса физической ловкости. На секунду у меня появилось искушение сграбастать его за замшевую куртку и запузырить следом за камушками — пусть бы подпрыгивал себе до самой Турции, а Эльвира считала б. Вместо этого я пробормотал что-то насчет неотложных дел, которые вдруг появились у меня, сказал: «Привет!» — и зашагал в обратную от Турции сторону. Поворачиваясь, я успел заметить, что все удивленно смотрят на меня, кроме жены Свечкина, которая с улыбочкой разглядывала в море затонувшие камушки.

9

Копии записочек, оставленные мне Свечкиным-старшим, некоторое время пролежали у меня в столе без движения. Не получив «добро» руководства, я, естественно, не мог заняться этим делом, Василь же Васильич «бархатничал», как обычно, в Кисловодске, а идти к Алахватову мне не хотелось. Зная нашего и. о., трудно было не предвидеть шквал «почему?», «как?» и «зачем?», который в подобных случаях не мог не обрушиться на вас вместе с потоками носящегося по кабинету воздуха.

Мужественно выдержал я этот натиск и даже не упомянул Свечкина-старшего, боясь, как бы Алахватову не взбрело на ум немедленно затребовать сюда старика.

Но сам-то я никак не мог обойтись без его помощи. Дело в том, что записочки, копиями которых я располагал, были уликой против директора совхоза Гитарцева, разбазаривающего совхозное добро, но ни в коем случае против тех, кто пользовался его щедростью. А в них-то и была вся соль, причем я считал так с самого начала, и тем не менее Алахватов продолжал вдалбливать мне, что надо акцентировать внимание не на директоре совхоза, а на тех, кого он одаряет. «Вот тогда будет глубина!» — кричал он сквозь жужжание вентиляторов.

Я молчал. Мне нечего было отстаивать, позиции наши, как ни странно, совпадали, но наш заместитель редактора не мог и шагу ступить, чтобы не поспорить. Если же ему не возражали, он сам выдвигал заведомо вздорное положение и тут же с яростью опровергал его. Так было и теперь.

— Вот вы говорите, — уличал он меня, — что главное тут директор.

— Я не говорю этого.

— Ну как же не говорите! Главное — директор, он сам навязывает им. Разве не ваши слова?

Не мои. Как на духу — не мои. Но я только вздохнул, а сам прикидывал уже: с чего начать? Со Свечкина-старшего — другого пути я не видел.

Заведующий складом встретил меня в своей крохотной конторке так настороженно и хмуро, что на миг я даже усомнился: узнал ли он меня? Но я понимаю, что не узнать меня мудрено, поэтому, сдержав импульсивный порыв представиться, сразу же заговорил о деле.

По директорским шпаргалкам невозможно было установить, кому предназначались дармовые и оттого, видимо, особенно сладостные плоды Алафьевской долины. Даже «подателю сего» и то обычно отсутствовало. Чаще всего это были безличные повеления: отпустить. Но кому, кому? В прошлую встречу Иван Петрович назвал кое-кого, но кто подтвердит, что именно к их столу явились белая черешня и розовые персики? Директор Гитарцев? Иван Петрович подумал и отрицательно качнул головой: ни за что. Хорошо, а собственноручные записочки? Тут уж не отопрешься. Но, во-первых, зачем преждевременно обнаруживать главный козырь, а во-вторых, мне хотелось по возможности оградить больного старика от начальственного гнева.

Тот, однако, оказался не из робкого десятка.

— Я все скажу. — И подозрительно поглядел на меня из-под седых бровей. — Или напишу, как хотите. Я предупреждал Гитарцева.

Будь Иван Петрович не так суров, я бы горячо пожал ему руку. Не каждый согласится вот так, с открытым забралом, идти против начальства. Монтени…

Помочь нам могли совхозные шоферы, с которыми Гитарцев отправлял продукты в Светополь, но таковых, увы, было немного. По большей части «представитель» прикатывал на собственной машине, однако «персональщики», заметил я, отличаются не только обходительностью, не только кругозором, который они расширяют, почитывая книжку в ожидании хозяина, не только надменностью, но и страхом потерять место. И это при таком дефиците шоферских кадров! Раз я даже к Рудику привязался: не надоело ли ему возить Василь Васильича, а в отдельных случаях и меня? Почему, допытывался я, тебе не перейти на двадцатипятитонный самосвал?

— А почему ты не переходишь? — спокойно, вопросом на вопрос, ответил Рудик.

— Куда?

— На радио. Или в издательство. Тебя же звали в издательство.

Мудрая отповедь! Я понял это, когда, завершая эпопею с чеботарским фельетоном, начало которой положил визит в редакцию Свечкина-старшего, гуманный Василь Васильич проинформировал меня, что уже побеспокоился о моем трудоустройстве. Именно на радио… В газете мне тоже не возбраняется сотрудничать, правда, пока под псевдонимом.

— Мягкий знак Сергеев, — нашелся я, и уже одно то, что я не придумал ничего лучшего, как повторить собственную остроту — первый и самый верный симптом интеллектуальной прострации, — говорило о моем состоянии.

Кроме Ивана Петровича, два человека готовы были подтвердить, что отборные дары Алафьевской долины совершали нелегальное путешествие по маршруту: склад — квартира председателя облплана Лапшина. Это была самая крупная фигура из всех названных Свечкиным. Дважды в нынешнем году ездил к нему на своем молоковозе водитель Ткачук, рябой и длиннолицый, с лошадиными зубами, которые он недовольно щерил, слушая меня.

— Противно! Холуем себя чувствуешь. Извольте, велено передать… Я сказал завгару: баста, Егорыч, больше не повезу.

(У Егорыча оказалась короткая память: он этого разговора не помнил. И вообще, сказал он, откуда ему знать, что там посылает начальство с машинами в город. У него своих забот по горло: запчасти, смотровая яма, ужасный объезд на шестнадцатом километре — вторая рессора летит! — авторемзавод, который возвращает машины в еще худшем состоянии, нежели принимает их. Он говорил энергично и даже грубо, что, по-видимому, должно было означать его совершенную искренность, но — слишком энергично.)

Меня заинтересовало, каким образом можно транспортировать на молоковозе черешню и персики.

— Да вот, — кивнул Ткачук на продавленное моим телом сиденье. — Поставил и вези. А свалится, и черт с ним, думаю. Даже специально тормозил резко. Не свалился, зараза!

Все это хорошо, но не согласился бы он написать обо всем этом несколько слов? Ткачук опять ощерил желтые зубы.

— Я не очень пишу… С ошибками, — В ответ на что я горячо заверил его, что у нас полредакции пишет с ошибками — машинистки исправляют. И подчеркнул, что форма может быть произвольной. Это всегда успокаивает русского человека, у которого — с петровских, видать, времен — выработалось недоверчиво-настороженное отношение ко всякого рода казенным бумажкам.

Второй шофер, Федоров, вернее, бывший шофер, сейчас он работал слесарем, с ходу подтверждал все, о чем я ни спрашивал. Что спрашивал! — только собирался спросить, только рот разевал, как он: возил! Таскал! Абрикосы? Абрикосы! Дыни? Дыни! Виноград? Виноград! Кому? Всем. Лапшину? Лапшину. Карманову? Карманову.

— И Карманову? — уточнил я.

— И Карманову!

У него было обрюзглое лицо и маленькие, как у меня, глазки. Из шоферов его турнули за пьянство, но, как, отдуваясь, справедливо заметила однажды Алина Игнатьевна, ставя на место распоясавшегося в критическом раже верзилу, мы имеем дело не с классиками, а с живыми литераторами. Так и тут. У меня не было выбора.

— Что ты пьешь, Федоров? — спросил я. — Денатурат? Или лосьон для волос с перхотью?

Мой собеседник обидчиво оттопырил сизую губу.

— Чего это — денатурат?

— Не знаю — чего. Иначе б не врал. Карманов — это я.

— Вы?

— Я. Ты что, возил мне дыни?

Он посопел.

— Вам не возил.

— А чего ж напраслину несешь? Или не знаешь, что за такие штуки морду бьют?

Он опасливо покосился на меня и на всякий случай поджал губу. Я дал ему ручку и лист бумаги, усадил за стол в завгаровской каморке и предупредил, что если он соврет хоть слово, то я лично растолкую ему разницу между правдой и ложью.

Таким образом, в кармане у меня оказалось два уличающих Лапшина письменных свидетельства. В любой момент к ним могло присоединиться обстоятельное заявление Ивана Петровича.

Перед беседой с Лапшиным я добился приема у Гитарцева. Именно добился, ибо директор прославленного Чеботарского совхоза не особенно жаловал докучающую ему прессу. Между тем в хозяйстве действительно было на что посмотреть. И благодарить за это следовало не только природу. Когда двадцать два года назад Гитарцев принял совхоз, то лишь треть долины, ее восточная часть, благоухала райским садом, остальное же был ад, разве что выжигающий все живое жар шел не снизу, не из преисподней, а обрушивался с неба. Речушка, которую питали несколько ключей, пересыхала уже в июне, поэтому тридцатилетний зоотехник Гитарцев — одному господу богу известно, почему зоотехника поставили руководить хозяйством, специализирующимся на овощах и фруктах, — срочно переквалифицировался в мелиоратора. Да еще в какого! Сеть оросительных каналов, гидротехнические установки, водохранилище, система запруд и плотин — все это создавалось под его руководством и при его участии, а техники было с гулькин нос. Лопата — вот главное оружие, причем рассказывают, что лучше всех ею владел сам директор. Словом, журналистам было что воспеть, поэтому они слетались сюда со всех сторон, и я нисколько не обиделся, когда Гитарцев — оплывший жиром, с тройным подбородком и голым черепом человек, в котором бесследно растворился дерзкий тридцатилетний преобразователь природы с лопатой в руке, — сразу же предупредил меня, даже не поднявшись со своего кресла, что в нашем распоряжении всего пятнадцать минут.

Проговорили мы два с половиной часа, причем где-то на середине первого часа Гитарцев вдавил сзади себя кнопку и приказал возникшей в дверях секретарше никого не пускать к нему и ни с кем не соединять.

Что получил я за эти два с половиной часа? Пожарников, санитарных инспекторов, котлонадзор, в котором трудилась и моя коммунальная соседка, а также землеустроителей. Последние оказались неблагодарными типами: увезя полпуда дармового винограда, до сих пор не произвели обещанный ими контрольный обмер с учетом зоны отчуждения новой автомобильной трассы. Еще на растерзание мне был отдан артист областного театра Шапошников, читавший во Дворце культуры какую-то галиматью, но тем не менее награжденный пятком дынь. Вот все. Лапшин? Ну что вы, что вы! Легко подняв свое полутонное тело, Гитарцев проводил меня до порога, но, прежде чем открыть дверь, объявил, что сейчас как раз время обеда и я смертельно обижу тружеников долины, если не познакомлюсь с совхозным общепитом. Рассыпавшись в благодарностях, я сослался на язву двенадцатиперстной кишки и всех остальных тоже. Вот когда мне пошло на пользу общение с Яном Калиновским!

Расстались мы друзьями. Но это хоть понятно — мы провели за упоительной беседой два с половиной часа, а вот что меня так тепло приветил председатель облплана Лапшин, следует целиком отнести за счет его исключительного добросердечия.

В отличие от избалованного славой директора совхоза он поднялся из-за стола и, мягко ступая по ковру, направился мне навстречу через весь свой огромный кабинет. Он по-домашнему улыбался. Мы встретились точно посередине и с чувством, по-домашнему, пожали друг другу руки. На нем были отделанные мехом тапочки и пижама. Ласково взял он меня чуть повыше локтя и повел по ковру, но возле длинного стола для совещаний, торцом приставленного к другому столу, за которым работал хозяин, мы с взаимным сожалением расстались. Стол, так сказать, разъединил нас. Я пошел по одну его сторону, он — по другую, и шествовали мы так параллельным курсом довольно долго. Начало смеркаться, когда мы достигли наконец крайних стульев, на которых согласно субординации сидели, по-видимому, его замы. На один из этих стульев и опустился председатель… Что я говорю! Сперва он простер в мою сторону руку и с приглашающей улыбкой ждал, пока сядет гость.

После изысканной преамбулы я спросил Лапшина о его отношениях с Чеботарским совхозом, и он тут же с воодушевлением принялся рисовать перспективы развития совхоза и Алафьевской долины, а затем и Светопольской области в целом. Судьбу ее коренным образом изменит Большой Каратинский канал, сооружение которого начнется в будущем году… Поблагодарив, я попытался локализовать разговор на ящике с персиками, которые Ткачук двадцать седьмого августа привез на своем молоковозе Лапшину домой.

— Персики? — озабоченно переспросил председатель и согласился, что да, персики у нас отменные. Только в нынешнем сезоне около четырехсот тонн отправили рефрижераторами в центральные районы. Но известно ли мне, как плохо у нас с рефрижераторным транспортом?

Тогда я заикнулся было о помидорах и огурцах, самых ранних парниковых, которые доставлял Лапшину еще не разжалованный за пьянство шофер Федоров.

Помидоры!.. Председатель облплана страдальчески прикрыл глаза, под которыми темнели синяки — свидетельство труда неустанного и праведного. Но бог ты мой, не обвинял же я его в тунеядстве! Не обвинял! И в мыслях не было у меня ничего такого, а мне кто только не пытался втолковать, что Валентин Александрович Лапшин — блистательный знаток планового хозяйства, так же как директор Чеботарского совхоза — незаурядный организатор. Ну и чудесно! Дайте ему орден за Алафьевскую долину, накиньте Лапшину двадцатку к его окладу, коли он такой выдающийся стратег, а на помидоры денег не хватает, но вот фельетон, почитайте — разве я кого-нибудь обвиняю в профессиональной некомпетенции? Это было так очевидно, что понимал даже Алахватов.

Помидоры… Знаю ли я, что четверть их гибнет на корню и еще столько же течет и портится, потому что не хватает тары, не хватает транспорта, не хватает перерабатывающих мощностей…

— Это десятки, десятки тонн, — покачивая крупной головой, проговорил Лапшин. Ну как не потеряться среди этих астрономических цифр тем жалким килограммам, о которых с маниакальным упорством твердил бедолага-корреспондент!

Я заговорил о Гитарцеве. Вернее, заговорил не я, заговорил Лапшин, я же лишь осведомился, извинившись за вынужденную нескромность, существуют ли какие-либо личные отношения между уважаемым директором совхоза и не менее уважаемым председателем облплана. Тут-то и заговорил он. Не только о Гитарцеве, а вообще о руководителе нового типа, ярчайшим представителем которого является, например, Петр Иванович Свечкин, мне небезызвестный. Областные планирующие органы поддерживают его глубоко аргументированную самим профессором Рябовым идею создания на базе двух светопольских фабрик швейного объединения.

Это было правдой. Не прошло и двух дней, как Свечкин, который в отличие от нас с Мальгиновым предпочитал делать дело, а не говорить о нем, непритязательно упомянул в паузе между стиркой носовых платков и приготовлением творожного суфле, что в лице Валентина Александровича Лапшина фабрика — а точнее, будущее объединение — имеет одного из самых авторитетных союзников. Это означало, что Валентин Александрович Лапшин — человек прогрессивный. Сам Петр Иванович Свечкин тоже был прогрессивным человеком, но при всей моей растущей не по дням, а по часам неприязни к нему я не мог не признать, что даже лоскутка для кукол дочери он ни разу не притащил с фабрики.

Ни слова не ответил я Свечкину на его конфиденциальное сообщение об авторитетном союзнике. Дожарил яичницу и ушел, неся перед собой салютующую сковородку, дописывать фельетон.

Василь Васильич как раз вернулся из Кисловодска с возросшим, разумеется, давлением, увеличившимся сахаром в крови и расхулиганившимся гастритом — редактор умел отдыхать! — так что ему в самый раз было полежать с месячишко, но Алахватов сразу же укатил в отпуск, куда-то под Сыктывкар, где уже вовсю бушевали метели (зато в редакции наступил бархатный сезон тишины и покоя).

К моему изумлению, Василь Васильич не подписал фельетон. Я взял рукопись и явился к нему за разъяснением. Едва приметным движением глаз редактор пригласил садиться, а сам замер — сфинкс, молчаливо задающий загадки. Ах, как нелегко было отгадывать их! Но я старался. Я пытал его, в чем дело? Неправильно расставлены акценты? Перемудрствовал? Неубедительна фактура? В таком случае, карман у меня набит документами: копии записок, показания шоферов, справка из столовой, что в тот или иной день в меню не было ни персиков, ни даже персикового компота, а списано на общепит.

Василь Васильич молчал. Я ждал. Только бы он не сказал «нет», потому что, когда он говорил «нет», то уже ничто не могло изменить его решения.

«Нет» Василь Васильич не сказал. Вместо этого он осведомился, когда будет готов материал о формализме в соревновании. Это было хуже, чем «нет». Иван Петрович Свечкин явился перед моим внутренним взором. Он стоял бочком и подозрительно смотрел на меня, а у меня было премерзкое ощущение, что я предал его.

10

Влюбиться! Да-да, влюбиться должен мой Дон Жуан, причем отчаянно и безнадежно, и пропади пропадом все эксперименты! В полуоблетевшей ветке акации (севильской, разумеется) пусть видятся ему очертания ее носа. Профиль примятой подушки напоминает о гибкости ее стана, когда она, опершись о стенку, стягивает носком сапога другой сапог. Ветер треплет белье на веревке (тоже севильской), и в какое-то мгновение меж белых простыней мелькает линия ее тонких губ и вскинутого подбородка. А на облака лучше вообще не смотреть — такое рисуют они, искажая и вытягивая! Наваждение какое-то… И самое главное, что вопрос, который еще недавно казался, ему краеугольным камнем мироздания, вдруг очевидно обнаружил всю свою бессмысленность. Завиток табачного дыма, напомнивший в какой-то миг округлость ее живого уха, что проглядывает сквозь безукоризненно уложенные, обесцвеченные злым реактивом мертвые волосы, — завиток этот занимал его воображение куда сильнее, нежели любое «быть или не быть» со всеми его бесконечными вариантами.

Конечно, лучшую книгу о любви написал аббат Прево. Иванцов-Ванько находит ее скучной и походя бросает о ней фразу, которая, чем больше я размышляю о ней, тем кажется мне глубже. «Так ведь кавалер де Грие любил ее», — сказал, как отмахнулся, Иванцов-Ванько, и если попробовать передать на бумаге интонацию его слов, то следует добавить: «Чего же еще?»

Мне вспомнился этот давний разговор в заведении Аристарха Ивановича, где мы ели шашлык по-карски и пили: я — лимонад, Иванцов-Ванько — коньяк. Это мы обмывали с ним только что вышедший рассказ о доценте, который вытурил на улицу товарища детства, имевшего привычку прожигать дыры в шторах.

Прежде Аристарх Иванович заведовал «Ветерком». Общепитовская точка эта славилась тем, что, когда бы вы ни заглянули сюда, вам нальют кружку пива. Какие типы попадались тут! Я встречал здесь бывшего физика, который пил, потому что он бывший, и будущего адвоката, который пил, потому что, бросив институт двадцать лет назад, навсегда остался будущим. Я давно его не видел — наверное, загнулся от цирроза печени. Жаль. У него был живой ум и доброе сердце, хотя за последнее я не ручаюсь, ибо порой мы склонны принимать за доброту всего лишь безволие. Я говорю «жаль», и я имею на это право, потому что я ведь тоже принадлежу к этой армии «будущих», которым не суждено стать «настоящими». Давно пора создать союз неудачников, этакую лигу с международным статусом, какой имеет, например, Всемирная ассоциация слепых. И пусть будут у нас свои клубы, и свои журналы и даже небольшой НИИ, который изыскивал бы все новые и новые доказательства необходимости жить — и жить достойно, даже если тебе крупно не пофартило. А? Это ли вам не тема диссертации? Я берусь ее с триумфом защитить в этом НИИ горемык, став, наконец, к величайшему удовольствию моей тещи, кандидатом не знаю уж каких наук.

Завсегдатаем заведения был маленький человечек, который иногда являлся сюда почему-то в синем халате. Лет ему было за шестьдесят. Раздувая ноздри, гневно обличал он неблагодарных дочерей — король Лир, ни больше ни меньше.

Это не мое сравнение. Оно принадлежит тогдашнему хозяину «Ветерка» Аристарху Ивановичу. Засунув руки в карманы белоснежного халата, медленно перекатываясь с пяток на носки, худой и в меру ироничный, проницательным взглядом обводил он свое не слишком аристократичное заведение. От него-то я и услышал слово «Лир», процеженное сквозь зубы в сторону разбушевавшегося старика.

Так-то вот! Главнокомандующий пива и бутербродов с обезглавленными кильками почитывал Шекспира, и не его одного. Это нетрудно было понять по некоторым замечаниям, которые Аристарх Иванович отпускал в моем присутствии тоном конфиденциальным — он явно благоволил ко мне. За что? Но с равным успехом я могу задать тот же вопрос себе, ибо всегда испытывал к этому торговцу с изможденным лицом необъяснимую симпатию. Встав на рельсы трезвости, строжайшая параллельность которых может свести с ума, я надолго потерял Аристарха Ивановича из виду и был несказанно рад, когда обнаружил его в шашлычной «Шампур», о которой уже ходили по городу легенды.

Я подошел и поздравил его с повышением. Заложив руки за спину, он скощенными умными глазами некоторое время глядел на меня снизу, и только кончик белого языка, точно проворная змейка, на секунду высунулся из тонких губ.

— Вы не узнаете меня? — Уж не обидеться ли собрался я на его короткую память?

Он медленно перекатился с пяток на носки. На нем был темно-синий, в полосочку, костюм, явно великоватый ему.

— Почему же? Я всех узнаю.

— Или, может, — сообразил я, досадуя на вечную свою торопливость, — это не следует расценивать как повышение?

Аристарх Иванович тонко улыбнулся.

— Повышение… — повторил он тоном, в котором не знаю уж чего было больше — лукавой многозначительности или мудрой печали повидавшего свет человека. — Смотря что принимать за точку отсчета.

Видите? Он был, конечно, позером, но тайная боль, которую он носил в себе, казалась мне неподдельной. Я вдруг понял, почему он так тощ. Дело не в язве, о которой он, не помню уж к чему (наверное, я порывался угостить его), упомянул еще в достославные времена «Ветерка». Не в язве, нет. Просто он поедом ел себя — Аристарх Иванович (фамилии его я не знаю), заведующий процветающей шашлычной «Шампур», гордости светопольского общепита. От него исходили флюиды духовности — они-то, незримые, и заряжали прокуренный, с низкими потолками зал «Шампура» тем озоном непокоя и нервозности, который придавал этому шалману такое очарование. А посетители сваливали все на шашлыки по-карски. Их, по крайней мере, можно было потрогать и даже пожевать. От них веяло дымком.

Мне не дано проникнуть в тайну этого человека. Поэтому я стал науськивать на него Иванцова-Ванько. Это был его типаж. Бывший инспектор вневедомственной охраны, рюмку за рюмкой опрокидывающий в себя коньяк, мог в свои светлые минуты божественно прозреть в скромном заведующем «Шампура» героя трагического. Пусть он влюбится, импровизировал я, а Иванцов-Ванько, как и положено профессионалу, слушал распоясавшегося дилетанта с миной почтительной благодарности. Но удержать ее становилось все труднее: коньячные волны раскачивали лодку. Он заказал еще сто граммов.

— Надерешься, — сказал я. В последнее время бывший инспектор стал проявлять себя и с этой стороны.

Сосредоточенно свел он брови, демонстрируя тем самым свою сугубую трезвость. И даже длинно посмотрел на ничего не подозревающего Аристарха Ивановича, как бы примеряя его в будущие герои.

— Такой не влюбится, — проговорил он, и я вдруг понял, что он трезв, как я, и даже трезвее. Его длинное и губастое темное лицо слегка кривилось. Вот странно: я не помню, чтобы видел его безудержно радостным или очень уж печальным; все чувства на нем выражались осторожно и с долей меланхолии. Даже в самые счастливые минуты своей жизни (первая публикация, первая книжка, рождение дочери) он не до конца верил в свою звезду и все ждал, что вот-вот на нее набегут тучки. В конце концов ветер нагонял их, и ему, подозреваю я, сразу же становилось легче.

Таковы и герои его. Тихой сапой, незаметные и трусоватые, отвоевывают место под солнцем, творят гадости, а после каются.

Знаете, чем покупает он свой успех? Или, лучше сказать, чем оплачивает его? А тем, что публично заголяет зад.

Руссо, между прочим, делал то же самое. Но в отличие от Иванцова-Ванько не столько страсть к истине руководила Руссо, когда он кричал на весь мир о своих извращенных склонностях, до которых никому нет дела, сколько тщеславие и гордыня. «Какой умный, какой искренний, какой добрый и честный человек!» — восхищаемся мы, ибо при всей своей откровенности Руссо не сказал о себе ничего такого, что поколебало бы наше уважение к нему. Не признался, например, в искушении предать человека — пусть малознакомого, пусть сторожа, старого хрыча, страдающего геморроем. А вот Иванцов-Ванько сделал это. И неважно, что спрятался он при этом под маской персонажа. Лично для меня его бесстрашие проявляется в тоне, где напрасно искали бы вы дежурное осуждение или невольную брезгливость. Тут есть понимание. Тут есть сострадание. И — тоска. Тоска по человеку, который загублен в лице делающего ночной обход инспектора вневедомственной охраны.

Хотите знать, о, чем мечтает написать Иванцов-Ванько? От чьего имени высказать миру боль и отчаяние? Я скажу вам.

От имени человека маленького, но не социально, а духовно, то есть неудачника нравственного порядка.

— Ведь таких большинство, — со страстью сказал он в тот вечер, и я до сих пор поражаюсь его самообладанию, не позволившему ему, несмотря на коньячные волны, употребить местоимение «нас». «Нас большинство…»

Возразить ему было нечего. Но я потерял дар речи, когда, развивая свой замысел, он вдруг негромко промолвил, что давно пора реабилитировать Мартынова, убийцу Лермонтова. Вот уже полтора века творят потомки над ним свой беспощадный суд, однако давайте разберемся, так ли уж справедлив он. Разве повинен Мартынов в том, что мать родила его посредственностью — не в литературном, не в художественном, а в сугубо человеческом смысле слова? Родила таким, каких миллионы и на ком, собственно, держится мир. Непритязательные миллионы эти влачат, сопя, свое жалкое существование, и вдруг одного из этих людей судьба выволакивает за шиворот и с хихиканьем бросает на забаву исполина. Причем исполина не великодушного, пророка не доброго, мудреца, не юродствующего в опрощающей любви к ближнему, а желчного насмешника, чья изобретательная злость под стать его же гениальности. Как быть? Надо отказаться от последних крох человеческого достоинства, чтобы все снова и снова сносить те утонченные издевательства, которым подвергает его величество гений своего более чем заурядного современника. Однако и у заурядности есть предел терпению, и если уж слишком допекают ее щелчками по носу, то в один прекрасный день она может выхватить из-за пояса пистолет и с яростью пристрелить любимца богов. Можно ли осуждать его за это? Или хотя бы осуждать так безоговорочно?

Таким я еще не видел Иванцова. Он скалился и часто, тихо дышал. Кощунственные вещи выговаривал его язык, но как было не отдать должное его отваге! Сама посредственность избрала его своим рупором, разросшись в нем до величины, когда количество переходит в качество. На святая святых посягал он, но в своей безоглядной дерзости он был велик и потому не опасен. Сто против одного, что никогда в жизни не напишет Иванцов-Ванько рассказа о Мартынове.

Между прочим, он уличил меня в хитрости. Все ломают голову: что с Кармановым? Почему не работает Виктор Карманов? А он угадал причину. Он раскусил меня, Оказывается, я не пишу потому, что не желаю знать своего предела. Вот ему уже доподлинно известно, что «Клубка змей» ему не создать (Мориак и Моравиа были не то что любимыми, но самыми близкими ему авторами, хотя о прямом воздействии не может быть и речи, потому что и с тем и с другим не любящий читать Иванцов-Ванько познакомился лишь под моим нажимом; лично мне художественный темперамент этих мастеров представляется вяловатым, но то, что делали они и что пытался делать мой тогдашний протеже, лежит, безусловно, в одном русле) — «Клубка змей» ему не написать, он это знает, а вот я умышленно избегаю познать свой предел. Я засмеялся. В этой версии была причудливая смесь мелкодушия и наивной доверчивости таланта, даже не предполагающего, что в ком-то ином может попросту отсутствовать это качество. «Он же гений, как ты да я».

И все-таки у Иванцова-Ванько есть дом. Не в том смысле, в каком его долго не было у меня, а в том, в каком его нет у меня и поныне. Тут мы товарищи по несчастью с Володей Емельяненко.

Этот, правда, сам разрушает все крыши над головой. Я возвожу, я пытаюсь положить хоть какую-то дерюгу на жердочки, чтобы было куда приткнуть голову, Володя же разрушает. Строит и разрушает.

Здесь нет самоистязания или клаустрофобии, боязни замкнутого пространства, а есть, как ни парадоксально звучит это, тяга к надежности. Не потому разрушает Володя крыши, что хочет воли и света, а оттого, что любой из существующих храмов кажется ему недостаточно крепким. Вот почему, боясь обвала, он живет не просто под открытым, а под распахнутым, жутко зияющим над ним небом, в стороне от всех. Называя его анахоретом, я, естественно, вкладываю в это понятие не физический, а моральный смысл.

Легкое недоумение появилось в крупных задумчивых глазах Володи, когда я сказал, что именно ему обязана своим появлением на свет «Подготовительная тетрадь». Как? Ведь он в глаза никогда не видел Свечкина, изобретателя «тетради», да и тот вряд ли подозревает о его существовании.

Не подозревает, заверил я. Но разве не кишит история примерами, когда на судьбы целых народов оказывали грозное влияние подслеповатые затворники, сроду не помышляющие о каких бы то ни было следствиях их одиноких исканий? Наш случай в данном смысле достаточно характерен, хотя его мизерность или даже анекдотичность сомнению не подлежит.

11

Итак, каждый умирает в одиночку — вот печка, от которой, как я уже говорил, плясал Володя Емельяненко. В одиночку? Очень хорошо. Но тогда так же надо и жить, дабы переход из одного состояния в другое был бы не таким болезненным.

Болезненным для кого? Не для Володи, нет, о себе он пекся меньше всего. Болезненным для тех, кто останется после и для кого он, к своему ужасу, значит так много. Для матери. Для жены — единственной женщины на свете, которой я целовал руку. Для сына.

«Он слишком привязан ко мне», — с тревогой пожаловался мне как-то Володя, а можно ли, скажите, не привязаться к отцу, который за всю жизнь не только голоса не повысил, но и никогда ни в чем не отказал тебе? Это было не баловство, не первобытная потребность самца во всем ублажать своего детеныша, а грустная и мудрая доброта человека, уже обреченного на разлуку.

Ни мастерской, ни своей комнаты у Володи не было, а за стол, где он работал, с равным, если не с большим правом усаживался с карандашами и оловянными солдатиками Емельяненко-младший. Однажды он опрокинул на моих глазах пузырек с тушью, и та залила готовые рисунки для нового издания романа Алины Игнатьевны «Молодые люди». Неделя труда, не самого радостного, полагаю я, пошла коту под хвост, но знаете, что сказал Володя сыну:

— Вымажешься сейчас, — сказал он. — Иди, я уберу.

Вымажешься! Вот он, Володя Емельяненко, и был истинно великим человеком, о чем я немедленно сообщил ему, но он воспринял мое известие без энтузиазма.

— Я думаю, — проговорил он, перекладывая на газету безнадежно испорченные рисунки, — великим людям тяжелее, чем нам. Хотя бы потому, что смерть для них не просто физиологический акт и не просто жестокость природы к ним лично, а крушение миропорядка.

Я понял, о чем он. Уничтожая лучшее из созданного ею, природа, в высшую разумность которой мы свято верим, демонстрирует отсутствие не только высшей, но и какой бы то ни было разумности, а это и впрямь страшно. Недаром же, как заметил однажды Володя Емельяненко, все человеческие популяции, где бы и когда ни возникали они и чем бы ни разнились друг от друга, непременнейшим образом изобретали мифы о бессмертии души.

Страшно, да, но только не Свечкину. Если с Яном Калиновским могло случиться все, что случается с людьми: попадание под троллейбус и инсульт, убийство с целью грабежа и отравление грибами, и всего Ян Калиновский ждал, и заранее терзался, стараясь откупиться заблаговременным страхом от притаившихся бед (до сих пор ему это удавалось), то дорога, по которой браво шагал Свечкин, была широка и безопасна. Ему ничто не угрожало. Во всяком случае, он не замечал опасностей, как не замечает пешеход знаков, вывешенных для водителей. Это не для него. Судя по всему, он собирался жить вечно.

Хорошо, он не читал книг, а стало быть, не имеет понятия о том утробном ужасе, какой испытывают разные Иваны Ильичи, навсегда исчезая. Не уходя из одного помещения в другое, а именно исчезая. Но хотя бы понаслышке он должен знать, что люди время от времени умирают! Все дело в сроке, но даже в лучшем случае, даже если он проживет еще сто лет, минута исчезновения наступит, а с точки зрения вечности — так ли уж велика разница между часом и ста годами?! Да что вечность! Миллионы лет существует наша планета — что по сравнению с этим какие-то микроскопические отрезки человеческой жизни! Говорить об их величине все равно что рассуждать о длине ножек комара, усевшегося на спину гиппопотама.

Свечкин весело внимал мне. Весело и снисходительно, ибо не мог поверить, что существует хоть что-то, чего нельзя было б одолеть или, на худой конец, обойти.

Я не отступал. Всю силу своего красноречия мобилизовал я, чтобы доказать, что есть, есть кое-что, с чем не справиться даже ему. Вот он, Петр Свечкин, бьется из-за каких-то пряжек для плащей, а пройдет пятьсот лет — всего лишь пятьсот, совершенный пустяк, фу! и нету — и никто не будет знать не только о его плащах или даже о самом Свечкине, но и о его детях, внуках, правнуках и так далее.

Свечкин, недоверчиво слушал. Теперь уже недоверчиво. Впервые он лицом к лицу столкнулся с беспардонностью (я думаю, в его восприятии именно так выглядела эта нелепая прихоть природы), которой ему нечего было противопоставить. И не то что тревога появилась в его светлых и ясных, с буравчиками зрачков глазах, а некое усилие, которого, как он ни наращивал его, все недоставало, чтобы опрокинуть мои похоронные дроги. А из меня как из рога изобилия сыпались все новые доводы, призванные доказать не только бренность, но и бессмысленность нашей земной юдоли.

— Коровку мелешь? — кивал я на розово-белый фарш, что медленно лез из поблескивающей никелем электрической мясорубки. Он смотрел на меня, не понимай, но уже в тревоге, уже предчувствуя, о чем польется наша беседа. И я не обманывал его ожиданий. Едва он выключал мясорубку (а он старался не выключать ее подольше), как в наступившей (кладбищенской!) тишине я принимался подробно растолковывать ему, что когда-то это было живой коровой, которая ходила, дышала, ела, пила, чувствовала, и вот что осталось от нее. А человек, между прочим… Но тут он опять включал мясорубку и во второй раз прогонял фарш. Бесполезная отсрочка! Я закуривал и спокойно ждал, выпуская в форточку струю дыма. Затем продолжал как ни в чем не бывало — о человеке, который, между прочим, состоит из тех же белковых соединений, что и эта несчастная корова. Где она сейчас? Ведь у нее были какие-то привычки, она знала своего хозяина, что-то чувствовала… Где все это? Нету. Остались лишь белковые соединения, которые, не думают и не чувствуют, так что можно со спокойной совестью класть их на раскаленную сковородку.

Свечкин клал. Клал и спохватывался, что, кажется, забыл посолить фарш. Или посолил? Его беспокойный взгляд на секунду вопрошающе задерживался на мне. С ухмылочкой пожимал я плечами. Неужто для него все еще имеет значение, что ела эта корова в первый четверг мая месяца позапрошлого года!

Молчание: Свечкину нечего было ответить мне. Я торжествовал. Или, может быть, здесь уместнее другой глагол: злорадствовал? Во всяком случае, мне доставляло удовольствие видеть неуверенного в себе Свечкина, Свечкина, теряющего вдруг почву под ногами. Он стал сторониться меня, но я со сдерживаемым азартом умелого и расчетливого охотника преследовал свою дичь.

Иногда во время этих сеансов, как я деликатно окрестил постепенное, но настойчивое разрушение свечкинской уверенности, а стало быть, и самого Свечкина, потому что Свечкин — это прежде всего безграничная уверенность в своих силах, — иногда во время сеансов присутствовала Эльвира. С любопытством следила она за экспериментом, который я проводил, подобно своему Дон Жуану, но в отличие от него не над собой, а над своим ближним. С любопытством, однако без малейшего страха, словно все, что я говорил, ее не касалось. Она, видите ли, бессмертна! Но ведь и сам я нисколько не пугался картин, которые со смаком и подробностями малевало день за днем мое расхулиганившееся воображение. Выходило, что умереть должен один Свечкин, а все мы будем жить и здравствовать.

Человечество накопило грандиозный опыт по борьбе со страхом смерти, и теперь к услугам любого из нас целая аптека противоядий, самое простое из которых — махнуть рукой на то, что будет там через полсотни лет, и спокойно заниматься своими пряжками. Свечкин, интуитивно выбирающий, как все великие люди, самый простой и надежный путь, так и хотел было сделать, но я-то на что? Я не давал ему забыться. Я высовывался из дверей, ловил его на кухне, подходил на улице, звонил по телефону, врасплох заставал в ванной и все твердил, твердил, твердил на разные лады: «Memento mori».

Незадолго до отпуска, который заместитель редактора чудесно провел у черта на куличках, дважды подходил он ко мне и тихо (Алахватов — и тихо!) заговаривал о марках «Фауна Мальты», которые презентовал ему Свечкин. Он жаловался, что Петр Иванович и слышать не хочет о деньгах, поэтому он, Алахватов, должен отдариться, но чем? Я живу под одной крышей со Свечкиным, и мне наверняка известно его хобби. Свечкин — и хобби! Это еще более нелепо, чем Алахватов — и тихо… И тем не менее хобби у Свечкина обнаружилось, о чем я незамедлительно поведал вернувшемуся из Заполярья заместителю редактора. В тот день — первый свой рабочий день — он приволок в редакцию бутылек маринованных моховиков. Что то были за грибы! За три минуты с восторгом умял их коллектив, после чего Алахватов робко осведомился у меня, как относится к грибам Петр Иванович. «Фауна Мальты» не давала ему покоя. Не удастся ли, надеялся он, компенсировать ее флорой Севера?

— Отрицательно, — сказал я, не задумываясь. — Свечкин терпеть не может грибов. Но зато знаете, что коллекционирует он?

— Да-да? — оживился Алахватов.

Я набрал полную грудь воздуха.

— Черепа. — И принялся со знанием дела рассуждать на данную тему. Прежде всего я заметил, что не нахожу ничего экзотического в этом хобби. Если разобраться, странности в нем ничуть не больше, чем в коллекционировании спичечных коробков, трубок или бутылочек емкостью до 0,05 литра. С точки зрения академической черепособирание даже полезней других хобби, ибо бесконечно расширяет наши антропологические познания. Свечкин определяет по черепу не только расу, рост или возраст человека, но и его склонности. Например, играл ли он в шахматы.

С минуту Алахватов размышлял с выпученными глазами, затем решительно встряхнул головой.

— Чепуха! Совершенная чепуха! И потом, где он достает черепа? — Он спросил это с подозрением.

Я пожал плечами.

— По-видимому, не в киосках «Союзпечати». Но ведь и «Фауна Мальты», насколько мне известно, не продается там.

То был удар ниже пояса. Алахватов принял его с достоинством. Не прошло и недели, как он преподнес Свечкину в качестве предпраздничного сувенира отменный, безглазый и безносый, но зато с тремя коренными зубами череп. Я думаю, его раздобыли алахватовские боровички, которых папа проинформировал о возникших трудностях.

Поначалу заместитель редактора хотел было передать гостинец через меня, но я уклонился. Сказал, что вряд ли буду сегодня дома, а вот герой моего давнишнего очерка обещал посетить редакцию. После чего позвонил Свечкину на фабрику и сообщил, что его желает видеть Ефим Сергеевич. Как известно, будущий генеральный директор объединения «Юг» никогда и никуда не торопился, но тем не менее в ту же секунду он был у меня. Я благоухал предупредительностью. Лично проводил его в клокочущий ветрами кабинет Алахватова, поклонился и оставил их одних.

Через пять минут Свечкин медленно вышел. Румянца не было на его лице. Обеими руками бережно нес он перед собой сверток, который не смел не принять, поскольку был вежливым человеком. Как мог он обидеть заместителя редактора областной газеты! Или — что еще хуже! — поставить его в неловкое положение. Ни генеральные директора, ни кандидаты на этот пост не поступают так. Осмотрительность — вот высшая добродетель истинного администратора, и, наверное, это правильно. Представляете, что натворил бы кормчий, потеряй он вдруг чувство опасности!

Я приблизился.

— Что это, Петя? — ласково осведомился я, а затем долго выяснял, пил ли, по его мнению, обладатель черепа сырое молоко или, блюдя принцип «береженого бог бережет», предпочитал кипяченое?

Свечкин слушал, не подымая глаз. Кровь отхлынула от его лица, он был бледен, как его супруга. И вдруг сделал неуловимое движение. Я и опомниться не успел, как завернутый в газету череп очутился у меня за пазухой. Вернее, между вылинявшей рубашкой и моим кургузым пиджачком, который и без того едва налезал на меня. Однако столько ярости было в этом импульсивном движении, что моей груди пришлось потесниться. А Свечкин, так и не вымолвив ни слова, повернулся и зашагал прочь.

Я мог бы догнать его двумя прыжками и убить щелчком в лоб, но, как известно, физическая агрессивность несвойственна людям моей комплекции. К тому же, сказать по совести, я малость опешил. Не ожидал я от будущего генерального директора столь лобовых действий. Ну что ж, прекрасно! Если уж Свечкин, Петр Свечкин начинает терять контроль над собой, то, стало быть, я на правильном пути.

Раскочегарив фантазию, беглыми штрихами набрасывал я силуэт дома, что светлеет, один, посреди бескрайнего мрака. Две двери в нем — вход и выход. В одну, толпясь, с криком и писком, слезами протискиваются люди, пока наконец не оказываются внутри. Зачем? А затем, чтобы есть, спать, потеть, мастерить что-то, совокупляться, толкать друг друга, напяливать на себя какие-то тряпки и спешить, спешить, не замечая, что мощный поток и без того несет их к выходу. И пусть хоть как упираются они руками и ногами, рано или поздно их все равно вышвырнет вон, в тот самый мрак, откуда они с надеждами и потугами явились когда-то. Вышвырнет поодиночке — это главное.

Волшебный домик, однако, не произвел на Свечкина особого впечатления. Черепа и коровка, которую мелют, действовали на него куда сильнее. Ну что ж! Угождая его предметному мышлению, я без устали третировал его предстоящим тлением. Во мне не было жалости — только досада и раздражение против беспечного победителя, только угрюмая решимость… Решимость на что? Не знаю. Я лежал без сна в своей келье, глазел в потолок (книги не шли на ум, и это было скверным симптомом) и физически ощущал за двумя толстыми стенами от себя теплого и боящегося смерти Свечкина. Меня мучило, что теплого, что Эльвира, коснувшись во сне его голой груди, бессознательно ощутит жар его упитанного тела, и успокаивало, что боящегося. Пусть, пусть боится!

12

О состоянии Свечкина в то время красноречиво говорит тот факт, что он довольно спокойно воспринял публикацию чеботарского фельетона. А ведь он был примерным сыном, и он хорошо понимал, какой нервотрепкой грозит его больному отцу эта вдруг получившая продолжение история. Кроме того, для него не могло не быть прискорбным то обстоятельство, что человек, некогда восславивший его, теперь публично отстегал самого Лапшина, горячего и авторитетного сторонника слияния фабрик. Лишь буравчики глаз на секунду вонзились в меня.

Когда Василь Васильич наложил вето на фельетон и я, оправдываясь перед Иваном Петровичем, бормотал что-то об актуальности других тем, въедливый старик вдруг осведомился скрипучим голосом, зачем я рассказал обо всем Петру. Осведомился с упреком и неудовольствием, больше того — с подозрением. Я растерялся. Но ведь Петр, залепетал я, его сын, он прекрасно относится к отцу, и если Иван Петрович думает… Если ему пришло в голову… Я усмехнулся и развел руками. Ныне же, окидывая ретроспективным взглядом мои нечастые встречи со Свечкиным-старшим, ясно вижу настороженность, с какой отец относился к сыну. Он не доверял ему — сейчас это для меня очевидно. Иначе почему бы ему еще в тот наш первый, «арбузный» приезд не заговорить о деле? Почему не передать через сына, регулярно навещающего отчий дом, копии записок и заявление? Теперь-то я понимаю почему, но тогда был ошарашен. Колюче поглядывал он на меня сбоку, из-под седых бровей, я же, растерянный, ждал каких-то уличающих слов. Неужели и мне он не верит? Кажется, да. А собственно, почему он должен верить мне, коль скоро я являюсь не просто соседом, а апологетом его сына? Необязательно к чеботарской истории должны были относиться эти уличающие слова — то был лишь частный случай, — а вообще ко мне, к той огромной возрастной группе, которую принято обозначать словом «поколение». Вздор! Может ли быть что-либо высокопарнее и глупее, нежели самовольно присвоенное полпредство? Для этого есть куда более достойные представители. Мы печатаем их портреты на первой полосе, мы сочиняем о них очерки, мы, наконец, берем у них интервью — тридцатисемилетних ректоров университетов. Бездомный же шалопут представляет лишь самого себя и никого больше.

Горячо заверил я, что в крайнем случае редакция проинформирует о фактах, которыми располагает, соответствующие органы, так что меры все равно будут приняты; про себя же решил еще раз потолковать с Василь Васильичем.

Увы, Василь Васильич болел, вернее, поправлялся после своего санатория. Командовал Алахватов. Он привез из-под Сыктывкара северные ветры и шторма, а также южный загар, которым, не знаю уж как, обзавелся в ноябрьском Заполярье. В отличие от Василь Васильича отпуск пошел ему на пользу. Ему вообще все шло на пользу.

По редакционным коридорам разгуливали норд-осты, распахивая двери и неся руководящие указания и. о. редактора. Телефоном он не пользовался, во всяком случае, внутренним. Что телефон! Он кричал: «Карманов!» — в не только вся наша редакция, но и соседний «Светопольский комсомолец» вздрагивали от этого мощного рыка. Я подымался и шел. И заставал там Ивана Петровича Свечкина. Однажды, по крайней мере, это случилось. Но и одного раза было достаточно, чтобы убедиться в мужестве старого кладовщика.

За двенадцать лет редакционной службы я перевидал немало посетителей, которые выходили из алахватовского кабинета в состоянии легкой прострации. Иногда даже не выходили, а выплывали, медленно кружась в воздухе, невесомые и блаженные. Шок. Это был шок, и я не очень-то осуждаю их за слабонервность.

Иван Петрович ни выходить, ни выплывать не собирался. Он хотел получить вразумительный ответ на один-единственный вопрос: «Почему молчит газета?» Это же приспичило немедленно знать и Алахватову.

— Есть некоторые соображения, — юлил я, но вся моя дипломатия вдрызг разбивалась о северную неприступность по-южному загоревшего и. о. редактора.

— Какие соображения? Вы проверяли факты?

— Да. Но…

— Подтвердились? Факты подтвердились?

Я запросил пощады. Я сказал, что обстоятельства, о которых идет речь, носят внутриредакционный характер, поэтому… Алахватов понял. Решительно повернулся он к старику, сидящему в прорезиненном плаще на краешке стула.

— Извините, Иван Петрович. Нам надо поговорить с товарищем Кармановым. Извините.

Старик нехотя поднялся. Посмотрел на меня, потом на Алахватова, потом снова на меня и направился к заботливо распахнутой мною двери. По его морщинистому челу медленно проходили тени нецензурных мыслей. Это он о нас думал. О  н а с — и как было растолковать ему, что мы — это не гранитный монолит, о который разбиваются жаждущие правды лбы, что состоит это «мы» из отдельных и весьма разнящихся друг от друга «я».

Я оставил его в холле, пообещав скоро вернуться. Я был уверен, что нам с лихвой хватит нескольких минут, ибо все наше обсуждение будет исчерпано краткой информацией о вето, наложенном на фельетон Василь Васильичем. Но я ошибся. Алахватову пришла фантазия почитать фельетон, потом потребовать у меня документы, потом осведомиться, видел ли эти документы Василь Васильич.

— Не проявил интереса, — сказал я сдержанно. Шел второй час пребывания Ивана Петровича в холле, а отдохнувший, набравший сил Алахватов только входил во вкус.

— Как так не проявил! Вы бы показали. Объяснили б. Сказали бы, что у вас есть письменные свидетельства. Вот, пожалуйста! — И он принялся зачитывать мне показания Федорова и Ткачука, а затем мой собственный фельетон, приговаривая после каждой фразы: «Все верно! Совершенно верно!»

А в холле терпеливо ждал Иван Петрович Свечкин в прорезиненном плаще. Я вздохнул.

— Ефим Сергеевич! Василь Васильич пролежит в больнице не меньше месяца, а до тех пор…

— Что до тех пор? Ничего до тех пор! — Освобожденная рукопись забилась было на столе, но он тотчас прихлопнул ее ладонью. — Редактор не подписал фельетона, потому что не видел документов. Кстати, одного не хватает. Ступайте к этому человеку, — он ткнул большим пальцем на карту сзади себя, — пусть он напишет объяснительную.

Я посмотрел на карту. Это была политическая карта мира, на которой южный город Светополь даже не значился.

— Кто напишет? Курт Вальдхайм?

— При чем тут Курт Вальдхайм! Я о Свечкине говорю. Пусть Свечкин напишет. Прямо сегодня, сейчас. Поставим сразу после праздников.

— Фельетон поставите?

— А почему нет? Это же безобразие! — Он постучал по трепещущей рукописи. — Газета должна выступить, и чем раньше, тем лучше.

Я понес Ивану Петровичу бумагу и ручку. Подозрительно глянул он на то и другое и принялся молча расстегивать нагрудный карман. Однако вместо очков, которые я ожидал увидеть, он извлек исписанные листки из школьной тетради. Там было все, что я — вернее, Алахватов — хотел получить от Свечкина-старшего.

Предусмотрительность — вот, пожалуй, единственная черта, которую унаследовал от своего папы генеральный директор объединения «Юг». Он догадался, например, что отец собирается идти в редакцию, и отговаривал его. «Петр не хотел» — так лаконично обмолвился об этом Иван Петрович. В крайнем случае, рекомендовал Свечкин строптивому папе, надо подождать выздоровления редактора. Подождать! То есть он предвидел, что Алахватов — именно Алахватов! — которого он и лицезрел-то всего три раза, решится на публикацию фельетона. А вот мне, который, казалось, знал нашего замредактора как облупленного, и в голову это не приходило.

Итак, предусмотрительность. И все-таки кое-что он упустил, о чем я без устали напоминал ему. В светлых и зорких, живых глазах появился страх.

Я видел этого человека дома и на работе, я знал его как отца и как сына, и во всех этих ипостасях он был безупречен. Прямо ангелочек какой-то! Вот разве что в отличие от ангела смертен, и я не уставал твердить ему это.

13

Пора! Дальше уже некуда оттягивать, и без того явный перекос произошел в моем повествовании. Свечкин, Свечкин, Свечкин — будто только он и занимал меня. Будто Эльвира тут ни при чем — просто я ни с того ни с сего воспылал ненавистью к ее супругу, и растет день ото дня не мое своевольное чувство к ней, а неприязнь и мотивированное неприятие Свечкина.

Вы обратили внимание, что я не употребляю слово «любовь»? Странно, полагаю я, звучало бы оно в устах человека, который втюривался по меньшей мере дюжину раз. Дюжину! И не ради глобального эксперимента, в жертву которому приносит себя мой Дон Жуан, а самым однозначным, самым примитивным образом, причем все тривиальные симптомы были налицо. Я терял не только аппетит, но даже охоту к чтению. Нечто сомнамбулическое появлялось в моем облике. Ум бастовал, а язык, распоясавшись, чесал что-то несусветное. Тем не менее моя очередная королева обычно внимала мне с растущей благосклонностью. Вскорости нас обоих с головой захлестывало волной, кружило, подбрасывало до небес и роняло в бездну. Потом начинался отлив. Очнувшись, я вдруг обнаруживал себя сидящим на молу в обществе невыразимо скучного существа. Я мотал головой, отряхиваясь, нацеплял очки и пялился во все стороны, только не на мою подругу. Та злилась и называла меня сволочью. Или брала меня за уши и поворачивала лицом к себе, дабы я смотрел только на нее, и никуда кроме. Это было ужасно. Я советовал ей что-нибудь почитать, а она ладила свое: «Сволочь! Ну почему ты такая сволочь, Карманов?»

Сейчас я введу понятие, которое лично мне до сих пор не встречалось: спорадический импотент. Это я. Дело в том, что я не могу быть близок с женщиной, чей вздорный профиль больше не видится мне в кроне каждого дерева или в очертаниях перистых облаков. «Иди почитай, — говорю я своей недавней возлюбленной. — Жил хороший писатель Гончаров, которого несправедливо обрекли на хрестоматийное вымирание. Вместо того чтобы томиться в библиотечной очереди за Артуром Хейли, перечитай «Обломова». Честное слово, там гораздо больше приключений, чем в любом из бестселлеров предприимчивого американца. Иди-иди, почитай».

Так было по крайней мере дюжину раз. И вот опять… Поняв наконец, куда это вновь несет меня грозная волна, я решил благоразумно переждать полет, который, знал я по опыту, рано или поздно окончится. Единственное, что я позволял себе, так это стращать Свечкина смертью.

— Вам не надоело пугать его? — спросила Эльвира, когда в самый разгар очередной моей атаки из комнаты донеслось: «Папа!» — и Свечкин, извинившись, что не может дослушать экспромт о бренности всего живого, удалился на зов дочери.

— Я не пугаю, — ответил я. — Я паникую.

И объяснил, что смертен, к сожалению, не только ее драгоценный супруг, но и все мы («Вы тоже!» — я едва не ткнул в нее пальцем), а тот, кто больше остальных говорит об опасности» равно угрожающей всем, и есть паникер.

Чайник все не закипал, а Свечкин не возвращался, хитрец!

— Почему вы злитесь? — почти с участием поинтересовалась его жена.

С участием! Она улыбалась накрашенными губами, а я зачем-то открыл чайник, обжегся и уронил крышку. В лицо мне шибануло паром. Я зажмурился. А она все стояла и смотрела.

Вот так же смотрела она, когда я с мокрыми, налипшими к черепу клочками волос выходил из ванной — без очков и потому не мог разглядеть выражения ее лица. Но зачем очки? И без них я хорошо представлял себе, как забавляло ее это зрелище.

Ну хорошо, положим, я смешон, когда полуголый и распаренный, с видом мыслителя (губы поджаты, а лоб нахмурен) вываливаюсь из ванной, но — послушайте! — даже профессиональные литераторы с уважением, а то и подобострастием внимают моим доморощенным рассуждениям об изящной словесности, эта же пигалица, властитель дум которой какой-нибудь волосатый саксофонист, умудряется выслушивать меня с иронической улыбкой.

Однако никаких улыбочек и в помине не было, когда в один прекрасный день речь зашла о моем семейном статусе. Я принимал у себя гостью: трехлетнюю Анюту Свечкину. С ней мы находили общий язык куда быстрее, нежели с двумя другими членами этой семейки. Одного я без устали стращал смертью, другую самоотверженно пытался не замечать, хотя порой она и являлась ко мне в комнату, чтобы забрать дочь, которой пора было спать. Обычно это делал Свечкин, но с некоторых пор он предпочитал уклоняться от встреч со мною.

На Эльвире было синее в белый горошек платье — при всем желании трудно было вырядиться нелепее. И дело не только в том, что у порога стоял ноябрь, так что давно пора было спрятать летние вещички; это еще куда ни шло. Но вот что насквозь пропитанная косметикой, чего только не повидавшая на своем веку генеральская дочка нацепила платье, которое впору десятикласснице, было не просто безвкусицей, а в некотором роде наглостью. Я старался не смотреть в ее сторону.

— Кажется, за тобой пришли, — сказал я сидящей у меня на коленях Анюте, которая сосредоточенно целилась в букву «ю».

Ее мама (нестерпимая синева ее платья слепила мне глаза) бесцеремонно разглядывала комнату. Чего искала она? Когда я, передвигая каретку с бумагой, на которой выстроилась шеренга великолепных «ю», дерзнул спросить ее об этом, она выразила недоумение, что не видит фотографии моего сына.

Какой разительный контраст по сравнению со Свечкиным! Этот образцовый папа, не удовлетворяясь живым присутствием дочери, всюду поразвесил ее портреты, мастерски выполненные Иннокентием Мальгиновым. А я…

— Мой сын нефотогеничен, — сказал я. Огромный бант Анюты щекотал мне шею.

Эльвира не улыбнулась. Серьезно посмотрела на меня сверху, потом спросила своим слабым голосом:

— Сколько ему лет?

Я сморозил что-то насчет девочек, за которыми уже приударяет мой отпрыск, но это не развеяло скорбных теней у ее губ. Еще бы! Бок о бок с нею жил отец, лучше которого где сыщешь? И она, уподобляя меня этому эталонному папе, полагала, что я, бедненький, тайно терзаюсь своей обделенностью.

Терзаюсь ли я? Как на духу: не знаю… Моя теща, дважды бывшая, вряд ли располагает столь уж изощренным душевным аппаратом, однако видели бы вы, какая нежность и какое благоговение светились на ее лице, когда она, уверенная, что никто не видит ее, смотрела на спящего внука, сына моего. Я замер пораженный. Ни звука не издал я, но она непостижимым образом почуяла мое присутствие, вздрогнула и повернулась. В то же мгновение лик богоматери (или богобабушки — скажем так) преобразился в жующую, люто ненавидящую меня харю этажного администратора. Я попятился. Но то чудесно просветленное лицо, которое я ненароком подглядел над кроваткой сына, крепко запало мне в память. Есть, есть страна, вход в которую мне заказан, и если я испытываю обделенность, то именно этого рода.

Так или иначе, мои гуманные соседи сочли себя вправе пожалеть меня. Когда Седьмого ноября я надевал в прихожей плащ, чтобы идти неведомо куда, потому что, судя по всему, с минуты на минуту должны были нагрянуть гости и уж меня, знал я, наверняка постараются втянуть в праздничную круговерть, корректный Свечкин осведомился, скоро ли я вернусь. Он надеется, что я… Я поднял палец, и он тревожно смолк.

— Мэмэнто мори, — изрек я, а так как это мудрое изречение он слышал от меня едва ли не ежедневно, я не стал переводить его и горделиво удалился.

На улице шел дождь. Я купил две пачки плавленого сыра и, стоя лицом к родной газете, которую накануне насквозь проштудировал в качестве дежурного по номеру (в этом плане я был сущим кладом для редакции, ибо добровольно взваливал на себя все праздничные дежурства), потихоньку от прохожих затолкал в себя обе пачки. Сытый, неспешно отправился затем в кинотеатр смотреть художественный фильм.

Дома, когда я вернулся, стоял музыкальный тарарам. Я не стал переобуваться в прихожей, а, захватив тапочки, прямо в плаще прошлепал незамеченным в комнату.

Однако это мне только показалось, что незамеченным. Едва я воссел посреди комнаты, чтобы скинуть мокрые ботинки, как дверь без стука отворилась (без стука! А если б я стягивал портки?), и на пороге появилось чудное создание в кремовой блузке без рукавов и белой с бесчисленными складками широченной юбке. Я сидел, в три погибели согнувшись над шнурками, и молча смотрел на нее воздетыми очами. Мягко прикрыла она за собой дверь. Полдня, которые она провела у зеркала, пока Свечкин готовил пирог с капустой, не прошли впустую: такой я еще не видел свою соседку.

— Куда вы сбежали? — Голыми руками она придерживала за спиной дверь, словно вслед за ней кто-то еще хотел украдкой проникнуть в комнату. — Мы ждем вас.

В ответ я буркнул что-то. Кажется, сослался на шнурки, распутыванию которых собирался посвятить вечер.

И тут она соврала, что у нее день рождения. Не моргнув глазом она попросту перенесла его с первого апреля (я расхохотался: «Первого апреля? Бог шельму метит!» — за что она, повернув на подушке голову, укусила меня за мочку уха) на седьмое ноября. Слышу ли я? День рождения!

Слышу. Но у меня нет подарка.

Знаете, что ответила она?

— Найдете.

Да-да! «Найдете…» И что толку, что моего языка побаивалась вся редакция, если я не мог достойно ответить этой нахалке!

Вдруг она отделилась от двери. Шагнула, и я близко увидел ее накрашенные ресницы. Подняла руку и медленно провела теплыми пальцами по моей щеке. Здание бывшего дворянского собрания приподнялось, отделилось от фундамента и поплыло неведомо куда. Мы немного наклонились (мы — это я, комната и Эльвира), но потом выпрямились.

— Дождинка, — быстро, со смешком прошептала она.

Через секунду ее и след простыл. Музыка взвыла и снова спала до прежнего уровня, когда она аккуратно закрыла за собой дверь. Я зажмурился. Когда я открыл глаза, праздник кончился, Свечкин укатил в командировку — последнюю командировку перед генеральным директорством, — а я, несмотря на поздний час, торчал в редакции в ожидании сигнального номера с фельетоном о директоре Чеботарского совхоза и его высокопоставленных друзьях, которых он ублажал отборными дарами Алафьевской долины.

Чего я никак не могу понять, так это лукавства перед самим собой. Я ведь прекрасно знал, что вовсе не фельетон удерживает меня в редакции. С фельетоном было все в порядке, и даже архисрочный тассовский материал не вышиб бы его из номера, потому что подобные материалы идут на первую или в крайнем случае вторую полосу, фельетон же был традиционно заверстан на четвертую. Просто-напросто я малодушно оттягивал минуту своего возвращения домой, где нам впервые предстояло коротать ночь вдвоем с женой Свечкина. Вдвоем, потому что трехлетняя Анюта не в счет, ибо начиная с девяти ноль-ноль она дисциплинированно смотрела цветные и прекрасные сны.

Еще немного, и я предстану этаким полусвятым, которого коварно соблазнила женщина-вампир. Если бы так! Знаете, что, помимо страха, который испытывает перед своей богиней всякий потерявший рассудок мужчина, удерживало меня в редакции за светской беседой с дежурившим в этот день Яном Калиновским — настолько светской, что перетрухнувший Ян наверняка решил, что я, еще не выплатив предыдущий долг, собираюсь в нарушение всех традиций неурочно изъять его заветную сотню, хотя ни о какой отправке на море сына не могло быть и речи (ноябрь!), — знаете, говорю, что удерживало меня? Сознание, что Эльвира ждет меня и бесится, что меня до сих пор нет. Я прямо-таки видел, как бледная, но с гордо вскинутой головой, незаметно покусывает она тонкие губы. Пусть! Сколько ужасных часов провел я в тайном ожидании, когда раздастся наконец у входной двери мелодичное «дзинь-дзинь» и Свечкин без единого упрека пустит в дом свою заблудшую овечку! Я не ревновал ее к мужу, я делал это вместо него. Ха-ха! Муж великодушно уступал мне это право. За час я выкуривал пачку «Дуката» — полусуточную свою норму.

Теперь настал ее черед… Мягкостью обхождения я доконал несчастного Яна, и он молча полез в потайной карман, дабы вручить мне сотенную. В последний момент, однако, финансовое благоразумие взяло верх, и вместо прелюбодейской ассигнации для женщины в синем Калиновский извлек стеклянную трубочку с валидолом.

— Сердце, — пожаловался он, с мольбой глядя на меня влажными и блестящими, как греческие маслины, глазами.

Я сочувственно покачал головой. Агнец божий, я миролюбиво прогнозировал результаты грядущих шахматных баталий, потом пил с ним чай, потом чуть ли не по слогам читал в благоухающем типографской краской сигнальном номере фельетон, где в числе прочих фигурировал и председатель облплана товарищ Лапшин Валентин Александрович.

Радость победы не звенела во мне. Я знал, что, как ни дели фразы на слава, а слова на слоги, рано или поздно все будет прочитано, и тогда мне волей-неволей придется сматываться отсюда. Впрочем, кто гнал меня? Я мог оставаться здесь хоть до утра: диван, мой старый приятель, был к моим услугам.

Эльвира бросит мне после, что я трус. Не зло, не язвительно, а как бы в насмешливой раздумчивости. «Кажется, ты боишься?..» — вот так. Поводов для подобного обвинения у нее окажется более чем достаточно, и главный из них, что с возвращением из командировки Свечкина я окончательно перебрался в редакцию.

Убедившись наконец, что я не покушаюсь на его сотенную, Ян осведомился с готовностью сострадания, все ли у меня в порядке.

— Все, — заверил я и, распрощавшись с заинтригованным коллегой, зашагал домой по холодному ноябрьскому городу. В голове шумело. Я рисовал себе, как всовываю ключ, пытаюсь повернуть его, но бесполезно, потому что заперто изнутри, и тогда я вдавливаю кнопку звонка. Однако в отместку за мое позднее возвращение меня заставят потомиться на лестничной площадке. Эльвира не из тех, кто прощает подобные штучки! Но вот дверь наконец открывается, и я вхожу. Анюта спит. Молча снимаю я плащ. А дальше… Дальше… Туг мои мысли разбегались, вспуганные гулкими ударами сердца.

У подъезда я остановился, чтобы докурить сигарету. Вот обрадовалась бы этажный администратор, увидев, что я не бросаю на половине, а тяну до конца. Кажется, ума-разума стал набираться ее беспутный зятек.

В отличие от другого моего коллеги — Сергея Ноженко из отдела культуры, бородатого, седого, лохматого, коренастого, сорокалетнего, умного и изрядно потрепанного, без конца кочующего из одного любовного приключения в другое, причем о каждом из них он считает своим долгом обстоятельно поведать мне, — в отличие от Сергея Ноженко я не отношу себя к знатокам таинственной женской души, но, книжный по сути своей человек, я достаточно хорошо знаком с различными представительницами прекрасного пола по бесчисленным романам. Вот почему я сумел так обстоятельно и точно нарисовать картину своего позднего возвращения домой. Кажется, я учел все. Кроме одного: никто не отозвался на мой звонок. Я подождал немного и снова попробовал повернуть ключ. Он повернулся. Дверь преспокойно открылась, и я вошел в дом, где не было ни Анюты, ни ее очаровательной мамаши.

Заявилась она через сорок минут после меня. Мне долго будут памятны эти сорок минут, но, когда щелкнул замок и хлопнула дверь (надо ли говорить, что весь я превратился в большое и грозное ухо?), я не вышел из своей комнаты. Я слышал ее шаги и звон посуды, я знал, что она видит свет в щели моей запертой изнутри двери, но я поклялся себе, что ни за что не открою — пусть хоть ногами барабанит.

Она не барабанила ногами. Согнутым указательным пальцем и тем не постучала. Когда в два ночи я вышел на кухню попить воды (это не было уловкой — у меня и впрямь пересохло в горле. Еще бы!), весь дом бывшего дворянского собрания, если не считать моей комнаты, мирно почивал.

Попасть утром в ванную я, разумеется, не мог: она заперлась там по своему обыкновению на полтора часа, и потому я, теперь уже по своему обыкновению, вынужден был умываться в кухне. Я не слышал, как вышла она, и, лишь отняв от лица полотенце, увидел в шаге от себя неподвижную розовую фигуру. Я надел очки. На ней был стеганый халат, и ничего кроме. Я имею в виду краски, помады, кремы, туши и прочие атрибуты косметического театра. Таким голым, таким откровенным и простым я еще не видел ее лица.

Не проронив ни слова, я отвернулся к столу и стал не знаю уж что делать на нем.

14

Волоча Свечкина по смертоносной дороге, возникающей из ниоткуда и в никуда ведущей, головокружительно вьющейся по самому краю пропасти, я невольно тащился по ней и сам. Но я не пугался. И дело тут не в какой-то особой смелости, а в моей то ли природной неспособности, то ли душевной неподготовленности к страху смерти. Вероятно, я действительно буду жить долго, если до моего сознания не то что не доходит, а попросту не трогает меня то несомненное обстоятельство, что когда-нибудь я, окочурюсь. Природа и тут проявила вопиющую бесхозяйственность, наградив несокрушимым здоровьем того, от чьего присутствия на земле никому ни холодно ни жарко.

Я ухмыляюсь, констатируя, это. Я кощунственно забавляю свой ум там, где иные, лучшие умы бились в ужасе и надежде. Это может быть следствием двух причин: махровой заурядности или идеального здоровья (не только физического). Мне неохота выяснять сейчас, какая из них точнее расшифровывает мой случай, но, по совести сказать, я все-таки больше склоняюсь ко второй.

…Иные, лучшие умы бились в ужасе и надежде. Это так. И дорога, по которой я тащил упирающегося Свечкина, была прямо-таки усеяна душераздирающими свидетельствами этой исполинской битвы. По сути дела, то были указательные знаки, которые не одну заблудшую душу уберегли от пропасти (в том числе и Володю Емельяненко), однако пикантность ситуации заключается в том, что Свечкин был человеком неграмотным. Он не знал алфавита, и потому что для него эти исполненные глубочайшего смысла и горечи придорожные щиты? Лишь пропасти видел он, на которые я указывал ему безжалостным перстом, лишь бесцельность дороги, по коей шел, а я, ведущий, но помалкивающий, развлекал себя тем, что почитывал плакатики, в которых ошеломляющая виртуозность мысли сочеталась с пусть скрываемым, с пусть презираемым, с пусть игнорируемым, но страхом.

…Но смерть! Смерть мне внушает трепет.

Она есть нечто грозное: но что же?

Она нам всем, виновным и невинным,

Как зло была объявлена: какое? —

вопрошает один. «А никакое», — презрительно поджав губы, отвечает другой. И прибавляет, что жалеет тех, кто придает большое значение смертности всего существующего и теряется в созерцании ничтожества всего земного. Затем растолковывает миру, который вот уже два столетия подобострастно и доверчиво внимает высокомерному веймарскому сановнику: «Мы ведь и живем именно для того, чтобы преходящее делать непреходящим, что может быть достигнуто лишь тогда, если мы сумеем оценить и то и другое, то есть и смертное и бессмертное».

Прекрасно! Но что в таком случае есть бессмертное? Ни Гёте, ни кто другой до сих пор не дали на этот вопрос вразумительного ответа (именно вразумительного, от слова «разум»), величие же самого прозорливого ума испокон веков проявлялось в том, что он видел дальше, чем остальные, но не до конца. Дальше, но не до конца.

«Будет ли на свете одним человеком больше или меньше — да что я говорю, — будут ли существовать даже все люди, вместе взятые, вся сотня миллионов таких планет, как наша, — все это только бесконечно малый и ничтожный атом…»

Разумеется, это не теорема, это аксиома, которую вольно принимать и вольно отклонять и уж тем паче выводить из нее любые, даже самые антагонистические умозаключения. На здоровье! Монтескье, например, человек отважного ума, уже не обремененного духовным филистерством своего знаменитого предшественника, сделал из данной аксиомы удручающе тривиальный вывод: «…все это только бесконечно малый и ничтожный атом, который бог и замечает-то лишь потому, что всеведение его беспредельно».

Пас! Это ведь самый элементарный пас разума перед величайшей из загадок природы. Пас не первый и пас не последний, а очередной в бесконечном, как само мироздание, ряду.

Поражает неизбежность, с какой самые сильные умы произносили это капитулянтское слово. Лев Толстой, который ничему не верил на слово и всю свою жизнь только и занимался тем, что варварски разрушал общепринятые истины, в главном поверил. Если столько людей, рассудил он, не видят бессмысленности жизни, то ее и нет. Но он упустил из виду, что все эти люди вокруг не Львы Толстые, и не видят они не только этого, но и многого другого. Это простодушие и эта наивность, этот биологический демократизм — самое впечатляющее в «Исповеди». В других сочинениях он притворяется простодушным и наивным — разбивая ли Шекспира, глядя ли оперу глазами своего недоумевающего героя (не слушая, а именно глядя. Хитрец!), выдумывая ли незамысловатые историйки для крестьянских ребятишек, а здесь — нет, здесь — взаправду, и эта трогательная доверчивость великана позволила ему провести самого себя за нос. Не только все человечество, что было не так уж сложно, но и самого себя. «Я как все», — говорит он дисциплинированно и поспешно, точно школьник, и эта ли не уничтожительная отместка упрямцу, в гордыне провозгласившему принцип: «Не как все»?

Я хочу сказать, что Лев Толстой, человек беспримерного мужества, смалодушничал. А что, сразу же бежит мысль по привычному уже руслу, его великий современник? Не прямо, не в лоб, но задавал те же вопросы, однако с присущей ему увертливостью уклонился от ответа. «Если убеждение в бессмертии так необходимо для бытия человеческого, то, стало быть, оно и есть нормальное состояние человечества».

Пас, пас, пас… И только один произнес, слегка побледнев, «вист» и триумфально выиграл партию. Я говорю о Петре Ивановиче Свечкине, администраторе.

Володя Емельяненко — вот тот победителем не вышел. Я не считаю его побежденным, я не говорю, что он свалился в пропасть, но и победителем — в полном и строгом смысле слова — его все-таки считать нельзя. «Ты заметил, — спросил он меня совсем недавно, когда эта «Тетрадь» уже наполовину была заполнена, — как скорбны лица современных детей? Это не случайно. Они предчувствуют…» Победители не говорят так.

Автобус с предками, привидившийся однажды Володе Емельяненко, был, по существу, ответом на вопрос, но ответом неполным и устаревшим. Неполным потому, что, помимо отцов и матерей, дедов и бабок, на свете жила еще маленькая старушка тетя Матрена. Она жила одна, и она души не чаяла в своем внучатом племяннике Володе. Одна? Но тогда ей не место в автобусе, ибо пускают в него только тех, кто ведет за собой другого, следующего. Бездетная тетя Матрена никого не вела. Так, стало быть, необязательным было ее гостевание на земле? Стало быть, исчезла бесследно, и даже в квартирку, где она прожила полвека, через сорок дней с гамом и смехом въехали другие. «Сервант втащили», — тихо проговорил Володя.

И все-таки не бесследно! Мальчишкой водила тетя Матрена Володю в Воронцовскую рощу, где сейчас светопольское море, и говорили, говорили, взахлеб говорили о Пушкине и войне (только что кончившейся; в Воронцовке рвались на гранатах излишние любознательные сорванцы), о слепой лошади и собаках, посланных человеку в утешение, о безграничной жестокости и безграничном милосердии. Это осталось в Володе. И это в числе прочего сделало его тем, чем он стал. А он, в частности, стал отцом. Тут уж как не узреть прямого влияния тети Матрены на Емельяненко-младшего? Это просто. Однако при желании можно распространить это влияние… ну хотя бы на Свечкина. Ведь не будь тети Матрены с ее воронцовскими беседами, иным, возможно, вырос бы Володя Емельяненко. Не обуревали б его, возможно, апокалипсические видения, и никогда, стало быть, не натолкнул бы он меня на изуверскую мысль поджаривать Свечкина на костре страха смерти. Вот и выходит, что огонь, в котором пылал администратор, содержал искорку неведомой ему старухи.

О Свечкине и огне Володя, естественно, понятия не имел, но он четко сформулировал для себя, что ни одна жизнь не пропадает втуне. Ни одна! Мы уходим, поколение за поколением, а дух живет, развивается, и еще пятьдесят лет назад можно было б сказать, что он бессмертен. А теперь нет. Теперь «конечность» угрожает не отдельным индивидуумам, что естественно, не целым семьям, в чем еще нет ничего страшного, и даже не нациям, что трагично, но для человечества в целом не опасно, а самому духу. В один прекрасный день может быть уничтожено не только все живущее ныне, но и все жившее прежде, ибо все эти поколения в конечном счете для того только и существовали, чтобы дальше во времени передать зародившийся однажды дух. Человечеству дано было несколько тысячелетий, чтобы вытравить жестокость и зло, а оно не сумело. Рано или поздно оно должно расплатиться за это — именно такой вывод сделал Володя из провозглашенной моим Дон Жуаном космогонической теории равновесия. Кажется, час пробил. Тот самый конец света, о котором столько говорили во все времена, превратился из мистической угрозы в техническую реальность, и в этом принципиальное отличие нашего века от всех предшествующих. Все написано, все сказано, мы дети конца, последние дети, и единственная наша отрада заключается в том, что мы с высоты своего времени можем обозревать разом все человечество — начало, расцвет и грозное завершение — преимущество, не дарованное никому из живших прежде… Я почти дословно цитирую тут Володю Емельяненко, чтобы стало понятно состояние, в котором он, не выдержав, сказал-таки «пас». Правда, произнесено оно было не наяву, а во сне, но сути дела это не меняет, ибо Володя ясно помнит, как обрадовался он и как легко перевел во сне дух. Эта-то радость и была капитулянтством.

Приснился Володе телевизор, по которому шла программа «Время». И вот уже в самом конце между спортивными новостями и сводкой погоды показали документальные кадры, причем весьма невысокого качества, но это только усилило в глазах спящего Володи их убедительность.

В каком-то итальянском соборе отпевали человека, выдававшего себя за архангела Михаила и павшего жертвой террора. Из современного пистолета ухлопали архангела — двумя выстрелами, как явствовало из сопроводительного текста… Гроб был установлен вверху, чуть ли не под самым куполом. И даже не установлен, а непонятным образом подвешен. И вдруг тело стало производить странное медленное движение. Чудо? Ни малейшего. «Специалисты, — спокойно комментировал диктор, — объясняют данное явление тем, что пуля прошла из такой-то области в такую-то». А на экране — медленно ворочающийся, потом приподымающийся из гроба бородатый красавец с закрытыми глазами. Несколько секунд, и он в воздухе. Складками провисает белое покрывало. Повернувшись, архангел неторопливо делает красивой рукой то ли прощальное, то ли благословляющее движение, после чего начинается сводка погоды.

— Объяснению, конечно, я не поверил, — проговорил Володя, задумчиво глядя на меня голубыми, слегка навыкате глазами под выпуклым лбом. — Оно и не давалось всерьез. Главное — факт. Факт, который я видел собственными глазами. Если бы ты знал, как я обрадовался! — Володя печально и как-то беспомощно улыбнулся толстыми, сразу вдруг удлинившимися губами. — Я почувствовал себя так, будто вернулся наконец домой после долгих странствий. Но уже в следующее мгновение я понял, что это сон. Конечно, я огорчился, но знаешь из-за чего? Не из-за того, что все это сон, а из-за того, что мне, выходит, необходимо чудо. То есть доказательства нужны. Это означало, что странствиям моим не будет конца и я никогда не вернусь домой. С этой мыслью я и проснулся.

Я употребил здесь слово «капитулянтство», но вслух его, естественно, не произнес, дабы не обидеть запаниковавшего (да, запаниковавшего!) Володю. Я лишь высказал предположение, что извечная ошибка всех нас заключается в том, что мы, вытянув шеи, глядим вперед, только вперед, в то время как мимо нас проплывают за автобусным окном дивные пейзажи.

— Но кто-то должен глядеть вперед, — сказал Володя. — Иначе мы врежемся в столб.

Должен. Но не пассажиры, а шофер, то есть человек, не подверженный головокружениям. Художники не годятся для этой роли. Дух — слишком хрупкая субстанция, чтобы выдержать столь сильные перегрузки, как кажущаяся бесцельность пути или — еще хуже — его конечность. Я уж не говорю о бездонных пропастях по краям дороги. Тут нужен точный глаз и сильные руки. Нужны железные нервы. Быстрота реакции. Умение считать и предвидеть. Короче говоря, нужен Свечкин. Администратор (или шофер, если угодно) Свечкин.

Сам того не желая, я подверг своего соседа суровому испытанию на способность управлять автомобилем. И он выдержал его. Он с блеском доказал, что человеку, у которого есть система, по плечу все — начиная от умопомрачительного квартирного обмена и кончая оборонительным бастионом под названием «Подготовительная тетрадь».

Эльвира назвала ее просто тетрадью. И дело тут не только в состоянии, в котором она находилась (глаза! Устремленные перед собой, полные тоски и мысли, бесконечно женские глаза. Приподнявшись на локте, я осторожно прикрыл их ладонью, но она продолжала смотреть сквозь руку — я чувствовал щекотное прикосновение ресниц), дело не в состоянии, когда лень выдавливать из себя слова, а в том, что она вообще не любила эпитетов. Она никогда не говорила: чудесная музыка или, например, красивое платье. Просто музыка, просто платье, а если уж они были не чудесными и не красивыми, то, значит, не музыка и не платье.

Таким образом, эпитет «подготовительная» принадлежит мне. Однако не полностью. За некоторое время до меня Сенека обмолвился в одном из своих писем, что нужно подготовить себя к смерти прежде, чем к жизни.

Свечкин готовил. Спрятаться от меня было некуда, поэтому поневоле приходилось мудреть, то есть учиться соотносить все, что не происходит окрест, с неминуемостью смерти.

Учиться… Это никогда не было страстью Свечкина, но жизнь предостерегающе грозила ему пальцем, и, внимая ей, он с грехом пополам окончил техникум, а затем и институт. И вот теперь, насильно воткнутый мною в аспирантуру, грыз науку, на которой в свое время пообломали зубы Цицерон и Гёте.

Приметливый и находчивый, Свечкин методично записывал в свою тетрадь все, что можно было противопоставить смерти. Или даже не смерти, а страху смерти. Это был жестокий поединок. На карту ставилось все: безупречное здоровье и объединение «Юг», которое вот-вот должно было родиться, семейное счастье, пусть даже и понимаемое моим соседом несколько своеобразно (смешно! Уж не собираюсь ли я учить других, как строить семейную жизнь?), и фантастическая квартира, полновластным хозяином которой он мог вскорости стать, уходящая в бесконечность карьера администратора и демисезонное пальто с капюшоном… Все, все ставилось на карту и играючи побивалось простенькой мыслью, что рано или поздно ты навсегда уйдешь из прекрасного мира. Этот день наступит — его не проскочить и не обойти, как бы ловок ни был ты. Он наступит, будь ты медлителен или быстр, дерзок или труслив, добр или эгоистичен, осторожен или безрассуден… И все-таки Свечкин не дрогнул под моими отравленными стрелами. Он зашел в «Канцелярские товары», купил общую тетрадь в клеточку и аккуратным почерком человека, не склонного к отвлеченным суждениям, вывел:

«§ 1. МОДА. Почему она меняется? Почему двадцать лет назад носили короткие платья, потом — длинные, а теперь — «миди»? Ведь женские ноги оставались все это время без изменений — такими же, как и сто и пятьсот лет назад». (Свечкин, думаю, написал бы именно так: ноги. Не фривольное «ножки», а «ноги».)

Итак, почему «женские ноги» на протяжении столетий не претерпевают заметных изменений, а мода с калейдоскопической скоростью предъявляет нам все новые узоры? А потому, что однообразие утомляет. Волнует лишь новое. Самый расчудесный плащ с капюшоном, чудо портновского искусства, через два года покажется вам серятиной. Стало быть, очарование не в самом плаще, а в подвижности моды, которая завтра вместо капюшона выведет на авансцену берет. Эта-то временная ограниченность моды и придает ей особую прелесть.

Не то ли и с человеческой жизнью? Враз бы утратила она всю свою остроту и заманчивость, если бы стала вдруг вечной. Вдумайтесь и вы убедитесь, что перспектива жить  в с е г д а  не менее страшна, нежели перспектива умереть однажды. Всегда, и при этом без единой радости, потому что всякая радость, повторенная тысячекратно, перестает быть радостью. Бедные боги!

Сейчас, когда я пишу это, за окном март, светит солнце и набухают почки на акации. Еще немного, и они взорвутся. Я думаю об этом, и кровь в моих жилах ускоряет бег. Почему? А потому, что нам не так уж много отпущено этих самых весен, и вот — одна из них! Это во-первых. А во-вторых — и это главное! — кто даст вам гарантию, что та, которая начинается сейчас, не последняя? Если же впереди у меня миллионы весен и позади миллионы, то стану ли я обращать внимание на такой пустяк, как набухшие почки? Впрочем, есть ли хоть что-то, что не покажется в этом случае пустяком? Толстой открыл однажды, что неизбежность смерти делает бессмысленным все, что прежде доставляло ему радость: самоусовершенствование, писательство, «новые условия счастливой семейной жизни», я же утверждаю обратное: как раз неизбежность смерти придает всему этому смысл и вкус.

Я не видел «Подготовительной тетради», но я убежден, что в ней ни слова нет о почках на акациях и прочем вздоре. Но вот что в одном из параграфов — не обязательно первым — проводится параллель между жизнью и модой, для меня несомненно.

Трудно сказать, когда впервые пришло в голову Свечкина это сравнение. Вероятно, оно давно уже исподволь вызревало в нем как один из пунктов будущей (или уже начатой) «Подготовительной тетради», но осознать его помогло, вероятно, телевизионное интервью, которое брали у него, пока всего лишь заместителя директора, в связи с очередным триумфом новоромановцев. Эта передача, как и очередной триумф — присуждение Знака качества только что освоенной женской куртке из давно немодной «болоньи», которую наша промышленность тем не менее продолжала гнать и которой смелая комбинация с искусственным мехом и замшей придала блеск новизны, — и передача и триумф были как нельзя более кстати: вопрос о создании швейного объединения «Юг» решался в самой последней инстанции. Одновременно, надо думать, обсуждалась и кандидатура генерального директора. Всего этого Свечкин не мог не знать, и тем поразительней спокойствие и деловое достоинство, с которыми он держал себя перед камерой.

Я покосился на Эльвиру. Зачем? Можно было не коситься, можно было смотреть в упор — все равно бы не заметила, так была поглощена тем, что происходило на экране. Ее собственный муж беседовал с телезрителями — Свечкин, великий Свечкин, который варил ей борщ, стирал кружевные сорочки (потом они сушились в ванной, мучительно искушая меня прожечь их сигаретой. О прозорливый Иванцов-Ванько!), а сейчас скромно сидел рядом, и она могла не только потрогать его пальцем, но и послать в кухню за яблоком для Анюты. Несносная девчонка никак не хотела сидеть смирно, елозила и шуршала чем-то. Эльвира, не отрывая глаз от экрана, дернула дочь за руку.

— Это же папа! Видишь — папа! (Разумеется, в эти секунды говорил не Свечкин, а интервьюер, Лида Горшкова, работавшая до телевидения в «Светопольском комсомольце».)

Анюта, не понимая, поворачивалась к отцу — не к экранному, а живому, и этим окончательно выводила мать из себя.

— Да вот, вот папа!

Ну и что? Телевизионный папа был ничуть не интересен ей. Вот если бы он пел или танцевал, если бы стоял на голове, а то просто говорит, да еще так непонятно.

— Яблока хочу, — заявила она.

Несчастная Эльвира! Я почувствовал, как напряглось ее голубоватое от экранного сияния лицо. Она знала дочь: не получив своего, она не успокоится — тут, видимо, она пошла в маму.

Когда, «направляя беседу», снова заговорила Лида Горшкова, Эльвира отрывистым шепотом бросила Свечкину:

— Пожалуйста, вымой ей.

А теперь внимание! Это прежде герои проверялись информацией типа «Убит ваш царственный родитель», и мы затаив дыхание ждали, что ответит сын. Современная драма предлагает другой текст. Герой сидит перед телевизором и смотрит самого себя — случай, который простому смертному выпадает раз в жизни, а то и реже — и тут бесцеремонная и тщеславная жена, в широко раскрытых глазах которой светится по крохотному экранчику, требует отправиться на кухню мыть яблоко. Не лихо ли?

Как поведет себя в такой ситуации простой смертный? Шикнет на жену… Не обратит внимания… Решит, что она сошла с ума… А Свечкин? Свечкин встал и, не без сожаления бросив на телевизор цепкий взгляд (в отличие от современной девочки Анюты его, крестьянского человека, занимало собственное раздвоение), проворно вышел из комнаты. А другой, экранный, Свечкин продолжал негромким голосом, слышимым тем не менее во всей области, говорить о моде, характерная особенность которой в том, что она скоротечна. И в этом нет ничего худого. Наоборот! Будь она вечной, она утратила б главное свое очарование. Это все равно что… Тут последовала пауза, и на показываемом крупным планом лице появилось выражение, которое не имело ничего общего с рассуждениями о трудовых подвигах новоромановцев. Свечкин думал, причем думал не запланированно, не в русле отрепетированной телевизионной беседы, а явно и неожиданно для себя сиганув в сторону. В следующую секунду спохватившаяся камера показывала уже Лиду Горшкову, а та спешно нагромождала банальность на банальность о растущих запросах современного человека.

— Петя, — произнес я, едва он появился в дверях с алафьевским яблоком в руке. — Ты недоговорил. Ты сказал: «Это все равно что…» — и почему-то умолк. А мне…

Но тут я сам умолк, потому что снова заговорил как ни в чем не бывало экранный Свечкин, и Эльвира бросила на меня взгляд, в котором было суммировано презрение всех женщин, чье справедливое негодование я имел неосторожность когда-либо вызвать.

Но я не успокоился. Когда щедро отведенные Новоромановской фабрике минуты наконец истекли, я снова привязался к Свечкину: «Прелесть моды в ее скоротечности, а это все равно что… Все равно что…» Так, прочитав целиком без последнего слова четверостишие, подбивают ребенка произнести это последнее слово. Все равно что… В меня так и вонзились буравчики его глаз, но он сдержал себя.

— Все равно что жизнь, — проговорил он глухо.

Вот! Деловой и практичный, с сугубо утилитарным мышлением администратор заделался вдруг Спинозой. Это, конечно, моя вина, я доконал его, но в том, что он стал им, я не вижу ничего сверхъестественного. Обстоятельства! В зависимости от них он становился то толкачом, то маклером по обмену жилой площади, то виртуозным демагогом, а когда приперло, то и философом. Если понадобится, сказал я и честно уточнил: очень понадобится, — потому что Свечкин, подобно всем величайшим администраторам как нашей, так и предшествующих эпох, пусть даже и весьма кровавых, не был сам по себе злым человеком, — если очень понадобится, он не моргнув глазом укокошит ближнего… Глаза Эльвиры потемнели.

— Ты завидуешь ему! Ты просто завидуешь. — И я сразу вспомнил Алину Игнатьевну, ее беспощадный приговор неудачнику, единственная якобы отрада которого — травить тех, кто чего-то достиг в жизни. Эльвира, к счастью, не была столь красноречива, но обе женщины — бывшая цыганка, которую угораздило податься в беллетристы, и тщеславная ветреница — говорили, в сущности, об одном и том же. А пускай! Я по-прежнему считаю, что для людей типа Свечкина легче стать убийцей, нежели философом, но, когда под угрозой оказалось все, чем он жил, и выход из этого тупика был только один — удариться в философию, он сделал это с присущими ему изобретательностью и тщанием. Нельзя доказать, что смерти нет, но можно убедить не только кого угодно, но даже себя, что неизбежность конца естественна и даже необходима, ибо является наипервейшим условием всякого начала. Речь идет не о конце каждого человека в отдельности и даже не человечества в целом, то есть нашей цивилизации в отдельности, но и чего бы то ни было, если опять-таки брать это изолированно. Например, Луны. Сейчас я объясню, откуда взялась Луна, но сперва мне хочется закончить мысль.

Итак, все взятое в отдельности обречено на гибель — начиная от бабочки-однодневки и кончая звездами, которые, как известно, тоже рождаются и умирают. Выходит, вечен лишь сам процесс завязи и распада, то есть движение? Нет! Законы, которые определяют этот процесс, тоже вечны. Пусть погибнет цивилизация, погибнет солнечная система, но 2 × 2 = 4 останется незыблемым, как и то, что длина окружности равна 2πr. Как утопающий за соломинку, хватался Володя Емельяненко за это нерушимое при любых катаклизмах 2πr.

В отличие от материи оно нетленно. В отличие от материи оно не пребывает в определенном месте; значит, оно вездесуще. Понимаю ли я, наступал на меня Володя, что оно вездесуще, вечно и нематериально?.. Он волновался.

— Не играй словами, — сказал я. — Ты играешь словами, Володя, а играя, можно выложить из кубиков любую фигуру.

Он долго смотрел на меня голубыми крупными глазами. Потом спросил, что такое игра, и я, признаться, не смог отыскать исчерпывающего определения. Тогда он предложил свое:

— Игра — это все, что необязательно.

Я не сразу оценил всеядность этой формулы и лишь со временем понял, что под нее попадает почти все. Лишь очень немногое способно пройти сквозь этот филигранный фильтр. На сеточке останутся не только демисезонное пальто с капюшоном, не только автомобили, здания, газеты, больницы, пряности, настольная лампа, при которой я пишу сейчас, мои отношения с Эльвирой, Шекспир, но и само 2πr — не закон, а его буквенное обозначение, то есть факт осознания нами этого закона. Но сам он пройдет. А ведь существуют законы не только физические, продолжал Володя, но и нравственные, равно как и законы прекрасного. В своем частном выражении они недолговечны и относительны, но по сути своей — от простого к сложному, от несовершенного к совершенному — они неизменны, как во времени, так и в пространстве. Принцип диалектического развития — о чьем бы развитии ни шла речь: бабочки, питекантропа или двухголового инопланетянина, — принцип диалектического развития универсален, и всякая цивилизация, по каким бы спиралям ни развивалась она, приводится в действие именно этим законом. Он не исчезнет оттого, что некому будет осознать его или зафиксировать на бумаге умными закорючками. Он лишь замрет, онемев, на миллион, на миллиард, на сто миллиардов лет, но рано или поздно все равно пропоет: «А я тут!» — в какой-нибудь из галактик. В этом смысле, и только в этом, настаивал Володя Емельяненко, дух бессмертен. Дух ли, свод ли законов… И не надо мнить в своей самоуверенности, что мы можем уничтожить нечто большее, чем самих себя.

С облегчением перевел Володя дыхание. Все-таки он отыскал спасительный островок в бушующем океане, и был то не восстающий из гроба под телекамерами архангел Михаил, а нечто школьными учебниками дозволенное. Не надо, однако, обладать тонким нюхом, чтобы различить, каким отчаянием несет на версту от этой оптимистичной построечки.

Володя не скрывает, что чертежи, по которым возводилась она, не принадлежат ему или, во всяком случае, принадлежат не полностью. Тот же боготворимый им Вакенродер писал два столетия назад:, «Пусть сменяются поколения, земли и миры, но души всех великих деяний, всех поэтических произведений, всех творений искусства останутся жить». Узнаете? Это, конечно, идеализм чистой воды, но в руках Володи он обрел приличествующую веку инженерную форму.

Признаюсь: лично мне было б холодно в убежище, которое воздвиг для себя Володя. Его кажущаяся надежность не прельщает меня. Однако строил он его не на пустом месте. Разработки, схемы, математические расчеты и архитектурные выкладки, накопленные человечеством за истекшие тысячелетия, были к его услугам. Не то Свечкин. Он начал с нуля и все мастерил собственными руками. Тем уникальнее, думается мне, его «Подготовительная тетрадь». Есть ничтожная надежда, что он не сжег ее (весьма ничтожная! Она сыграла свою роль, а аккуратный Свечкин терпеть не может захламлять шкаф или голову вещами бесполезными. Вот разве что где он мог сжечь ее? Камин отсутствовал в здании бывшего дворянского собрания); если вдруг произойдет чудо и тетрадь обнаружится, то, кто знает, не прославит ли она своего создателя куда больше, нежели все его администраторство, каким бы потрясающим триумфом ни завершилось оно.

А сейчас? Сейчас нам позволительно только строить догадки. С большей или меньшей степенью вероятности мы можем предполагать, что в одном из параграфов заветной тетради речь шла о моде, а в другом — о луне, которая тоже невечна. Это слова самого Свечкина.

Он стоял на кухне, без света, но я мог разглядеть даже полоски на его галстуке — так ярко светила за окном луна. Анюта была у бабушки, а ее прелестная мама — неизвестно где. Во всяком случае, мне неизвестно, но не мог же я спрашивать своего соседа о таких вещах. Я даже не мог сказать ему, что он кретин и ублюдок, если позволяет жене шляться до полуночи. Единственное, что я смел позволить себе, так это обратить его внимание на луну, которая будет точно так же сиять в небе и пятьсот, и тысячу, и миллион лет спустя, когда от заместителя директора Новоромановской фабрики не останется и черепа. Ведь даже кости и те рассыпаются под бичом времени.

Свечкин задумчиво посмотрел на меня. Возможно, лунный свет подретушировал его лицо, но только мне вдруг почудилось на нем выражение той мудрой снисходительности, с какой взирает взрослый человек на расшалившегося мальчугана. Машинально забормотал я что-то о бренности всего сущего… Свечкин усмехнулся. И вот тут-то последовала констатация того очевидного факта, что луна тоже невечна. В то время я еще ничего не знал о «Подготовительной тетради», но, думаю, она была уже заведена.

Заметьте: было около двенадцати, а на Свечкине все еще красовался галстук. Это обстоятельство и поныне не дает мне покоя. Как было бы все просто и ясно со Свечкиным, если бы он не только творил пироги с капустой, пока его жена наводит марафет у зеркала, а еще и преспокойно улегся бы спать в ту лунную ночь! Или хотя бы снял галстук, потому что, пребывая в галстуке, нельзя расслабиться и полной грудью вздохнуть после тяжких фабричных трудов благодатный домашний воздух. Этот проклятый галстук еще долго будет терзать меня, подобно «Подготовительной тетради», в которую мне, видимо, так и не суждено заглянуть. Мне вдруг приходит в голову, что один из параграфов этой тетради гласил: «Эльвира». А дальше следовало рассуждение о том, что если смерть вдруг наступит внезапно и скоро (несчастный случай; я не преминул поведать Свечкину о сорокапятилетнем здоровяке, который умер, подавившись куском баранины), то Эльвира не будет слишком несчастна, потому что, во-первых, не так уж любит его, а во-вторых, она молода, у нее нет отбоя от поклонников, и, стало быть, как не устроить ей свою жизнь? Если же он умрет старым, то о ней позаботится их дочь.

Бред! Не может Свечкин написать такого. Он слишком… Что слишком, спрашиваю я себя, и мечусь, и напоминаю сам себе Иванцова-Ванько, и не отваживаюсь продолжить свою мысль, потому что если продолжить ее, то получится бред еще больший. Получится: Свечкин слишком мал и слишком розовощек для того, чтобы вписать в свою тетрадь такой параграф. Его семейный удел — печь пироги с капустой. Но тогда почему он не снял в ту ночь галстука? И не сняв, хоть бы словом упрекнул явившуюся ровно в полночь супругу — возбужденную, благоухающую чужими запахами, лепечущую в свое оправдание — и даже не в оправдание, потому что Свечкин ни в чем не обвинял ее, а в качестве объяснения — совершенный вздор?

15

А со мной? Вы думаете, со мной она обращалась иначе? Как бы не так! Свечкин отсутствовал, но ей ничего не стоило явиться домой не в семь, а в половине, вернее, двадцать две минуты десятого (вот каким я стал мелочным!) и барабанить ко мне в дверь, взывая к моему рассудку. Я, видите ли, сумасшедший, я воображаю себе бог знает что, а она была на объекте — в комиссии, которая что-то там принимала. Я посылал ее к черту. Не ее, а себя презирал я — ополоумевшего неврастеника и размазню, сравниться с которым мог разве что мой друг Ян Калиновский. Ни одна женщина не вытворяла со мной подобного.

Головокружение, полет — все было, но довольно скоро я обнаруживал, что моя подруга перестает вдруг меняться во времени, и тогда наступало приземление. Я говорил о классике Гончарове и своей спорадичности, а в ответ слышал: «Какая же ты сволочь, Карманов!»

Пробил час! Отлились кошке мышкины слезки. Оглушительный хохот стоял вокруг, когда я плюхался на колени перед телефоном, умоляя:

— Только не клади трубку! Слышишь, не клади трубку.

— Не кладу, — отвечала она спокойно. Спокойно!

— Почему ты молчишь?

— Я? — удивлялась она. — Но я же сказала…

— Что ты сказала?

— Что сегодня я ночую здесь. Я обещала Анюте. — Она понижала голос, давая понять, что не одна, что рядом или в соседней комнате подполковник, которого я готов был произвести ради нее хоть в маршалы.

В конце концов я вымолил отсрочку. Она пообещала выйти на полчаса и выслушать то, что я должен был сказать ей срочно — сегодня, сейчас! — и что почему-то нельзя было говорить по телефону. На ходу надевая плащ, я выскочил из дому.

Хохот, говорю я, стоял вокруг, когда я через весь город мчался по лужам и мокрой листве к своей красавице, чтобы сказать ей неизвестно что. Это смеялись мои бывшие подруги, которых я в разное время приглашал прокатиться вокруг света на фрегате «Паллада».

Во всех версиях «Севильского озорника» герой в конце концов терпит наказание, но давайте разберемся: за что? Его ли вина, что сегодня ему нравится Шарлотта, а завтра — Матюрина? Не его. Но надо же, черт побери, держать себя в руках! Он обескураживающе искренен, Дон Жуан, но он необуздан — так пусть же поплатится за это! И он платится, но что ему наказание, которое вслед за безымянным автором легенды обрушивают на своего героя все классики! Подумаешь, провалиться в тартарары! Вы заметили, что ни один из Дон Жуанов не раскаивается перед смертью, а кое-кто, будучи уже одной ногой там, произносит из последних сил: «Дона Анна…»

Это не наказание. Вот пусть он окажется в шкуре женщины, которую некогда отверг с улыбкой и милой небрежностью. А еще лучше, если какая-нибудь из красоток наставит ему рога. А? Давайте, девочки, покажите насмешнику, где раки зимуют. Вытащите его из дому и пусть, как козел, скачет по лужам, обмирая от счастья, что сейчас увидит ее.

На ней была плащ-палатка, длинная и без рукавов, она придерживала ее изнутри. Заурядная плащ-палатка, сохранившаяся у ее отца-подполковника, которого я произвел в генералиссимусы, с невесть каких времен. Но послушайте, какой шквал чувств, мыслей, оттенков и полутонов породило во мне это случайное одеяние, шедшее ей необыкновенно.

С этого и начнем. Оно шло ей, и у меня пересохло в горле, когда я увидел у освещенной аптечной витрины ее неподвижную и такую вдруг высокую фигуру без рук. И эта женщина ждет меня, она вышла специально ко мне, она будет что-то говорить мне и слушать меня… Это мне она улыбается бледным лицом! Ни одной живой души вокруг — значит, мне. Ради меня она надела необыкновенный наряд, который элегантнее самых прославленных изделий Новоромановской фабрики.

Но почему она оказалась тут раньше, чем мы условились? Ведь даже поймай я такси, я добирался бы сюда не менее получаса. Мельком взглянул я на часы. Всего двадцать минут минуло после наших драматических телефонных переговоров, и то, что я уже здесь, навсегда останется еще одной неразгаданной тайной природы. Тем не менее она стоит и ждет меня в своем длиннополом балахоне, и мимо, разумеется, не пройдет равнодушно ни один мужчина. Так вот почему она вышла раньше! Вот почему нацепила эту безобразную хламиду… Словом, вместо приветствия я подозрительно осведомился, давно ли она изволит пребывать тут. И где ее коричневое пальто.

— Какое коричневое пальто? — удивилась она смешливо и, кажется, ласково, но последнему я не смел поверить. Мне требовалось знать, куда дела она свое коричневое пальто, а она весело клялась, что у нее сроду не было коричневого пальто, она терпеть не может этот унылый цвет. Вероятно, я имею в виду пальто в синюю и серую клетку…

— Именно его, — сказал я, злясь, что она путает меня.

Эльвира выпростала из косой прорези руку и провела ею по моей щеке.

— Сумасшедший мой…

Я мотнул головой. Плащ-палатка, конечно, была превосходной, особенно если учесть эти прорези, но главное ее удобство заключалось в том, что ее можно было быстро надеть. Накинул и пошел… Значит, она спешила ко мне! Я задохнулся. Но в тот же миг меня осенило, что подобные штуковины надевают, когда выходят из дома совсем ненадолго; даже не выходят, а выскакивают на минуту-другую, чтобы тут же вернуться назад.

Эльвира увидела, как изменилось мое лицо.

— Ну что еще? — устало спросила она.

— Ты на сколько вышла?

Она тихо улыбнулась.

— Сумасшедший мой…

— Это ты уже говорила. Я спрашиваю: на сколько ты вышла?

Она посмотрела на мой лоб, потом взгляд ее снова опустился к моим глазам.

— А на сколько ты хочешь?

— Навсегда. — Я стиснул ее руку. — Я хочу навсегда.

Она отрицательно покачала головой.

— Нельзя навсегда, — прошептала она. — Там Анюта. Я обещала с ней сегодня. И старики…

Ах, так вот зачем надела она плащ-палатку! Чтобы напомнить мне, что сегодня она не властна распоряжаться собой. Видишь, там папа — это его плащ, там мама, там Анюта, которой я обещала…

— Вижу, — сказал я.

Ее тонкие брови поднялись.

— Что видишь?

Я ответил, что вижу все. И пусть Она катится домой, где ее ждут папа и мама и доченька, которая ужасно соскучилась по ней за три дня.

— Злючка! — Вторая ее рука выпросталась из прорези. Она обняла меня, и, смолкнув, я на миг зажмурился. Этот плащ прямо-таки был создан для того, чтобы, облачившись в него, обнимать мужчин… Глаза мои распахнулись. Если ей известно это замечательное свойство плаща, то, стало быть… То, стало быть… Взяв ее за руки, я молча раздвинул их и оказался на свободе. Она не обиделась. Она смотрела на меня улыбаясь, такая непривычно высокая и прямая, отделенная от меня прочным брезентом.

Я рассказал тут только о плаще, а ведь, кроме плаща, был мохеровый белый платок на голове, маленьким узелком завязанный под подбородком, были длинные и тонкие руки — особенно длинные и особенно тонкие по сравнению с монументальностью ее упрятанной в военное одеяние фигурой, был теплый запах, который я ощущал не только носом, но и всей кожей, когда она говорила или дышала мне в лицо не отворачиваясь. Короче, я заявил, что не уйду отсюда. Как не уйду? Да очень просто. Буду стоять здесь до утра, потом провожу ее на работу и отправлюсь в редакцию. У меня железное здоровье, и для меня ничего не стоит не поспать ночь. А для моего прокопченного табачным дымом организма даже полезно подышать свежим воздухом.

На этот раз она не сказала: «Сумасшедший мой». Она даже не улыбнулась. Смотрела на меня серьезно и близко, как тогда, выйдя из ванной, и ее лицо прямо на глазах освобождалось от всех своих бесполезных одежек. Никакой туши, никаких помад и красок… Медленно убрала озябшие на воле руки.

Так и не проронив ни слова, повернулась и пошла прочь, а я спокойно ждал ее десять, или пятнадцать, или сорок минут, для меня это не имело значения, потому что я знал, что рано или поздно она выйдет и мы вместе отправимся домой. Воздух был сыр и прохладен, прели листья. Проехала легковая машина с подфарниками, но бесшумно и небыстро, будто не машина была это, а призрак, тень, воспоминание о машине, которую видел я давным-давно. Медленно прошла, обнявшись, парочка, а потом в другую сторону — мужик с дыней в авоське. Во рту у него светился огонек сигареты — звездочка, чей холодный свет шел до нас миллионы лет. Не помню, были ли на небе настоящие звезды, но сейчас мне кажется, что они горели над моей головой ярко и густо. Через полтора месяца мне исполнится тридцать восемь, и за все тридцать восемь лет у меня не было минут счастливее этих. Я родился, чтобы познать их; все остальное, что было, что есть и что, быть может, еще будет, — всего-навсего обрамление этих главных минут, которые я пережил наедине с собой под тусклым светом убогой аптечной витрины. Слышишь, Володя Емельяненко! Вот и ответ на твои космические вопросы…

Теперь я, конечно, поостыл. Или, лучше сказать, принудительно и справедливо остужен одним, другим, третьим ушатом ледяной воды. А тогда? Тогда все, что не было  е ю  или не имело к ней отношения, представлялось пустяками, которые, подобно той машине с подфарниками, неслышно скользили мимо. Даже история с фельетоном…

Сколько тревожных симптомов было налицо! Алахватов, непробиваемый, неустрашимый Алахватов явно нервничал и, игнорируя уже близкую зиму, установил у себя тринадцатый вентилятор. Это был уже не Бермудский треугольник, это был полюс холода — Таймыр, Аляска, Ойайян. Сотрудники надевали пальто, когда и. о. редактора — все еще и. о., поскольку Василь Васильич никак не мог оправиться после санаторного лечения, — выкликал их к себе мощным рыком. И только я являлся, разнузданный, в рубашке с распахнутым воротом, и лихо строчил объяснительную за объяснительной. Вдохновение! Оно прямо-таки перло из меня. Если кому-либо когда-либо придет фантазия собрать воедино эти размашисто исписанные листки, то получится прелюбопытный томик, который через триста лет можно будет издать как своеобразный документ эпохи в серии «Литературные памятники». Так, глядишь, и от меня останется какой-то след в российской словесности.

Ян Калиновский был матово-бледен. С подъемом жаловался он на свои жуткие хвори, одна смертельнее другой, и жалобы эти преследовали двоякую цель. Во-первых, взывали к гуманности — на случай, если какой-нибудь шальной осколок чеботарской истории вознамерится рикошетом угодить в него, и без того обреченного пасть жертвой болезни Боткина, дизентерии, воспаления лимфатических узлов, радикулита, стенокардии и подошвенной бородавки, которая при неблагоприятном течении имеет тенденцию переходить в рак; а во-вторых, должны были (о благородный Ян!) успокоить меня, ибо что все мои неприятности по сравнению со всеобщей забастовкой его бренной плоти!

Затаив дыхание все ждали грозы, но сперва ждали Василь Васильича, который должен был воссесть за свой полированный стол с грушей в руке в первых числах декабря. А мне все было трын-трава. Тучи? Вы говорите, тучи сгущаются над моей головой? Где? Блещут звезды, свет аптечной витрины золотит мокрый тротуар с налипшими листьями, и я знаю, я совершенно убежден, что если в ближайшие полчаса наша планета не взорвется, распираемая изнутри огнем и газами, то по этим темно-рыжим листьям пройдут, направляясь ко мне, высокие сапожки на каблуках.

Планета не взорвалась. Сапожки явились и аккуратно — топ-топ, топ-топ — обходили лужи. Я шагал напропалую, и это вдруг рассердило Эльвиру, которая сурово напомнила мне, что мои корабли, мои видавшие виды крейсеры с оборванными снастями изрешечены пробоинами.

— Промокнешь ведь!

И до и после я слышал от нее другие слова. И какие! Но что все это по сравнению с божественным: «Промокнешь ведь!» Неужто эта белоручка, эта генеральская дочка, брезгующая прикоснуться к кастрюле, тайком рассматривала мои дырявые чеботы? Я живо скинул их и, засунув в них уже мокрые носки, босиком зашлепал по горячим лужам. Был не ноябрь, и был не город Светополь, а бушевал август, и термальные источники били из первозданной, не обжитой еще земли.

Она схватила меня за руку и рывком повернула к себе:

— Идиот! Сейчас же обуйся.

Обуться? Я издал воинственный клич, от которого разом погасли все разноцветные окна вокруг, схватил ее на руки и понес по земле, грузно поворачивающейся под моими босыми ногами.

Как легка была она! Как смотрела на меня серьезными тревожными глазами, не говоря ни слова! Я парил ноги, насильно всунутый ею в ванну, а она стояла, привалившись спиной к стене, и смотрела.

— Эльвира, — позвал я.

Она не шелохнулась. Неподвижное, сосредоточенное лицо, бескровное и некрасивое.

— Тебе сейчас сто лет, — сказал я. — Сто лет и четыре месяца.

Но даже это не подействовало на нее, не подействовало, хотя она полжизни ухлопывала на то, чтобы оставаться молодой вечно.

— Слышишь? — повторил я. — Тебе сейчас сто лет. Сто лет и четыре месяца.

Ее взгляд не изменил направления, но теперь она смотрела мимо меня.

— Через пять дней он вернется…

Так вот о чем думала она! Вот чего боялась.

— Ну и что? — сказал я.

Она беспокойно и пытливо коснулась меня взглядом, как бы убеждаясь, что я здесь, в ванной, и что я все такой же.

— Ты сумасшедший… Он сразу же все поймет. Он уже понимает. — И прибавила после неуверенного раздумья, глядя перед собой: — Он понял все раньше тебя.

Слова — это многогранники, их можно поворачивать как угодно. «Он понял все раньше тебя…» Как понял? И почему оставил нас одних, если понял? Что на уме у него? А у нее? О себе я не говорю, потому что о каком уме применительно ко мне можно говорить в то время!.. Вот сколько мыслей могли и должны были породить эти несколько слов, до меня же дошло только одно: если он понял все раньше меня, значит, она и раньше любила меня, значит, она любила меня давно. Боже мой, давно! Это сдувало все проблемы. Пусть катится ко всем чертям — Петр Иванович Свечкин, с его котелком и тросточкой, ибо какое отношение имеет он к нам! У него нет котелка? Хорошо, мы купим ему котелок; в крайнем случае я раздобуду его в театре, у меня там знакомые…

— Замолчи! — крикнула она своим слабым, своим беспомощным — с ненавистью вдруг — голосом. — Или я уйду сейчас.

— Куда?

Но это уже вылетело по инерции. Я смотрел на нее и видел, отрезвляясь, что она не просто напугана, а что она в панике, она несчастна, в то время как я, ликующая обезьяна, ношусь с кокосовым орехом в зубах по макушкам пальм. Я разжал челюсти, и орех скользнул вниз, а следом за ним стал неуклюже и громоздко спускаться я сам, пока не оказался в коммунальной ванне, где вместо тропических листьев над головой у меня висела леска, на которой Петр Свечкин, хозяин квартиры и муж женщины, стоящей у стены с опущенными руками, сушил выстиранные походя сорочки. Его нельзя было послать к черту. Нельзя было нахлобучить ему на голову котелок и сказать: топай! Он — законный, он стирает сорочки, а если и следует кому-то уйти отсюда вдоль по меридиану, так это мне.

В ее голосе звучало отчаяние. Она говорила о моей несдержанности и моем сумасшествии, о моем кошмарном высокомерии (высокомерии?! О господи!), о моем эгоизме, который поистине не знает границ. Вот даже сегодня я уволок ее от дочери. С ужасом думает она, что будет через пять дней, когда вернется Свечкин.

Ничего не будет. Заполняя вечерний досуг, примется за свои сорочки и свою мясорубку — образцовый муж, образцовый отец, образцовый сын, образцовый администратор… Я вылез из ванной, которая своей величиной была под стать зданию бывшего дворянского собрания, и в трусах и рубашке двинул на длинных ногах к себе, оставляя на сверкающем, мимоходом надраенном Свечкиным паркете безобразные следы.

Раскладушка пискнула под моим телом и смолкла. Ослепительно горела голая лампочка; горела уже несколько часов подряд, ибо до света ли было мне, когда, вымолив по телефону получасовое свидание у аптеки, я, как оглашенный, бросился с плащом на руке вон из дома? Я глядел на эту лампочку, потом медленно закрывал глаза, но лампочка продолжала гореть в темноте, опоясанная лучисто-синим ореолом. Временами она быстро двигалась туда-сюда — когда Эльвира, стоя на коленях перед раскладушкой, изо всех сил теребила меня за руку.

— Я дрянь. Слышишь, я дрянь! Почему ты молчишь?

А что я мог сказать ей? Заверить, что, когда вернется ее супруг, и духа моего здесь не будет? Я сделал это. Я сообщил ей об этом как о чем-то давно и окончательно решенном, хотя никогда не думал об этом прежде. Мне пришло это в голову только теперь и было до того очевидным, что обсуждению не подлежало. А Эльвира разозлилась. Не на меня — на Свечкина, в угоду которому, казалось ей, я совершаю чуть ли не акт самопожертвования. Было бы из-за кого! Ведь это пигмей, ничтожество, пошляк, да, пошляк, потому что существование, не осененное духовностью, по́шло, а у него нет никаких духовных запросов. (У нее они были: она глотала детективы, упивалась шлягерами и знала, с кем спит режиссер, приглашенный в светопольский театр ставить О’Нила.)

Она стояла на коленях. Вот подробность, которыми изобилуют сочинения Иванцова-Ванько и придумать которую у меня никогда не хватило б фантазии. Между тем она не только очевидна, не только пластична, но и весьма показательна для Эльвиры.

Сидеть на раскладушке странно и неудобно, ведь я не больной, а она вся так и бурлила, и ей требовалась надежная точка опоры. Но не стоять же ей, если я с торчащими на весу, уже высохшими ногами безучастно лежу далеко внизу! Можно было б взять стул — обшарпанный списанный редакционный стул, он стоял в двух метрах от нее у стены, но тогда это была бы не Эльвира. «Я дрянь! Слышишь, я дрянь!» Но — со стула. Нет, не Эльвира… Сделай она так, я бы через неделю, через две, через месяц обрел свободу, как это случалось со мной в прежние разы, и даже, быть может, доверительно сообщил бы ей о своей, пардон, спорадической импотенции.

Итак, она назвала его пигмеем. Когда же спустя месяц у меня ненароком сорвалось с языка это слово, сорвалось от отчаяния и сознания своего полного бессилия, ибо я понял, что она никогда не уйдет от Свечкина, а если и уйдет, то не ко мне, вернее, не со мной, ибо «ко мне» пока что уходить было некуда, хотя меня и известили, что швейное объединение «Юг» в порядке улучшения жилищных условий генерального директора в ближайшем будущем выделит мне если не квартиру, то комнату, — когда у меня сорвалось с языка это ею же пущенное словечко (что-то вроде: «Ну и живи со своим пигмеем!»), она с негодованием обвинила меня в зависти. Ее муж — один из самых достойных людей, которых она когда-либо знала. «Великий Свечкин» — не мои ли это слова? Теперь в справедливости их убедились все. Он трудолюбив и скромен, он честен, он прекрасный отец (ее правда. Но даю голову на отсечение, что Анюте со мной не было б хуже), он умеет вести себя и — самое главное! — есть ли хоть один человек на земле, которому он причинил бы зло? Нету… Она не прибавила: «В отличие от тебя», — хотя имела на это право и могла бы даже растолковать мне, что вот Свечкин никогда не позволил бы себе спать с женой друга, на что я пролепетал бы, что никакой он мне не друг; последние недели я только тем и занимался, что травил его, пугая смертью, — друзья так не поступают. «Тем хуже, — ответила б она. — Ты умышленно сделал из него недруга, чтобы потом со спокойной совестью нанести удар из-за угла».

Словом, Свечкин никому не причинил зла в отличие от меня, который… Дальше можно размотать целый реестр, начиная от самой красивой библиотекарши мира, которой я испортил жизнь, и кончая Свечкиным. А в промежутке кого только нет! Ян Калиновский, мой терпеливый кредитор, которого я, неблагодарный, без конца третирую, и Ефим Сергеевич Алахватов, приютивший меня в трудную минуту, а теперь схлопотавший из-за меня выговор; моя мама, столько напрасных надежд возлагавшая на сына-вундеркинда, и мой сын, имевший несчастье родиться от шалопута и неудачника. Я уж не говорю о женщинах, которые, потеряв рассудок, готовы были идти за мной в огонь и воду, но я остужал их благородный порыв советом перечитать классика Гончарова. Мне, однако, показалось мало этих зол, и тогда я вознамерился разбить счастливую семью доверившегося мне человека. Конечно, доверившегося, иначе разве решился бы он сделать меня своим коммунальным соседом, да еще укатить в свой Франкфурт-на-Майне, оставив нас вдвоем в квартире, которая отнюдь не располагала к аскетическому образу жизни?

Короче, вот он, носитель зла. Ату его! Человечество правильно делает, что испокон веков изолирует неистовых. Дон Кихоты опасны, как вообще опасна всякая чрезмерность. Да здравствует Монтень! Я не шучу. Если даже такая хилая незаурядность, как Виктор Карманов, приносит окружающим столько зла, то что взять с гениев! Этажные администраторы должны неусыпно следить за ними. Неусыпно.

Когда впервые зародилась в моем мозгу эта не столько отчаянная, сколько самонадеянная мысль — умыкнуть Эльвиру? В тот удивительный вечер, когда, стоя на коленях перед раскладушкой, она на чем свет стоит поносила Свечкина? Возможно.

Чего, собственно, жаждал я? Варить манную кашу, стирать белье и ждать по вечерам ее позднего возвращения невесть откуда? А она, явившись, быстро спросит с трепещущими ноздрями: «Что у нас на ужин?» — и, не глядя, сунет в мою сторону шляпу, которую я обязан буду подхватить и водворить на место… Удручающая перспектива! Эта дамочка совсем не подходила для роли жены, но чем больше я убеждался в этом, тем навязчивей становилась мысль о женитьбе. У меня учащался пульс, когда я, честно пытаясь отговорить себя от этого безумного шага, выпукло рисовал себе, как жду ее, как слышу наконец ее быстрые шаги на лестнице, как открывается дверь и входит она, благоухая неведомыми запахами, неведомыми и чужими. Я думал, что стращал себя, а я грезил.

16

Я много раз в своей жизни менял квартиру (или, лучше сказать, место жительства) и оттого, должно быть, не придаю этому событию того чрезвычайного значения, которое приписывают ему люди. Для них это некий этап, переломный момент, перевал, который они одолевают с энтузиазмом и одышкой. Я пожимаю плечами. Но, возможно, я необъективен, так как сбрасываю со счетов весь тот скарб, который они вынуждены тащить с собою, пусть даже не на собственном горбу.

У меня проще. Самая громоздкая, самая тяжелая вещь (что, впрочем, ничуть не свидетельствует о ее ценности), которая вместе с тем является единственным моим достоянием, — это я сам. Есть еще, правда, пишущая машинка, раскладушка и некоторые другие мелочи, но все это я могу утащить на себе зараз да еще почесывать по пути свободной рукой лоб.

Словом, мое очередное переселение произошло тихо и мирно. Я снова оказался на свободе, однако на сей раз она (свобода) не приняла меня с прежним радушием. Сказать, что я чувствовал себя неуютно, значит, ничего не сказать. Со мной была величайшая из книг, когда-либо рожденных человечеством, но и она не помогала. Я говорю о «Дон Кихоте».

История литературы изобилует примерами, когда художник силой своего гения создавал нечто такое, чего его бедный интеллект постичь не мог. Это как раз тот случай. Тот, хотя чуть ли не все исследователи растроганно утверждают, что Сервантес все понимал-де и даже завещал потомкам золотой ключик, с помощью которого можно проникнуть в построенный им храм. «Тише, господа, тише! Я больше не Дон Кихот из Ламанчи. Я снова Алонсо Кихано, которого некогда называли Алонсо Добрый». И вот это-то курсивом выделенное слово и есть, дескать, ключик. Ключик, да не от той двери! Суть последнего из странствующих рыцарей не в том, что он добрый, а в том, что он рыцарь. Именно рыцарь. И ему нет дела до того, что его меч ржав, а зло, на которое он бросается очертя голову (мнимое ли, действительное; в данном случае это значения не имеет), что зло это не одолеть в одиночку.

Мы усмехаемся. Мы говорим, что нормальные люди не поступают так. Где тактика, где стратегия, где мудрость? Где умеренность? Разве Монтень не написал еще своей программной книги? В конце концов «она вертится» можно чуть слышно прошептать на паперти — грядущие поколения расслышат этот шепот куда явственней, нежели громогласное отречение.

Диву даешься, что долговязого всадника с козлиной бородкой не сожгли на костре и не распяли, как это сделали с другим странствующим рыцарем, тоже сумасшедшим, за полтора тысячелетия до этого. Но еще поразительней интуиция, которая подсказала Сервантесу, что его неугомонный герой должен тихо почить в своей постели. Вот тут доброта! Вот тут такт и терпимость и истинная любовь к людям — качества, которых явно недостало создателям легенды о плотнике из Назарета, чьим именем было освящено столько зазря пролитой крови. Или не зазря — какая разница! Дон Кихот гуманнее Христа, потому что последний своими муками взывал прежде всего к отмщению, а первый — к совести. Мы улыбаемся, читая про сражения с ветряными мельницами, но разве при этом нам не делается чуточку стыдно за свою умеренность и разумность?

Если Володя Емельяненко прав и наша цивилизация погибнет и если явившиеся из других галактик разумные существа попытаются определить по останкам городов и прочим мертвым вещам, что же такое человек, то они не разрешат этой загадки до тех пор, покуда терпеливо не прочтут длинный и неуклюжий опус однорукого испанца.

Цивилизация… Дон Кихот… Человечество… Бесполезно! Ничто не могло вышибить из моей головы простенькую мысль о том, что, может быть, Свечкин не вернулся и Эльвира сейчас одна. Вернее, с Анютой, но это все равно что одна. Я поднялся и принялся вышагивать между столами.

На телефон я не смотрел. У меня мелькнула то ли надежда, то ли страх, что вдруг его отключили, например, за неуплату, хотя, кажется, служебные телефоны за неуплату не отключают. Какой тут Сервантес! Тика́ть надо, иначе насмарку пойдет все мое мужество и через минуту я очутюсь, голенький, перед зданием бывшего дворянского собрания.

Я набрал было номер Володи Емельяненко, но не до конца — утопил рычажок на последней цифре. Слишком раскованно чувствовал я себя с Володей, слишком доверял ему, чтобы коротать сейчас с ним вечер. Проболтаюсь ведь! А я не только говорить, я думать запретил себе о ней.

Иное дело Иванцов-Ванько. Едва я позвонил ему, как мне не без благосклонности было объявлено, что мой совет принят: повесть об Аристархе Ивановиче начата. Я поблагодарил его. Больше того, выразил нетерпеливое желание познакомиться с тем, что уже написано. Пусть вчерне… Пусть отрывочно… Иванцов-Ванько неслышно и осторожно ухмыльнулся на том конце провода. «Ну, если хочешь, приезжай. Только…» Я был спасен. Я знал, что он не отпустит меня, не прочитав все и не выведав о каждой фразе, «как это, по моему мнению». Даже мой вонючий «Дукат» не остановит его.

Написаны были лишь первые две главки. Они показались мне аморфными и длинными, хотя несколько живых штришков и поблескивало в языковой вязи. Мне понравилось, как Аристарх Иванович — Иванцов-Ванько не изменил даже имени, лодырь! — наливает из бочки вино в кувшин. Просовывает шланг, подсасывает, и пряная жидкость течет себе, а выпрямившийся хозяин забегаловки проницательно и неторопливо оглядывает тем временем свой корабль. По душе ему эти минуты спокойного созерцания, когда стоишь вроде бы без дела, но дело, налаженное тобой, движется.

Я заночевал у Иванцова-Ванько, выцыганив у него таблетку снотворного, — бедняга страдал бессонницей, а утром за завтраком он принялся за меня с новой силой, Ему, видите ли, показалось, что вчера я был недостаточно искренен. Короче говоря, неуверенность терзала художника. Он раскаивался, что, поддавшись искусу, прочел черновики, — обычно он не делал этого.

День был тяжким. В отделе стояли два параллельных аппарата, и, если подымала трубку Юлия Александровна — конечно, я мог опередить ее, но усилием воли сдерживал себя, — то рука моя, что-то правящая, замирала, и я скошенным взглядом впивался в ее сдобное лицо. Когда же она произносила своим тонким голосом «Виктор», в груди у меня образовывалась торричеллиева пустота. Зря! Я требовался кому угодно — директору кондитерской фабрики и председателю комитета народного контроля, этажному администратору, интересующемуся, почему до сих пор нет алиментов за ноябрь, и Иванцову-Ванько, который еще раз хотел уточнить, какое впечатление произвела на меня встреча Аристарха Ивановича с сыном, самовольно явившимся в забегаловку (я уж не говорю о бесконечных звонках в связи с чеботарским фельетоном), — кому угодно, только не ей. Ах так! Я поклялся, что даже пальцем не шевельну, чтобы встретиться с ней, и в ту же секунду оказался возле ее дома.

В зашторенных окнах горел свет. Означать это могло что угодно. Или все они дома, или только Свечкин с дочерью, или она одна… Последнее, впрочем, почти полностью исключалось, и не только потому, что он редко возвращался домой так поздно (как все хорошие работники, он все успевал сделать в урочное время), а потому, что она не часто приходила домой так рано.

А собственно, почему возле  е е  дома? Разве кто-нибудь выселил меня отсюда? Разве я выписан? Я такой же ответственный квартиросъемщик, как Петр Иванович Свечкин, и я вправе хоть сейчас подняться по лестнице, открыть собственным ключом дверь и прошествовать в свою комнату, где все еще стоит моя раскладушка, поскольку перетаскивать ее пока что некуда.

Не знаю, куда бы привели меня эти здравые рассуждения, если бы дверь парадного стремительно не распахнулась вдруг и не вышла она в своем стянутом в талии, отделанном мехом длиннополом кофейного цвета пальто. Я замер. Она не заметила меня в тени газетного киоска, да и по сторонам она, по своему обыкновению, не смотрела. Через минуту она скрылась в будке телефона-автомата.

Кому звонила она? Мне. Я был совершенно убежден в этом, я и мысли не допускал, что ее конспиративный звонок мог предназначаться кому-то другому. Прошла минута, другая, прошел час, сутки, год, а она все не появлялась. Но вот дверь открывается, и она выходит. Выходит и останавливается, не зная, куда податься теперь.

И тут я покинул спасительную тень. Вспыхнули юпитеры, освещая меня. Она смотрела. Медленно перешел я дорогу, медленно приблизился к ней. Ее белое лицо было серьезно.

— Салют! — сказал я и крутанул тросточку. — Как самочувствие?

Ей потребовалось время, чтобы узнать в явившемся перед ней скоморохе бывшего соседа. Потом юпитеры погасли, исчезла тросточка, и она без единого звука прильнула ко мне всем телом. От нее пахло стенами здания бывшего дворянского собрания, моей табуреткой на кухне, ванной, в которой она умудрялась сидеть по полтора часа и откуда вышла однажды утром в стеганом халате без туши и красок на обнаженном лице…

Нам стукнуло по семнадцать, и мы вели себя соответственно. Рука в руку, поцелуи в подъездах… В семнадцать-то лет? Да. А что? Ей было тринадцать, когда она получила первую любовную записку, а в четырнадцать хотела убежать из дома, потому что папа-генерал («Какой генерал? Не перебивай»), потому что папа-ефрейтор («Ну, перестань! Он капитаном тогда был. Или майором, не знаю. Дай досказать»)… потому что папа-майор или капитан отчитал ее при Вовке Макарове из их класса за то, что она день и ночь напролет читала… ну, конечно же, «Графа Монте-Кристо».

— И ничего не «Графа». Мопассана.

— О! — сказал я с уважением. — Пардон.

Она дернула меня за ухо. Я вскрикнул и поднял ногу, как канатоходец, а она с упоением продолжала рассказывать о девчонке, которая, стоило ей остаться дома одной, отважно испытывала на себе все косметические снадобья мамы. Несколько раз ее ловили с поличным, ибо она не успевала отмыть с лица краску или полить себя уксусом, дабы заглушить предательский запах французских духов, полфлакона которых она только что выплеснула на себя. Ее наказывали, но это не помогало.

— Вижу, — сказал я с сочувственным вздохом, и опять она дернула меня за ухо, и опять я принял на секунду позу канатоходца.

— Знаешь, о чем я мечтала? — проговорила она. — Что я полюблю какого-нибудь очень несчастного, очень больного человека, немолодого и некрасивого…

— Но благородного, — закончил я и сокрушенно развел руками. Из всех требований, предъявляемых к будущему избраннику, я отвечал лишь одному.

Будущий избранник… Я подчеркиваю эти слова, которые суть не обмолвка, а точная фиксация того состояния, в котором пребывали в тот вечер моя спутница да и я, грешный, тоже. Вот образ: съехав по перилам времени невесть куда, мы грезили оттуда каждый о своем. Одна вслух, другой про себя, одна о таинственном избраннике со шрамами на лице, которому она готова жертвенно служить до скончания века, другой — о бледнолицей женщине, что доверчиво и недоступно вышагивала рядом.

И всем казалось, что радость будет…

Прочь стихи! Приведу еще одну подробность и тем закончу описание этого вечера, которое мог бы, с риском впасть в тон прозы Алины Игнатьевны, продолжать до бесконечности.

В кармане у меня лежали два ключа: от «черного» входа в редакцию, возле которого не дежурило никаких вахтеров, и от отдела писем, где меня преданно дожидались диван, плавленый сырок «Новый» и городская булочка. Мы не воспользовались этими ключами, почему я и говорю, что в тот вечер нам было по семнадцать. Однако за сутки — всего лишь за сутки — мы здорово повзрослели. Она на десять, я на двадцать лет. И мы славно отпраздновали это за чашкой чая, который я вскипятил в редакционном самоваре, пончики же — их жарили и продавали в киоске на углу — она принесла с собою в промасленном кульке, который предусмотрительно сунула в целлофановый пакет. Я поцеловал ее за догадливость.

Было уже одиннадцать, ко сну отходил южный город Светополь, а она и не думала уходить. Когда я, кувыркающийся в облаках, на секунду обрел вертикальное положение и напомнил ей о времени, она посмотрела на меня и вдруг рассмеялась:

— Помнишь, ты жарил яичницу? А я глядела на тебя. Ты еще спросил: я что, есть хочу?

Я протяжно втянул носом воздух.

— Не надо говорить о яичнице.

Она улыбнулась, но лишь одной стороной рта, невесело и как-то ужасно мудро.

— Я уже тогда знала, что у нас все будет. — И вдруг глаза ее вспыхнули, а губы сложились трубочкой. Она так смотрела на меня, что рука моя невольно потянулась к очкам. Они были на месте. — Скажи: Алафьевская долина, — попросила она.

Я подумал и проговорил:

— Алафьевская долина.

Она засмеялась, удовлетворенная. Она глядела на меня, как на свою Анюту.

— У тебя так забавно получается… Алафьевская долина…

В тот вечер, как и накануне, она явилась домой в первом часу. Дверь подъезда не хлопнула за ней — она придержала ее рукой, и меня вдруг обожгло, что и прежде, когда она возвращалась поздно и я в своей комнате превращался в грозное ухо, ни разу не слыхал я стука двери, хотя мое окно с неизменно распахнутой форточкой располагалось над самым подъездом.

Я поднял глаза. Сейчас оно было черным — мое окно, но зато ярко светилось другое, кухонное. Свечкин не спал. Я представил, как он стоит в костюме и полосатом галстуке, но не угрызения совести забились во мне, а злость на этого розовощекого олуха, снисходительность которого не только сделала возможным все ее предыдущие полуночные возвращения, но и была залогом будущих. У меня пересохло в горле — так ясно осознал вдруг я всю тщетность своих тайных надежд. Никогда, ни за что не покинет она Свечкина. Зачем? Он прекрасный муж, он удобный муж, он навсегда, а я один из временщиков, единица в ряду, который начался до меня и не мною кончится. Так же неслышно будет прикрываться дверь, так же за полночь будет гореть свет в кухне и Свечкин в галстуке и костюме великодушно стеречь ее невинное возвращение. У него вообще не может что-либо разрушиться или сорваться: он пишет свою жизнь набело, без помарок, в то время как у меня — сплошная подготовительная тетрадь. Вот только к чему подготовительная?

В своем тогдашнем безумии я не задавал вопроса, который, как и галстук, не дает мне теперь покоя. А чего стоит ему это писание набело? И так ли уж набело? Не предшествуют ли этому окончательному варианту бесчисленные черновики, которые в силу его умения владеть собою попросту не становятся чьим-либо достоянием? И еще — главное. Что, собственно, заставляет его жить с этой неверной белоручкой? Род престижности? Вот, дескать, какая у меня жена! Но ведь она не красавица, она не актриса и даже не диктор местного телевидения, на которую оглядываются на улице. Привычка или смирение? Но какая привычка за четыре года, а смирение и Свечкин — понятия несовместимые. Иначе разве сокрушал бы он все те преграды, которые что ни день встают на его административном поприще? Страх перед семейным катаклизмом? Вряд ли, если учесть, что даже ужасом неминуемой смерти мне в конце концов не удалось запугать его. Можно еще предположить, что он решил пожертвовать собою ради дочери, но тогда он махнул бы рукой на свою ветреную супругу и преспокойно отходил бы ко сну в одиннадцать ноль-ноль, а не торчал бы до курантного боя в полосатом галстуке.

Остается только одно объяснение, и я поражаюсь, как не пришло оно мне в голову. Впрочем, многое плыло тогда мимо меня, не задевая. Я, например, не придал значения тому красноречивому факту, что Свечкин, мимоходом заглянув в редакцию на другой день после нашего вечернего чаепития с его супругой, не задал мне вопроса, который на его месте задал бы каждый, хотя бы ради приличия: почему я сбежал из дома? Я говорю: ради приличия, потому что, очевидно, Эльвира как-то объяснила ему мое отсутствие.

Свечкин промолчал. Он был сосредоточен и подтянут, как всегда, но что-то явно изменилось в его облике. Поувял румянец на щеках? Строже и умудренней лежали губы? Наметилась морщинка на когда-то безмятежном лбу? Не знаю… Но вот что взгляд его небольших глаз стал точнее и в то же время как-то туманнее, словно Свечкин отгородился от меня легкой пленочкой, сквозь которую он отлично видел меня, а я его нет, это несомненно.

Его интересовало: не буду ли я возражать, если мне взамен моей комнаты выделят другую, а возможно, даже и однокомнатную квартиру, правда, за выездом, то есть в старом доме, без всяких коммунальных удобств? Я думаю, что он, без пяти минут генеральный директор, в последний раз опускался до того, чтобы самолично заниматься подобными пустяками. При всем своем демократизме Свечкин сполна наделен чувством если не собственного, то служебного достоинства. Не подобает человеку его масштаба выбивать хольнители или проворачивать квартирообменные операции. В последнем, впрочем, он не нуждается больше, а что касается хольнителей, то это теперь забота его многочисленных помощников. Люди Свечкина, управляемые лаконичным и всевидящим человеком за школьной парточкой, что стоит возле императорского стола, переняли от своего шефа его трезвость и вежливую настойчивость, а также счастливую склонность к мгновенной адаптации. Что же касается самого Свечкина, то до него теперь можно добраться только через секретаря, и это не барство, ибо в обращении с людьми Петр Иванович, судя по отзывам, остался таким же терпимым и простым, это своеобразная дань авторитету предприятия, которое он возглавляет. Дома он, убежден я, по-прежнему стряпает рассольник по-ленинградски и гладит Анютины платьица.

Я подозреваю, что разговор о квартире был предлогом, чтобы увидеть меня и попытаться понять, что все-таки произошло в его отсутствие. Надо думать, ему это удалось. И тем не менее ни раздражения, ни укора, ни хотя бы нотки мстительного удовлетворения не звучало в его голосе, а ведь он не мог не знать, что, что́ бы там ни было у меня с его женой, все равно я останусь с носом: Эльвира никогда не уйдет от него. (Тут я следил за ним зорко, надеясь, видимо, заранее выудить ответ на вопрос, который лишь спустя несколько дней осмелился-таки задать его супруге.) Это не всё. Даже намека на злорадство не было в его тоне, когда мы, вернее, он заговорил о фельетоне, который был опубликован не только вопреки воле редактора, но и в пику Петру Свечкину, пекущемуся о здоровье отца.

Оказывается, не только меня, но и Ивана Петровича донимали разные проверяющие инстанции. Это, конечно, стоило нервов, но ему что, с него взятки гладки, в его нагрудном кармане лежат, сколотые закрепкой, криминальные записочки, а вот для автора фельетона дело могло обернуться худо. Давая — устно или письменно — бесконечные объяснения, я, несмотря на тогдашнее свое состояние ускоряющегося полета, все четче постигал уязвимость моей позиции.

С пожарниками, санитарной инспекцией, а также артистом драмтеатра Шапошниковым все было ясно — искушенный директор совхоза бросил мне эту кость, однако я, алчный щелкопер, не удовольствовался ею. Я вытащил на свет божий большого человека Лапшина, главного плановика области. Ради бога! Перед законом все равны, но коли вы, товарищ журналист, обвиняете кого бы то ни было в злоупотреблениях, да еще публично обвиняете, через прессу, то будьте добры выложить на стол доказательства.

Я выкладывал. Вот показания заведующего складом Ивана Петровича Свечкина, который подтверждает, что отборнейшие дары Алафьевской долины отправлялись председателю облплана Лапшину. Вот письменные свидетельства двух шоферов — Ткачука и Федорова. Таким образом, налицо три свидетеля, что по существующим юридическим нормам вполне достаточно.

Три? Разве три? А ну-ка, разберемся внимательней. Откуда известно заведующему складом, куда именно уезжали незаконно отпускаемые им (незаконно, да, за что и он и прежде всего директор совхоза понесут, разумеется, наказание), куда именно отбывали дармовые груши и персики? Он что, сопровождал их? Или, может быть, в записках Гитарцева указывался адресат? Ничего подобного. Но тогда выходит, что он поет с чужих слов, то есть попросту повторяет показания Ткачука и Федорова — показания, которые мы уже имеем. Словом, третий свидетель автоматически отпадает. Остаются лишь два, причем один из них — пьяница, справедливо наказанный администрацией совхоза, и потому какой вес имеют его показания! Что же получается? Один Ткачук. Согласны, этот ничем не скомпрометировал себя, но одного свидетельства, кем бы ни было дано оно, мало, чтобы признать человека виновным.

Такая вот получалась раскладка. Для Свечкина, безусловно, поддерживающего связь с Лапшиным, который был одним из самых активных и самых авторитетных сторонников слияния фабрик в швейное объединение (теперь все согласны, что идея с блеском оправдала себя, что свидетельствует не только о профессиональной компетенции председателя облплана, но и о его принципиальности, поскольку, как и у всякого новшества, противников или просто скептиков было тут более чем достаточно), для Свечкина не составляло секрета, чем грозила обернуться для меня чеботарская история, но, повторяю, я не заметил в нем даже намека на злорадство.

И все-таки я не испытывал перед мужем моей возлюбленной ни малейших угрызений совести. Ни малейших! Обесчещенный Свечкин не являлся ко мне по ночам ни в образе жаждущей отмщения розовощекой статуи Командора, ни в каком другом тоже. Вот и сейчас жизнерадостно глядел я в его осунувшееся лицо, за которым творилась напряженная, неведомая мне работа, и меня нисколько не угнетало, что жена этого доверившегося мне человека не далее как вчера обнимала меня и будет, знал я, обнимать сегодня. Я даже позволил себе осведомиться, как обстоят дела с бренностью нашей плоти, удержавшись, впрочем, от соблазна упомянуть о «Подготовительной тетради», ибо мог этим выдать Эльвиру.

Свечкин не ответил. Спокойно и внимательно и даже как бы удивленно поглядел на меня сквозь непроницаемую для меня пленку, чуть приметно кивнул и двинулся к выходу. Я бодро глядел ему вслед, однако не было ли в этой моей бесшабашности больше отчаяния, нежели самоуверенности? Малодушно оттягивал я решающий наш разговор с Эльвирой, убеждая себя, что сперва надо дождаться развязки чеботарской истории, а уж потом строить планы на будущее.

До выхода на работу Василь Васильича оставалось два дня.

17

День прошел, другой, третий, а воссевший за свой полированный стол слегка похудевший, но зато посвежевший редактор все не вызывал меня «на ковер». Правда, он не здоровался со мной, но это ровным счетом ничего не значило: он ни с кем не здоровался. Шествуя по коридору, устремлял небесные глаза в далекую даль, и напрасно было раскланиваться с ним: он искренне не замечал вас. Василь Васильич! Зная его нелюбовь к пространным беседам, я от его имени высказал тет-а-тет спецкорреспонденту при секретариате Виктору Карманову все, что, по моему разумению, полагалось услышать ему в подобной ситуации.

— Виктор Александрович, — промолвил я, для острастки величая безответственного сотрудника по имени-отчеству. — Вы допустили профессиональный брак, обвинив в нечестности человека, который…

— Чист как ангел, — вставил Карманов, чьей добродетелью никогда не была благородная свечкинская сдержанность.

Ах, как нелегко говорить с этим варваром! Я достаю из стола грушу — янтарную, светящуюся изнутри, прохладную грушу с прелестным хвостиком. Затем вынимаю розовый платок в сиреневую полоску и бережно, как ребенка, обтираю райский плод.

— Знакомо ли вам, Виктор Александрович, такое понятие, как презумпция невиновности?

Должно быть, да, поскольку этот неблагодарный тип, которому я, попирая штатное расписание, выкроил должность корреспондента при секретариате, довольно много, хотя и беспорядочно читал.

— Знакомо, — без смущения отвечает он. — Но ведь продукты разбазаривались, и это легко доказать. Сохранилось полтора десятка записок, собственноручно написанных директором совхоза Гитарцевым. Они лежат, охраняемые булавкой, в левом нагрудном кармане заведующего складом.

Я благоговейно погружаю зубы в сочную мякоть. Какие записки! Какой нагрудный карман! Речь о другом — о произволе, который допущен газетой.

— Произволе? — удивляется или делает вид, что удивляется, этот безответственный писака. И даже моргает маленькими, в насмешливых морщинках глазками.

Я жду, пока божественный нектар стечет в мое благостно раскрывшееся навстречу чрево, а затем растолковываю этому недоумку, что, конечно же, здесь имел место самый откровенный, самый грубый произвол. Разве нет? Кто дал право обвинять в нечестности человека, не имея на то неопровержимых доказательств? Я не настаиваю, что он не ел дармовых персиков, — у меня нет для этого оснований, но в равной степени у вас нет оснований утверждать, что он ел их. Вы же делаете это, причем, подчеркиваю, публично. Товарищ Лапшин вправе подать на вас в суд, и закон, я думаю, защитит его. Не на вас — на газету, которая скомпрометировала его. А если разобраться, то не столько его, сколько себя, ибо нам, разумеется, придется давать опровержение. Это значит — в значительной степени подорвать авторитет прессы. Веру читателя в печатное слово. За шесть лет, в течение которых я руковожу газетой, такого еще не случалось ни разу. И ни разу, если мне не изменяет память, я не говорил подряд так много слов. Вот что вы натворили, Карманов! А ведь вы опытный журналист. Что произошло с вами? Почему вы нарушили мое прямое указание?

— Указание? — невинно переспрашивает мой легкомысленный подчиненный.

Слов нет! Нет слов, возмущаюсь я и бережно вкушаю от золотого плода еще порцию сока. Даже непосвященному понятно, что коль редактор не подписывает материала, то, стало быть, он против его публикации, и если вы обманным путем все же протаскиваете его на газетную полосу, то тем нарушаете прямое указание руководства.

Тут моему нашкодившему сотруднику не остается ничего иного, как потупить взгляд. И признать не только правоту редактора, не только его фантастическую прозорливость — ведь он вынес приговор фельетону, даже не взглянув на документы, которыми располагал корреспондент, — но и его мудрую умеренность. Поняв, что все, что следует говорить в таких случаях, я уже высказал себе тет-а-тет, Василь Васильич не стал повторяться и разжевывать, а лишь осведомился, почему я ввел в заблуждение Ефима Сергеевича, утаив от него, что редактор против фельетона.

Алахватов сидел тут же, выпятив нижнюю губу и уставившись опущенными глазами в центр Земли. Какое смирение! И какой поучительный контраст с тем решительным, обдуваемым сквозняками и вентиляторами, загоревшим на своем Северном полюсе, откуда он только что вернулся с маринованными моховичками — с тем и. о. редактора, который, дерзко игнорируя мою пространную информацию о воле Василь Васильича, наложившего табу на фельетон, настаивал на его немедленной публикации! «Редактор не подписал, потому что не видел документов. Одного, кстати, не хватает — пойдите и возьмите у Свечкина. Это же безобразие! Газета должна выступить — и чем раньше, тем лучше».

Вот это пафос! Но всему на свете есть предел, и, полностью исчерпав его тогда, Алахватов сидел теперь в редакторском кабинете опустошенный и тихий. Я не обижался на него. Всему на свете есть предел — и человеческому мужеству тоже. Достаточно, что он проявил его один раз, закаленный и набравшийся сил в своем Сыктывкаре.

Я не случайно столь подробно описываю сейчас Алахватова, прохаживаясь по поводу его мужества и опустошенности. Умолчать об этом — значит приукрасить себя, утаить ту мелкую возню мыслей и чувств, которые закопошились-таки во мне при виде скромно помалкивающего Алахватова; выставить себя этаким героем… На миг я и впрямь почувствовал себя им, когда твердо заявил ожидавшему ответа Василь Васильичу, что действительно ввел в заблуждение его заместителя, скрыв от него высочайшее повеление «не печатать». Не скрою, для меня это была светлая минута — а еще говорят, что подвиг бескорыстен! — но, по правде говоря, так ли уж велико было мое самопожертвование? В отличие от Алахватова у меня не было ни боровичков, ни высокого служебного положения, ни даже положения семейного, ибо в глубине души я, конечно же, знал, что дама моего сердца ни за что не покинет своего генерального директора. Так чем, собственно, рисковал я? Без работы не останусь, на алименты, плавленый сырок «Новый» и летнюю поездку сына в Витту заработаю и, если уж на то пошло, необязательно пером, которое я изрядно подпачкал, а, скажем, разгружая вагон с песочком. Поднатужившись, приподыму плечом, и песок сам посыплется радостным водопадом. Вот как роскошно чувствовал я себя в эту светлую минуту — единственную светлую минуту за весь день (и потянувшиеся за ним тоже). И тут Ефим Сергеевич Алахватов сказал следующее:

— Виктор неправду говорит. — Он нахмурился, но взгляда от центра Земли не оторвал. — Я знал, что вы не подписали фельетон. Карманов предупредил меня.

И все. Тишина наступила такая, что при желании можно было услышать, как наливаются соком груши, которыми был набит необъятный стол Василь Васильича.

А моя светлая минута кончилась. Почему? Ведь я должен был возликовать — если не возвышенной радостью по поводу того, что дьявол лежит поверженный, а ангел победоносно трепещет белыми крылышками, поле же битвы, как мы помним — душа человеческая, — то хотя бы из чувства облегчения, ибо часть придавливающей меня ноши — да еще какую часть! — Алахватов добровольно взвалил на себя. Распрямиться бы мне, улыбнуться и перевести дух, а я сгорбился. Подонком почувствовал я себя перед Алахватовым. Чудеса, да и только! Перед Свечкиным — не чувствовал, Свечкину смело и даже насмешливо, чуть ли не гордо (а уж нагло-то наверняка) смотрел в глаза, а здесь не смел поднять взгляда.

Василь Васильич, живое воплощение корректности, отложил выяснение отношений со своим замом, дерзнувшим хотя и косвенно, но ослушаться его, до более интимных времен, меня же облагодетельствовал сообщением о том, что уже побеспокоился о моем трудоустройстве. Меня с распростертыми объятиями берут на радио, но в газете мне тоже не возбраняется сотрудничать — правда, пока под псевдонимом.

— Мягкий знак Сергеев, — сказал я.

Эта моя скромная, а если быть честным — пошлая острота, ибо даже самая очаровательная шутка, будучи повторенная дважды, становится пошлостью, оторвала Алахватова от задумчивого созерцания центра Земли. Он поднял голову. Он ожил. Не сразу, но ожил — возможно, сработал некий условный рефлекс, вызванный к жизни моей жалкой репликой, которая напомнила ему о штормах и бурях, что некогда с грохотом сталкивали наши суденышки.

О чем говорил, все более возбуждаясь, замредактора? О том (он посопел, чего я никогда не слышал прежде, поскольку вой вентиляторов и сквозняков заглушал эти относительно слабые звуки, посопел, но закончил-таки фразу), о том, что мы виноваты (мы!) и мы готовы нести наказание (мы! А я, свинья, мистифицировал его дурацким черепом!), но допущенный нами (нами!) профессиональный промах отнюдь не закрывает чеботарского дела. Наоборот! Не только ведь санитарные инспектора и пожарники поклевывали дармовые плоды Алафьевской долины. Залетали сюда и птицы покрупнее, это и дураку ясно. Пока что мы не схватили их за руку, и в этом смысле публикация фельетона была, конечно, преждевременной, но мы доведем до конца это дело. Есть органы — финансовые, следственные, которые разбираются в подобных делах лучше нас, есть записки директора совхоза — он, Алахватов, видел их собственными глазами: отпустить того-то столько-то — это же безобразие! Есть в конце концов свидетели и помимо Ткачука и пьяницы Федорова — конечно, есть, и мы сумеем отыскать их… Бурно импровизировал Алахватов план будущей кампании, но кто слушал его? Василь Васильич глядел прямо перед собой и если прислушивался к чему-то, то разве что к тайному движению сока в схороненных в столе грушах, я же из всей этой воинственной речи понимал лишь то, что из последнего «мы» — не того, что дало маху и будет справедливо наказано, а из «мы», готовящегося к бою, — из этого последнего «мы» моя персона исключена, поскольку отныне я уже не работаю в редакции, хотя по-прежнему имею право сотрудничать в газете — правда, под псевдонимом Мягкий знак Сергеев.

Будь я подвержен страху смерти и заведи я, дабы одолеть его, «Подготовительную тетрадь», я непременно включил бы сюда параграф, который почему бы не назвать отчаянием? Такие минуты бывают. Минуты, когда легче умереть, чем жить, сознание же, что надо все-таки жить (неизвестно почему, но надо) навевает тоску невообразимую. Это был бы сильный пункт…

В какой-то миг я вспомнил о хронически вакантной должности машинистки, но Василь Васильич воспринял бы это предложение как очередную мою неудачную шутку. Поэтому я предпочел встать и удалиться не поклонившись. За моей спиной ревели вентиляторы (они не могли не реветь, раз гремел голос Алахватова), в ящиках наливались соком груши, а за полированным столом восседал сфинкс с небесными глазами, наделенный феноменальным даром ясновидения.

В этот день я не услышал от Яна Калиновского в ответ на свою коронную фразу коронную его: «У меня нет с собой, но я дам». Его греческие глаза истекали скорбью, а в руке фосфоресцировали, раздвинутые веером, четыре двадцатипятирублевые ассигнации — заветная сотня для женщины в синем. Двумя пальцами вытянув одну из них, я заказал шампанского. Эльвира с удивлением подняла на меня глаза: я для нее был завзятым трезвенником. Раз я даже высказал гипотезу, что единственное, что нас сближает, так это нелюбовь к спиртному. Тем не менее мы благовоспитанно, пригубили по глотку, после чего она хитро осведомилась, что за торжество у меня сегодня.

Стало быть, вид у меня был жизнерадостным. Тем лучше. Нравится ли ей шампанское? По-моему, оно превосходно. Не знаю, сколько выдерживали его, меня же для встречи с ним — что-то лет пять. Это изрядный срок.

Что за торжество? Ну прежде всего я свободен. Отныне мне не придется семенить по утрам в присутственное место, чтобы править там «вести с мест» о рекордном урожае винограда или подкормке озимых. Баста! Я больше не чиновник, я творец, свободный художник. Четыре романа у меня в голове, а пятый на подходе, и завтра в тринадцать ноль-ноль замысел окончательно прояснится. Кроме того, в работе либретто балета по мотивам детективной повести, а также сказка для детей дошкольного возраста. Анюте понравится… Словом, я уволен. И, по-мальгиновски приподняв бокал, я осушил его во славу звезды, которая светила мне ярко и опекающе.

Устремленные на меня глаза моей подруги наливались тревогой. С чего бы это?

— Ты не хочешь выпить за мою удачу? — спросил я, и снова налил себе, но не сразу, а с паузами, давая пене осесть, дабы бокал был полон, как полна жизнь, — я не преминул ошарашить ее этим изысканным сравнением. — Я понимаю — что для тебя четыре романа! Это еще не повод для пира. Но так и быть, я открою тебе, что есть и иной повод, причем повод что надо, и сейчас ты услышишь его, но сперва, с твоего разрешения, я продегустирую содержимое нижней части бутылки. Виноделы Алафьевской долины утверждают, что все лучшее, что есть в вине, таится на донышке, поэтому важен не первый, важен последний глоток. Не угодно ли? Ну, как знаешь… Аристарх Иванович! — окликнул я стоящего неподалеку хозяина заведения. Заложив руки за спину и медленно перекатываясь с пяток на носки, проницательным взглядом обводил он зал — точь-в-точь, как изобразил его в своих неряшливых набросках наблюдательный Иванцов-Ванько. — Аристарх Иванович! — повторил я громче, поскольку герой нарождающегося шедевра имел благоразумие с первого раза никогда не откликаться на зов клиента. Теперь он, не меняя позы, а лишь скосив глаза, удостоил меня вниманием. Я сделал широкий приглашающий жест, и он, еще раз окинув взглядом вверенный ему корабль (образ Иванцова-Ванько; меткий образ!), неторопливо приблизился.

Я знал, что он не только не принимает подношений гостей, но и никогда не присаживается за столик, поэтому мое предупредительное перемещение свободного стула носило чисто ритуальный характер. Аристарх Иванович даже не взглянул на него. На его худом и темном лице, к которому приложили руку не столько болезнь, сколько разрушительные бури, что бушевали в его слабой душе, изобразить которую взялась другая, не менее слабая, но зато наделенная волшебным даром душа бывшего инспектора вневедомственной охраны, — на этом страдальческом лике проступила тонкая улыбка. Он видел меня насквозь… Я поднял бокал.

— Аристарх Иванович! — проговорил я торжественно. — Есть, по крайней мере, три повода для нашего маленького кутежа. Ну, во-первых, исполнилось почти пять лет с того дня, когда я в последний раз вкусил напитка богов, воспеванию которого некий арабский поэт посвятил две с половиной сотни рубаи.

— Омар Хайям, — скромно произнес хозяин «Шампура», и даже моя подруга посмотрела на него с уважением и интересом. Воспользовавшись паузой, я прикончил бутылку и царственным жестом раскупечившегося голодранца заказал следующую. Другая рука с бдительно взывающим к вниманию пальцем старожила Аристарха Ивановича. — Итак, повод номер два. Не долее как месяц назад известный светопольский прозаик Иванцов-Ванько, которого вы, человек начитанный, отлично знаете…

Аристарх Иванович приподнял бровь. Я понял его недоумение.

— Иванцов, — поправился я. — Просто Иванцов, автор знаменитой повести «Фокусник Миша». Но в голландской транскрипции — а голландцы чтят его необыкновенно — его фамилия читается как Иванцов-Ванько. — Я осторожно раскрутил проволоку и, выпустив на волю джинна, положил в пепельницу, где уже высилась гора наполовину скуренных «Дукатов», белую пробку. — Так вот, Иванцов-Ванько (вы уж позвольте мне именовать его так) начал повесть, главным действующим лицом которой являетесь, пардон, вы. — Я поклонился. — Я имел честь слушать в авторском исполнении первые главы, и, по-моему, они бесподобны. Разрешите выпить за это.

Я бережно перелил в себя пенистую влагу, после чего перешел к третьему поводу.

Это был самый веский повод — веский настолько, что потребовалась бутылка, порядковый номер которой соответствовал бы порядковому номеру повода. Заключался же он в том, что дама, которая все еще не прикоснулась к своему бокалу и лицезреть которую Аристарху Ивановичу, по-видимому, чрезвычайно лестно в своем заведении, с присущей ей трезвостью и решимостью отклонила предложение, которое сделал ей ваш покорный слуга. Ничего удивительного! Аристарх Иванович, голубчик, вы только посмотрите на нее — разве похожа она на сумасшедшую? Нет. А нормальная женщина, красивая женщина, умная женщина — моя же приятельница гармонично соединяет в себе все вышепоименованные качества — ни за какие блага не пойдет за чудовище, которое в течение каких-то сорока минут вливает в себя третью бутылку солнечной жидкости.

— Четвертую, — процедила моя спутница, но я пропустил мимо ушей это уточняющее замечание, я продолжал обращаться к Аристарху Ивановичу, который деликатно удалился, едва я заговорил о третьем поводе, и теперь шаманил со своими шашлыками в таинственных катакомбах заведения.

— Что думаете вы о женщинах? — вопрошал я. — Не о Медее, не о Клеопатре, а о женщинах современных. Какие разительные перемены претерпели они, путешествуя из древности в наше благословенное время! Именно женщины…

Кажется, я просил начитанного Аристарха Ивановича обратить внимание на еврипидовского Ясона — это ведь наш с вами современник, не правда ли? Его сластолюбие и притворство, которое ныне именуют корректностью, его не то что сдержанность во гневе, а отсутствие гнева (как вялы его речи над трупами убитых детей, и это не от потрясенности, это от дряблости души), его виртуозное умение «одеть зло прилично» делают его человеком не просто нашей эры, но нашего века. Здравствуйте, сосед! Не доброта и не раскаяние привели его к обманутой Медее, даже не забота о детях, которых вместе с опальной матерью посылают в изгнание, а страх перед разъяренной супругой, которая, знает он, способна на все. Благоразумная умеренность во зле, скажем так. Монтеньщина…

Искусство одевать зло прилично достигло ныне расцвета небывалого. Чтобы убедиться в этом, достаточно провести вечер в обществе Иннокентия Мальгинова. Вот они — нынешние Ясоны! Но покажите мне хотя бы одну Медею.

— Я вовсе не хочу сказать, уважаемый Аристарх Иванович, — продолжал я, — что современная женщина не любит. Она любит, да еще как, но, когда объект ее любви предлагает ей сердце и руку, она отрицательно покачивает умудренной головой. Зачем? Это же сущее безумие, и ничто, ничто не собьет ее с панталыку.

Так ли уж и ничто? А если попробовать? Тебе, милая, необходимы пироги с капустой? Хорошо, я выучусь творить их — с капустой, мясом, грибами, рисом, с яйцами и без яиц, повидлом, рыбой, вермишелью… Что? Тем лучше! У меня останется время на то, чтобы стряпать повести и рассказы, за которые будут платить деньги, и немалые, тут я даже смогу посостязаться с генеральным директором. Чему ты улыбаешься? Ах, ты не веришь мне! Аристарх Иванович, она не верит мне, ей требуются доказательства. Хорошо, они будут. Их даст Алина Игнатьевна, бывшая цыганка, вы, конечно же, знаете ее, Аристарх Иванович. Она присягнет, что вот уже который год подбивает меня отнести в издательство сборник моих опусов, среди которых есть очаровательная вещица не то про лошадь, не то про трамвай. От нее, правда, попахивает прозой одесского мастера, но это ничего, Алина Игнатьевна закроет на это свои черные, как бессарабская ночь, глаза и, отдуваясь в усы, будет изо всех сил двигать мою тощую книжицу, пока она с муками не явится на глаза потрясенной публики. Зато пишущая братия с облегчением переведет дух, убедившись, что эстет и насмешник Виктор Карманов, не только похлопывающий по плечу классиков, но имевший наглость публично поносить «Молодых людей», сочинение нетленное, что этот выскочка сам не в состоянии написать ни одной стоящей строчки. Но я пойду на это, Эльвира, то бишь Аристарх Иванович, я буду расторопен и нетороплив, как Свечкин, и дальновиден, как Василь Васильич, я приобрету себе зонт, который будет с легким звуком, подобно этой выскакивающей пробке пятой или — какой уже? — шестой бутылки, распускаться над головой от прикосновения мизинца; я набью свой полированный стол желтыми грушами, я даже стану меньше ростом — слышишь, Эльвира, я стану меньше ростом, и мои ноги не будут больше торчать за пределами раскладушки. Да и раскладушки не будет, мы выкинем ее вон, приобретя взамен персидский мебельный гарнитур из трехсот девяти предметов. Аристарх Иванович, душа моя, будьте свидетелем той грандиозной ошибки, которую на ваших глазах совершает эта опрометчивая женщина, отвергая мою руку. Да что они в самом деле! И ведь не она первая. Дюжину лет назад я примерно то же самое втолковывал некой библиотекарше в набитой гостиничной рухлядью кухне, а ей хоть бы хны, ее античное лицо было каменно-холодным, как и подобает быть античным лицам в наш индустриальный век, но вдруг оно встрепенулось, ее лицо, и вместе с ним встрепенулся я, надеясь, но то всего-навсего проснулся за прикрытой дверью наш сын, которого мне ни разу не позволили подержать на руках и который совершенно справедливо назвал меня однажды голоштанником. Что за напасть, Аристарх Иванович? Женщины оказывают мне знаки внимания, порой даже весьма бурные, но жить предпочитают с администраторами легкой промышленности или, на худой конец, гостиничными. Это ли не еще один повод откупорить еще бутылку — девятую, если мне не изменяет память?

— Пока что вторую, — сказал Сергей Ноженко, обнажая в кривой улыбке кариесные зубы.

На секунду я замер с еще не вытянутой из портфеля бутылкой водки, которую, как и во всех пельменных, сосисочных и столовых, «приносить с собой и распивать» категорически запрещалось, — замер, с вопросительным и напряженным недоумением глядя в бородатое лицо моего сотрапезника. Почему вторая? Ах да, вторая — за сегодняшний день, но в таком случае у нас разные точки отсчета. Вчера было семь — это я помню точно, поскольку официантка, презрительным взглядом окинув смятые ассигнации, которые я повыкладывал перед ней изо всех карманов, не прикоснулась к ним, дабы мой пьяный ум не заподозрил, будто она стибрила рублишко, а вместо этого обстоятельно перечислила мне слагаемые несколько отрезвившей меня суммы. «Шампанского — семь», — повторила она дважды.

Любезный Аристарх Иванович представил в мое распоряжение телефон, и я, разумеется, сразу же позвонил Яну Калиновскому. Ян готов был ссудить меня, но в настоящее время он готовился к жесткому приступу стенокардии и потому не мог отлучиться из дому, а я, в свою очередь, не мог отлучиться из «Шампура». Можно было б позвонить Петру Ивановичу Свечкину, оторвав его от приготовления картофельного пюре, которым он собирался потчевать вернувшуюся, надо полагать, к тому времени супругу (я не могу с точностью определить, на каком именно этапе моего обращенного к Аристарху Ивановичу монолога передо мной не оказалось не только Аристарха Ивановича, но и Эльвиры тоже), однако здравая мысль одолжить у Свечкина деньжат не посетила меня. Володя Емельяненко? Но стоило мне мысленно увидеть его большое и спокойное, с задумчивыми глазами лицо, как я принялся дальше листать записную книжку. В конце концов я позвонил Сергею Ноженко, который в аналогичных случаях звонил мне, и я отправлялся выручать его, заглянув по пути к нашему общему благодетелю Яну Калиновскому. В результате у меня оказался недостающий червонец, а сам я оказался на тахте в гостеприимной маленькой квартирке моего бородатого коллеги. Перед тахтой, однако, мы что-то пили из желтого графинчика, который по мере опорожнения становился белым, и Сергей горестно повествовал мне свою жизнь.

И с отвращением читая…

Но я уже зарекся цитировать стихи, да и к чему дублировать хрестоматию? Лучше приведу доморощенную сентенцию Сергея Ноженко, которую он повторил раза три и которая, по-моему, этого стоит. «Одиночество — это не когда тебя не любят, а когда ты не любишь». Каково!

Своим святым долгом считал я отблагодарить коллегу, к тому же трещала голова, и я отправил моего лохматого и опухшего, пребывающего в отпуске Ларошфуко в редакцию, где я после вчерашней беседы с Василь Васильичем больше не работал, но где все еще находилась моя пишущая машинка, которую я захватил с собой, переезжая перед возвращением Свечкина из здания бывшего дворянского собрания на редакционный диван.

Комиссионные магазины, как известно, не привыкли выкладывать деньги на бочку, поэтому мы сплавили машинку, на которой был отстукан злополучный фельетон, кривоносому хрычу из ремонтной мастерской (и поделом ей!). Я вернул червонец Ларошфуко и двадцатипятирублевку Яну Калиновскому, вытребовав его по телефону на улицу. Ян ужаснулся моей недисциплинированности. Приказа еще нет, Алахватов бьется за меня что есть мочи и даже, взяв в руки по вентилятору, летал вчера вечером и сегодня утром в высокие дома с колоннами, требуя там компетентного расследования чеботарской истории, а я тем временем пьянствую и не являюсь на работу. Добрый Ян! Я протянул ему четвертак и сочувственно осведомился, на достаточно ли высоком уровне состоялось его вчерашнее рандеву с приступом стенокардии.

Увы! Обещанный приступ все еще не явился, Ян ждет его с минуты на минуту, в доказательство чего продемонстрировал мне пузырек с какой-то адской смесью. Мы не стали мешать ему. Купили две бутылки водки и отправились в пельменную.

Сергею по душе пришлась моя идея создания международной лиги неудачников, но он потребовал, чтобы туда не принимали женщин, ибо от них все беды мира. А впрочем, прибавил он, подумав, женщины тут ни при чем. Во всем повинен потрясающий эгоизм, который подленькая природа подсовывает каждому, кого наделяет талантом. Так сказать, принудительный ассортимент, род набора, где рядом с дефицитными мандаринами соседствует закованное в жесть зловонное вещество, именуемое рыбным завтраком туриста. Неоднократно выручал я коллег, сбагривающих мне эти бомбочки, которые мой желудок переваривал вместе с металлической оболочкой.

— Вот ты! — вещал Сергей Ноженко, навалившись грудью на стол и вперя в меня лимонные глаза хронического печеночника. — Знаешь, почему у тебя все так? Знаешь? Потому что ты талантлив, а значит, ты эгоист, ибо эгоизм… Ты никогда не задумывался, что такое эгоизм? Эгоизм — это инстинкт самосохранения таланта.

Ура! Родился еще один афоризм, по случаю чего мы незамедлительно наполнили стаканы и даже не зыркнули по сторонам — отважные ребята. Сергей с воодушевлением развивал свою мысль об эгоизме как обязательном условии всякого таланта, о возвышенном, неподкупном эгоизме, жизненная функция которого состоит в том, чтобы ограждать талант от какого бы то ни было постороннего воздействия. Талант! Это нечто уникальное, единственное в своем роде (всякий раз единственное), он великодушно позволяет любить своего носителя, но ни в коем случае не разрешает любить самому носителю. Когда любишь, то растворяешься в другом человеке (по-моему, он употребил именно эти слова, и их банальность свидетельствует, что он и впрямь лишь понаслышке знает об этом чувстве; лично у меня все наоборот: я слишком замкнуто, слишком отдельно от нее ощущаю себя в пространстве, что, пожалуй, самое мучительное в моем чувстве к Эльвире), — когда, твердил он, любишь, то растворяешься, теряешь свою индивидуальность. Это крах таланта. Вот почему все глубоко одаренные люди — одиночки; и за это мы тоже выпили.

Сдается мне, я посоветовал ему завести подготовительную тетрадь, где бы он пункт за пунктом обосновывал свое право на высокородный эгоизм и неизбежность одиночества. Право! Стоит нам нализаться, как оно прямо-таки прет из нас. Из меня в данном случае — право на жилище.

Почему, черт побери, я должен скитаться неизвестно где, если у меня есть законная комната с такой же законной раскладушкой и законным ключом? Вот именно — ключом. Я принялся выворачивать карманы, пока наконец он не оказался у меня в руке. Выставив его, как шпагу, вперед, я поманил пальцем дом. Он приблизился, грузно переваливаясь с боку на бок и подмигивая мне окнами. Привет! Прицелившись, я по рукоять всадил ключ в скважину, дверь пала, и я оказался на раскладушке. В окно подсматривало косое декабрьское солнце. «Спокойной ночи», — сказал я и, подняв руку, выключил его.

Темноту разрезали синие зигзаги телефонных звонков. К ответу требовали меня, к барьеру, «на ковер», но шиш им! Я лежал не шевелясь. Сразу после звонков стали взрываться одна за одной огненные кляксы. Бах, бах, бах… Я открыл глаза. Было темно и тихо, мама чистила на кухне картошку. Тонкая, почти прозрачная кожура с сухим шелестом сползала на газету. Но и она пойдет в дело — кролики перетрут ее своими острыми зубками, и чем больше будет кожуры, тем меньше придется мне рвать травы. Именно мне, потому что у старших братьев обязанности посложнее: привезти и наколоть дров, натаскать за полкилометра воды из колодца, а Василий, кроме того, помогает матери на стройке. Мне немного обидно, что мать так тонко срезает кожуру: у всех кролики или козы, поэтому травы не хватает, и растет она короткими жесткими пучками, рвать которые очень трудно. Но с другой стороны, чем тоньше будет кожура, тем больше достанется нам картошки… За этими диалектическими размышлениями и застало меня очередное «бах, бах», но уже без огненных клякс, поскольку глаза мои были открыты и смотрели прямо перед собой на чуть светлеющий прямоугольник окна, в котором еще недавно желтело чахоточное солнце.

— Виктор! Тебя к телефону. Виктор, ты слышишь? — Ее голос. — Алахватов спрашивает.

Я тихо прикрываю глаза. Очень тихо, потому что знаю: одно неосторожное движение, и огненная клякса взорвется не рядом, а в самой голове, разнеся ее вдрызг.

За дверью совещаются. При желании, наверное, можно разобрать слова, но я не хочу: малейшее напряжение спровоцирует кляксу. Чета Свечкиных обсуждает… Что? Неважно. Еще немного, и они уходят, оставляя меня в покое.

В покое? Это только кажется так, ибо скоро надо мной нависает мысль, по сравнению с которой все огненные вспышки — безобидный бенгальский огонь, не более: рано или поздно я вынужден буду подняться, открыть дверь и лицом к лицу столкнуться со Свечкиным — Свечкиным дома.

Внутри раскалилось все, и этот занимающийся пожар требовал воды, а она была в кухне, и путь туда был мне заказан. Часы молчали на руке — я забыл завести их вчера, но, сколь поздно или рано ни было б сейчас, я дождусь, пока мои соседи уснут, и лишь тогда прокрадусь в кухню, перекачаю в себя все водные резервуары Светополя, после чего навсегда покину сей богоугодный дом.

Это я так решил, но Эльвира распорядилась иначе. Не соседи, не Свечкины, а именно Эльвира, поскольку сам Свечкин, насколько я мог судить по переговорам за дверью, которые возобновлялись после каждой барабанной атаки (атаки эти все учащались), вовсе не жаждал встречи со мной. Это примечательно: не жаждал. «Да ничего с ним не случилось», — убеждал он жену, и уж не знаю, что отвечала она, потому что, будучи уверена, как она сама призналась мне после, что я что-то натворил с собой, она тем не менее предпочитала говорить шепотом. И только раз повысила голос, заявив, что надо взломать дверь. После этого наступила долгая тишина, затем раздались мощные удары, которые зарегистрировали все сейсмографы мира; я узнал маленькую, но хорошо натренированную утренними гантелями руку Петра Свечкина. Ее сменил неистовый кулачок его супруги, а когда снова наступила его очередь, стучать уже было не по чему: дверь распахнулась, и перед ними предстало чудовище в очках, изо всех сил превозмогавшее огненные кляксы, зигзаги и прочую свистопляску. Постепенно она утихомирилась, и я уже начал было различать лица моих заботливых соседей — одно, с прикушенной губой, взирало на меня с ненавистью, другое, кажется, говорило что-то; не успев, однако, погаснуть, жуткий фейерверк взорвался вновь — это ручка моей возлюбленной залепила мне оплеуху…

Что меня поразило, когда я вновь обрел дар зрения, так это белое, с опущенными глазами лицо Свечкина. Белое, как стена, белое, как лицо Эльвиры, и даже еще белее. Если б мои горящие щеки не помнили оглушительной ласки хозяйки дома, то я готов был бы поклясться, что не мне, а ему, аккуратному человечку в полосатом галстуке (хотя галстука на нем, кажется, не было), досталась эта звонкая затрещина.

Я прошел сквозь безмолвную чету на кухню и стал жадно осушать через кран светопольское водохранилище.

18

Оказывается, Отто Бисмарк настоятельно рекомендовал своему воспитаннику принцу Вильгельму не допускать группировок. Или, во всяком случае, не вступать ни в одну из них.

Я не ручаюсь за достоверность данной информации, поскольку почерпнул ее не из первоисточника. Ее привел Алахватов в ответ на мои слова, что, хотя волею судьбы мы и оказались с ним в одном лагере, чего дождется он от меня, неблагодарного, кроме скандалов из-за прилагательных, которые он вытравляет из моих текстов, блюдя интересы непонятливого читателя.

Две вопиющие неточности содержались в моем ипохондрическом замечании. Неточность первая: «Волею судьбы». Я сказал и даже написал тут: «Волею судьбы мы оказались…» и так далее, но никакой воли судьбы не было, была воля замредактора Ефима Сергеевича Алахватова, который как заладил, так и твердил всюду со своим несокрушимым упрямством, что фельетон опубликован не только с его ведома, что совершенно очевидно, поскольку Василь Васильич болел, но и по его непосредственной инициативе. И он готов отвечать наравне с автором фельетона. Наравне! Вот только давайте разберемся, за что? Факт разбазаривания совхозного добра доказан? Доказан. Пожарники и землеустроители кушали дармовые персики? Кушали. Директор совхоза превышал полномочия? Превышал. Так кто посмеет утверждать, что в этой части выступление газеты не было принципиальным и своевременным?

А в другой? В отношении товарища Лапшина Валентина Александровича? Тут Алахватов шумно вздыхал. Да, с Лапшиным поторопились, и пусть нас наказывают (тактика Алахватова, если только к нему применимо столь тонкое понятие, как «тактика», состояла в том, что он ни под каким предлогом не соглашался отделить грешного автора от безгрешного, в сущности, замредактора, имевшего неосторожность допустить в горячке работы некоторый недосмотр), пусть нас наказывают, гремел Алахватов не знаю уж в каких кабинетах, но сначала выясним, кто еще пользовался щедротами рачительного директора. Кому именно давались безымянные записки? Это взрывоопасный вопрос, но Алахватов задал его не дрогнув. И здесь обнаружилось, что никаких записок нет. Да-да! Те самые директорские шпаргалки, которые как зеницу ока хранил в заколотом булавкой нагрудном кармане дальновидный старик, таинственно исчезли. Детектив! Обожаемый Эльвирой жанр — именно им, как видите, повеяло со страниц моей бесхитростной повести…

Но сперва, дабы не забыть, я назову вторую допущенную мною неточность. Она касается утверждения, что Алахватов ничего, кроме традиционных скандалов из-за прилагательных, не увидит от меня. Это не так. Не предвидится в ближайшем будущем никаких скандалов, ибо я справедливо низведен в отдел информации с понижением оклада на двадцать рублей, что сразу же было отмечено этажным администратором. Не столько даже это, сколько резкое снижение гонорарной прибавки к зарплате.

Я не ропщу. Я даже благодарен судьбе в образе Алахватова за то, что она обошлась со мной столь милосердно. Вот только какие в отделе информации прилагательные? Отводя душу, изрядно развращенную литературными упражнениями, я засел за эту «Подготовительную тетрадь» взамен другой, которую мне, может быть, стоило бы начать по примеру своего бывшего соседа и скрупулезно вести до победного финиша.

Свечкин наглядно доказал, что с помощью системы можно одержать победу над чем угодно, в том числе и над самим собою. Вот он ведь избавился от страха смерти, который я изуверски нагнетал в течение многих дней, — так и я, пожалуй, сумел бы освободить себя от Эльвиры, обстоятельно доказывая пункт за пунктом, что эта ветреная девица недостойна любви, поскольку:

а) неумна;

б) внешние данные оставляют желать лучшего;

в) эгоистична

и так далее, до самой буквы «я», включая мягкий и твердый знаки. В результате у меня, может быть, перестало бы обмирать сердце, когда я углядывал в толпе длиннополое, с кокетливым хлястиком, отделанное мехом пальто кофейного цвета, причем напрасно обмирать, потому что всякий раз это оказывалась не она.

…Итак, записки исчезли. Те самые, что когда-то Иван Петрович принес мне в редакцию. Число их не увеличилось за истекшие недели, поскольку стоило газете выказать интерес к этому делу, как всякие благодетельствования прекратились.

— Вы точно помните, что положили их в шкаф?

Это, конечно, был идиотский вопрос. Не только шкаф — весь дом перевернул несчастный старик.

На него жалко было смотреть. Седые брови поникли, рот запал, а взгляд, которым он посмотрел на меня, без предисловий делая свое ужасное сообщение, выражал тоску и готовность принять любую кару. Без предисловий! Даже тут он не снизошел до того, чтобы суесловить и оправдываться. Я пожал ему руку.

Следовало отдать должное неведомому врагу — удар его был точен безукоризненно. Точен настолько, что другого уже и не требовалось: противник, то бишь я и все иже со мною, лежал поверженный. Точен, неожидан и прост до гениальности. Знакомую руку узнавал я…

Вы, конечно, понимаете, к чему я клоню. Однако никаких неопровержимых фактов у меня и поныне нет. Так, одни догадки. Поэтому я сделаю вот что. Конспективно перечислю все «за» и все «против», и тогда посмотрим, какая чаша перевесит.

ЗА. (Имеется в виду  з а  версию, которая без всяких предварительных изысканий зародилась в моем мозгу и подвигла меня на действия, о которых я расскажу ниже.)

1. От Валентина Александровича Лапшина во многом зависело не только создание швейного объединения «Юг», но и его дальнейшая судьба — в смысле укрупнения, развития и так далее. Поэтому для Свечкина было крайне важно, чтобы Лапшин уцелел на своем высоком посту. Кроме того, Свечкин как человек благодарный (вспомните фантастический протез!) не мог… Впрочем, это уже следующий пункт.

2. Благодарность Свечкина.

3. Его негативное отношение ко всей чеботарской истории, которого герой моего очерка никогда, собственно, не скрывал.

4. Относительная легкость, с которой сын мог отыскать в доме отца криминальные записочки. С тех пор как Иван Петрович последний раз видел их, Свечкин был в Чеботарке раза два или три. (Наверняка я не знаю — у меня не повернулся язык уточнять это у старика — как-никак речь шла о его сыне. Но ведь и сам он не слишком доверял ему. О! Это еще один пункт.)

5. Недоверие Свечкина-отца. На чем-то да основывалось оно!

6. Благородное желание Свечкина поставить наконец точку в этой истории, и без того измотавшей его хворого родителя.

7. Известный авантюризм моего героя.

8. Месть. Пусть поплатится товарищ Карманов за все его штучки с черепами, коровками, которых мелют, и за кое-что еще — например пощечину, которую ни с того ни с сего отвесила ему с таким чувством Анютина мама. Ни с того ни с сего?..

Не надо! Слишком уж отдает от последнего пункта необъективностью и уязвленным самолюбием поверженного соперника. Поверженного не только морально, но и в прямом смысле слова, физически, когда двухметровый детина, исполняющий под руководством Рудика роль домкрата, рухнул скрюченный к ногам светлоглазого недомерка. Эту прелестную сценку мне еще предстоит описать. Но сначала —

ПРОТИВ.

1. Почему раньше он не «убрал» изобличительные записки? Ведь тем самым он мог предотвратить появление фельетона.

2. Да, отец Свечкин не доверял Свечкину-сыну, но, строго говоря, это характеризует не столько сына, сколько отца, который вообще никому не доверял. Мне — в том числе, иначе бы он в самом начале оставил в редакции эти злополучные писульки.

3. Петр пекся о здоровье папаши — это несомненно, но ведь он не мог не понимать, как ударит по отцу неожиданная пропажа.

4. Кроме Петра, бывали же в доме и другие люди… Стоп! Это уж явно попахивает любимым жанром генеральской дочки. Быть может, никто и не похищал замусоленных бумажек? Быть может, недоверчивый и подозрительный старик попросту перепрятал их в свой несветлый час и — вон из головы?

5. Месть? Но разве сам я не говорил о великодушии Свечкина? Об отсутствии злорадства у него? Что же касается авантюризма, то у великого администратора он никогда не носил столь грубого и рискованного характера. Скорей то была предприимчивость, хозяйская хватка, виртуозное умение заставить обстоятельства работать на себя (например, болезнь племянницы ленинградского кудесника), здесь же попахивало чуть ли не уголовщиной. Так Свечкин не работал. И если я выпалил однажды, что при известных обстоятельствах он способен укокошить человека, то это скорей был вопль отверженного самца, нежели бесстрастный вывод исследователя.

Как видите, чаши весов колеблются. Но это они сейчас колеблются, когда я вновь обрел дар хоть как-то, да рассуждать. А тогда? Стоило мне услышать, что записки исчезли, как меня озарило: Свечкин! И озарило, признаюсь я, радостно. «Вот уж теперь мы побеседуем с ним!» — думал я, летя на фабрику.

Новоиспеченный генеральный директор сидел пока что на прежнем своем месте, в крохотном кабинетике, без секретаря в приемной и помощников за стенкой.

— Записки! — с ходу прорычал я и выставил вперед растопыренную руку.

На что надеялся я? Что мой бывший сосед, перетрухнув, тут же извлечет из тайника заветные бумажки и с трепетом положит их на мою устрашающую ладонь? Ничуть не бывало! Он не перетрухнул и не полез в тайник и даже не поднялся навстречу мне, невежа! Его взгляд коснулся моей требовательной длани — только коснулся, и снова вверх.

— Я занят, — услышал я.

Занят?! Он занят? Еще мгновение, и я сгреб бы его за грудки, как попытался сделать это двадцать минут спустя, и тогда не двадцать минут спустя, а сейчас я оказался бы на полу поверженный, но в этот момент в кабинетик с шелестом впорхнула сухопарая дама. Уж не знаю, чем шелестела она — бумажками ли, блузкой, высохшим своим телом, но этот деловой шелест поостудил меня. Я сел. Терпеливо ждал я, покуда почтительно склонившаяся к столу, присобачивающая к каждому слову «Петр Иванович… Да, Петр Иванович… Понятно, Петр Иванович…», — покуда эта выдра не выяснит загадочные нюансы относительно регланов и низких пройм.

— Покажите Софье Михайловне, — спокойно сказал ей вслед Свечкин, и она остановилась, повернулась, пошелестела, наклонив головку:

— Хорошо, Петр Иванович.

Я закурил. Никогда с таким наслаждением не втягивал я, вернее, не выпускал из себя крепкий дукатный дым. Я ждал, он сделает мне замечание, что-то вроде: «Здесь не курят, товарищ Карманов», — но он молчал. И тогда заговорил я.

— Послушай, Свечкин, — сказал я. — Ты когда-нибудь интересовался своей родословной? Я хочу спросить, были ли среди твоих предков — в пятом, десятом поколении — люди верующие?

Ничего теологического не было в моем вопросе. Просто мне приспичило дать понять ему (и я таки выложил ему это), что, помимо регланов и низких пройм, помимо всех этих хольнителей, «молний» и металлических пуговиц на ножках, существовали, существуют и, надо надеяться, всегда будут существовать такие эфемерные понятия, как идеи. Неважно в данном случае, в чем заключаются они — в предчувствии апокалипсического понедельника или тревоге за нивелировку личности в эпоху НТР. Неважно! Дело в другом… Вопрос, впрочем, был риторическим и даже в какой-то мере демагогичным, ибо не далее как полчаса назад я расстался с Иваном Петровичем, который одним своим существованием опровергал домыслы о генетической бездуховности Свечкиных. Но уж больно хотелось мне в самое яблочко поразить генерального директора.

Он понял меня. Его светлые глазки с буравчиками зрачков медленно ушли в сторону, а губы оставались плотно сжатыми. Был миг, когда я вдруг узнал в них рисунок и непреклонное выражение Ивана Петровича. Иллюзия! Разумеется, это была иллюзия, и я тут же прогнал ее.

Свечкин мыслил.

— Как было бы хорошо, — произнес он, напряженно усмехнувшись, — если б все на земле думали только о хольнителях и пуговицах.

Сигарета замерла в моей руке. Что подразумевал Свечкин? Я прямо спросил его об этом, и он, помедлив, ответил. Все грандиозные идеи, все изнуряющие поиски истины, все хитроумные построения философов и праздных сочинителей («Ваша заумь» — так кратко и зло охарактеризовал он то, что я пространно развернул сейчас) — все это принесло людям неисчислимые беды. Только беды, и ничего кроме. Горстка очкастых умников, вместо того чтобы шить плащи или стряпать рассольник по-ленинградски, ломает голову над чепухой, от которой большинству — подавляющему большинству! — ни холодно ни жарко. Пусть ломают, если им это нравится, но ведь они сбивают с пути истинного других, которым надо заниматься делом. И те идут за ними, как доверчивые бараны… Так примерно говорил Свечкин. Не этими словами, но об этом. Во всяком случае, слово «бараны» он употребил, это я помню точно.

— Я просил тебя не трогать отца, — произнес он сквозь зубы. — Просил же!

— Чтобы все осталось по-прежнему?

— А чем было плохо? Кому плохо? Гитарцев что, отнял у детей эти персики? Они гнили и будут гнить, только еще больше, потому что шиш кто даст ему теперь дополнительную машину.

— А раньше давали?

— Раньше давали, — отрезал он.

— За ящик дармовых персиков?

— За ящик. — Его щечки порозовели от возбуждения. Таким я еще не видел его. — За пять килограммов. Но зато он спасал пять тонн.

— И генеральный директор, — с ухмылочкой осведомился я, — считает нормальным такое положение вещей?

Он сидел, весь напружинившись, кулачки сжаты.

— Не считает. — И прибавил со странным выражением: — Он много чего не считает…

— Но делает.

Свечкин окинул меня презрительным взглядом:

— Генеральный директор считает, что лучше съесть эти пять тонн, чем сгноить их ради… — Он недоговорил, ради чего. — А пять килограммов… Настанет время, мы подумаем и об этих пяти килограммах.

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, Свечкин. Такого времени не настанет. Пока ты здесь, — сказал я и постучал по столу костяшками пальцев, — такого времени не настанет.

— Настанет, — твердо произнес он. — Если вы не будете мешать нам…

Е с л и  м ы  н е  б у д е м  м е ш а т ь  и м… Я закрыл глаза и долго втягивал в себя воздух.

— Вот что, Свечкин, — проговорил я спокойно и все еще не открывая глаз. — Или ты сейчас же отдашь мне записки. Или…

— Или? — переспросил он.

Вызов почудился мне в его тоне. Я еще посидел с закрытыми глазами, потом поднялся и медленно обошел стол. Помешкав, он тоже встал. Его светлые глазки смотрели на меня бесстрашно и холодно.

— Где записки, гад?

Он молчал и не отводил взгляда. Тогда я стал медленно подымать растопыренную руку, огромную, как ковш экскаватора. За всю свою жизнь я никого пальцем не тронул — мудрая природа, как я уже говорил, не наделяет людей моей комплекции физической агрессивностью, поэтому грозное поднятие ковша носило сугубо психологический характер, однако Свечкин не дал мне завершить этот показательный номер. Глаза его сузились. Он сделал быстрое движение, и под ложечкой у меня разорвалась мина. Кабинетик — со столом, стульями, портретом на стене и шкафом, на котором сверкал рефлектор, — стал плавно опрокидываться. Кажется, одной рукой я схватился за живот, другой придерживал очки.

Знаете, что больше всего задевает меня сейчас? Не то, что маленький Свечкин так ловко обесточил меня, а что он преспокойно перешагнул через меня, как через куль с дерьмом. А иначе как бы он оказался у двери?

Тикать он не собирался. Напротив, он спустил предохранитель английского замка, дабы кто-либо ненароком не узрел компрометирующей генерального директора сцены.

Я с трудом сел. Зажмурился, по-собачьи помотал головой. Жизнь возвращалась в меня. Я тупо посмотрел на стоящего у двери администратора в галстучке. Снова зажмурился и снова помотал головой. Снова посмотрел. Сомнений не было — это был он, Свечкин. Петр Иванович. Я расхохотался. Ах как давно я не смеялся так!

Последствия оказались пагубными. Гомерический смех, наложенный на сокрушительный удар в солнечное сплетение, вызвал приступ тошноты. Я поднялся, доковылял, покачиваясь, до двери и, отодвинув Свечкина, поспешно вышел вон.

19

Так или иначе, но записки исчезли, однако перед этим их видел не только я, безответственный щелкопер, но и заместитель редактора областной газеты Ефим Сергеевич Алахватов, лицо номенклатурное. Видел! Оглушительный трезвон поднял он, скликая в несчастную Алафьевскую долину разных въедливых личностей на бухгалтерско-ревизорский симпозиум.

Сам он тоже не сидел сложа руки. Соседи Лапшина, с которыми у меня не хватило ума побеседовать, подтвердили, что к их дому подкатывал то совхозный молоковоз, то брезентовый «газик», откуда шоферы обеими руками выносили прикрытые ветошью ящики, а дворник даже показал один такой ящик, приспособленный им для пустых бутылок; разыскал неугомонный Алахватов и шофера «газика», который, рассорившись с директором, выехал за пределы области. Ну и что? У нас в каждой области есть газета, и кто не выполнит просьбы коллеги, заместителя редактора, найти такого-то и такого-то и взять у него письменное свидетельство?

Все это прекрасно, но все это нисколько не оправдывало меня. Наоборот! Чем больше неопровержимых улик появлялось у Алахватова, тем очевидней становилась та профессиональная легкомысленность, с которой самонадеянный журналист подошел к этому щекотливому делу.

Неопровержимых улик! Председатель облплана товарищ Лапшин Валентин Александрович собственной персоной пожаловал в редакцию. На нем были пижама и отделанные розовым мехом тапочки. На глазах Василь Васильича дружески взял он меня чуть повыше локтя. Оказывается, он и не думал сердиться на меня. Напротив, он мне сочувствовал. Появление фельетона было, конечно, малоприятным сюрпризом для него, но правда, как и следовало ожидать, восторжествовала, товарищи разобрались, что к чему, и его доброе имя осталось незапятнанным. Так что не о себе, а обо мне печется он сейчас — моя судьба волнует его, ибо он высоко ценит мой литературный дар. Очень высоко! Взять, например, мою статью о Петре Ивановиче Свечкине, которому, как, конечно же, известно мне, доверено возглавить крупное швейное объединение «Юг», созданное на базе двух светопольских фабрик. А если бы не статья…

— Очерк, — сказал я. — Литературный жанр, к которому относится понравившееся вам сочинение, именуется очерком.

Товарищ Лапшин Валентин Александрович на секунду онемел. Но лишь на секунду. Самокритично признал он, что не сведущ в подобных тонкостях, но ему искренне жаль, что мои злободневные, острые, мастерски написанные и так далее… материалы перестали появляться на страницах газеты. Словом, он не жаждет крови. Его вполне удовлетворяет опровержение, которое, по-видимому (опять легкий поклон в сторону сфинкса), газета даст в ближайших номерах, и тем инцидент будет исчерпан. Или даже не опровержение, поскольку фельетон в значительной степени подтвердился и Гитарцев, несмотря на свои несомненные заслуги, будет, безусловно, наказан, ибо никому не позволительно нарушать закон — не опровержение, а уточнение, касающееся той части, где речь идет о нем, Лапшине Валентине Александровиче… Он улыбнулся, и мне вдруг почудилось, что он по рассеянности забыл дома на торшере искусственную челюсть.

Лапшин был отменным плановиком. Далеко просматривал он не только перспективы области в целом и перспективы швейного объединения «Юг» (буквально вчера я узнал, что принято решение отдать Свечкину еще две фабрики — виттинскую и макеевскую, которые горели по всем показателям; таким образом, объединение расширяется), но и перспективы чеботарской истории, в которую вломился со своими вентиляторами непредсказуемый Алахватов. Буквально заполонил он Алафьевскую долину разными дотошными людьми в сатиновых нарукавниках.

Василь Васильич, как и Лапшин, тоже наделен волшебным даром ясновидения. А иначе чем объяснить то поразительное обстоятельство, что он отказался подписывать мой безответственный, как выяснилось, фельетон, даже не взглянув на документы, которыми я располагал? А вдруг среди них был и акт комплексной ревизии, и письменные показания соседей, и свидетельство того выехавшего из области шофера, которого Алахватов умудрился разыскать, а я, к своему стыду, даже не сделал такой попытки? Вдруг? Этот вопрос не дает мне покоя, и я не удержался, я задал-таки его Василь Васильичу во время скромного редакционного застолья по случаю пятидесятилетия вечного юноши Яна Калиновского.

Редактор возводил свой многоэтажный бутерброд, чтобы закушать водочку, которой он, несмотря на все свои хвори — вполне реальные в отличие от хворей нашего юбиляра (дай бог ему здравствовать еще столько же лет с сотенной в кармане!), — по-прежнему не гнушался.

— Давайте выпьем, Витя.

Я мотнул головой.

— Вы же знаете.

Он посмотрел на меня небесными глазами и, оттопырив палец с утонувшим в нем кольцом, благоговейно перелил в себя лукавую жидкость. Затем поставил рюмку, вкусил от бутерброда, тщательно пережевал и лишь потом произнес… но нет, не ту сакраментальную фразу: «Вам никогда не быть редактором, Витя», — другую:

— Мне кажется, вам еще долго работать в отделе информации. — И прибавил вздохнув: — А жаль!

Я спокойно воспринял это закрепляющее мой статус-кво известие. И вообще я вел себя, оказывается, довольно мужественно, если верить Яну Калиновскому или Сергею Ноженко, настоятельно приглашавшему меня пропить вместе с ним в прелестном женском обществе остатки его багровеющей печени.

— А для кого мне ее беречь, старик? Я ведь один… Понимаешь, один, и это навсегда, потому что одиночество… — И он повторил — в который уж раз — свой выстраданный афоризм, что одиночество — это не когда тебя не любят, а когда не любишь ты. Беречь же себя ради себя — паскудство, в которое впал Ян Калиновский, а он не намерен. У него есть способ вернуть уважение к себе…

— Спиться? — сказал я.

— Не спиться. Вышвырнуться за ненадобностью. Только скупердяи и идиоты хранят дерьмо.

— Послушай, Сережа… — начал было я, но он перебил:

— Только не говори, что мне надо лечиться. Я не алкоголик. И не улыбайся… (Я и не думал улыбаться, это невинные морщинки у глаз ввели его, как и всех, в заблуждение.) Да, ни один алкаш не признает себя алкашом… Но ты ведь знаешь, я могу не пить сколько угодно… (Я действительно знал это.) И я никогда не опохмеляюсь, а где ты видел алкашей, которые не опохмеляются? (Не видел.) У меня другая болезнь, я тебе говорил о ней. Ни один врач в мире не вылечит ее… — Он ощерил гнилые зубки — не то презрительно, не то страдальчески. — Ни один. У тебя тоже эта болезнь, поэтому ты… — И он кивнул на диван, мое тогдашнее местожительство, а вернее, перевалочный пункт, потому что люди Свечкина уже выбивали мне жилплощадь — ту самую, где я пишу сейчас эти строки и которая как две капли воды схожа с неблагоустроенной квартирой этажного администратора, откуда я некогда перевез ее с дочерью и моим сыном в выделенную мне редакцией двухкомнатную секцию. — Поэтому ты здесь, — закончил Сергей Ноженко и вдруг прибавил, все так же криво ощеряясь в бороду: — Но у тебя есть мужество. Я уважаю тебя за это.

Мужество? Я всегда считал, что искусство, настоящее искусство покупается страданием, я же попросту не умею страдать, и в этом, по-моему, все дело. Ничто не пронимает меня — ни моя оголтелая свобода, которую иные называют одиночеством, ни служебные неурядицы, ни даже грозящие миру катаклизмы, иссушившие мозг и душу Володи Емельяненко. А я неуязвим. Я по-прежнему вышусь на земле весело и прочно, и усмешливый оскал моего лица никогда не сменится трагической маской. Я отдаю себе отчет в том, что это говорит о моей духовной неглубине, ибо, как свидетельствует история, все недюжинные личности носили на челе отпечаток высокой скорби, однако и страдание само по себе еще не является залогом творческих взлетов. Сергей Ноженко — печальное доказательство тому.

Мужество… Сейчас я понимаю, в чем дело. Они принимали за мужество то относительное спокойствие, с которым переносил я обрушивающиеся на меня удары. Вот разве что вначале нализался и прогулял день, который въедливый Алахватов оформил как «отпуск без содержания», потребовав у меня соответствующее заявление. Они ошибались — и Ян Калиновский и Сергей Ноженко, равно как и Алахватов, отчитавший меня за малодушие. «Надо воевать за свои принципы! — гремел он, перекрывая гул вентиляторов и вой сквозняков. — Признать свою ошибку… Ведь ошибка была? Была! Надо признать ее и воевать дальше. Вы же вместо этого ударились в пьянство». Они ошибались, потому что не знали, что в тот день, когда Василь Васильич обласкал меня своей отеческой заботой о моем трудоустройстве, состоялся еще один разговор — в шашлычной Аристарха Ивановича. И что после этой милой беседы (беседы? Мне кажется, Эльвира сбежала, так и не вымолвив ни слова, — я говорил и за нее, и за Аристарха Ивановича; стало быть, я все знал, и никакой неожиданности не было в ее… не то что отказе стать моей женой, а больше чем отказе… В ее восприятии всего, что я нес, как дичайшей ахинеи, которую и обсуждать-то смешно), после этой славной беседы что были для меня все эти Лапшины, опровержения, смена места работы!

Странные видения являлись моему взору. Подогнув тонкие ноги, Эльвира смотрит на меня снизу искрящимися от смеха глазами — будто мало ей моего двухметрового роста и она хочет, чтобы я выглядел еще выше. Или вдруг тихо идет с бессильно опущенными руками, серьезно и неотрывно глядя на меня. А то бежит, гибко оборачиваясь, смеясь, и прыгает в воду, но как-то долго и плавно, как при замедленной съемке. Только не вода это, а парное молоко, горячо клубящееся розовым паром. В этой бело-розовой пене она то появляется, то исчезает, рот ее открыт, и сверкают зубы, а глаза темные. Я зажмуриваюсь. Как же было прошибить меня какими-то Лапшиными, угрозами увольнения или даже перспективой поехать в Москву на совещание молодых писателей!

Я ухмыльнулся, когда Алина Игнатьевна предложила мне это.

— Вы знаете, сколько мне лет? — спросил я.

Отдуваясь, она несколько секунд глядела на меня снизу гневливыми глазами бывшей цыганки.

— Послушай, мой дорогой, я все знаю о тебе. Все! И что тебе тридцать семь, и что у тебя неприятности на работе, и что… — Она перевела дух и, недоговорив третье «что», предпочла подробней остановиться на втором. — Плюнь! — посоветовала она. — Тебе есть куда отступать, а мы тебя всегда поддержим, хотя ты и порядочный негодяй. Думаешь, легко было пробить тебя на это совещание? — Она прищурилась и как-то по-мышиному вздернула верхнюю усатую губу. — Но поедешь ты, и ты будешь работать в литературе, хотя ты… — И опять она замолчала, но я сморозил что-то о нерешительности, которой прежде не водилось за ней, и тогда она выпалила: — Хотя ты и считаешь, что писателем имеет право быть только гений!

Вероятно, это и было третье «что». Она действительно знала обо мне все: и что мне тридцать семь, и что у меня неприятности, и что я не гений. Мне нечего было возразить ей. Она продолжала:

— Послушай, мой дорогой, литературу делают не гении, ее делают чернорабочие, каменщики. Кирпичик за кирпичиком выкладывают они в течение десятилетий постамент, на который потом взойдет какой-нибудь Гоголь. (Ей всегда недоставало элегантности. Я бы сказал: «Взойдет, поигрывая тросточкой», — что было б, конечно, совершенно неверно по существу, зато красиво.) Ты можешь положить этот кирпичик, но ты не хочешь. Тебя устроило бы стоять там, наверху, а кладут пусть другие, на которых ты поглядывал бы свысока. Послушай, мой дорогой, это же подло. Ни один Гоголь не устоит на пустом месте, ему нужен фундамент… Короче говоря, чтоб завтра же была рукопись. Наскреби все, что есть у тебя, и тащи. Я должна послать заранее…

Славный народ цыгане! Трудно устоять против их натиска, в чем бы ни заключался он — в требовании: «Дай руку, красавец!» — чтобы разглядеть на ней зыбкие очертания подстерегающего тебя будущего, или в настоятельном приказе везти в столицу на всеобщее посмешище свои хилые опусы.

Я устоял. Правда, не в открытой схватке, а по телефону, когда на другой день Алина Игнатьевна позвонила мне и, обдувая меня своим возмущенным дыханием, сообщила, что уже пять вечера, а обещанной рукописи все еще нет на ее столе. И вот тут-то я собрался с духом наотрез отказаться участвовать в каких бы то ни было совещаниях — простых ли каменщиков или гениев с тросточками.

Володя Емельяненко не знает об этом. Но, сдается мне, не меня бы поддержал он, а мою незлопамятную опекуншу.

Я, конечно, профан в графике, хотя деликатный Володя и находит для этого более округлые формулировки — например, он говорит, что я подхожу к изобразительному искусству с литературными мерками, но даже я чувствую мощную экспрессию его «домашних» работ. Я условно и самоуправно называю их домашними, дабы как-то обозначить их принципиальное отличие от того, чем зарабатывает Володя хлеб насущный, но по сути своей эти вещи кажутся мне несравнимо значительней и шире, нежели его публикуемые иллюстрации. И не потому, что к последним он относится не так ответственно, как к первым. Наоборот. Все дело, думаю я, в первоисточнике, ибо при всем прилежании «Молодые люди» Алины Игнатьевны не вдохновят на рисунки, которые подарило ему «Слово о полку Игореве» или андреевский «Иуда Искариот». Эти лаконичные и страстные наброски потрясают, но когда я упрекнул Володю в том, что он растрачивает свой талант на пустяки, на суету, на вещи, недостойные не только его дарования, но и хотя бы интеллекта, ибо он может сказать людям гораздо больше, он ответил с улыбкой на крупных, с запавшими уголками губах:

— Зачем?

Зачем людям знать правду? — я так понял его. Разве виноваты они в том, что они дети конца? (Пусть остается на совести Володи это утверждение. Лично я себя таким «ребенком» не считаю.) Быть может, рассуждает Володя далее, его еще удастся надолго отсрочить — конец, но в любом случае и под любым дамокловым мечом надо быть достойным того вечного духа, который природе угодно было воплотить в нас, субстанции преходящей. Так говорит Володя Емельяненко, прекрасный художник, которому и в голову не приходит взбираться на какие бы то ни было постаменты. Без претензий и гарантийных писем кладет он свой утилитарный кирпичик.

«Самыми сильными умами, наиболее прозорливыми изобретателями, наиболее точными знатоками человеческой души должны быть незнакомцы, скупцы — люди, умирающие, не объявившись». Не объявившись! Каким утешительным соблазном для неудачников всех мастей веет от этого пассажа гения! Но я не собираюсь морочить себе голову, я отдаю отчет в том, что моя необъявленность иного рода. Все в чем-то превосходят меня. Иванцов-Ванько — в таланте, Василь Васильич — в мудрости, моя жена, дважды бывшая, — в доброте, а Алахватов — в целеустремленности и стойкости; в духовности — Володя Емельяненко. И потому можно ли осуждать Эльвиру, избравшую безошибочным инстинктом женщины человека объявленного?

Конечно, объявленного! Хотите вы или нет, а именно Свечкины, именно администраторы решали во все времена судьбы мира. Наверное, это справедливо, ибо Алахватов, например, тут же врезался бы на машине в столб, а рефлексирующий Володя заплутал бы в переулках. О себе я не говорю — безответственный гонщик, я вмиг бы запорол двигатель. Как никогда, важны сейчас точный глаз и уверенная рука — Свечкин и тем и другим владеет в совершенстве. Самообладание? Но вы сами видели, как ткнул я его в самую пасть смерти, а он отряхнулся и вывел недрогнувшей рукой: параграф номер такой-то. Пока мы запальчиво дискутируем о, быть может, несовершенных, быть может, устаревших правилах движения, пока мы дожидаемся, бездельничая и дымя, правил новых, Свечкин умело ведет вверенный ему автомобиль…

Так хитроумно агитировал я себя, но все доводы разом выветрились из головы, едва в будничных редакционных дверях возникла под конец рабочего дня опушенная мехом, пахнущая елкой высокая и тонкая Эльвира с огромной коробкой в руках. Глаза ее искрились, как арбузная сердцевина с баштана Ивана Петровича. На ходу стягивая розовые перчатки, приветливо поздоровалась она своим слабым голосом с Юлией Александровной, и та испуганно испарилась. (Я числился в «информации» и работал на «информацию», но сидел на прежнем своем месте — начальство щадило мою ранимую душу.)

Никакой елкой она, конечно, не пахла. Во-первых, в наших южных краях наряжают под Новый год не елки, а сосны (именуя их тем не менее елками; эти, правда, тоже есть, но мало и большим спросом не пользуются, так как осыпаются куда быстрее), а во-вторых, ни елки; ни сосны она еще не купила, только собиралась, о чем и сообщила мне, движением фокусника подняв крышку с коробки. Чего только не было тут! Шары и зверюшки, серебристые шишечки и бусы, дождик и мишура… Прекрасный набор, не правда ли? Его только что выбросили, при ней, и никого народу. «В вашем магазине…» — и кивнула на черное декабрьское окно, хотя никакого «нашего» магазина поблизости не было.

— Я разденусь, у вас жарко! — И простроченное, в необыкновенных пуговицах невесомое пальто полетело вместе с пушистой шапкой на стул. С увлечением продолжала она рассматривать игрушки. На ней был груботканый сарафан и малиновая водолазка, нежно обтягивающая тонкую шею.

— Симпатяга, а? — Она подняла двумя пальцами стеклянного кота в сапогах. Полюбовавшись, аккуратно положила на место и вдруг открыто и серьезно посмотрела на меня сбоку.

Что означал этот новогодний карнавал? То ли она забежала ко мне, поскольку оказалась рядом, то ли заглянула в магазин по дороге ко мне… Во всяком случае, она держала себя так, словно эти елочные приготовления касались нас обоих.

В маленьких руках с оттопыренными мизинцами сверкнула ниточка мишуры. Не успел я и глазом моргнуть, как она, точно нимб, воссияла на моей лысине. Эльвира, смеясь, любовалась мною. Я мотнул головой, но мишура не слетела, зацепившись, видимо, за остатки волос. Я скинул ее рукой.

— Перестань, — процедил я, но это не произвело на нее впечатления. Чуть набок склонила она голову.

— Мы сердимся?

Решительно отказывалась она понимать мою угрюмость. Докой, занудой, придирой, ренегатом и, конечно же, оболтусом, полным атавизма, был я в ее глазах. Именно атавизма — это точное словечко, хотя она и не употребила его. Но она ясно дала понять, что современный человек не ведет себя подобным образом.

— Ты прелесть, — сказала она и чмокнула меня еще прохладными с улицы, но мягкими и осторожными, несмотря на порывистость ее движения, губами.

Я сидел не шевелясь. Тогда она вытянула палец и, быстро двигая им туда-сюда, поиграла кончиком моего носа. Дурачок! Ну конечно же, дурачок, хотя и прочитал уйму мудрых книг. Сейчас люди не живут так. Все гораздо проще и гораздо радостней, я просто мрачный и мнительный тип. Да-да, мрачный и мнительный, и еще сумасшедший. «Су-мас-шед-ший», — повторила она по слогам и, совсем расшалившись, как на кнопку, надавила пальцем на мой безответный нос. Мы хандрим? С чего вдруг? Она важно нахмурилась, показывая, как в зеркале, какое непроницаемое, какое смешное у меня лицо. Но уже через секунду морщинки разгладились, и она ласково улыбнулась.

— Глупенький! Разве такая нужна тебе жена! Я ведь ужасно легкомысленная. Стрекоза… Лето красное пропела, оглянуться не успела… Ну что бы ты стал делать со мной? Ты ведь не Свечкин, ты не стал бы терпеть. — Ее тонкие брови съехались, образовав складку на переносице. С пародийной важностью подняла она голову. — Тебе нужна жена добродетельная, заботливая, преданная, умная… Чтобы она всегда ждала тебя и все тебе прощала. А я ведь не могу прощать, — быстро сказала она, назидательно подняв палец. — Я коварная! — Последние слова она прямо-таки выдохнула мне в лицо, и от этого близкого запаха — ее запаха, от близких раскрывшихся губ — ее губ, от близких глаз с расширившимися зрачками у меня окончательно помутнел рассудок. — Сюда никто не войдет? — прошептала она.

Видите? И она попалась на ту же удочку, коли считает меня человеком, которого природа наделила бог весть чем, и потому рядом с моим величеством должна быть женщина, готовая на самопожертвование. Она не способна на такое. Как, в свою очередь, я не способен… На что? А на то, чтобы играть роль великомученика, которая, увы, уготована ее супругу. Поэтому к чему все эти сложности? Все эти смешные формальности, на которые кто теперь обращает внимание? Глупыш… И снова моего лица коснулись ее теперь уже горячие губы, а я с усилием выговорил, не открывая глаз:

— Перестань.

Я сказал всего лишь «перестань», ничего кроме, я даже не назвал ее дрянью, как она сама назвала себя когда-то, хотя в голове у меня размеренно и гулко стучало: «Дрянь… Дрянь… Дрянь…» — только «перестань», но она поняла. Медленно выпрямилась, и я почувствовал, как полыхнуло гневом и ненавистью ее бледное лицо.

— Ты завидуешь ему! Ты просто завидуешь. Хочешь смешать его с грязью, а он в сто раз лучше тебя. Лучше, честнее, благороднее! Он любит меня, и не так, как ты, — ты гадко любишь. Ты себя любишь, а он — меня. Ты даже о моей дочери не подумал…

Ложь! О ней-то я как раз думал, и не просто думал — мечтал, причем, может быть, не меньше, чем о ее матери, но что толку! Не имело смысла спорить с ней, да и не мог я. Даже слова «дрянь» не произнес вслух, оно только стучало в висках. Одно только оно и стучало… Она ушла, захватив с собой (не надев, а захватив) свое отделанное мехом пальто, а открытую коробку с елочными игрушками и ниточку мишуры на полу оставив (роскошной получилась в этом году редакционная елка, и ни одна душа не подозревает, кому мы обязаны этим). Стучало сперва оглушительно громко, потом все тише и тише, и я уже больше не кусал диванного валика, я просто лежал ничком, не шевелясь и ни о чем не думая… А Ян Калиновский, а Сергей Ноженко, а Володя Емельяненко и даже, кажется, Алахватов считают меня мужественным человеком. Мужественным и честным. Почти кристально… Знали б они, до чего докатился этот кристальный человек, когда его доверчиво оставил один на один со своей жизнелюбивой супругой облагодетельствовавший его администратор! Знали б они…

Между нами говоря, мне начинает казаться подозрительным то навязчивое упорство, с которым я на протяжении вот уже стольких страниц настаиваю на своей конечной объективности к Свечкину. Я употребляю слово «конечной», ибо невольно допустил ряд выпадов, носящих скорей эмоциональный, чем доказательный характер. Так, например, я с язвительностью констатировал, что Свечкин-де в отличие от нас, грешных, пишет свою жизнь набело. Но уже тогда у меня шевельнулось сомнение, не предшествуют ли этому окончательному варианту бесчисленные черновики, которые он, аккуратный и самолюбивый, сжигает, как сжег свою «Подготовительную тетрадь»? Ведь не только сцен ревности не закатывал своей возвращающейся за полночь, благоухающей чужими запахами супруге, но даже упрека не позволял себе, разве что забыв в душевном смятении, которое тоже осталось в черновиках, не то что снять, а хотя бы ослабить галстук.

Салютовать бы в честь него, а из головы у меня не идут слова, давненько сказанные безымянным преподавателем о некоем сублейтенанте: «Этот молодой человек пойдет далеко, если обстоятельства будут тому благоприятствовать». Имя сублейтенанта — Наполеон, а пророческие слова эти пришли мне в голову в связи с рассуждениями Алины Игнатьевны о скромных каменщиках. Я подумал тогда, что если паче чаяния и мне суждено вмуровать свой кирпичик в постамент для грядущего человека с тросточкой, то кирпичом этим мог бы стать роман о Петре Ивановиче Свечкине, которому я предпослал бы в качестве эпиграфа давнишнее предсказание неведомого наставника, столь необычным способом вкравшегося в историю.

Это был бы эффектный эпиграф, но ради красного словца я опять-таки пожертвовал бы смыслом и даже истиной — пагубная склонность, от которой, видимо, мне не избавиться никогда. Конечно, истиной, ибо уже в самом выборе эпиграфа таится предвзятость и этакий осуждающий намек на суперменство, которым Свечкин отродясь не грешил. Все гораздо проще. То, что я напишу сейчас, навсегда отведет от меня, надеюсь, обвинения в необъективности.

Все гораздо проще. Эльвира права, бросив мне, что нет ни одного человека на земле, которому Свечкин причинил бы зло. Она не прибавила: «В отличие от тебя», но это подразумевалось, и мне нечего возразить на это. Все, кто так или иначе соприкасался со мной, страдали…

Вы помните, как я катил бочку на Мальгинова, но кто знает, не опаснее ли грубого и жадного гурманства рафинированная духовность? Не разрушительней ли? Стало быть, если я воплощение зла и разрушающей силы, то Свечкин — олицетворение любви, самопожертвования и силы созидательной. Так воздастся же ему по заслугам! Да будет покарано зло! Да восторжествует справедливость!.. Вот и ответ на вопрос, который так долго и безуспешно ставил мой Дон Жуан и который получен не в результате умозрительных построений самонадеянного автора, а эмпирическим путем. Грянет гром, разверзнется земля, и в тартарары полетит дерзкий экспериментатор. Туда ему и дорога!

Думаю, Свечкин с присущей ему лукавой крестьянской прозорливостью, с его чутьем людей (предвидел же он, например, что именно Алахватов смеет опубликовать фельетон) — Свечкин заранее знал, что кончится все так, а не иначе. Жизнь сама расправится со мной — хорошо понимая это, он не счел нужным вмешиваться лично. Лишь однажды в порядке самообороны нокаутировал меня, но это не в счет.

Я уже упоминал в самом начале, что, когда эти записки подойдут к концу, я с изумлением обнаружу, что, говоря по крупному счету, ничего не изменилось в моей судьбе. Где-то в далеком будущем маячит третий брак с самой красивой библиотекаршей мира, которая к тому времени утратит это лестное звание, и молодые ребята, входя в читальный зал, не будут больше застывать в благоговейном столбняке. Еще в будущем есть сын — не для меня, конечно, но — мой. Мой, что бы и как бы ни думал он обо мне. Мой сын…

Что же касается пресловутого кирпичика, то, вероятно, лежащая передо мной стопка густо исписанных листков моей «Подготовительной тетради» могла бы со временем стать романом о Петре Ивановиче Свечкине, но для этого, кроме всего прочего, необходимо два условия. Первое: хоть краем глаза заглянуть в ту, другую, сожженную «Подготовительную тетрадь», где наверняка скрыт золотой ключик от моего потенциального героя. И второе: навсегда отделаться от наваждения, которое все еще преследует меня. Я вижу елку в здании бывшего дворянского собрания, великолепную елку, равная которой сияет разве что в Кремлевском Дворце съездов, вижу стул, а на нем босую женщину в груботканом сарафане и малиновой водолазке. Встав на цыпочки и вся вытянувшись, подняв руки, вешает она на пахучую сосновую лапу сверкающий шар. Внизу же стоит элегантный человечек с зоркими и живыми, все понимающими глазами и держит наготове голубую шишку. Я невольно зажмуриваюсь, едва вижу это, как зажмуривался, бледнея, некий небольшого роста великий человек, когда его жена с отчаянием страсти отвешивала оплеуху своему громоздкому соседу.

ИСПЫТАНИЕ ИСПОВЕДЬЮ

Так что же все-таки хотел сказать своим романом писатель Руслан Киреев?

Такая уж, видно, у нас сложилась традиция, что любой более или менее грамотный читатель ждет от книги отнюдь не одного только развлечения и даже не одной только картины жизни, написанной сколь угодно точно, ярко, зримо. Ему, читателю, воспитанному в русской литературно-общественной традиции, непременно подавай нравственно-гражданский урок, тот смысл, ради утверждения которого писатель взялся именно за эту тему, познакомил именно с этими героями, именно так оценил действительность. Вот отчего отношения читателя с книгой и ее автором всегда становятся у нас отношениями диалога, живого и непосредственного общения, где одинаково важны и прямая и обратная связь, где писатель надеется формирующе воздействовать на духовно-нравственный облик общества, а общество подталкивает, поторапливает, направляет писателя своими ожиданиями, своим спросом и нешуточной заинтересованностью.

Выбор формы общения с массовой аудиторией всецело зависит от писателя, от той конкретной задачи, которая завладела его творческим воображением.

Все мы, наверное, без труда вспомним произведения — как классические, так и современные, — авторы которых выступают в роли проповедников, трибунов, учителей жизни, стремящихся прежде всего убедить читателя, зажечь его своей верой и правдою, превратить собеседника в единомышленника и собрата по убеждениям, по взгляду на действительность. «Указующий перст» автора виден здесь и самому неподготовленному читателю, а ведущая мысль подана подчеркнуто, с нажимом, с впечатляющей, неуклоняемо-последовательной и нередко публицистической энергией. Не в новинку нашему читателю и книги несколько иного рода — книги, где, перебивая, опровергая и дополняя друг друга, звучат разные голоса, утверждаются разные взгляды на жизнь, разные правды, и читатель приглашен к деятельному участию в диспуте, разворачивающемся на книжных страницах, к выбору и защите собственной гражданской позиции.

Есть, впрочем, и третий — проявленный менее наглядно — тип диалога писателя с аудиторией. Автор в данном случае озабочен на первый взгляд лишь тем, чтобы рассказать ту или иную житейскую историю, никому из героев не отдавая преимущества, ничем и нигде не обнаруживая при этом своего отношения к событиям и действующим лицам, своей оценки. Тут все, как может показаться, передоверено читателю, его проницательности и опытности, его интуиции и нравственному чутью. Житейская история излагается с невозмутимым спокойствием, а автор словно бы отходит в сторону и хитро посмеивается: ну, так что же вы, дорогой читатель, обо всем этом думаете? Какой вывод сделаете самостоятельно, без каких бы то ни было подталкиваний и понуканий?..

Какая форма взаимодействия художника и аудитории лучше?

Вопрос естественный, но вот поставлен он неверно. Все формы лучше, все хороши по-своему, если они продиктованы совестью и вкусом писателя, выбраны с дальновидным пониманием конкретной художественной цели. Недаром ведь за каждым из выделенных здесь типов диалога стоят классические авторитеты, просматривается мощная, не вчера сложившаяся традиция. Хотя и то по справедливости надо отметить, что автор, работающий в манере безоценочного, неакцентированного повествования, куда более, чем его сотоварищи, рискует остаться непонятым или понятым неверно. Недоуменный вопрос: «Что же все-таки хотел сказать писатель, к чему рассказывал он нам всю эту историю?..» — возникает порою у иного читателя с пугающей неотвратимостью, а упреки в непроявленности творческой позиции, нечеткости и неопределенности авторского взгляда на жизнь выглядят оправданными и уместными.

Не проводя пока что решительно никаких аналогий, напомню, как часто А. П. Чехову (а именно его имя прежде всего возникает при разговоре об этой традиции) адресовались упреки в безыдейности, нравственном индифферентизме, равнодушии к прогрессивным чаяниям публики. Времена, конечно, с чеховской поры изменились самым радикальным образом, изменились, надо думать, и представления читательской аудитории о возможностях художника-повествователя. И все-таки прозаикам того — сравнительно «молодого» — поколения литераторов, к которому принадлежит Руслан Киреев и которое в последние годы стало предметом оживленных критических дискуссий, приходится и сейчас зачастую растолковывать свой символ веры.

Вполне понятно, самым основательным аргументом в споре об удачах, поисках и просчетах того или иного литератора по-прежнему остаются книги, рассмотренные не изолированно друг от друга, а в живом, естественно складывающемся единстве. Поэтому, чтобы верно оценить «Подготовительную тетрадь», неплохо бы знать, что роман, предлагаемый сейчас вниманию читателей, лишь часть, хотя и чрезвычайно существенная, обширного романного цикла, своего рода саги, создаваемой писателем с учетом общего плана и единых идейно-художественных, методологических принципов.

Практически во всех произведениях Р. Киреева можно обнаружить своеобразное триединство времени действия, места действия и стиля то есть сплава авторского мировидения и писательской техники.

Время действия почти неизменно — наши дни, а место действия — Светополь, сравнительно крупный промышленный, научный и культурный центр на юге России. Характерно, что многие герои прозаика, побывав главными действующими лицами в одном романе, участвуют как эпизодические персонажи в других произведениях. Так, например, полное и точное прочтение образов Станислава Рябова и Иннокентия Мальгинова в романе «Подготовительная тетрадь» оказывается возможным лишь в том случае, если читатель восстановит в памяти содержание романов «Победитель» и «Апология», в 1980 году выпускавшихся издательством «Молодая гвардия» под одной обложкой и с послесловием критика Л. Аннинского.

Это знание, бесспорно, поможет читателю, хотя и не освободит его полностью от трудностей, неизбежно возникающих при вглядывании в психологический мир и логику поведения Виктора Карманова, Свечкиных — старшего и младшего, Эльвиры, Алахватова, других персонажей «Подготовительной тетради», при уяснении того смысла, поисками которого озабочен писатель.

Трудности эти разного рода. Прежде всего надо справиться с искушением поставить знак равенства между героем-рассказчиком и автором, ни в коем случае не считать светопольского журналиста Виктора Карманова, исповедующегося перед читателями, чем-то вроде alter ego, двойника прозаика Руслана Киреева. Упреждая эту опасность, автор, нещедрый обычно на прямые отступления от сюжетной канвы, нарочно подчеркивает в тексте романа: «Что и говорить, велик соблазн отождествлять автора и героя, от имени которого ведется повествование. Отождествлять не событийно — боже упаси! — но в этическом плане или, на худой конец, интеллектуально. А отсюда два шага до того, чтобы за чистую монету принимать каждое сказанное автором слово, забывая, что говорит-то не автор, говорит герой, а автор стоит себе в сторонке и хитро посмеивается».

Подобное, своевременное в контексте киреевской прозы предупреждение легко учитывается разумом, но гораздо труднее осваивается сердцем, душой читателя, обученного смотреть на каждого более или менее симпатичного, неглупого героя как на некий рупор авторских идей или как на автопортрет художника. Еще труднее, признаемся, удержаться от привычки отождествлять себя, читателя, с самым приятным и близким вам по духу персонажем, глядеть на все происходящее в романе именно его глазами, склоняться именно к его правде. Эта привычка укоренена в нашем читательском сознании чрезвычайно глубоко и прочно. Именно на том ведь и основывается, по сути, читательское сопереживание, что мы подставляем самого себя на место симпатичного героя, пытаемся, как говорится, влезть в его шкуру, понять его изнутри, а понять, утверждает народная мудрость, это все равно что простить, принять суждения и оценки пришедшегося по сердцу героя.

Руслан Киреев с великолепным, хотя, боюсь, и не вполне оправданным хладнокровием пренебрегает этой исконной читательской установкой, так что хуже всего придется тому читателю, кто внутренне солидаризируется с главным героем романа — Виктором Кармановым, рассказывающим о своей правой борьбе за справедливость и всеобщее благо.

Он, Виктор Карманов, поначалу действительно выглядит весьма привлекательным. Неглуп, утончен, требователен к себе и к людям, благороден, бескорыстен, храбр и всякое такое прочее. И не один десяток страниц, полагаю, пройдет, прежде чем читатель догадается, что его, кажется, надувают и что исповедь бессребреника-правдолюбца как-то очень уж подозрительно напоминает напористый монолог классического и агрессивного вдобавок неудачника, наметанный взгляд которого в каждом встречном человеке выхватывает именно червоточинку, гнильцу, слабое место. Даже рефлексия Карманова, которой он гордится как верной приметой собственной духовности и неординарности, и та на удивление агрессивна, направлена почти исключительно вовне и по своей природе сопоставима с разъедающей щелочью.

Карманов вроде бы и к себе строг, но вот именно что вроде, во всяком случае, щадяще, участливо. Достаточно вспомнить, с какой ловкостью исповедь героя огибает все опасные для его репутации рифы, например, вопрос о настоящем и будущем оставленной им семьи или скользкую, что уж там и говорить, тему совращения жены своего близкого приятеля, человека, который доверял ему всецело. Упоминаться-то все эти рискованные ситуации, конечно, упоминаются, но, обратите внимание, наш герой и в них успевает предстать неким страдальцем, жертвою злокозненных обстоятельств или нехороших людей, то есть даже и тут ухитряется извлечь некую выгоду для укрепления собственного реноме.

Он бережет себя, Виктор Карманов. Он себя уважает и ценит. Себя — и никого кроме. Естественно, что в мире, увиденном сквозь искажающую кармановскую оптику (а никакой другой в романе нам не предлагается), не так уж легко найти приличного человека. Соринка в чужом глазу вырастает до размеров бревна, чужая промашка или слабость квалифицируется как серьезнейшее прегрешение, и доверчивый читатель того и гляди вслед за героем-рассказчиком начнет в искренности подозревать своекорыстие, талант оценивать как оптимальную форму приспособленчества, за силой и волей угадывать душевную дряблость и тайные пороки…

Опасно, очень опасно верить Виктору Карманову на слово! А больше, как выясняется, в романе редко кому можно верить. «Великого Свечкина», чей администраторский гений вызывал у нас поначалу такой восторг, смешанный с простительным изумлением, мы — благодаря стараниям его Мефистофеля-Карманова — увидели поскользнувшимся на апельсиновой корке, впутавшимся во что-то малоблаговидное. Заметим к тому же, что рогоносцы вряд ли вообще могут претендовать на читательское сочувствие; обманутый муж — фигура в европейской и русской литературной традиции заведомо полукомическая-полужалкая. А к кому еще склониться? К Эльвире? Но сомнительно, чтоб этакая фифа с наманикюренными коготками вызвала бы чей-либо энтузиазм. К анекдотическому Василь Васильичу с анекдотической грушей в руках? К малоприятным во всех отношениях кармановским сослуживцам?

Нету никого. Остается, правда, Свечкин-старший, ни в чем дурном не заподозренный, но и то, положа руку на сердце, вряд ли мы отдадим свою симпатию отцу, вступающему в тяжбу с сыном; так что не лежит душа к Свечкину-старшему, ей-богу, не лежит!..

Еще немного, и у читателя может возникнуть предположение, что это Руслану Кирееву действительность представляется безотрадно-унылой, что это он отказывает нынешнему человеку в каком-либо доверии и сочувствии. И все-таки не станем спешить, а для начала чуть-чуть перестроим вопрос, прозвучавший в первых строках статьи. Попробовав понять, почему автор выбрал именно этого героя и почему он показывает нам события и людей именно его глазами, именно в этом ракурсе, мы, быть может, яснее поймем, что же хотел сказать писатель своим романом.

Так вот почему. Один из двух возможных ответов уже приобретает, кажется, зримые очертания. Руслан Киреев стремится исследовать тип современного Несчастливцева, понять склад его личности и мотивы его поведения. Задача незряшная, ибо каждый из нас встречал, наверное, воинствующих неудачников этого сорта — тех, кто как раз в своей неудачливости видит верное доказательство собственной нравственности, порядочности, чуть ли не избранности. «Пробиться», то есть сделать что-либо толковое, реализовать собственные творческие возможности и дарования, удается, мол, лишь тем и только тем, кто приспосабливается, идет на сделки с собственной совестью, предпочитает компромиссы и т. п. Он же — Виктор Карманов, к примеру, — не добился в жизни ничего как раз потому, что не шел-де на уступки, не кривил душою, не снижал требовательности к самому себе и к миру.

Позиция, как мы видим, чрезвычайно удобная и даже выигрышная. Придерживаясь этой жизненной тактики, можно уже ничем, по сути, не заниматься, не обременять себя, а то, не приведи бог, придется идти на компромиссы, менять стиль поведения. Можно со снисходительной брезгливостью относиться к тем, кто в отличие от нашего героя не носится с неосуществленными грандиозными замыслами, а пытается — в меру сил и способностей — осуществить собственные планы, стать полезным и нужным членом общества. Можно тешить собственную гордыню, прекрасно зная, насколько в глазах окружающих престижны ореол неудачливого, но талантливого одиночки, репутация «лишнего человека».

Развеять этот ореол, увидеть в бесталанности (то есть, как подсказывают словари, несчастности, неудачливости) признак неталантливости, выявить необеспеченность моральных амбиций и претензий кармановых — задача, повторюсь еще раз, далеко не пустая, социально значимая, и Руслан Киреев верно сделал, предоставив такому герою возможность саморазоблачиться, срезаться на испытании исповедью. Чем энергичнее защищается Карманов, чем агрессивнее нападает он на всех и вся, тем основательнее, точнее наше представление о герое подобного типа и о его опасности для окружающих.

И все-таки писателя интересует не только Виктор Карманов. Заставляя нас глядеть на действительность, на современных горожан сквозь эту — опять же напомню — искажающую оптику, Руслан Киреев беспощадно испытывает нынешнего человека на прочность, устойчивость, этичность. Карманов нужен здесь именно потому, что от его бдительного, недоброжелательного внимания заведомо не ускользнет ни одна червоточинка, ни один прокол в системе нравственных ценностей, ни один сбой в помыслах и поведении окружающих людей.

Можно испытывать героев в экстремальных, пограничных, как говорят, ситуациях, ставя их перед необходимостью острого, альтернативного нравственного выбора. А можно и так, как это делает Руслан Киреев: не меняя привычных для героя жизненных обстоятельств, обдать его проявляющим щелочным раствором, максимально ужесточить оценки, вдесятеро увеличить аналитическую способность самых тривиальных реакций и взаимодействий. Если человек даже под кармановским взором окажется неуязвимым, и непогрешимым, то честь ему и хвала. Если ж нет, то и тут писательское зондирование вполне достигает цели, ибо обществу жизненно важно знать, каков предел прочности современного человека, где именно возникают помехи и шумы и где могут возникнуть злокачественные и всякие прочие образования, что́ именно ни в коем случае нельзя упустить из виду.

Задача писателя, таким образом, по преимуществу диагностическая, а быть может, даже упреждающая, профилактическая. И Руслан Киреев, ставя перед собой такую задачу, следует давней этической традиции русской классической и современной литературы, для которой характерно предъявление к литературному герою требований максимальных, даже завышенных — в сравнении, скажем, с бытовой моралью. Ведь, положа еще раз руку на сердце, столкнись мы в реальной жизни с «великим Свечкиным», Алахватовым или с самим Кармановым, мы отнеслись бы к ним куда благосклоннее, снисходительнее, просто терпимее, чем делаем это сейчас, при чтении романа. Наша придирчивая строгость спровоцирована, как говорится, подготовлена писателем — тем самым, что якобы «стоит себе в сторонке и хитро посмеивается». В этом-то, если разбираться, и состояла его не сразу прощупываемая гражданственная цель: повысить уровень нашей с вами нравственной требовательности, заставить соотнести заурядную житейскую чехарду и сумятицу с идеалом, с теми эталонными ценностями, которые остаются в сознании общества и литературы незыблемыми, как бы ни разъедали их треклятый наш быт, текучка, заботы и хлопоты частного существования.

Уместно под занавес вспомнить замечательно важное, принципиальное для всей нашей духовной культуры суждение Льва Толстого, высказанное яснополянским старцем в связи со знаменитой картиной Н. К. Рериха «Гонец. Восстал род на род».

«Случалось ли в лодке переезжать быстроходную реку? — спросил Лев Николаевич, обратись к художнику. И ответил сам себе: — Надо всегда править выше того места, куда вам нужно, иначе снесет. Так и в области нравственных требований надо всегда рулить выше — жизнь все снесет. Пусть ваш гонец высоко руль держит, тогда доплывет!»

Руслан Киреев из тех, кто всегда и во всем стремится править выше, высоко держать руль. Вот почему читать его книги всегда интересно и поучительно. С ним интересно спорить. С ним интересно размышлять о сегодняшней действительности и сегодняшнем человеке.

СЕРГЕЙ ЧУПРИНИН

Content

Подготовительная тетрадь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ИСПЫТАНИЕ ИСПОВЕДЬЮ