Я иду искать

Алекса Гранд

Глава 1

А ты была другой, лишь год назад

Я ненавижу тебя так же, как люблю…

(с) «Стерва», Фогель.

Игнат

— Лиль, все готово?

Окинув пристальным взглядом помещение автосалона, я цепляю стоящую рядом со мной девушку за запястье. Мазнув большим пальцем по фарфоровой коже, вынуждаю Лилю резко вскинуть подбородок и отвлечься от серебристого компактного планшета на какое-то время.

Ненадолго вязну в океанах льдисто-серых глаз и тут же выныриваю, морщась. Оттого что озвученный подчеркнуто сухим тоном ответ неприятно царапает по натянутым нервам.

— Все в порядке. Я проверила, Игнат Дмитриевич.

С железобетонным спокойствием сообщает моя собеседница и даже не подозревает о том, как сильно меня бесит.

Пусть между нами маячит сотня ссор, едва не разрушившее нас обоих до основания расставание и Лилин брак, но я ведь ее когда-то во всех позах… без клочка ткани на грациозном теле… пока ноги не переставали держать. А она меня по отчеству называет.

Скрипнув зубами, я планомерно выметаю из воспаленных мозгов совершенно не нужные сейчас ассоциации и стараюсь сконцентрироваться на насущном. По десятому кругу проверяю список гостей, убеждаясь, что ни одна «важная» фамилия не пропущена, придирчиво пробую пузырящееся в бокале шампанское и не нахожу в благородном напитке ни единого изъяна.

Хоть еще несколько недель назад и сам был не против того, чтобы открытие салона с треском провалилось. Даже ценой моей репутации и вложенных средств. Потому что владелицей агентства по организации мероприятий, с которым мне посчастливилось заключить договор, оказалась прокрутившая мое сердце через мясорубку бывшая.

Вот такая гребанная ирония судьбы. Да.

— Сергеевы улетели в командировку в Нижний, но прислали поздравительное письмо. Остапенко попал с воспалением легких в больницу. Терентьев…

И, пока я самозабвенно купаюсь в нахлынувшей рефлексии, Лиля с удвоенным усердием перечисляет имена партнеров, которые не смогли по каким-то причинам явиться. Попутно вносит в сценарий какие-то корректировки и вряд ли допускает, что я едва улавливаю транслируемую ей информацию, отчетливо фиксируя только движение тронутых бежевой помадой пухлых губ и в десятый раз за несчастные пять минут думая совсем не о том.

— Достаточно, Лиль. Я понял, что ты подошла ко всему с должной мерой ответственности.

Я не слишком вежливо перебиваю девчонку на полуслове и по старой привычке безошибочно считываю тщательно замаскированное разочарование от того, что ее не слушал.

Пожимаю плечами. Не извиняюсь. Восстанавливаю покореженные щиты и дистанцируюсь до того, как былые обиды восстанут из склепа, где я их похоронил, и погребут нас с Лилей под многотонным слоем радиоактивного пепла.

— Здравствуй, Игнат. Мои поздравления.

— Крутое место. Ни пуха ни пера, брат.

Бесцельно изучать столик с беспроигрышной лотереей мне мешают недавно сыгравшие свадьбу Зимины. От сияющей, словно бесценный бриллиант, Сашки и бережно обнимающего ее за талию Матвея веет таким безумным, буйным счастьем, что я невольно заражаюсь их оптимизмом. Беспечно перекатываюсь с пятки на носок и обратно и не испытываю раздражения от поднятой Александрой темы.

— Бывшая?

— Лиля. Да.

Утвердительно кивнув, я в который раз за вечер приклеиваюсь к хрупкой фигурке, снующей между автомобилями. Отдаю должное короткому платью-пиджаку антрацитового цвета. Не оставляю без внимания идеально ровные золотистые волосы длиной до поясницы. И отстраненно отмечаю, что безупречный дымчатый макияж выгодно оттеняет Лилины серо-стальные глаза.

И, если в эту секунду я искренне ей восхищаюсь, то уже в следующую я хочу ее жестоко убить.

— Развлекайтесь, Зимины.

Наспех пожав руку Матвею и легонько щелкнув Сашку по носу, я оставляю друзей позади и ныряю в пеструю, разряженную по последней моде толпу. Уверенно прокладываю себе дорогу, минуя сливающихся в разноцветное пятно людей, нависаю над охнувшей Лилей, впечатывая ее в кузов ярко-красного кроссовера, и со злобой выталкиваю из себя.

— Коваль, да ты издеваешься?!

— Аристова.

Совершенно не подходящая бывшей фамилия врезается наточенным шилом в барабанные перепонки. Дезориентирует на некоторое время. Размывает фокус. Превращает окружающие предметы в нелепый блюр. Заставляет сердечную мышцу лихорадочно колотиться за грудиной. Так, что на некоторое время я даже забываю, что в нескольких метрах от нас самодовольно скалится мой личный враг и конкурент Алексей, мать его, Бекетов.

— Ты чего психуешь, Игнат? Что я не так сделала?

— Алексей. Бекетов. На открытии моего салона. Какого хрена, а, Лиль?! Он у меня несколько тендеров увел. С заказами постоянно гадит.

Выцеживаю из себя клокочущим шепотом, а сам курсирую пристальным взглядом по растерянному лицу Аристовой. Выискиваю малейшие признаки притворства и фальши, но ровным счетом ничего не нахожу.

— Не было такой фамилии в списке.

Протиснув между нашими телами взявшийся из ниоткуда планшет, Лиля остервенело тапает подушечками пальцев по светящемуся голубым экрану, несколько раз перечитывает список и, сдавшись, тянет гаджет мне.

— Сам посмотри.

Застываю, когда наши ладони случайно соприкасаются. Кое-как переживаю убийственный электрический разряд и теперь уже сам торопливо штудирую электронный документ, чтобы убедиться в том, что залившаяся горячечным румянцем девчонка не врет.

— Миронова плюс один. Ты не могла знать. Его то ли троюродная, то ли четвероюродная тетка. И я не учел…

Вернув Аристовой гаджет, я неуклюже перед ней оправдываюсь, желая отмотать события назад и затушить вспышку гнева раньше, чем она возьмет верх над моим разумным началом. Рефлекторно тянусь к упавшей Лиле на нос пряди волос, да так и замираю на полпути, потому что к нам подбегает девчушка лет четырех-пяти и доверчиво прижимается к моей собеседнице.

— Мамочка, я хочу пить.

Брошенное детским звонким голосом «мамочка» стопорит все процессы в организме. У Аристовой из пальцев выскальзывает планшет и с характерным хрустом приземляется на плитку. Следом за ним летит мой телефон, издав подобный предсмертный хрип. А мне кажется, что внутри с треском ломаются кости, как будто я только что пропустил мощнейший по силе, подобный тайфуну удар.

Если бы Лиля тогда не сделала аборт, это нашей с ней дочери могло быть четыре года.

Глава 2

Оставь в покое меня, я был последним, да, подонком.

Отогрела меня — сегодня выберу холод.

А ты лети, моя звезда, ну, или падай — как хочешь.

Сегодня дым сигарет оставит на кухне свой почерк.

(с) «Из-за тебя», Ramil’, Елена Темникова.

Игнат

— Коваль!

— Аристова!

Снова обмениваемся обоюдоострыми подачами и ненадолго затихаем. Мысленно вываливаем друг на друга шквал претензий, кромсаем не восстановившуюся до конца нервную систему, выкручиваем друг другу суставы до характерного хруста. Но для публики выглядим более, чем профессионально с приросшими к физиономиям фальшивыми масками.

— Сейчас, солнышко. Найдем тетю Олю, и она для нас достанет все, что захочешь. Воду, сок, лимонад. Хорошо?

Отгородившись от меня, Лиля бережно берет дочку за руку, а я только сейчас осознаю, насколько сильно они похожи, как будто талантливый художник кропотливо писал с оригинала не менее завораживающую копию.

Те же гладкие светло-русые волосы. Аккуратный чуть вздернутый нос. Пушистые ресницы. Глаза цвета хмурого неба. И алые губы сердечком. Даже осанка эта горделивая — одна на двоих.

До конца не переварив обрушившиеся на меня, подобно снежной лавине, вводные, я методично растираю грудь, где селится невыносимый стылый холод. Затем оттягиваю воротник душащей меня футболки и теперь уже сам озираюсь в поисках какого-нибудь напитка.

— Держи.

Странно, но стакан с безалкогольным мохито мне в ладонь впихивает саркастично ухмыляющийся Бекетов. С зачесанными назад темно-каштановыми волосами, выразительными карими глазами и небольшими полными губами он очень напоминает Джонни Деппа в молодости. Для полного сходства не хватает только татуировки индейца на правом предплечье.

— Красивая. И специалист неплохой. Я навел справки.

Бросив вслед затерявшейся в толпе Аристовой, собеседник всем корпусом поворачивается ко мне и вздергивает большой палец вверх. Прощупывает на прочность начинающую проседать под его ногами почву, ходит по тонкой грани моего отсутствующего терпения, упивается негативной реакцией, которую я не могу скрыть.

— Мне на хрена-то эта инфа?

— Чтобы имел в виду, что я собираюсь переманить Лилию Романовну к себе.

Я прекрасно осведомлен о том, что штат у Алексея укомплектован высококлассными профи, и все равно скриплю зубами. Не помню, с чего именно началось наше противостояние, но стремление подгадить друг другу и увести из-под носа самое ценное давно укоренилось где-то на уровне инстинктов.

— Слушай, Бекет, шел бы ты отсюда подобру-поздорову…

— Боюсь, что вынужден тебе отказать, Крест. Тетушка сильно расстроится, если я лишу ее своей компании.

Панибратски хлопнув меня по плечу, Бекетов шутливо раскланивается и вальяжно направляется к активно жестикулирующей родственнице. Правда, я больше не слежу за его перемещениями, потому что в этот момент на мою орбиту возвращается Лиля и заполняет собой все пространство.

— Знаешь, Крестовский, ты можешь сколько угодно орать на меня в своем кабинете за закрытыми дверями, только не смей больше повышать голос в присутствии моей дочери.

Подавшись вперед и уничтожив пятнадцать разделявших нас сантиметров, моя визави безотчетно комкает болтающуюся на мне футболку. Расстреливает в мою персону несколько магазинов воображаемого АК-47, дышит прерывисто и наверняка готовится к затяжному сражению. Я же до ломоты в висках не хочу с ней воевать.

— Извини, Аристова. Я виноват. Иди спокойно работай, больше мешать не буду.

С третьей попытки я все-таки выговариваю ее новую фамилию правильно и претворяю в жизнь данное обещание. Особо не отсвечиваю до конца вечера, предпочитая оставаться в тени, не озвучиваю ни единой ремарки насчет организации и сдержанно благодарю Лилю с помощницей, когда гости разъезжаются по домам.

— Вас подвезти?

— Не нужно. Я на машине.

Отдав дань ненужной вежливости, я трамбуюсь в сверкающий новенькими дисками Мерс и набалтываю музыку на максимум так, что дребезжат стекла. Все, лишь бы не крутить в башке фразы из горчащих потаенной тоской диалогов.

Прошлое должно оставаться в прошлом. Не стоит его ворошить.

Несколько раз повторяю эту простую мантру и не замечаю, как оказываюсь на территории элитного жилого комплекса с огромной спортивной площадкой и вылизанными до блеска дорожками, за содержание которых я каждый месяц отстегиваю немаленькие суммы.

Неразборчиво буркаю под нос что-то отдаленно напоминающее приветствие, торопливо проскакиваю мимо пожилого консьержа и вместе с до безобразия счастливой девушкой в джинсовом комбинезоне поднимаюсь на двадцатый этаж. Дважды поворачиваю ключ в замке и стопорюсь в коридоре, не ожидая, что включится свет и яркой вспышкой резанет по глазам.

— Ты долго.

— Привет.

Прислонившись к дверному косяку, я со свистом выпускаю воздух из легких и не торопясь расшнуровываю найки. Я так глубоко закопался в подготовку к открытию салона и сыпавшиеся, как из рога изобилия, форс-мажоры, что забыл обо всем. Например, о разгуливающей по моей квартире в бежевом шелковом топе и таких же шортах девчонке.

С Викторией Левиной нас познакомили родители на чьем-то дне рождении, год назад наши прогулки плавно переросли в отношения, в прошлом месяце у нее появился собственный комплект ключей от моей берлоги, и сейчас все медленно, но верно идет к помолвке.

— Устал?

— Ага.

Мотнув головой, я отлипаю от опоры и, как и положено заботливому парню, сгребаю Вику в охапку и нежно ее целую. Правда, делаю это без особого энтузиазма, потому что конечности ощущаются свинцовыми, а апатия густым потоком гуляет по телу. Но зарывающаяся носом в мою футболку девушка вроде бы ничего не замечает, ласково скользя пальцами по моим предплечьям.

— Я скучала.

Мягко мурчит она, спускаясь ниже и выводя плавные узоры на моих кистях, так что мне не остается ничего другого, как мазнуть губами по ее макушке и выдохнуть блеклое «я тоже». А потом мы перемещаемся на кухню, которая благодаря стараниям моей пассии стала куда как уютнее, кипятим воду и пьем мятный чай с присыпанными сахарной крошкой печеньками-крендельками.

— Как все прошло?

Хлопая длинными ресницами, спрашивает Вика и старается выглядеть отрешенно-спокойной. Не получается. Выдает слегка подрагивающая нижняя губа и любопытный блеск в карамельно-карих глазах.

— Нормально.

Роняю односложно, размеренно цежу остывающий напиток и невольно сравниваю Левину с Аристовой, убеждаясь, что сидящая напротив девушка — полная противоположность моей бывшей. Не слишком длинные темно-каштановые волосы с медным отливом, аппетитные пухлые щеки, озорная ямочка, округлые соблазнительные формы.

Ни единой похожей черты.

— За исключением того, что приперся Бекетов, все было гладко.

— А он что хотел?

— Позлорадствовать, наверное.

Опустив детали о стычке с Лилей, я скомкано завершаю свой куцый рассказ и поднимаюсь из-за стола, сгружая чашки с блюдцами в раковину. После чего подтаскиваю Вику к себе и стараюсь стереть мелькающие в воображении чересчур яркие картинки. Со знанием дела сминаю струящуюся тонкую ткань пеньюара, устраиваю ладони на девичей пояснице и затыкаю приоткрытый рот голодным горячечным поцелуем.

Отпускает. Оттесняет ненужные эмоции на задний план. Возвращает утраченный по ряду причин баланс. Вносит такую необходимую сейчас гармонию.

— Пойдем спать, Ви.

Спустя несколько минут, я отрываюсь от Левиной и отчаянно мечтаю о здоровом двенадцатичасовом сне. Наспех избавляюсь от одежды, швыряя ее прямо на пол, и распластываюсь на кровати, пока Вика устраивается калачиком у меня под боком. Не провоцирует на близость, устав после четырех пар и занятий пилатесом, и вскоре уже блаженно сопит, пока я продолжаю протирать взглядом дыру на потолке.

Пару раз едва не вписавшись в бетонные опоры моста и трижды за малым не вылетев в отбойник, я давно разложил для себя все по полкам. Решил, что достаточно накатался на эмоциональных качелях, в хлам задолбался от захватывающих дух американских горок и больше не хочу прыгать в бездну неизвестности без страховки.

Только выжечь засевшую на подкорке мысль все равно не удается.

Если бы Лиля тогда не сделала аборт, Варвара могла быть моей дочерью…

Глава 3

Последний раз я засыпаю с тобой,

А в сердце вновь передают холода.

Последний раз я возвращаюсь домой,

Чтобы допить все наши чувства до дна.

(с) «Последний раз», MARGO.

Лиля

— Милый, мы дома.

Я негромко роняю, стоит нам с Варей только переступить через порог, и запоздало понимаю, что роскошный видовой пентхаус с просторной гостиной, огромной спальней, немаленькой кухней, детской и гостевой совершенно пуст.

Подавив легкий вздох разочарования, я звонко щелкаю выключателем и жмурюсь от мягкого света, заливающего коридор. Неторопливо разуваюсь и безотчетным жестом взъерошиваю светлые волосы дочери.

— Проголодалась, Варюш? Кушать будем?

— Не-е-е. Меня тетя Оля накормила.

Смешно тянет моя вполне самостоятельная кроха и устремляется в свою комнату, где ее ждут раскраска, набор разноцветных фломастеров и разложенный на столе паззл.

— А руки вымыть?

Перехватив дочку на полпути, я в тысячный раз думаю, как сильно мне с ней повезло. Варвара практически никогда не капризничает, послушно пьет лекарства, когда болеет, и с энтузиазмом находит занятие себе по душе.

— Вот так гораздо лучше.

— А теперь можно порисовать?

— Конечно, можно.

Промокнув ладони полотенцем, я недолго вслушиваюсь в радостный Варин топот, после чего меняю пропахшее инородными запахами платье на свободную бирюзовую футболку с черными шортами-парашютами. Закалываю волосы в аккуратный тугой пучок и перемещаюсь на кухню, выуживая из холодильника кусок свежей телятины, картофель и лук.

Не то чтобы Сергей плохо относился к ресторанной еде и что-то имел против доставки, но сейчас мне отчаянно хочется занять руки, чтобы ни о чем не думать. Только непрошеные воспоминания трехнедельной давности все равно накатывают беспокойной волной.

— Кать, двойной американо мне сделай.

— Четвертый подряд?

Осуждающе хмыкнув, переспрашивает моя верная помощница, на что я предупредительно вскидываю указательный палец вверх, пресекая возможную лекцию о негативном влиянии кофеина на цвет лица, нервную систему и психическое здоровье.

Откидываюсь на спинку мягкого кожаного кресла и делаю вид, что проверяю почту. Хотя на самом деле тупо щелкаю мышкой по вкладкам, пытаясь обрести душевное равновесие перед важной встречей.

Я прекрасно знаю, кто войдет ко мне в кабинет через каких-то пять минут. Знаю и все равно вздрагиваю, стоит мерному стуку раздробить тишину и литым плечам показаться в дверном проеме.

— Здравствуй, Лиля.

Зацепив солнцезащитные очки за край белоснежной футболки, Игнат прожигает меня взглядом насквозь, отчего я невольно поджимаю пальцы ног и задерживаю дыхание, считая до двадцати и обратно. С металлическим звяканьем я катаю ручку по столу и не могу перестать рассматривать застывшего напротив молодого мужчину.

Поджарый, жилистый, с выпуклыми венами на мускулистых руках, он по-прежнему являет собой воплощение смертельной опасности и броской красоты в одном флаконе. Так же сосредоточенно морщит лоб, как будто в уме разыгрывает шахматную партию, так же криво ухмыляется, ненадолго обнажая идеальные зубы, и так же вольготно хозяйничает в чужом офисе, без зазрения совести реквизируя причитавшуюся мне порцию кофе.

Ни капли не изменившийся внешне, Крестовский теперь серьезный бизнесмен. Он умело управляется с капиталами семьи, не разъезжает по курортам каждые два месяца и больше не выгорает под палящим знойным солнцем.

— Не ожидал снова встретить тебя в Москве.

— Так сложились обстоятельства.

Зябко поведя плечами, я отвечаю туманно и не горю желанием рассказывать о том, что дочка часто простывала и мучилась насморком, так что врачи посоветовали сменить скверный питерский климат на любой другой. И я бы с удовольствием переехала куда-нибудь ближе к морю, но Сергей предпочел после северной столицы покорять Белокаменную.

Подвинув к себе графин с водой, я промачиваю горло и резко меняю тему, утрясая оставшиеся формальности. Ставлю аккуратную подпись в углу каждой страницы и передаю листы Игнату, преждевременно расслабляясь.

— Раз мы во всем определились, я приглашу Диану. Она будет курировать твой проект…

— Нет.

В низком с хрипотцой голосе Крестовского отчетливо проступает дамасская сталь, а в золотисто-карих омутах бушует шторм, природу которого я не могу распознать. Так что просто замолкаю на полуслове и терпеливо выжидаю, пока собеседник сделает свой ход.

— Мое мероприятие будешь сопровождать ты. Без вариантов.

На кону стоит крупная сумма, да и мы только начинаем обживаться в Москве, так что упустить такой заказ будет преступлением. Поэтому я гулко сглатываю, выцарапываю из себя глухое «хорошо» и обессиленно прикрываю веки, раздавленная напором Креста.

Шах и мат, Аристова. Шах и мат.

Тряхнув головой, я выпутываюсь из липкой паутины воспоминаний и стараюсь сосредоточиться на готовке. Рублю мясо на одинаковые квадратные куски, нарезаю картофель кубиками и укладываю это все в небольшие глиняные горшочки, добавляя туда лук, специи и сметану со сливками.

Запихнув наш будущий ужин в духовку, я с особым тщанием перемываю посуду, перетираю ее до мерзкого идеального блеска и только после этого выдыхаю с некоторым облегчением.

— Привет, Сереж. Ты скоро?

Обычно я не звоню мужу и не заваливаю его глупыми вопросами, вроде «в каком ресторане ты обедаешь с партнерами», «не хочешь сегодня освободиться пораньше и сходить в кино» или «может, возьмешь на завтра отгул». Но сегодня в моей груди отчего-то разбилась огромная ледяная глыба, выморозила все изнутри, и мне срочно нужен кто-то, кто способен меня отогреть.

— Через сорок минут? Замечательно. Жаркое как раз будет готово.

Закончив разговор и улыбнувшись краешком губ, я бросаю телефон на столешнице и иду в детскую проверить, как справляется с раскраской моя Варвара. Оказывается, что никак.

Вымотавшись за день среди толпы галдящих незнакомцев, дочь сладко сопит прямо за столом, уткнувшись лбом в ладони. Так что я максимально осторожно перекладываю ее на кровать, избавляю от платья и укрываю одеялом, не удержавшись от того, чтобы заправить прядь светлых волос за маленькое розовое ушко.

— Сладких снов, малышка.

Говорю скорее себе, нежели свернувшейся калачиком Варе, и тихо выскальзываю в коридор, бесшумно притворяя за собой дверь. Сердце по-прежнему щемит от нежности, как тогда, когда мне впервые принесли крохотный пищащий сверток в роддоме, а на кончиках пальцев селится мелкая дрожь.

Наверное, я никогда не перестану благодарить Бога за подаренное мне чудо, спящее сейчас за стеной.

Смахнув с ресниц несколько капель слез, я мысленно ругаю себя за излишнюю сентиментальность и неторопливо меняю домашний наряд на длинное темно-синее платье с запахом. Успеваю подправить утративший былую свежесть макияж, распустить падающие тяжелой волной на плечи волосы и накрыть на стол прежде, чем в коридоре раздастся скрежет открываемого замка.

— Привет.

Переместившись в прихожую, я забираю у супруга пиджак и вешаю его на крючок, пока Сергей скидывает темно-коричневые туфли с чуть заостренными носами в угол. Уловив знакомый свежий парфюм, я отчаянно прислушиваюсь к себе в надежде отыскать хотя бы крохотную искорку, способную превратиться в буйный, пожирающий все на своем пути пожар.

Безрезультатно.

Наверное, глупо в двадцать восемь лет в спокойном размеренном браке ждать, что сердце вдруг пропустит удар и понесется вскачь, как оглашенное. Что колени будут подкашиваться, как у влюбленной школьницы, а на глаза вдруг опустятся меняющие реальность розовые очки.

Глупо и наивно. Особенно для той, кто сознательно выжигала из себя болезненные привязанности и травмировавшие душу чувства.

— Привет, Лиль. Чудесно выглядишь. Как и всегда.

Осчастливив меня традиционным комплиментом и невесомым поцелуем в щеку, Аристов ненадолго запирается в ванной, чтобы вскоре вернуться на кухню в серых спортивных штанах и такого же цвета футболке. Вытирает махровым полотенцем сползающие по шее струйки воды и мягко улыбается в то время, как я ставлю перед ним тарелку с дымящимся жарким.

В росте муж немного проигрывает Игнату, зато ничуть не уступает ему в ширине плеч. У них обоих короткие светло-русые волосы, порочные пухлые губы с соблазнительным изгибом и заостренные упрямые скулы.

И меньше всего мне нравится, что в этот момент я сравниваю двух мужчин, вместо того, чтобы искать романтику в запланированном мною же вечере.

— Как переговоры?

— Лучше, чем я предполагал. Заручился поддержкой в министерстве, задачи распределил. В общем, могу послезавтра взять выходной и вывести вас с Варькой в свет.

Отправив кусок сочной телятины в рот, Сергей сообщает мне с видом победителя. Я же тону в робкой радости, похожей на кружевную морскую пену, и не подозреваю, чем окончится наш «выход в свет»…

Глава 4

Занеси меня в «Красную книгу», если

кажется странным мой прикус.

Но мы дети не неба Индиго,

не снаружи. Нет, а внутри. Да!

(с) «Индиго», Дана Соколова и Скруджи.

Лиля

Следующий день проскакивает разноцветными пятнами-вспышками, как будто старенький видеомагнитофон зажевал кинопленку и вытер часть событий.

Утром я слишком долго собираюсь на работу, рассеянно опрокидываю на кремовую блузку остатки американо, плещущегося в чашке, и торопливо переоблачаюсь в строгую белоснежную рубашку. По сложившейся традиции передаю Варю на руки бравшей вчера отгул няне Лие и клятвенно обещаю дочери заказать вечером ее любимую пиццу «Четыре сыра».

Докрашиваюсь уже в машине, пока стою в километровой пробке из-за каких-то дебилов, столкнувшихся лоб в лоб. И растрепанная влетаю в офис, на ходу поправляя разметавшиеся от теплого майского ветра волосы.

— Катюня, тебе пора в отпуск. Срочно.

Оценив огромные мешки у бесценной сотрудницы под глазами, я подталкиваю к ней упаковку патчей с агавой, и скрываюсь у себя в кабинете, рассчитывая на привычную чашечку крепкого ароматного кофе с корицей.

А за окном вовсю хозяйничает весна. Солнце раскрашивает золотом высотки и пускает по стеклам зайчиков, маленькие перистые тучки плывут по ярко-голубому небу, деревья радуют взор буйной изумрудной зеленью. И меньше всего мне хочется закапываться в аналитические сводки и насиловать мозг стройными рядами из цифр.

Вот бы ненадолго рвануть за город, снять какую-нибудь дачу с подогреваемым бассейном и сбросить накопившуюся усталость.

— Лилия Романовна, к вам из «Кросс Групп».

Оживший селектор в одну секунду рушит радужные фантазии, которым пока не суждено сбыться, и я внутренне подбираюсь, вытягиваясь в струну.

Я не должна волноваться перед приходом Крестовского, но все равно волнуюсь. Поспешно проверяю, в порядке ли моя прическа. Облизываю пересохшие губы и складываю ладони на коленях, как прилежная ученица.

Только на пороге появляется не вынувший когда-то из меня душу мужчина, а девушка, упакованная в стильный брючный костюм черного цвета. С длинной тугой косой, ровной прямой челкой и профессиональным оскалом «я-сотру-вас-в-порошок-если-понадобится».

— Здравствуйте. Я от Игната Дмитриевича.

Она вольготно располагается в кресле, закидывая нога на ногу, и грациозно передает мне доверенность. Я же без каких-либо на то причин испытываю едкую обиду из-за того, что Крестовский не приехал сам, а прислал вместо себя юриста.

Неправильно. Глупо. Иррационально.

— Здравствуйте. Чай? Кофе?

— Нет спасибо.

Горделивая брюнетка с третьим размером груди ожидаемо отказывается, бегло просматривает подготовленные Катериной акты и утвердительно кивает, не найдя в бумагах неточностей.

— Деньги поступят на ваш счет в течение трех банковских дней. Игнат Дмитриевич просил передать, что с вами было приятно сотрудничать.

— Спасибо, что выбрали наше агентство.

Убрав свой экземпляр на край стола, я выдаю механическим голосом и не могу ни на чем сосредоточиться, благо, что больше никаких встреч сегодня не запланировано. Так что я со спокойной совестью возвращаюсь домой раньше обычного, отпускаю Лию на свидание и с упоением читаю Варе «Волшебника изумрудного города». С ностальгией погружаюсь в любимую сказку из детства, вместе с отважной девочкой Элли из Канзаса шагаю по дороге из желтого кирпича, ищу для Железного Дровосека сердце, а для Трусливого Льва — храбрость.

Рядом с дочкой я ловлю свой маленький дзен и больше не чувствую себя до тошноты одинокой, как в офисе пару часов назад. Незаметно уплываю в блаженную дрему и засыпаю вместе с Варварой, выпуская книгу из рук.

А наутро все краски видятся ярче, самый обычный омлет с ломтиками ветчины и помидором кажется вкуснее, вчерашние мрачные мысли — глупостью. И я беспечно кружусь перед зеркалом, изучая безупречно сидящий на моей фигуре оливковый комбинезон.

— Готовы, красавицы?

Не успеваю зафиксировать, когда за моей спиной материализуется улыбающийся Сергей. Нахожу, что пришедшие на смену строгому костюму демократичное серое поло и бежевые слаксы радуют глаз, и даже не возражаю, когда в динамиках Мерседеса начинает играть трек от Эминема и Дайдо.

Мой чай остыл и я не знаю зачем вообще встала с постели… Утренние дождевые облака у моего окна и из-за них мне ничего не видно… Да и зачем, там все равно все серо. И только твоя фотография у меня на стене напоминает мне, что все не так уж плохо все не так уж плохо…

Когда-то эта мелодия много для меня значила, но мужу я об этом не говорю.

— Как дела в агенстве, Лиль?

— Тьфу-тьфу, раскручиваемся потихоньку. Есть пара свадебных заказов, один хакатон и корпоративный ивент. Возможно, скоро придется расширять штат.

Испытав прилив гордости за собственное детище, я крепко держу Варину ладошку и едва не спотыкаюсь, натыкаясь взглядом на знакомый профиль. За соседним с забронированным нами столиком недавно открывшегося, но успевшего набрать популярность ресторана расположился Крестовский. И меньше всего я хочу, чтобы он обернулся.

Но он оборачивается, как будто ощущает, что я пристально его разглядываю, и дергает уголком вымазанных в сливочном креме губ. И хуже всего даже не сердитая складка, прочерчивающая его лоб, а наличие в одном помещении со мной его матери. При виде которой тугой спиралью скручивает внутренности, и желудок стремительно подскакивает к горлу.

Оседающая на языке горечь. Осколочная в грудь. По касательной.

— Лиль, все в порядке?

— Нормально.

Я отвечаю Сергею глухим скрежетом, как будто в рот насыпали песка, и ногтями вцепляюсь в его локоть, как в спасательный круг. С титаническим усилием отрываю обутую в туфлю на высоком каблуке ногу от пола и делаю механический шаг вперед.

В апреле мне исполнилось двадцать восемь. Я открыла свое ивент-агентство, вышла замуж и родила прекрасную дочь. Мы с Аристовым купили элитную квартиру в бомбезном комплексе, у меня в ушах серьги за триста тысяч, а на запястье — часы стоимостью с тачку. Только это ни хрена не спасает.

Рядом с Крестовскими я снова чувствую себя глупой провинциалкой, приехавшей покорять столицу с потертым чемоданом в убогую черно-коричневую клетку. Той, кто не достойна дышать с «небожителями» одним воздухом.

— Тебе нехорошо? Ты побледнела.

— Все в порядке.

Я настаиваю на не выдерживающей никакой критики нелепой лжи и продолжаю идти дальше, как по битому стеклу. Лопатками ощущаю, что за каждым моим движением неотрывно следят, поэтому гордо вскидываю подбородок и расправляю норовившие согнуться плечи.

Наверное, Русалочке было так же весело ходить по ножам…

— Если тебе не нравится место, мы можем уехать.

Непробиваемый, как скала, муж проявляет присущие ему такт и терпение, только я не готова бежать отсюда, поджав хвост. И собственноручно стирать с Вариного лица счастливую улыбку и объяснять моей крохе, почему мы не будем заказывать здесь ее любимую пиццу, тоже не готова.

— Да нормальный ресторан. Девчонки на работе хвалили и кухню, и персонал.

Поборов расползающееся по венам гнетущее разочарование, я прячусь в кресле с высокой спинкой и с притворным воодушевлением листаю глянцевое меню. Знаю, что кроме воды в меня ничего не влезет, но для проформы заказываю греческий салат.

— Мне стейк из лосося, блинчики с клубникой и заварным кремом и латте, — Сергей озвучивает свой заказ хорошенькой официантке, затянутой в форменную рубашку и черные брюки, после чего возвращает все внимание мне, парой фраз вспарывая старые раны. — Слева от нас сидит Крестовский Игнат, да?

— Да.

Это Аристов вытаскивал меня из глубокой эмоциональной ямы, когда я перебралась в Питер. Это он вытирал мне сопли, лечил накрывшую меня с головой депрессию задушевными разговорами и коробками со слабостями и удалял с моего телефона ненужные фотографии. И я бы с удовольствием вытерла вместе с канувшими в небытие снимками болезненные вспоминания, только день знакомства с Игнатом до сих пор стоит перед глазами, как будто это было вчера.

Чуть больше пяти лет назад

— Коваль, что ты копаешься, как сонная муха? Схватила поднос и побежала, давай!

Светка, полная низкорослая блондинка, панибратски шлепает меня по заднице и перегибается через стол, как из пулемета тарабаня названия блюд повару.

Крылышки терияке. Сырные шарики. Картошка фри. Три. Чесночные гренки. Луковые кольца. Цезарь с копченой курицей.

Сегодня в нашем баре транслируют какой-то матч Лиги Чемпионов, яблоку негде упасть. Мы все зашиваемся, не успевая таскать тарелки туда-обратно, но чаевые обещают быть очень приличными. Так что можно перетерпеть и противный тремор в конечностях, и ноющее запястье, и раздухарившихся от горячительных напитков клиентов.

— Ваш шашлык из свиной шеи. Рыбка жареная к пиву. Приятного аппетита.

— Девушка, стойте!

Испугавшись, что перепутала заказ и подала подвыпившей компании из четырех молодых парней не то, я круто разворачиваюсь в своих видавших виды бело-розовых кедах и готовлюсь рассыпаться в извинениях. Немного нервно заправляю выбившуюся из хвоста прядь за ухо и вежливо смотрю на звавшего меня блондина с серебряной серьгой в ровном прямом носу.

— Лиля, да? — прочитав имя на бейдже, он кривовато ухмыляется и несколько раз хлопает ладонью по кожаной обивке дивана. — Присядь с нами. Поболтаем. Мы угощаем.

— Извините, нам не положено. Хорошего вечера.

Поняв, что с заказом все в порядке, я небрежно отмахиваюсь от очередного любителя острых ощущений и опрометью несусь на кухню. По каким-то причинам сегодня на работу не вышли два человека, и мы с ребятами реально вешаемся, стараясь вовремя обслужить всех так, чтобы никто не захотел воспользоваться книгой жалоб и предложений.

Вся смена, в общем-то, пролетает для меня, словно в тумане. Красные лица гостей сливаются в одно невыразительное пятно, заученные фразы на автомате падают с языка, а колени буквально подкашиваются, когда время приближается к заветным двум часам ночи.

Как по команде, мы все выдыхаем с облегчением, стоит массивной дубовой двери закрыться за последним посетителем. Я наспех умываюсь в раковине в туалете, торопливо меня форму на свободную серо-синюю футболку и драные джинсы и выскальзываю через задний вход, не подозревая, что приключения только начинаются.

— Ну, что же ты, девочка Лиля, нас бортанула?

— Не по понятиям это. Неправильно.

— Мы ведь нормальные пацаны, ну. По-хорошему тебя пригласили.

Липкая паника спускается вниз по позвоночнику холодным потом, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, и я отшатываюсь назад, собираясь юркнуть в спасительное тепло бара. Но не успеваю.

Блондин, тот самый, который приглашал присоединиться к их шумной мужской компании, подрывается с места, резко толкает меня к стене и зажимает рот жесткой ладонью. Другие двое надежно фиксируют запястья и стопы так, чтобы я не могла пошевелиться. А четвертый злорадно скалится в стороне, перекатываясь с пяток на носки и обратно.

Ощущение сюра происходящего зашкаливает.

— Могла поехать с нами по-хорошему. А теперь развлечемся, как нам нравится.

Подавшись вперед, грубо выцеживает блондин с серьгой, а я предпринимаю жалкую попытку высвободиться из чужого стального захвата. Трепыхаюсь, как бабочка, пришпиленная булавкой к доске, и лишь подогреваю азарт, плещущийся в красивых серо-голубых глазах.

Стеклянных мутных жестоких омутах.

— Так даже интереснее.

Склонив голову набок, роняет парень и свободной рукой сминает ткань футболки, скользя по голой коже. Отчего меня натурально начинает мутить и жалкий завтрак из сваренного в крутую яйца и бутерброда с сыром просится наружу.

Гадко. Мерзко. Страшно. До гула в ушах, барабанного перестука в висках и долбящего непонятный дикий ритм сердца. До трезвого осознания собственной беспомощности и трусливого желания, чтобы этот кошмар поскорее закончился.

О последствиях я буду думать позже. Много позже.

— От девчонки отошли. Ну!

И, пока я тщетно пытаюсь смириться с неизбежным, резкий свист шин разрезает на куски пространство. Позади нас тормозит ярко-оранжевый автомобиль, из которого выпрыгивает светловолосый парень лет восемнадцати, огибающий тачку и облокачивающийся на капот с видом хозяина жизни и всего этого гребаного города.

И, если мои непрошеные знакомые мешкаются, не воспринимая новое действующее лицо, как серьезную угрозу, то пистолетный выстрел в одну секунду меняет их мнение.

— Грейся. Дрожишь вся.

Спустя пару минут на мои трясущиеся плечи опускается большая кожаная куртка. Ловкие пальцы осторожно, но решительно растирают холодные ладони. И больше ничто не напоминает о едва не случившейся на заднем дворе бара катастрофе, кроме катящихся по моим щекам слез и поселившегося за грудиной безумного унизительного страха.

Глава 5

Вот моя жизнь — куплено-продано.

Сдохнуть во лжи, не вижу повода.

Видишь этажи — там куплено-продано.

Бросить этот день, не вижу повода.

(с) «Куплено-продано», Билик.

Игнат

— Антох, фигня! В перекрас.

Мельком зыркнув на кузов серебристой Камри, я озвучиваю свой вердикт покрывающемуся красными пятнами молоденькому маляру, и усиленно игнорирую молчаливое осуждение слесарей.

Круто разворачиваюсь на пятках и исчезаю в кабинете Матвея, напоследок хлопнув дверью. Падаю в мягкое кожаное кресло и смотрю на друга снизу-вверх, ожидая вполне справедливой нотации.

Свою долю в автосервисе я переписал на Сашку, теперь уже жену Мота, в качестве свадебного подарка и по-хорошему больше не имею здесь права голоса. Но по какой-то причине вычитываю талантливому парню за несуществующие косяки.

— Какая муха тебя укусила, Крест?

— Никакая.

— С Викой поцапался?

— Да с ней разве поцапаешься? Она, если у меня остается, каждый раз до будильника вскакивает, чтобы завтрак приготовить. За задержки на работе ни слова не говорит и в телефон, как большинство девушек, не лезет.

Перечислив бесспорные достоинства собственной почти невесты, я пишу ей, что заеду минут через сорок, получаю положенный смайлик-сердечко и возвращаю внимание Матвею. Который, судя по раздувающимся крыльям носа, хочет сообщить мне что-то не слишком приятное.

— Бекет звонил полчаса назад. Баснословные бабки за сервис предлагал. Я его, конечно, послал…

— Далеко?

— Дальше, чем тебя, когда ты предлагал подписать с армейкой новый контракт, — дерзко ухмыляется Зимин, демонстрируя ту самую ямочку, в которую без памяти влюблена Сашка, и резко серьезнеет. — Ты уверен, что у вас с ним не личное? Слишком активно копает.

— Да не помню я, Мот! Сам же знаешь, что первые полгода, как Лилька в Питер укатила, на автопилоте прошли. Клубы, гонки, ринг. Если б не вы с Александрой, меня б тогда с универа точно числанули.

После моего импульсивного монолога затыкаемся с приятелем одновременно. Цедим заваренный им ромашковый чай, который ни хрена не помогает лечить нервы, и обмениваемся рукопожатием, когда антикварные часы на стене отбивают двенадцать.

Нужно успеть забрать Вику из фитнес-центра и явиться к родакам на обед. Обсудить отцовские планы по расширению сети кафе, выслушать от мамы лекцию о здоровом питании и моем никуда не годящемся рабочем графике. Отложить объявление о помолвке на неопределенный срок.

Не то, чтобы мне не нравилась Левина. Но возвращение бывшей пассии в город все-таки вышибло меня из привычной накатанной колеи. Вышибло настолько, что сначала я сам хотел посетить Лилин офис и подписать акты, в итоге послал вместо себя юристку, после чего долго компостировал бедной девчонке мозг, надеясь найти лажу в документах и помчаться их переподписывать.

Клинический идиот. Да.

— Чудесно выглядишь.

Проторчав на парковке «Миллениума» лишние пятнадцать минут и успев нарисовать на физиономии наносное спокойствие, я радую Вику огромным букетом белоснежных тюльпанов, призванных скрасить мое постоянное отсутствие и не слишком деятельное участие в обустройстве квартиры.

Как и подобает галантному кавалеру, я открываю дверь автомобиля перед прекрасной девушкой, придерживаю ее за локоть и скалюсь, как счастливый дебил. Наивно рассчитывая на то, что фальшивая улыбка перерастет в настоящую и привнесет в душу недостающую гармонию.

Не привносит.

— А ты не успел заехать домой переодеться?

Поправив расклешенную юбку светло-бежевого шифонового платья, Левина осторожно касается губами моей щеки и ободряюще гладит пальцами по предплечью.

Хорошая девочка. Правильная. Чересчур идеальная, чтобы упрекнуть и выдать что-нибудь, вроде «Крестовский, посмотри на себя! Не мог вместо помятой футболки нормальную рубашку надеть».

— У Матвея в сервисе был.

С ней я даже вожу аккуратнее, чем обычно, включаю поворотники, когда перестраиваюсь, не сигналю зазевавшимся шоферам и не матерюсь. И не могу сказать, что этот факт меня радует.

Проделав недлинный путь до нужного заведения с оранжево-коричневой вывеской, я старательно выметаю из гудящей, словно по ней долбанули кувалдой, башки скопившийся мусор и критически оцениваю спутницу в то время, как мы размещаемся за столиком напротив родителей.

Отлично воспитанная, в совершенстве владеющая двумя иностранными языками, читающая литературу о саморазвитии, студентка второго курса дизайнерского факультета поможет сгладить острые углы тяжелого характера Крестовского Игната Дмитриевича. Так в шутку говорит моя самую малость деспотичная маман, и я не спешу ее разубеждать.

— Викуль, отличное платье.

— Спасибо, Марина Борисовна. Как ваши дела? Понравился косметолог, которого я советовала?

— Да, отличная девочка.

Женщины начинают светскую беседу, но я слышу их, как сквозь плотный слой ваты или пенопласта, потому что по спине расползается едкий жар. Огонь жжет лопатки, облизывает затылок, скручивается непослушным комком рядом с сердцем.

Знаю, что в помещение вошла Лиля.

Оборачиваюсь. Падаю в разверзающуюся под ногами бездну. Не выкарабкиваюсь.

Красивая такая. До одури. До остановки сердца. С каким-то мужиком прилизанном под руку. С дочкой.

Сука.

Хоть сейчас на обложку журнала «Идеальная семья», «Мой любимый дом» или что там сейчас издают про ванильно-счастливые ячейки общества?

В ушах нестерпимый гул, на кончиках пальцев — судорожный тремор. Стойкое ощущение, что весь мой гребанный мир, набирая скорость, летит в тартарары, попутно ломая выстраиваемые в течение не одного года барьеры-границы. Призванные защитить от непрошеного вмешательства любой особы женского пола.

— Ваше каре ягненка в клюквенном соусе.

Передо мной бесшумно опускается тарелка с дымящимся куском мяса, я же только сейчас возвращаю зрению четкий фокус и теперь уже тщательно изучаю сидящую напротив мать. Белая, как полотно, она безжалостно измельчает салфетку на множество мелких клочков и нервно кусает губы.

От былой непринужденности не осталось и следа. Нить беседы безнадежно потеряна, мелодичный щебет Виктории несказанно раздражает, над столиком — липкая напряженность.

— Марина Борисовна, вы побледнели. Что-то случилось? Вам нехорошо?

Не зная причин произошедших изменений, Левина начинает бестолково суетиться. Едва не опрокидывает графин на пол, не без труда наполняет водой пузатый бокал, я же глотаю дерущий горло истерический смех.

Мать до свинцовой ядовитой пелены перед глазами ненавидит Лилю. И ничто не смогло изменить ее отношения: ни время, ни мои убедительные уговоры, ни достоинства Коваль-Аристовой.

— Ново-пассита ей накапай. Или коньяка налей. Грамм двести.

Не удержавшись от насмешки, я с грохотом отодвигаю стул и иду проветриться. Подставить лицо под ледяные струи воды, остудить ни разу не безопасный огонь, способный разрушить здесь все до основания. Выдохнуть.

Только мой план моментально проваливается к чертям, стоит Лиле появиться в узком коридоре между мужским и женским туалетом. В стильном комбинезоне оливкового цвета, с максимально естественным нюдовым макияжем и мерцающими в мочках ушей сережками-каплями она безупречна и совсем не похожа на ту девочку-официантку, которую я когда-то спас от местного быдла-хулиганья.

Мотнув головой, я невольно воспроизвожу детали памятного вечера, а потом происходит непоправимое. В ноздри забивается до боли знакомый запах — невообразимое сочетание чайной розы, цитруса, жасмина, черного перца и мускатного ореха, и в считанные секунды палит какие-то жизненно важные клеммы. Инициирует совершенно ненужную сейчас каталитическую реакцию, с треском крушит стоп-сигналы, врубает животные инстинкты на максимум.

От гаммы эмоций, начиная от сильнейшей безграничной ненависти, заканчивая застарелой болезненной привязанностью, отчаянно рвет крышу. Вытаскивает наружу глубоко похороненное. Вытравливает все разумное из организма.

— Коваль…

— Аристова…

Под хрипловатое сдавленное айканье я резко впечатываю Лилю в стену, оклеенную ужасными бежевыми обоями в непонятный цветочек, и ненадолго задерживаю дыхание, перекрывая доступ кислорода в легкие. Все — лишь бы не догоняться вызывающим непонятные процессы в теле ароматом и не дуреть еще больше.

Хотя, казалось, куда больше?

— Ты специально?

— М?

— Специально заявилась с мужем в ресторан моего отца?

— Крестовский, ты идиот? Если ты решил, что я буду бегать за тобой, как дворовая приблудившаяся собачонка, то…

Что там следует за красноречивым «то», Аристова произнести не успевает. Замирает, когда я зубами впиваюсь в ее нижнюю губу. Дрожит лихорадочно, транслируя страх, влечение и желание одновременно. Глухо стонет, оттого что мои пальцы грубо сдавливают ее подбородок, и выгибается навстречу, высекая между нами багряные и огненно-желтые искры.

Тело к телу. Колено между бедер. Запястья за голову, чтобы не дергалась.

Да она и не сопротивляется. Льнет ко мне, словно одурманенная валерьянкой мартовская кошка. Впрыскивает в кровь убийственную отраву, заставляя на какое-то время забыть о нанесенной обиде. Дразнит.

Ядерное безумие. Форменный психоз.

И я окончательно прощаюсь с едва различимыми на фоне этого помешательства доводами рассудка и более, чем уверенно тянусь к молнии комбинезона сбоку, когда в нашу чокнутую Вселенную врывается озадаченное детское.

— Мамочка! А что вы здесь делаете?

Глава 6

Ну прости,

Я ненавижу твой запах больше чем дым.

И я ненавижу себя за то, что с другим.

Да, я бы прыгнула, но боюсь высоты.

Пошел ты, пошел ты!

(с) «Пошел ты», Настя Романова.

Лиля

— Мамочка, а правда, что надо загадывать желание, когда звезда падает?

— Во-первых, настоящие звезды с неба не падают. За падающие звезды мы принимаем маленькие камни, которые летят из космического пространства, раскаляются, горят и гаснут, не успевая достичь Земли.

Тонко чувствуя мое нестабильное состояние, Сергей перетягивает Варино внимание на себя и увлеченно читает лекцию о метеорах — космических пришельцах. Дотошно разъясняет дочери малейшие детали, снабжает рассказ оживленными жестами и демонстрирует несколько ярких картинок на экране смартфона в подтверждение своих слов.

Я же благодарно ему киваю.

Нечеловечески мудрый к своим тридцати пяти. Эрудированный. Слишком понимающий. Такой, которого я не заслуживаю.

— Сереж, я в туалет.

Не выдержав скопившегося в районе солнечного сплетения напряжения, я неуклюже выкарабкиваюсь из-за стола и только сейчас замечаю, что стул Крестовского тоже пустует.

Раз, два, три. Дыши, Аристова, дыши. Ну, не садиться же обратно, в конце концов!

Поборов трусливый порыв, больше подходящий для страуса, я резко чеканю шаг, впечатывая каблуки в твердую поверхность, и отчаянно стараюсь угомонить участившийся пульс.

Не получается. Ровным счетом ничего не получается. Особенно, когда я заворачиваю за угол и в ставшем невероятно тесным для нас двоих коридоре наталкиваюсь на Игната и клубящиеся в глубине его диких глаз смертоносные вихри.

Мощная судорога прошивает насквозь. Волоски на руках встают дыбом, как будто меня только что шибанули дефибриллятором. Планеты с оглушительным грохотом покидают орбиту, мир переворачивается вверх тормашками, и уже в следующую секунду я оказываюсь прижата горячим телом к стене.

Нет сил сопротивляться. Да и желания тоже нет. Особенно, когда человек, наизусть знающий каждый твой изгиб, черточку, триггер, вот так умело плавит твои обиды и принципы в кипящем котле беспокойных страстей. Напоминает о том беспощадном безумстве, которое когда-то между нами творилось, и по-хозяйски тянется к застежке чертова комбинезона, под которым буквально горит кожа.

— Мамочка! А что вы здесь делаете?

Появление Вари в одно мгновение отрезвляет, смывая тяжелый наркотический дурман ушатом ледяной воды. Заставляет задыхаться от негодования на саму себя, спешно отлепляться от Крестовского и нырять ему под руку, притворяясь, что ничего особенного не происходит.

— Дядя Игнат помогал мне найти соринку в глазу. Щиплет. Посмотришь?

Я осторожно опускаюсь перед дочкой на корточки и лихорадочно молюсь, чтобы мужчине за моей спиной хватило такта и ума промолчать. А еще лучше — скрыться за дверью туалета и не отсвечивать, пока моя кроха не начала сыпать другими излюбленными вопросами «как-зачем-почему».

— Вот, мамуля! Нашла!

К моему огромному счастью, Варвара издает победоносный клич маленького индейца, действительно обнаруживая у меня на щеке ресницу, после чего мы вместе возвращаемся к Сергею за стол.

От нестерпимого стыда у меня пылают алым даже кончики ушей, а растревоженное сердце отбивает истеричное отрывистое стаккато, только все это ускользает от внимания Аристова, потому что он слишком погружен в непрестанно вибрирующий телефон.

— У меня в банке небольшой форс-мажор. Ничего катастрофичного, но мое присутствие не помешает.

Отлипнув от все еще мигающего оповещениями гаджета, извиняющимся тоном сообщает Сергей и выглядит по-настоящему разочарованным, оттого что наш редкий и долгожданный выходной так скоро близится к концу. На что я лишь мягко улыбаюсь и поддерживаю супруга, как это обычно делает он.

— Езжай. Мы с Варей побудем сами, закажем десерт. Все в порядке.

— Привезу вечером роллов и сладостей. Не скучайте.

Поднявшись из-за стола и всучив кредитку, хоть на моей карте давно достаточно средств, Аристов сначала целует Варвару в макушку, а потом нежно ведет ладонью по моей щеке прежде, чем окончательно попрощаться. Я же не могу избавиться от ощущения, что между лопаток впивается сотня наточенных ножей.

Готова поставить сотню долларов на то, что Игнат снова находится у меня за спиной.

— А Венера — сосед Земли, вторая планета от Солнца в Солнечной системе. Ее назвали в честь римской богини красоты и любви…

Насколько это возможно, я отрешаюсь от испытуемого дискомфорта и старательно игнорирую дурацкое покалывание на коже, которое слишком явно свидетельствует о чужом пристальном внимании.

С радостью продолжаю затронутую Сережей «звездно-космическую» тему и украдкой улыбаюсь, оттого что Варя слушает мой поучительный рассказ с широко открытым ртом. В этом возрасте они все жадно ловят любую информацию и впитывают чужие привычки-повадки-словечки, как губка.

Закончив с познавательной частью нашего обеда, мы съедаем по два шарика бананового мороженого и возвращаемся на такси домой. И мне даже удается ни разу не взглянуть за соседний столик, где, судя по доносящимся звукам, идет оживленная беседа.

А в нашей уютной квартире, где мы с Варварой беремся за любимые раскраски, мне становится гораздо спокойнее. Плавные мазки дочери умиротворяют, «Волшебник изумрудного города» и вовсе выравнивает метавшееся, словно маятник, настроение, до отметки «прекрасно». И я укладываю кроху спать без выворачивающих душу мыслей о прошлом и просканировавшей меня с макушки до кончиков пальцев ног Марине Борисовне.

— Здесь все несколько иначе, чем в Питере, но я справляюсь.

Наполнив фиолетовую пузатую кружку травяным чаем, отчитывается устранивший свой форс-мажор Сергей. Мы с ним разговариваем на кухне вполголоса, пока Варя смотрит, наверное, уже десятый сон. Аристов неспешно цедит светлый напиток в прикуску с овсяным печеньем и параллельно раздает какие-то указания в своем телефоне, я же сижу на подоконнике, прижав колени к груди.

— Уверена, что вывезешь, Лиль?

Банальный, но вместе с тем каверзный вопрос хлестким ударом бьет в цель, заставляя зябко ежиться. Я знаю, что, вернее кого, имеет в виду муж и невольно веду плечами, подбираясь.

— Это была разовая акция. Хорошие деньги, непыльная работа, на перспективу — сарафанное радио и новые клиенты.

Глуша верещащую, словно сирена, интуицию, я убеждаю себя, что ничего страшного не случилось и на открытии салона наше с Игнатом общение закончилось. Только вот новый день преподносит незапланированные сюрпризы.

Мы гуляем на детской площадке жилого комплекса, Варя катается с небольшой горки под чутким присмотром Лии, ну, а я наблюдаю за ними издалека, разворачивая брикет сливочного пломбира. Жмурюсь в предвкушении лакомства и думаю, что неплохо бы обновить гардероб, когда колючие мурашки начинают маршировать вдоль позвоночника.

Вдыхаю глубоко, длинно. Медленно выпускаю воздух из легких и так же медленно поворачиваюсь. По залитой солнцем дорожке широким шагом перемещается Игнат, отчего мой желудок стремительно ухает в пятки, а ладони предательски холодеют.

Я не готова. Не сейчас. Не завтра. Никогда. Слишком много во мне до сих пор плещется боли, обиды, выжигающих нутро эмоций.

— Если ты о вчерашнем…

Каменею, пока функции организма скоротечно атрофируются. Пломбир неумолимо тает, стекает с пальцев и падает липкими круглыми каплями на прогретый асфальт.

Где-то там валяется мое через раз трепыхающееся сердце.

— Я хотел извиниться. Мне не стоило на тебя так набрасываться.

Не знающий, куда деть руки, мужчина в светло-синих потертых джинсах и неизменной черной футболке удивляет. Крестовский, с которым я каталась по слепящему огнями городу и могла разделить большой сочный гамбургер поздней ночью, не умел просить прощения и признавать ошибки. Он пер как танк к своим «хочу», с высокой колокольни плюя на общественное мнение и сминая катком чужие желание, если они не совпадали с его.

Изменился? Повзрослел? Нахватался бесценного опыта? Возможно…

— Слушай, Лиль. Давай продолжим сотрудничество. У отца скоро открывается несколько новых точек. Мне понравилось, как вы организовали мероприятие у нас.

Озвученное хрипловатым бархатистым баритоном предложение застает врасплох. Смущает и отчего-то обезоруживает. Правда, клубящиеся на дне карамельно-карих глаз вихри не дают обмануться.

Игнат, как был хищником, так и остался. Акулой, которая проглотит мелкую рыбешку в два счета и не подавится. А еще, вероятно, вскроет то, что я так старательно пытаюсь похоронить.

Глава 7

Я простой антигерой, ты хорошая,

Твоя скромная душа хочет большего.

Все, что подарил тебе — уничтожила,

Ты ведешь меня дорогой до прошлого.

(с) «Антигерой», Elman.

Игнат

— Мне нужно подумать.

Буквально на уровне ультразвука, едва слышно произносит Лиля, а у меня ее шепот во всем теле вибрацией резонирует. Что-то глубинное, почти забытое из недр души извлекает и заставляет не мигая смотреть на хрупкую блондинку в приталенном ярко-желтом сарафане.

Стройная. С изящными запястьями и тонкими лодыжками. С губами этими манящими. Хоть сейчас в фотосессии для крутого журнала снимай.

— Сколько?

— До завтра, ладно? В обед сообщу.

Стискиваю зубы крепче, стирая эмаль. Не двигаюсь. Хотя очень хочется податься вперед, встряхнуть Аристову за плечи, втягивая ноздрями действующий, словно афродизиак, аромат и вывалить на нее стопку из бонусов и перспектив. Что лягут в ее карман, если она согласится подписать со мной очередной договор.

Нельзя. Надо, чтобы сама дозрела.

Я знаю, что жмурящаяся от слепящего ее солнца девушка не набивает себе цену и не прибегает к типичным женским уловкам. Скорее, пытается выстроить между нами заградительные барьеры, которые мне пока рано ломать. Да и надо ли?

— Хорошо.

Склонив голову набок, я какое-то время молчу, пристально наблюдая за тем, как прямые лучи продолжают плавить зажатый в руке Лили пломбир. Раньше я бы опустился перед ней на корточки, взял бы ее ладони в свои и медленно слизал с аккуратных худых пальцев растаявшее мороженое. А потом отпустил бы грязную шутку и впился бы в соблазнительный рот жадным поцелуем, деля ваниль на двоих.

Сейчас же я лишь судорожно сглатываю и упорно держу дистанцию, потому что на расстоянии меньше метра башню к хренам снесет и все мои извинения превратятся в пустой бесполезный звук.

— В обед заеду к тебе на кофе.

Силой воли стопорнув транслируемые мозгом неприличные картинки-образы, я ставлю Аристову перед фактом и стараюсь не думать о том, как от моих слов вздрагивают ее плечи. А еще о том, что доносящийся с горок смех светловолосой крохи, упакованной в лавандовый комбинезон, дергает какие-то странные струны внутри.

Не вовремя. Не тогда, когда я уже расписал в своем воображаемом планнере ближайшие пять лет, где не предусмотрено места для Лили и ее солнечной дочери.

— На ужин? Нет, не жди. Буду поздно.

Покинув вылизанную до блеска территорию жилого комплекса, я сажусь в припаркованную неподалеку тачку и долго пялюсь в лобовое стекло, бесцельно изучая сияющие окна высотки. Отбиваю какой-то странный ритм по оплетке руля и не слишком охотно выныриваю из философских дум, когда телефонная трель вклинивается в блаженную тишину.

Вика звонит сообщить, что она уже освободилась, купила в «Афимолл Сити» новый комплект белья и собирается готовить фаршированные мясом баклажаны по маминому рецепту.

Конечно же, от моего «не жди» голос Левиной мгновенно теряет счастливые краски, только я достаточно эгоистичен, чтобы проигнорировать чужое звенящее разочарование и тронуться в выбранном направлении.

— Демид, здорово. Впиши меня. На сегодня, да.

Найдя нужного человечка в списке контактов, я сразу заваливаю его короткими указаниями и иронично ухмыляюсь, когда собеседник замолкает. Сопит шумно, демонстрируя слишком явное неодобрение, и, растягивая гласные, уточняет.

— Хорошо подумал? Ты же год где-то не дрался.

— Полтора. Не важно. Записывай.

Продавив распорядителя полулегальных боев Олега Демидова стальными интонациями, я получаю пару матерных фраз в свой адрес и обещание достать нужный экип. После чего отключаюсь и не могу сдержать кровожадной то ли улыбки, то ли оскала.

Независимо от исхода схватки, я выплесну скопившийся за эти дни адреналин и, быть может, вздохну спокойнее.

Пока не получается. Кроссовок сам топит педаль газа практически до максимума, за стеклом с бешеной скоростью пролетает приевшийся городской пейзаж, музыка из колонок доносится едва различимым фоном. И я даже не пытаюсь разобрать, о чем поет пронзительный женский голос.

В общем, к зданию известного лишь в узких кругах закрытого клуба я подъезжаю порядком на взводе, швыряю вибрирующий без перерыва мобильник в бардачок и буквально выпрыгиваю из автомобиля, ненадолго задерживаясь перед неприметной дверью, выкрашенной в черный цвет.

— Какие люди, и без охраны. Здорово, Крест!

— И тебе не хворать, Демид.

Обернувшись на раздающийся из-за спины звук, я позволяю мужчине в светло-серой рубашке, застегнутой наглухо, и молочных слаксах меня рассмотреть, после чего тяну руку для приветствия.

— А ты спокойнее, что ли, стал, Игнат? «Инстинкт убийцы» растерял?

— Возможно…

Невозмутимо поведя плечами, я первым проскальзываю в полутемный коридор и по памяти шагаю к раздевалкам в кромешной тишине. Зачем кому-то что-то доказывать, если спустя пару часов нас рассудит ринг. Даст ответы на повисшие в воздухе вопросы и наклеит на каждого бойца ту или иную бирку, вроде «топ», «потрачено», «темная лошадка» или «открытие сезона».

— Твой бой третий. Располагайся.

Кивнув на скамейку, где лежит новенькая экипировка, Олег удаляется, я же сдергиваю с себя футболку, вешаю ее на крючок и не тороплюсь садиться на полированные деревянные доски. В небольшом помещении без окон душновато. Или это пряное предвкушение так сильно кипятит лимфу?

Сильнее. Жестче. До победного.

Отчетливо шепчет мой внутренний зверь, который был так долго заперт в надежной клетке, и утробно рычит, когда я избавляюсь от джинсов, натягиваю шорты и зажимаю зубами капу. Еще немного, и мы с ним ворвемся в полузабытый мир сокрушительным смерчем, стряхнем пыль с перчаток и проверим, не канули ли в небытие старые навыки.

Вдох. Выдох. Десять шагов. Скрежет опустившейся вниз дверной ручки.

И я уже выпадаю в коридор, быстро преодолевая недлинное расстояние до мрачного, плохо освещенного зала с октагоном посередине. Вокруг заливисто визжат девицы разной внешности, начиная от наряженных в дизайнерские шмотки спутниц папиков-толстосумов, заканчивая одетыми в самые обычные футболки и штаны участницами схваток. Кто-то оглушительно свистит, кто-то пытается поменять сделанную ставку, кто-то снимает происходящее на телефон.

— О, Крестовский!

— Сколько лет, сколько зим!

— Я думал, он уже где-то на Бали чалится…

— Ну, ни хрена себе! Сам Крест пожаловал…

Краем уха я различаю сливающиеся в какофонию обрывки фраз, но тех, кто до сих пор прекрасно меня помнит, не замечаю. Сейчас все мое внимание приковано к сопернику — худому высокому блондину с кривой усмешкой и огромными ярко-голубыми глазами, застывшему в глубине клетки.

— Ты — труп.

Он произносит достаточно четко одними губами и изображает пригласительный жест, после которого отрубаются все звуки. Как по щелчку, испаряются оглушительные крики разбушевавшейся толпы, куда-то девается речь холеного прилизанного ведущего. И только сердце лихорадочно тарахтит где-то в висках.

— Посмотрим.

Выдаю настолько хладнокровно, насколько могу, и занимаю место в октагоне, стараясь не думать о ярко-желтом сарафане, сливочном мороженом и девочке с глазами цвета хмурого свинцового неба.

К счастью, гонг в одном мгновение выметает лишнее из воспаленных мозгов и заставляет сосредоточиться на поединке.

Шаг. Отскок. Подсечка. Блок.

Первое время мы просто тестируем друг друга. Дразним, выискивая слабые стороны соперника. Примеряемся. После чего резко наращиваем скорость, работаем на максималках, обрушиваем друг на друга град мощных ударов.

Пару раз меня по касательной задевает кулак оппонента. Трижды я цепляю его сам. А потом со мной случается то, что не происходило ни разу за всю неофициальную карьеру бойца. Я пропускаю хлесткий убийственный джеб, отправляющий меня на покрытие.

С глухим хлопком лопатки встречаются с матами. Мерзкий солоноватый привкус наполняет рот. Зрение барахлит. И бывшая еще несколько секунд назад четкой картинка подергивается расплывчатыми разноцветными пятнами.

— Ну, же, Крестовский, вставай!

Подбадриваю себя сам, потому что ликующая толпа поддерживает «блондинку» и громогласно скандирует «Фуллер, давай! Фуллер, добей его!», и не слишком проворно перекатываюсь на четвереньки. Отталкиваюсь ладонями от пола и поднимаюсь на ноги, пока зрение еще фокусируется.

Башка гудит, словно чугунный колокол. Поврежденная скула противно ноет. Кровь капает из разбитой губы. Но все это сущие мелочи, по сравнению с моим уязвленным самолюбием, дающим плюс сто к карме и плюс двести к гневу.

И я уже готовлюсь с утроенным рвением вернуться в поединок, когда звучит сирена, сигнализирующая об окончании раунда. Бесит до одури и дисциплинирует одновременно.

Минута на передышку. Вылить немного воды из бутылки на макушку. Стереть полотенцем с губы кровь. Напомнить себе о том, что ты не сопляк с улицы, а король, мать его, этого места. Пусть и ненадолго оставивший свой трон.

— Ну, что, Крест, на пенсию пора?

Приблизившись к октагону, едва слышно роняет сияющий, как начищенная монета, Демид и ногтем стучит по циферблату стильных серебристых часов, красноречиво намекая на то, что мое время уже ушло. Подмигивает лукаво и удаляется от сетки, вряд ли подозревая, что этим глупым жестом взвинтил мою мотивацию до небес.

Шаг. Отскок. Подсечка. Блок. Глухая оборона.

И вот, кулак блондина снова летит в опасной близости от моего лица, только я больше не торможу. Ныряю замешкавшемуся ровно на одну лишнюю секунду парню в ноги и перевожу схватку в партер, чтобы спустя двадцать ударов сердца провести болевой.

Тотальный контроль. Чужое плечо на изломе. Прочный капкан из переплетенных пальцев. Еще немного, и раздастся подобный смертному приговору жуткий хруст.

Ну, же, сдавайся, парень. Кости срастаются долго.

И блондин сдается. В бессильной ярости он колотит свободной ладонью по мату и откатывается в сторону, когда я расцепляю захват.

— А победитель сегодняшнего боя… Игнат Кресто-о-овский!

После непродолжительной паузы взволнованный рефери вздергивает мою руку высоко вверх и тревожным взглядом обводит публику. Сначала от кромешной тишины закладывает уши, а потом хочется скрыться в каком-нибудь бункере, оттого что первый не слишком смелый возглас невероятно быстро перерастает в нечеловеческий ор.

И я первым выметаюсь из поистрепавшей мои нервы и гордость клетки и исчезаю во все том же коридоре, ведущем к раздевалке, где лежат мои вещи.

— Ну, Крест! Ну, красава! Ну, удивил!

Забив на мое четко озвученное желание хотя бы пару минут побыть в блаженном одиночестве, в тесную комнатушку протискивается довольный, как слон, Олег и сыпет восторгами, от которых во рту сразу становится приторно. Как будто сожрал три шоколадных пирожных, добавил к ним пятерку эклеров и запил это все стаканчиком сладкой газировки.

— А ты, что, думал, я под твою «блондинку» лягу?

— Эта «блондинка», между прочим, с января ни одной схватки не проиграла. А я, кстати, сорвал на тебе неплохой куш.

Демид с широкой улыбкой во всю его аристократическую физиономию огорошивает меня нежданным откровением, я же застываю с футболкой в руках, испытывая искрящееся удовлетворение.

Оказывается, парень, от которого я чуть не огреб, тоже не в забегаловку за гамбургером вышел. Приятно. До растекающейся по венам теплоты и дурманящей голову эйфории приятно.

Последствия будут завтра. В виде боли, кровоподтеков и гематом. Сегодня же можно ловить ни с чем несравнимый кайф.

— Ты как? На постоянку к нам вернулся или так, разовая акция?

— Посмотрим. На связи.

Хлопнув поморщившегося Олежу по спине, я покидаю принесший массу положительных эмоций клуб и прыгаю в криво припаркованную рядом со входом тачку. Выуживаю телефон из бардачка, не проверяю пропущенные звонки и сообщения и не замечаю, как стремительно проносится дорога до дома.

Теплая ванна. Контрастный ледяной душ. Мятный чай. И мертвецкий двенадцатичасовой сон.

Об этих мелочах я мечтаю, поднимаясь к себе на двадцатый этаж, только вместо них получаю шумно сопящую Вику, мнущуюся в коридоре. Левина закутана в махровый светло-розовый халат, квартира все еще пропитана ароматами запеченного мяса и баклажанов, а я по-прежнему брежу о комфортном одиночестве и абсолютной тишине.

— Это варварство какое-то, Игнат. Ты же завязал…

Вперившись осуждающим взглядом в мою набухшую скулу, произносит Виктория и поджимает дрожащие губы, больше не проронив ни единого слова. Я, в свою очередь, едва не транслирую то, что вертится на языке.

А Лиля мои поединки любила. Психовала неимоверно. Орала, как потерпевшая, до сорванных связок и хрипоты. Только глаз не могла отвести от того, как я дрался.

Глава 8

Надо бежать, ты же меня предупреждал.

Внутри пожар. Не потушить, не удержать.

Делаю шаг. И ты меня режешь без ножа.

(с) «Пули», Asammuell.

Лиля

— Лиль, я на обед, ладно? Справишься без меня?

— Беги уже.

Сегодня у Кати новая прическа, чуть более выразительный, чем обычно, макияж и клевые туфли на не свойственном ей высоком каблуке. И, если прибавить к получасовой переписке игривый весенний наряд, можно с легкостью вычислить, что на выходе из здания ее ждет какой-нибудь пафосный мажор, добившийся успехов спортсмен или полный энергии начинающий бизнесмен.

Что ж, хоть у кого-то в этом офисе жизнь бьет ключом. Лишь бы не гаечным и не по голове.

На моем же личном фронте все гораздо спокойнее. Торопливый завтрак из тостов с сыром и горячего какао, который Сергей пил на ходу, потому что очень спешил. Стандартное прощание и смазанный поцелуй в щеку в коридоре.

— Можешь задержаться. Я не против.

Великодушно кричу в спину удаляющейся помощнице и самую каплю ей завидую. Не помню, когда в последний раз вот так летела на свидание, забыв о неотправленном заказчикам письме и надкушенном пирожном, валяющемся рядом с клавиатурой.

Зная все о тотальном невезении Катерины в выборе кавалеров, я мысленно желаю ей удачи и лениво просматриваю корреспонденцию. Ноль целых важного. Ноль целых срочного. Время как будто застыло, опутанное паутиной и никак не желает двигаться.

В обед заеду к тебе на кофе.

Передумал? Забил? Нашел другое более статусное ивент-агентство?

Я стараюсь не думать о причинах, помешавших Крестовскому приехать, и отстраненно наблюдаю за ползущей, словно черепаха, стрелкой настенных часов. Освобождаюсь от недавно купленных и пока еще натирающих босоножек на танкетке и со стоном массирую ноющие стопы.

Раз уж я в кабинете одна, могу себе позволить хоть ноги закинуть на стол. Никто не сделает замечание.

— Привет, Лиль.

Игнат появляется, когда я его уже не жду и расслабленно расстегиваю пару верхних пуговиц строгой блузки персикового цвета. Нагло пренебрегает стуком, по-хозяйски располагается в кресле напротив и только потом стаскивает темно-коричневые авиаторы.

У меня же воздух застревает в легких и в одно мгновение испаряется неловкость из-за того, что он застал меня в непрезентабельном виде. У него на скуле внушительная лиловая гематома, нижняя губа прилично распухла, но это его, как ни странно, ничуть не портит. Напротив, пальцы сами тянутся стереть с его кожи следы драки, и мне приходится сжимать их в кулаки и складывать руки на коленях.

Чтобы не поддаваться грозящему перерасти в потребность соблазну.

— Победил?

— Да.

Вопрос сам падает с губ до того, как начинает соображать мозг, и я тихо ругаю себя за несдержанность. Какое мне дело до того, участвует ли Крестовский в боях и положил ли на лопатки соперника?

— Приняла решение?

— Кофе будешь?

Я намеренно оттягиваю деловой разговор и радостно подхватываюсь, когда Игнат отвечает «буду». Со скоростью ветра исчезаю в приемной, колдую над кофемашиной и возвращаюсь с двумя чашками капучино с одной ложкой сахара. Одинакового. Для нас двоих.

Если бы в офисе был миндальный сироп, его я бы тоже обязательно добавила.

— Ну?

Настойчиво подталкивает меня Крест, застывая с напитком у рта, и пришпиливает к креслу темным немигающим взором. Не говорит ничего больше, только смотрит так, что желудок подкатывает к горлу, а внутренности сковывает льдом, несмотря на то что в помещении тепло. Даже жарко.

И я знаю, что должна отказаться от сотрудничества с ним. Найти в себе достаточно храбрости, чтобы прекратить эти не обещающие ничего хорошего встречи. Окончательно сжечь вновь раскинувшиеся между нами мосты…

Знаю. Но все равно поступаю малодушно.

— Я готова подписать договор.

Это кто-то другой говорит за меня. Кто-то другой растрепывает пальцами волосы, чтобы придать им недостающего объема. И определенно кто-то другой позволяет Крестовскому отодвинуть кресло от стола, просунуть мои стопы в босоножки и заботливо защелкнуть на них замок.

Только вот лихорадит от этих простых движений меня. И это моя ладонь ложится к Игнату на локоть, когда мы спускаемся на безлюдную парковку.

— На Пятницкой? Отлично, жди. Через полчаса будем.

Усадив меня на пассажирское сидение и пристегнув ремень безопасности, предупреждает кого-то Крест по громкой связи, я же отстраненно слежу за тем, как грациозно черный Мерс трогается с места. И отчего-то немного скучаю по кажущимся невероятно далекими временам, когда Крестовский водил ярко-оранжевый Марковник, много улыбался и редко морщил лоб, играючи решая любые проблемы.

Чуть больше пяти лет назад

— Как тебя зовут?

— Лиля.

Я выталкиваю, едва ворочая онемевшим языком, и пытаюсь сквозь пелену слез рассмотреть лицо своего спасителя. Не выходит. Картинка по-прежнему остается размытой и нечеткой, и единственное, что я могу различить — это вдумчивые золотисто-карие глаза, обрамленные частоколом чернильно-черных ресниц.

— Садись в машину. Ты продрогла.

Новый знакомый помогает мне просунуть руки в рукава его огромной куртки, пропахшей тяжелым горько-сладким парфюмом и табаком, распахивает дверь урчащего автомобиля и надавливает на плечи, вынуждая нырнуть в салон.

Он резко бьет по газам, не называет своего имени и не озвучивает дальнейший план действий. Только мне все равно спокойно, как будто добрый доктор вколол ударную дозу успокоительного или кто-то предусмотрительный отключил во мне инстинкт самосохранения.

А, может, это захлестывают последствия пережитого ужаса, обрушивается психологический шок и я просто-напросто не могу больше переживать.

— Приехали, Лиль. Выходи.

Умотавшись на смене и истратив уйму ресурсов в стычке с хулиганами, я проваливаюсь в благостную дремоту и с трудом разлепляю налившиеся свинцом веки, когда тихий бархатный голос начинает ласкать слух. Хватаюсь за протянутую мне крепкую руку, как за спасательный круг, и выскальзываю из автомобиля на мощеную дорожку.

— Спасибо за печку. Я согрелась.

Я не озираюсь по сторонам, не сужу о благосостоянии выручившего меня парня по огромному двухэтажному дому, который завтра будет казаться мне самым настоящим дворцом на фоне моей скромной крохотной комнаты. И, как на привязи, иду за своим спутником, не задав ни единого вопроса.

Мешкаюсь, стаскивая убогие старенькие кеды, и никак не хочу расставаться с дарующей тепло чужой курткой. Разрешаю себе побыть слабой еще немного и послушно топаю в кухню, чтобы там забраться в мягкое бежевое кресло с ногами.

— Чай? Кофе?

— Чай. А потом вызовешь мне такси, пожалуйста? Не знаю, куда делся телефон…

— Никакого такси. Переночуешь сегодня у меня.

Совершенно невозмутимо выдает парень, засыпая заварку в заварочник, а у меня от этих его снисходительных интонаций возвращается бодрость и предохранители летят.

— Слушай, как там тебя. Я безмерно благодарна за спасение, но если ты думаешь…

— Игнат. Крестовский Игнат. Сейчас поздно, ты устала и не отошла от шока. А у нас на втором этаже гостевая спальня. И если ты считаешь, что я избавил тебя от тех придурков и притащил сюда, чтобы приставать к трясущейся от страха девчонке…

От весомых аргументов и сжимающихся в тонкую полоску губ повернувшегося ко мне парня становится стыдно. Кровь приливает к щекам, язык прилипает к нёбу, и до одури хочется повернуть время вспять и все переиграть.

— Прости. Я так не считаю. Просто слишком много сегодня произошло, и я никак не могу прийти в себя. Спасибо тебе за все.

— Пей.

Проигнорировав мои жалкие извинения, Игнат впихивает мне в руки кружку, и я поспешно хлебаю горячий липовый чай вприкуску с зефиром. Предпринимаю провальную попытку помочь с посудой и робко поднимаюсь за Крестовским по лестнице, чтобы нырнуть во вторую дверь справа и застыть в паре метров от огромной двуспальной кровати.

— Сумка твоя у меня в машине. Завтра принесу. Ложись спи.

Выудив из шкафа новенькую теплую пижаму, резковато произносит Игнат, а я поддаюсь порыву, делаю несколько шагов к нему и цепляю за запястье. Привстаю на цыпочки и едва уловимо касаюсь губами небритой щеки, вкладывая в этот осторожный беглый поцелуй всю свою признательность.

А наутро за приготовлением омлета и гренок меня застает Крестовская Марина Борисовна, окатывает пренебрежительным неприязненным взглядом и не оставляет и тени сомнений в том, что мне рядом с ее сыном не место.

Глава 9

Когда-нибудь мы станем ветром, останься для меня рассветами.

Когда-нибудь мы будем где-то вспоминать эту историю любви.

(с) «О нас», #2Маши.

Игнат

Тихо так. Спокойно. Что даже странно.

Я ждал от Лили категоричного отказа. Готовился сыпать солидными доводами, рассчитывать на бумажке потенциальную прибыль, убеждать Аристову до посинения. Она же снова меня удивила, на этот раз своим безропотным согласием.

И теперь молчаливо сидит, вжавшись лопатками в обшивку сидения, и что-то выводит подушечками пальцев на стекле. Я же исподволь изучаю ее тонкую персиковую блузку с воздушными рукавами, залипаю на острых ключицах, виднеющихся в треугольном вырезе, и попутно удивляюсь, как Лиля умудряется нормально ходить в узкой юбке-карандаше, обтягивающей все ее выпуклости и изгибы.

На пару минут я забываю о разделивших нас когда-то противоречиях и застарелой обиде и просто любуюсь красивой девушкой с небольшим, но динамично развивающимся агентством и чудной дочкой. Дочкой…

— Ты обедала?

— Нет, не успела.

— Отлично. Значит, здесь перекусим.

Прервав поток мыслей, свернувших не туда, я плавно втискиваю автомобиль в освобождающееся место, помогаю Аристовой выйти и галантно распахиваю перед ней дверь. А уже в следующую секунду нас едва не сбивает с ног мчащийся куда-то без оглядки парень в бордовой толстовке и спортивных черных штанах с полосками сбоку.

И мне не остается ничего другого кроме, как крепко схватить Лилю и вжать ее в себя, чтобы она не распласталась по полу.

Черный перец. Жасмин. Корица.

Снова башню рвет от въедающегося в кожу запаха. Каждую клеточку легких заполняет. Замираю, еще ближе подтаскивая Аристову к своему телу, и почти уже не отдаю себе отчет, перемещая ладонь на плоский живот. Да и она плывет. Дышит тяжело и часто. Вздрагивает.

Крутое пике. Турбулентность гребанная. Катастрофа.

— Игнат, отпусти. Хватит. Люди смотрят.

Полузадушено сипит Лиля, а я после продолжительной паузы все-таки расцепляю руки. И вовсе не из-за шушукающихся посетителей кофейни, а из-за заметившего наше феерическое появление отца.

— Здорово, бать.

— Добрый день, Дмитрий Алексеевич.

Со сбитым к чертям дыханием, пунцовая, как мак, Аристова бесшумно опускается на выдвинутый стул и снова дергается, когда я ненароком задеваю ее предплечье. Посылает какие-то сигналы пальцами, транслирует что-то пухлыми губами, а я невозмутимо сажусь рядом, как будто ничего не происходит.

Отстраненно листаю изученное до корки меню и впитываю до последней капли чужое смущение, с трудом подавляя вспыхивающее внутри желание.

— Отлично выглядишь, Лиля. Совсем не изменилась.

— Спасибо, Дмитрий Алексеевич.

Коротко кивнув, Аристова сдержанно реагирует на комплимент родителя, а я отчего-то хочу разбудить в ней лютую бурю. В очередной раз нарушаю воображаемые границы, ловлю ее ладонь и мучительно медленно обвожу извилистую линию жизни. Или любви? Кто разберет.

— Мы здесь для того, чтобы обсудить детали контракта, так ведь? Приступим?

После нескольких тщетных попыток избавиться от моих прикосновений, Лиля пробует перевести беседу в деловое русло, но и здесь терпит поражение, натыкаясь на мягкую улыбку моего отца и внезапный вопрос.

— Успеется. Расскажи лучше, как у тебя дела? Надолго в Москву? Чем занимаешься?

— Все, в общем-то, в порядке. Переезжать пока не планирую. Организую корпоративы, дни рождения, свадьбы.

Диалог льется, на удивление, легко, Аристова постепенно отпускает вожжи контроля и расслабляется. С энтузиазмом рассказывает о буднях в агентстве и коллегах, новой квартире и последней развивайке, которую она купила для дочери. Позволяет мне таскать из ее греческого салата сыр фета и заливисто смеется над батиными несмешными шутками, игриво накручивая на палец золотистую прядь.

И я никак не могу понять, почему спустя пару мгновений она резко мрачнеет и превращается в самый настоящий ледяной айсберг, тщательно застегивая пуговицы на блузе. Не могу, пока не оборачиваюсь и не сталкиваюсь взглядом с фланирующей вдоль прохода Викой.

Сейчас она должна была корячиться на своем пилатесе, но, судя по всему, нашла занятие куда как интереснее.

— Привет, милый. Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич.

Поравнявшись с нашим столиком, Левина взбивает завитые в парикмахерской озорные кудряшки и мило щебечет, скользя ладонями по юбке воздушного сиреневого сарафана. Отец не слишком довольно кривится, как будто только что съел дольку лимона, да и я не спешу представлять новое действующее лицо. Только вот почтившая нас своим присутствием активистка, спортсменка и просто красавица берет инициативу в свои руки и обращается к закаменевшей Лиле.

— Виктория Левина. Невеста Игната. А вы?

Обозначив свой статус, Вика не дожидается ответа и с торжествующим видом располагается аккурат напротив меня. Явно гордясь налепленным ярлыком и не испытывая ни грамма дискомфорта от бесцеремонного вмешательства в чужую беседу.

— Аристова Лилия. Руководитель ивент-агентства, которое ваш жених нанял для открытия салона «Кросс-Групп». Очень приятно.

Справившись с первой неловкостью, достаточно твёрдо роняет моя бывшая любовь-боль и на автомате тянется к стакану с водой. И даже почти не дергается, когда случайно задевает мою ладонь своими прохладными тонкими пальцами. Делает несколько размеренных глотков и невозмутимо возвращает емкость обратно, пока я подмечаю произошедшие в ней изменения.

Гордая. Уверенная в себе. Гармоничная.

Сейчас ее гораздо труднее вывести из равновесия или ранить.

— Взаимно, — любезно кивнув, Левина зарывается в меню и старательно строит из себя невинного ангела, излучая робкую полуулыбку и то и дело поправляя юбку сарафана.

Только от былой беззаботной лёгкости все равно не остаётся следа. С появлением Вики за нашим столиком темы для разговора исчерпаны: отец не будет больше расспрашивать несостоявшуюся невестку о личном, Аристова не станет обсуждать условия контракта при постороннем человеке.

Патовая, в общем-то, ситуация, в которой мы поглощаем пищу в не слишком уютной тишине.

— Лиля, заеду к тебе завтра в офис ближе к двум, если выкроишь для меня время.

— Обязательно выкрою, Дмитрий Алексеевич.

— Спасибо за обед, дети. До встречи.

Обменявшись красноречивыми взглядами с Аристовой, отец отставляет тарелку в сторону и поднимается на ноги. Адресует последнюю реплику нам троим, после чего круто разворачивается и размашистым шагом бороздит проход.

Целеустремлённый, полный энергии, он напоминает величавый ледокол и вызывает искреннее восхищение. Я за день не успеваю сделать столько, сколько он умудряется перелопатить за несколько жалких часов.

Робот, не иначе. Машина по решению конфликтных ситуаций и умножению капитала.

— Лилия, если судить по аккаунту в Инстаграм, в вашем агентстве работают профессионалы. Верно?

Осмелев с исчезновением бати, Вика переключается на Лилю, неторопливо цедящую теперь уже гранатовый сок, а у меня липкое предчувствие ползет вдоль позвоночника, опутывая мерзкой паутиной внутренние органы.

— Да, это так.

— Тогда объясните, пожалуйста, как случилось, что на открытии салона оказался главный конкурент Игната?

Совсем не беспочвенные опасения мгновенно оправдываются и вынуждают сжать руки в кулаки. Слова летят в Аристову отравленными дротиками, а мне хочется машинально растереть грудь и передать вздрогнувшей рядом со мной девчонке щит. Потому что я знаю, что она до сих пор корит себя за допущенный просчет.

— Не лезь, Вика. В произошедшем нет ни Лилиной вины, ни вины ее персонала. Это мой косяк!

Не могу толком объяснить почему, но взрываюсь, как сотни подожженных петард. Бахаю кулаком по столешнице, отчего со звоном подпрыгивает посуда и падает обратно. Горю праведным гневом, хоть не так давно сам приписывал Аристовой лишние грехи, и через изломанную призму вижу в собственной невесте врага.

Многое готов на кон положить, чтобы стереть с Лилиного лица едкую досаду, только мое запоздалое заступничество ничего не меняет. Серые омуты подергиваются коркой льда, трепыхается жилка на изящной шее рядом с ключицей.

— Виктория права, Игнат Дмитриевич. Мы должны были досконально все проверить и исключить подобную вероятность.

Мотнув головой, с чувством выпаливает Лиля, сглатывает беззащитно и пытается пододвинуть купюру достоинством в пять тысяч, намекая на то, что для неё обед завершён.

— Не нужно, — всовываю банкноты обратно в ее пальцы. Злюсь. — Тебя отвезти?

— Не стоит.

— Ты без машины.

— Муж заберёт.

Поправив блузу, Аристова снова прочерчивает между нами жирную границу и подбородком указывает на притихшую Левину.

Её отвози.

Разделившие трапезу на «до» и «после» слова до сих пор звенят рефреном в пустой черепушке, слабый аромат корицы и жасмина, витающий в воздухе, щекочет ноздри, а я тупо пялюсь на ровную Лилькину спину. Мысленно обвожу выпирающие острые ключицы, наматываю платиновые волосы на кулак и никак не могу сконцентрироваться на мелодичной Викиной болтовне.

На подлете к ушной раковине слоги рассыпаются на невнятные звуки, оседают бесполезной серой массой на пол и абсолютно не хотят превращаться в стройные предложения, имеющие хоть какую-нибудь ценность.

Никогда Штирлиц еще не был так близок к провалу…

— Что?

— Ты совсем меня не слушаешь, Игнат.

Жалобно всхлипнув, Левина всплескивает ладонями и вцепляется в скатерть, комкая ни в чем неповинную ткань. С усердием кусает тронутые нежно-розовым блеском губы и гулко втягивает кислород, глотая набежавшие слезы так, что я чувствую себя полным уродом.

Все-таки Вика — моя невеста, Лиля — чужая жена, а не наоборот.

— Прости, солнц. Я не нарочно.

Прикрыв веки, я приглушенно выдыхаю и выдавливаю из себя далекие от искренних извинения. Пытаюсь спасти испорченный в хлам обед, только быстро расписываюсь в собственной несостоятельности.

Предметы вокруг тускнеют и будто бы покрываются толстым слоем пыли. Казавшиеся шедевром блюда в одну секунду теряют свой вкус, а сладковатые Викины духи не вызывают ничего кроме крепнущего желания посоветовать ей сменить парфюм.

— Так что ты там говорила?

— У Инги день рождения, мы приглашены. Не планируй ничего в четверг на следующей неделе, ладно?

— Хорошо.

Согласившись больше для проформы, я ловлю счастливый блеск янтарно-карих глаз и никак не могу пропитаться чужой заразительной радостью. Поэтому отстраненно веду плечами, подзываю официантку и без лишних эмоций расплачиваюсь по счету. После чего выдвигаю стул, помогая Левиной подняться, и по-джентльменски придерживаю дверь, как совсем недавно перед Аристовой.

— А у меня, кстати, во вторник пары отменили из-за какой-то международной конференции. Может, съездим к моим на дачу?

— Не получится. Через месяц еще один салон открывать, дел выше крыши. Да и отцу с кофейней надо помочь.

Обрубаю Викины несмелые поползновения на корню и втайне надеюсь, что вот сейчас ее терпение перельется через край и она устроит грандиозный скандал. Будет стучать своими высокими каблуками по днищу, обвинит меня в оскорбительном игноре и ткнет острым ногтем с безупречным маникюром мне в грудь.

Доломает последнюю призрачную крупицу терпения, перепутает клеммы и позволит, наконец, выпустить наружу закручивающиеся в черной воронке деструктивные эмоции.

— Ничего страшного. В другой раз.

Понимающе качнув головой, покорно роняет моя идеальная до зубовного скрежета невеста и принимается поправлять безупречный макияж, пока я грубо жму на педаль газа и агрессивно срываюсь с места, не в силах совладать с разливающейся по венам досадой.

Адреналин копится тугим комком за грудиной и требует выплеска. Только вот моя теперешняя спутница вряд ли вывезет этот губительный взрыв.

Чуть больше пяти лет назад

— Ну же, Коваль, возьми трубку!

Как клинический идиот, я в шестой раз набираю забитый в памяти телефона номер, слушаю длинные гудки и пялюсь в экран, как будто там могут высветиться ответы на интересующие меня вопросы.

Где носит зацепившую до глубины души девчонку? Чем она сейчас занимается? Ела вообще хоть что-то с утра?

Она сходила со мной на пару свиданий, запомнилась любовью к творчеству Цоя, пристрастием к кофе всех видов и мастей, а еще — головокружительным поцелуем, от которого кровь кипела еще два дня, а руки чесались связать непослушную занозу и запереть на целую неделю у себя в спальне.

И я бы обязательно претворил эти коварные планы в жизнь, если бы Лиля не растворилась в неизвестном направлении, подобно предрассветной туманной дымке.

С прежнего места работы она уволилась, новых контактов не оставила и без сожаления оборвала все нити, отсекая вместе с ними меня. Что неимоверно бесило и вынуждало с особым остервенением драться на ринге и без видимых причин кидаться на одногрупников.

— Ну, что, Крест, будешь должен.

— Говори.

Звонок от лучшего друга застает меня в ванной, где я под ледяной водой пытаюсь избавиться от навязчивых мыслей о вымотавшей все нервы блондинке. Вытаскивает на мягкий бежевый коврик, вынуждает наскоро обтереться и буквально запрыгнуть в мятую футболку и джинсы, в беспорядке валяющиеся прямо на полу в коридоре.

— Твоя в «Нуаре» зажигает.

В клуб с мрачным названием и фиолетово-розовым неоновым освещением я добираюсь в рекордно короткие сроки, пару раз выскакивая на встречку и подрезая возмущенно сигналящих мне водил. Бросаю «Марковник» поперек парковки и с совершенно недвусмысленными намерениями иду искать Лилю, протискиваясь между извивающимися под модные биты людьми.

А уже в следующий миг вспыхиваю от всепоглощающей ревности, застав Коваль в компании подруги и двух прилизанных мажоров, одетых с иголочки и явно пускающих вчерашним провинциалкам пыль в глаза.

— Ничего сказать мне не хочешь?

Кровавый туман в башке. Привкус полыни на языке. Десять секунд до детонации.

— Не хочу.

Ухмыляется. Обхватывает тонкими пальцами изящный фужер. Подносит к губам. Делает пару глотков голубоватой жидкости. Пять секунд до необратимости.

— Уверена?

Высвистываю вопрос сквозь зубы. Недобро щурюсь. Секунда до взрыва.

— Да.

Вместе с ее твердым уверенным «да» лопается к хренам мое самообладание, попутно сшибая на кафель смазливого блондина и стаскивая со стула слегка удивленную Лилю.

Сквозь танцующую толпу. К служебному выходу для персонала. В темный коридор с одиноко мигающей лампочкой.

— Что за гребанные игры в кошки-мышки ты устроила, Коваль?!

Ору так, что у самого гудят барабанные перепонки. Вжимаю девчонку своим телом в стену и сам не могу объяснить, отчего так разворотило башню. Как будто все рациональное ушло, оголив ни разу не безопасные первобытные инстинкты.

— Оставь меня, Игнат, а! Свали!

— Да черта с два! Пока ты мне все не объяснишь.

— Что тебе объяснить? Что мы друг другу не подходим?! Что я простая официантка, едва зарабатывающая на жизнь в Москве, а ты «золотой мальчик»? Твои родители никогда меня не примут! Не то воспитание, не то образование, порода не та! Зачем вообще начинать? Да я тебя старше на пять лет, в конце концов!

Дернувшись, яростно выпаливает Лиля, и теперь неконтролируемая дрожь долбит нас обоих. Пускает по телу убийственный ток. Выворачивает наизнанку. А еще подталкивает друг к другу, несмотря на только что озвученные Коваль «против-нельзя-не сработает».

— Наплевать!

Ору на максималках, хоть в помещении полнейшая тишина. Подаюсь вперед, грубо надавливаю на Лилин затылок и жадно впиваюсь в ее приоткрытый манящий рот. Как будто сто лет соблюдал целибат. Как будто умру, если не поцелую ее сейчас и не смешаю наши прерывистые дыхания в единое целое.

Кожа к коже. Изгиб к изгибу. Идеально подходящий к замку ключ.

— Не надо, Игнат…

Как типичная девушка, Коваль говорит одно, а действиями демонстрирует противоположное. Вгрызается зубами в мою ключицу, отодвигает край футболки и воюет с ремнем, расстегивая пряжку и взвинчивая градус напряжения до предела.

Дикая. С горящими серыми омутами. Такая настоящая и такая моя, что в это мгновение мне нет дела до остального мира, даже если на него обрушится смертоносный астероид.

Все равно. Только бы не выпускать Лилю из рук и вечно слушать ее сиплое чувственное «Игнат»…

Глава 10

Чей мы заняли рай? Кто блуждает под ним?

Звёзды растворятся с утра, оставляя небо пустым.

(с) «Обитатели рая», Грот.

Лиля

— Да встаю я. Встаю.

Мрачно нахмурившись, я гаркаю на разрывающийся на тумбочке будильник и нехотя вытаскиваю свое вялое тело из постели. Всовываю ступни в мягкие пушистые тапочки бледно-розового цвета, запахиваю полы длинного атласного халата, приглаживаю спутанные волосы, напоминающие воронье гнездо.

Веки норовят слипнуться, конечности будто налиты свинцом, скулы сводит от непрекращающейся зевоты. А все потому что целую ночь во сне меня преследовала Левина, по новой выплескивая прозвучавшие за вчерашним обедом обвинения. А вторил ей небезызвестный Алексей Бекетов, по каким-то причинам облачившийся в костюм Джека Воробья.

В общем, задремать этот сюр позволил только ближе к рассвету, и бодрости поутру мне явно не прибавил.

— Доброе утро, малышка. Привет, Лия.

Кое-как соорудив из непослушной соломы подобие пучка, я вползаю на кухню, где Варвара под присмотром няни заканчивает завтракать. С кислой физиономией дочка запихивает в себя остатки овсянки на молоке, а я с трудом сдерживаю улыбку. В детстве я тоже ненавидела эту кашу всем сердцем.

— Здравствуйте, Лилия Романовна.

— Доброе утро, мамочка.

Обхватив ладошками стакан с какао, приветствует меня Варя и беспокойно ерзает на стуле, выдавая крайнюю степень нетерпения. Сегодня у нее первое занятие в бальной студии, и она, конечно же, торопится в зал, полный новых звуков, людей и ощущений. Чтобы там продемонстрировать купленную позавчера нами с Сергеем форму и природную грацию.

Счастливая.

Мне же предстоит провести еще один день в клетке из стекла и бетона в компании витающей в облаках Катерины, кружки черного горького кофе и не смолкающего телефона.

— Хорошего дня, милая. Лия, позвони, как освободитесь, ладно?

— Обязательно, Лилия Романовна. До свидания.

Собранно кивает слишком серьезная для своих лет девушка в серо-синем комбинезоне и вместе с Варварой исчезает в коридоре, я же наскоро перекусываю горелым тостом с маслом и на третьей космической скорости несусь в спальню, так же быстро натягивая одежду. Впопыхах чиркаю молнией на строгой классической юбке темно-синего цвета, застегиваю маленькие пуговицы-жемчужины на очередной скромной рубашке и по глупости хватаю забытый мужем в прихожей стакан с апельсиновым соком. Чтобы спустя пару секунд любоваться ярко-оранжевым пятном, расползающимся по нежной кремовой ткани.

— Фак!

Смирившись с тем фактом, что среда окончательно и бесповоротно не задалась, уже гораздо спокойнее я избавляюсь от испачканных вещей и вальяжно скольжу к гардеробу. Размеренно выуживаю из недр вместительного шкафа атласное изумрудное платье длиной до пят, любовно глажу широкие струящиеся рукава и думаю, что нет смысла выпрыгивать из шкуры, если провидение всеми силами задерживает меня именно в этой точке.

Может быть, я просто-напросто не должна куда-то успеть?

Со вкусом смакуя эту простую философию, еще какое-то время я трачу на легкий естественный макияж, превращаю высокий хвост в игривый пучок ракушку и выскальзываю в общий холл, решив не сетовать на то, что лифт едет так долго.

— Катюш, если что я сегодня тружусь удаленно. Со встречами сама разрулю.

Спустившись во двор и подставив лицо теплому солнцу, я предупреждаю охраняющую офис помощницу и ровно в это мгновение понимаю — не зря. В нескольких десятках метров, опершись на скамейку меня ждет Игнат. Сегодня на нем черная майка без рукавов, обнажающая литые плечи, светло-голубые потертые джинсы, неизменные белые найки и идеально сидящие на его носу очки-авиаторы.

В общем, все, чтобы свести молоденькую девчонку с ума. Да, что там молоденькую, я в свои двадцать восемь с немаленьким багажом тоже залипаю на до боли знакомые черты-формы и едва не закапываю асфальт слюной.

— Привет. У отца сегодня никак не получается, просит на завтра перенести.

— И ты проехал через пол-Москвы, чтобы об этом сообщить?

— Почему нет?

— Действительно… Что ж, к лучшему. Я все равно сегодня не настроена на рабочий лад.

Поравнявшись с Крестовским и окончательно похоронив намеченный распорядок, я замечаю в руках у Игната два вафельных рожка и невольно облизываюсь. Прослеживаю направление его темнеющего взгляда и заливисто смеюсь, оттого что тело как будто наполнено задорными пузырьками, норовящими поднять меня высоко в небо.

— Да, я по-прежнему до безумия обожаю мороженое. Это во мне не изменилось.

— А что изменилось?

Выцарапав у слишком хорошо знавшего мои прежние слабости мужчины лакомство, я опускаюсь на лавочку одновременно с ним и жмурюсь от слепящих солнечных лучей. Не отстраняюсь, когда бедро Крестовского задевает мое, и не ругаюсь за близость на грани, втайне наслаждаясь горячим дыханием, опаляющим шею.

Капелька легкомыслия. Щепотка флирта. Недолго. А завтра я снова вернусь к привычному образу и закую себя в надежную броню.

— Не так много, если быть честной… Все так же люблю кофе. Любой. Натуральный, растворимый, со сливками и без. Слушаю Цоя и до сих пор ненавижу рано вставать. Хоть и пришлось смириться с подъемами в семь утра, благодаря Варе…

Поймав волну ностальгии, я теряю счет времени, обстоятельно рассказываю больше молчащему Игнату о новых привычках и оказываюсь совершенно не готова к звонку, переворачивающему весь мой мир с ног на голову.

— Дочка… авария… переливание крови…

На автопилоте я повторяю за незнакомым женским голосом леденящие душу слова и выпускаю из рук мороженое, хватаясь за ничего не понимающего Креста.

Вдох. Выдох. Ну же! Этого не может быть. Не со мной. Только не с нами…

— Лиля, что…

— Варя в больнице!

Я судорожно перебиваю Игната на середине фразы и тяну его на себя, проглатывая имеющиеся скупые детали. Благо, он не задает лишних вопросов, подрывается со скамейки в два счета и теперь уже на буксире волочет меня за собой. Потому что в его кроссовках можно без проблем бежать стометровку, а вот мои туфли на высоком каблуке вряд ли подходят для быстрой ходьбы.

Но я несусь за Крестовским сломя голову и попутно благодарю небеса за то, что паззл сложился нужным образом и способный умчать нас хоть на край света черный Мерс припаркован на въезде в жилой комплекс.

Толкаем сгрудившихся у калитки подростков. Трамбуемся в тачку под их возмущенный галдеж. Не пристегиваемся. Хватаем кислород неравномерными лошадиными порциями. Все вокруг смазывается.

— Лиля, адрес!

Требовательно дергает меня за запястье Игнат, когда я прикипаю к невидимой точке на лобовом стекле, и, получив координаты, резко стартует, паля резину. И в любой другой ситуации я бы обязательно оценила его виртуозную манеру вождения, но сейчас я могу концентрироваться только на сковавшем мое нутро цепями «переливании крови».

— Дыши, Лиля! Дыши!

Не отвлекаясь от достаточно оживленной трассы, высекает Крестовский и каким-то чудесным образом запускает улетевшие в анабиоз процессы. Вышвыривает из липкой комы и подталкивает хоть к каким-то активным действиям. Так что я остервенело тапаю трясущимися пальцами по экрану и прижимаю к уху телефон.

Лия была с Варей. Лия должна что-то знать. Ну же, возьми трубку!

Горячечно шепчу, словно душевнобольная, но беспощадный автоответчик упорно настаивает на том, что абонент недоступен или находится вне зоны действия сети. Отчего я захожу на новый виток паники, впиваясь ногтями в ладони и кусая губы до крови, как будто это поможет нам скорее преодолеть оставшиеся километры.

Пункт назначения. Визг тормозов. Прогретый майским солнцем горячий асфальт. Оглушительный грохот в груди. Туфли в руке. И Игнат рядом, как спасательный круг.

Задыхаясь, я бегу ко входу в отделение скорой, запрещая себе думать о том, что мы могли опоздать. А перед глазами проносятся картинки наших привычных будней, пропитанных теплотой и лаской. Вот я, насмотревшись обучающих видео, пробую заплетать Варе французские косы. Вот варю куриный бульон, потому что вчера мы с ней промокли до нитки под проливным дождем, и теперь она надсадно кашляет. Вот мы выбираем нарядное бирюзовое платье ей на день рождение. Вот осторожно выводим плавные линии в новой раскраске. Вот…

— Осторожно!

Потеряв фокус и последние крохи самообладания, я спотыкаюсь о ступеньки и едва не впечатываюсь носом в стремящийся мне навстречу пол. Снова страхует Крестовский. Ловит, притискивает к горячему телу и дышит так же хрипло и прерывисто, как я.

А в длинном больничном коридоре все относительно спокойно. Вселенная не сошла с ума. Астероид не рухнул на Землю. Вавилон не рассыпался в прах. Немногие посетители тихо переговариваются. Кто-то баюкает загипсованную руку, кто-то гладит перебинтованную голову, кто-то раздраженно отказывается от госпитализации.

И я просто-напросто тону в чернильно-черном болоте отчаяния, когда из ближайшего кабинета выскальзывает уставший дежурный врач. Засовывает смятую маску в карман бывшего когда-то белым халата, оттирает со лба пот и негромко так матерится.

— Здравствуйте. Я мама Аристовой Варвары. Его кровь подойдет для переливания.

Сделав два шага вперед, я настойчиво подталкиваю Игната к застывшему посреди коридора высокому молодому доктору и на разный лад кляну превращающиеся в вечность минуты.

— Не нужно переливание.

— Как… не нужно?

Пока пространство стремительно меркнет, я выцеживаю побелевшими губами, с глухим стуком роняю туфли и чуть не падаю на колени, оттого что в организме разом отказывают все системы. Даже аварийные.

Снова мешает Крестовский. И подхватывающий меня под другой локоть врач.

— С вашей дочерью все в порядке. Лилия…?

— Романовна.

— Лилия Романовна, к сожалению, в нашем отделении случилось досадное недоразумение. У вашей дочки обычная бытовая травма, рану промыли и сейчас накладывают швы. Так вот, одновременно с вашим ребенком к нам в больницу поступила другая девочка с такой же фамилией, и дежурная медсестра ошибочно сообщила вам об аварии.

Слишком много слов.

Они с диким скрежетом просачиваются в мой воспаленный мозг и далеко не сразу укладываются в затуманенном сознании. Страх все еще плотно держит меня за горло. Я по-прежнему зябко дрожу.

— Мы, конечно же, приносим свои извинения. Вы можете подать жалобу, но… прошу понять. Все-таки человеческий фактор.

— Да не собираюсь я на вас жаловаться! Могу я увидеть дочь?

Гулко выдохнув, я кивком даю понять, что больше не нуждаюсь в поддержке, и медленно поднимаю туфли. Заново учусь чувствовать. Проталкиваю в легкие кислород. Покрываюсь мурашками от холодящего ступни пола.

— Семнадцатый кабинет. Предпоследняя дверь справа.

Болезненно морщится от не слишком приятного разговора дежурный врач, только я его уже не слышу. Приклеиваюсь взглядом к выскальзывающим в коридор Варе и Лие и снова бегу, оставляя Игната далеко позади.

Шаг. Второй. Третий.

Опускаюсь на корточки, мельком изучаю перебинтованное дочкино предплечье и обхватываю ее удивленное личико ладонями. Лихорадочно целую нос, лоб, подбородок. Запутываюсь пальцами в волосах. И не ощущаю, как по щекам текут крупные глупые слезы…

Глава 11

Группа крови — на рукаве, мой порядковый

номер — на рукаве,

Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне.

(с) «Группа крови», А. Соколов и Д.Дубовик.

Игнат

«Его кровь подойдет…»

Убийственное в своей простоте предложение шарахает в меня зубчатой молнией и продолжает рефреном крутиться в башке, пока Аристова бросается к дочери и бережно ощупывает прижимающуюся к ней кроху.

Рефлексы заторможены. Тело в какой-то прострации. Вопросы толпятся в мозгу в хаотичном порядке, наскакивают друг на друга и что есть мочи раскручивают маховик событий.

Почему Лиля не позвонила супругу, когда мы ехали в больницу? Потому что он работает на другом конце города или потому что он не может быть донором для Варвары? Зато я могу…

Мотнув головой, я прочесываю пятерней волосы и невольно окунаюсь в немного запылившуюся мозаику прошлого. Вспоминаю, как мы с Лилей сидели в клинике, слушали длинную обстоятельную лекцию о резус-конфликте при беременности и клятвенно заверяли лечащего врача, что будем строго выполнять все его рекомендации и своевременно пройдем все обследования, которые он только назначит. Да.

С того момента я знаю все об антирезусном имунноглобулине, а таблица вероятности группы крови ребенка по группе крови родителей до сих пор валяется где-то в сохраненках.

— Игнат, спасибо тебе большое за все! Просто не знаю, что бы я делала, не окажись ты рядом…

Я слишком глубоко погружаюсь в грозящие кое-кому огромными проблемами в будущем рассуждения и не сразу замечаю, что Лиля вместе с льнущей к ней Варварой успели поравняться со мной и теперь благодарно буравят мою персону своими одинаковыми серыми глазищами. От поразительно сходства и пока еще не подтвержденных ничем догадок становится немного не по себе.

— Не за что.

— Ну, мы поедем. Сейчас вызову такси…

— Подожди. Можно тебя на пару минут?

Давлю стальными интонациями. Недвусмысленно намекаю, что разговора не избежать. И нетерпеливо топчусь на месте, пока Аристова просит дочку подождать ее на улице вместе с бледной, словно привидение, няней.

— Лиля, скажи честно. Варя — моя дочь?

Как только мы остаемся наедине, швыряю в бывшую ошпаривающим язык вопросом и старательно отслеживаю малейшие метафорфозы, которые отразятся на ее лице. Шок? Страх? Паника?

— Нет. Варя — моя дочь.

Однако, вопреки моим прогнозам, Лиля демонстрирует завидное самообладание. Не разрывает зрительного контакта, не тушуется и совсем не торопится с признанием, которое я уже проиграл в воображаемом сценарии.

Шах и мат.

— А если я сделаю тест на отцовство?

— Это ничего не изменит, Крестовский.

Беспощадность айсберга, сокрушившего «Титаник». Мощь Ниагарского водопада, обрушивающегося с огромной высоты.

От рубленых фраз, брошенных холодным тоном, становится тесно в груди. До одури хочется вцепиться в стоящую рядом девчонку и заставить ее говорить, сдавив пальцами тонкую шею.

Но я держусь. Молча наблюдаю, как Лиля разворачивается на каблуках и устремляется вдаль по коридору, спасаясь от меня бегством. Гордо чеканит шаг и вряд ли понимает, что я все равно выцарапаю из нее правду. Чего бы мне это ни стоило…

Внушительного мотка нервов. Грязных методов вплоть до шантажа и подкупа. Плевать.

— Раз, два, три, четыре, пять. Я иду тебя искать.

Совсем недолго я убеждаю себя, что нужно немного остыть, собрать недостающую информацию и только после этого окончательно расставлять все точки над i. Все это трезво, правильно разумно, но…

Мое импульсивное начало быстро берет свое, и вот я уже отталкиваюсь от серой кафельной плитки и в десяток размашистых шагов догоняю застывшую из-за затора в дверях Аристову. Притискиваю ее к стене так, что между нашими телами исчезает даже намек на малейший зазор, и для надежности заключаю в кольцо рук.

Вдох. Выдох. Разгон. Лава по венам. Самоконтроль в клочья.

— Лучше тебе сразу сказать мне всю правду. Лиля, ну!

Внутренний метроном с нервным дребезжанием отщелкивает секунды, а я банально не знаю, что предприму, если обездвиженная девчонка сейчас признается, что Варя — моя дочь.

Что буду делать с этим знанием? Возненавижу Аристову всеми фибрами души? Попытаюсь превратить ее жизнь в кошмар и отсудить ребенка? Что скажу потерявшей меня Левиной, строчащей сообщение за сообщением?

Да хрен его…

— Игнат, хватит. Отпусти меня, слышишь?

Устало и чуть обреченно шепчет Лиля, как будто сама не верит в подобный исход, и я… отпускаю. Отшатываюсь в сторону, как чумной, не различаю, о чем спрашивает теребящая меня за запястье медсестра, и отрешенно слежу за тем, как отдаляется хрупкий силуэт.

— Успокоительное? Не нужно. Все в порядке.

Сухо перебиваю сердобольную женщину, с третьего раза врубаясь в суть вопроса, и, наконец, вываливаюсь на улицу. Где солнце светит так же ярко, как прежде, буйная зелень радует взор, а небо так и просится на картину какого-нибудь талантливого молодого художника. Лазурное, безмятежное, с редкими перистыми облаками, подгоняемыми легким ветром.

Только в моем мире все перевернуто, как в королевстве кривых зеркал.

— Мужчина, отгоните, пожалуйста, машину. Мешает.

— Да, конечно.

В каком-то ступоре я сажусь за руль и медленно выезжаю с территории больницы, как будто только учусь водить. Плетусь по трассе с черепашьей скоростью, стопорю поток, но не придаю этому значения.

Важнее снова собрать себя из рассыпавшихся разнородных стекол, залатать обнаружившиеся бреши и начать трезво мыслить. А еще стереть с лица недоумение, чтобы ничего никому не объяснять.

— Привет, милый! Я так соскучилась.

Лучащаяся позитивом Вика встречает меня в прихожей в мешковатых цветастых шортах и моей футболке, виснет на шее и трется носом о щеку, требуя ласки. Рассказывает что-то о грантах и конференциях, напоминает, что завтра нужно купить подарок какой-то там Инге, и просит сводить ее в кино, как выдастся выходной. Вышла сопливая мелодрама с ее любимой актрисой.

А у меня в груди выжженная пустыня. Звенящая пустота. Ничто, возведенное в абсолют, которое я пытаюсь чем-то заполнить.

Осторожно веду ладонью по Викиным коротким волосам, краем сознания отмечая, что цвет и длина не те. Мажу губами по виску. Утыкаюсь в теплую нежную шею.

Не перец. Не корица. И не жасмин. Кокос.

— А я отбивные с пюре приготовила. Проголодался?

— Ага.

Напоследок сжав девичью поясницу, я выпускаю невесту из рук и молча скидываю кроссовки. По квартире, действительно, плывет чудесный аромат домашней еды, только аппетита нет и в помине. Пожалуй, в этот момент мне все равно, что жевать, хоть старую подошву от башмака.

Но я стараюсь ради хлопотавшей в ожидании моего возвращения Левиной. Выуживаю из своего арсенала беззаботную улыбку, сметаю с тарелки все подчистую, не ощущая вкуса, и вполне искренне, как мне кажется, хвалю Викину стряпню.

Жить вместе — это ведь всегда компромисс, правда?

Придерживаясь этого постулата, я вытаскиваю упаковку чипсов из шкафчика, перемещаюсь в гостиную и приземляюсь на диван вместе с Викторией. Предоставляю ей право выбора фильма, который мы будем смотреть, и медленно очерчиваю подушечками пальцев ее позвонки.

Мирно. Спокойно. Уютно. Что еще надо?

Вроде бы убеждаю себя, но этой мантры хватает на полтора часа. Ровно столько идет франко-бельгийская лента про странные отношения-игры двух чокнутых, которые в финале закатали себя в бетон.*

— Загрузи еще что-нибудь, пока я с Матвеем по работе кое-что обсужу. Ладно?

Оттолкнувшись от пружинящего матраса, я оставляю Левину увлеченно копаться в приложении, а сам запираюсь на балконе. Несколько раз проверяю, что дверь достаточно плотно прикрыта, чтобы не пропускать ни единого звука, и только после этого совершаю звонок.

Волосы цвета расплавленного золота. Любопытные серо-стальные глаза. Пухлые губы в форме сердечка. Идеальная копия с совершенного оригинала. Причастен ли я к появлению на свет этого шедевра?

— Здорово, брат! Бывало лучше. Как сам? — на заднем фоне я отчетливо различаю мелодичный Сашкин смех и немного завидую до неприличия счастливому Зимину. Сам же отчаянно хочу курить, шаря по карманам в поиске несуществующей пачки сигарет. — У тебя же остались связи в органах? Мне нужны медицинские карты Аристовой Варвары Сергеевны и Аристова Сергея Владимировича. Любая инфа. Все, что сможешь найти.

________

* имеется в виду фильм «Влюбись в меня, если осмелишься».

Глава 12

Это саморазрушение. И в зеркале давно уже не я.

А где же та девочка, что верила в чудо?

Остались только шрамы и разбитая посуда.

(с) «Падали звезды», Liza Evans.

Лиля

С инцидента в больнице прошло девять часов, а у меня до сих пор все из рук валится. Вдребезги расколота любимая тарелка Сергея с абстрактным узором посередине. Кофейник лишился края острого носика. На плите нелепым неровным солнцем красуется упавшее мимо сковородки яйцо.

Вот за него особенно обидно.

Впрочем, мне все равно кусок в горло не полезет, а Аристов, я надеюсь, перехватил что-то съедобное-сытное на очередной встрече с кем-то из многочисленных партнеров. Чьи фамилии-имена в моем мозгу давно превратились в непроизносимую кашу из букв.

Это я о своих клиентах помню все, вплоть до даты рождения, цвета глаз, родимых пятен, предпочтений в еде и прочей ненужной, в общем-то, дребедени. Все остальное перегруженное информацией сознание тщательно вытирает, освобождая место на «жестком диске».

Прожив почти пять лет в браке с Сергеем, я каждый раз забываю поздравить его родителей с годовщиной свадьбы и выгляжу белой вороной среди остальных родственников на торжестве. К счастью, они никогда не ставят мне это в вину.

— Лиля, ты где? Я дома.

До того как я успеваю устранить следы собственной неуклюжести, из прихожей доносится усталый голос Аристова, и я по въевшейся в кожу традиции иду его встречать. Скольжу подушечками пальцев по двухдневной щетине, помогаю повесить пиджак на крючок, пока загруженный какими-то своими мыслями мужчина разувается, и поднимаю с пола увесистый пакет, в котором призывно звякают пару бутылок вина.

Пожалуй, бокал красного полусладкого — это то, что мне сейчас необходимо.

— Налей мне чая, пожалуйста. Нас, кстати, в четверг на день рождения пригласили. Возьми на работе отгул, ладно? Яхта, Серебряный бор, сказка…

Мечтательно тянет Сергей, скрупулезно вытирая вымытые руки вафельным полотенцем, и не замечает, что я не разделяю его искрящегося энтузиазма.

— Ага.

— Ты же давно хотела покататься.

— Угу…

Обронив еще одно блеклое междометие, я наполняю изящные чашки из белоснежного фарфора зеленым чаем и рассеянно расставляю их на столе. Путаю сахар с солью, зачем-то достаю молоко, которое из нас троих пьет только Варя, и никак не могу обуздать поселившуюся в каждой клеточке тела панику. Постоянно возвращаюсь в больничный коридор и стремительно рассыпаюсь на осколки, слушая отстраненно-вежливое «не нужно переливание».

Не дай бог еще раз испытать что-то подобное…

— Ты голодный? Разогреть что-нибудь?

— Нет, спасибо. Мы с Левой в ресторане плотно поели.

Отвлекшись от ароматного напитка, отказывается муж и впервые за вечер пристально меня изучает. Шарит заботливыми глазами по моему бледноватому лицу, считывает намеки и полутона и скоропалительно приходит к ложным выводам.

— Что случилось? Опять с Крестовским что-то не поделили?

Да. Варвару.

— Нет. Крестовский здесь не причем…

Торопливо машу головой и, захлебываясь словами, вываливаю на Сережу сумбурный рассказ о треклятом звонке и маленькой девочке, попавшей в аварию. Реву белугой, размазывая слезы по щекам, рукавом кофты вытираю сопли и совершенно внезапно оказываюсь на коленях у Аристова. Утыкаюсь носом в его модную чуть измятую рубашку, оставляю на ткани влажные пятна и малодушно молчу о разговоре с Игнатом.

Крест перебесится и скоро забьет на нас с Варей. У него под боком красивая, пышущая здоровьем невеста с наверняка «правильной» группой крови и положительным резус-фактором. Марина Борисовна не могла не оценить.

— Давай спать, Лиль. Мне вставать рано, да и для тебя здоровый двенадцатичасовой сон — лучшее лекарство.

— Ты иди. Я еще посижу немного. Не смогу пока задремать.

Поцеловав мужа в висок, я выпутываюсь из кольца его бережных рук и даже растягиваю губы в вымученной полуулыбке. Не хочу, чтобы он ради меня бодрствовал до пяти утра, а потом ехал в банк свежевыкопанным трупом.

— Ты уверена?

— Да. Ложись. Доброй ночи.

На всякий случай кивнув, я собираю посуду и отворачиваюсь, направляясь к мойке. Споласкиваю чашки, неторопливо натираю их до первозданного блеска и, только после того как вкрадчивые мягкие шаги затихают в глубине квартиры, откупориваю бутылку вина.

Закутываюсь в лежащий на диване пушистый терракотовый плед, забираюсь на подоконник с ногами и хлещу терпкую рубиновую жидкость прямо из горла. И плевать мне на потрясающий букет из спелой черешни, чернослива, пряного трубочного табака и специй, главное, чтобы ужас, сковавший ледяной коркой все органы, отступил.

Вливая в себя глоток за глотком, я надеюсь напиться, притупить слишком яркие страхи и мышкой пробраться в спальню. Чтобы там свернуться клубком на огромной кровати и уснуть под мерное дыхание собственного мужа.

Мечты — которым уже в следующую секунду суждено обратиться в прах от звонкого сигнала, оповещающего о новом сообщении.

Игнат: я стою под твоими окнами. Спускайся.

Лиля: бегу и падаю. Лечу и расшибаюсь.

Игнат: спустись!

Лиля: езжай домой, Игнат.

Игнат: если ты сейчас не выйдешь, я напишу на асфальте, что Варя — моя дочь.

Очередная воздушная яма. Повышенная турбулентность. Крутое пике.

Рядом с Крестовским всегда было как на пороховой бочке, и прошедшие годы ровным счетом ничего не изменили. Не рихтанули. Не сгладили. Крест по-прежнему прет напролом с грацией бензовоза, не считается ни с чьими желаниями и упрямо обрывает мне телефон.

— Да иду я! Иду!

По-змеиному прошипев в трубку, я ненадолго смеживаю веки и считаю до десяти. Потому что если я выскочу из дома прямо сейчас, я просто-напросто забью Игната до смерти бутылкой и буду красноречиво убеждать сотрудников полиции, что меня накрыло состоянием аффекта. По крайней мере, ничем иным я не могу объяснить клокочущую в горле злость, грозящую выплеснуться через край и затопить все вокруг.

Хорошо, что Сергей давно нежится в объятьях Морфея и вряд ли проснется от едва различимых шорохов.

— Черт бы тебя побрал, Крестовский! Черт бы тебя побрал!

Переместившись в коридор, я несколько раз глубоко вдыхаю и обреченно натягиваю плед до самого подбородка. Просовываю ступни в мягкие теннисные тапочки и плетусь к лифтовым кабинам в чем есть, прикидывая, что вероятность встретить кого-то из соседей равна примерно нулю целых нулю десятых.

Нет среди наших жильцов любителей бесцельно шастать по подъезду в два ночи. Я одна здесь такая ненормальная.

— Ну, здравствуй, Лиля.

Недобро приветствует меня Игнат и саркастично дергает уголками пухлых губ, пока я нерешительно переступаю через порог и буквально сползаю вниз по ступенькам, оттягивая момент нашего столкновения.

Вокруг тихо, пустынно и безлюдно. Тусклое сияние фонарей подсвечивает до боли знакомый силуэт и лишь добавляет угрожающих ноток в и без того напряженную атмосферу. Стискивает стальной обруч вокруг груди, выкачивает воздух из легких, заставляет стыть в жилах кровь.

Уставшие от трудовых будней люди смотрят десятые сны, молодежь тусуется где-то в клубах, и даже бдительный вахтер задремал, опустив седую голову на ладонь. На сужающемся до крохотных размеров пятачке асфальта, да и во всем огромном дворе, мы с Крестовским одни. И это пугает.

До ломоты в висках. И странной вибрации под ребрами.

Если Игнат сейчас схватит меня, швырнет в багажник и повезет выяснять отношения куда-нибудь в лес, никто даже и не заметит этих его манипуляций.

— Ну. Рассказывай, Лиля. Что ты молчишь?

Давит на меня плитой ощутимого гнева готовый на все ради преследуемой цели мужчина, сцепляя слегка подрагивающие руки в замок. Я же с трудом выдерживаю его взгляд, снова хлебаю так кстати оказавшееся со мной вино, пытаясь найти в алкоголе хоть чуточку храбрости. И тут же давлюсь, расплескивая рубиновые капли на себя.

А потом испуганно зажмуриваюсь, потому что Крестовский срывается с места и в два счета сокращает разделяющее нас расстояние.

Искря. Буря. Безумие. Жар чужого тела. Летящая в урну бутылка. Грохот стекла о железо. Все внутренние системы в крошево.

— Ну же, Лиля. Не хочешь объяснить, как у мужчины с третьей группой крови и женщины с первой группой крови мог родиться ребенок со второй?

Жестко стиснув мой подбородок пальцами, Игнат произносит негромко и по новому кругу загорается пылающей, словно факел, ненавистью. Которая проникает в каждую клеточку моего существа, заполняет тяжелым дурманящим ароматом ноздри, выкручивает суставы.

Но я упрямо молчу, как будто рот намертво спаяли клеем.

— Да никак!

Распарывающий пространство крик врезается в барабанные перепонки и мощной волной смывает опутавшее мои конечности оцепенение. Так что из безвольной куклы, лишившейся права выбора, в одно мгновение я превращаюсь в настоящую себя.

Готовую сражаться за то, что ей дорого, до победного, наступить на горло кому угодно и пройтись по чужим головам, если того потребует ситуация.

— Да. Сергей — не отец Варвары. И он прекрасно об этом осведомлен. Только с чего ты решил, что имеешь к моей дочери какое-то отношение? А, Игнат?

Безразлично поведя плечами, я случайно роняю на землю плед, не наклоняюсь за ним, чтобы не разорвать установившегося с Крестом зрительного контакта, и едва не отшатываюсь назад. Так много боли в подергивающихся хмельной пеленой красивых орехово-карих глазах.

И я знаю наверняка, что с легкостью могу забрать часть его страданий себе. Дать ему то, что он хочет. Стереть залегшую между бровей складку. Но вместо этого, слишком хорошо памятуя о едва не разрушившем меня прошлом, я решаю его добить.

— Сам себе придумал какую-то небылицу. Сам в нее проверил. На хрена ты вообще сюда приперся посреди ночи? Тебя в постели молодая невеста ждет, вот и езжай к ней. А нас с Варей оставь в покое.

Толкнув Крестовского кулаками в грудь, я резво прокручиваюсь на пятках и торопливо скрываюсь в подъезде до того, как чернеющий, словно грозовая туча, мужчина придет в себя и снова что-то предпримет.

Трясущимися руками отключаю болтающийся в кармане штанов телефон и абсолютно без сил прижимаюсь к стеклянной стене лифта. Сердце обливается кровью, как пять лет назад, когда я швыряла Игнату в лицо пропитанное ядом: «Я больше не беременна от тебя. Я сделала аборт». Колени безвольно подкашиваются, а предчувствие зависших надо мной дамокловым мечом неприятностей только усиливается.

Глава 13

Если бы не было этой правды,

Если бы не было на грабли дважды.

Если бы не было этой боли,

То всё могло бы быть иначе.

(с) «Если бы», MARIA.

Игнат

«С чего ты решил, что имеешь к моей дочери какое-то отношение?».

За Лилей давно захлопнулась дверь в подъезд, домофон оглушающе молчит минут пять, а то и десять, я же до сих пор катаю на языке врезавшийся зазубринами в усталый мозг вопрос.

С Аристовой мы всегда ругались феерически. До севших к чертям голосов. До битой посуды, усыпавшей разнокалиберными осколками пол. До приезжавшего к нам разбираться по вызову соседей наряда полиции.

Мирились мы, правда, не менее фантастически. До так часто падавшей со стены в спальне картины, что я перестал вешать ее обратно. До глубоких царапин-борозд на моих лопатках. До красноречивых синяков у Лильки на коленях и таких же недвусмысленных засосов на ее нежной шее.

Своими криками мы раздражали половину жильцов нашего несчастного дома, а вторую половину заставляли завидовать охватившему нас сумасшествию со вкусом малины, черничного пирога и ароматного кофе с каплей ликера. Рвали пуговицы на рубашках, клеймили друг друга жгучими поцелуями и проваливались в дрему измотанные где-то под утро.

Чтобы потом днем отправляться по своим делам, обмениваться полными пошлостей эсэмэсками и встречаться на треке, арене или у входа в бар, где работала Аристова. Снова закипать от головокружительной близости и верить, что так будет всегда.

Рука об руку. Ключица к ключице. Дыхание в унисон.

Тогда нашей страсти с лихвой хватало на то, чтобы расплавить в ее котле разделявшие нас противоречия. А сейчас… сейчас я даже не могу подняться в нужную квартиру, вытряхнуть Лилю из постели и добиться от нее такого необходимого признания.

Возможно, и, правда, стоило оставить в покое призраков прошлого, но я не могу.

«Лиля, у тебя не получится убегать и прятаться вечно. Я все равно найду».

Поставив хотя бы такую виртуальную точку в том разговоре, который мне не дали закончить, я несколько раз глубоко вдыхаю, опускаюсь на скамейку, широко расставив ноги, и упираюсь локтями в колени.

Теплый майский ветер взъерошивает мои волосы, скользит по загривку и проникает за шиворот, выписывая замысловатые линии. В то время как я высоко задираю голову и приклеиваюсь рассеянным взглядом к антрацитово-черному небу, мысленно телепортируясь в то далекое лето, где мы с Аристовой были счастливы.

Скупали ведрами мороженое — кофейное, смородиновое, ананасовое. Устраивали свидания на крыше, запивая клубнику шампанским. Дурачились, измазывая друг друга в сливках, и вместе карабкались в ванну, заливая водой нежно-голубой кафель. А еще были готовы вдвоем воевать против целого мира.

Теперь воюем друг с другом…

И надо бы первому прекратить эту дурацкую борьбу, отступить, остепениться, в конце концов. Ведь дома, действительно, ждет невеста, научившаяся ради меня готовить сырники, печь блинчики и лепить вареники с вишней из тонкого теста. Всегда готовая идти на компромиссы, а еще по несколько часов торчать в спортивном зале, чтобы сделать свою фигуру лучше.

Это ли не ценно?

— Привет, Вик. Не спишь? Ну, ты ложись, отдыхай. Я пока не освободился. Здесь заночую. Не беспокойся.

Два часа назад я соврал Левиной, что в одном из салонов коротнуло проводку и ситуация требует моего немедленного присутствия. И теперь я снова ей вру, продолжая поддерживать выстроенную легенду. Несмотря на сотню доводов рассудка. Невзирая на очевидные плюшки и бонусы. Наплевав на искреннюю симпатию к Виктории со стороны моей матери.

По новой прокручивая набившие оскомину «за» и «против», я неторопливо пересекаю безлюдную территорию жилого комплекса, дружелюбно киваю успевшему запомнить мою персону и больше не спрашивающему, откуда у меня ключи, охраннику и тенью выскальзываю за ворота. Чтобы любовно огладить крыло верной тачки, разблокировать сигнализацию и утонуть в мягком удобном кресле.

Сейчас я вылечу на трассу, положу стрелку на спидометре и нарежу пару кругов по окраине города, не думая ни о чем, кроме скорости и ветра, со свистом врывающегося в открытое окно и выдувающего все лишнее из тяжелой чугунной башки.

— Привет, Мот. Нет, не сплю. Говори. Что?!

Я перевожу входящий звонок на громкую и не стесняюсь в выражениях, кроя Бекетова отборным трехэтажным матом. Доверяю своему шестому чувству и ни на йоту не сомневаюсь, что возгорание в принадлежащей нам с Матвеем мастерской — дело рук Бекета.

Сам виноват. Накаркал.

А уже в следующую секунду я давлюсь оседающей на языке едкой конструкцией. Потому что автомобиль резко теряет управление, педаль тормоза проваливается в пустоту, и я хрен его что в этой ситуации предпринять.

Пять секунд до необратимости. Столкновение неизбежно.

— Я тебе скинул геолокацию. Забери меня, а.

Главное, чтобы не по частям.

Одной рукой я отправляю шумно сопящему Зимину свое местоположение, а второй выкручиваю руль, меняя траекторию движения. Впереди на аварийке стоит груженая фура, впилиться в которую мне совсем не улыбается. Полосу левее также забаррикадировал водитель КАМАЗа, решивший помочь товарищу и лишивший меня более-менее сносного варианта проезда.

Некуда втиснуться. Твою ж мать!

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами? По маленькому кадру-кирпичику выстраивается в целую киноленту, стремительно протаскивая тебя от детства до того момента, где ты оказался? Картинки из прошлого обрушиваются мощным потоком, вспоминаются сказанные в запале родным обидные слова, в одно мгновение меняются представлявшиеся столпами ориентиры и приоритеты?

Кто-то на короткий отрезок времени возвращается в школу, заново подвергаясь травле или, наоборот, возглавляя группу тех, кто травил. Кто-то по второму кругу испытывает все прелести первого свидания и первого поцелуя, растворяясь в романтичном розовом флере. Кто-то видит умерших родственников и пытается восполнить то, что когда-то упустил.

Ну, а я… Я просто перелетаю вместе с бэхой через ограждение и ни хрена не соображаю. Кувыркаюсь в абсолютно бесполезной сейчас металлической коробке и зачем-то думаю о Лиле. А ведь мог бы сейчас стоять у нее под окнами и орать, чтобы спустилась. Или выводить на асфальте совершенно неуместное, пропитанное отменным сарказмом «Спасибо за дочь».

Нестерпимое жжение за грудиной. Колокольный перезвон в ушах. Странное смирение и принятие. И следующее за ними жесткое приземление.

В затылке отдает тупой болью, по виску течет что-то липкое, в остальном, все достаточно сносно. Кроме аномального ступора и обычно чуждого мне оцепенения. Пару минут я тупо пялюсь перед собой, не различая паутины трещин на лобовом стекле. Тихо выпускаю воздух из легких и выкарабкиваюсь из покореженного транспортного средства, втыкаясь коленями в ярко-зеленую молодую траву.

Не анализирую, почему не сработала подушка безопасности. Полученный ущерб тоже не оцениваю. Лишь предельно осторожно поднимаюсь на ноги и медленно бреду к трассе, ощущая неприятное покалывание в правой икре.

Отличный вышел день, надо сказать.

— Мужики, закурить не найдется?

Прилипаю кроссовками к асфальтовому покрытию и издаю нервный смешок, наблюдая, как от удивления вытягиваются лица переместившихся ближе к обочине водителей, забывших и о поломке, и обо всем на свете.

— Парень, ты как вообще? Живой? Может, тебе скорую?

— Не, ты мне лучше сигаретку дай.

Я качаю головой и тепло улыбаюсь дальнобойщику постарше с сединой в пшеничного цвета волосах. Принимаю из его пальцев папиросу и терпеливо жду, пока он достанет из кармана темно-синих спортивных штанов зажигалку. Наклоняюсь к огню, жадно делаю первую тяжку и мгновенно расслабляюсь, наслаждаясь терпким горьковатым дымом, наполняющим рот.

Да, я давно завязал, но в данный момент отчаянно нуждаюсь в дозе никотина и не собираюсь себя ограничивать.

— Слушай, ща мы тут кое-что докрутим и подкинем тебя.

— Спасибо, не надо. За мной друг уже едет.

Испытывая благодарность, я по очереди жму крепкие измазанные солярой руки водил и устало опускаюсь прямо на бордюр, продолжая смолить. Адреналин схлынул, тремор охватывает конечности, стремительно тяжелеют налитые свинцом веки. И мне приходится прилагать много усилий, чтобы сконцентрироваться на оранжевой искорке на конце сигареты и не уснуть.

— Раз, два, три, четыре, пять. Я иду тебя искать.

Вместе с дымом выдыхаю едва различимое обещание. Только теперь оно адресовано не Лиле, а тому, кто устроил в мастерской поджог и, возможно, помог испортить тормоза в моей тачке.

— Крест! Живой?! Напугал, твою мать!

Я не успеваю как следует развить пришедшую на ум мысль, потому что рядом с оглушительным свистом тормозит Мот, торопливо огибает сияющую чистотой Ауди и садится передо мной на корточки, с энтузиазмом пластического хирурга изучая мою помятую физиономию.

Хмурится, матерится и помогает подняться, запихивая на пассажирское сидение. А еще мешает нормально попрощаться со ставшими почти родными дальнобойщиками.

— Еще раз спасибо, мужики!

Опустив стекло, я выкрикиваю в открытое окно и разбито откидываюсь на спинку кресла, пока Зимин кому-то звонит.

— Вадик, я тебе отправил координаты, дуй сюда. Разрули с дэпосами, бэху эвакуируй и проследи, чтобы экспертизу нормально сделали. Игнат Дмитриевич на днях подскочит и все бумаги подпишет.

— Спасибо, что выручил, брат.

— Нашел, за что благодарить.

Осекает меня Матвей, скидывает вызов и набалтывает музыку, наполняя энергичными битами разлившуюся по салону тишину. Он прав, обсуждать подробности случившегося и искать виноватых будем завтра, когда схлынет шок и немного прояснятся затуманенные мозги.

— Можно, я у вас с Сашей сегодня останусь?

— Только сначала в больничку.

— Не, давай сразу к вам.

Сейчас я нуждаюсь лишь в чистой постели и долгом сне. Никаких медиков с направлением на рентген, никакой суетящейся с перекисью водорода в руках Левиной. Никого.

Мягкое льняное постельное белье с легким ароматом лаванды и розы. Ползущий по подоконнику луч яркого солнца. Скользящий по коже ветер. И убийственная ломота во всем теле, как будто меня раз пять засунули в мясорубку и перемололи. Не меньше.

Стиснув зубы, я осторожно переворачиваюсь на другой бок и принюхиваюсь к умопомрачительным запахам из кухни. Предвкушая, что на завтрак или уже на обед будут сырники, тосты, что-то мясное и никакого нытья. По крайней мере, я очень надеюсь, что Сашка не будет сильно меня пилить хотя бы до того момента, пока я не поем и не начну смотреть на мир чуть добрее.

На полный желудок я готов вытерпеть парочку нотаций, если Александра добавит к сырникам ежевичный джем и сгущенку. Да.

Сглотнув обильную слюну, наполняющую рот, я аккуратно покидаю кровать с удобным ортопедическим матрасом, опускаю ступни на светло-бежевый ковер и тут же досадливо морщусь от вспышек боли под ребрами, в районе левого предплечья и в затылке.

Найду, какой урод так старался отправить меня в больничку или на тот свет — урою.

Со свистом выдохнув, я преодолеваю кажущиеся бесконечными жалкие метры и приваливаюсь к дверному косяку, невольно становясь свидетелем чужой идиллии. Стоящая ко мне спиной Сашка ловко размазывает по подрумяненным тостам сливочное масло, Матвей бережно ведет ладонями по ее голым плечам, а я снова им завидую.

Девочка-весна с ослепительной улыбкой тысячи солнц. Дружище, усмиривший своих демонов и растворившийся в своем наваждении-катастрофе. И парящее в воздухе искрящееся золотое счастье.

— Ну, доброе утро, что ли, Зимины.

— Проснулся?

— Живой?

Саня с Мотом в унисон закидывают меня вопросами, так же синхронно заливаются громким смехом, а потом целуются так долго, что мне хочется швырнуть в них чем-нибудь тяжелым. Надо же, не первый и не второй день в браке, и до сих пор не могут отлипнуть друг от друга. Психи.

— А можно вы продолжите после того, как я уеду?

— Ладно-ладно, не бухти, Крест, — Матвей нехотя отрывается от Александры, позволяя ей накрыть на стол, и мастерски переводит тему: — а тебя кстати Левина потеряла.

— Че ей сказал?

— Что ты еще спишь.

— Отлично. Поедим — наберу ей.

Убеждаю себя в том, что мне ни капли не стыдно, игнорирую Сашкин укоризненный взгляд и методично наполняю тарелку вкусностями, как будто голодал целую неделю.

Война войной, обед по расписанию.

— Слушай, Игнат, я правильно помню? Ты же не у нас обслуживался в последний раз?

— Ну да. На переговоры в тот день опаздывал, два колеса пробило рядом с какой-то мастерской. Естественно, я в такси прыгнул, тачку там оставил и вернулся за ней ближе к вечеру. Мне тогда мозги полоскали часов шесть прежде, чем заключить сделку. Думаешь, Бекет?

— Уверен. Правда, доказухи никакой. Владелец шиномонтажки с Бекетовым никак не связан, более того — не знаком. Работяги тоже не в курсах. Вадик там с утра уже все прошерстил. Глухо, в общем.

Отправив в рот кусок обильно политого сгущенкой сырника, я перевариваю добытую другом информацию и по-прежнему не могу собрать воедино разрозненные паззлы идиотской головоломки. Где я так сильно нагадил этому маньяку Лехе, что он готов перевести наше противостояние в незаконное поле?

На сто процентов уверен, что вывезет и не огребет? Решил, что бессмертный?

И, чем дольше я катаю в башке множащиеся вопросы без ответов, тем ядренее становится растущее внутри меня раздражение. До покалывания в пальцах и зуда в груди хочется ворваться к Бекету в офис и закрыть проблему в стиле девяностых. Привязать ублюдка к стулу, выбить пару зубов и закатать в асфальт вместе с его ехидной ухмылкой и непомерным самолюбием.

Но мы ведь живем в правовом государстве… Эх. Так что, пусть не без сожалений, но придется похоронить такой идеальный план.

— Мо-о-от, — поймав очередную гениальную идею за хвост, я кровожадно скалюсь и на несколько минут забываю о том, что рядом стынет только что сваренный Сашей безумно вкусный капучино. — А у тебя же знакомая на Бекетова работает?

— Да. Дочка Семен Геннадьевича в прошлом месяце устроилась к нему секретарем.

— Значит, во внутренней кухне варится. Отлично. Организуешь мне с ней встречу?

— Попробую.

Подмигнув обреченно закатившей глаза Саньке, я торопливо заканчиваю прием пищи и так же быстро ретируюсь, напоследок пообещав чете Зиминых посетить клинику и убедиться, что не обзавелся никакими переломами и трещинами.

Конечно же, нарушаю данное им слово и направляюсь прямиком к себе в квартиру, чтобы с порога попасть в заботливые руки Вики. Испуганно ойкающей, зажимающей ладонями рот и начинающей суетиться.

— Господи, Игнат, что с тобой случилось? Почему не позвонил? Сейчас принесу аптечку! Надо вызвать врача на дом или лучше госпитализация?

Взволнованно частит побелевшая девушка в коротком атласном халате насыщенного темно-вишневого цвета, и я, без сомнения, очень ценю ее хлопоты. Только вот хочется тишины…

— Не надо ничего, Вик.

— Но…

— Не надо.

Сбрасываю кроссовки в угол, попутно растрепываю Викины волосы и целую ее в лоб, извиняясь и за свое отсутствие, и за хреновый характер, и за упавшее ниже плинтуса настроение.

Как разгребусь с делами, обязательно нужно сводить Левину в кино. Или в театр. Куда она там выберет. А сейчас спать, потому что у ее подружки то ли Инги, то ли Ирмы вроде бы завтра день рождения, и мы не можем его пропустить.

Глава 14

А она тебе не идет совсем.

Ни по цвету волос, ни по смеху.

А зачем ты с ней, объясни зачем?

Она круче в голове или сверху?

(с) «Она тебе не идет», Мари Краймбрери.

Лиля

— Сереж, а, может, не пойдем?

На пару мгновений я застываю перед зеркалом в коридоре, приклеивая ладони к предплечьям, и пытаюсь унять легкий едва уловимый тремор в конечностях. Я знаю, что у свекра со свекровью на даче с Варей не случится ничего плохого. Они будут сдувать с внучки пылинки, откармливать ее горой вкусностей и не отпустят от себя ни на шаг.

Знаю, но все равно волнуюсь. Последние пару дней я часто вскакиваю посреди ночи и иду к дочке в комнату смотреть, как она спит. Слушать, как дышит. Невесомо прикасаться к светлым волосам, разметавшимся по подушке.

«Ты не можешь запереть ее в клетке и оградить от всех неприятностей», — говорит муж, и с ним трудно спорить. В детстве у нас обоих было достаточно свободы, чтобы прыгать по гаражам, сбивать до крови коленки и есть тутовник или вишню немытой прямо с дерева. И я не собираюсь лишать Варьку этих простых ребяческих радостей, мне просто нужно чуть больше времени, чтобы справиться с пережитым шоком.

— Еще как пойдем, Лиль. Тебе надо выдохнуть и постараться расслабиться. Думаешь, я не замечаю, как часто ты ворочаешься в постели по ночам?

Приблизившись ко мне вплотную, Аристов протаскивает вокруг моей шеи тонкую изящную цепочку с блестящим кулоном-каплей и ободряюще подмигивает, защелкивая замок. Отчего ко мне вместе с теплом его пальцев, порхающих по коже, перетекает чужое буддийское спокойствие.

Все-таки Сергей невероятно гармоничный и уравновешенный человек. Мне до него расти и расти.

Мягко кивнув супругу, я одергиваю край блестящего черного топа без рукавов и бретелей, разглаживаю заломы на молочно-белых широких брюках и прихватываю пиджак, на случай если у воды будет прохладно. И позволяю насвистывающему бравурную мелодию супругу ухаживать за мной. Предупредительно распахивать дверь нашего пентхауса, подсаживать на ступеньку припарковавшегося у подъезда внедорожника Сережиных друзей, открывать бутылку ледяной Аква Минерале, которую я так люблю.

Каждой женщине приятна мужская забота, и я в этом не исключение.

С этими мыслями я облокачиваюсь на мягкое кожаное сидение и тереблю ажурный серебряный браслет на запястье. Надеясь, что мне удастся получить от сегодняшнего праздника максимум положительных эмоций, пусть я и не знакома с именинницей и доброй половиной гостей.

Поборов сомнения, я настраиваю себя на позитивный лад и с удовольствием включаюсь в завязавшийся разговор. Воодушевленно рассказываю о своем маленьком бизнесе, принимаю похвалы и не расстраиваюсь, когда мы встреваем в многокилометровую пробку.

— Извините, что так сильно задержались. Попали в жуткий затор.

Выпаливаю первая, когда мы, наконец, добираемся до ухоженной зеленой зоны в акватории, и стремительно краснею, оттого что отец виновницы торжества, Валиев Глеб Юрьевич, галантно целует мне руку.

— Ничего страшного. Давайте-ка поднимайтесь на яхту, сначала прокатимся, а потом расположимся на понтоне и начнем отмечать. Рад, что ты нашел время в своем графике, Сергей. Вы невероятно красивы, Лиля.

Этот худощавый импозантный мужчина в оливкового цвета поло и весьма демократичных джинсах смущает меня еще больше, так что я благодарно ему киваю и спешу как можно скорее смешаться с толпой приглашенных, уже развлекающихся на судне.

С красными пятнами на щеках я резко вышагиваю по деревянному помосту, агрессивно вцепляюсь в металлические поручни и теряю равновесие, совсем не грациозно вываливаясь на палубу. А все потому что звонкий мелодичный голос, приправленный хрустальным смехом, ударяется в барабанные перепонки.

— Здравствуйте, Лилия. Не ожидала вас здесь увидеть.

Поведя оголенными плечами, приветствует меня Виктория Левина, я же с прилежанием отличницы стараюсь не скорчить кислую мину и не показать ей язык.

Какова вероятность встретить кого-то в многомиллионном мегаполисе? Сто процентов, если этот кто-то — невеста твоего бывшего, на которого ты сейчас работаешь.

— Добрый день, Вика. Это… взаимно.

Выдав максимум дружелюбности, на который я способна в этот момент, я беспомощно озираюсь по сторонам в поисках подходящего предлога, чтобы уйти. Но пиранья-Левина удерживает меня за запястье, вынуждая звенеть болтающийся на нем браслет и натянувшиеся до предела нервы.

— Что-то вы неважно выглядите. Спите плохо? Может, вам моего косметолога порекомендовать? Или крем от морщин посоветовать? На прошлой неделе моей маме из Парижа привезли чудесное средство…

Источая широкую искреннюю улыбку, одетая в ультракороткий сарафан девчонка явно пытается меня задеть и абсолютно осознанно давит на болевые точки любой женщины. Так что я невольно сравниваю нас двоих. Да, у Левиной отличная фигура с аппетитными формами, пышущее здоровьем округлое личико и фора почти в десять лет…

Только все эти бонусы вряд ли дают ей право лезть ко мне со своими ценными замечаниями.

— Знаете, что, Вика…

Намереваясь послать зарвавшуюся студентку по вполне конкретному маршруту, я решительно открываю рот и осекаюсь в ту же секунду, натыкаясь на материализующегося в поле моего зрения Игната Крестовского собственной персоной. В неизменной футболке, кричащей, что ему наплевать на всякие условности, с хищной ухмылкой, Крест берет меня в плен одним только взглядом и обездвиживает, заставляя сердце лихорадочно колотиться.

И глупая я снова поддаюсь его неземному очарованию и не могу отвести от него глаз, с замирающим сердцем изучая гематомы и царапины, которых не было еще позавчера. Выдыхаю судорожно и инстинктивно делаю шаг к нему, чтобы узнать, что произошло. А уже в следующую секунду почва уходит у меня из-под ног, и я лечу за борт — прямиком в безмятежную голубую гладь.

Удар. Расцветающая красивым крупным цветком боль в правом боку. Заполняющая ноздри холодная речная вода.

Нахлебавшись, я не сразу выныриваю на поверхность, отфыркиваюсь и поддерживаю себя на плаву руками, высоко оценивая все прелести внезапного купания, устроенного мне хорошей девочкой Викой Левиной.

Десять из десяти.

Мои чуть расклешенные книзу штаны напитаны влагой и плотно облепляют икры, пиджак весит будто целую тонну, а легкий дымчатый макияж наверняка потек и превратил меня в стремную неуклюжую панду, барахтающуюся в водоеме.

Просто блеск. Шикарный тамада, и конкурсы незаурядные.

— Лиль, ты в порядке?

Борясь со стихией и обуздывая поселившийся на кончиках пальцев гнев, я упускаю момент, когда рядом выныривает Игнат и оказывается непозволительно близко. Настолько, что я зависаю на его заостренных скулах, прикипаю к издающим какие-то звуки губам, тону в подернутых беспокойством орехово-карих глазах.

Грудь распирает от давно забытых и спрятанных в пыльный сундук эмоций. Тлеющая досада с привкусом горькой полыни поднимается из недр души, и почему-то снова становится до жути обидно. Что тогда не сбылось, развалилось, не склеилось…

— В норме. Я хорошо плаваю, если помнишь. Мог и не прыгать следом за мной.

Выталкиваю с трудом ворочающимся языком вместо благодарности и первой гребу в сторону отвязанной для нас лестницы, ломая хрупкую магию мгновения и разрезая протянувшиеся между нами невидимые тонкие нити. Слышу гулкие всплески волн, дрожу то ли от низкой температуры воды, то ли от приближения ко мне Крестовского, и начинаю задыхаться, когда мои ладони ложатся на металлические поручни, а его — мне на талию.

Это все, как говорит моя надежная Катерина, «ту мач». Слишком двусмысленно. Слишком волнительно. Слишком остро. Слишком…

Со свистом выпустив воздух из легких, я не успеваю продолжить мысль и расщепить на атомы клубок из собственных противоречивых ощущений. С радостью хватаюсь за своих спасателей — двух парней из обслуживающего персонала в одинаковых белых футболках с ярким принтом и серых узких штанах, и выпадаю на палубу, заливая пол жидкостью, текущей с моей одежды.

Игнат, конечно же, поднимается без посторонней помощи и в очередной раз плюет на все постулаты о необходимом человеку личном пространстве. Стирает разделяющие нас жалкие сантиметры и прижимается так плотно, что я чувствую жар его тела и вбираю в себя горько-сладкий аромат его парфюма.

— Крестовский, тебе нужно…

Повзрослеть. Прекратить ставить меня в неловкое положение. Объяснить своей невесте, что не комильфо скидывать других людей с яхты.

Я прокручиваю все эти фразы у себя в мозгу, пока Левина пытается делать хорошую мину при плохой игре. Вполне достоверно изображает глубокую тревогу и заискивающе смотрит на Игната из-под густых чернильно-черных ресниц, надеясь, что он не сложил два и два и не планирует ее обвинять.

И я бы обязательно узнала, чем кончится этот достойный Оскара спектакль. Только вот желание нос к носу сталкиваться с чеканящими шаг по помосту Сергеем и Глебом Юрьевичем стремится к нулю. Поэтому я трогаю Крестовского за запястье и говорю совсем не то, что думаю.

— Тебе нужно переодеться. Заболеешь.

И мне тоже нужно. А еще не помешает скорее убраться из-под обстрела пары десятков любопытных глаз, без происшествий спуститься вниз, не пересчитать лбом ступени и найти теплый плед.

Сформировавшуюся у меня в голове задачу-минимум я осуществляю в рекордно короткие сроки, вламываюсь в пустую каюту и даже нахожу вполне годное покрывало, способное укутать двух-трех меня. Единственное, на что я не рассчитываю, так это на то, что в маленьком светлом помещении спустя пять секунд мы окажемся вдвоем с Крестовским.

Скрежет запираемого замка вонзается иглами в барабанные перепонки. Звук шагов бьет в солнечное сплетение. Темнеющий взгляд подчиняет, прогибает, давит. Будит мутировавших бабочек в животе и демонстрирует целую Вселенную, где нет ни правил, ни законов, ни норм морали.

Ничего. Кроме нас и разливающегося в атмосфере болезненного запретного притяжения.

— Не смей.

Тише шелеста волн шепчу я, а уже в следующую секунду губы Игната накрывают мои. И я практически без сопротивления проигрываю ему, наверное, тысячную по счету битву, вспыхивая от его касаний, как сухой хворост — от крохотной искры.

Без права на прощение. Дико. Необратимо.

Ненавижу себя за слабость, Крестовского — за умение жить здесь и сейчас, за способность брать все, что ему заблагорассудится, за власть, которую он до сих пор надо мной имеет, за…

— Заткнись, Лиля.

Взъерошенный Крест с безумным взглядом ненадолго прерывает наш сумасшедший поцелуй, и я буквально висну на Игнате, пока сильные руки сдергивают с меня промокший насквозь пиджак, попутно оглаживают запястья и взмывают вверх, чтобы расстегнуть молнию и избавить меня от влажного топа.

Ничего не соображаю вообще. Падаю в океан нежности, захлебываюсь растущим в геометрической прогрессии желанием, превращаюсь в проводник чувственности. Царапаю Крестовскому шею, стону в его приоткрытые губы и становлюсь семнадцатилетней девчонкой с жутким гормональным бунтом.

Краем сознания фиксирую, как щелкает очередная застежка и кружевной бюстгальтер улетает под узкую наверняка неудобную кровать. Как загипнотизированная, жду следующего действия и не выражаю протеста, когда ловкие пальцы молниеносно расправляются с пуговицами на моих брюках.

Порывистый. Жесткий. Непримиримый. Игнат никогда не тормозит на полпути и слишком хорошо знает все мои дефекты и триггеры. Не позволяет ни выдохнуть, ни отстраниться. Заново исследует давно изученные линии и изгибы и нарочито медленно рисует порочную карту на моем теле, вынуждая колени подкашиваться, а мозг отключиться.

Ни о чем сейчас не думаю. Ни о том, что мы с Крестом предаем собственный выбор. Ни о том, как после будем смотреть в глаза своим половинкам. Ни о том, как столкнемся с толпой гостей и будем объяснять наше затянувшееся отсутствие.

Подчиняюсь заполняющей каждую клеточку эйфории и отстраненно наблюдаю за тем, как Игнат освобождает меня от последнего кружевного клочка ткани, скользящего вниз к лодыжкам, и развратно улыбается. Выносит не подлежащий обжалованию приговор и толкает назад, впечатывая лопатками в твердую поверхность. Протаскивает колено между бедер. Кусает ключицу и замирает от прошивающей нас обоих судороги.

К этому моменту он до сих пор одет, я же полностью голая.

— Сука ты, Лиля…

Высекает рвано, резко разворачивает меня лицом к стене и утыкается носом в шею, когда раздается вежливый стук в дверь. От которого я сначала краснею, потом бледнею, выпутываюсь из кольца горячих рук и начинаю носиться по каюте, как ненормальная белка.

— Извините, пожалуйста. Мне сказали, что кто-то из гостей промок и нуждается в сменной одежде…

— Минутку.

Проглотив рвущийся наружу смешок, Крестовский прочесывает пятерней влажную шевелюру, прекращает дурацкие метания, поймав меня за запястье, и кивком указывает на достаточно вместительный для такого небольшого помещения шкаф, в который я трамбуюсь вместе с ворохом шмотья. После чего идет беседовать с девушкой, прервавшей наше безумие.

— Спасибо…?

— Оля. Меня зовут Оля.

— Спасибо, Оля. Оставьте оба комплекта.

— Но вы здесь…

— Один? Да. Лилия Романовна тоже где-то внизу. Я найду ее и сам все передам. Не волнуйтесь.

Выпроводив не в меру заботливого администратора, Игнат снова запирает замок, а я сижу в шифоньере с пылающими щеками, спутанными волосами и разрешаю запоздало проснувшейся совести меня грызть.

Что бы мы делали, если бы нас застал Сергей? Или Вика? Или отец именинницы импозантный Глеб Юрьевич? Рассказывали сказки? Травили нелепые анекдоты про любовника и вернувшегося из командировки мужа?

Живописные картинки одна за другой всплывают в моем богатом воображении, сердце гулко колотится, ладони потеют. И я торопливо покидаю свое убежище, планируя как можно скорее избавиться от общества Крестовского, в присутствии которого я не могу адекватно соображать.

Принимаю у него из рук белоснежную форменную рубашку и черные брюки и робко прошу.

— Не говори Сергею. Не говори никому.

Глава 15

Вдох-выдох, вдох-выдох.

Что-то поменять мы с тобою не в силах.

Авторы судьбы не укажут нас в титрах.

(с) «Корабли», Lizer.

Игнат

— Не скажешь?

С явным дискомфортом выталкивает из себя Лиля и топит меня в серой глади чертовых омутов. Выпускает воздух из легких крохотными порциями, стыдливо поджимает пальцы ног, мнет зажатую в ладонях хлопковую ткань.

Нахохлившаяся, как мокрый после дождя воробей. Испуганная. И невероятно красивая. Настолько красивая, что стальным обручем стискивает грудь, и напряжение струится вдоль позвоночника.

С длинной изящной шеей. Острыми выпирающими ключицами. С маленькой родинкой чуть ниже пупка. Даже со смазавшимися от незапланированного купания тенями и черными дорожками от потекшей туши на щеках невероятная.

Хрустальная, нежная, беззащитная. И в то же время способная посыпать твое сердце кайенским перцем и перемолоть его в мясорубке. Переломать кости, выкрутить суставы и нанести удар, когда ты меньше всего ждешь…

Не забывай, Крест, тебя уже один раз пережевали и выплюнули.

Мотнув головой, я стряхиваю с себя паутину гипнотического наваждения, напрасно ищу что-то в подернувшихся плотной пеленой глазах и твердо ей обещаю, сглатывая осевшую на нёбе горечь.

— Не скажу. То, что случилось в каюте, останется в каюте.

— Спасибо.

От ее неуместной благодарности дергаюсь, как от пощечины, все мышцы каменеют, самоконтроль отправляется куда-то в тартарары вместе с намерением остепениться и больше внимания уделять Вике.

Куда там! Стиснув зубы, я прикладываю максимум усилий, чтобы опять не слететь с катушек, не распластать Аристову по кровати и не вляпаться в нее, как желторотый юнец. Дышу глубоко и длинно, смеживаю веки и параллельно сдираю с себя прилипшую к телу одежду, ощущая характерное покалывание на ребрах.

Знаю, что Лиля смотрит. Знаю и испытываю мстительное удовлетворение, нарочито медленно натягивая на бедра узкие черные брюки и оставляя рубашку с чужого плеча болтаться расстегнутой.

— Я пойду первым. Ты чуть позже.

— Хорошо.

Кивает согласно, покладистая, а меня разрывает изнутри. Трясет, как при продолжительной бомбежке. Шатает, как в свирепый девятибалльный шторм. Скручивает в бараний рог при виде ее подрагивающих ресниц и трепыхающейся на шее жилки. И в очередной раз выбивает к хренам предохранители. Замыкает, зацикливает, кружит.

Раз, два, три, четыре. Шаг, другой. Мои жесткие пальцы стирают с Лилиных пухлых губ остатки матовой помады, размазывают бежевую краску кривой линией по щеке, стискивают упрямый подбородок. Тело, вопреки законам здравого смысла, льнет к телу, кровь густеет и начинает закипать.

— Учти, разговор о моем отцовстве не закрыт. Мы просто отложили его ненадолго.

Повисающая между нами тишина давит на барабанные перепонки, врезаемся друг в друга на бешеной скорости, хоть и стоим недвижимо, транслируем молчаливо такую убийственную гамму, что удивляюсь, как нас не раскидывает по разным углам.

Еще десять минут назад стонали от страсти в унисон, а теперь глотки готовы друг другу грызть — в этом все наши отношения с Аристовой. Гребанные эмоциональные качели, чертовы американские горки, зона свободного падения в Огайо. Нервная система в клочья, самообладания ни на грамм, тщательно лелеемые принципы в лепешку.

— Я все равно вытащу из тебя правду. Можем это сделать безболезненно, по-моему. Или со спецэффектами, если будешь сопротивляться.

Балансируя по канату, я вываливаю на бледнеющую Лилю два варианта и резко отлипаю от нее, ломая контакт. Если в эту же секунду не уберусь отсюда, рванет мощнейший по силе снаряд, разнесет немаленькую яхту в щепы и обязательно кого-нибудь покалечит.

Не то чтобы меня волновали сопутствующие жертвы, но остудить дымящуюся башку и скорректировать стратегию необходимо.

С этими мыслями я криво застегиваю пуговицы на рубашке, пряча следы от Лилиных ногтей, взмываю вверх по лестнице и появляюсь на палубе, где царит кипучее веселье. Именинница в коротком блестящем платье сапфирового цвета с бутылкой шампанского в руке толкает не слишком связный тост, ее подружки-куклы с одинаковой, вылепленной у пластического хирурга внешностью оживленно галдят, все это фиксирует на камеру приглашенный видеограф. Короткостриженая девчонка в неприметном сером комбинезоне.

И я даже теряюсь на несколько мгновений от этого буйного обилия красок и звуков до тех пор, пока мне на локоть не опускается мужская ладонь.

— Игнат Крестовский, верно? Вы жену мою не видели?

Преуспевающий банкир, перебравшийся из северной столицы в Москву, но так и не утративший Питерской интеллигентности, просвечивает меня рентгеновским зрением. Раскладывает на составляющие и плотно сжимает губы в ожидании ответа, пока липкая паника льдистой изморозью стягивает мои внутренности.

Аристов что-то видел? Провоцирует? Проверяет?

— Видел.

Выдержав длинную томительную паузу, я говорю совсем не то, что от меня ждут этот лощеный щеголь и слегка шокированный отец именинницы, замерший рядом. Стряхиваю со своего локтя начинающую раздражать ладонь Аристова и не гнусь под напором чужого пронзительного взгляда. На самом деле, осуществляю это все с холодным расчетом.

Лучше с каменным лицом выдать безопасный минимум правды, чем потом выкручиваться из нагромождения лжи и отрицать очевидное. Тем более, если Лиля в разговоре с мужем будет настаивать на обратном.

Лиля…

— И?

Снова беру небольшой тайм-аут. Медленно разминаю затекшие мышцы и отстраненно наблюдаю за метаморфозами в Сергее. За судорожно дергающимся кадыком на его шее, за бугрящимися под классической рубашкой мускулами, за выпирающей ярко-синей веной на лбу.

Не впечатляет. И не таких по рингу размазывал.

— Она упала в воду, пока вы что-то обсуждали на берегу. Теперь внизу. Переодевается в комплект сменной формы, который ей принесла администратор.

Обрушиваю на хмурящегося Аристова поток информации, молчу о том, что ему следует лучше следить за безопасностью своей жены, и круто разворачиваюсь на пятках. Чтобы тормознуть кого-то из обслуживающих фуршет официантов, схватить с его овального подноса шампанское и одним махом влить в себя содержимое бокала. После чего поморщиться от пузырьков, ударяющих в нос, и моментально зацепить добавку.

Хоть я и терпеть не могу эту шипучую хрень, сейчас она помогает. Позволяет отвлечься. Немного притушить пылающее в груди пожарище. И не думать о том, что Лиля делит постель с этим гладко выбритым интеллигентишкой.

Мантра. Дзен. Концентрация. Ну!

Делая еще один жадный глоток «Кристалл брют», я старательно вытравливаю из сознания грозящие спровоцировать детонацию картинки и глубоко дышу.

Речная свежесть. Ароматная клубника. Аппетитная выпечка. И знакомый парфюм, проникающий в ноздри.

Приближение Аристовой ощущаю каждой частью тела, давлю зарождающуюся в организме непроизвольную дрожь и не могу взять в толк, почему так противно тянет где-то под ребрами. Почему сердечная мышца стремительно увеличивается и начинает быстрее гонять кровь.

Не углубляясь в самоанализ, я сильнее сжимаю ножку фужера и краем глаза фиксирую кажущиеся важными детали. В мягком сером пледе поверх рубашки и брюк, Лиля осторожно шагает по палубе, кутается в пушистую ткань и выглядит потерянной Русалочкой, ступающей по битому стеклу. Ее длинные волосы по-прежнему пропитаны влагой, на лице ни грамма косметики, отчего она видится совсем юной и до безобразия беззащитной.

И мне до одури хочется спрятать ее от всего мира и сгрести в объятья, как раньше, только это больше не моя прерогатива.

— Малыш, ты в порядке?

— Да, все нормально.

Даже не скользнув по мне взглядом, бывшая кивает супругу и позволяет куда-то себя увести, пока у меня внутри что-то крошится с душераздирающим треском. Органы покрываются липкой чернотой, взор застилает багровая пелена, и отчего-то лопается в руке бокал.

Стекло со звоном опадает на пол, несколько крупных осколков рассекают кожу в том месте, где проходит линия любви, и я завороженно смотрю, как кровь собирается в небольшую лужицу.

Не больно совсем. На мой вкус, даже красиво.

Сосредоточившись на своем искаженном восприятии действительности, я пропускаю момент, когда кто-то испуганно ойкает, бледнеет и оседает на пол, теряя сознание. Продолжаю гипнотизировать пораненную ладонь и далеко не сразу собираю разрозненные звуки в имеющие смысл слова.

— Игнат, больно? Нужно срочно перевязать! Должен же быть на этом судне врач!

Требуя бинты, перекись водорода и квалифицированного специалиста, суетится вокруг меня Левина и вряд ли догадывается, что в эту секунду она для меня лишь невнятное смазанное пятно. Все мое внимание приковано к другой девушке с невероятными льдисто-голубыми глазами, в которых плещется убийственный коктейль из тревоги, неравнодушия и чего-то еще, лихорадящего пульс, сбивающего дыхание и выстраивающего между нами новые связи-канаты.

Глава 16

Знаю я, знаю я, полюбив тебя, проиграю я.

Брось монетку в этот слот,

Чтобы разлучить, много не возьмет.

(с) «Arcade», Даниэла Устинова.

Лиля

Все неправильно.

И день рождения этот дурацкий. И вышедшее боком падение с чертовой яхты. И гнетущий мучительный стыд, затапливающий сознание. И уродливая ревность, сжимающая острыми когтями лихорадочно трепыхающееся сердце.

Особенно ревность.

Ей нет места в моем изолированном устойчивом мирке, где у меня есть красавица-дочь, заботливый муж и где я не претендую на представляющего собой бомбу замедленного действия Игната. Только вот бывшая незыблемой до недавних пор Вселенная от нашего столкновения идет крупными трещинами, и теперь я мечтаю сомкнуть пальцы на шее Левиной.

Завожусь, стоит ей попасть в поле моего зрения. Закипаю, как старенький алюминиевый чайник у бабушки на газу.

А Вика вся такая идеальная, бегает вокруг Крестовского, суетится и преданно заглядывает ему в глаза, словно щенок тойтерьера, пытаясь заслужить звание «образцовая невеста года». Звание, которого я никогда не была достойна…

Варясь в старых обидах, я давлюсь собственной желчью и пресекаю наш с Игнатом зрительный контакт до того, как злость перехлестнет через все допустимые отметки. Кутаюсь сильнее в свой кокон-плед, прочерчиваю ногтями борозды на ткани и прячусь мужу за спину, пока стылый холод вместе с кровью течет по венам.

Вроде бы все жизненно важные системы давно в норме, но меня по-прежнему лихорадит и знобит, как будто я только что вылезла из ледяной речки.

— Если ты хочешь, мы можем уехать прямо сейчас.

Отвлекшись от сцены «пациент и медсестра», Сергей разворачивается на сто восемьдесят градусов и бережно ловит меня пальцами за подбородок. Мягко улыбается и ни в чем не обвиняет, даря воспринимающуюся, как нечто привычное и само собой разумеющееся, поддержку. Именно поэтому я рисую у себя на лице фальшиво бодрую улыбку и отчаянно машу головой.

— Нет. Мы останемся до самого конца. И я буду пить, плясать и веселиться, несмотря ни на что. Ты же обсудишь с Валиевым все, что планировал.

Запечатываю свое обещание легким поцелуем и с грацией королевы иду воплощать задуманное в жизнь, приковывая к своей персоне не один любопытный взгляд. Направляюсь прямиком к имениннице, попутно выхватив из ведерка со льдом шампанское, и вполне искренне поздравляю высокую стройную девушку с длинными светло-русыми волосами и немного хмельными голубыми глазищами. Отдаю должное ее модельной внешности и аристократической худобе, извиняюсь за доставленные хлопоты и чокаюсь бутылкой с ее бокалом, отхлебывая благородный напиток прямиком из горлышка.

Приятное тепло окутывает желудок, напряжение постепенно спадает, и дальше я уже сполна наслаждаюсь речной прогулкой. Впитываю дуновение майского ветра, купаюсь в лучах ласкового солнца и не мешаю супругу налаживать связи. Звоню свекрови, чтобы убедиться, что с Варей все в порядке, и окончательно расслабляюсь, когда дочка на другом конце провода радостно повизгивает, рассказывая, что сейчас они с дедом пойдут запускать воздушного змея.

На душе окончательно светлеет, и мне удается на какое-то время запереть своих демонов в клетке. Не грызть себя за случившееся в каюте, не выискивать среди других мужчин Крестовского и не обращать внимания на то и дело задевающую меня Левину.

«Лилия, а вы уволили сотрудника, который отвечал за списки гостей, приглашенных на открытие салона моего жениха?», «Лилия, вы подумали, может, попробуете тот чудесный крем?», «Или лучше телефон косметолога?». Пропитанные сарказмом и какой-то замаскированной безысходностью вопросы сыплются из ее хорошенького ротика, как из рога изобилия, правда, уже не ранят так, как прежде.

Уверенные в себе и своем избраннике девушки не пытаются уязвить соперницу. Им это попросту не нужно.

— Обойдусь как-нибудь и без крема, и без косметолога. Вы мне лучше еще шампанского передайте. Запью горе от своего несовершенства.

Иронично изогнув бровь, я принимаю из рук Вики очередной фужер с искрящимся напитком и с достоинством гурмана неторопливо его цежу, кайфуя от внезапно распростершейся между нами тишины. Решив закрепить полученный эффект, я советую Левиной больше следить за Игнатом и его здоровьем-царапинами-гематомами, чем за мной. И негромко облегченно выдыхаю, когда чересчур предсказуемая студентка убегает на поиски своего суженого.

А дальше события проносятся, как в причудливом цветном калейдоскопе. Мы причаливаем к берегу, гурьбой спускаемся по трапу и направляемся к понтону на воде, где для нас уже накрыты столики. Завязываем новые полезные знакомства, готовимся повторять в другой интерпретации уже не раз озвученные тосты и танцевать под звучные латиноамериканские ритмы, от которых без ума именинница.

И я вместе с другими девушками, конечно же, подпадаю под очарование чувственных мелодий, эротично кручу бедрами и выделываю сумасшедшие па. Теряю счет времени, оттираю со лба бисеринки пота и, наконец, выскальзываю на улицу, чтобы освежиться. Бреду вдоль узкой заросшей тропинки и вскоре наталкиваюсь на мерцающий огонек одинокой сигареты.

— Ты же бросил.

Вздрагивая, определяю по едва различимым очертаниям Крестовского и непроизвольно тянусь к его пальцам.

— Бросил. И снова начал. Позавчера.

Каждое рубленое предложение врезается острым осколком в сердце и с особой жестокостью вспарывает еще кровоточащие раны. Воздух неумолимо густеет и становится прохладным, отчего кожа под тонкой рубашкой покрывается мурашками.

И мне срочно нужно выйти из состояния анабиоза и что-то предпринять, чтобы не захлебываться всепоглощающим чувством вины, превратившимся из маленькой горошины в огромный снежный ком. Например, выхватить у Креста сигарету и остервенело ее смять, обжигая пальцы.

— Плохая привычка.

Без доли осуждения во вдруг севшем голосе говорю я и с грустью наблюдаю за тем, как Игнат вытаскивает из кармана джинсов бело-красную пачку и неторопливо подкуривает еще одну папиросу. Глаза уже успели привыкнуть к темноте, и я прекрасно вижу каждое движение Крестовского, записывая мельчайшие детали на жесткий диск памяти.

Щелчок зажигалки. Дребезжащий на ветру огонек. Жадный вдох. Жуткая лиловая гематома. Раздувающиеся ноздри.

— Не притворяйся, что тебе не плевать, Аристова.

Красивая фамилия из уст одергивающего меня мужчины почему-то звучит как самое грязное ругательство и заставляет неуютно поежиться. Прочесать ладонями по предплечьям, пожалеть о принятом решении прогуляться и раскрыть рот, чтобы выдать оппоненту что-то емкое, едкое, язвительное.

Но я не успеваю.

Игнат в один короткий шаг преодолевает разделяющее нас расстояние, швыряет тлеющую сигарету в кусты и выпускает мне в лицо густую струю терпкого дыма, от которого я закашливаюсь.

— Или я ошибаюсь?

Признаться, что мне до сих пор небезразлично, что он делает со своей жизнью? Сказать, что я не хочу быть причиной его срывов и опрометчивых поступков? Что не желаю ворошить прошлое, бить по его самолюбию, толкать на старые грабли? И тем самым собственноручно поднять флаг о капитуляции?

Кусая губы, я глотаю воздух маленькими порциями, наступаю себе на горло и готовлюсь скормить нависшему надо мной мужчине очередную бессовестную ложь. Раскидать нас по разным полюсам, подпитать его ненависть, помочь окончательно вычеркнуть меня из Вселенной Крестовских.

Мешает появляющийся неизвестно откуда барьер, вырастающий размером с Великую Китайскую стену. Не хватает ни уверенности, ни решимости, ни характера. Поэтому я глупо переминаюсь с ноги на ногу, сцепляю пальцы в замок и полузадушено шепчу.

— Мне…

— Лиля-я-я!

Звонкий окрик долетает до окаменевших нас сквозь листву, не позволяя закончить этот нелегкий разговор, и я отмираю. Лихорадочно поправляю волосы, хоть их никто и не растрепал, зачем-то проверяю, все ли пуговицы застегнуты на моей рубашке, и неуклюже пячусь в сторону спасительной дорожки.

— Я первая. Ты потом.

Возвращаю хмурому, словно лютый шторм, Игнату его же фразу и снова сбегаю туда, где все привычно, понятно и просто. Заботливый уравновешенный муж, очаровавший каждого, кто сидел с ним за столиком. Заметно повеселевший Глеб Юрьевич, приглашающий нас на партию в теннис на следующей неделе. Пошатывающаяся именинница, лезущая ко мне обниматься. И ожидающее нас такси, внутри которого темно и пахнет приятной мятной свежестью.

— Устала?

— Немного.

Согласно киваю, хоть Сергей этого и не видит, кутаюсь в его пиджак и замолкаю, потому что в этот момент по салону расползается негромкая меланхоличная музыка, как нельзя лучше гармонирующая с моим разболтанным внутренним состоянием.

Всю дорогу домой я отстраненно смотрю в окно, гоню прочь ненужные мысли и ничего не анализирую. На таком же автопилоте поднимаюсь к себе на этаж, утомленно бреду на кухню и забираюсь на диван с ногами, по самый нос закутываясь в лежащий на подлокотнике плед. Страдаю от жуткой нехватки энергии, не могу пошевелить ни единой конечностью и испытываю к себе неистребимое отвращение за то, что трусливо откладываю назревшую беседу.

Катаю на языке способные смягчить неприглядную ситуацию формулировки, рассуждаю, как с наименьшими потерями подать произошедшее в каюте, и старательно отвожу взгляд, стоит только Аристову покоситься в мою сторону.

Хреновая жена. Паршивая спутница. Худшая, с кем он мог заключить брак.

— Лиль, закрутился сегодня. Забыл сказать.

— Что?

— Завтра улетаю в командировку. Дней на семь-десять. Возможно, придется задержаться.

Наливая кипяток в чайник, невозмутимо делится своими планами Сергей, а у меня огромный камень падает с плеч, в душе проклевываются робкие ростки надежды, и как-то даже становится легче дышать.

Никакого выяснения отношений сегодня. Блаженная тишина. Необходимый тайм-аут. И крепкий здоровый сон, после которого я, возможно, очнусь новым человеком.

Глава 17

Ти мене обманула, подарувала надію.

То була — твоя гра, а для мене, то — мрія

Несподівана дія, незакінчена драма.

Я був за крок до того, щоб сказати: "Кохана".

(с) «Я закохався», НammAli и Navai.

Игнат

Сухость во рту. Нарушение кровоснабжения. Тошнота. Головокружение.

Не знаю, что именно выходит мне боком — то ли авария дает так о себе знать, то ли сказываются последствия передозировки общения с Лилей. Но, в любом случае, мое состояние далеко от отметки «приемлемо».

Так что в больничку я все-таки заезжаю, протискиваюсь к рекомендованному Матвеем врачу, минуя очередь, и вскоре получаю совершенно логичный диагноз «сотрясение мозга». Ехидно кошусь на знакомый список медикаментов и прячу рецепт в задний карман джинсов, вряд ли планируя отлеживаться.

Наоборот, на несколько дней ныряю в рабочую рутину по самую макушку и вызываю стойкий нервный тик не только у вздрагивающих при моем появлении менеджеров, но и у непрошибаемого Антона и постигшей дзен еще полгода назад юристки.

«Почему я до сих пор не вижу на своем столе отчета за май?».

«Когда они внесут правки и мы, блин, подпишем этот гребанный договор?».

«Какого хрена ремонт в кофейне еще не начали?!».

«Если я сказал в перекрас, значит, в перекрас. Не обсуждается, Тох».

Швыряя в сначала бледнеющих, а потом стремительно краснеющих сотрудников указания вперемешку с обвинениями, я намеренно абстрагируюсь от долбящих в виски вопросов и некоторое время существую в вакууме без царапающей мои нервы ржавым гвоздем Аристовой.

В пятницу за обедом встречаюсь с дочкой Семена Геннадьевича Наденькой, в красках обрисовываю ей ситуацию и спустя полчаса имею довольно четкое представление о ближайших планах решившего играть со мной в странные игры Леши Бекетова. А уже в субботу ужинаю в итальянском ресторане с одним из организаторов аукциона по продаже земельных участков и подталкиваю к нему безликий конверт с банкнотами, чтобы получить некоторые преференции.

С энтузиазмом камикадзе я давлю на все рычаги, которые оказываются мне подвластны, намереваюсь как следует зацепить Бекета и пропускаю мимо ушей предостережения Мота. В погоне за этой целью я напрочь выпадаю из нынешних отношений и отгораживаюсь от Левиной, постоянно витая где-то мыслями.

Я все чаще торчу в телефоне, пока Вика активно пытается вытащить меня то на выставку, то в театр. Не замечаю, что она скупает десяток новых комплектов нижнего белья, делая приличную выручку ее любимому бутику. И игнорирую набившее оскомину щебетание о том, как здорово было бы слетать на солнечный Крит.

Так что совершенно неудивительно, что в воскресенье утром я просыпаюсь задолго до трели будильника, выпутываюсь из одеяла, не разбудив раскинувшуюся рядом морской звездой Викторию, и хватаю первые попавшиеся футболку и джинсы. Продумав до мелочей свой закономерный побег к родакам, я втихаря сваливаю из квартиры без кофе и завтрака. И не без оснований рассчитывая перетереть с отцом накопившиеся проблемы и в относительном спокойствии поесть блинчиков, сырников или что там сварганит моя заботливая мать.

Правда, вопреки моим прогнозам, я нахожу ее не на кухне возле плиты, а в гостиной в кресле. С альбомом с моими детскими фотографиями в руках.

Погрузившись в какие-то свои воспоминания, она отрешенно ведет подушечками пальцев по слегка выцветшим снимкам, не слышит ничего и судорожно вздрагивает, когда я в третий раз ее окликаю.

— Доброе утро, ма.

— Привет, сын.

Выдыхает сипло и неуклюже ерзает, роняя на колени пресловутый фолиант. У меня же на задворках скрипящего, словно несмазанный механизм, сознания, начинают оформляться пока что далекие от стройной идеи смутные подозрения.

— А чего ты заранее не позвонил? Я бы пирог испекла. С вишней, как ты любишь. И почему один? С Викой поругались?

— Нормально все с Викой.

Глотаю подступающее к горлу раздражение и холодно высекаю из себя, гася первые искры назревающего конфликта. Только вот мамин локомотив под названием «я знаю, как для тебя лучше» неумолимо набирает ход и готовится подлить масла в огонь.

— Точно? А Викуля сказала, что эта женщина опять лезет в вашу жизнь.

— Какая женщина, мама? Лиля? Валиевы сами пригласили их с мужем на день рождение.

Каждое слово приземляется между нами, словно раскаленный булыжник. Вместо умиротворения за грудиной снова плещется серная кислота, кровь закипает, планка падает с диким грохотом. Но женщина напротив в упор не видит предупреждающих сигналов: ни моих сливающихся с радужкой зрачков, ни сжатых в кулаки рук, ничего.

Вздернув подбородок, она откладывает в сторону альбом с фотографиями и в одну секунду палит жалкие остатки моего самообладания.

— Как хорошо, что вы тогда с ней расстались и она перестала тянуть из тебя деньги и жилы. Колечки, сережки, браслеты, платья… Не дай Бог, повесить себе на шею такое ярмо до конца дней.

Нагребает моментально. Засасывает в разверзающуюся подо мной воронку.

Прошло целых пять лет, я успел выучиться, худо-бедно встать на ноги, влиться в семейный бизнес, а мать по-прежнему на дух не переносит Аристову. Причем, без единой мало-мальски объективной причины, без хоть сколько-нибудь рационального обоснования, только лишь из-за принятого на веру постулата «она не из нашего круга, она тебе не подходит».

— Хватит!

Пронзающий воздух крик разрывает звенящие струны внутри, заполняет пространство отчаянными децибелами и ошарашивает подпрыгивающую в кресле родительницу. Я же немного сбавляю обороты и тон, оттягиваю душащий ворот футболки и чеканю слово за словом, надеясь навсегда запечатлеть их на воображаемой гранитной доске.

— Лиля никогда, слышишь? Никогда! Не просила денег и, уж тем более, не требовала подарков. Все те безделушки я покупал из банального желания сделать приятно своей девушке. Ясно? И больше никогда не смей поднимать эту тему!

Вместе с этой сумбурной огненной речью я выплескиваю слишком много сил и окончательно теряю хрупкое равновесие. Превращаюсь в шаровую молнию, которая влетела в окно и не знает, куда ударить, и так же стремительно покидаю кажущийся чужим дом.

Толком не прощаюсь. Не извиняюсь. Не дожидаюсь застрявшего у себя в кабинете отца. Гоню по трассе, не разбирая дороги, и начинаю различать окружающие предметы только тогда, когда автомобиль тормозит у до боли знакомых ворот.

Вдох. Выдох. Двойная доза адреналина внутривенно. Холод металла под пальцами.

Я уверенным жестом прикладываю ключ к магниту, резко дергаю калитку на себя и широким шагом направляюсь к детской площадке, где по обыкновению гуляют Варвара с няней. Выхватываю стоящую неподалеку одинокую фигуру в длинном разлетающемся сарафане и сглатываю вязкую слюну, наполняющую рот.

Тем временем, небо заволакивает сине-серыми свинцовыми тучами, поднимается шквалистый ветер, и стремительно холодает. Словно сама погода предчувствует надвигающуюся неизбежную бурю.

— Лия, отведи Варю домой.

Аристова как будто тоже ощущает мое приближение каждой клеточкой тела, зябко ежится и изо всех сил старается убрать дочь из-под перекрестного огня, который мы обязательно откроем на этом проклятом клочке асфальта. Улыбается вымученно и мгновенно серьезнеет, стоит крохе скрыться за дверью подъезда.

— Здравствуй, Игнат.

Обреченно. Глухо. Устало.

— Здравствуй, Лиля.

Нетерпеливо. Яростно. Бешено.

Так по-разному мы приветствуем друг друга и синхронно берем паузу. Между нами стелется столько общей боли, одной на двоих, столько упреков, иголок, кинжалов, что становится практически невозможно дышать. Несуществующие осколки режут суставы, стеклянное крошево впивается в стенки легких.

И я зачем-то тянусь к этой девчонке, вырвавшей из меня все хорошее с корнем, и мучительно медленно веду большим пальцем по ее щеке. С щемящей нежностью я скольжу вдоль упрямой скулы, с неутолимой жаждой очерчиваю изгиб родных пухлых губ и замираю аккурат на подбородке. Борясь с опасным желанием спуститься ниже и сдавить худую шею в стальных тисках.

Удар сердца. Пульс на разрыв. Анемия.

И влажный блеск серых глаз, за которые когда-то был готов пожертвовать душу дьяволу.

— Не надо, Игнат. Пожалуйста…

Приклеившись к тротуару, тонко высвистывает Лиля и не предпринимает попытки сбежать. Вопреки всему, откликается на ласку, плавится, как подтаявшее мороженое, и зачем-то накрывает мои пальцами своими, отчего нас обоих шибает мощным разрядом тока. Едва не подбрасывает над землей, колошматит, лихорадит. Коротит.

И я даю нам обоим ровно шестьдесят секунд прежде, чем сломать то хрустальное между нами, чему нет названия.

— Последний шанс, Аристова. Слышишь? Последний. Варя — моя дочь?

— Варя — моя дочь.

Продолжает упрямиться. Сипит чуть громче ультразвука и дрожит так сильно, что дергает и меня. Размазывает. Прибивает. Но я пру к своей цели, словно одержимый, потому что слечу с катушек, если не докопаюсь до правды.

Сейчас или никогда.

— Суд. Экспертиза. Анализ ДНК на установление отцовства. Определение графика встреч с ребенком. Что дальше?

— Ты этого не сделаешь…

— Еще как сделаю, Аристова.

Припечатываю жестко и круто разворачиваюсь, не в состоянии смотреть на ее побелевшие губы. Вместе с ней распарываю грудь и себе, не знаю, кому причиняю большую боль и криво ухмыляюсь, визуализируя грядущее длинное разбирательство, которое обязательно похоронит последнее светлое между нами.

Или не похоронит…

С гулким всхлипом Лиля отталкивается от асфальта, отбивает нервное стаккато каблуками и вскоре утыкается носом между моих лопаток, смыкая руки вокруг талии. Трясется, как осиновый лист на промозглом ветру, и выдает виновато и суматошно.

— Да, Варя — твоя дочь. И ей всего четыре, Игнат. Давай обойдемся без судов и экспертиз. Давай будем действовать постепенно? Я вас познакомлю, не буду препятствовать встречам, прогулкам…

Аристова еще что-то частит, но я ни хрена больше не разбираю. В этот момент на меня падает ядерная бомба, в ребра врезается убийственная ударная волна, огненный шар сжирает органы вместе с кожными покровами.

Почему так… невыносимо?

Глава 18

Банальных драм достаточно нам.

Не верь всем словам — тем, что

разносит по дворам людская молва.

Какая разница? Да будь ты хоть сто раз права,

Если в любви нашей случился конкретный провал.

(с) «Предубеждение и гордость», Марсель.

Лиля

Я знала, что рано или поздно это должно случиться.

Была на тысячу и один процент уверена, что судьба когда-нибудь обязательно столкнет нас с Крестовским лбами, вытряхнет надежно спрятанные скелеты из моего шкафа и заставит вертеться, словно ужа на сковородке.

Правда, к этому моменту я рассчитывала обзавестись несокрушимой броней, обрасти прочным панцирем и научиться запирать ненужные эмоции на замок.

Вместо этого я стою, уткнувшись лбом в спину превратившегося в камень мужчины, хлюпаю носом и глотаю текущие по щекам жгучие слезы. Разлетаюсь на мириады взволнованных атомов, захлебываюсь терпким мускусным запахом и с титаническими усилиями выталкиваю из себя жалкую просьбу.

— Пожалуйста, Игнат…

Сиплю, словно простуженная, и чувствую, как под онемевшими пальцами напрягаются мышцы чужого стального пресса. Крестовский сбрасывает с себя мои руки, падающие безвольными плетьми, разворачивается на сто восемьдесят градусов и нависает надо мной, подобно громадной скале.

Со свистом выпускает воздух из ноздрей и спрашивает обманчиво мягко. Так, что у меня волосы на коже встают дыбом.

— Пожалуйста? Пожалуйста, Лиля?

Спародировав мою жалкую мольбу, он наклоняется еще ниже, ловит меня двумя пальцами за подбородок, не позволяя спрятать глаза, и буквально препарирует полным клокочущей злости взглядом, вряд ли осознавая, что давит так сильно, что завтра от его прикосновений, скорее всего, проявятся синяки.

— Четыре года! Четыре, мать его, гребанных года я не знал, что у меня есть ребенок! Пять лет я верил в то, что ты сделала тогда аборт! Спать не мог нормально, жрал через раз!

От колких фраз, врезающихся в солнечное сплетение, я цепенею. Крест же разгоняется в считанные секунды, срывается на оглушительный крик, раздает такой диапазон отчаяния, что меня скручивает пополам и едва не начинает тошнить.

— Четыре года МОЯ дочь называла отцом другого человека! Четыре года какой-то мужик читал МОЕЙ дочери сказки, катал ее у себя на шее, мазал зеленкой ей ссадины! Ты лишила меня возможности увидеть ее первые шаги, услышать ее первые слова, а теперь считаешь, что банальное «пожалуйста» спасет ситуацию?!

— Игнат, я тебя прошу…

Я знаю, что в полосующих душу на мелкие окровавленные кусочки фразах Крестовского, есть много правды. Знаю, но все равно надеюсь выторговать убогое подобие перемирия, даже если мне придется унижаться, ползая перед ним на коленях.

— Даже не смей!

— Подумай о Варе. Что будет с ней, если мы развяжем эту бесполезную войну? Будем таскаться по судам, рыться в грязном белье, спонсировать адвокатов? Победителей не будет. Пострадают все и, в первую очередь, наша с тобой дочь.

Выпаливаю это все на одном дыхании, как будто от скорости моей речи зависит решение Игната, и по старой привычке, въевшейся в кожу, накрываю его пальцы своими. Инициирую робкий физический контакт, когда-то даривший успокоение, и забываю вентилировать легкие кислородом.

Приклеиваюсь к клочку асфальта. Дрожу. Смиренно жду не подлежащего обжалованию приговора и не могу вообразить, что, если Крестовский забьет на здравое зерно и вопреки всему захочет моей крови.

— Это тебе стоило подумать о Варином благополучии раньше. Теперь все будет на моих условиях.

Оценив мое полувменяемое состояние, Крест хищно ухмыляется и шагает еще ближе, опутывая аурой власти мою волю. Подавляет. Подчиняет. Играючи подминает под себя.

Мысли путаются. Зрение расфокусируется. Язык прилипает к нёбу.

— Встречаться будем там, где я скажу. Времени проводить будем столько, сколько я скажу. Уяснила?

— Угу.

Киваю медленно и понимаю, что окончательно и бесповоротно проигрываю. У меня в рукаве ни единого козыря, ничего, что я бы могла противопоставить оппоненту, а те смехотворные шестерки, что у меня на руках, не перебьют туза Крестовского.

— И только попробуй выкинуть какой-нибудь фортель. Свалишь куда-нибудь вместе с Варей — я тебя из-под земли достану, приволоку за волосы обратно и больше не буду таким милосердным. Андерстенд?

— Ага.

Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Смирение.

Каким-то чудом я промахиваю первые четыре стадии принятия неизбежного и слишком быстро даже для самой себе приступаю к осмыслению. Планета не сошла с орбиты, астероид не врезался в землю, глобальное потепление пока что не так катастрофично.

С остальным вполне можно сосуществовать, если держать в уме, что дома тебя ждет маленькое белокурое чудо. Ради которого можно и поступиться принципами, и прикусить язык, и осторожно сжать горячие пальцы Игната, захлебываясь едва различимым шепотом.

— Пообещай, что не причинишь Варе вреда…

— Не находишь, что ты не в той ситуации, чтобы диктовать условия?

— Игнат…

— Обещаю.

Отыскав что-то важное в глубине моего затравленного взгляда, сухо выцеживает Крестовский и уходит, не прощаясь. Ничего больше не говорит, не требует, не озвучивает дату следующего столкновения. Только слегка пошатывается из стороны в сторону, отчего у меня начинает странно щемить в груди.

И я срываюсь с места, как умалишенная, и бегу следом за ним, спотыкаясь в своих чудовищных босоножках. Потому что, несмотря на простирающиеся между нами застарелые обиды и пульсирующую боль, Игнат мне по-прежнему небезразличен. Потому что Москва — большая деревня, где слухи разносятся со скоростью ветра, и мне очень быстро стало известно, что после нашего с ним предыдущего скандала Крестовский вылетел с трассы и, по счастливой случайности, отделался легким испугом и сотрясением мозга.

Не прощу себе, если он покалечится по моей вине.

— Возьми такси!

Кричу в широкую спину тормознувшего на миг мужчины, уничтожая голосовые связки, только в ответ получаю хлесткое, словно пощечина, «да пошла ты, Аристова». От которого я натыкаюсь на невидимую бетонную стену и, словно в замедленной съемке, наблюдаю за тем, как Игнат выскальзывает за калитку и скрывается внутри агрессивного черного внедорожника.

А потом разражается спрогнозированная метеорологами гроза. Косые молнии разрезают хмурое небо, оглушительно грохочет гром, мощные струи воды обрушиваются на скамейки, на детские горки, на асфальт и мне на голову. Крупные капли стекают по лицу, размазывая макияж и превращая меня в панду, перемешиваются с проливающимися слезами, стремительно пропитывают влагой сарафан.

И, как ни странно, вымывают образовавшийся под сердцем комок напряжения.

Так что домой я возвращаюсь в относительном порядке, забираюсь в горячий душ и долго тру кожу мочалкой, старательно блокируя все мысли. Закутываюсь в теплый халат до самых пяток, высушиваю волосы и ложусь в Вариной спальне, прислушиваясь к тихому сопению дочери.

Долго ворочаюсь, перемалывая впившиеся в подкорку слова, сплю от силы пару часов и, естественно, не обретаю за ночь ни гармонии, ни равновесия. Отвечаю на все Варварины «почему» невпопад, сыплю в свой кофе соль вместо сахара и без сожалений выливаю в раковину получившуюся бурду.

«Четыре года моя дочь называла отцом другого человека…».

Прокручиваю на репите слишком осязаемое отчаяние Игната, бездумно натягивая на свое тело черный топ на бретельках и светло-голубые драные джинсы.

«Четыре года какой-то мужик читал моей дочери сказки…».

Повторяю приглушенно, закручивая на затылке небрежный пучок, и мажу по губам бежевой помадой, чтобы не было так заметно, как сильно я их искусала. После томительной пробки вплываю, наконец, в офис выжатая, словно лимон, и стараюсь минимизировать возможные контакты с внешним миром.

— Меня ни для кого нет.

С мольбой взираю на жующую круассан Катерину и для пущей убедительности складываю ладони лодочкой. Заручившись Катиным утвердительным кивком, я прихватываю с собой кружку чернильно-черного кофе, прячусь в кабинете и некоторое время тупо пялюсь в окно, после чего начинаю методично закрывать накопившиеся гештальты. Скармливаю ненужные бумажки ненасытному шредеру, мониторю сайты конкурентов и даже ловлю за хвост несколько толковых идей по продвижению нашего продукта.

Быстро расправляюсь с порцией американо и, все еще ощущая острую потребность организма в кофеине, направляюсь к верному аппарату. Нахожу свой маленький дзен в его мерном гудении, грежу о меренговом рулете или кусочке «Наполеона» и с неудовольствием кошусь на незнакомый номер, высвечивающийся на экране телефона.

Глубоко вздохнув, я все-таки принимаю вызов и в эту же секунду проклинаю себя, ежась от вызывающих неприятные воспоминания стальных интонаций.

— Лиля? Марина Борисовна. Крестовская.

— Здравствуйте, Марина Борисовна. Чем обязана?

— Я, кажется, просила оставить моего сына в покое?

— И?

— Сегодня он не ночевал дома.

— А я здесь причем?

Уверенно высекаю из себя логичный вопрос, делаю глоток кофе и обжигаю губы горячим напитком. Тошнота в одно мгновение подкатывает к горлу одновременно с врезающимся в барабанные перепонки ворохом требований от несостоявшейся свекрови, а чувство дежавю накрывает бетонной плитой.

«Наша семья никогда тебя не примет. Дочь наркомана и пьяницы, ты закончишь так же, как и твои родители».

Глава 19

А мне так нравится, как ты мне врешь.

Ведь правда режет хуже, чем кухонный нож.

И я с широко закрытыми глазами за тобою

следовал, как слепые за поводырями.

(с) «Иду ко дну», ST.

Игнат

Разговор с Лилей проделывает в груди огромную брешь, которую срочно нужно чем-то заткнуть. Иначе наружу выльется вся энергия, и не останется сил ни на что. Даже на испепеляющую неистребимую ненависть.

В глазах жжет так, как будто туда насыпали песка или стеклянного крошева. Сердце бухает отбойным молотом. Невидимый дятел на совесть долбит в висках. И, по-хорошему, нужно и правда прислушаться к Аристовой и вызвать такси, но здравомыслие никогда не было моей сильной чертой.

Так что я с остервенением щелкаю брелоком и запрыгиваю на подножку взятого на время ремонта моей тачки Лексуса. Хищно веду ноздрями, до сих пор ощущая запах Лилькиных духов, и со злостью бью по газам, по новой окунаясь в перевернувший все вверх дном день.

Около пяти лет назад

— Мам, я дома!

Я радостно кричу во весь голос, вваливаясь в прихожую, стаскиваю с себя кроссовки и швыряю их в угол, после чего блаженно потягиваюсь. На душе царит гармония и весна, оптимизм шкалит до запредельной отметки, и кажется, что все в этом мире принадлежит мне.

Первенство в нелегальных боях, крутая тачка, на которую слюнями капают одногруппники, лучшая девчонка с длинными волосами, пухлыми губами и идеальным для меня характером.

Да, последнее время мы с Лилей чаще ссоримся, она все чаще настаивает на том, чтобы съехать от родителей, и нередко жалуется на мою мать. Однако я списываю все эти капризы на временное помутнение и всплеск гормонов, характерный для беременных.

Все в нашей ситуации сталкиваются с подобным. Фигня. Разрулим.

— М-а-а-ам!

Копаясь в пространных рассуждениях, я неторопливо вплываю в гостиную, нахожу маму в кресле с телефоном в руках и небрежно целую ее в щеку, не сразу замечая неестественность ее позы и хмурое выражение лица, от которого предчувствие прошивает туловище зубчатой молнией.

Желудок скручивает мучительным спазмом, но я терпеливо дожидаюсь, пока она закончит беседу, не торопясь задать зудящий на языке вопрос.

— Где Лиля?

— Уехала в больницу.

— Зачем?

— Не знаю.

Родительница неопределенно ведет плечами и сжимает в тонкую полоску губы, демонстрируя неудовольствие будущей невесткой. Правда, никакой критики не выдает, опасаясь нарваться на грубую отповедь.

— Вы опять поругались?

Пытаюсь выудить из нахохлившейся матери хоть какие-то детали, но ответом мне служит звенящая тишина. И только в эту секунду я осознаю, как сильно меня заколебали эти их постоянные стычки на ровном месте.

Права Коваль. Проще снять квартиру где-нибудь в отдаленном районе, перевезти туда наши вещи и ограничить общение с родаками, чем регулярно разводить мать с Лилей по разным углам.

— В какую больницу?

После недолгих препирательств и короткой нотации я выцарапываю заветный адрес и мчу туда, нарушая десяток правил в то время, как градус беспокойства растет.

Лиля упорно не поднимает трубку, и это начинает пугать. До усиливающегося тремора конечностей и липкого холода вдоль позвоночника пугать.

— Здравствуйте! Коваль в какой палате?

С участившимся пульсом я вламываюсь в приемный покой и совсем не соображаю, что пугаю молоденькую медсестру, сидящую за стойкой, своим криком. Нервно прочесываю пятерней топорщащиеся волосы и едва сдерживаюсь от того, чтобы не стукнуть кулаком по щербатой столешнице.

— Добрый день. Молодой человек, к ней нельзя.

Невнятно пищит робкая девушка с тугой длинной косой и вся сжимается, стоит мне податься вперед.

— В какой палате, я спрашиваю?!

Не согласный с озвученным раскладом, я снова ору, выплескивая скопившуюся за грудиной тревогу, добиваюсь желаемого и стрелой лечу на третий этаж, чтобы рвануть вниз ручку нужной двери, перешагнуть через порог и оторопеть.

На больничной койке под тонкой сероватой простыней лежит моя Лиля, из ее вены торчит толстая игла капельницы, но не это главное. Главное то, что между нами теперь простирается выжженная дотла пустыня, непреодолимая пропасть, губительная трясина.

И я совершенно точно не могу нащупать момент, когда она здесь успела возникнуть.

— Зря ты приехал, Игнат.

Приглушенно роняет сиплым голосом Коваль, а у меня что-то лопается внутри от ее ледяного тона. Органы вымерзают, все системы отказывают, как будто меня окунули в горный родник.

И я недоуменно трясу башкой и неуклюже собираю звуки в слоги, как будто только учусь говорить.

— Зря? Лиль, ты чего?

— Зря. Я аборт сделала, Игнат. Я никогда не уживусь с твоей семьей, они никогда меня не примут и, чем раньше ты меня отпустишь, тем будет лучше для всех.

Одним махом эта позеленевшая девчонка с огромными фиолетовыми мешками под глазами ломает мой казавшийся радужным мир, жирной полосой перечеркивает лелеемую мечту и утыкает взгляд в точку на стене за моей спиной.

Дышит надсадно, ухмыляется криво, а я качусь в разверзнувшийся ад по наклонной. Не контролирую берущие власть над рассудком рефлексы, потрясаю помещение децибелами и не сразу позволяю врачу и двум санитарам вывести меня из палаты.

Стою посреди коридора, погружаясь в болезненное осознание, упираю ладони в колени и давлюсь фантомной кислотой, заполняющей рот.

Шаг. Другой. Третий. Вниз по лестнице. Вон из больницы. В припаркованный у входа Марковник. Педаль в пол. Музыку на максимум. Лишь бы заглушить крутящиеся в мозгу ядовитые фразы.

А потом шла череда адреналиновых гонок, непрекращающихся тусовок и дурацких драк в клубе, из которых меня вытаскивал сначала Матвей, а потом Сашка. Лечила долгими откровенными беседами, отвешивала профилактические подзатыльники и заставляла верить в то, что я чего-то в этой жизни еще стою.

Случись такое сейчас, я бы повел себя иначе. Наступил бы на горло своей гордости, притушил бы пылающую обиду и взял бы билет до Питера на первый возможный рейс. Нашел бы сбежавшую Лилю, постарался бы подобрать правильные слова и найти компромисс, который устроил бы нас обоих.

Тогда же я был слишком импульсивным, упрямым и, что греха таить, глупым.

Пошарив в карманах валяющейся на пассажирском сиденье куртки, я достаю смятую пачку сигарет, подкуриваю и сбавляю скорость до допустимых шестидесяти. Дождь льет как из ведра, небо разрезают яркие вспышки молний, салон заполняет терпкий горьковатый дым.

На душе хреново так, что хочется выть волком и бросаться на первого встречного. Расколошматить о стену стакан, сбить костяшки до крови, вымотать себя до изнеможения. Только вряд ли это вернет потерянные пять лет и сблизит меня с дочерью.

Моей дочерью.

Понимание до сих пор барахтается где-то на краю воспаленного сознания, буквы беспомощно вязнут на языке липкой кашей, а из головы не идет образ маленькой светловолосой крохи, одетой в джинсовый комбинезон. Лилины глаза, губы, скулы…

Настоящий шедевр, к которому я, оказывается, имею непосредственное отношение.

Где-то в бардачке без умолку трезвонит телефон, сыплет бесконечными уведомлениями, но я упорно его игнорирую. Нуждаюсь в одиночестве, как никогда раньше. Строю маршрут до одного из моих автосалонов, запираюсь в пустынном кабинете и радуюсь, что предусмотрительно заказал сюда удобный просторный диван.

Как ни странно, сон практически моментально сваливает меня с ног. Видимо, так организм борется с обрушившимися на него потрясениями. Врубает инстинкт самосохранения и не позволяет вытворить какую-нибудь несусветную дичь.

А утро, конечно же, не приносит долгожданного облегчения. Башка гудит, как с убийственного похмелья, руки трусятся, как у алкоголика в завязке, злость на самого себя перехлестывает через край. И я планирую ближе к вечеру выцепить Аристову, по новой все с ней перетереть и извиниться за вчерашнюю истерику.

Естественно, я не собираюсь протаскивать через круги судебного ада ни ее, ни Варвару, ни себя. Хватит, итак наломал столько дров, что можно спалить Питер с Москвой вместе взятые.

С этими мыслями я кое-как проживаю до вечера, спускаюсь на парковку помятый и хмурый и собираюсь позвонить Лиле, когда мои выкладки расчетливо крушит Демид. Путает карты, подначивает и обещает фееричное шоу.

— Здорова, Крест! Отошел с последней схватки? Тут такое дело, у меня боец с воспалением легких загремел в госпиталь. Не хочешь подменить? Бабки нормальные на кону.

Я отстраненно вслушиваюсь в бодрый голос спешащего куда-то Олега и с больным энтузиазмом хватаюсь за внезапное предложение. Наверное, просто отсрочиваю грядущий разговор с Аристовой, потому что пока не готов спокойно на нее смотреть.

Выплесну клокочущий под ребрами гремучий коктейль. Солью на противника галлон злобы. Примирюсь с той точкой, где очутился, и найду опору, от которой смогу оттолкнуться и двинуться дальше.

— Забились, Демид. Выезжаю.

Цежу коротко сквозь зубы, и уже через полтора часа запрыгиваю на ринг, едва контролируя циркулирующую по венам энергию. Сегодня свет софитов видится ярче, чем обычно, трибуны беснуются как-то по особенному. И я готов до талого выгрызать победу, как будто она впрыснет мне в кровь нужный эликсир-противоядие и поможет решить все проблемы.

Сигнал гонга. Отмашка. Погнали.

Набираю полные легкие воздуха и начинаю танцевать свой смертельно опасный танец. На какое-то время отрешаюсь от насущного и, наконец, ощущаю себя в привычной стихии.

И, то ли соперник мне попадается откровенно слабый, то ли внутренняя перестройка добавляет плюс пятьсот к скиллам. Но я очень быстро загоняю щуплого темноволосого паренька в угол октагона и методично его мешу под приветственные возгласы беснующейся публики.

— Крестовский, давай!

— Крест, ты лучший!

— Мочи его!

На пару секунд я отвлекаюсь на этот нарастающий гвалт и пропускаю несколько хлестких ударов в челюсть и корпус, встречаюсь затылком с покрытием и натурально зверею. В два счета подскакиваю на ноги и сквозь кровавую пелену отправляю не успевшую взойти звезду в нокаут.

Всем спасибо. Все свободны.

Выкатываюсь с ринга, не слышу, что втирает мне довольный Демид, и не слишком хорошо разбираю дорогу до раздевалки, купаясь в шпарящем норадреналине. Скрываюсь за дверью, оставляя Олега в коридоре, и практически нос к носу сталкиваюсь с мрачным Матвеем.

— Гля, Крестовский, ты совсем, что ли, дебил? Последние мозги в аварии отбило?

Отшагиваю назад, одаривая друга красноречивым молчанием, и равнодушно веду плечами.

Да, идиот. Да, отбило. Справляюсь, в конце концов, как умею.

Выдыхаю устало, не собираясь вступать в заведомо проигрышную перепалку, и медленно оттираю катящийся пот со лба. Благо, Зимин понимает меня, как никто другой, и в следующее мгновение переходит в щадящий режим.

— Полегчало?

— Полегчало.

Глава 20

Если я сама сказала «Пока», чего тогда жду ночью звонка?

Если отправляю чувства в нокаут, чего же реву из-за тебя?

(с) «Нокаут», Клава Кока и Руки Вверх.

Лиля

— Лия, доброе утро. Сегодня и завтра у тебя выходной. Не за что.

Прижав трубку к уху, я выслушиваю сдержанную благодарность от нашей старательной няни и одновременно пытаюсь натянуть на себя короткие шорты вместе с футболкой-палаткой с ядерным салатово-малиновым принтом.

Вчера я выдала Катерине пачку ценных указаний, взяла несколько отгулов и, пользуясь служебным положением, свалила из офиса после обеда, минуя пробки и одну нежелательную встречу с успевшим выесть мне мозг ложечкой заказчиком.

Если вам скажут, что два брата-холостяка, устраивающие вечеринку по случаю именин — идеальные клиенты, не верьте. А лучше завязывайте шнурки, смазывайте лыжи и бегите от них, как можно скорее. Иначе придется участвовать в высокоинтеллектуальной беседе о различиях темно-мандаринового и георгиново-желтого цветов, доказывать, что тридцатитрехлетним гостям вряд ли будет интересно играть в детские шарады, и крепко стискивать зубы, чтобы не обронить ничего лишнего. Вроде смертельного проклятия или доброго русского мата, как нельзя лучше характеризующего прилизанного блондина в застегнутой наглухо серой рубашке и коротковатых штанах в убойную коричневую клетку.

М-да.

Тихо хохотнув, я выметаю из головы образ феерического придурка и перемещаюсь на кухню, где меня ждет сонная растрепанная Варька. Чуть позже мы как следует расчешем ее длинные вечно путающиеся локоны, заплетем французскую косу или соберем волосы в две гульки, а пока надо позавтракать.

— Мамочка, а можно я не буду есть сегодня кашу?

Дочь с тоской смотрит на упаковку овсяных хлопьев в моей руке, а потом начинает широко улыбаться, как радиоприемник, улавливая волну моего хорошего настроения. И у меня не остается другого выбора, кроме как убрать полезный продукт в шкаф и достать из холодильника яйца, молоко и сыр.

— Омлет?

— Омлет.

Заключаем сделку по случаю моих незапланированных выходных и вскоре уминаем нежную белковую массу, запивая ее яблочным соком. Снова разговариваем о созвездиях, играем в слова и много смеемся, выстраивая из кусочков сливочного сыра шаткую пирамидку.

К счастью, привыкшая к частым командировкам Сергея дочка спокойно относится к его отъездам и не капризничает, постоянно переспрашивая, когда он вернется. Да и я сама в этот раз не слишком надоедаю ему звонками. Видимо, экономлю эмоциональный ресурс, значительно растраченный в последнюю беседу с Мариной Борисовной.

Испытав укол совести из-за того, что не интересуюсь делами супруга, я цепляю мобильный, только набрать Аристову не успеваю. По закону подлости на экране высвечивается имя другого абонента, вызывающего дрожь, панику, тошноту и еще десяток признаков охватывающего меня волнения.

Вдох. Выдох. Крутое пике.

— Здравствуй, Игнат.

Говорю настолько спокойно, насколько мне позволяет стремительно участившийся пульс, и невольно поджимаю пальцы ног под столом. Выпрямляю спину и отчетливо представляю, как перекатывает во рту зубочистку этот невыносимый пижон, как вальяжным жестом поправляет сползшие на нос солнцезащитные очки и как подмигивает какой-нибудь девчонке, дефилирующей мимо.

Надо же, столько лет прошло, а я до сих пор помню его пристрастия, крючочки и триггеры. А еще по-прежнему его ревную даже к фонарному столбу, несмотря на то что сама давно глубоко замужем.

— Привет, Лиля. Я надеюсь, что ты дома, потому что я стою напротив вашего подъезда и жду вас с Варей. Спускайтесь.

Скорее предлагает, нежели приказывает Крестовский на том конце провода и терпеливо молчит, получая мое глупое приглушенное «зачем».

— Проголодался, как волк. Тут у вас пиццерия рядом, составите мне компанию, а?

Он произносит это так буднично и так мягко, что я цепенею. Дергаюсь от бархатистых хриплых ноток в его севшем голосе и часто-часто моргаю, оттого что щиплет в носу.

Каких-то пять минут назад я была готова к чему угодно в его исполнении — к грубости, жесткости, ультиматуму. Я бы не удивилась угрозам, смирилась бы с шантажом, пережила бы обидные, но не безосновательные обвинения. Только вот к хрустальной нежности, обволакивающей от макушки до пят, оказалась не готова.

— Хорошо, — выдаю я сбивчивым шепотом и перевожу взгляд на притихшую дочь. — Хочешь пиццы, Варюш?

— Конечно, хочу!

Как любая нормальная четырехлетка, обожающая «Маргариту», «Капричозу» и «Четыре сыра», дочка со скоростью ветра скатывается с табуретки и бежит переодеваться, пока я методично выполняю дыхательную гимнастику. Гоняю воздух туда-сюда, проливаю на шорты оставшийся в чашке чай и только потом бреду инспектировать содержимое гардероба.

Отчаянно не хочу, чтобы Игнат думал, что я для него наряжаюсь, но так или иначе перебираю вещи слишком старательно. Чтобы остановить свой выбор на свободной лавандовой рубашке, расширяющихся книзу светло-голубых джинсах и изящном серебряном браслете ажурного плетения.

Ты не на свидание идешь, Лиля!

Бурча под нос, отчитываю саму себя и с третьей попытки собираю трясущимися пальцами небрежную ракушку из волос на затылке. Снова ругаю себя, дважды откладывая в сторону косметику, и все равно наношу легкую дымку на веки. Отчего взгляд кажется загадочным и подернутым поволокой, как пишут в модных журналах.

Так что, закончив с макияжем, я закидываю в сумочку мятную жвачку и пару пачек влажных салфеток, потому что кто-то из нас с Варварой обязательно измажется, выплываю в коридор и беру за руку свою кроху. Надеясь, что она не ощущает охватившего меня волнения и совершенно неуместного предвкушения, с которыми у меня банально нет сил бороться.

В лифте мы обе молчим. Только Варька подпрыгивает от переполняющего ее кипучего азарта, я же пытаюсь вытащить неизвестно откуда достаточно самообладания и твердости, чтобы хоть как-то пережить эту непредсказуемую встречу.

Предполагаю и вместе с тем немного боюсь, что Крестовский с самого первого дня начнет заваливать дочку игрушками, сладостями и прочими многочисленными подарками, но он ждет нас недалеко от подъезда с пустыми руками. Владелец заводов, газет, пароходов, Крест одет в неизменные футболку и самые обыкновенные джинсы, на носу у него болтаются очки-авиаторы, а на лице красуется несколько новых ссадин и гематом.

Что ж, какие-то вещи остаются прежними, несмотря ни на что, и от этого легче дышать.

— А это дядя Игнат, мой друг. Мы виделись раньше в кафе, помнишь?

Мягко улыбаюсь дочери, неосознанно поглаживая ее плечо, в то время как внутри меня самой творится самый настоящий эмоциональный бунт. Тоска смешивается с ностальгией, к ним добавляется необъяснимый трепет, а вишенкой на торте становится смущение, окрашивающее щеки в ярко-алый цвет.

И снова добро пожаловать в клуб анонимных идиоток. Меня зовут Лиля. Мне двадцать восемь лет. И я до сих пор не знаю, как себя вести с двадцатитрехлетним парнем, от чьего присутствия у меня мурашки по коже.

— Здравствуйте, дядя Игнат.

К счастью, моя инициативная дочь самостоятельно разрешает эту неловкость и успешно перетягивает внимание Крестовского, серьезно пожимая протянутую ей ладонь. Еще что-то ему говорит, но я ничего не слышу от фантомной ваты, забившейся в уши.

Звуки воспринимаю с катастрофическим запозданием, как и все происходящее.

— Варь, а хочешь покататься?

— Хочу.

Мгновение, и моя малышка уже сидит на шее у Игната, перебирает пальчиками пряди его светло-русых волос и заливисто смеется, когда он подпрыгивает на шагах. Мое же сердце совершает кульбит за кульбитом и норовит пробить грудь от этой полной семейного тепла картины.

Я лишила Крестовского дочери, а Варю — настоящего отца. Тогда была уверена, что поступаю правильно. Сейчас? Сейчас начинаю сомневаться…

Сморгнув набежавшие на ресницы слезы, застилающие обзор, я устремляюсь за этой шумной парочкой, едва переставляю от напряжения ноги и чувствую себя Алисой в стране чудес. Неизвестно куда провалилась, непонятно куда попала и черт его знает, что вокруг творится.

— Не отставай, Коваль!

Когда я их догоняю, Крест опять промахивается с моей фамилией, но я его не поправляю. Плыву в каком-то невообразимом вакууме, не замечаю лиц проходящих мимо людей и краем сознания фиксирую, как мы добираемся до конечной точки нашего маленького путешествия и размещаемся за круглым столиком на летней террасе.

Откинувшись на спинку плетеного кресла, я не притрагиваюсь к меню, позволяя Игнату заказать «Гавайскую» пиццу с ананасом и курицей и графин апельсинового сока. По ставшей второй натурой привычке я долго и внимательно его разглядываю, цепляясь за мужественные скулы и острый кадык, и не сразу разбираю пропитанное холодом.

— Лиль, возьми трубку. У тебя телефон звонит.

Глава 21

Я хочу тебе верить, быть просто рядом.

Будет наша любовь в твоей помаде.

Мокрый-мокрый асфальт учу глазами.

(с) «Если ты со мной», Олег Майами.

Игнат

Расставив перед нами столовые приборы, девчонка-официантка в кипенно-белой рубашке и форменных черных брюках торопливо удаляется в сторону кухни, я же гулко сглатываю. Намеренно занимаю руки пухлым глянцевым меню с аппетитными картинками, чтобы ненароком не потянуться к сидящей рядом Варваре и не растрепать ее волнистые мягкие волосы.

Пять лет назад я вряд ли в полной мере представлял вся «прелести» отцовства и был на сто процентов готов к семейной жизни, сейчас же хочется всего и сразу. Катать малышку на шее, возить ее на занятия бальными танцами, изучать вместе с ней языки. Страстный испанский или возвышенный французский. Учить складывать в столбик числа, играть в города, показывать, как правильно плавать брассом. Разделить с ней радость от первого путешествия на самолете, смотреть, как она нарядная, с тугой косой и пышным бантом, идет в первый класс, отправиться в поход…

Не знаю, когда именно эта потребность появилась внутри меня, но сейчас она пылает буйным цветом в груди, подсвечивая окружающие предметы каким-то особенным светом. Обнажает новые грани и за пару мгновений перестраивает систему ценностей, возводя комфорт и спокойствие дочери на вершину всей пирамиды.

Закрыв глаза, я медленно выдыхаю, свыкаясь с новой Вселенной, а уже в следующую секунду резко распахиваю веки и безотчетно сжимаю пальцы в кулаки.

— Лиль, возьми трубку. У тебя телефон звонит.

Чудовищный рингтон в два счета рушит простирающуюся между нами зыбкую идиллию и будит только что уснувших чертей в антрацитово-черном омуте моей души. Вытаскивает на поверхность все самое мрачное и палит какие-то важные предохранители, отвечающие за выдержку и самообладание. Ревность багровой пеленой замыливает фокус, впрыскивает отраву в кровь и неотвратимо разносится по организму, усиливая и без того острое восприятие.

Злость. Обида. Жажда мести.

Эти примитивные эмоции я считываю первыми. Остальное не трогаю. Взболтаешь ядреный коктейль из перемешавшихся пластов черт знает чего — рванет.

— Привет. У нас все в порядке, да. Сидим в пиццерии. Варюш, тебе привет от папы, — споткнувшись на последнем слове и ковырнув мою толком незажившую рану, Лиля плавит меня умоляющим взглядом и чересчур рассеянно для образцовой жены переспрашивает: — задержишься? На десять дней? Хорошо.

Ни сожаления. Ни грусти. Ни разочарования. Ничего на ее хорошеньком лице.

Фиксирую это все краем сознания, не погружаюсь в более детальный анализ и постепенно снижаю накал напряжения, переключаясь на одуряюще пахнущую пиццу с кусочками нежнейшего куриного филе, ананасом и моцареллой. Соревнуюсь с Варей в поедании умопомрачительных треугольников на скорость, параллельно умудряюсь отпускать какие-то шутки и в качестве награды получаю робкую улыбку Аристовой, заполняющую пустоты под ребрами.

Когда-то мне было достаточно одного движения ее ладони, неуловимого кивка головы, взмаха ресниц, чтобы поймать дзен. Спустя пять лет так ничего и не изменилось. Я по-прежнему готов заглядывать ей в рот, есть у нее с руки или шагнуть с обрыва, если она попросит.

«Дурак ты, сын».

Смирившись с когда-то озвученной матерью истиной, я выжимаю максимум из нашего незапланированного обеда, оставляю официантке щедрые чаевые и заслуживаю Варино безграничное доверие, купив ей клубничное мороженое в вафельном рожке.

Никуда не торопясь, провожаю их с Лилей до самих ворот жилого комплекса, как будто никто не ждет меня в офисе, и не позволяю им скрыться в глубине двора. Цепляю Аристову за запястье под гул барабанов в ушах, залипаю на точеные скулы и инстинктивно тянусь к ней, вытаскивая заколку из густых платиновых волос.

Как за подлинным волшебством, слежу за тем, как светлые пряди рассыпаются по плечам, и не слышу ни звука, вылетающего из пухлых губ.

— Не планируй ничего, на выходные, ладно?

— Почему?

Замолкаю. С трудом разрываю наш термоядерный контакт, отстраняюсь от Лили, игнорируя ее вопрос, и опускаюсь перед притихшей Варварой на корточки, чтобы оказаться на уровне ее глаз. Все свое самообладание собираю в кулак, волнуясь, как никогда в жизни, и зажмуриваюсь, словно перед прыжком в ледяную воду с десятиметрового трамплина.

Три, два, один…

— Пойдешь со мной и с мамой в парк аттракционов?

— Пойду.

Заглушая Лилин обреченный вздох, восторженно восклицает кроха и тут же переводит радостный взгляд на застывшую Аристову, ища одобрения. Получает утвердительный кивок, скрепленный обещанием, и тут же прикипает к Лиле, обхватывая ее за ноги.

Мне же до нервной дрожи хочется сгрести их в объятья. Но нельзя. Пока нельзя.

Солнце нещадно палит, плавя небесную лазурь, изнуряющая жара липнет к коже шелковым полотном, и я буквально слышу, как в черепной коробке шкварчат закипающие мозги в тщетной попытке просчитать дальнейшее развитие событий.

Американские горки. Колесо обозрения. Комната страха. Все одновременно сложно и до безобразия легко.

— Я позвоню.

Подавшись вперед, я мажу большим пальцем по пухлым губам Аристовой, запечатывая застывшие на них «не надо», «все слишком быстро» и «сбавь обороты», после чего растрепываю Варины волосы. Потребность касаться за несколько дней выросла в геометрической прогрессии, и я больше ей не сопротивляюсь, выбрасывая белый флаг.

Отлепившись от малышки, я осторожно стискиваю Лилину ладонь и застываю, зацикливая момент на паузу. Транслирую испуганной бывшей с глазами трепетной лани, хоть ни хрена она и не лань, готовность достигнуть компромисса и на уровне ультразвука повторяю «я позвоню».

— Спасибо за обед, Игнат.

— До свидания, дядя Игнат.

Такими разными интонациями оглушают меня женщины-Аристовы и вскоре уже беззаботно вышагивают по мощеной тропинке, я же ошарашенно моргаю, складывая себя по кускам. Чуждая непрошеная нежность сочится изо всех пор, незваная надежда упрямо расправляет свои стебли и крепкой сеткой опутывает сбоящее сердце, как-то неправильно распределяющее количество ударов в минуту.

Тук-тук. Тата-тата-та-та.

Еще немного, и я, наверное, просто рассыплюсь на бесполезные атомы.

— Молодой человек, вы проходите?

Худая девушка в ярко-синем брючном костюме нетерпеливо трогает меня за плечо, не позволяя долго копаться в себе, и я освобождаю ей дорогу с извиняющейся улыбкой. Не сразу отклеиваюсь от тротуара, все еще пребывая в состоянии прострации, а в следующую минуту уже приходится выискивать внутренние резервы и концентрацию, потому что горит один из наших с Зиминым складов.

— Людей всех вывели?

— Да, все нормально. Подгребай к местному отделению полиции, я уже здесь.

Краем уха слушая спокойного, как танк Матвея, я трамбуюсь в выруливающее из-за угла такси и в очередной раз провожу очевидные даже для самого наивного человека параллели. Вчера мой юрист сдала документы на участие в земельном аукционе, сегодня мы с Мотом уже имеем пусть не катастрофичные, но проблемы.

Оперативно работаете, господин Бекетов.

Прокручивая детали головоломки по часовой стрелке и против нее, меняя их местами, я подъезжаю к казенному серому зданию, где меня с распростертыми объятьями встречает друг, и на несколько часов выпадаю из жизни. Потому что угрюмым хмурым операм, пару лет не бывшим в отпуске, до колик в животе не хочется возиться со свалившимся на их шею делом.

— Скажите, кому принадлежит помещение?

— Кто отвечает за соблюдение техники безопасности на объекте?

— Акты противопожарной обработки представьте до конца недели.

— У кого есть ключи от данного помещения?

— Записи с камер? Приобщим.

— Поджог? Конкуренты? Что ж, если вы так настаиваете, мы пригласим Алексея Викторовича Бекетова для беседы.

— Здесь и здесь распишитесь, пожалуйста.

Потратив уйму времени и целый вагон нервных клеток, я выползаю на улицу похожий на выжатый лимон и плюхаюсь на ступеньки, игнорируя лежащий на них толстенный слой пыли и пух. Жадно глотаю сухой раскаленный воздух и ухмыляюсь, когда рядом опускается такой же измочаленный Мот.

— Еще одна такая диверсия…

— И что? Закатаем Бекета в асфальт?

— Лучше утопим в Москве-реке.

Совершенно невозмутимо изрекает Зимин, катая во рту невесть откуда взявшуюся зубочистку, и я самую каплю жалею, что мы с приятелем цивилизованные бизнесмены и это не наши с ним методы.

— А если серьезно?

— А если серьезно, напрягу своих, чтоб закрыли Бекетова на пару дней за что-нибудь. Пусть посидит подумает, откуда плюха прилетела.

Удовлетворенно кивнув, я инспектирую содержимое карманов и радостно выуживаю на свет пачку сигарет. Опять ругаю себя за неискоренимую вредную привычку, за которую мне не раз перепадало от Лили, и с удовлетворением затягиваюсь крепким терпким дымом, прочищающим извилины.

Параллельно с Матвеем строю свою собственную стратегию и кисло морщусь, открывая переполненный мэссенджер.

«Игнат, куда ты пропал? Я скучаю!».

«Игнат, у тебя все хорошо? Я волнуюсь!».

«Крестовский, где тебя носит третий день?».

«Крестовский, возьми, наконец, трубку».

И еще десять идентичных сообщений от Левиной. От Аристовой ни одного. Жаль.

Глава 22

Ты так пьяна, ты так пьяна,

И это все моя вина, моя вина.

Пускай болит моя душа, твоя душа.

Я, значит, тоже буду пьян, я буду пьян.

(с) «Ты так пьяна», Леша Свик.

Лиля

— Лиль Романовна, Степанов на проводе.

— А ты не можешь сказать ему, не знаю, что я заболела, иммигрировала в Нигерию, умерла, в конце концов?

— Поздно, я уже ляпнула, что ты на месте.

Скрипя зубами, я считаю до десяти и глубоко выдыхаю, готовясь отстаивать выбранную нами с Катериной концепцию мероприятия. Расчерчиваю поля многострадального блокнота абстрактными рисунками и очень надеюсь избежать очередной полемики на тему достоинств георгиново-желтого цвета. А в голове, против воли, крутятся картинки наших до странного семейно-теплых посиделок с Игнатом в пиццерии.

Бархат его очаровательно-хриплого голоса. Задорная мальчишеская улыбка. Озорной блеск пронзительных медово-карих глаз.

Та встреча запустила какой-то невидимый временной маятник. Четыре дня промчались на немыслимой скорости, заказы сыпались, как из рога изобилия, и мы с девчонками чуть ли не каждый день задерживались в офисе, чтобы успеть все распланировать, забронировать и разложить по полочкам. Так что сейчас все, чего я хочу — это пять минут тишины и чашка горячего крепкого кофе, чтобы взбодриться. Но беседа с назойливым братом-холостяком не терпит отлагательств.

— Добрый день, Аркадий Миронович. Конечно, мы учли ваши пожелания, внесли правки и прислали новый сценарий вам на почту. Ага. Перенести празднование в другой ресторан? Но… Хорошо, мы свяжемся с их администраторам и узнаем, свободна ли эта дата. Обязательно, Аркадий Миронович. Всего доброго.

Мысленно расчленив непутевого заказчика, в десятый раз меняющего локацию, я вежливо с ним прощаюсь и с трудом сдерживаю желание удариться башкой об стол. Кручу в пальцах шариковую ручку и клятвенно верю, что некоторых индивидов стоит изолировать от общества. Во благо этого самого общества. Да.

— Лиль Романовна, а давай напьемся?

Ровно в разгар моих членовредительских мечтаний в кабинет протискивается взмыленная Катерина, прочесывает густые волосы пятерней и смотрит так жалобно, что я просто-напросто не могу отказать. Тем более, что Варя несколько дней будет гостить у Сережиных родителей, а мне не помешает расслабиться.

Сбросить скопившееся напряжение, выгулять внутреннюю задолбавшуюся белку и не думать, как вырулить из сложившейся ситуации. Потому что обострившаяся интуиция подсказывает, что серьезный разговор с Аристовым не за горами. Да и от конфликта с Крестовским вряд ли удастся уклониться, зная его взрывной ни разу не ангельский характер.

— А давай. Только Сокольским позвони, на следующую среду назначь встречу.

Улыбаюсь в раз посветлевшей Катюше и совсем иначе провожу остаток рабочего дня. В ожидании сурового пятничного кутежа настроение шпарит до отметки «шикарно», а кружка ароматного капучино с миндальным пирожным добавляет нужных гормонов в кровь.

В общем, в здание хваленого ирландского паба, расположенного неподалеку, мы с моей верной помощницей вваливаемся с крепкой мотивацией и вполне определенным намерением раскрасить жизнь яркими красками.

— Ну, а теперь колись, что за повод?

Удобно устроившись на высоком стуле, я делаю глоток прохладного красного эля, тянусь за ломтиком картофеля по-деревенски и обмакиваю его в сливочно-чесночный соус, попутно признаваясь себе, что скучала по таким вот простым вылазкам с приятельницами, большинство из которых остались в дождливом туманном Питере и как-то очень быстро перестали выходить на связь.

Что ж, закономерно. Мало какие отношения выдерживают проверку расстоянием, в том числе и дружеские.

— Как там твой подающий надежды бизнесмен?

— Отподавался, — с ехидной горьковатой ухмылкой роняет Катя и как следует прикладывается к своему запотевшему бокалу. — У него, оказывается, жена и двое детей. Прикинь! Так что сегодня мы отмечаем наш разрыв. Окончательный и бесповоротный.

Не дав мне себя пожалеть, Катерина отпускает пару нелицеприятных эпитетов в адрес несостоявшегося ухажера, залпом допивает пиво и заказывает еще порцию. А уже через пять минут бодро шагает в центр зала, где десяток посетителей отвязно зажигают под заводные биты.

Я же спокойно продолжаю поглощать вредную, но безумно вкусную картошку и никак не жду, что рядом со мной усядется смазливого вида брюнет с дорогущими «Breguet» на правой руке.

— Привет, детка. Составлю тебе компанию. Ты не против?

— Против, — высекаю уверенно, наблюдая за тем, как удивленно вытягивается его лицо, и невозмутимо добавляю: — «детка» и без тебя прекрасно проводит время.

Не лукавлю.

Внимание молодого с иголочки одетого мажора, явно не привыкшего к отказам, мне не льстит. У меня все нормально с самооценкой, я не ищу здесь интрижку на одну ночь и не горю желанием уехать к кому-то домой «смотреть фильм», «знакомиться с редкой коллекцией экзотических бабочек» или «пробовать разные сорта чая». Но эти прописные истины явно за гранью понимания весьма избалованного парня.

— А со мной будет ещё лучше, — не сдаётся типичный представитель «золотой» молодежи, которому на вид не больше двадцати лет, и придвигается ближе, грубо влезая в мое личное пространство.

Окутывает легким мятным ароматом, саркастично изгибает смоляную бровь и недвусмысленно подмигивает.

— Не будет.

Прочитав парня, как букварь, и не найдя ровным счетом ничего интересного, кроме выдающегося самомнения, я отрицательно машу головой и соскальзываю со стула, намереваясь отыскать затерявшуюся среди танцующих подругу. Мешают, на удивление, жесткие пальцы, вцепляющиеся в запястье.

Раздражение прокатывается горячей волной от макушки до пят, скапливается под рёбрами и грозит вылиться на ничего не подозревающего брюнета хлесткими фразами. Но меня опережают.

— Клешни от неё убрал.

Знакомые интонации ввинчиваются в барабанные перепонки и заставляют сердце бешено трепыхаться. Тестостерон заполняет воздух и легкие, и я прекрасно представляю сжатую челюсть стоящего у меня за спиной Игната и канаты бугрящихся вен у него на руках. Правда, мажор или слишком наивен, или слишком глуп, чтобы моментально внять зависшему над его шеей дамокловым мечом предупреждению.

— Проблемы?

— У тебя. Будут. Если не уберёшь.

Крестовский выцеживает из себя слова рублеными обрывками, и теперь испуганные мурашки кривым строем маршируют вдоль моего позвоночника. Наверное, и в глубине глаз у него клубится что-то убийственное, раз брюнет торопливо отдергивает конечность и зябко ведет не слишком широкими плечами.

— Жена твоя? Так бы сразу и сказал, чувак. Пошёл я, в общем.

В мгновение ока утратив и гонор, и вальяжность, и былой напор, мажор скатывается со стула неуклюжим кулем и шустро исчезает, вовремя прислушавшись к инстинкту самосохранения. Я же до сих пор переживаю острое с перчинкой волнение и тихо выдыхаю, прежде чем обернуться к своему спасителю.

— А ты — магнит для неприятностей, да, Лиль?

Иронично хмыкнув, я коротко киваю и осторожно поднимаю подбородок, чтобы столкнуться с пытливым пронизывающим взглядом и утонуть в глубине кажущихся чёрными омутов. Окунуться в их бездну, глотнуть чего-то запретного и не вынырнуть.

— Достаточно на сегодня приключений?

Снова киваю, ощущая себя провинившейся школьницей с двойкой в дневнике, и отчего-то не могу пошевелить онемевшим языком. В груди гуляют неистовые смерчи-вихри, все тело бьет странной вибрацией, фокус смешается размывая все, кроме Креста.

— Собирайся, отвезу тебя.

Подзывая официантку, чтобы попросить счёт, произносит Крестовский, и я, наконец-то, вспоминаю, что пришла в бар не одна. Убеждаю Игната, что Катеньку срочно надо найти и отконвоировать домой, только эта предательница материализуется прямо перед нами вместе с русоволосым парнем с фигурой пловца и наотрез отказывается куда-то уезжать.

Аргументы заканчиваются. Растёт неловкость. Особенно когда мы с Крестовским оказываемся в салоне его автомобиля вдвоём, и нас поглощает опасная тьма.

Оседает терпкой дымкой на коже, щекочет ноздри перечным ароматом, ускоряет безбожно частящий пульс, а под конец обрушивает на головы водоворот из горько-сладких воспоминаний о нашем знакомстве. От которых болезненно щемит за грудиной и расстраивает струны расшатанных нервов.

— Спасибо тебе, Игнат.

Сглотнув слюну, я полузадушено сиплю, стараясь хоть как-то разбавить разверзшуюся между нами кромешную тишину, но Игнат молчит. Крепче стискивает оплётку руля, хмурится и не выдавливает из себя ни единого звука до самого моего жилого комплекса.

Уверенно вплывает внутрь, стоит воротам разъехаться, паркуется недалеко от подъезда и тянется ко мне, чтобы помочь с заевшим ремнём безопасности.

А дальше — в лучших традициях молодежного слэнга. Искра, буря, безумие.

Его жадные губы требовательно накрывают мои, терзают и одновременно дарят такое необходимое освобождение. Сильные ладони вплавляются в талию, пальцы отщелкивают пуговицы на блузке одну за другой, зубы прихватывают дребезжащую жилку на шее.

Кораблекрушение. Сигнал SOS. Чистейшее сумасшествие.

Глава 23

Я берегу тебя внутри разбитой души.

Не знаю, кто за нас всё решил.

Прости за то, что счастья лишил.

Прости.

(с) «Я берегу», Егор Крид.

Игнат

В баре, в котором отдыхает Лиля, я оказываюсь совершенно случайно. Не сталкерю, не маньячу и не испытываю на бывшей всякие шпионские приемы. Наверное, срабатывает внутренний радар, настроенный на ее волны и сигнализирующий, что она нуждается в моей помощи.

Так или иначе, из всей пестрой разношерстной толпы сразу замечаю ее и какого-то не в меру наглого хмыря рядом. Изнеженный и вряд ли представляющий из себя что-то без родительского бабла, он представляет куда меньшую угрозу, чем те отморозки, из лап которых я ее выцарапывал, когда она работала официанткой и мы были на целую жизнь наивнее и неопытнее.

Только все равно что-то заламывает в груди. Колотит в висках. Стирает пелену самоконтроля. Поэтому веду себя, словно выбравшийся из пещеры неандерталец, без особых усилий выпроваживаю сереющего мажора и везу Аристову домой.

Чувствую странную злость на кончиках пальцев и ничего такого не планирую, когда перегибаюсь через сиденье, чтобы разобраться с заевшим ремнем безопасности. Но инстинкты решают иначе, туша разумное и высвобождая изголодавшегося зверя.

Не думаю ни о чем. Ни о причинах, ни о последствиях. Снова откладываю непростой разговор, который назрел уже очень давно, и без промедления вгрызаюсь в приоткрытый манящий рот. Впитываю Лилины хриплые стоны и стремительно ломаю сопротивление, которого, в общем-то, нет.

Сминаю полупрозрачную ткань темно-синей блузки, скольжу по покрывающейся мурашками коже, в два счета расправляюсь с пуговицей и молнией узких светло-голубых джинсов и без оглядки прыгаю в котел бурлящего безумия, перемешанного с болезненным притяжением и чем-то еще. Чему я не могу подобрать правильного определения.

Как два слетевших с катушек подростка, мы целуемся прямо в машине под фонарем, сталкиваемся языками и оставляем друг на друге метки-клейма-следы. Одежда жалобно трещит от наших неосторожных движений, желание течет бурным потоком по венам и дарит полузабытое постыдное наслаждение.

Хочу доказать, что Лиля принадлежит мне безраздельно. Выгравировать у нее это на шее, лопатках, ключице. Хоть она не моя и носит чужую фамилию. Не важно.

Прочерчиваю огненные борозды у нее на ребрах, дышу ей, захлебываюсь. И далеко не сразу прерываю приносящий наркотический кайф контакт, впадая в ступор от сиплого судорожного шепота.

— Не надо, Игнат. Остановись.

С расширившимися зрачками, спутанными волосами и пунцовыми щеками, она часто хватает воздух, как будто не может насытиться получаемой дозой кислорода и силится еще что-то сказать. Облизывает искусанные мной губы, дрожит и неловко открывает окно, впуская в салон вечернюю прохладу.

Пространство заполняет легкий теплый ветер и чувство безысходности, готовое мощным потоком обрушиться на нас и размазать.

— Нам не стоит…

Вытаскивает из себя базовый постулат, впитавшийся в подкорку, и зябко ежится, словно на улице зима и шпарит лютый мороз.

— А помнишь, кофе три в одном? На родительской кухне в пустом доме в пять утра?

Не знаю, зачем, но окунаю нас в общие воспоминания, ничуть не потускневшие за все это время. Прикипаю к маленькой родинке неправильной формы около острой ключицы, пока Лиля резко дергается и широко распахивает свои и без того огромные глазищи.

— Ты обещал, что мы всегда будем вместе и ты построишь мне дом…

Справляется с первым шоком от моих переворачивающих все вверх дном слов и даже тянет слабую улыбку. Дышит все еще рвано, все еще дрожит и не пытается притворяться, что застаревший незакрытый гештальт ни капли ее не трогает.

— А помнишь, жили так просто? Ругались-мирились. Соседей будили. Ночь напролет веселились. И заспанные мчали в аэропорт, чтобы взять билеты на первый рейс без разницы куда?

Ощутив Лилину слабину, я продолжаю выкладывать на стол запылившиеся козыри, которые берег для подобного момента. Снова перегибаюсь через сиденье, веду ладонью бережно по нежной щеке, замираю у губ и собираюсь сказать что-то поистине важное, что изменит наш нефартовый расклад, залатает кровоточащие раны, залечит царствующую под сердцем пустоту…

Не успеваю.

Дзы-ы-ынь. Заливается стандартной мелодией валяющийся где-то между креслами телефон, и в считанные секунды вышвыривает Аристову из нашего с ней блаженного вакуума.

— Возьми трубку. Тебе невеста звонит.

Перебросив волосы через плечо, холодно цедит Лиля, торопливо застегивает пуговицы своей блузки, кое-как справляется с джинсами и выскальзывает наружу, оставляя меня наедине с гнетущим раздражением и тихой тоской.

Угрюмо пялюсь в экран. В башке проносится сотня вариантов развития событий, начиная от банального игнора, заканчивая строгой отповедью. Только вот Левина не виновата в том, что у меня шарики за ролики заехали, случилось очередное помутнение рассудка и мир снова перевернулся вверх тормашками.

Так что я медленно, длинно выдыхаю и все-таки принимаю вызов, засовывая первый порыв как можно дальше.

— Да, Вик, в порядке все. Не части. Буду, да.

Чертыхнувшись, я борюсь с желанием заглушить двигатель и отправиться атаковать неприступную крепость имени Аристовой и после минуты промедления все-таки выруливаю с территории жилого комплекса. Двигаюсь максимально медленно, соблюдаю все правила дорожного движения, хоть ситуация этого и не требует, и, судя по всему, просто откладываю момент нашей с Левиной встречи.

Яркий свет фонарей заливает асфальтовое полотно, бликует в боковых зеркалах. Другие автомобили пролетают мимо на бешеной скорости и изредка сигналят, когда мое останавливающееся на положенном расстоянии от светофора транспортное средство мешает им совершить маневр.

Сейчас мне на это все глубоко наплевать. Скользя пальцами по оплетке руля и выжимая педаль тормоза, я прокручиваю приходящие на ум сценарии. Пожалуй, нужно взять паузу в отношениях с Викой до тех пор, пока я не разберусь в себе и том, что у нас с Лилей творится. Пусть живет у меня, если хочет, я найду где перекантоваться.

Обретя хрупкий внутренний баланс, я крепну в принятом решении и поднимаюсь на лифте с уже заготовленной речью, где фигурируют банальные «дело не в тебе», «я понимаю, что причиняю тебе боль, но так будет лучше для нас двоих» и «сейчас мне нужно направить энергию в другое русло». Эти отмазки стандартны и опробованы не одним поколением мужиков, только объективная реальность вносит в четкую схему свои коррективы.

— Привет, Игнат.

Викин голос звучит надтреснуто и хрипло, в прихожей царит полумрак, баночки и какие-то канцелярские принадлежности валяются на тумбочке в беспорядке. На зеркале лежит тонкий слой пыли, чего в моей не-холостяцкой квартире не случалось весьма давно, а несколько пар обуви громоздится в углу, образуя нелепую пирамиду.

И я заставляю себя внимательнее оценить окружающую обстановку и пристальнее вглядеться в прислонившуюся к дверному косяку девушку. Несмотря на темноту, замечаю приличных размеров фиолетовые круги у нее под глазами. Фиксирую влажное полотенце, притиснутое к виску.

— Ты заболела?

— Все… нормально. Просто голова немного гудит. Чай будешь?

Выговаривает также со скрипом, поправляя свободной рукой домашнюю фланелевую пижаму, и меньше всего напоминает идеальную красавицу-комсомолку-отличницу, к образу которой я так привык.

— Нет, спасибо. Не голоден.

Рублю на корню ее хозяйственные потуги и закладываю большие пальцы за ремень, не зная, куда деть руки. Казавшийся совершенным план рушится в считанные мгновения, обращаясь в прах, и я глотаю вертящиеся на языке фразы. Начать расставлять точки над i, когда ей настолько хреново, как-то совсем по-мудацки.

Все не так. Вечер этот дурацкий. Разговор, который не клеится. Да и походу вся жизнь.

— Тогда я обратно в спальню. Посидишь со мной?

Жалобные молящие интонации чугунной кувалдой ударяют под дых, и мне не остается ничего другого, кроме как выцарапать из своего нутра бледное «да» и проследовать за Левиной в комнату с задернутыми шторами и разворошенной постелью. Примоститься на край большой двуспальной кровати и умело притворяться, что в эту секунду мне до тремора в конечностях не хочется быть абсолютно в другом месте.

— Температуру мерила?

— Уже упала. Я выпила жаропонижающее.

Скрежещет Вика и стискивает зубы. Я тоже молчу, как будто в эту секунду у нас нет общих точек соприкосновения и тем, которые были бы интересны нам обоим, тоже нет.

— Тебя так долго не было… Я скучала… И контрольную завалила. Каблук на любимых туфлях сломала. С Ингой поругалась. Черная полоса какая-то…

Получаю тоскливое откровение без примеси обвинения и ощущаю себя последним уродом, в качестве решения проблемы выбравшим трусливый побег. Оттираю краешком полотенца капельки пота с высокого девичьего лба и силюсь как-то приободрить Левину, когда она меня перебивает. Устало сползает с постели, шлепает через коридор в ванную и начинает издавать булькающие звуки, прощаясь с содержимым желудка.

Возвращается спустя десять минут бледная, как полотно, изнеможенно падает на влажные простыни и прикрывает подрагивающие веки.

— Может, скорую?

— Не надо. Пройдет.

Сворачивается калачиком, подползая к моему боку, укутывается в одеяло по самый нос и через какое-то время засыпает. Я же до последней буквы отыгрываю сросшееся с моей личностью амплуа ублюдка и, не глядя на экран, отбиваю Лиле сообщение.

«Ты же понимаешь, что это только начало?».

Глава 24

Сшиты на живо

Без свидетелей наши запястья.

Неосознанно стал моей частью,

Частью, частью… меня.

(с) «Худшая», Асия.

Лиля

— Лиль Романовна, к тебе курьер.

— Пусть проходит.

Отложив на край стола испещренный пометками блокнот, да я отношусь к тем динозаврам, которые до сих пор любят переносить мысли на бумагу, а не хранить их в цифровом формате, я откидываюсь на спинку кресла и тихо выдыхаю.

— Распишитесь, пожалуйста.

Выдавив из себя дружелюбную улыбку, я быстро нацарапываю стилусом свою подпись на экране небольшого планшета и забираю у паренька, одетого в красную футболку, красные брюки и красную же бейсболку, небольшой букет самых обычных ромашек.

Белые солнца упакованы в светло-коричневую крафтовую бумагу, перевязаны нежно-салатовой атласной лентой и вызывают у меня бурю дичайшего восторга, хоть я и обещала себе больше не принимать подарков от Крестовского и отправить очередного посыльного восвояси.

Позавчера были маленькие очаровательные фиалки. Вчера — коробка моих любимых круассанов. Два — с сырным кремом, один — с малиной. Сегодня — ромашки. А что завтра? Приглашение поужинать и закончить вечер в номере какого-нибудь баснословно дорогого отеля?

Я понимаю, что сама дала Игнату сто и один повод считать, что ничего между нами не кончено, оттого мне так сложно винить его за агрессивный неистовый напор и шквал сообщений, вытаскивающих наружу все больше и больше пронзительных воспоминаний и кирпичик за кирпичиком ломающих мое хлипкое сопротивление.

«Первые твои гонки, когда я пустил тебя за руль моего Марковника и ты по счастливой случайности уделала Илюху. Может, повторим?».

«А лучше, рванем с ночевкой на дачу? Распалим костер, будем жарить сосиски и смотреть на звезды. Хочешь?».

«Или мотнем в аэропорт и возьмем три билета в Сочи. Сами отдохнем, и Варя подышит морским воздухом».

Последнее эсэмэс, полученное в начале обеда, когда я завариваю кофе и опрокидываю его на Катин отчет, срывает чеку с гранаты моего терпения и обрушивает на голову четкое осознание: дальше тянуть просто нельзя. Нужно встретиться с Крестовским, разрешить все, что между нами накопилось, и выстроить допустимые личные границы, через которые перешагивать нельзя.

Да, мне было бы намного легче это сделать, оттолкни я Игната тогда в ресторане или не позволь себе лишнего в его автомобиле, но случилось то, что случилось. Прошлое, к сожалению, не может быть переписано по взмаху волшебной палочки, но в настоящем мы можем быть двумя рассудительными, ответственными, трезвомыслящими людьми. Ведь так?

В конце концов, я глубоко замужем, Игнат практически женат. И нас не объединяет ничего, кроме моей дочери, не знающей, кто ее настоящий отец, и безумного не имеющего нормального объяснения влечения.

— Кать, я в «Кросс групп». Без большой надобности не звони.

Пронесшись по офису, как смертоносный ураган, и уронив две кружки, один телефон и гору бумаг, я вылетаю из здания бизнес-центра напрочь выбитая из состояния душевного равновесия. Ковыряю носком стильных кроссовок на высокой платформе асфальт, то и дело одергиваю край светло-бежевого атласного топа на тонких бретельках и никак не могу избавиться от несуществующих пылинок на такого же цвета классических штанах.

Путаясь в собственных подгибающихся ногах, я запрыгиваю внутрь подъехавшего такси с желтыми полосами на белом боку и также стремительно врываюсь в приемную принадлежащей Крестовскому фирмы.

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Добрый день. Скажите Игнату… Дмитриевичу, что к нему Аристова Лилия Романовна.

— У вас назначено?

— Нет, но…

— Тогда придется подождать, он сейчас занят.

Медленно закипая, я раскрываю рот, готовясь выдать десяток аргументов, призванных убедить вымуштрованную секретаршу в том, что мне крайне необходимо попасть к ее шефу. А вместо этого оказываюсь в надежных крепких объятьях Дмитрия Алексеевича, грациозно выплывающего из кабинета Креста в этот момент.

Отец Игната шутливо взъерошивает мои и без того растрепанные волосы, подмигивает лукаво и улыбается широко, безумно сильно напоминая своего сына в эту секунду.

— Лиля, милая, какими судьбами? К Игнату приехала рабочие моменты обсудить? Это хорошо, это правильно. Я к тебе на следующей неделе заскочу по нашему вопросу, если не передумала. Так, Аннушка, сделай-ка нашей гостье твой фирменный капучино с ореховым сиропом.

Дезориентировав меня бронебойным обаянием, Крестовский-старший провожает покровительственным взглядом убегающую исполнять его указание девушку, после чего поворачивается ко мне всем корпусом и серьезнеет, в одно мгновение теряя и беспечность, и задор.

— Ты не кипятись, милая. Не спеши бить посуду. Чего удивляешься, глаза выпучила? У тебя же на лице все написано. Это тогда вы с Игнатом были молодые, импульсивные… Неужели, не повзрослела, девочка? Выслушай сначала его, сама выскажись. Может и получится починить то, что сломали?

Этот как всегда мудрый, полный неиссякаемой энергии и гармонии мужчина напоследок сжимает меня в мягких, словно шелковое одеяло, объятьях, и удаляется, едва слышно шепнув:

— Удачи, дочка.

И у меня от этого ласкового обращения, от которого я порядком отвыкла, щемит за грудиной и слезы выступают на глазах. Так что какое-то время я банально трачу на то, чтобы сморгнуть излишнюю влагу и перестать выглядеть, как маленькая расстроенная панда.

Справившись с приступом ненужной ностальгии, я коротким стуком предупреждаю Игната о своем прибытии и вхожу внутрь чужого просторного кабинета с величием королевы. Правда, из королевского во мне только криво налепленный на физиономию фасад-маска, в душе же царят полнейшая сумятица, хаос и неразбериха.

Осматриваюсь вокруг, невольно фиксируя прочный дубовый стол с грудой документов на нем, приютившуюся на тумбочке в углу кофемашину и вызывающие вздох восхищения панорамные окна. Поправляю сползающую с плеча бретельку топа и невольно выдаю всю степень волнения, демонстрируя Крестовскому свои дрожащие пальцы.

— Садись, Лиль. В ногах правды нет.

— Нигде ее нет.

Роняю безотчетно и ловлю такой же сардонический смешок от Игната, выдвигающего для меня высокое кожаное кресло, а затем направляющегося к двери, чтобы забрать у вышколенной в лучших офисных традициях Анны чашку с моим кофе и отдать безапелляционным тоном приказ.

— Меня ни для кого нет.

— Но…

— Ни для кого.

Четко обозначив свои намерения, Крестовский свободной рукой запирает замок, отрезая нас от всего мира, приносит мне любимый капучино и располагается напротив, проводя понятный ему одному анализ.

Прикипает вдумчивым взглядом к моему виску, перемещается к переносице, спускается вниз — к моим приоткрытым губам, и застывает у выпирающей ключицы.

И от этого жгучего внимания меня прошибает то ли током, то ли молнией, то ли чем-то еще позабористей. Отчего язык липнет к нёбу и отчаянно пересыхает во рту.

Предчувствие неминуемой грозы топорщит волосы на загривке, заставляет горделиво вздернуть подбородок и приготовиться к противостоянию, в котором я обязательно потерплю поражение.

Только в темнеющих безднах цвета темного шоколада вместо осуждения плещется раскаяние пополам с полынной грустью.

— Мне стоило еще в прошлый раз спросить у тебя… Почему ты соврала про аборт и уехала в Питер? Почему, Лиль? Не поверю, что разлюбила.

В присущей ему резковатой манере отрывисто чеканит Крест и тянется к графину с водой, чтобы промочить горло. Мне же приходится опустить ресницы и собрать в кулак все свое мужество прежде, чем очертя голову прыгнуть в ледяной омут, откуда нет возврата.

— Я любила тебя, Игнат. Господи, ты даже не представляешь, как сильно я тебя любила. Но, если бы я тогда не ушла, я бы не выносила Варю…

Глава 25

Ты всегда будешь светом, а я твоей тенью.

Словами ранила больно, оказалось смертельно.

Счастье было так близко, и мы это знаем.

Себя виню я за это. Ведь мы ценим, когда теряем.

(с) «Я берегу», Егор Крид.

Лиля

Около пяти лет назад

— Все анализы в пределах нормы, поводов для паники нет.

Наблюдающая протекание моей беременности врач серьезно кивает нам с Игнатом и пристально изучает лежащую перед ней медицинскую карту с кучей вываливающихся из нее бумажек, которые имеют для меня столько же смысла, сколько латинская письменность — для австралопитеков. Делает множество пометок, испещряя поля кривыми неразборчивыми каракулями, и предельно строго добавляет прежде, чем закончить прием.

— Особо следить за питанием и сном, при любых отклонениях сразу сообщать мне и, по возможности, исключить все стресс-факторы. Договорились?

— Договорились.

Отвечаем последовательнице Гиппократа слаженным хором, как два провинившихся школьника, для пущей убедительности машем гривами и вполне искренне благодарим за консультацию женщину, сканирующую нас пытливым взором. Выходим из здания больницы, пересекаем практически безлюдный двор и садимся в припаркованный неподалеку Марковник. Только после этого начинаем говорить.

— Игнат, нам нужно переехать от твоих родителей.

Не прошу. Требую. Давлю истерическими нотками, прорезающимися в голосе. Но моя непоколебимая убежденность в сотый раз разбивается об арктическую невозмутимость виртуозно вклинивающегося в автомобильный поток Крестовского.

— Брось эти глупости, Лиль. Это сейчас, на раннем сроке тебе помощь не нужна. А потом? Мне будет спокойнее, если мама за тобой присмотрит. Я верю, что скоро вы найдете общий язык и обязательно подружитесь.

Ослепленный верой в воспитавшую его женщину мужчина раз за разом повторяет одни и те же аргументы, я же слишком устала, чтобы его переубеждать и доказывать что-то с пеной у рта. Так что я заключаю очередную сделку с собственной совестью, кричащей о том, что мне необходимо настоять на своем, и в полной тишине доезжаю до светлого просторного особняка, в котором я до сих пор чувствую себя чужой.

Балансирую на шатающемся из стороны в сторону канате несколько дней. Прикусываю язык, когда мне особенно сильно хочется отправить будущую свекровь в далекое эротическое путешествие. И мучаюсь токсикозом, начиная каждое утро с ритуала — торжественного прощания желудка с завтраком.

Игнат же пропадает то на треке, то в автомастерской и пропускает все наши с Мариной Борисовной стычки. При сыне она ведет себя, как мать года, заодно сдувает пылинки с непутевой невестки, притупляя его бдительность. Зато, когда мы с ней остаемся наедине, не упускает случая задеть за живое и напомнить о том, где мое место.

— Ты неправильно тесто замешиваешь! Куда столько муки сыплешь?

Которое по счету утро встречает меня глупой претензией, только я понимаю, что дело совсем не в тесте и не в варениках с творогом, поэтому крепче стискиваю зубы и упрямо молчу, пропуская мимо ушей лекцию в исполнении Марины Борисовны.

По шаблонному сценарию, не наткнувшись на сопротивление, драгоценная свекровь топит до победного, подобно одному из изделий русской военной индустрии — широко известному танку Т-34, цепляя меня за локоть.

— И не делай вид, что ты меня не слышишь. Давай-ка вернемся к позавчерашнему разговору. Я не хочу, чтобы гены твоих родственничков передались моему внуку или внучке. Сделай аборт, я все оплачу. И оставь, наконец, в покое моего сына.

Столкновение. Грохот. Взрыв.

С бушующими гормонами, вымотанными к чертям нервами и жесточайшими перепадами настроения, я представляю собой бомбу с часовым механизмом, который то ли по неосторожности, то ли намеренно активировала ухмыляющаяся Марина Борисовна. Явно не подозревающая о том, что ей лучше бежать к окопу и прятаться там, потому что с секунды на секунду слетят последние клеммы, удерживающие меня от отвратительного скандала, и ее накроет ударной волной.

— Да. Мой отец страдает от наркотической зависимости. Да, моя мать лечится в клинике от алкоголизма, куда я отсылаю приличную часть тех денег, которые получаю. Но все это не помешало мне вырасти нормальным человеком, не скатиться на дно и устроиться на приличную работу.

— Официанткой.

— Да, официанткой, Марина Борисовна. И, если вас что-то не устраивает, то можете идти на…

Много еще чего хочу сказать. Провести между нами разделительную черту и заставить эту не выносимую женщину заткнуться, подавившись стереотипами. Только вместо этого Пошатываюсь, осекаясь на полуслове, и не успеваю швырнуть в лицо свекрови отборный мат.

Низ живота скручивает болезненной судорогой, трусики пропитываются влагой, и я холодею от липкого страха, ползущего вдоль позвоночника и сковывающего конечности.

Что-то не так с плодом. С ребенком. С моей дочкой. С моей Варей…

Нащупав испачканными в муке пальцами телефон, я в одно мгновение теряю какой бы то ни было интерес к разгорающейся ссоре. Сложившись пополам, я со второй попытки вызываю такси и выползаю за ворота в чем есть — в свободной растянутой футболке бледно-голубого цвета, в серых шортах-бермудах и в растоптанных домашних сланцах. Прижимаю к груди прихваченную с комода впопыхах сумочку и молюсь, чтобы все обошлось.

А дальше все стелется, как в тумане. Словно на засвеченной пленке. Размытыми смазанными пятнами.

Заботливый шофер, придерживающий передо мной дверь старенькой темно-синей Хонды. Кажущаяся вечностью дорога. Знакомая больница. Гомон и гвалт вокруг меня. Обморок. Палата. Капельница. И сеющая неподдельную панику в моей душе фраза «угроза выкидыша на раннем сроке беременности».

Именно тогда я принимаю разрывающее меня на части решение. Самое сложное в моей жизни. Если я не совру Игнату про аборт, не исчезну с его радаров и не отгорожусь от отравляющей мое существование Марины Борисовны, я потеряю ребенка…

Вздрагиваю.

Выкарабкиваюсь из стершего начисто даже намек на выдержку омута памяти и лихорадочно, часто дышу, вентилируя легкие. Не замечаю, как поднимаюсь из кресла, избавляюсь от слишком ярких картинок, калейдоскопом мелькающих в воображении, и на автомате хватаю чужой стакан, заливая в себя воду.

Пусть Крестовский не священник, отпускающий грехи, и я не исповедаться к нему пришла, но отпускает. Давившая на мои плечи каменная плита рассыпается с оглушительным треском, сжимавшие сердце тиски ослабевают, и на душе от сумбурных откровений, пролившихся на благодатную почву, становится легче.

И я продолжаю. Выговариваюсь, обнажая замурованное глубоко внутри, потому что Игнат заслужил услышать правду. Пусть так, спустя сотни промчавшихся суматошных дней, но заслужил.

— Переживала поначалу дико. Спала по три-четыре часа в сутки, мониторила твою инсту, твоих друзей. Мучила себя, смотрела, как ты отрываешься в клубах, как рядом с тобой меняются телки. Не представляешь даже, сколько раз порывалась тебе написать и в последнюю секунду отключала телефон. Ревела в подушку часами. А потом родилась Варя, и стало не до того…

Признавшись в скручивавшей меня жгутом маниакальной зависимости, я замолкаю. Беру паузу и боюсь встретиться взглядом с хранящим молчание Крестовским. Выстукиваю костяшками ритмичную дробь по дереву и застываю, боковым зрением фиксируя, как Игнат обходит кругом стол. Становится вплотную и опаляет горячим дыханием мой затылок.

Немею. Горю в фантомном огне. И совершенно не знаю, что предпринять.

— Я…

— Тшш, Лиля. Не надо.

Выцеживает стальным шепотом, от которого подгибаются колени, и запечатывает ладонью мне рот, глуша застывшие на губах звуки. Проскальзывает свободной рукой под край топа и без малейшего сопротивления с моей стороны рисует на животе плавные линии.

— Я дурак. В курсе. Больше нет нужды разжевывать элементарное.

Не мольба. Не извинение. Факт. Обрушивающийся на нас обоих чудовищным торнадо, смывающий плотный налет из изрядно истершихся и потускневших обид и позволяющий осознать, что мужчина за моей спиной совершенно точно повзрослел. Извлек урок из подброшенных судьбой случаев и определенно сделал такие необходимые нам тогда выводы.

Киваю. Укладываю на полочки в голове новые вводные. И не успеваю понять, в какой момент тлеющие угольки былой досады и горечи поглощает зарождающийся между нашими телами пожар.

Дергаюсь, когда ладонь Крестовского, еще пару секунд назад зажимавшая мне рот, перемещается на шею, и не могу притушить болезненное удовольствие, закручивающееся внизу живота. Шиплю, когда его пальцы добираются до пуговицы на брюках и ловко ее отщелкивают, и больше себе не принадлежу.

Возможно, я буду жалеть об этом позже, корить себя за проявленную слабость и тонуть в океане тяжелого вязкого стыда. Но сейчас я скорее сдохну, чем позволю себе прекратить сорвавшее нам башню безумие.

— Прости меня. Если сможешь…

Тонко всхлипываю, глотая катящиеся по щекам слезы, и прощаюсь с преследовавшими меня триггерами, переворачивая исписанный лист и открывая чистую страницу. Широкими стежками штопаю уже не кровоточащие раны и отрешаюсь от всего мира, сосредоточиваясь на том, что имеет значение здесь и сейчас.

Чистое без примеси раскаяние сумасшествие.

Мой светло-бежевый топ приземляется на пол шелковым облачком-кляксой. За ним, словно сорванный с поверженной крепости флаг, следует кружевной бюстгальтер. Смятые брюки тряпкой болтаются на щиколотках. Я же не могу думать ни о чем, кроме порабощающих мою волю прикосновений.

Резким движением Крест скидывает со стола наверняка важные бумаги, торопливо снимает черную хлопчатобумажную рубашку какого-то известного модного дома и нетерпеливо чиркает молнией джинсов. Отчего жар топит меня в своей лаве, проникает в каждую клеточку и заставляет томиться в восторженно-жадном предвкушении.

— Кричи, девочка.

— Но там же… твоя… секретарша…

— Кричи.

Нагло командует Игнат, обрубая мои жалкие попытки ему возразить, и так же нагло распластывает меня по столешнице. Накрывает мощным тяжелым телом, заводит запястья назад, набрасывается с жалящими поцелуями-укусами.

Терзает, надавливая на хорошо изученные и нанесенные на воображаемую карту моего удовольствия точки. Наказывает за боль, что причинила ему и себе. И одновременно освобождает. Вытаскивает такое безумное, дикое, пошлое из недр души, что мне на минуту становится страшно.

А потом становится все равно. И на оглушительные стоны, которые вырываются из моей груди. И на летящий вниз со стола графин. И на остывающий в фарфоровой чашке кофе.

Лишь бы Крестовский не останавливался. Лишь бы не останавливался…

Глава 26

Я ненормальный псих, но зато я помню точно:

Ты любишь Alpen Gold клубничный, а я молочный.

(с) «Минус на минус», С. Драгни.

Игнат

Кап.

Капелька соленого пота стекает по виску и приземляется на полированную поверхность стола, ставшего безмолвным свидетелем нашего с Лилей безумия. Кончики пальцев покалывает острыми иглами, внутри черепа долбят отбойные молотки, а в грудине ломит так, что трудно дышать.

Разноцветные круги, желтые, красные, синие, плавают перед глазами. К ним присоединяются маленькие и большие бабочки, в этот рисунок также вплавляются бело-золотистые искры. И я медленно моргаю, не в силах их прогнать и справиться с опутавшей туловище слабостью.

Сглатываю. Переключаю внимание с абстрактной пестрой картины на вполне реальную Аристову, все еще распластанную по столешнице. Веду ладонью вдоль ее выпирающих позвонков и замираю около поясницы, впитывая охватывающую девушку крупную дрожь.

Любуюсь совершенной сливочной кожей. Все еще тону в наркотической эйфории и блаженно жмурюсь от ленивой истомы, зная, что откат обязательно наступит позже.

Близость размазала нас обоих подобно безжалостному многотонному катку. Перемолола органы в однородное крошево. Превратила прочные кости в тягучее желе. И оставила пряное послевкусие с едва уловимой горчинкой.

— Живая?

— Ага.

Все еще прислушиваясь к собственным ощущениям, я помогаю Лиле отклеиться от стола и снова к ней прикипаю. Прижимаю к себе крепко. Утыкаюсь носом в шею. Дурею от запаха наших духов, перемешавшихся с потом и страстью. Вновь и вновь изучаю изгибы ее идеального тела. И пропадаю.

Проигрываю и битву, и войну. Подписываю акт о безоговорочной капитуляции на ее ребрах. Ставлю ярко-фиолетовый штамп рядом с ключицей. И захожу на новый виток выпрыскивающейся в кровь одержимости.

Желание присвоить впаянную в мое тело девушку пробивает потолок и укореняется в воспаленном мозгу. Не успокоюсь, пока не сделаю ее своей безраздельно.

— Только не говори, что мы не должны были. Ладно?

Дремавшее до этого чутье сигнализирует о произошедших в напрягшейся Аристовой переменах, и я вместе с ней цепенею. Прикусываю мочку ее розового уха и готовлюсь крушить баррикады, которые она неизбежно будет выстраивать.

Всегда выстраивала.

— Ты и сам это знаешь лучше меня.

Фыркает. Задерживается в моих руках на десять секунд дольше, чем разрешила себе, и все-таки избавляется от плавящих ее кожу прикосновений. Не стесняется наготы, красивая. Прислоняется бедром к столу и начинает заплетать косу, прочесывая влажные спутанные волосы дрожащими пальцами.

— Ну, хоть утверждать, что это не повторится, не собираешься?

Смеюсь, напарываясь на ее гневный полосующий взгляд, и невозмутимо иду поднимать разбросанные по всему кабинету вещи с пола. Торжественно вручаю ей измятые в хлам предметы гардероба, снова впиваюсь зубами в притягивающую меня, словно магнит, жилку на ее шее и только потом одеваюсь сам.

— Провожать не надо.

Кое-как разгладив топ, больше похожий на жеваную тряпку, роняет Аристова. Роется в своей сумочке, выуживает влажные салфетки и наспех стирает чернеющие на веках и на щеках разводы, служащие единственным напоминанием о некогда безупречном макияже. Гордо вскидывает подбородок и так же гордо удаляется, переступая через валяющиеся у нас под ногами осколки стекла.

Только я все равно ее провожаю. Выныриваю вслед за ней в приемную, где тихо сидит молчаливая, выдрессированная на случай любых форс-мажоров Анечка. Хлопнув дверью, выпадаю в коридор и вклиниваюсь плечом в зазор, не позволяя створкам подъехавшего лифта закрыться.

Захожу в металлическую клетку, заставляя пространство между нами искрить и схлопываться, и нависаю над Лилей, упирая ладони по обе стороны от ее головы. Хищно веду ноздрями, смакуя дурманящий аромат, и придвигаюсь еще ближе, уничтожая последние миллиметры между нами.

Благо наше уединение никто не нарушает. Все, кто хотел, уже давно умчались на обед и сейчас поглощают или сливочный крем-суп из шампиньонов, или режут ножом поданный с клюквенным соусом стейк, или терзают вилкой низкокалорийный салат без вкуса и запаха.

— Игнат…

Вжавшись лопатками в стену, рвано сипит Аристова. Только я не собираюсь отступать и тешить ее самолюбие никогда не водившейся у меня покорностью и смирением.

— Что, Игнат? Я взрослый мужик, и не собираюсь делать вид, что у нас ничего нет и меня от тебя не торкает.

— А стоило бы, — говорит, на удивление холодно, и упирается ладонью мне в грудь. — Если ты вдруг забыл, я вообще-то замужем, а ты помолвлен.

— Мы не помолвлены.

— Какая разница? Левина называет тебя своей невестой.

Тряхнув головой, Лиля глотает скептический смешок и прикусывает нижнюю губу, наверняка ощущая металлический привкус крови на языке. Такой же, какой сейчас гуляет у меня во рту из-за мощнейшего приступа ревности, стянувшего тугим узлом внутренности.

Неужели девушка, дрожавшая от одного моего прикосновения еще десять минут назад, способна вот так запросто отмахнуться от случившегося, отряхнуться, замазать проступившие на коже синяки и скрыть измену от супруга?

— И мужу ничего не скажешь?

— Пока нет. Сергей в командировке. Я не буду обсуждать с ним подобные вещи по телефону.

Не лишенный здравого смысла ответ отрезвляет. Одновременно дает надежду и препарирует снизу-вверх скальпелем, искусно вспарывая мягкие ткани. Злит до врезающихся в металлическую поверхность костяшек и вынуждает скрипящие в башке шестеренки стремительно крутиться.

Я и сам отложил беседу с Викой из-за ее недомогания, так какое я имею право требовать от Аристовой иной линии поведения? Особенно учитывая, что вес ее обязательств куда более значителен, чем вес моих?

Переживая сокрушительную бурю где-то в области сердца и варясь во всех этих противоречиях, я снова притискиваю Лилю к себе. Обнимаю до треска в ребрах и прячу лицо рядом с ключицей. Слышу, как тяжело и рвано она дышит. Чувствую, как сильно трясется под моими ладонями. И даю себе обещание все исправить.

Нехотя расцепляю объятья, когда лифт прибывает на первый этаж, и, как привязанный, бреду рядом с растерянной растрепанной Аристовой. Глажу подушечкой большого пальца ее тонкое запястье, запечатываю в памяти каждый момент нашей близости и жалею о том, что не умел ценить такие мелочи раньше.

Придерживаю перед Лилей дверь приехавшего за ней такси, невесомо мажу губами по ее губам и отчаянно борюсь с желанием вытащить вынувшую из меня душу девчонку из автомобиля, послать все планы к чертям и запереться с ней в арендованной квартире или номере отеля на несколько суток. Забить холодильник апельсиновым соком, клубникой и мороженым, сутки напролет не вылезать из постели и нагло игнорировать существование внешнего мира.

Пусть обрывают мобильник, атакуют несчастную секретаршу и заваливают письмами электронную почту. Все равно.

Мечты-мечты…

Распрощавшись с неимоверно привлекательной иллюзией, я заканчиваю витать в облаках, возвращаюсь на бренную землю и выцарапываю у стоящего неподалеку аппарата бутылочку ледяной воды, чтобы остудить расплавившиеся в хлам от такой жары мозги. Жадно глотаю живительную влагу и очень кстати вспоминаю и о приглашении Демида, и о договоренности пересечься вечером где-нибудь с Мотом.

Время седьмой час, а я уже вплываю в здание закрытого бойцовского клуба в компании лучшего друга и в считанные мгновения пропитываюсь царящей здесь атмосферой. Зрение адаптируется к привычному для меня полумраку, ноги автоматически ускоряют шаг, едва не сворачивая в сторону раздевалок, доза адреналина впрыскивается в лимфу.

Так организм готовится к грядущему поединку, хоть мозг и посылает ему сигналы, что драться мы сегодня не будем, а просто расположимся на мягком диванчике в одном из нескольких вип-секторов на втором этаже и будем тереть с Матвеем за жизнь и краем глаза следить за происходящим в октагоне.

— Крестовский. Зимин. Мои любимые гости. Рад приветствовать, — пожав нам по очереди руки, Олег Демидов, как гостеприимный хозяин заведения и человек, хапнувший на моих схватках немало бабла, приземляет на столик невесть откуда взявшуюся бутылку коллекционного виски и хитро подмигивает. — Через полчаса разогрев, все самое вкусное в конце. Наслаждайтесь. И да, человечек один с тобой потрещать хотел. Не против, Игнат?

— Кто?

— Бекетов. Руслан.

Вскидываюсь от приводящей нервы в состояние боевой готовности фамилии и буквально тараню Демида тяжелым взглядом. Выискиваю подвох, воображаю подставу и просчитываю все возможные варианты, которые подкидывает встревоженное возбужденное сознание.

— Расслабься. Он с Лехой тоже в контрах.

Отшагнув на безопасное расстояние, поясняет Олег и застывает в ожидании моего приговора. Я же напрягаю свои извилины, не расслабляюсь, но все же озвучиваю свое жестяное «зови» после длительных раздумий. После чего отвлекаюсь на пиликнувший оповещением айфон.

«У меня завтра на 11 утра назначен прием у врача. Отвезешь, пожалуйста? И, да, я у твоих родителей. Марина Борисовна меня забрала и варит домашнюю лапшу».

Сплевываю прилипшее к кончику языка ругательство. Грохаю стаканом, едва не пробивая ни в чем неповинный стеклянный стол толстым дном. Швыряю порядком осточертевший гаджет в угол дивана, явно не готовый к нормальной коммуникации с Викой, и переключаюсь на новый персонаж, появляющийся в нашей компании.

Молодая звезда смешанных боевых искусств, завоевавшая любовь миллионов поклонников, в жизни выглядит проще и одновременно опаснее, чем на экране. С немного кудрявящимися каштановыми волосами, зачесанными набок, высоким лбом, длинным прямым носом, квадратной челюстью и вязью татуировок, покрывающих руки, шею, висок, он определенно притягивает к себе львиную долю внимания и совершенно точно пользуется популярностью у женского пола. Об этом говорит и надменный изгиб широких бровей, и нагловатая ухмылка победителя, и льющаяся через край уверенность, плещущаяся в светло-серых глазах.

Этот парень мог стать кем угодно, начиная от рядовой модели какого-нибудь агентства, заканчивая талантливым актером первого плана. Но выбрал карьеру бойца и явно в ней преуспел.

— Извини.

Закончив с первичным сбором информации и поверхностным анализом, я только сейчас понимаю, что слишком сильно стискиваю протянутую мне для приветствия ладонь и поспешно вскидываю руки вверх, не планируя инициировать драку в первые пять минут нашего знакомства. Правда, если судить по снисходительному смешку, кипятящему кровь, мой случайный жест Бекета никоим образом не парит и не причиняет и толики дискомфорта.

— Все нормально.

Кивает коротко, подтверждая мои предположения, и опускается напротив на такой же диванчик, на каком сидим мы с Матвеем. Неторопливо скручивает крышку с бутылки с минеральной водой и наполняет бокал, демонстрируя самые обыкновенные часы с кожаным ремешком на запястье.

Пьет вальяжно, как будто он здесь хозяин положения, а мы приглашенные Демидовым гости, и вызывает невольное восхищение своим отменным нахальством и небрежной раскованностью.

— У тебя зуб на Леху, верно?

Продолжает играть роль первой скрипки, озвучивая прекрасно известную всем истину, и под наше гробовое молчание наливает в приютившиеся с краю стаканы янтарную жидкость. Со звяканьем опускает туда лед, после чего упирает локти в колени и не прибегает к театральной паузе, призванной подогреть интригу.

— Не буду ходить вокруг да около. Есть вариант хорошенько его нагнуть. Ты в теме?

Хоть я и ожидал чего-то подобного, крученая подача все равно становится сюрпризом, вышибает воздух из легких и вынуждает давиться благородным виски.

— Это какой-то пранк? Вот так просто предлагаешь поверить в то, что ты хочешь закопать родного брата? Причина?

— Слишком личная.

— Гарантии?

— Никаких.

Залпом опустошая свой бокал с водой и не притрагиваясь к алкоголю, чеканит полный дикой энергии брюнет, подвигает ко мне черную с серебряным тиснением визитку и удаляется, напоследок желая хорошо провести время. А я еще долго протираю дыру в его идеальной рубашке кипенно-белого цвета, плотно прилегающей к тренированному телу и обрисовывающей литые мышцы.

Трясу башкой, доливаю нам с Мотом дополнительную порцию солодового допинга и тщетно пытаюсь сложить паззл из разрозненных недостающих кусочков. Это какая-то хитроумная многоходовая комбинация? Шахматная партия с просчитанным заранее гамбитом? Блеф чистой воды?

— Как думаешь, очередной финт ушами от Алексея?

— Не знаю. Попробуем пробить.

Чокается со мной Матвей, и больше к добавившему уйму вопросов предложению в этот вечер мы не возвращаемся. Повинуясь азарту, участвуем в местном тотализаторе, поднимаем пару ставок и пристально следим за происходящим в октагоне, присоединяясь к бешеным крикам возбужденной толпы и выпуская скопившийся под кожей пар.

А наутро, едва не проспав все на свете на удобном диване у Зиминых, я все-таки отправляюсь за страдающей то ли какой-то болезнью, то ли попросту фигней Левиной. В дом не захожу, глушу из стаканчика черный растворимый кофе и звучным сигналом клаксона оповещаю Вику о своем прибытии.

— Доброе утро, Игнат. Спасибо, что приехал.

Скользнув в салон, Виктория оставляет влажный поцелуй у меня на щеке, старательно расправляет подол длинного сиреневого платья, больше подходящего для красной дорожки, нежели для приема врача, и тщательно трет виски тонкими пальцами.

Я же, к своему стыду, не испытываю ни тени симпатии, ни жалости. Одно лишь всепоглощающее раздражение и растущую в геометрической прогрессии усталость.

— Доброе утро, Вика. Как самочувствие?

— Лучше, но нужно еще сдать ряд анализов. Завтра утром один, послезавтра утром другой, а вечером — консультация.

— Хорошо. Я переведу денег на карту, вызовешь такси. У меня плотный график на этой неделе.

Не собираясь превращаться в личного шофера Левиной, я явно ее разочаровываю и проделываю остаток пути до клиники в кромешной тишине. Ощущая явное неудовольствие своей спутницы, я сопровождаю бледную, но кажущуюся вполне здоровой Вику до стойки администратора и резко торможу, напарываясь на знакомый изящный силуэт в нежно-салатовом брючном костюме.

Поворот головы. Узнавание. Ошеломленное «о». Сбивчивые извинения, адресованные хорошенькой медсестре. Жгучая ревность. Глухая обида. Закономерный побег.

— Лиля…

Глава 27

Так было бы слишком просто принять. Наверное,

невозможно — прости меня, бесконечную дуру. Это

все нервы, ревность. Наверно, я неизлечимая стерва.

Но если ты уйдешь первым, я точно не переживу.

(с) «Стерва», Асия.

Лиля

Зеваю сонно. Клюю носом прямо над рабочим столом. И въедливо перемалываю осколки вчерашнего сумасшествия, врезавшегося в ленту памяти.

Странно это все. Думала, с годами острота ощущений пропадает, новизна стирается, и восприятие становится более трезвым и пресным, что ли. А по факту меня до сих пор шарашит от одной мысли о случившейся с Игнатом близости. Ладошки потеют, как у девятиклассницы во время первого поцелуя, колени подгибаются, мозги превращаются в кашу или подобие поплывшего желе.

То в жар бросает, то в стылый холод, а еще периодически накрывает приступами лютого самобичевания, как сейчас. Когда до нервного тремора в зудящих конечностях хочется схватить телефон, набрать Сергея и признаться ему во всем. И эта гнетущая растущая потребность достигает своего апогея ровно в тот момент, когда мобильник разражается оглушительной трелью и как будто намекает, что абонент за пару тысяч километров прекрасно чувствует мой настрой.

— Не созвонились вчера. Все в порядке?

Он — традиционно спокойно, выдержанно. Без упреков, обвинений и вполне уместных подозрений.

— Привет, Сереж… Закрутилась, выпала немного из действительности. Все нормально. Варя у твоих родителей, заберу ее после обеда.

Я — суетливо, лихорадочно, сбивчиво.

— Лиль, тут такое дело… Обстоятельства непредвиденные вскрылись. Возможно, придется еще задержаться.

— Надолго?

— Не знаю. Как получится.

— Хорошо.

— Справитесь без меня?

— Справимся.

Киваю, как будто собеседник может меня лицезреть, инстинктивно опускаю взгляд, полируя им столешницу и рассыпавшийся на разрозненные листы договор, и торопливо сворачиваю разговор, ощущая себя ужасной лгуньей. Не делаю акцента на проскакивающих в Сережиных интонациях фальши и недомолвках — все потому что варюсь в собственном нестабильном состоянии и противоречивых думках.

Еще недавно Аристов был мне и спасительным маяком, и надежным якорем. Цементировал фундамент моего существования, лечил кровоточащие раны, латал свежие и старые шрамы. Подставлял где надо плечо, с высоты имеющегося опыта подкидывал мудрый совет и представлял собой эдакий вавилонский столп моего заново выстроенного иллюзорного мира. А с переездом в Москву все стремительно покатилось по наклонной, переменилось так резко, что я не успела адаптироваться к новым реалиям и зафиксировать, как мы с мужем оказались на разных частях расколовшейся надвое льдины.

Начали лавировать, утаивать, лгать.

— Лиль Романовна, тебе, между прочим, пора выметаться из офиса.

— Зачем?

Ошалело моргаю, отвлекаясь на врывающуюся маленьким вихрем в кабинет Катерину, выпутываюсь из цепочки хаотичных причин-следствий-выводов и откровенно не помню, куда мне нужно бежать со скоростью света. Благо, Катя прекрасно справляется с ролью личной помощницы, непогрешимого органайзера и опытного барриста.

— На медосмотр, ну. Я тебя в клинику записала на прошлой неделе с твоего, кстати, безоговорочного одобрения. Быстренько пройдешь врачей, пожалуешься на свою мигрень, пообедаешь в городе и вернешься.

— Ладно, ладно.

Решив, что имеющиеся в дефиците нервные клетки мне дороже, и проще согласиться, чем два часа подряд спорить, я подчиняюсь нашему хрупкому офисному тирану, вступившему в тайный сговор с Гиппократом, и послушно следую по забитому в навигатор адресу. Немного трушу у входа в приемный покой, испытывая необъяснимый страх перед докторами, и все же проскальзываю в залитый светом коридор.

Отстраненно отмечаю удобные лавочки, аккуратные пуфы, приветливый персонал и мысленно хвалю выбранное Катериной медицинское учреждение. Убеждаю себя, что плановый визит не грозит мне ничем плохим, отрываю обутую в бежевую лодочку ногу от блестящей чистотой кафельной плитки, да так и замираю. Поворачивая голову и обнаруживая в паре десятков метров от окаменевшей меня Крестовского с его ненаглядной Викторией.

Невольно стискиваю руки в кулаки. Полосую кожу ногтями. Вгрызаюсь зубами в нижнюю губу. И тщетно пытаюсь задавить поднимающееся со дна души разочарование.

Это был просто секс, Лиля! Никто никому ничего не обещал. Игнат тебе ничего не должен и совершенно точно не обязан из-за какой-то интрижки бросать невесту.

Твержу убийственную в своей правдивости мантру под нос, только концентрированная отрава все равно разносится по венам, и я сгораю в поднявшемся до небес костре уродливой отвратительной ревности, заполняющей каждую клеточку тела. Сердце увеличивается в размерах и ударяется о ребра, спазм стальным прутом сдавливает горло, а едкие предательские слезы нестерпимо жгут глаза. И я с трудом узнаю собственный голос, каркающим хрипом вырывающийся из груди.

— Здравствуйте. Вам что-то подсказать?

— Нет, спасибо. Я перепутала, у меня запись на другой день.

Отнекиваюсь от голубоглазой медсестры, вызвавшейся мне помочь, и круто разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, ребром ладони стирая со щек лишнюю влагу. Трясущимися пальцами водружаю на нос солнцезащитные очки в попытке спрятаться от окружающих, остервенело впечатываю каблуки в пол и хватаюсь за дверную ручку, когда между лопаток врезается сковывающее движения «Лиля!».

Замыкает. Как будто березовым веником в бане по спине хлещет. И раскручивает все самое уродливое, что только во мне есть. Так что я выметаюсь на улицу подобно терроризировавшему Новый Орлеан урагану Катрина и ставлю новый рекорд в соревнованиях по бегу на шпильках.

Копошусь в болтающейся на плече сумке, натыкаясь на все, что угодно, кроме ключей от злополучной тачки. Новая ярко-алая помада, купленная по акции. Пачка влажных салфеток. Подаренный коллективом по случаю открытия агентства «Паркер». И даже завалявшийся на дне казавшегося небольшим клатча презерватив, неизвестно когда туда брошенный и благополучно забытый, при обнаружении которого смущение красит щеки в неравномерный пунцовый цвет.

— Лиля!

Требовательный оклик, раздающийся преступно близко, учитывая имевшуюся у меня фору, снова долбит по барабанным перепонкам и тормозит все процессы в организме, кроме дыхательных. В это мгновение запах любимой туалетной воды Креста, ударяющийся в ноздри, представляется еще более терпким, чем обычно, и я каждой клеточкой вышедшего из повиновения тела ощущаю, как он ложится невидимым слоем на кожу, забивая поры.

— Не надо, Игнат.

Реагирую запоздало и как-то чересчур вяло для полномасштабного сопротивления и в тысячный раз тону в том, что нельзя. Плавящее небосвод солнце переливается в не слишком длинных волосах Крестовского, и мне до дрожи в кончиках пальцев хочется запутаться в светлых прядях. Оттянуть их назад, скользнуть вниз по крепкой литой шее и мучительно медленно очертить широкие плечи, неважно, как пошло это будет смотреться со стороны.

Дура!

Одергиваю себя, стараясь взять под контроль бушующие гормоны, но не слишком в этом преуспеваю. Тону в карамельном море ореховых глаз и мешкаюсь, упуская момент. Колено Игната впечатывается в нагревшееся крыло автомобиля, ладони притискивают меня к металлу и надежно фиксируют, не оставляя пространства для маневра.

— Лиль, я понимаю, как все это выглядит… Особенно на фоне требований поговорить с мужем…

Сипло роняет слегка растерянный Крест и прикрывает веки, собираясь с мыслями. Я же прослеживаю судорожное движение его кадыка и с силой прикусываю щеку изнутри, чтобы окончательно не поплыть и не превратиться в безвольную марионетку в руках опытного кукловода.

— Но?

— М?

— Здесь по закону жанра обязательно должно быть какое-то «но».

— Да…

Распахивает глаза, купая меня в темнеющем штормовом море, шумно выдувает воздух из легких и цепляет двумя пальцами упавшую мне на лицо прядь. Ненадолго залипает на ней и будто бы с жалостью расстается с шелком волос.

— Вике несколько дней подряд нездоровится. Я привез ее сдать анализы, потому что обещал. Точки над i расставим после обследования.

— Так иди к ней Игнат! Она в тебе наверняка нуждается. Не я.

Не хочу быть типичной истеричкой с набором клише за пазухой, только все равно звучу эмоциональней и жестче, чем планировала. Толкаю прижимающегося ко мне парня кулаками в грудь, правда, сдвинуть огромный сейф с места и то проще, чем что-то втемяшившего себе в башку Креста.

— Почему все так сложно? Почему ты такая сложная, а?

— Так найди себе проще. Уже нашел.

Высекаю резко, а у самой что-то крошится, хрустит внутри. Замешивает убойный коктейль из адреналина, кортизола, окситоцина. Подбрасывает напряжение до критического уровня. И я аккумулирую крутящиеся на языке слова, чтобы ударить Крестовского больнее, но он снова меня опережает.

— Хватит, Лиля. Хватит.

Как только он один умеет, возвращает чеку в гранату до детонации, подбирает ключик к сложному механизму моего замка и улыбается уголком губ, ослепляя и обезоруживая. Сбавляет напор, длинно выдыхает и прислоняется лбом к моему лбу, полностью дезориентируя.

И от этого простого прикосновения, без намека на что-то большее, все системы моего организма снова сбоят. Запускают какие-то странные реакции вместе с мелким тремором, заключают в абсолютный вакуум и вынуждают существовать в унисон с Игнатом.

Пальцы немеют и больше не слушаются. Сумка с тихим хлопком приземляется на асфальт. Колпачок откалывается от помады. «Паркер» выпадает и катится к белоснежным кроссовкам Креста. Ну, а я живу чужими рваными вдохами-выдохами и ничего не могу с собой поделать.

— Сейчас я вернусь к Вике и помогу ей закончить с врачами. А вечером приеду к вам с Варей.

— Нет…

— Это был не вопрос.

Без стали в голосе, даже с какой-то нежностью произносит Крестовский, заправляет прядь волос мне за ухо, как будто для него это фетиш, и мягко целует в висок. В то время как на крыльце клиники происходит какое-то движение. Распахивается дверь, слишком резво для больной выскальзывает на ступени Левина и каменеет, изучая недвусмысленно-тесную конструкцию из наших с Игнатом тел.

Чужая жена. Ее бывший. Его новая невеста. Нелепое бракованное априори трио.

Глава 28

Время не лечит, нет, хочет убить.

Убить, что любил я, однажды меня.

Такая же как все, но лучше других.

Тебя разорвал идеальный твой мир.

Твой взгляд меня губит, без него мне не жить.

(с) «Часики», 20TOKENS.

Игнат

Солнце раскаленное шпарит. Капельки пота стекают по спине, пропитывая футболку. Весь мир, за исключением нашего искалеченного дуэта, просто перестает существовать. Не въезжают во двор кареты скорой помощи, не фланируют утомленные жарой люди, звуки растворяются в окружающем нас плотном мареве.

И я застываю в этом моменте, упиваясь Лилиным сбитым дыханием. Любуюсь подрагивающими ресницами. Снова носом трусь о ее щеку, как самое настоящее животное, остро реагирующее на запах своей самки. А еще отчаянно боюсь разорвать то призрачное хрупкое нечто, что связывает нас невидимыми нитями. Приклеивает друг к другу, пришивает, спаивает.

Руки сами тянутся к тонким запястьям. Сковывают, ласкают, клеймят. Тело не слушается команд воспаленного мозга. Живет собственной жизнью.

— Какая же ты невероятная…

Позабыв обо всем на свете, произношу Лиле глаза в глаза и безумно хочу перенестись с ней на необитаемый остров. Где будет маленькое одинокое бунгало из тростника с большой вечно разворошенной кроватью, радующий душу бирюзовый океан, груда тропических фруктов и никого, кто потревожит наше уединение.

— Хватит, Игнат… Иди… Тебе пора…

Не отстраняясь, прерывисто цедит Аристова, а у меня крышу рвет, от того, какая она сейчас податливая, гибкая, мягкая. Как виноградная лоза, обвивающая своими ветвями стальной прут.

— Ну же, иди. Тебя невеста ждет.

Протискивающиеся в затуманенное сознание слова с привкусом безысходности, отрезвляют, но не слишком. Возвращают в реальность медленно, со скрипом. Натужно отцепляют мои пальцы от трясущейся, как в лихорадке, Лили, постепенно увеличивают разделяющие нас расстояние, заставляют шестеренки в мозгу крутиться.

Чему меня научило наше с Аристовой расставание — так это ответственности. А Вика сейчас — это ответственность. Пусть неприятная, неугодная, нежелательная, но все же ответственность.

Замуровав глубоко внутри разбушевавшийся шторм, я запираю на ключ все эмоции и на автомате двигаюсь к крыльцу приемного покоя, куда выскочила Левина и теперь буравит меня колючим раздосадованным взглядом. Ветер растрепывает ее короткие волнистые волосы, взметает подол лавандового платья и облизывает стройные ноги, только меня эта картина не торкает.

Не откликается.

— Игнат…

— Зачем ты за мной потащилась?

Злясь больше на себя, я грубо пресекаю возможный скандал и резким рывком распахиваю перед мгновенно побледневшей девчонкой дверь. Уговариваю себя быть лояльней, ведь Вика не виновата в том, что у меня к Аристовой еще не остыло-не отболело, ищу резервы, чтобы подбодрить пока еще свою невесту, и с треском проваливаю возложенную на меня внезапно проснувшейся совестью миссию.

Как ни стараюсь, не могу подобрать ни одной мало-мальски нормальной фразы, поэтому просто замолкаю, приближаясь к стойке администратора.

— В вашей карте отмечены кабинеты. После триста двадцатого — к лечащему врачу.

Передав Левиной медицинскую карточку, голубоглазая медсестра начинает заниматься следующим пациентом, я же без особого энтузиазма плетусь сначала на шестой, потом на третий, а затем снова на шестой этаж. Покорно держу Викину сумочку, по ее просьбе передаю то влажные салфетки, то бутылку с водой, то пузырек с какими-то ампулами, и пропускаю мимо ушей большую часть ее болтовни.

— А я контрольную пересдала на «отлично». И зачет автоматом получила. Представляешь?

— А еще с Ингой помирилась и договорилась, как выздоровею, записаться с ней на аквааэробику.

— А еще придется искать нового инструктора по пилатесу. Евгения скоро уходит в декрет. Ей двадцать восемь, так тяжело протекает первая беременность. Говорят, в девятнадцать-двадцать намного проще рожать…

Поток совершенно ненужной информации, засоряющей и без того гудящую башку, обрушивается на меня безжалостным бескомпромиссным тайфуном и все-таки смывает наносной слой спокойствия и самообладания. Так что я оглашаю пустынный больничный коридор гремящим ревом-криком.

— Вика-а-а!

— Извини. Мы просто так давно с тобой не общались. Я соскучилась.

Опустив подбородок, робко бормочет Левина и, закусив нижнюю губу, ныряет в кабинет лечащего врача. Пропадает там не меньше получаса и возвращается с новостью о необходимости госпитализации.

— Окей. Что привезти?

Я все еще экономлю ресурсы. Не растрачиваю себя ни на длинные отступления, ни на выяснение обстоятельств у вынесшего вердикт доктора, уповая на квалификацию последнего. Успешно пропускаю несколько лишних стадий и сразу перехожу к принятию.

Как гласит закон Паретто, восемьдесят процентов вложений мы тратим практически впустую, получая в качестве профита жалкие крохи. Двадцать. Пятнадцать. Десять процентов. А вот если правильно расставить приоритеты, вполне можно изменить этот нелепый крен в свою пользу.

— Одежду какую-нибудь в палату, тапочки. Зубную щетку, пасту, полотенце. Что-то из посуды и, наверное, все.

Сминая подол платья, Вика перечисляет стандартный, в общем-то, список и всем своим видом вызывает добрую жалость у выруливающей из-за угла пожилой пары. По крайней мере, холеная женщина с проседью в уложенных в аккуратную ракушку волосах мягко похлопывает Левину по плечу, а молодящийся сухопарый мужчина ободряюще ей подмигивает.

Я же не могу выбить из себя ровным счетом ничего. Как будто имевшееся и без того в малых количествах сострадание полностью вытекло из моего организма и испарилось, как капли влаги в знойной пустыне. Сердце закостенело и начало стучать через раз, присущие нормальному человеку повадки атрофировались.

— Хорошо. Тебя проводить?

— Не нужно. Мне еще назначение забрать.

Выпустив ткань из трясущихся пальцев, кротко произносит Вика и делает шаг вперед, привставая на цыпочки. Мажет ладонью по шее, испускает едва слышный вздох и машинально облизывает тронутые бежевым блеском губы, напрашиваясь на законную ласку.

Изящная. Грациозная. Трогательная. С бриллиантами-бусинами слез на длинных пушистых ресницах. С аристократической осанкой. С высоко вздымающейся грудью. Она идеальная и вместе с тем до такой критической отметки не «своя», что тошно.

За всеми этими передрягами с Лилей, за терками с Бекетом я прозевал тот момент, когда между нами с Левиной разверзлась гигантская ледяная пропасть, выросла бетонная стена размером с двадцатиэтажный дом, выстроились незримые барьеры, которые я банально не хочу преодолевать.

Не готов ради затаившей дыхание отличницы-красавицы-комсомолки расшибаться в лепешку, доставать звезду с неба, покорять Эверест. Да какой там Эверест… Я-то и поцеловать ее не могу после того, как совсем недавно притискивал раскрасневшуюся Лилю к раскаленной бочине автомобиля.

— Я организую курьера. Доставит все в течение часа.

Заключив с собой сделку, я еле уловимо касаюсь Викиной щеки своей щекой и мгновенно отступаю на пару шагов назад. Что-то сумбурное ей выдаю и поспешно сваливаю из больничного крыла, навевающего тоску и уныние.

Балансируя между сформировавшимися и въевшимися в подкорку принципами и растущей потребностью, выламывающей к хренам все цивилизованное, витаю мыслями где-то у дома Аристовой. Рубашку с нее сдергиваю или что там на ней будет надето, в рот ее приоткрытый впиваюсь, колено между бедер протаскиваю. Стираю чужие прикосновения с ее белоснежной кожи, запахом своим помечаю, отвоевываю не принадлежащую мне территорию.

И практически дохожу до ручки, направляя тачку не по тому маршруту, не думая о том, что Лиля может быть на работе, или в другой клинике, или в парикмахерской. Да где угодно…

— Сын, как дела твои? Куда пропал? Обещал еще на прошлой неделе глянуть, что мне дизайнер прислала по кофейне.

Звонок отца врезается в облепленную зыбкой серовато-сизой пеленой реальность как нельзя кстати. Заставляет бить по тормозам за пару секунд до столкновения с черным Гелендвагеном под управлением агрессивного водилы и выносит из поплывших мозгов не выдерживающий никакой критики план. Так что я длинно рвано дышу, терзаю пальцами оплетку руля и поспешно залатываю прорехи в самообладании.

— Мой косяк. Закрутился. Заскочу сейчас, ты не против? Куда подъехать?

Выяснив местоположение всегда понимавшего меня отца, я куда осмотрительнее выруливаю на перекресток, попутно решаю вопрос с доставкой вещей в больницу и занимаю последнее парковочное место перед любимым отцовским рестораном.

Отправляю Лиле совершенно глупое детское голосовое, прочесываю пятерней волосы и рассчитываю утолить скрутивший желудок голод сочным стейком или наваристой солянкой, никак не ожидая, что бонусом к внезапному обеду станет встреча с собственной матерью.

— Привет, ма. Как удачно сложилось. Давно хотел с тобой обсудить кое-что.

Глава 29

И наплевать, что ты не нравишься моей маме,

Как будто мы сейчас в какой-то мелодраме.

Пусть обсуждают на руках твоих тату,

Ты заполняешь в моем сердце пустоту.

(с) «Ты опять в моем халате», Rus ft. Ksu.

Лиля

Мысленно расчертив между лопатками Крестовского сетку для игры в морской бой, я отрываю взгляд от его футболки, под которой перекатываются упругие литые мышцы. Падаю на сиденье, упираюсь лбом в руль, судорожно кусаю губы, пытаясь привести себя в чувство.

Пальцы немеют. Ноги не слушаются. Сердце до сих пор отбивает то ли сумасшедшую чечетку, то ли зажигательную ламбаду. Ощущение того, что я снова проваливаюсь в задорного нахального мальчишку с глазами топленого шоколада, усиливается и кромсает огромными ножницами ошметки изодранных нервов.

Смывает с меня налет пятилетнего опыта. Стаскивает надежно прилепленную маску железной леди-первостатейной стервы. Повернув время вспять, превращает в давнишнюю провинциалку, приехавшую покорять Москву и со всего маху втрескавшуюся в мажора, которого должна была обходить стороной.

Только сейчас я не могу позволить себе положить на мнение окружающих большой хрен, помноженный на возведенный в квадрат пофигизм. Не могу достать из кармана такой громкоговорящий фак, не могу позвонить Марине Борисовне и в красках расписать, какая она дрянь, не могу наплевать на все, выскочить из тачки и броситься за Игнатом вслед. Не могу…

Мешает ряд факторов. Во-первых, я мать любознательной четырехлетки, впитывающей все, как губка, и берущей с меня пример. Во-вторых, моя бывшая лучшая подруга и по совместительству личный коуч, увлеченно копавшийся в моих извращенных мозгах на протяжении двух лет, за подобный финт точно открутила бы мне башку. В-третьих, я взрослая самодостаточная…

— Девушка! Выезжать будете или помочь с эвакуацией транспортного средства?

Отлипнув от руля и впопыхах завершив сеанс самокопания, я натыкаюсь на молодого пацана, опирающегося на произведение искусства — новехонький сине-черный байк с идеальными плавными линиями. На пару мгновений залипаю на божественных дисках и немного жалею о том, что когда-то отвергла предложение Креста научить меня кататься на мотоцикле.

А могла бы сейчас в экипе рассекать по трассе, лавируя в плотном автомобильном потоке, а не подбирать фразы, чтобы отшить очередного самоуверенного юнца. Вот почему так всегда? Или полный штиль в личной жизни и иногда новеньких подвозят, как в морге, или ухажеры образуют бесконечную очередь и в штабеля укладываются?

— Спасибо. Сама как-нибудь.

Роняю равнодушно, напоследок скользнув по манящему металлическому боку взором, плотнее надвигаю солнцезащитные очки на нос и неторопливо стартую, стараясь не анализировать причины, по которым ко мне тянет ребят помладше. Врубаю на полную громкость музыку, фальшиво подвываю какому-то новоиспеченному исполнителю и нагло проскакиваю поворот к нашему бизнес-центру.

Отчетливо осознаю, что на рабочем месте могу устроить только тотальный Армагеддон и локальный Апокалипсис, так что решаю обойтись минимальными потерями и, минуя промежуточные точки, двигаюсь за город — к Сережиным родителям.

Не верю свято в намерение Крестовского сдержать данное впопыхах слово и появиться вечером на горизонте, но всеми фибрами исстрадавшейся души хочу, чтобы он приехал. Несмотря на лютую неприязнь ко мне его матери, несмотря на то, что Вика требует его неотрывного внимания и мастерски его выцарапывает. Несмотря ни на что…

— Мама, мама, мамочка! Я скучала! Ура!

За этими мучительными раздумьями, окончательно расшатывающими мое хрупкое равновесие, я не замечаю, как въезжаю во двор принадлежащей свекру со свекровью дачи. Но все-таки успеваю заглушить мотор, выпрыгнуть из машины и распахнуть объятья, чтобы поймать в них мою золотоволосую кроху.

Целую ее в макушку, щекочу, слушаю искрящийся заливистый смех и до самых краев наполняюсь чистой бурлящей энергией. Варя — мой маленький генератор радости, фонтан вдохновения, самая сильная мотивация, помогающая сворачивать горы.

— Ну как ты тут без меня, малышка? Что делала? Чем занимались?

Трусь носом о ее крохотный чуть вздернутый нос. Запутываюсь в длинных локонах, достающих ей до поясницы. И с тихим смешком различаю маленькие пятнышки шоколада на ее светло-сиреневой футболке.

Уж, если что и досталось Варваре от меня, так это катастрофическая неряшливость и бойцовский упертый характер.

— Воздушного змея с дедой запускали. Вареники учились с бабушкой лепить, — прильнув к моей щеке, сосредоточенно перечисляет дочка, а потом на секунду замолкает и возбужденно выпаливает: — мам, а дядя Игнат еще приедет к нам есть пиццу?

Вздрагиваю, как будто таран влетел мне прямиком в солнечное сплетение. Неуклюже хватаю ртом воздух и не могу взять в толк, отчего простой детский вопрос будит внутри меня такую бурю эмоций, что пальцы ног непроизвольно поджимаются, а язык немеет и перестает шевелиться.

Не в пример восставшей из пепла надежде, погребенной на дне самого глубокого океана, и расцветшим буйным цветом розовым ванильным мечтам. С привкусом бананового мороженого, клубники с шампанским и кленового латте, который мы с Крестовским когда-то пили литрами.

— Он… постарается.

Стряхнув с себя оцепенение, я на пару мгновений задерживаю дыхание, гоню прочь скачущих по радуге пони и озвучиваю что-то отдаленно похожее на правду. Крепко сжимаю Варину ладонь и направляюсь к дому, чтобы поблагодарить свекра со свекровью за помощь. К счастью, Вероника Максимовна и Эдуард Андреевич остались внутри, и мне не придется краснеть, объясняя, почему какой-то дядя Игнат должен есть пиццу с нами с Варварой.

— Мам, пап, привет. Рада вас видеть.

— Ты как раз к обеду, дочка. Мой руки, садись за стол.

Женщина, которая сделала для меня гораздо больше, чем родная мать, растягивает пухлые губы в широкой искренней улыбке, а у меня едкая кислота за грудиной разливается. Кажется, я не заслужила ни их заботы, ни внимания, ни благосклонности.

Именно так я себя ощущала, когда мы с Аристовым только познакомились…

Чуть меньше пяти лет назад

— Ну, и чего ревем?

Спокойный бархатный голос нарушает окутавшую меня коконом обреченную тишину, и мне приходится отвлечься от собственных грустных мыслей и торопливо сдвинуться в сторону. Потому что симпатичный широкоплечий мужчина в стильном серо-стальном костюме опускается на ступеньки пожарной лестницы рядом со мной и терпеливо протягивает сложенный вчетверо белоснежный платок, пахнущий, как подобает, Альпийскими лугами и горным разнотравьем.

— Собеседование провалила…

Жалобно всхлипнув, я измазываю безупречный квадрат ткани слезами, тушью, соплями и все еще не могу разобрать, какого цвета глаза у решившего не представляться собеседника. Единственное, что я могу различить сквозь плотную пелену влаги — так это сильные крепкие руки с тонким кожаным браслетом на запястье. Которые отчего-то внушают доверие к их обладателю и вынуждают меня откровенничать, хоть я обычно не склонна выворачивать душу перед первым встречным.

Сейчас почему-то прорывает…

— День отстой, да и жизнь, в общем-то, дерьмо. Пятый день по всему Питеру мотаюсь — безрезультатно. В кошельке последние три тысячи лежат, в холодильнике мышь повесилась, что делать, если на работу не возьмут — не знаю. А в Москву мне никак нельзя возвращаться…

— Почему нельзя?

Мужчина спрашивает, на удивление, серьезно и замирает. Не подбадривает, не подгоняет, не высмеивает. Просто молчаливо ждет, и это заставляет меня совершить опрометчивый поступок и признаться.

— Я беременна…

Задохнувшись от вспышки боли, хлестнувшей по ребрам, я делюсь с пока еще незнакомцем информацией, которая способна отвернуть от моей кандидатуры потенциального нанимателя, и снова захлебываюсь катящимися по щекам слезами. Заново переживаю мучительный разрыв с Крестовским и свой поспешный переезд из столицы и буквально рассыпаюсь на хрусткие кривые осколки.

— И это не приговор. Как тебя зовут?

— Лиля…

— Значит, так, Лиля. Завтра в десять утра приходишь с документами в отдел кадров и оформляешься к Аристову личной помощницей. Идет?

— Да ну! Он наверняка зверь! Меня сегодня даже на второй этап собеседования не допустили…

— А ты попробуй. Я замолвлю за тебя словечко.

Лукаво подмигивает Сергей и вот так ненавязчиво вторгается в мой унылый мирок, чтобы больше никогда его не покидать. Устраивает к себе в крупную корпорацию, присматривает, опекает. Снимает небольшую квартирку на улице Кораблестроителей, оплачивает курс лечения у востребованного психотерапевта и помогает заново отращивать изодранные в мясо крылья.

Часами слушает мой сумбурный бред, лечит теплотой периодически накатывающие истерики и ни разу не упрекает за случающиеся опоздания, когда меня выворачивает наизнанку по утрам от жуткого токсикоза.

Джентльмен, каких сейчас редко встретишь, он водит меня по набережным Питера, оплачивает счета в далеко недешевых ресторанах и иногда дарит огромные роскошные букеты, на которые с завистью поглядывают шушукающиеся за моей спиной коллеги.

Так Аристов справляется с гибелью молодой жены в нелепой авиакатастрофе. Приютив изломанную бродяжку-меня, выплескивает всю нерастраченную нежность и тоску и подобно доблестному рыцарю делает предложение, от которого я не могу отказаться.

И теперь за все его добро я отплачиваю Сергею враньем, ужимками, недомолвками. Готовая обратить все наши совместные старания в прах только потому, что моя давнишняя больная любовь-одержимость-привязанность, словно упрямый росток, пробилась сквозь трещину в асфальте и устремилась к солнцу.

Глава 30

А я хотел бы с тобой лечь,

И сдувать пылинки с твоих плеч.

Говорят, что время лечит,

А меня лечит каждая наша встреча.

(с) «Моя вина», Artik и Asti, ST.

Игнат

Мелодичные латиноамериканские ритмы разносятся по заполненному под завязку ресторану. Девушка-администратор, упакованная в стильное черное платье, встречает очередных гостей и с извиняющейся улыбкой на хорошеньком лице сообщает, что свободных мест уже нет. Расторопные официанты снуют между столиками и расставляют заказанные клиентами борщи, лазанью, медальоны из телятины.

Передо мной в огромной квадратной тарелке дымится свежайший стейк из нежнейшего мяса. Перед мамой в стальном котелке плавают мидии в ракушках, сдобренные сливочно-чесночным соусом с зеленью. Отца радует скромная чашка кофе и аппетитный сэндвич с лососем и листками салата «Айсберг». И я могу поклясться, что со стороны мы выглядим, как счастливая образцово-показательная семья, выбравшаяся на обед.

Жаль, что это далеко от истины примерно так же, как Плутон далек от Солнца.

— Так что ты хотел со мной обсудить, сын? Викино состояние? Тебе стоит чаще у нее бывать, пока ее родители не вернулись в Москву. Бедной девочке совсем грустно в одиночной палате.

Укоризненно покосившись на меня, выдает целую тираду-нотацию мать и отламывает кусочек хрустящей чиабатты, обмакивая ее в белую субстанцию. Я же на пару минут натурально теряюсь и застываю с ножом в руке, пытаясь проглотить застрявшие в горле слова.

— Что касается лечения, я сделаю все, что от меня необходимо. Оплачу все счета, проконтролирую что надо. В остальном… как только Левина поправится и покинет клинику, мы с ней расстанемся.

Чеканю жестко и взвешенно то, что вертел в мозгу сотню раз, и все-таки доношу металл до мяса, разрубая его со скрежетом. Правда, на вкус обычно идеальный стейк воспринимается как потертая зимняя резина. Видимо, что-то не так с рецепторами или с коммуникацией с миром, в принципе.

Распрощавшись с перспективой нормально поесть, я откладываю столовые приборы, вальяжно вытираю рот салфеткой и мысленно прикидываю, когда рванет. Накроет нас с методично поглощающим свой кофе отцом ударной волной из громких звуков и выразительных междометий.

Раз. Два. Три…

— Но… как же… сын… почему…

— Водички?

Предугадав абсолютно предсказуемую реакцию матери, я подвигаю к ней стакан с ледяной минералкой и терпеливо жду, пока она справится с первым шоком и приступит ко второму акту ее любимого Марлезонского балета.

— Что за глупости взбрели тебе в голову, Игнат? В следующем месяце у вас должна состояться помолвка, ты купишь кольцо, закажешь роскошный букет чайных роз и сделаешь девочке предложение…

— Нет.

Высекаю из груди со свистом и сталкиваюсь с родительницей сверлящим взглядом. Случайно роняю со стола вилку, которая приземляется на пол с неодобрительным звяканьем. Сцепляю пальцы в замок, выстраивая вокруг себя заградительные барьеры, и готовлюсь до последнего защищать свои личные границы.

И, пока я прокручиваю в башке десяток возможных сценариев, помощь приходит от привыкшего сохранять нейтралитет бати.

— Погоди, Марина. Игнат давно уже не маленький мальчик. Компанией успешно руководит, развивается, отвечает за свои поступки. Может, спросишь у него, в чем причина?

— Да нет там причины. Очередное ребячество.

Со скепсисом хмыкает мама, а у меня от ее извечного тщеславного апломба падает планка. Ограничители отказывают, злость туманит разум, хлипкие остатки морали трещат по швам. И я сбрасываю на нее хранившуюся внутри меня фугасную бомбу, не заботясь о том, кого заденет ее осколками.

— А ты знала, что у тебя есть внучка?

Тишина. Отрицание. Ступор.

— Хорошенькая симпатичная девчушка четырех лет. С маленьким аккуратным носом, длинными светлыми волосами, с бездонными серыми глазищами. Представляешь?

Молчание. Принятие. Паника.

— Лиля сохранила тогда ребенка. Родила дочку, назвала Варварой, воспитала. Дала все то, что я должен был давать…

Пробежавшись пальцами по шее, я вываливаю на оторопевшую мать информацию порционно и одновременно избавляюсь от скопившейся за грудиной застарелой боли. Пропускаю через себя прогорклое разочарование и тупую досаду и поднимаюсь на ноги, подчиняясь разбушевавшимся инстинктам.

Мое место не здесь. Оно рядом с засевшей под кожей Аристовой. Рядом с Варей, чье доверие мне только предстоит заслужить.

— Ты куда собрался, Игнат? Опять к ней?

— Да. И что? Заявишь, что я тебе больше не сын?

Знаю, что катастрофически перегибаю палку. Знаю, что гнев нужно держать в узде, и я — единственный виновник того треша, который случился у нас с Лилей в прошлом. Но в эту секунду эмоции захлестывают меня с головой и превращают в неудержимый тайфун, готовый смести кого угодно, кто посмеет встать у меня на пути.

Напряжение грозными искрами разливается на ладонях, переползает вверх по предплечьям, пронизывает все тело и концентрируется в солнечном сплетении. Я сейчас не промоченный в керосине фитиль, я хуже. Достаточно одного неосторожного слова, чтобы все вокруг занялось пламенем и взлетело на воздух.

Но мама молчит. Теребит судорожно салфеточное полотно и нервно закусывает нижнюю губу.

— Бать, я завтра заеду, ладно? Скинь дизайнерские выкладки на почту, вечером гляну.

Собрав волю в кулак, я притормаживаю грозящего вырваться из-под контроля зверя и выметаюсь на улицу, оттягивая ворот футболки. Не помню, как трамбуюсь в тачку, как преодолеваю расстояние до памятной пиццерии и вваливаюсь внутрь в раздрае.

Адреналин топит. Все системы жизнеобеспечения на максимуме. Реакции обострены. Три шага вперед, поворот направо, еще семь и длинный глубокий вдох, чтобы хапнуть хоть толику самообладания, которого мне так сильно недостает.

— Ба, Крестовский. Какие люди, и без охраны.

Только вот атмосфера за столиком, где расположились Лиля с Варварой, никак не способствует снижению накала. Рядом с ними, похрустывая ломтиками картофеля фри, сидит раздражающий все мое существо Бекетов и небрежно отстукивает бравурный ритм по столешнице, царапая мои звенящие нервы.

Улыбается гаденько и при этом остается серьезным и собранным, вынуждая меня внутренне вытягиваться в металлическую струну.

— Ну, здравствуй, Алексей. Каким ветром?

— Попутным. Говорил же, хочу переманить твоего ценного специалиста.

Цепляю свободный стул, вклиниваюсь между ним и Аристовой и, как ни в чем не бывало, легонько сжимаю ее пальцы своими. До тремора в конечностях мечтаю вышвырнуть Бекета из кафетерия мордой в асфальт, но понимаю, что повода он мне не предоставил. Поэтому вальяжно листаю страницы глянцевого меню и отпускаю подошедшую официантку, так и не сделав заказ.

Не даю слабину. Нельзя демонстрировать заклятому врагу даже намека на бурлящее внутри волнение. А вот поддеть дерзко скалящегося урода не упускаю возможности.

— Как торги, Лех? Слышал, что-то не так с электронной площадкой?

Намеренно фамильярничаю, фиксируя звук стирающейся зубовной эмали, и продолжаю отстраненно гладить тыльную сторону Лилиной ладони, как будто ничего больше меня не интересует. Обмениваюсь с ней многозначительными взглядами и тяну на себя, заставляя приподняться.

Ну ее на хрен эту бессмысленную пикировку. Свалим отсюда прямо сейчас.

— Ты, извини, Бекет, но у нас с девочками на вечер были другие планы. Пойдем мы.

Мимолетно скользнув по талии Аристовой, я аккуратно подталкиваю растерянную девчонку к проходу и выбрасываю руку Бекетову, борясь с потребностью сжать пальцы в кулак и раздробить пару костей на его холеном лице. Чутко вслушиваюсь в раздающиеся за спиной шаги и собираюсь развернуться на сто восемьдесят градусов, когда козел отбивает подачу.

— Слушай, Крест, а мне показалось, или малышка на тебя похожа, а?

— Когда кажется, креститься надо. Еще раз увижу тебя рядом с ними, в бетон закатаю, лады?

Непрозрачно очертив свои намерения, я прячу ладони в карманы джинсов, нащупывая там смятую визитку, и решаю в ближайшее время связаться с братом Бекета. Наращиваю темп, нагоняя неспешно вышагивающих по тротуару Лилю с Варей, притискиваю Аристову к себе и зарываюсь носом в ее волосы.

— Я провожу.

Восполняю потребность в ее близости, напитываюсь едва уловимым ароматом цветочных духов, поднимаюсь на нужный этаж. Застываю на пару мгновений у темно-синего коврика перед дверью и уверенно переступаю через порог, начиная расшнуровывать кросы.

Отчего-то ощущаю себя комфортно в чужом жилище, где куча вещей напоминает о том, что Лиля замужем, и абсолютно невозмутимо проследую на кухню, чтобы взгромоздиться на высокий барный стул. Выкладываю впивающийся в бедро брелок с ключами, оцениваю обстановку и прикипаю к заскакивающей в кухню Аристовой.

Пропадаю в ее мерцающих серых омутах, еще крепче себя к ней пришиваю и ловлю пальцами за упрямый подбородок, ощущая охватывающую нас обоих дрожь.

— Сделаешь чай с бутербродом, а?

Просыпается аппетит.

Глава 31

За тобою тенью днем, следами ночью.

Когда мы с тобой вдвоем, это очень-очень, очень.

Надышаться бы тобой, но не возможно.

Нас накрыло с головой — это точно, точно!

(c) «Мне не нужны с неба звезды даже», Кerwprod.

Лиля

Первые десять секунд я нахожусь в ступоре. Физическом, психологическом, эмоциональном. Провожаю расфокусированным взглядом скрывающегося за поворотом Креста и ритмично дышу, вталкивая в легкие кислород.

Ничего не спасает. Ни родные стены успевшей полюбиться мне квартиры. Ни мягкие тапочки, в которые я просовываю ступни. Ни мнущаяся рядом Варвара с десятком вопросов на языке.

Вакуум. Паралич. Клинч.

Растерев вдруг озябшие плечи, я растрепываю волосы, недолго массирую виски и с расчетом, что дочка на пару минут задержится в спальне, отправляю ее переодеваться. Сама же вламываюсь в ставшую тесной кухню и попадаюсь в расставленные охотником Игнатом силки.

— Сделаешь чай с бутербродом, а?

Инициированная мной же самой близость прошивает судорогой закостеневшее тело и мешает трезво рассуждать. Хорошо, хоть еще получается издавать членораздельные звуки и с горем пополам формулировать предложения.

— Крестовский, я все понимаю. Но когда я тебе писала, что мы с Варей в пиццерии, я никак не рассчитывала, что ты оккупируешь мой дом.

Ищу в себе закопанные где-то на дне строгость и непоколебимость, но дальше слова не идут. Застревают в горле, царапают нёбо, рассыпаются на мелкие осколки. Так что я планомерно тону в карамельно-карих глазах, излучающих тепло, поддержку и немного иронии и забываю освободиться от обжигающих кожу чужих пальцев.

— А где твой муж, Лиль?

Контрольный в голову прилетает стремительно. Задевает не по касательной, а приходится в самую десяточку, расшатывая что-то внутри. И я растерянно моргаю прежде, чем сухо сообщить.

— В командировке.

— Значит, не будет против, если я на какое-то время у вас задержусь.

Без вопросительных интонаций произносит Игнат и мягко так улыбается, разнося вдребезги сковавший меня защитный панцирь. Поглаживает осторожно подбородок, очерчивает контур дрожащих губ и резко убирает руки за спину, подмигивая перешагнувшей порог Варе. Я же торопливо отталкиваюсь от его широких каменных плеч и бросаюсь к холодильнику, принимаясь хлопотать.

— Есть ветчина, запеченная буженина, курица. Что будешь?

— Без разницы. Съем все, что ты приготовишь.

— А мне мороженое. Можно, мам?

С разбегу запрыгивая на невысокий диван, вклинивается в наш диалог дочка и, к моему огромному облегчению, перетягивает пристальное внимание Крестовского на себя. Увлеченно рассказывает о нарисованном накануне пейзаже, хвастается успехами в танцевальной студии и чувствует себя куда более расслабленно, чем являющая собой оголенный нерв я.

Чайник закипает быстро, в микроволновке греются бутерброды, а чашка с салатом последовательно наполняется помидорами, огурцами, оливками и мягкой Фетаксой. Только вся эта привычная рутина не приносит и капли спокойствия, совсем не приглушая бурлящие во мне волнение с тревогой.

Перекус проходит мирно и по-домашнему. Игнат за обе щеки уплетает хрустящий хлеб с бужениной, Варвара медленно опустошает пиалу с банановым мороженым, ну, а я дую на горячий ромашковый чай и искренне надеюсь, что мои пальцы, судорожно вцепившиеся в светло-голубую фарфоровую чашку, не слишком дрожат.

Кое-как пережив трапезу, я сгружаю посуду в посудомоечную машинку, не возражаю, когда дочь убегает в свою комнату смотреть мультики, и опустошенно приваливаюсь к единственной подходящей опоре — стене.

Ноги подкашиваются. Желудок падает в пятки. Сердце как будто увеличивается в размере и норовит прошибить грудную клетку и свалиться кроваво-красным кулем на пол.

— Не уйдешь, да?

Обреченно усмехнувшись, я все-таки отваживаюсь поднять глаза на приближающегося ко мне Крестовского и больше ничего не предпринимаю, позволяя ему упереть ладони по обе стороны от моего наверняка раскрасневшегося лица.

Слишком много всего испытываю, чтобы оказать хоть какое-то подобие сопротивления и пошевелиться.

— Неа.

Снова мажет пальцами по моим искусанным в хлам губам, отдавая дань своему фетишу, и невольно засматривается на трепыхающуюся на моей шее жилку, вынуждая пульс разгоняться до запрещенных ста двадцати. А потом трется носом о нос и обращается ко мне ровно и тихо, как к раскапризничавшемуся ребенку.

— Ты же без моих разъяснений понимаешь, что мне лучше остаться. Я не думаю, что Бекет к вам вломится, но так будет спокойнее.

Бекетов и, правда, скользкий, липкий, неприятный тип, после встречи с которым мне до сих пор хочется залезть в ванную и долго и нудно отмываться, поэтому спорить с, на удивление, трезвомыслящим Крестом нет ни одного резона. Поэтому я шумно выдыхаю и без лишних пререканий сдаюсь, устало упираясь лбом в надежную грудь Игната.

— Хорошо. Я постелю тебе в зале.

До невозможности устав от извечного возведения барьеров, я упиваюсь накатившей слабостью и не спешу отдирать себя от выводящего узоры вдоль моего позвоночника Крестовского. Растекаюсь ванильной лужицей от его осторожных касаний и совсем по-девчоночьи всхлипываю от переливающихся через край эмоций.

Вспоминаю, как мне с ним было хорошо, когда никто не лез в наш уютный маленький мирок, в котором иногда царил покой, а чаще правил эксклюзивный хаос, и наивно мечтаю зациклить эту идиллию, чтобы она длилась вечно.

Нельзя.

— Не думай, что это что-то изменит между нами.

— Конечно, Лиль. Сегодня ты выспишься, а завтра проснешься полная сил и с завидным рвением начнешь снова от меня отгораживаться. Может, хватит?

Зацепив губами мою макушку, с хриплым смешком роняет Игнат и великодушно распахивает объятья, позволяя мне из них вывалиться и рвано натужно дышать, восстанавливая циркуляцию кислорода в организме.

Закладывает большие пальцы за пояс низко сидящих джинсов и гипнотизирует опасно темнеющим взглядом. На атомы разбирает, читает, как изученную от корки до корки книгу, и подается вперед, шепча кидающее в волнующий ужас.

— Беги, Лиля. Беги.

И я бегу, с трудом различая очертания окружающих предметов, как будто за мной гонится разъяренный зверь. Заскакиваю в пустую ванную и запираюсь, долго остужая пылающие щеки ледяной водой. Сама себя не узнаю, но, кажется, только сейчас освобождаюсь от налепленных ярлыков, навязанных стереотипов и части прочно укоренившихся комплексов.

Пристально всматриваясь в свое растрепанное дикое отражение в запотевшем стекле, я ловлю за хвост ускользавшую так долго истину. Я хочу жить так, как мне заблагорассудится. Не по чьей-то указке, не из благодарности или зудящего под кожей чувства долга, а так, как решат мои любимые Мадагаскарские тараканы, танцующие джигу-дрыгу в моей воспаленной башке.

Пусть даже ради этого и придется инициировать неприятный разговор с Сергеем, найти храбрость рассказать дочери правду и как-то смириться с тем, что Марина Борисовна — мать Игната и вряд ли когда-то исчезнет с нашего с ним горизонта. Пускай.

За пару минут совершив путешествие на не покорявшийся ранее духовный Эверест, я выхожу в коридор другим человеком. Спокойно вытаскиваю из шкафа пахнущее лимонным кондиционером постельное белье, твердо чеканю шаг и так же уверенно переступаю через порог зала, чтобы в кромешной тишине постелить Крестовскому на диване, как и обещала.

Только вот сразу удрать не удается. Гибкие пальцы, словно плющ, обвиваются вокруг моего запястья и резко дергают, вынуждая упасть Кресту на колени и уткнуться носом в его шею.

— Я больше не тот сопливый пацан, Лиль. Доверься, я не подведу.

Прижав меня крепче, выцеживает Игнат, а меня топит в ощущении дежавю.

Около пяти лет назад

Разноцветные пятна, розовые, фиолетовые, салатовые, разрезают темное пространство, подсвечивают заполненный людскими телами танцпол и мягкими бликами ложатся на щеки моих недавно обретенных подруг. Мы с коллегами по цеху, такими же простыми официантками, мечтающими пробиться наверх и стать кем-то большим, сегодня отмечаем Машкину помолвку в одном и сотен однообразных столичных клубов.

Поднимаем вверх бокалы, толкаем пафосные помпезные тосты и веселимся, словно в последний раз. Уставшие после череды утомительных смен, задолбавшиеся от излишнего внимания далеко не всегда понимающих слово «дистанция» клиентов и просто дорвавшиеся до кусочка яркой жизни, за который заплатил Машкин будущий муж. Подающий надежды аспирант из уважаемой интеллигентной семьи.

— Манюнь, а где, кстати, Янка?

Запоздало сообразив, что в нашей компании недостает хохотушки Филимоновой, я привлекаю внимание невесты, беспечно потянув ее за рукав светло-розовой блузки, и уже в следующую секунду отчаянно жалею о том, что спросила.

— С ухажером новым своим. Прикинь, променяла подруг на какого-то пацана. Да он же ее младше на целых девять лет, поматросит и бросит, дура тупая. По статистике такие браки чаще всего распадаются…

Громко хохотнув, Машка салютует бокалом и что-то еще увлеченно расписывает, а я медленно выползаю из-за стола и совсем ничего не слышу. Как будто это меня назвали последней идиоткой и ткнули в непозволительную разницу в возрасте, о которой ни на день не забывает Марина Борисовна и не упускает случая проехаться катком по этому обстоятельству.

Мрак…

— Я в туалет.

Нервно сглотнув, я коряво объясняю свой внезапный уход уставившимся на меня девчонкам, цепляю с темно-лилового диванчика клатч и опрометью скатываюсь по лестнице, прекрасно зная, что праздновать помолвку я точно не вернусь. Что угодно, лишь бы не терпеть этот нетрезвый бред и не отряхиваться от липких косых взглядов, что я не замечала еще вчера.

— Игнат, забери меня отсюда, пожалуйста.

Кое-как набрав номер Крестовского, я диктую ему адрес клуба и обессиленно приваливаюсь к фонарному столбу. Пытаюсь затолкать лавину накрывших меня сомнений обратно и с треском проваливаю битву, утирая катящиеся слезы тыльной стороной ладони.

А уже через пятнадцать минут рядом со мной на своем ярко-оранжевом Марковнике останавливается Крест, целует жадно, как будто не видел целую вечность, и увозит на наше любимое место — залитую уютным полумраком арену.

И я сижу у него на коленях на одной из трибун, кутаюсь в пропахший его духами и сигаретами бомбер и большими глотками пью шампанское прямо из горла. Пьянею, но не от алкоголя, а от невероятного мужчины рядом со мной, ем клубнику из его рук и доверчиво тону в успевших стать родными глазах.

— Не слушай никого, Коваль, поняла? Ничто не сможет помешать нам быть вместе, тем более, придуманный кем-то лютый треш. Верь мне!

И я верю…

Глава 32

Каждый из нас просит шанс,

Закрывая глаза. Так искренне, честно.

Каждый из нас так хотел бы

Исправить себя. Найти свое место.

(с) «Не брошу на полпути», Ёлка.

Игнат

— Еще один склад наш горит.

Сообщает флегматичными интонациями Зимина прижатая к уху трубка, и я ныряю пятерней в разворошенную Варей шевелюру. Всего пять минут назад я вручил крохе новый набор акварельных красок, рассчитывал посмотреть, как она будет заканчивать брошенную вчера на середине картину безмятежного моря, а теперь мне приходится с этими мечтами прощаться. Откладывать свои желания в долгий ящик, потому что очередной форс-мажор требует моего немедленного присутствия.

Неделя выдалась, на удивление, спокойная, и я расслабился. Утратил прежнюю бдительность и просто плыл по течению, наслаждаясь надоевшими кому-то рутиной и бытом. Приходил под вечер с полными пакетами еды в чужую квартиру, выкладывал купленные овощи-фрукты-стейки на стол и вместе с Лилей готовил нехитрый ужин. Отмахивался от ее попыток сбагрить меня подальше от плиты и разделочной доски, варил в турке крепкий черный кофе и читал Варваре на ночь сказки. Золушку, Красную Шапочку, Бременских музыкантов.

О Сергее, застрявшем в подозрительно долгой командировке, и о продолжающей проходить обследования в клинике Вике мы с Аристовой не разговаривали. Жили моментом, жадно впитывали каждое мгновение внезапно обрушившегося на нас уединения и виртуозно избегали острых углов, способных снова возвести между нами непреодолимую стену.

— Что-то случилось, Игнат?

Вытащив меня из калейдоскопа новых ярких воспоминаний, тревожно спрашивает Лиля и утягивает в водоворот блестящих серо-стальных глаз. Словно чутко настроенный на перепады моего настроения прибор, определяет степень охватившего меня недовольства и осторожно мажет губами по подбородку.

Большего себе не позволяет, да я и не требую. В любую секунду в коридор может выскочить Варя, а мы слишком много усилий прилагаем, чтобы наши заморочки никоим образом ее не зацепили. Нельзя это все слить в унитаз.

— Так, по мелочи.

— Точно?

— Решаемо, Лиль.

Стиснув ее пальцы в своих лапищах, я обещаю вернуться к ужину и выметаюсь из оплота уюта с уже совсем другим настроем — яростным, деятельным, боевым. В дистанционном формате разгребаю скопившиеся висяки, отдаю ворох указаний успевшим соскучиться по моей дотошной персоне юристам и внимательно выслушиваю не торопящегося впадать в панику Матвея.

— Убытки мизерные. Поставка была давно, запчастей минимум, возгорание потушили быстро. Заявление писать будем?

— Конечно, будем. Только сначала кое-кому стрелку забьем.

Достав из бардачка пылящуюся там визитку Бекетова-младшего, я вывожу звонок на громкую и не ожидаю, что он ответит буквально со второго гудка. Откашляется, мягко шикнет на шумящую рядом с ним девушку и легко согласится на встречу уже через какой-то час, которого мне едва хватит, чтобы добраться практически на другой конец города — в неприметную забегаловку с самыми обычными гамбургерами, картошкой фри и куриными крылышками в кисло-сладком соусе.

— Не думал, что чемпионы такое едят.

Окинув взглядом заваленный вредной пищей поднос, я приветствую одетого в неидеально отглаженную футболку и потертые синие джинсы Бекета и приземляюсь напротив, радуясь, что также не влез в какую-нибудь тесную рубашку и классические брюки поутру.

— Еще как едят. И даже не поправляются, прикинь? — лукаво мне подмигнув, ухмыляется кажущийся практически безобидным парень и тут же серьезнеет, сбрасывая шутовской налет и обнажая акульи зубы. — Ну, что, дозрел?

— Да.

— Давать заднюю не станешь?

— Ни при каких обстоятельствах.

Чеканю твердо и гадаю, что играет решающую роль в принятии Бекетовым решения — то ли моя репутация, расползшаяся в определенных кругах, то ли феноменальная чуйка невозмутимого, словно скала, Руслана. Неважно, что именно склоняет чашу весов в мою пользу, но вскоре Бекет подвигает ко мне небольшую черно-красную флешку и возвращается к поглощению аппетитного бургера, из которого вываливаются листья свежего салата.

— Здесь достаточно компромата, чтобы инициировать один интересный процесс. Естественно, мое участие пока не разглашается.

— Безусловно, — киваю в знак согласия и по-прежнему не могу допереть, где умудрился перейти дорогу Алексею, что и неосторожно озвучиваю вслух, напарываясь на искренний оглушающий хохот.

— Ты серьезно не помнишь?

— Да всю башку уже сломал. Задолбался.

— Ты невесту у него увел.

Кого?!

Закономерный вопрос застревает на языке, левое с правым полушария воспаленного мозга вступают в конфликт. А я, как ни стараюсь, не могу совместить хаотично рассыпавшиеся кусочки паззла в единое целое. Близкая к пику абсурдность ситуации зашкаливает, вынуждая теперь уже меня буйно смеяться.

С Лилей старший Бекетов первый раз пересекся на открытии моего салона, с Викой вообще вряд ли знаком…

— С этого места поподробнее, пожалуйста.

— Маргарита Мустафина, ну?

Подброшенное лукаво щурящимся Русланом сочетание букв не говорит мне ровным счетом ничего, в сознании по-прежнему гуляет тоскливая пустота, которая, судя по всему, огромным транспарантом отпечатывается на моем лбу. Так что Бекету приходится выудить из кармана телефон, совершить пару манипуляций и передать мне устройство с фотографией синеглазой брюнетки на экране.

Хорошенькая. С выразительными чертами. Длинным тонким носом. Аккуратными губами. Острым подбородком и наверняка взрывным характером. Красивая, да, и… не вызывающая никаких ассоциаций.

— Ничего, Рус! Абсолютный, мать его, нуль.

Выдаю резко на выдохе и жадно прикладываюсь к стакану ледяной колы, пока Бекетов забирает мобильный и все-таки решает прекратить мои жалкие потуги.

— Она с подругами девичник в клубе праздновала. Все как обычно: коктейли рекой, дикие танцы, пьяный азарт. А тут ты, весь такой мужественный, напористый, упрямый. В общем, проснулась она не у себя в квартире, а на смятых простынях в постели гостиничного номера. Стоит упоминать, что после такого свадьбу Рита громко и скандально отменила?

События пятилетней давности медленно, но верно выстраиваются в более-менее стройный ряд, напоминая о тех днях, когда я всеми возможными способами вычеркивал свинтившую в Питер Лилю, тщетно пытаясь заполнить образовавшуюся пустоту случайными связями. Вызывают липкий противный стыд и едкой дымкой оседают на нёбе.

Правда, чужая одержимость бессмысленной местью не становится хоть чуточку понятнее.

— Ты, конечно, извини, но твой брат — психопат. Ну, морду бы набил сразу, сломал бы пару ребер, и разошлись бы на том. Да и плевать мне, в принципе, было на его Маргариту.

Сделав еще пару глотков колы, я отставляю стакан в сторону и сцепляю пальцы в замок, силясь различить, что плещется в кажущихся черными глазах Бекета. Проваливаю эту попытку с треском и удивленно подаюсь вперед, реагируя на пропитанную холодом фразу.

— Психопат? Возможно. Врачи не исследовали, хотя стоило, — пряча промелькнувшую во взгляде огненную вспышку, прикрывает веки Руслан и без эмоций подводит к логическому завершению нашу беседу. — Женщину свою береги, и тачку в чужих мастерских больше не обслуживай.

— Лады.

Подчерпнув разом большой пласт ценной информацией, я прощаюсь с превратившимся в каменное изваяние бойцом и еду к уже изученному вдоль и поперек жилому комплексу. Рассеянно паркую тачку рядом с клумбой, в прострации поднимаюсь на лифте на нужный этаж и открываю дверь перекочевавшим ко мне ненадолго ключом.

— Все в порядке?

— Угу.

Обнаруживаю Лилю на кухне у подоконника, выдавливаю из себя что-то нечленораздельное и зарываюсь носом в ее чуть влажные после душа волосы, нуждаясь в этой щемящей близости, как никогда.

Руки сами находят ее предплечья, скользят по нежной бархатной коже и замирают около изящных запястий. И столько в этом простом жесте правильного, естественного голода, что нас обоих прошивает высоковольтным разрядом. Разбивает предательским тремором, скручивает внутренности жгутом, вытаскивает наружу первобытное, отодвигая на задний план вообще все. Зависший разговор с матерью, невыясненные отношения с Левиной, лежащий на согласовании миллионный контракт.

Единственное, на что я сейчас способен — это вжиматься в шумно, тяжело дышащую Аристову всем телом и впиваться губами в ее покрывшуюся крупными мурашками шею.

— Какой же я был мудак, Лиль.

— Откуда столько самокритики, Крестовский?

Нервно сглотнув, хрипло роняет она и дергается, когда я перемещаю ладони на ее бедра. С ума схожу от того, сколько всего наворотил и сколько упустил по собственной глупости, а за окном, подчиняясь законам природы, царит знойное ясное лето. Солнце слепит спешащих по делам прохожих, плывут по лазурному небу перистые беззаботные тучки, самолет оставляет белый размытый след на голубом полотне.

И мне вдруг отчаянно хочется все переписать с чистого листа и прожить новую жизнь на полную катушку вместе с прильнувшей к моему туловищу хрупкой девушкой. И нашей общей дочерью, рисующей бескрайнее море в своей комнате…

Глава 33

Прошу тебя, перезвони, мы

Где-то в кофейне опять

В мыле и в пене и так

До воскресенья считать штрафы и пени, да-да.

Рядом есть те, кого мы вовсе не ценим,

Но нам нужны те, кому вы — мы до фени.

(с) «Гудки», Мот.

Лиля

В ванной мелодичными перезвонами шумит вода, я заплетаю Варе косы и витаю мыслями далеко от Москвы. Напеваю тихонько себе под нос незатейливую мелодию и отчего-то чувствую себя лет на восемь моложе. Как будто мне только исполнилось двадцать, передо мной распахнуты любые двери, а в мире нет ни предательства, ни подлости, ни лжи.

В груди робким бутоном зреет умиротворение, каждая клеточка наполнена невероятной легкостью и отчаянно хочется подниматься ни свет ни заря поутру, встречать рассвет с кружечкой ароматного травяного чая и, может быть, даже записаться на занятия по йоге, которые я сто раз откладывала. Замещала чем-то более срочным, мчалась в офис и разгребала, разгребала, разгребала завалы из электронных писем, скопившихся на почте.

Соорудив у дочки на голове вполне сносную прическу, я целую малышку в макушку и заключаю в объятья. Во мне сейчас столько нежности, что с лихвой хватит на нас двоих и с огромным запасом останется повзрослевшему Крестовскому. Мною сейчас можно раскрасить пару десятков холстов, подсветить не одну аллею, напитать энергией пару высоток.

— Мамочка, а мы пойдем в парк аттракционов с дядей Игнатом?

— Пойдем.

— И мороженое кушать будем.

— И мороженое, и сладкую вату, и малину.

— Здорово!

Издав радостный клич, Варвара спрыгивает со стула и бежит в свою комнату за рюкзаком. С минуты на минуту ее должна забрать Лия и отвезти в студию бальных танцев, где моя малышка делает небольшие, но уверенные успехи. У меня же будет примерно полчаса, чтобы спокойно позавтракать, проводить Креста и приступить к новому заказу — организации концерта пока что неизвестной, но весьма перспективной рок-группы.

Улыбнувшись самой себе, я неторопливо иду в коридор, проверяю, нет ли заломов на Варином любимом бирюзовом платье, и с чистой совестью отпускаю дочку. Напоследок еще раз целую ее в висок и по традиции желаю ей ни пуха ни пера.

Хочется парить. Отталкиваться носочками от пушистых облаков и взмывать все выше и выше.

— Доброе утро, Лиль.

С Игнатом мы сталкиваемся на кухне, и у меня моментально пересыхает во рту. Из одежды на нем только спортивные черные штаны, низко болтающиеся на бедрах, по фактурному торсу неторопливо сползают капельки воды, а мокрые после душа волосы взъерошены и торчат в художественном беспорядке. И я могу, не таясь, рассматривать это великолепие, гулко сглатывать скопившуюся слюну и взволнованно поджимать пальцы ног.

Сейчас, в эту конкретную секунду, на этих квадратных метрах все настолько идеально, что становится страшно. Невольно начинаешь ждать подвоха, когда все так гладко и хорошо.

— Я сегодня буду занят. С контрактом надо разобраться, к отцу сгонять, давно обещал. А завтра мы втроем мотнем в пиццерию, или в кино, или в парк. Хорошо, Лиль?

Стерев полотенцем лишнюю влагу, мягко спрашивает Крестовский и невесомо мажет губами по моим губам. Гладит ладонью алеющую щеку, трется носом о нос и заставляет едва утихомирившихся бабочек в моем животе заполошно носиться по хаотичной траектории.

— Хорошо.

Согласно кивнув, я быстро сооружаю нам завтрак из самой обычной глазуньи, помидоров и тостов и жадно наблюдаю за тем, с каким аппетитом Игнат поглощает пишу в то время, как моя порция безнадежно стынет в тарелке.

— Не скучай без меня.

В два счета расправившись с едой, снова целует меня Крест и исчезает в общем холле, второпях натянув измятую футболку и просунув ступни в кроссовки. Я же устраиваюсь в кресле, поджав под себя ноги, и тону в переполняющих меня эмоциях. Подушечками пальцев трогаю кожу, которая хранит следы прикосновений Игната, и глупо так, счастливо улыбаюсь.

На столе в чашке остывает недопитый какао, лежит нетронутой яичница, а я подскакиваю, когда воздух разбивает трель дверного звонка.

Игнат вернулся? Что-то забыл? Или решил просто пожелать мне хорошего дня?

С громко колотящимся сердцем я опрометью несусь через весь коридор, представляя, как повисну у него на шее и буду бормотать какую-нибудь бессвязную ерунду. Сшибаю флакон с духами с трюмо, спотыкаюсь и застываю на пороге, врезаясь в отрезвляющую реальность.

— Сережа? Привет.

— Ждала кого-то другого?

— Нет. Конечно, нет. Что ты.

Нескладная ложь отравленным булыжником падает с языка, придавливая хрупкие мечты, и я принимаюсь слишком демонстративно приглаживать растрепанные волосы. Одергиваю край домашней серой футболки. Не знаю, куда деть предательски дрожащие руки.

— А чего не предупредил, что прилетаешь сегодня? Я бы приехала в аэропорт.

И я бы, действительно, приехала. Потому что искренне верю в то, что близких обязательно нужно встречать. В переполненном ли людьми терминале, на перроне железной дороги или в зале ожидания самого обычного вокзала. Не залипать в монитор компьютера или ноутбука, не искать тысячу и одну отговорку, а откладывать все заботы и успевать к прибытию.

— Такси ходят, все в порядке, Лиль. Не переживай.

Повесив пиджак на крючок, подмигивает Аристов, а я только сейчас замечаю, что нигде в коридоре нет его чемодана. Из вещей у Сергея только темно-коричневый кожаный портфель, как всегда безукоризненно-белый платок, сложенный вчетверо, и постоянно вибрирующий мобильный.

От этого беглого анализа едва уловимая тень подозрений закрадывается в душу и сворачивается там ядовитой змеей, но я не спешу распутывать сотворенный мною самой клубок из разнообразных догадок и самых смелых предположений. Я и так слишком виновата перед супругом, чтобы швырять ему в лицо беспочвенные обвинения.

— Мой руки, переодевайся. Я пока кофе сварю.

На негнущихся ногах я проследую в кухню и планомерно повторяю утренний ритуал, только проделываю это все на автопилоте, теряясь в сонме меланхолических мыслей.

Отправляю свой безнадежно остывший завтрак в мусорку, варю пару яиц всмятку и обжигаюсь, дотронувшись до раскаленной джезвы. Усердно дую на пальцы, засовываю их под холодную воду и пропускаю Сережино появление.

В комнате становится тесно, скованно и неуютно, или я просто себя накручиваю.

— Все нормально, Лиль. Я не сильно голодный, сэндвич с салатом перехватил по пути. Мечешься, как заяц, по комнате. Присядь, кофе спокойно попьем.

Как всегда сдержанный и рассудительный, Аристов отстраняет меня от плиты, сам выкладывает на тарелку яйца с бутербродами и так же неторопливо расставляет на столе чашки. Подкатывает рукава каким-то чудом не помявшейся во время перелета рубашки и опускается на стул, облокачиваясь на спинку.

Он, кстати, так и не переоделся.

Отправляет в рот ломтик сыра, блаженно жмурится и тянется за добавкой, переворачивая телефон экраном вниз. Я же напрягаюсь от этой слишком умиротворенной атмосферы и нервно закусываю нижнюю губу, ища во всем подвох.

Быть может, кто-то видел нас с Крестовским и сообщил Сергею, поэтому он и примчался без предупреждения, чтобы подловить меня на горячем?

Эта версия из десятка других, роящихся в уставшем обрабатывать информацию мозгу, кажется наиболее вероятной и заставляет меня подобраться и внутренне ощетиниться. Запускает защитные реакции, активирует панику и чересчур быстро расщепляет имеющееся самообладание.

Прилетающий же аккурат в лоб вопрос и вовсе доламывает наносную стойкость.

— Ну, рассказывай. Как ты тут без меня…

— Я…

… переспала с Игнатом.

Жестокие по своей сути слова вязнут на языке липкой паутиной и никак не хотят трансформироваться в предложения. Я, в свою очередь, банально трушу, рву ни в чем неповинную салфетку на крохотные клочки и отсрочиваю момент своей казни, откладывая жгущее грудь каленым железом признание на потом.

— Я пару проектов успешно реализовала, в следующем месяце организую рок-концерт. Думаю записаться на йогу.

Ненавижу себя за это явное лицемерие и кривое подобие полуправды, но никак не могу выцарапать из сердца провокационные фразы. Поэтому просто прячу нос в кружке с крепким американо и всячески стараюсь избегать Сережиного взгляда, давления которого я совершенно точно не выдержу.

— А я думаю, что нам стоит развестись, Лиль.

Внезапно. Лобовое. Навылет.

Решив, что ослышалась, я резко вскидываю подбородок и ничего не переспрашиваю, считывая чужую непоколебимую уверенность. Теряюсь даже и ощущаю себя девочкой Олей, попавшей в Королевство кривых зеркало, где все перевернулось с ног на голову. Уродливые стали красивыми, старые — молодыми, голодные и изможденные — цветущими и упитанными. А Сергей предложил мне расторгнуть брак.

Оправившись от первого шока, я все-таки складываю воедино зафиксированные детали-мелочи, крепче обхватываю горячую чашку с любимым напитком и на выдохе озвучиваю закономерный вопрос.

— Ты кого-то себе нашел там, в командировке, да?

— Ее зовут Ева. Ей двадцать два. И она нуждается в моей помощи, как ты когда-то.

Улыбаюсь. Сначала робко, а потом намного смелее. Потому что внутри сейчас тепло-тепло и светло, как будто рядом зажгли тысячу солнц. Аристов всегда был таким. Упорным, благородным, порядочным.

И я не в обиде, если какая-то девушка оценит его по достоинству.

— Это не значит, что я отказываюсь от вас с Варей и вычеркиваю из членов семьи. Вовсе нет. Вы в любой момент можете рассчитывать на мою всестороннюю поддержку. Просто… мы ведь оба с тобой заслуживаем счастья, правда? Я вдруг понял, что хочу, чтобы меня любили.

Явно перешагнув через себя, Сергей выпаливает это все на одном дыхании и смотрит на меня виновато, как будто готовится к тому, что я его осужу и заклеймлю. На что я лишь отрицательно качаю головой и накрываю его ладони своими, пытаясь жестом выразить всю ту благодарность, что я нему испытываю.

— Ты прав, Сереж. Ты, как всегда, прав.

Осторожно сжимаю его прохладные пальцы и теперь уже сама срываюсь в откровения. Ничего не утаиваю, душу выворачиваю наизнанку и глотаю льющиеся от облегчения слезы.

— В этом мире случается все, но люди редко меняются, Лиль. Думаешь, Крестовский стал другим?

— Я… не знаю.

Оказавшись на перепутье, я сейчас вообще ни в чем не уверена. Но я скорее разобьюсь на осколки или умру, чем не дам возродившейся из пепла любви второй шанс. Кому-то для счастья достаточно покоя и стабильности, кому-то хватит финансов, я же привыкла жить на максималках.

Если на байке — то на запредельной скорости, если в скалы — то без страховки, если в Игната — то каждой клеточкой.

Глава 34

На мне вчерашнее платье, и нету сил просыпаться.

Во сне ты гладил мне пальцы. Как я тебя ненавижу.

Что там опять за малая? Их как перчатки меняешь.

Может, меня забываешь. Смеюсь, как будто больная.

(с) «Не любовь?», Ханна.

Лиля

По мере похожего на исповедь рассказа с плеч падает многотонный груз, крылья расправляются и тянут меня ввысь и даже дышится как-то легче. Я методично сгружаю грязную посуду в посудомойку и краем глаза фиксирую, как Сергей тянется за пиджаком.

— Не останешься?

— Нет, Лиль. Через три часа самолет. Там ситуация не терпит…

— Я понимаю. Зла не держишь?

— Да ну, что ты. Нам обоим пора двигаться дальше. Не провожай.

Обогнув стол, Аристов осторожно сжимает мой локоть и уходит так же стремительно, как и появился. Я же старательно раскладываю полученные вводные по полочкам и рисую в фантазиях новую жизнь.

Да, будет непросто, но я очень надеюсь, что оно того стоит.

Игнат, тем временем, берет небольшую паузу, разбирается с навалившимися делами, но все это к лучшему. Потому что я могу потратить вечер на общение с дочкой. Постоянно обнимаю Варьку, рисую вместе с ней манящее море и отправляю в духовку лимонный пирог по вычитанному в интернете рецепту. Выставляю таймер и опускаюсь на корточки перед любимой крохой.

— Папина командировка затягивается. Не знаю, когда он к сможет к нам вернуться.

— Хорошо. Ничего страшного.

Прижавшись щекой к моей щеке, бормочет она и обвивает своими тонкими ручками мою шею. Слишком взрослая для четырех лет, Варя не капризничает и не канючит, только спрашивает осторожно.

— Ты же от меня никуда не уедешь?

— Конечно, нет. Если обяжет работа, возьму тебя с собой.

— Здорово!

Слопав на ночь пару кусочков румяной выпечки, мы обе засыпаем мертвецким сном и долго трем слипающиеся глаза поутру. Торопливо одеваемся, разбрасывая вещи, и долго прощаемся внизу у подъезда.

Лия забирает Варю, чтобы отвезти ее в бальную студию, я же направляюсь в офис, чтобы как следует потрудиться. Встретиться с заказчиками, распланировать график на следующий месяц, выписать премию девчонкам.

Притормозив в приемной, я отпускаю Кате комплимент, отмечая ее новый наряд и модную ассиметричную прическу, задерживаюсь у кофемашины и, вдохнув аромат свежесмолотых кофейных зерен, размещаюсь в своем кабинете.

Маленькими глотками глушу крепкий американо без сахара, отщипываю кусочек круассана с малиной и расплываюсь в счастливой улыбке от пришедшего на телефон сообщения Крестовского.

«Вечером освобожусь. Пицца, паста, вино?».

«Пасту, вино и тебя рядом».

Разливающееся в груди тепло мешает трезво оценивать окружающую действительность, но я беру себя в руки и совершаю десяток звонков. Расписываю парням из рок-группы примерный сценарий концерта, получаю полный карт-бланш на все свои даже самые смелые задумки и думаю, что этот день не может быть лучше. Ровно до тех пор, пока не начинает мигать красным селектор.

— Лиль Романовна, к вам посетительница.

— Пригласи.

Не поинтересовавшись личностью клиента, я отдаю помощнице опрометчивое распоряжение и жалею о нем в ту же секунду, когда порог переступает Левина. Высокомерно вздернувшая подбородок девушка выглядит немного изможденной и уставшей, но яркий макияж и струящееся в пол алое платье с лихвой компенсирует эти мелочи.

— Здравствуйте, Виктория. Прошу. Чай, кофе?

Указав на кресло напротив себя, я в зародыше душу гнетущий дискомфорт и прикладываю максимум усилий, чтобы показаться радушной хозяйкой и несгибаемым профессионалом. Сворачиваю открытые в браузере вкладки и сцепляю пальцы в замок, выстраивая заградительные барьеры.

Получается хреново.

— Воды, пожалуйста.

— Катюш, водички нам принеси.

На пару минут, пока в кабинете порхает деятельная Катерина и расставляет на столе стаканы с «Перрье», между нами воцаряется гнетущая тяжелая тишина. Такая, в которой легко можно расслышать жужжание мухи, если бы она залетела в пропитанное неловкостью и затаенной злобой помещение.

— Нехорошо, Лилия Романовна, чужих женихов отбивать. Вы женщина взрослая. Нашли бы себе кого-то более подходящего по возрасту, если с мужем не ладится.

Царапнув стекло острым ногтем, негромко произносит Вика и вряд ли подозревает, что в это мгновение нахально сдирает свежий слой с моей недавно зажившей раны. Интуитивно попадает в десяточку и будит уснувшие комплексы, терзавшие меня не один год.

— А ты проехала пол-Москвы ради того, чтобы мне это сообщить?

Хмыкнув, я жадно прикладываюсь к воде и пытаюсь удержать застывшую на лице равнодушную маску. Идущую разрушительными трещинами от врезающейся в диафрагму нелепой фразы.

— Еще более подло лишать ребенка отца.

— Какого ребенка?

— Нашего с Крестовским. Я беременна от Игната.

Поданная на блюдечке с голубой каемочкой информация не усваивается. Продирает колким морозом до костей, поливает внутренности стылым холодом, окутывает инеем заполошно трепыхающееся сердце. И я отчаянно ищу в сидящей напротив меня Левиной признаки беременности: излишнюю отечность, повышенную чувствительность к запахам, выделяющийся животик.

Наверное, срок еще слишком мал, чтобы какие-то изменения стали отчетливо видны.

Сглотнув вязкую слюну, больше похожую на стеклянное крошево, кромсающее пищевод, я прокашливаюсь и ничего не могу сказать. Слишком внезапной оказывается новость, от которой хочется выть в голос, биться башкой о стену и прятаться в шкафу с бумагами, лишь бы сбежать от суровой реальности, крушащей едва обретшие очертания мечты.

— Предлагаешь тебя поздравить?

— Не обязательно, — жеманно поведя плечами, качает головой Вика и выпускает еще одну пулю прямо мне в лоб. — Мы бы с Игнатом хотели, чтобы ваше агентство взялось за организацию нашей помолвки. А если все пройдет хорошо — то и свадьбы.

Боль от очередного предательства впрыскивается в кровь и мгновенно разносится по всему организму, отравляя своим ядом каждую клетку. Дыхание сбивается, ладони потеют, и слезы крупными бусинами наворачиваются на глаза, застилая обзор.

Давай, Аристова, соберись! Ты ведь не тряпка!

Командую себе и, достав из верхнего ящика стола приготовленный специально для таких случаев контракт, толкаю его к Виктории.

— Это стандартный договор с нашей фирмой. Дома ознакомишься, по вопросам и правкам отпишешься мне на почту.

Следом за листами передаю Левиной визитку и очень надеюсь, что невеста Крестовского упакует весь этот в хлам в сумку и исчезнет из моего кабинета, но она продолжает с энтузиазмом садиста смаковать каждый момент своего триумфа.

— Помпезного торжества не будет. Так, небольшая вечеринка на шестьдесят-семьдесят гостей. Как думаете, Лилия Романовна, Серебряный бор — хороший выбор? Вы вроде бы оценили все прелести катания на яхте?

— Отличное место. И конкурсы были… на высоте. Мои девочки обязательно подберут для вас пару-тройку подобных вариантов.

Недвусмысленно намекнув на то, что наша беседа достигла логического завершения, я указываю Вике на дверь и только после ее ухода позволяю себе устало откинуться в кресле. Эта дурацкая война, инициированная не мной, отнимает чересчур много энергии, высасывает досуха и заставляет копаться в терзающих душу вопросах.

А как Игнат отреагировал на ее беременность? Обрадовался? Наверное, раз его невеста со скоростью ветра примчалась договариваться насчет помолвки…

Около пяти лет назад

Вторая по счету смена проходит отвратительно.

Колени подкашиваются, желудок прилипает к позвоночнику, мерзкая тошнота подкатывает к горлу. В третий раз за вечер я склоняюсь над унитазом, избавляясь от остатков перехваченного второпях ужина, медленно умываюсь, стирая испарину со лба, и старательно полощу рот.

Скорее всего, мясо в бургере было несвежим. По крайней мере, я не могу объяснить свое хреновое самочувствие ничем другим, кроме как съеденной протухшей говядиной.

От всего сердца ругнувшись на горе-повара, я кое-как привожу себя в порядок, поправляю растрепавшуюся прическу и возвращаюсь в зал. Скольжу между столиками, игнорируя смертельную слабость и дрожь в конечностях, и спустя пару часов останавливаюсь у барной стойки перевести дух.

Коротко киваю мешающей коктейли Яне и с благодарностью хватаю протянутый ею стакан с водой.

— У тебя месячные-то когда в последний раз были, красотка?

— Да ну, бред.

Едва не подавившись жидкостью, укоризненно кошусь на продолжающую взбалтывать гремучую смесь из разных сортов алкоголя в шейкере подругу, но все же открываю на телефоне календарь. Упорно пересчитываю дни цикла и прихожу к ошеломляющему открытию — у меня задержка. Неделя.

— Твою мать!

Похолодев, я гоню от себя мысли о незапланированной беременности, на автопилоте дорабатываю смену и падаю абсолютно опустошенная в кровать. Сплю рвано и чутко, вскакиваю с постели около полудня и на третьей крейсерской скорости лечу в ближайшую аптеку, чтобы купить несколько экспресс-тестов и как можно скорее покончить с упавшими на благодатную почву зернами сомнений.

Вернувшись в квартиру, я запираюсь в ванной и резким судорожным движением сдергиваю тонкую полиэтиленовую пленку с картонной коробки. Проделываю все в четком соответствии с инструкцией, перемещаюсь в зал и успеваю нарезать пять кругов до того, как на белом клочке бумажки проступят две ярких полоски.

Всеми фибрами души надеясь на погрешность, я распаковываю еще два теста, но итог остается неизменным. Можно, конечно, записаться на прием к врачу, сделать узи, только вряд ли все эти манипуляции по мановению волшебной палочки лишат меня тошноты и прочих сопутствующих симптомов.

— Твою ж мать!

У меня нет своего жилья в Москве. Я кое-как свожу концы с концами, подрабатывая официанткой. И моему парню, чья мать меня ненавидит, всего восемнадцать лет.

Накрутив себя до предельной степени, я не слышу, как распахивается входная дверь, и вздрагиваю, когда теплые пальцы ложатся мне на плечи и мучительно-медленно скользят вниз к запястьям. Замирают на миг и выцарапывают из моих онемевших конечностей слишком много говорящий кусок картона с двумя полосками.

Вытягиваюсь в струну. Цепенею. В то время, как дыхание Крестовского тяжелеет, вырывается шумными сипами из груди, а голос и вовсе звучит жестко и хрипло.

— Ты беременна, Лиль?

— Да…

С трудом разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, но сталкиваться взглядом с Игнатом не спешу. Слишком боюсь увидеть в его орехово-карих омутах неприятие и злость. Слишком боюсь услышать жестокие слова про необходимый аборт.

— Выходит, я буду отцом?

— Да…

Выцеживаю из себя на грани обморока, а Крест вдруг отрывает меня от земли и начинает с легкостью кружить. Добившись головокружения, возвращает мое невесомое тело на пол и обхватывает пальцами подбородок, вынуждая на него посмотреть. Гладит щеки ладонями, все лицо покрывает поцелуями и выдает такую дозу нежности, что плотину моего самообладания разносит вдребезги. Слезы катятся градом, за грудиной щемит, и я цепляюсь за футболку Креста, как за спасительный круг, не веря в то, что он говорит.

— Не бойся, маленькая. Мы справимся. Я очень хочу этого ребенка.

Глава 35

Мне нужно сбавить обороты, родная.

Этими пятками достаю до дна я.

Вишу на твоем волоске.

Мой пьяный ангел в лифчике и одном чулке.

(с) «Иду ко дну», ST.

Игнат

— Как жизнь, Крест? Тачки больше не переворачиваются? Склады не горят?

— Твоими молитвами, Бекет, — привстаю из-за стола, чтобы крепко сжать протянутую ладонь, и коротким щелчком врубаю громкую связь: — Ань, сделай нам два кофе, пожалуйста.

— Не нужно, я на пару минут заглянул.

— Один кофе, Анют, — скорректировав просьбу, я пристально изучаю излучающего уверенность Руслана и не могу не отреагировать на озорные искры в его темных глазах. — Дай угадаю. Просто мимо проезжал?

— Именно, — гортанно смеется в ответ на мое предположение Бекетов-младший и выкладывает на стол черную пластиковую папку с кнопкой. — Добить моего брата хочешь?

— Разумеется.

— Там инфа по аукционам, которые его интересуют. Пользуйся на здоровье.

Считая свою миссию оконченной, Бекет направляется к выходу, но я торможу бойца на полпути, уступая природному любопытству, и озвучиваю засевший занозой в подкорке сознания вопрос.

— И все-таки, почему, Рус?

— Причина банальна — ради женщины. Из-за них начинались войны и восстания. Так было и так будет. Королева Брунгильда, роковая Клеопатра, Маргарита Наварская, обворожительная Елена Троянская… Сколько примеров хранит история?

Пролив каплю света на подноготную их с братом конфликта, но оставив самое важное в тени, Руслан шутливо салютует мне и исчезает за дверью, своим появлением запуская сумасшедшую вереницу встреч и переговоров.

Сегодня в наш офис тянутся все: подрядчики, клиенты, потенциальные инвесторы, соискатели на должность, которую мы закрыли месяц назад. Что-то просят, требуют, предлагают, а у меня башка пухнет от количества смазывающихся в одно неясное пятно лиц. Но апогеем всего этого балагана становится визит моей матери, срывающий последний тумблер самоконтроля и плавящий к чертям едва державшиеся предохранители.

— Привет, сын.

— Здравствуй, мам.

Обойдя помещение по периметру и ненадолго задержавшись у панорамного окна, она возвращается к моему столу и с достоинством, как минимум, федерального канцлера Германии опускается в многострадальное кресло, принявшее в свои объятья за каких-то полдня не меньше пятнадцати человек. Поправляет манжеты жемчужного цвета блузки с высоким воротником, отказывается от порции латте и на пару минут впивается колючим взглядом мне в переносицу.

Молчит, уступая пальму первенства, но я также не размыкаю губ, рассеянно помечая карандашом на полях блокнота важные даты.

— Мы с тобой плохо поговорили в прошлый раз, сынок, — смирившись с тем, что я не собираюсь нарушать гнетущую тишину, она глубоко выдыхает и добавляет в свою речь мягких снисходительных ноток, призванных установить между нами подобие мира. — Я понимаю, что у этой женщины есть от тебя дочка…

— У нас с Лилей есть дочь — Варя. Прекрати уже все обезличивать, наконец!

Одергиваю вздрогнувшую от моего окрика мать и невольно стискиваю карандаш до глухого треска. В мгновение ока взбираюсь на спираль злости и практически теряю все ориентиры — моральные, нравственные, духовные, в последний момент прикусывая язык, чтобы не вывалить все то, что бурлит внутри.

— Хорошо, не кипятись. У вас с Лилей есть Варвара, и это прекрасно. Но Вика тоже ждет от тебя ребенка, поэтому я рада, что ты принял решение жениться на девочке как можно скорее. Это правильно, сын.

Последняя капля. Точка невозврата. Дальше — бездна.

Древесина все-таки не выдерживает моего напора и жалобно хрустит, грифель измазывает подушечки пальцев, а я вижу перед собой только багрово-красную пелену, заполняющую нос, уши, рот.

— Вика не беременна, мам! Я был у ее врача, знакомился с анализами. Да, у нее есть некоторые проблемы со здоровьем, но это, на хрен, не моя ответственность, слышишь?!

Выбросив ошметки от несчастного карандаша в урну, я с грохотом бью ребром ладони по столешнице и ощущаю себя восемнадцатилетним сопляком, за спиной которого кто-то снова разыгрывает шахматную партию. Передвигает по доске белые и черные фигуры, прет к намеченной цели и совершенно не берет в расчет чужие желания, триггеры, чувства.

И от этого осознания гадко, дурно, мерзко.

— Но как же… она ведь поехала договариваться насчет вашей помолвки…

— Куда поехала?

Еще одна планка с грохотом падает, интуиция вопит белугой, а тело действует на голых инстинктах, застывая ровно на одну секунду, когда мне в спину врезается запоздалое.

— Ну, к этой, к Аристовой твоей.

— Дура!

В груди столько всего тлеет, что снова размывается фокус. И Лиля, как назло, не берет трубку. Хотя мне до одурения хочется сейчас услышать ее голос и признаться в том, что я ее очень люблю. Хочется полушепотом сообщить, что я в мельчайших деталях помню нашу первую встречу, каждый скандал наш помню и каждое бурное примирение. Что я мечтаю забрать их с Варварой из принадлежащей Аристову квартиры и перевезти к себе. Просыпаться в одной постели, готовить завтрак и выкладывать на тарелку хрустящие румяные тосты с маслом, сыром и ветчиной.

С этими мыслями я проскакиваю мимо побледневшей Ани, вклиниваюсь в толпу возвращающихся с обеда клерков, двигаясь против течения, и невыносимо долго жду лифт. Успеваю проклясть и ползущую со скоростью черепахи кабину, и выходящих едва ли не на каждом этаже людей, и явно попутавшую берега Левину.

За всей этой нервотрепкой с Бекетом и ее отчасти надуманной болезнью я и не заметил, как положительная девочка из хорошей семьи превратилась в отборную стерву, способную шагать по головам, чтобы устранить конкурентку.

И, если я стараюсь заморозить любые реакции до того момента, пока не увижу Лилю, то жизнь вокруг течет своим чередом. На парковке рядом с ультрамариновой Ауди ругаются влюбленные, оглашая пространство истошным визгом. Молодой парень в оранжевой толстовке ковыряет носком белых кед асфальтовое полотно и грубит кому-то по телефону. Пока я прыгаю в тачку и пулей срываюсь с места, забывая о правилах и ограничениях.

Мчу к Аристовой на работу и больше всего боюсь, что ее там не будет. Даже представляю, как она впопыхах кидает вещи в раскрытый чемодан в черно-коричневую клетку и попутно регистрируется на ближайший рейс в Питер, Казань или вовсе Париж. Намереваясь свалить от меня как можно дальше и никогда больше не встречаться.

К счастью, въевшийся клеймом в кожу давний урок дался слишком дорого не мне одному.

— Лиль…

Пересекаю пустую приемную и ныряю в кабинет, притворяя за собой дверь. Торможу рядом с порогом и жадно смотрю на замершую напротив меня девушку. А внутри боевые снаряды рвутся, за грудиной неприятно свербит, тело простреливает предательской дрожью.

Босая, в одном чулке, не знаю, куда дела второй. С каплями слез на пушистых угольных ресницах и темными разводами от туши на щеках она кажется такой ранимой и беззащитной, что хочется усадить ее на колени и бережно баюкать, избавляя от вычерченной большими буквами на лбу грусти.

Не позволит. Пока не позволит.

— Возвращайся откуда пришел, Крестовский!

Кричит полузадушено. Всхлипывает. Швыряет в меня пустым графином и промахивается. Стекло врезается в стену за моей спиной с грохотом, падает на ковер крупными осколками и во мне что-то надламывает.

— Вика не беременна, Лиль…

Выдаю информацию дозами. Предупредительно поднимаю руки вверх и не спешу сокращать разделяющее нас расстояние. Разнесет ведь к хренам обоих.

— Рада за нее!

Снова кричит. Снова всхлипывает. Запускает в меня фарфоровым блюдцем, повторяющим судьбу графина, и застывает. Не знает, что теперь предпринять. Еще больше размазывает по коже тушь, пробегается ладонью по волосам и судорожно закусывает нижнюю губу.

Отчего меня придавливает плитой безграничного сострадания. Топит щемящей гребанной нежностью.

— Никакой помолвки не будет, Лиль. Я не давал добро. И вообще не предполагал, что Вика к тебе приедет.

— Будет — не будет. По фиг вообще! Делай, что хочешь, Игнат. Женись, разводись, рожай детей, да хоть в Тимбукту лети. Только меня не трогай!

Отмерев, вываливает на меня какофонию сиплых звуков Аристова, только я ее уже не слушаю. Отклеиваюсь от несчастного ковра, приближаюсь к ней широким шагом и ловлю пальцами за подбородок, не позволяя отвести покрасневшие глаза.

Она может орать хоть до посинения, доказывать свое безразличие, но ее реакция — это всего лишь защитный барьер человека, которого не раз предавали. Что ей, действительно, нужно, так это крепкие объятья и убежденность в том, что ее никогда больше не оставят одну с ее болью, проблемами, тоской.

— Маленькая, я же просил мне верить.

Потянув Лилю на себя, я укрываю ее в своих объятьях. Скольжу пальцами по лопаткам, целую в макушку и задыхаюсь от избытка переполняющих нас чувств. Дрожу вместе с ней, леденею и горю одновременно от выпрыскивающегося в кровеносную систему дофамина. А еще жалею о том, что не успел купить кольцо. И плевать, что она до сих пор замужем.

Глава 36

Может быть мир, свет в каждом сердце,

Если мы всегда будем вместе.

Нам хватит сил стать теми, кто все изменит.

(с) «Вместе», Леван Горозия.

Лиля

Раз, два, три, четыре. Скованное коркой льда сердце постепенно оттаивает и начинает размеренно стучать. Болит самую малость, но совершенно точно не норовит остановиться и выпрыгнуть из грудной клетки.

Я стою, притиснувшись к Кресту вплотную, и за раз пытаюсь впитать все его тепло. Насытиться жаром, чтобы оцепенение отпустило конечности, а покалывание исчезло с кончиков пальцев.

Трясусь немного, но это все пустяки. Которым виной накатившее облегчение и тот трепет, который я испытываю каждый раз, когда Крестовский ко мне прикасается. Возможно, со временем реакции на его близость потеряют часть своей остроты, но я в этом не очень уверена.

— Это сложно, Игнат. Сложно и страшно. Склеить себе по мелким крупицам, чтобы потом расшибиться вдребезги, потому что другая девушка ждет от тебя ребенка…

— Не ждет.

Втянув воздух носом, жестко цедит Крестовский, а его ладони в противовес очень мягко скользят вдоль позвоночника, обрисовывают изгиб талии и вплавляются в мои бедра, заставляя испуганно ойкнуть. Кончик его носа трется о мой нос, а внезапно превратившиеся в черные омуты глаза дразнят и гипнотизируют.

Стирают защитную броню и дарят буддийское спокойствие.

— Я девчонок всех отпустила, дала незапланированный выходной. Не хотела, чтобы они видели мою истерику и опухшее лицо. Позвонила Лие, предупредила, что буду в офисе допоздна, и попросила переночевать с Варькой. Думала, буду опустошать запасы коллекционного виски…

— Я помешал?

— Угу.

Уткнувшись лбом Кресту в грудь, я заканчиваю с откровениями и крепче стискиваю его футболку. Он же отрывает меня от земли и, как невесомое перышко, несет к выходу, умудряясь попутно совершать различные манипуляции. Цепляет со стола сумку, бросает туда телефон, закрывает дверь магнитным ключом и вызывает лифт.

С огромным запасом наглости и долей здорового пофигизма Игнат невозмутимо пересекает переполненный людьми холл на первом этаже, ну, а я по сложившейся традиции мгновенно краснею и являю собой переспелый помидор. Ненавижу эту свою особенность, но с генами не поспоришь.

— Раз тебе не нужно срочно домой, едем ко мне.

Опустив меня на пассажирское сиденье, командует Крестовский и бережно защелкивает ремень безопасности. Коротко прижимается губами к моему виску и огибает машину, чтобы занять водительское место. Управляет транспортным средством играючи и виртуозно, так, что я не могу сдержать рвущегося наружу восхищения. Залипаю на сильных руках, выкручивающих руль, прикипаю к волевым скулам и упрямому подбородку.

И к тому моменту, когда мы добираемся до подземной парковки одного из многочисленных жилых комплексов, которые я видела в пестрых буклетах в агентстве недвижимости, подобравшем нам с Сергеем видовой пентхаус, томительная тяжесть успевает скопиться внизу моего живота. Ноги тяжелеют, тело опутывает слабость и мне приходится опереться на поданную Игнатом руку, чтобы не споткнуться и не прочесать лбом асфальт.

Детали окружающих предметов я не фиксирую и не запоминаю обстановку. Сейчас мне куда важнее обнимать Крестовского и вдыхать аромат его древесного парфюма, забивающегося в ноздри. Шептать всякие глупости ему на ухо и бессовестно висеть на его шее, пока он тащит меня к нужной квартире и отпирает замок.

— Экскурсию по моей берлоге начнем со спальни. Все остальное потом. Ладно?

С прищуром роняет играющий с прядью моих волос мужчина, а у меня во рту моментально пересыхает, колени подкашиваются и пульс частит так, как будто я только что покорила Эверест, выиграла чемпионский заплыв или пробежала стометровку на скорость.

— Хорошо.

Я киваю покорно и нерешительно двигаюсь в указанном направлении. Застываю в метре от огромной двуспальной кровати и прислушиваюсь к собственным ощущениям.

Внутри — фейерверки. Эйфория праздника. Мерцающие гирлянды. Самый настоящий карнавал. И все это приправлено острым жгучим предвкушением, закручивающимся в тугие спирали.

— Я не обещаю, что со мной будет легко, Лиль. Но я обещаю, что сделаю для вас с Варей все, на что я способен.

Приблизившись ко мне, приглушенно бросает Игнат и в очередной раз переворачивает все вверх дном, выцарапывая из меня хриплые рваные вздохи. Выверенным движением сдергивает с моих предплечий блузку, подцепляет край юбки, выжигает на покрывшейся мурашками коже собственнические огненные клейма. Настраивает мое тело на нужный лад, задает правильный ритм и высекает севшим голосом.

— Я вас очень люблю. Помни.

Задевает. Пробирает до самой глубины души. И еще сильнее привязывает к Крестовскому. Какие-то новые тропинки между нами выстраивает, скрепляет десятки кирпичиков бетонным раствором, пришивает толстыми нитками навечно.

А Игнат, тем временем, делает все, что ему заблагорассудится. Обращается со мной, как с послушной глиной, принимающей любые очертания и формы от его дразнящих прикосновений. Прикусывает зубами мочку моего уха, очерчивает бережно лопатку и накрывает ладонью живот, отчего нас обоих простреливает болезненно-сладкой судорогой.

Эта близость настолько необходима и выстрадана, что мы оба теряем грани разумного. Путаем реальность с фантазией, вылетаем в космос, зажигая сверхновую, и падаем плашмя на землю. Но не расшибаемся. Приземляемся на невидимое воздушное полотно, сплетаемся руками и ногами, дышим шумно и прерывисто. Плавимся в неге и несравнимом блаженстве с привкусом соли, мяты и перца.

Капелька пота стекает по моему виску. Сердце грохочет неистовым колоколом. В легких воздух клубится буйными вихрями. И голова кружится, словно я прокатилась на дьявольских каруселях. Ухнула с пятидесятиметровой башни вниз, проехалась на американских горках, сиганула с тарзанки с подвесного моста.

— А мы, кстати, с Сергеем разводимся.

Прижавшись к теплому боку Крестовского, я собираю капельки влаги с его рельефной груди и ощущаю, как каменеют мышцы под подушечками моих пальцев. Пространство между нами наливается искрящим напряжением, и я не успеваю все объяснить прежде, чем Игнат привстает в кровати и крепче притискивает меня к себе.

— Так, у нас с Зиминым есть отличный адвокат по подобным делам. Обратимся к нему, подготовим необходимые бумаги. Надеюсь, твой супруг не будет претендовать на мою дочку?

Да уж, умеешь ты подавать новости, Аристова! Еще одно полено в костер, и твой мужчина целый город спалит.

— Не нужно никаких адвокатов, — поймав ладонь Крестовского, я мажу губами по его линии жизни, после чего расставляю точки над i. — Сережа сам попросил. Ты знаешь, он, как никто, заслуживает счастья. С самого начала наши отношения больше походили на дружеские: он справлялся со смертью жены, себя залатывал и меня лечил. От той депрессии, в которую я загремела. А теперь он встретил хорошую девочку там, в командировке и, кажется, влюбился.

Выпаливаю, как по учебнику, и на несколько секунд замолкаю. Вожу пальцами по каменным плечам Игната и немного боюсь за наше будущее. Вдруг Крестовский пропустит мимо ушей все мои доводы и кинется решать проблемы с помощью кулаков? Раскрошит Аристову бампер его Мерса или свернет челюсть играючи, как если бы он дрался на ринге?

Тот парень, который пять лет назад вступился за меня перед хулиганами и шмальнул в небо из травмата, поступил бы так с вероятностью в девяносто девять целых девяносто девять сотых процента. А вот мужчина, кутающий мое слегка озябшее тело в свою рубашку, не такой.

— Не думал, что когда-то это скажу, Лиля. Но твой муж — хороший человек.

Застегнув пуговицы на моей груди, чтобы не отвлекаться, щелкает меня по носу Игнат, а я расплываюсь в ослепительной улыбке мощностью в тысячу ватт. Пребываю в восхищенной благодарности и полном принятии. Наверное, уроки, преподнесенные судьбой, пошли нам на пользу. Сгладили шероховатости, срезали шелуху и превратили нас с Крестовским в лучших версий себя.

Размяв затекшую от долгого сидения шею, я торопливо собираю из растрепанных волос небрежный пучок и бегу на кухню вслед за Игнатом. Стопорюсь у белого прямоугольного стола и с изумлением смотрю на то, как Крест сооружает нам нехитрый перекус.

Режет толстыми ломтиками свежую ветчину, румянит в тостере хлеб, клацает кнопки на жужжащем кофе-аппарате.

— Ты умеешь готовить?

— Купил пособие «Кулинария для чайников» после того, как сжег в хлам пельмени.

Не знаю, шутит Крестовский или нет, но я смеюсь. Хохочу так, что из глаз текут слезы и кислорода начинает не хватать. Веселюсь, как будто мне пятнадцать и нет в мире никаких проблем. Как будто никто никогда не разбивал мне сердце, не выматывал нервы и как будто кругом скачут сплошь пони да радужные единороги.

Забытое ощущение. Так хорошо в последний раз мне было тогда, когда мы с Игнатом пили шампанское и ели клубнику на арене. Вернее, я пила, а он меня целовал.

— Пробуй.

Спустя пять минут Крест подталкивает ко мне тарелку с аппетитными бутербродами и осторожно сцепляет руки в замок, пока я смакую его творение. Напрягается, подозрительно щурится и превращается в довольного мартовского кота, когда я выдаю свое искреннее «вкусно, спасибо».

Проскальзывает мне за спину. Распускает пучок, стаскивая резинку, и путается пальцами в волосах, отчего нега накрывает меня гребнистой волной.

— А ты есть не будешь?

— Мне больше нравится наблюдать за тобой.

Аккуратно оттягивает пряди, прижимается бережно и замирает вместе со мной, когда в барабанные перепонки ввинчивается трель дверного звонка.

— Сейчас вернусь.

Напоследок тронув ключицу, нехотя отлипает от меня Игнат и идет встречать незваного гостя. А уже через пару мгновений в коридоре разворачивается самая настоящая война с грохотом, звяканьем, судорожным всхлипыванием и невнятной какофонией звуков.

И я не выдерживаю. Скатываюсь со стула и на цыпочках крадусь к месту, где разыгрывается драма.

— Ну, почему, Крестовский? Скажи, почему?!

Опершись на косяк, Вика размазывает остатки косметики по лицу. Бормочет что-то неразборчивое и то и дело мнет край свободной серой кофты, закрывающей середину бедра.

— А я не поняла, ну что ты в ней нашел? Она же тебя старше, с прицепом. Матери твоей не нравится. А я ведь тебя так ждала. Вчера, позавчера, неделю назад. А ты оставил без ответа мою тысячу звонков. Ну, что мне еще предпринять, чтобы все наладить?

Тыкает в свою шевелюру, превратившуюся из темно-каштановой в платиновую, и переводит лихорадочный взгляд, в глубине которого плещется боль пополам с негодованием и обидой, на меня. Как будто новый цвет волос мог подарить ей любовь Игната.

— Ненавижу тебя, слышишь?! Ненавижу вас обоих!

Поправив ремень небольшой терракотовой сумочки, она пинает носком туфли валяющиеся на полу ключи от квартиры Крестовского и выбегает в общий коридор.

Наивная молоденькая девочка, которой никто не объяснил, что чувства не вспыхивают по приказу. Только потому что ты прилежная студентка из правильной семьи.

— Надеюсь, никто больше не решит нанести нам визит.

Нарушив тишину, я шагаю к оторопевшему Игнату и обнимаю его со спины. Утыкаюсь носом между его лопаток и ловлю твердое приглушенное.

— А я больше никого не впущу.

Глава 37

Я без тебя — как сумасшедший.

Как будто на репите в голове.

Мы с тобою плохое сотрем в пепел.

Твоя рука в моей руке.

Ты меня коснешься милым взглядом,

Я тебя возьму прижму к себе.

Твое дыхание, как пламя,

Зажигает все, что есть во мне.

(с) «Ты мой океан», Roni Nani.

Лиля

В тот день мы, действительно, отгораживаемся от внешнего мира и позволяем себе провести несколько часов в блаженной тишине, полной уюта и неги. Закрываемся в спальне, словно впервые изучаем друг друга, вычерчиваем на теле новую карту точек-триггеров и совершенно без сил откидываемся на подушки, сплетаясь конечностями.

А потом время начинает нестись, как подорванное, будто кто-то отщелкнул невидимую спираль, сдерживавшую огромный маховик. Одна неделя, другая, третья пролетают словно в тумане, раскрашивая каждые сутки калейдоскопом событий, происшествий, знакомств.

Проекты на работе множатся и грозят погрести нас с Катей под своей губительной лавиной. Встречи не укладываются в намеченный график. А клиенты с недавних пор все чаще и чаще рекомендуют наше агентство друзьям, убеждая в том, что сарафанное радио работает куда эффективнее таргетированной рекламы.

Так что вскоре мы принимаем назревшее решение и доукомплектовываем штат несколькими сотрудницами. Рыженькой Верой, блондинкой Надей и жгучей брюнеткой Любой, которых мы с самого первого собеседования называем ВИА Грой. Пожалуй, эти девчонки могли бы составить конкуренцию известному вокальному трио, но вместо этого они ударно трудятся в нашем офисе и прилично разгружают нас с Катериной, без утреннего кофе похожей на Кентервильское приведение.

И, если на работе все постепенно налаживается, то на семейном поприще самая важная битва только грядет. Мы с Игнатом долго и нудно готовимся к разговору с Варей, упорно оттягиваем этот момент и отбрасываем десяток вариантов, не остановившись ни на одном. По ночам читаем заумные книжки по психологии, пересматривает кучу различных тренингов и пытаемся найти свой идеальный рецепт, которого не существует.

В день «икс» мы грызем ногти, обливаемся холодным потом и вздрагиваем, когда в коридоре появляется Сергей, посвятивший Варваре не один год своей жизни и имеющий такое же право на эту беседу. И теперь уже мы втроем кусаем губы и робко мнемся прежде, чем начинаем объяснять дочке, что мы все ее безгранично любим, поддержим в любой авантюре и что, вообще, два папы лучше, чем один.

Окончив нашу сбивчивую сумбурную тираду, мы замолкаем и вовсю предаемся панике, сковавшей позвоночник и скрутившей живот. Ждем вердикта нашего самого строгого судьи и с облегчением выдыхаем, когда моя не по годам взрослая кроха по очереди нас обнимает и засыпает ворохом провокационных и не очень вопросов. На которые мы последовательно отвечаем несколько часов, а потом плюем на все и забуриваемся в нашу любимую пиццерию — заедать полученный стресс теплой ароматной Пепперони.

Насытившись и обсудив мелочи, мы провожаем Аристова до такси и отправляемся собирать вещи. Пакуем все наши платья-кофты-баночки-скляночки в три здоровенных чемодана. С особой заботой складываем Варины принадлежности для рисования в отдельную коробку. После чего прощаемся с квартирой, ставшей нам на какой-то период домом, и переезжаем на другой конец Москвы к Крестовскому, успевшему переоборудовать гостевую комнату в детскую и даже развесить несколько наших совместных фото по стенам.

С завидным энтузиазмом мы метим новую территорию резинками для волос, заколками, расческами и бог знает, чем еще. Но Игната этот факт, кажется, совсем не смущает. Он не высказывает нам ни единой претензии и вообще являет собой образчик выдержки и терпения.

Наверное, он в самом деле желал этого отцовства, поэтому сейчас пытается восполнить каждую потраченную когда-то впустую секунду. Проходя мимо Варьки, он часто подхватывает ее на руки и кружит, пока та заливисто и громко пищит. Растрепывает ее золотистые волосы, заплетенные в косы, и бережно целует в макушку, как будто она — главное сокровище в его жизни. А вечерами он не редко подменяет меня и с искрящимся удовольствием читает Варваре сказки, примеряя на себя роли царевичей, султанов, волков.

И я так глубоко во все это погружаюсь, что практически забываю о судебном заседании, назначенном на одно ясное летнее утро. Бегаю по комнатам с криками «проспала», второпях вливаю в себя порцию горького кофе и выметаюсь на лестничную клетку под аккомпанемент звонких смешков двух моих самых близких людей.

— Все без волокиты, как я и обещал. Поздравляю, Лиль.

— Спасибо, Сереж.

Стойко вытерпев получасовую задержку, мы подтверждаем твердость намерения развестись и выслушиваем решение суда, кладущее конец нашему браку. Выскальзываем в коридор, широко улыбаясь, и ощущаем себя бессовестно, непозволительно свободными. Минуем турникет и обмениваемся последними фразами до того, как разбежаться в разные стороны.

— Как там твоя Ева?

— Сложно. Но я стараюсь.

— Удачи, Аристов! Я в тебя верю.

Хлопнув бывшего супруга по плечу, я первая скатываюсь с лестницы и маленьким озорным вихрем несусь к парковке, где виднеется автомобиль Крестовского. Сдернув надетый по официальному случаю пиджак, я перехватываю его в руку, пересекаю несколько метров раскаленного асфальта и запрыгиваю на пассажирское сиденье, возвращаясь в свою персональную зону комфорта.

Секунда. Другая. Третья. Кровь ударяет в виски. Пульс шкалит. Низ живота ноет. И я теряю контроль, отбрасываю мешающую ткань назад, обхватываю лицо Игната ладонями. Очерчиваю подушечками пальцев его острые скулы, залипаю на точеных чертах и напрочь теряю рассудок, когда Крестовский языком раздвигает мои губы. Плавит, ласкает и подчиняет так умело, что я рассыпаюсь на мириады маленьких оголтелых искр и еще долго не могу прийти в себя.

— Помчали, пока нам штраф не выписали. За нарушение общественного порядка.

С третьей попытки восстановив сбившееся дыхание, я кое-как поправляю измятый шелковый топ и никак не могу перестать касаться Игната. Мне так его мало, что я ежесекундно трогаю его запястье, изгиб локтя, ключицу. Вырисовываю узоры вокруг родинки у него на подбородке и беззаботно смеюсь, когда машину немного ведет на повороте и я сползаю ближе к двери.

— Лиля, если ты не прекратишь это безобразие, мы с тобой никуда не доедем. А нас Варя ждет.

Лукаво подмигнув, сообщает Крестовский, и я на какое-то время затихаю. Провожаю взглядом проносящиеся мимо новостройки, восхищаюсь светло-голубым небом и считаю крохотные перистые облачка. Чувствую себя защищенной, как будто вокруг меня возвели надежные неприступные стены, и совершенно точно могу во всем положиться на мужчину, выкручивающего руль и глушащего мотор.

— Пойдем, принцесса.

Обогнув автомобиль, Игнат помогает мне выбраться и прижимает так нежно к своему боку, что у меня сердце заходится и слабость растекается по всему телу. А уже через пять минут мы оба приклеиваемся к клочку зеленеющей травки и с волнением наблюдаем за самой трогательной картиной, свидетелем которой мне довелось быть.

Неподалеку от колеса обозрения наша Варька сидит на шее у Дмитрия Алексеевича и беспечно перебирает пряди его волос с легкой проседью. Крестовский-старший тормозит у небольшого разукрашенного лотка и покупает сладкую вату для внучки. И оба они светятся от такого всеобъемлющего неподдельного счастья, что мне до безумия хочется поставить этот момент на паузу и зациклить его навечно.

Эпилог

Я поднимаюсь над землей!

Ведь мне так хорошо с тобой.

Держи меня, не отпускай —

между нами Рай!

(с) «Я поднимаюсь над землей», Баста feat. Алена Омаргалиева.

Игнат,

спустя полтора месяца

Лилины с Варей вещи я перевез к себе сорок шесть дней пять часов и двадцать семь минут назад, а для меня по-прежнему все ново и в диковинку. Изменившийся распорядок, преобразившиеся приоритеты, дикие пляски по утрам у кофейника и по-семейному уютные завтраки. С овсяной кашей на молоке, домашними шоколадными маффинами и оживленными будничными беседами.

У Варвары в запасе столько разнообразных «почему», что мне самому приходится больше читать. О космосе, галактиках, китах, морских котиках и всякой всячине, которая интересует любознательную малышку.

Мы с ней еще привыкаем друг к другу. Медленно, но верно налаживаем контакт, по кирпичику выстраиваем фундамент наших отношений и учимся быть откровенными и честными. Благо, Лиля помогает мне всеми возможными способами — страхует, направляет, подсказывает.

Наверное, прозвучит странно, но за каких-то полтора месяца я обрел намного больше, чем за прошедшие пять лет. Полностью перекроил систему ценностей, впал в зависимость от двух солнечных девчонок, сблизился с батей и стал чуть меньшим эгоистом, чем был.

Правда, это для узкого круга. А вот для семьи Левиных я по-прежнему воплощение порока, необязательности, лжи и всего самого плохого, что существует в мире. Хоть Вике я никогда и не врал.

— Здорово, Матвей! Все нормально, как сам? Хорошо, Сашке привет передавай. Сделку? Давай уже после моего отпуска закроем.

Прижав трубку ухом к плечу, я с любопытством выслушиваю, что успело произойти за пару недель моего отсутствия у Зиминых, завариваю себе чашечку кофе, да так и застываю с ней в руках, заставляя друга несколько раз повторить брошенную невзначай фразу.

— Ссылочку открой, я тебе в телеге прислал. Там Руслан вам с Лилькой подарок в честь медового месяца сделал. Хорошего полета, брат. Набери, как приземлитесь.

Бодрым голосом дает мне напутствие Мот и отключается. Я же закапываюсь в телефон и неверующе читаю кричащий заголовок забравшейся в самый топ новости.

«Алексей Бекетов, известный столичный бизнесмен и меценат, арестован по подозрению в мошенничестве в особо крупных размерах. Подробности не разглашаются в интересах следствия».

Скорее всего, Бекета помурыжат и отпустят под подписку о невыезде, но вряд ли ему будет до того, чтобы вставлять палки мне в колеса, когда горит и вся его империя, и земля под ногами.

Отбив сдержавшему свое слово бойцу сообщение с благодарностью, я вспоминаю про кофе, неторопливо допиваю остывающую жидкость и отправляюсь закрывать последний гештальт, который все же мочалит нервы и карябает черствую душу. Три дня назад мы с Лилей по-тихому расписались — без пафоса, помпезной церемонии и даже свидетелей. Из гостей был только отец, мама не пришла.

Встречаемся мы с ней на нейтральной территории — в небольшом итальянском ресторанчике с очаровательной летней террасой и любезным отзывчивым персоналом. Жизнерадостная администратор провожает нас к нужному столику, такой же лучащийся позитивом официант раскладывает перед нами глянцевые меню на кольцах, и только мы не улыбаемся.

Устраиваем глупую дуэль взглядов, под перекрестье которых лучше не попадать.

— Ну, здравствуй, сын.

— Привет, ма.

Выцеживаю отстраненно и беру небольшую паузу, анализируя собственные ощущения. Раньше я бы обязательно приблизился к сидящей напротив женщине, стиснул бы ее в крепких объятьях и поцеловал. Сейчас хочется сохранять простершуюся между нами дистанцию и отстаивать успевшие сформироваться границы.

— У меня не так много времени. Минут пятнадцать. Не скажу, что мы очень расстроились из-за того, что тебя не было на свадьбе. И, если ты до сих пор лелеешь надежду, что все еще можно откатить назад…

— Игнат!

Скривив губы, мама выпрямляется и смотрит так выразительно, что мне на долю секунды даже становится немного совестно. Как тогда, например, когда я в четырнадцать угнал батин байк и каким-то чудом не врезался в соседский забор. Или когда мы намешали чего-то забористого в клубе, а потом Зимину с еще одним сокурсником пришлось под руки тащить меня домой. Или когда я перепутал номера телефонов своей новой подружки и преподши по английскому и отправил последней вместо отчета фотки совсем не учебного содержания.

Но мои выходки остались в далеком прошлом, так что момент неловкости длится недолго и стирается без следа. И я складываю руки на груди и невольно вздергиваю подбородок, отказываясь прогибаться под чужим давлением.

— Что, Игнат? Теперь Лиля и Варя — моя семья. И у тебя есть выбор. Либо безоговорочно их принять. Либо и дальше подкармливать свою гордость и пропустить все. То, как твоя внучка с двумя белыми бантами на голове пойдет в первый класс, как будет выступать на концертах со своей танцевальной студией, как будет получать на школьном крыльце золотую медаль…

— Выбор без выбора?

Откашлявшись, уточняет мама и принимается ковырять вилкой в принесенном ей вышколенным персоналом салате. Гоняет туда-сюда одинокую помидорку Черри, размазывает по ломтику лосося сливочный сыр и никак не может смириться с тем, что ее былой авторитет превратился для меня в белесый сигаретный пепел.

— Варино детство мы уже практически пропустили.

Выудив из кармана джинсов смятую пятитысячную купюру, я подталкиваю ее к матери и выскальзываю из-за стола, не прощаясь. Пересекаю проход твердым шагом и беру такси до аэропорта, где меня уже ждут Лиля с Варей в сопровождении отца.

Он провожает нас до стойки регистрации, крепко жмет мне ладонь, по очереди обнимает девочек, а уже спустя пять часов перелета, трансфера и прочей бумажной волокиты мы обустраиваемся в просторном номере отеля с захватывающим дух видом на море.

Золотистые лучи уже не палящего сентябрьского солнца своими клинками разрезают лазурный небосвод и спускаются в водную гладь. Разноцветные блики подсвечивают это бескрайнее синее полотно, мягкие пенистые волны осторожно облизывают галечный берег, а несильный порыв ветра врывается в приоткрытое окно и растрепывает Лилины волосы — чистую платину.

И мне от установившегося в душе штиля одновременно и хорошо, и капельку странно. Не нужно каждое мгновение ждать подвоха, не нужно обороняться. Можно вот так просто вдохнуть морского свежего воздуха полной грудью, притиснуть к левому боку Варьку, уткнуться носом в Лилину ключицу и почувствовать себя абсолютно, совершенно счастливым.

— Теперь все будет хорошо, правда?

— Непременно.

Выдыхаю Лиле в макушку рвущийся с языка ответ и сам искренне верю, что у нас получится писать свою судьбу новыми чернилами на белом листе.

Конец

Content

Я иду искать
Алекса Гранд

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог