Сесиль Лётц, Якоб Мюллер

Кабинет психотерапевта. Самоисследование и самоисцеление через опыт проходящих терапию

Эту книгу хорошо дополняют:

Твой личный психотерапевт

Энни Циммерман

Почему мне плохо, когда все вроде хорошо

Андерс Хансен

Почему все идет не так?

Анна Де Симоне и Ана Мария Сепе

Информация от издательства

На русском языке публикуется впервые

Лётц, Сесиль

Кабинет психотерапевта. Самоисследование и самоисцеление через опыт проходящих терапию / Сесиль Лётц, Якоб Мюллер; пер. с нем. М. Клюшиной. — Москва: МИФ, 2025.

ISBN 978-5-00250-052-9

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2023 Carl Hanser Verlag GmbH & Co. KG, München

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2025

Введение. Самая большая загадка для меня — я сам

У одной женщины, казалось бы, есть все, что нужно, чтобы быть довольной жизнью: престижная профессия, мужчина, замечательные дети. И все равно ей кажется, что ее существование бессмысленно. Ей неимоверно сложно каждое утро соскребать себя с постели. А внешне по ней и не скажешь, будто что-то не так. Она и сама не может объяснить, почему не видит смысла в жизни.

Молодой человек — студент — вечно садится за книжки в самый канун экзамена и сомневается, что вообще пройдет испытание. Планирование и мотивирующие уловки не работают. Да и в других делах парень склонен к прокрастинации: любые обязательства откладывает на потом. Создается впечатление, что всякий раз ему приходится продираться через вязкую массу, которая разлилась внутри него.

Девушка необъяснимым образом вновь и вновь попадает в одну и ту же ситуацию: не клеятся отношения с мужчинами, причем всегда по одному и тому же сценарию, как бы она ни старалась выстроить их иначе. Даже совсем другой тип мужчины выбирала. Девушка беспокоится, что в принципе не способна на прочные длительные отношения.

А вот человек, который пытается всем угодить. Не умеет сказать «нет», из-за чего постоянно берет на себя обязательства, которые ему вовсе не по душе. Или вляпывается в неприятные ситуации.

Вот лишь немногие примеры трудностей и перипетий, с которыми сталкивается наша психика. И каждый раз мы недоумеваем, почему поступаем не так, как хотелось бы. Что тянет нас на одни и те же грабли, хотя мы вроде всё делаем для того, чтобы этого не случилось? Судьба? Мы сами каким-то загадочным образом? Загадочны не только те относительно мелкие бытовые инциденты, от которых мы со смехом можем отмахнуться, пожав плечами: мол, вот такой уж я уродился. Но и суть глубокого внутреннего кризиса заключается в том, что причины наших беспокойств не поддаются нашему контролю, мы не можем ими управлять. Мы страдаем без видимых оснований. Подавлены, нас одолевает тоска, хотя вроде бы всё в порядке. Нам кажется, что нас не любят, хотя окружающие убеждают нас в обратном. Нас накрывает страх, хотя нам ничто не угрожает. Мы резко реагируем на мелочи, которые яйца выеденного не стоят. Порой нас охватывают состояния, которые не описать словами.

Эта книга рассказывает о людях в кризисных состояниях и о поиске выхода. Все, о ком пойдет речь ниже, прошли психотерапию. Мы описываем ход процесса с позиции терапевта. Это путешествие по внутреннему миру человека, а также история тех особых взаимоотношений, которые складываются между врачом и пациентом. Ведь и они — вернее, именно они — становятся ключом к изменениям в ходе лечения.

Все виды описанной в книге терапии основаны на психоаналитическом подходе, который сегодня может показаться необычным. Об этом свидетельствует тот факт, что процессы, представленные здесь, так или иначе применялись ранее. Это не волшебная палочка, взмахнув которой вмиг избавишься от симптомов, но наша новаторская методика применения инструментов психоанализа обещает положительный терапевтический эффект. Современное общество, сталкиваясь с загадками психики, стремится установить контроль над внутренней жизнью человека. Книжные полки завалены справочниками, сборниками техник и руководствами о том, как заставить себя двигаться в нужном направлении, менять мысли, управлять эмоциями или вообще перепрограммировать себя. Но как нет инструкции по применению для жизни, так не существует и инструкции для нашей психики. В сфере психологической помощи принято считать, что не существует панацеи, а быстрые решения приводят к рецидивам. Каждый должен найти собственный путь к исцелению, который он в состоянии пройти. В психотерапии это часто еще и совместный путь пациента и врача, поэтому крайне важно, чтобы между ними возникли гармоничные отношения. Мы хотим показать, какие процессы имеют место, когда между пациентом и терапевтом происходит взаимообмен; как из этого рождается нечто полезное и для жизни, и для психологического состояния человека.

Мы постараемся дать представление о каждой загадке психики в том виде, в котором мы с ней сталкиваемся в качестве терапевтов. Часто симптом, будь то подавленность, страхи или повторяющиеся поведенческие паттерны, — это лишь показатель проблемы, о которой мы еще не догадываемся, которую не осознаём. Именно поэтому она твердый орешек, и устранить ее усилием воли не получится. Это порой, как тень, всю жизнь ходит за нами, как бы быстро мы ни бежали прочь. Речь о том, чтобы научиться лучше понимать себя и в результате обрести чуть больше внутренней свободы. Ведь только когда мы понимаем, что делаем, перед нами открывается возможность выйти из наезженной колеи.

Как правило, термин «психоанализ» вызывает ряд ассоциаций и многим кажется устаревшим. На ум сразу приходят Зигмунд Фрейд, кушетка, эдипов комплекс и слова вроде «вытеснение», «влечение», «травма». Но психоанализ — это нечто гораздо большее. У него длинная история, в течение которой менялись теоретическое обоснование и терапевтические методы. Психоаналитический подход практикуется во многих странах, причем везде свои методики и технологии. В Германии он научно признан наравне с поведенческой терапией и системным подходом и включен в страховку. Психоанализ составляет чуть ли не половину всех психотерапий. В форме укороченного и сфокусированного лечения он скрывается за глубинной психотерапией, в форме более продолжительного и интенсивного курса известен под названием «аналитическая психотерапия».

Современные психоаналитические подходы имеют мало общего со стереотипным представлением о темном влечении или тайных порочных желаниях, которые выходят на свет божий, пока их хозяин возлежит на диванчике. Ключевое положение современного психоанализа состоит в том, что наше «я» формируется из опыта различных отношений, которые складываются у нас в течение жизни. Отношения — это материал, из которого сделана наша психика: от других мы узнаём, кто мы. В пользу этой гипотезы свидетельствует уже одно наше имя, которое мы выбрали не сами. Человек впитывает свой опыт отношений с другими, делает его частью своего «я». Особенно глубокий след оставляют в нас родственные связи. Из них формируется наше глубинное представление о себе, то, которое мы не осознаём, но подразумеваем по умолчанию. Оно становится своего рода призмой, через которую мы смотрим на мир: насколько мы хороши, какие мы, любят ли нас, уверены ли мы в себе, можем ли доверять другим. Но и более поздние связи (с друзьями, противоположным полом или врачом во время лечения) влияют на наш образ себя и представление о других. Это также означает, что мы меняемся в новых отношениях. За психологическими проблемами стоит наш непонятый призыв к некоему другому: желание быть замеченными и любимыми; гнев или разочарование из-за того, что мы так и не были услышаны; страх потерять человека или отстранение от внешнего мира, чтобы не стать в очередной раз жертвой оскорбления или издевательств. В своей психоаналитической работе мы пытаемся воссоздать историю отношений наших пациентов, нащупать, как связан с этой историей симптом. Иногда психологическую травму можно преодолеть, только расслышав голос, который всю жизнь подавлялся, не пытаясь подавить его снова с помощью техник самодисциплины.

Почему иногда это сложная, но реализуемая задача? Об этом мы здесь и поговорим. Однако цель книги — не только рассказать случаи отдельных пациентов. Они послужили поводом пролить свет на загадки наших скрытых психических процессов. В каждой главе, описывающей тот или иной случай, есть пояснения специальных понятий и терминов; возможно, даже в том их значении, о котором вы раньше не слышали. В конце книги есть ссылки на отдельные выпуски подкаста Rätsel des Unbewussten[1] и рекомендации избранных книг по затрагиваемым темам, ознакомившись с которыми вы сможете взглянуть на проблему с научной точки зрения и углубить свои знания в практической клинической психологии. Кроме того, на нашем сайте psy-cast.de специалисты ведут подробное обсуждение различных случаев. Истории реальные, однако они максимально изменены ради сохранения конфиденциальности и не указывают на настоящих людей. Мы благодарим всех, кто позволил нам рассказать другим, как проходило их лечение.

Надеемся, наша книга поможет вам взглянуть на проблему под тем углом зрения, который часто упускается в обсуждениях последних лет. Возможно, она создаст предпосылку для лучшего понимания себя и других. Даже если такая загадка, как мы сами, никогда не может быть разгадана до конца.

Конрад. Тусклый свет, или Белая депрессия

Это история из практики одного психоаналитика средних лет, который рассказал нам о своем пациенте Конраде. Случай страховой, предполагает до 300 сеансов. В неделю проводилось несколько встреч. Пациенты на таких сеансах могут, но не обязаны располагаться на кушетке.

Искусственные звезды

Знаменитый психоаналитический закон гласит, что все не решенные нами проблемы обречены на повторение. Однажды нанесенная обида порождает вопрос, ответ на который мы стремимся найти и который задаем теперь каждому встречному. Наша психика не успокоится до тех пор, пока мы не добьемся результата. Всякий раз, когда я мысленно возвращаюсь к работе с Конрадом, я думаю, что один такой вопрос он поставил передо мной уже на нашей первой встрече. Хотя прошло немало времени, прежде чем я понял это.

Дело было пасмурным вечером на излете лета. Я только недавно вышел из длинного отпуска. И вот ко мне на прием приходит мужчина, немного за 40, худощавый, волосы редкие с проседью. Первое впечатление: привлекательный, но ничего особенного. Куртка-бомбер, джинсы, бейсболка с надписью на английском — одежда молодит его и напоминает о 1990-х, годах его молодости. Он здоровается, кивает. На удивление у него глубокий голос. Взгляд дружелюбный, но в то же время безразличный, никакого интереса, словно он здесь уже в сотый раз. Основательно укладывает свой рюкзак на гардеробной полке, направляется за мной в кабинет, наклоняясь в проходе, чтобы не зацепить головой дверной проем.

Когда Конрад идет мимо, возникает странное ощущение. Я имею в виду запах, который откуда-то мне знаком: такой смутный, мимолетный, что я не уверен, не почудилось ли мне. Может, туалетная вода? Что-то напоминает о той мужественности, которую сегодня уже не встретишь и которая на первый взгляд отнюдь не свойственна Конраду. Запах хозяйственного мыла. Зачесанные назад волосы, отглаженное белье, свежевыбрит, кипенно-белый воротничок рубашки — на миг мне показалось, что в кабинет вошел человек, знакомый мне еще с детского сада, но давно забытый, а не пациент, которого я вижу впервые в жизни. Прежде чем я понял, что на меня нашло, ощущение рассеялось.

Вместо этого возникло другое чувство, которое сопровождало меня все время работы с Конрадом: бесконечная пустота, ощущение мучительно долго тянущегося времени.

Конрад садится. Молчит. Смотрит на свои белые кроссовки. И наконец заговаривает:

— Не уверен, что пришел по адресу. Не думаю, что это мне и правда нужно, но мой врач сказал, что я должен сходить к психотерапевту.

— В связи с чем? — спрашиваю я.

— Из-за депрессии. Но я не думаю, что она у меня есть. Может, дело в чем-то другом.

Конрад не может толком объяснить, что он имеет в виду, но говорит, что уже некоторое время страдает от панических атак. Обычно они случаются ночью — и он просыпается. Он не может понять, был ли это кошмар, поскольку с юности не запоминает сны. Он пробуждается, сердце колотится как сумасшедшее, возникает странное чувство, будто вокруг него пустота, все черное. «Ничего нет, только я, и больше ничего». Потом накатывает непонятный страх. Врач проверил всё, что можно: и сердце, и голову — всё нормально. «Ну, более или менее», — говорит Конрад. По его словам, он не ипохондрик, но замечает: что-то не так. «Там что-то не в порядке», — стучит пальцем по лбу мужчина.

— Ночные пробуждения, пустое пространство вокруг. Звучит как жуткое одиночество, — начинаю я.

Конрад пропускает мои слова мимо ушей и продолжает, не глядя на меня:

— Потом я уже не могу заснуть, но при этом в голове полная пустота. И это еще хуже, чем страх. Все началось примерно год назад, в ноябре. Хотя я и не вспомню уже, сколько меня мучит сама бессонница. Наверное, уже десятки лет не было ночи, в которую я не просыпался до самого утра.

Чтобы хоть как-то высыпаться, Конрад с недавних пор принимает легкий антидепрессант.

Я спрашиваю его:

— Сами-то вы с чем связываете приступы страха и бессонницу?

— Не знаю. Правда, не знаю… Думаю, мне нужно всё начать сначала. Может, найти новую работу. Или переехать в другой город, или что-то в этом духе. Но что, не знаю.

Из рассказа Конрада вырисовывается образ мужчины, прожившего полжизни и не имеющего ни малейшего понятия, куда ему дальше двигаться, столкнувшегося с невидимым препятствием. Конрад работает техником в местном планетарии. Как по мне, чертовски интересное занятие. Однако, опережая меня, Конрад возражает: «Это только для посетителей увлекательно. В первый раз. Или когда ты ребенок. Но когда ты все это видел уже сотни раз, это то же самое, что сходить в кинотеатр, только фильм старый». Сама по себе работа ничего, но Конраду скучно. Он лучше занялся бы чем-нибудь другим. Ему надоело каждый день крутить на экране искусственные звезды. Он уже делал несколько попыток поменять работу, прошел курсы, повышение квалификации, но ничего не получилось. «Ни одну идею я так и не воплотил в жизнь». Почему так случилось, Конрад объяснить не может. «Когда дело доходило до принятия серьезного решения, я пасовал».

Мужчина живет один. Его последние отношения разладились несколько лет назад. Ему хочется семью и детей. И он даже представлял себе, что так и будет с его последней женщиной — Таней.

«Но что-то между нами не клеилось. С тех пор я больше никого не искал. Мне уже 42. Сомневаюсь, что еще что-то будет».

Отношения с Таней были самыми длительными в его жизни — пять лет. Поначалу все шло хорошо, но потом женщина стала все чаще упрекать его, выдвигала разные требования. «Она чувствовала себя постоянно разочарованной во мне, говорила, что меня никогда по-настоящему нет рядом».

После моего уточнения, что Таня имела в виду, Конрад отвечает: «До сих пор не понимаю. Я делал все, как она хочет… Но ей всегда было мало. Я не мог дать ей то, чего она искала».

В голосе Конрада нет ни тени упрека или раздражения. Он говорит так, словно излагает факты. А Таня нашла другого, в прошлом году у них родилась дочь. По случаю ее рождения женщина прислала Конраду открытку с фотографией малышки. Она такая милая и так похожа на Таню. Вместо того чтобы выбросить открытку (как он и хотел), Конрад сохранил ее и даже поставил в рамочку в гостиной.

— Как напоминание о том, что между вами не случилось, — заметил я.

— Да, — подтверждает Конрад, не поднимая на меня глаз.

— Это наверняка больно, — продолжаю я.

— Я рад за Таню. За то, что у нее все складывается благополучно. Что ей удалось стать счастливой.

— Но вам кажется, что вам не удалось… — говорю я.

— Не кажется. Так и есть. Я облажался.

Когда я высказал мысль, что он, видимо, где-то застрял и не знает, куда двигаться дальше, Конрад наконец поднял взгляд и кивнул: «Так и есть».

Сначала мне подумалось, что Конрада мучит тоска по однажды не сложившимся любовным отношениям, на которые он возлагал большие надежды. Он до сих пор не понимает, почему так вышло. Ведь уже не в первый раз его отношения не складываются. История повторяется. Но, кажется, все гораздо глубже и сложнее, чем выстраивание отношений и создание семьи. У Конрада нет увлечений. Он редко встречается со своими немногочисленными друзьями. Он трудится на нелюбимой работе — искусственные звезды вместо того, что действительно значимо для него. Да, он хорошо делает свою работу, но без души, чисто механически. По какой-то причине Конрад никак не может взять в жизни определенную высоту, найти то, что ему приносило бы радость. Чего-то не хватает. Но чего?

И я говорю:

— Такое впечатление, что вы ждете чего-то, а оно все никак не наступает. Жизнь идет. Люди заводят семьи, становятся счастливыми. Но для вас время остановилось. Может, именно это пугает вас по ночам?

Конрад возражает:

— Но это глупо. В жизни ничто не дается просто так. Нет смысла ждать. Надо самому брать жизнь в свои руки и создавать себя. Это мне и не удалось.

— Но ваша жизнь еще не закончилась.

— Однако у меня осталось не так много времени. В моем возрасте за школьную скамью уже не сядешь. И семью в 50 не заводят, — горько смеется Конрад. — У других уже внуки скоро пойдут.

— Тогда тем более важно разобраться, что с вами происходит. В процессе нашей работы мы выясним, что вас связывает и как вам выбраться из этой западни.

— Звучит неплохо, — отзывается Конрад, но его лицо ничего не выражает, поэтому мне трудно понять, что он имеет в виду. Словно мой наивный совет сохранять оптимизм разбился о суровую реальность. Но вместе с тем мне послышалась в его голосе слабая вспышка надежды. Хотя у меня и было ощущение, что 60 минут тянутся очень медленно, сеанс вдруг подошел к концу. И я чувствую, что времени не хватило: так много надо еще обсудить, я еще ничего толком не узнал о Конраде. Будто мы принялись за обед из нескольких блюд, но уже после первого нам принесли счет и убрали стол.

Когда я предложил Конраду встретиться снова, он не отказался. Но спросил, какая у меня методика работы. По его словам, он ожидал, что я дам ему несколько советов. Есть же тренинги типа «Как стать счастливым за 10 шагов» или что-то в этом роде. Конрад сам не верит в них, но все-таки ждет, что я дам ему именно такую программу.

— Звучит так, словно я должен вам дать инструкцию, как стать счастливым. Но разве это не будет очередным курсом переквалификации, которые так ни к чему и не привели?

Конрад задумчиво хмыкает. Я рассказываю ему о различных формах психотерапевтической работы: и о тех, что базируются на инструкциях и указаниях, и о том, что наши беседы должны быть в первую очередь максимально откровенными, чтобы мы смогли нащупать проблему.

— Разговаривать, как сейчас, тоже хорошо, — подытожил Конрад. С его слов, Ивонна — его сводная сестра — ему всю плешь проела и вынудила поговорить с кем-нибудь обо всем этом.

— Как вы чувствуете себя после нашего разговора? — спрашиваю я.

— Хорошо, — говорит он бесцветным голосом, так что непонятно, как это интерпретировать. Сеанс закончен. Конрад прощается. Его взгляд все такой же приветливый, но уставший, как и когда он только появился на пороге моего кабинета. Выходя, он тихо вздыхает.

После этого первого сеанса меня одолевали чувство беспомощности и неловкость. Будто что-то важное осталось невысказанным. Будто я что-то упустил. Вот только что? Я никак не мог избавиться от давящего чувства неудовлетворительного результата.

Ощущения, возникающие у меня как у специалиста при встрече с пациентом, особенно важны для психотерапии. Разумеется, то, что я чувствую, может быть связано с моими переживаниями, с моей неуверенностью; а может быть вызвано тем, что произошло во время сеанса. Это часть терапевтической работы — не игнорировать и не откидывать такие ощущения, но осознать их и обдумать, даже если они кажутся иррациональными и маловажными, поскольку за ними может что-то скрываться и они порой значимы для лечения пациента. Если хотите, это своего рода бутылка с запиской, выброшенная морем к моим ногам. У каждого человека свои ожидания от встреченных им людей, свои желания, свои страхи. И в них кроется история взаимоотношений между всеми нами. Существуют своего рода «унаследованные из прошлого ощущения», которые сопровождают нас в будущее. Все, что мы пережили в значимых для нас отношениях, становится частью нас, формирует тот шаблон, через который мы впоследствии смотрим на жизнь. От следующих отношений мы уже ждем того, что однажды с нами случилось, доброго и недоброго. Часто мы даже не замечаем, насколько сжились с нашими шаблонами.

Если, например, в прошлом мы имели негативный опыт, который заставляет нас теперь сомневаться в благих намерениях других, то, выстраивая следующие отношения, мы с недоверием относимся к человеку, скрываем от него свои чувства. Некоторые из нас в детстве чувствовали себя брошенными, родители их не поддерживали и не стеснялись срамить перед другими. В психотерапии принято говорить о переносе. Это значит, что мы распространяем прошлый опыт на новые ситуации. Если мы демонстрируем человеку недоверие, то он, естественно, будет испытывать негатив по отношению к нам. Он также станет вести себя с нами сдержанно и недоверчиво. Такая динамика называется в психоанализе контрпереносом: то, в чем мы подозреваем партнера, запускается в нем. Определенные поведенческие паттерны выносятся нами из любых отношений и распространяются на все последующие. Когда два человека встречаются, возникает сеть ожиданий и эмоций, и они обоюдонаправленны.

Чаще всего мы в состоянии соотнести реальность и наши ожидания и подстроиться под обстоятельства. Например, мы переживаем из-за того, что не нравимся окружающим, но можем открыться человеку, если видим, что наши опасения неоправданны. И все же мы носим глубоко в себе прежний негативный опыт, и он может в любую минуту лишить нас этой гибкости и сбить радары, которые будет сложно настроить на получение нового жизненного опыта. В психоанализе это называется внутренним искажением, и оно часто, но не всегда связано с нарушением личности. Мы фиксируемся на одном аспекте и видим в другом человеке своего обидчика. Из страха вновь пострадать мы даже избегаем вступать в серьезные отношения или обижаемся, злимся, разочаровываемся из-за мелочей, что только мешает людям налаживать с нами контакт. Они не хотят с нами связываться. Снова запускается цикл, когда мы не получаем того, чего так сильно желали — быть любимыми и понятыми, — зато повторяется опыт однажды не сложившихся отношений, а вместе с ним в некотором смысле и само прошлое. Часто мы не видим, что сами сделали все для того, чтобы болезненная ситуация возникла снова, как мы сами «назначаем» других людей на определенные роли. Мы ищем изменений вовне: «правильного партнера», «правильную работу», «правильное место жительства» — и не замечаем нечто внутри себя, что не дает нам покоя.

Особенность психоанализа в том и состоит, что терапевт подмечает эти переносы и контрпереносы и предлагает их обсудить, — это помогает осознать устоявшиеся паттерны поведения в отношениях с людьми и отрефлексировать свою долю участия в процессе. Кроме того, для терапевта важно соблюдать дистанцию, чтобы самому не впасть в собственные старые автоматизмы. Поэтому он должен отслеживать и прорабатывать свои чувства и эмоции, собственный контрперенос.

Как это проигрывается у Конрада? Трудно сказать после одной встречи. Я практически ничего еще не узнал из его биографии, о его отношениях в семье. Еще не знаю тех, кто сыграл важную роль в его судьбе. Несмотря на это, контакт установлен, зажглась слабая искра надежды, что лечение может быть успешным. Правда, есть опасение, что из этой слабой искры не возгорится пламя, она потухнет во мраке. Это тот случай, когда говорят: потенциал есть, но он не реализован. Похоже, что лейтмотив жизни Конрада «неспособность самореализоваться» проскальзывает даже в мелочах.

Всю следующую неделю мы с Конрадом пытались понять, сработаемся ли. И он поведал историю своей жизни. Печальную, хотя тон его при этом оставался ровным и безэмоциональным. Перед моим внутренним взором развернулась жизнь, с самого начала богатая на поражения и потери. Еще будучи совсем молодым, Конрад потерял родителей. Сначала умер отец, спустя пару лет — мать. Правда, обстоятельства их смерти так и остались для меня неясными.

По словам Конрада, он вырос в простой семье. Родился в 1970-х в маленьком городке на севере Германии. Он был поздним и единственным ребенком. У него есть сводная сестра от прежнего брака отца — Ивонна. Она старше и всегда жила в другом городе. Мать Конрада работала продавцом в магазине, пока не родила сына. Отец был дальнобойщиком и редко появлялся дома. Еще будучи ребенком, Конрад сильно скучал по отцу, хотя их отношения были отнюдь не близкими. Но ведь желанней всего всегда то, чего у тебя нет. Профессия отца возбуждала воображение маленького мальчика: он представлял, как отец едет где-то далеко-далеко и там с ним случаются разные приключения. Дома же отец был обычно уставшим и в дурном настроении, скупым на слова. Сын мало его интересовал. Однажды отец пообещал мальчику прийти на важный школьный матч по футболу, но в очередной раз «не успел, так как получил важный заказ». Тогда Конрад забил решающий гол в ворота противника.

— Но меня это не радовало.

— Потому что важного для вас человека, ради которого и был забит этот гол, на трибуне не было, — заканчиваю за него я.

— Обычное дело. Работа для него прежде всего.

В фантазиях Конрада отец был совсем другим. И мальчик мечтал однажды отправиться в путь вместе.

— Чтобы наконец узнать того отца, по которому вы так скучали.

— Да, но это оказалось не так здорово, — отмахивается Конрад.

Когда отец все же взял сына с собой в рейс, тот был уже юношей, и поездка его разочаровала: все время дорога, дорога, склады, автозаправки и спешка, а отец, как и дома, то молчал, то ворчал. Там Конрад не обрел отца, которого искал. Может, в каком-то другом месте, где-то дальше, куда не ведет ни одна из дорог?

Вспоминая родителей, Конрад рассказывает, что они очень старались, но больше занимались собой. «Они никогда по-настоящему не были рядом». Отец — в буквальном смысле. Мать — в переносном. Отправляясь в рейс, отец с ранних лет говорил Конраду: «Присматривай за мамой». И не без оснований. Со слов Конрада, она постоянно была в депрессии, хотя в доме это слово никогда не произносилось вслух. Когда отца не бывало дома, она днями не поднималась с постели. Только говорила: «Конни, приготовь себе что-нибудь сам сегодня». Мать была родом из Восточной Германии, из сельской местности. «Но она вовремя перебралась на Запад. До того, как выстроили стену». Ее родители, бабушка и дедушка Конрада, остались по ту сторону. Они так больше и не встретились. От старых времен осталось мало фотографий, на них мама «выглядела вполне счастливой». Но потом она «всегда пребывала в унылом настроении». Связано ли это с тоской по родному дому, Конрад не знает.

В школе он учился хорошо, учителя дали ему рекомендации для поступления в гимназию. Но там дела не заладились: он плохо сходился с одноклассниками. В седьмом классе завалил экзамены, после чего родители забрали его из гимназии, мотивируя тем, что ему лучше пойти в реальную школу и освоить какую-то профессию. Что он и сделал — выучился на механика. Но это оказалось скучным: «Работа нормальная, но не по душе».

Закончив реальную школу, Конрад попробовал все начать сначала и поступил в вечернюю школу, чтобы получить аттестат. Тогда ему было 19. У отца обнаружили рак легких, спустя несколько месяцев он умер. Конрад бросил вечернюю школу, хотя делал там успехи.

— Я уже не видел в этом особого смысла. Глупо. Ведь я хотел поступить в университет. Что-то пошло не так, — говорит Конрад.

— Может, из-за смерти отца. Будто вы учились ради него. А когда его не стало, исчезло и то, что придавало смысл вашим действиям, — предполагаю я.

— Не знаю. Я не хотел заниматься тем, чем занимался он. Он никогда особо не интересовался тем, что я делаю, — отвечает Конрад.

Бросить учебу — это не единственный странный поступок Конрада. Следующие годы он провел рядом с матерью, состояние которой становилось все более плачевным. Она умерла, когда Конрад был в отпуске на Майорке. Ему тогда уже исполнилось 25. Печальную новость сообщила соседка: «Она просто не проснулась». Когда Конрад вернулся, мать уже похоронили. Он ее даже не увидел. «Ее тут же отправили в крематорий и засыпали пепел в урну», — проговорил Конрад, и мне почудилось в его словах что-то странное. Он рассказывал об обстоятельствах смерти матери так, что я не стал бы утверждать, будто за фразой «Она просто не проснулась» не скрывается суицид, о деталях которого либо Конраду не сообщили, либо он сам ничего не хотел знать.

После смерти матери Конрад отправился в путешествие по Австралии и Новой Зеландии и странствовал несколько лет. Там он познакомился с женщиной, но сбежал назад в Германию, когда стало ясно, что между ними все серьезно. Все, что осталось от семьи, — сводная сестра Ивонна, с которой Конрад дружен, но которая все так же живет за сотни километров от него. С тех пор Конрад поменял не одну работу. Был техником. Пока в конце концов не нашел место в планетарии. Ему было за 30, когда завязались отношения с Таней. Продлились они несколько лет. Они даже жили вместе.

— Ну, конец вы уже знаете, — заключил Конрад. — С тех пор ничего нового.

Он смотрит на меня усталыми глазами, словно рассказ снова напомнил ему, какой тяжелый груз он тащит и как много обломков разбитых надежд осталось позади.

Когда я фиксирую историю Конрада, мне с трудом удается описать ту атмосферу, которая царила в кабинете, когда он говорил. Хотя он поведал мне уже все существенные детали своей жизни, которые порядком озадачили меня, во время сеансов я совершенно не двигался и ничего не чувствовал, будто парализованный. События и годы пролетали мимо. Вообще-то было немало ситуаций, которые должны были бы вызвать целый пласт болезненных ощущений: тоска по отцу, пустые и лишенные человеческой теплоты и радости отношения с матерью; разочарование от того, что не получил образование; ранняя утрата родителей; неудачи в личной жизни. Конрад ищет то, что не нашел даже в самом дальнем уголке света. Ведь это что-то спрятано в нем самом, он не может это отыскать. Но что это?

Конрад говорит, но при этом совершенно безучастен. Поэтому я снова и снова подсказываю ему какие-то эмоции, словно взываю к его сердцу, которое бьется где-то глубоко-глубоко: «Вам точно было нелегко». Или: «Наверняка это было грустно». Или еще: «Вы наверняка сильно тосковали». Конрад только отмахивался. Он ничего не отрицал, даже иной раз соглашался, но его чувства все равно оставались заблокированными. Я будто стоял перед запертыми дверями, стучался в окна, иногда погромче, словно настаивал на том, чтобы поговорить на темы, которые ему казались уже закрытыми. Люди традиционно представляют себе психоаналитика эдаким типом, который проникает в прошлое пациента. Вот и я пытаюсь нащупать вход во внутренний мир Конрада, а он навешивает все более крепкие замки.

Полагаю, Конрад сам с ранних лет так же стучался в чьи-то двери, как я в его, но ему никто не открыл; и в нем поселилась убежденность в том, что все попытки напрасны. Для него характерна фундаментальная покорность судьбе, похожая на материю до ее превращения в живую. Я почти готов расценить этот его страх открыться — паническую боязнь — как признак жизни. Страх ведь всегда означает желание жить. Вместе с тем его симптомы — и настоятельные просьбы сестры — все-таки сподвигли его обратиться к врачу. Где-то в самом дальнем уголке его души, видимо, теплится еще надежда, что кто-то в состоянии помочь ему.

— Пожалуй, вам было очень больно тогда. Если бы вы могли чувствовать, то эта боль испепелила бы вас. Ваши чувства под толщей льда. И мы оба сейчас не можем пробиться сквозь нее, — подытоживаю я в конце сеанса.

Конрад бросает на меня косой взгляд и отвечает привычным «Хм».

Тогда я уточняю, что значит этот хмык, а Конрад заявляет: «Не-не, всё нормально, по ходу, вы правы насчет льда». Но слова его снова звучат так, словно он хочет уклониться от ответа и сохранить дистанцию между нами. Создается впечатление, что он в принципе скептически относится то ли ко всему «психологическому», то ли к образным, метафорическим выражениям. «Я скорее рационалист», — говорит он, хотя лично я с самого начала догадывался, что он очень чувствительный человек.

Можно ли проблему Конрада описать так: у него нет доступа к собственным чувствам и, соответственно, к самому себе? Человеку необходим контакт с собой, иначе он не чувствует себя живым. Без этого жизнь бессмысленна и ущербна. В Конраде что-то прервало эту связь. И это что-то он вытеснил (не люблю использовать слово «вытеснение» из-за того, что оно вызывает нехорошие ассоциации и часто неправильно понимается). Дело не в том, что Конрад не может вспомнить травмирующее событие (он мне об этом уже рассказал), а в том, что разорвана нить, связывающая происшествие с пережитыми по поводу него чувствами. Тем не менее последние никуда не делись. Они спрятаны в подсознании и беспокоят его, не отпускают. Конрад явно прилагает массу усилий, чтобы не выпустить наружу болезненные воспоминания. Похоже, он стоит перед дилеммой: если он не получит доступ к миру своих внутренних переживаний, он так и не почувствует себя живым. Но если получит, на него непременно нахлынет боль.

Когда человек не в контакте с собой, его отношения с внешним миром бедны: безэмоциональные разговоры, когда слова теряют смысл, не резонируют в душе собеседника. Возможно, Конрад и сам не подозревает, сколько боли носит в себе, только это покрытое льдом море заставляет его снова и снова повторять: «Я не знаю. Я ничего не чувствую» или «Хм». Конрад так глубоко погрузился в свои мысли, пытаясь понять, о чем я говорю, что я задаюсь вопросом: а действительно ли терапия, предполагающая разговоры о внутренних переживаниях, нужна ему? Чем я могу помочь?

Иногда слов слишком мало, чтобы передать все те фантазии, идеи, которые занимают нас, и те, что второстепенны, все то, чем живет наша душа. В первые недели Конрад редко говорил о мечтах, о том, что его вдохновляет, чем он увлекается. Пока речь не зашла о Вселенной. Это было как яркая цветная клякса на сером полотне. Еще будучи ребенком, Конрад читал много научной фантастики, особенно любил научно-популярные книги об астрономии. Интерес к звездам сохранился по сей день. Конрад часто допоздна слушает подкасты или смотрит образовательные видео по астрономии. Работу в планетарии он также выбрал не случайно. Даже когда он жалуется, что имеет дело с искусственными звездами, в голосе слышен искренний интерес. Конрад поведал мне свою тайну: в юности он мечтал стать астрофизиком. Поэтому он и хотел все-таки получить аттестат[2], но не рассказывал об этом родителям. Лишь много позже, в ходе наших встреч, Конрад поделится со мной, что он по-прежнему работает над воплощением своей мечты в жизнь, хоть и другим путем, причем таким, о каком я и помыслить не мог в начале нашего знакомства.

Разговор о юношеском желании Конрада заниматься астрофизикой стал первым, когда мы по-настоящему пообщались и между нами установился контакт. Возможно, он почувствовал, что я тоже интересуюсь этой темой, — и все пространство кабинета немного оживилось. Завязался диалог. Мы обменивались знаниями о звездных системах, и в то же время мы словно говорили не о некой далекой планете, а о Конраде.

Он пересказывает содержание подкаста, из которого узнал об открытии планеты в соседней звездной системе. Эта планета находится в зоне, пригодной для жизни.

— То есть там существует жизнь? — спрашиваю я.

— Неизвестно. Скорее нет. На звезде, чьим спутником оказалась открытая планета, судя по всему, регулярно случаются вспышки, из-за чего она подвергается постоянному радиоактивному облучению. Если там что-то и существует, то ему просто не хватает времени эволюционировать. Только от вспышки до вспышки, пожары потухнут, и нужно снова всё начинать сначала. Возможно, у планеты вообще уже нет атмосферы, которая обеспечила бы жизнь.

— Хм, — произношу я, и в кабинете повисает тишина. Затем я добавляю: — Тогда там был бы пустынный, мертвый ландшафт.

— Да, но именно в этом что-то есть. Пустынная планета. Как ни странно, это всегда возбуждало во мне интерес, — возражает Конрад.

Когда он рассказывает о дальних пустынных мирах, его глаза оживают, голос становится энергичнее, как будто он чувствует себя живым там, где царит смерть. У меня самого возникли поэтические фантазии, правда, жутковатые: спутник вращается вокруг своей звезды, снова и снова очерчивает круг, словно в надежде подхватить от нее искру, которая породит жизнь. Но от звезды исходит лишь мертвый свет.

— Поразительно, — продолжает Конрад. — Как такое вообще может быть — планета у далекой звезды, где ничего нет, только пустота?

— Вы в том смысле, что Земля без жизни не имеет смысла? — уточняю я.

— Но также и притягательна… — отвечает Конрад и, помолчав, продолжает: — Планета ведь не чувствует этой бессмысленности.

— Потому что она не должна быть живой.

— Да, — подтверждает Конрад и смотрит на меня так, словно мое замечание его ошеломило.

Даже во Вселенной его восхищает скорее ее пустота, чем возможность жизни. «Ведь если где-то и есть живые существа, мы все равно никогда друг о друге не узнаем». В космосе такие чудовищные расстояния, что связь между объектами невозможна. Даже луч света затухает раньше, чем достигнет места назначения.

Луч света, размышляю я про себя, — это метафора для отношений. Конрад считает тщетным желание сблизиться с другим человеком, ведь расстояние между ними непреодолимо. Это также образ нашей с ним совместной работы, наших сеансов: Конрад не верит, что этот путь, вместо того чтобы открывать всё новые пространства пустоты в его душе, приведет к цели. Тем не менее он отправился в дорогу, ведь приходит на сеансы. Часть себя Конрад воспринимает как мертвую. Его привлекает пустота — непреодолимый интерес к Отсутствию. Он прослеживается в разных аспектах жизни. Словно безнадега — это его тайное утешение, а отсутствие чего-либо дает ощущение защищенности: он, окруженный пустотой, подобно лучу света, продирающемуся сквозь темноту, одинокий, не под прицелом глаз тех, кто мог бы осудить, не испытывает боли, но и не знает смысла в своем бытии.

Что же касается той части Конрада, которая хочет жить, нуждается в близких человеческих отношениях и в ответе на вопрос «Для чего я?», то мне кажется, что я уже улавливаю и ее голос. Ценно то, что Конрад вообще может найти образы, которые лучше всего описывают его внутренний космос, даже если он сам не видит связи между своими словами и ощущениями. Есть надежда, что тот, кто в состоянии подобрать подходящие слова для описания своего внутреннего мира, однажды будет понят другим человеком.

Во время сеанса я не рассказываю Конраду о связи, которая существует между тем, что он говорит, и тем, что происходит в его душе, поскольку считаю, что еще рано входить в едва приоткрывшуюся дверь. Уже на следующей неделе она снова захлопнется и душа Конрада погрузится в безжизненное состояние, а я буду ощущать беспомощность.

Спустя несколько недель пробных сеансов — а между тем уже наступил декабрь — мы с Конрадом решили начать собственно терапию после новогодних праздников, в январе. Мы договорились на три встречи в неделю. И не лежа на кушетке, а сидя друг напротив друга.

Бетонная стена

Как лучше работать с Конрадом? Каковы цели терапии? Чего ждет от сеансов он сам? Когда я задал эти вопросы, Конрад растерялся. «Лучше спать по ночам, — ответил он. — И как-то двигаться вперед. Ну, вообще, не могу точно сказать, к чему я хочу прийти».

«Разве не это цель нашей работы? Чтобы вы знали, чего хотите? И чтобы смогли решить, как вам жить дальше?» — предлагаю я.

Тут Конрад высказывает пожелание устроить свою личную жизнь. Но чтобы отношения не закончились так, как с Таней. Дойдет ли дело до детей? Он в этом сомневается. Не поздно ли? «Да и могу ли я быть отцом? А то, может, моим детям лучше вообще не появляться на свет», — говорит он.

«Моим детям лучше вообще не появляться на свет», — я мысленно повторил эту полную разочарования фразу. Пожалуй, в ней есть искра истины. Конрад чувствует, что детям необходимо то, чего он им дать не может, пока находится во власти пустоты. Снова это разочарование: он стоит на пороге второй половины жизни, лето подходит к концу, многие двери начинают закрываться перед ним. Удастся ли с помощью психотерапии что-то изменить? Как много времени она займет? Хватит ли Конраду времени? Или — даже в случае удачного исхода — он окажется в мире, который крутится без него, ему там не найдется места? Ведь цель терапии — не обязательно открытие новых возможностей. Именно возрастные клиенты чаще говорят о том, чтобы расстаться с напрасными надеждами, примириться с собственной судьбой. Пожалуй, и в случае Конрада целесообразно оплакать упущенные возможности. Но вместе с тем что-то во мне запротестовало: да нет же, кое-что еще можно осуществить!

Я считаю, что в случае Конрада вопрос об отношениях и детях можно также понимать и в переносном смысле. Ведь дети — это не обязательно малыши, рожденные в семье, но прежде всего способность Конрада принести в этот мир то, что имеет для него большое значение, то, что он может подарить другим. И за этим скрывается ключевой вопрос: умеет ли он любить? Как говорил Зигмунд Фрейд, «никогда мы не бываем настолько уязвимыми, как когда любим». Конрад понял это уже давно. Пожалуй, это и есть важный пункт, который будет мерилом успеха психотерапии: решится ли Конрад вновь открыть свое сердце тому, во что он действительно верит?

— Но вы же верите, что изменения произойдут? — спрашиваю его я.

— Честно говоря, не знаю. Я бы хотел этого. Но верю ли я в это… — Конрад так и не закончил свою мысль.

Тогда я говорю:

— Скорее всего, у нас обоих пока нет ответа на этот вопрос. Мы не знаем, что выйдет из наших встреч.

— Да, это одному Богу известно, — соглашается со мной Конрад.

Первые недели терапии были для меня мучительными. Я сильно уставал. Из-за того что мы встречались несколько раз в неделю, пустота Конрада захватывала все больше пространства в кабинете. Он рассказывал о своих буднях, работе, чаще о прежних отношениях с Таней. Но что бы он ни говорил, это похоже на повторяющуюся безуспешную попытку вдохнуть в пустыню жизнь. Он описывает события так, что я даже не знаю, как отреагировать. Вроде нет конкретной проблемы, никаких вопросов, требующих ответа, над которыми мы могли бы вместе подумать. Только голые факты из жизни, отчеты о происшествиях, анекдоты, в которых я не понимаю, где смеяться. Все чаще возникают паузы в разговоре. Иногда затяжные. Пустота. В это время во мне растет напряжение. Мне хочется прервать молчание замечанием или что-то уточнить. Но мои мысли словно парализованные — ничего толкового не приходит в голову. Только бессмысленное «Как дела на работе?» или «Что делали на выходных?». Но и это не помогает — разговор не принимает конструктивного направления, а снова и снова заходит в тупик. Конрад старается, но его ответы сухие и однозначные. Наши встречи всё больше напоминают бесконечные семейные посиделки, когда нечего уже сказать, только мучишься. И в попытке «убить время» больше ничего не делаешь. Я поглядываю на часы и испытываю облегчение, когда вижу, что сеанс скоро закончится, но вместе с тем неудовлетворенность: я так и не наладил контакт с Конрадом. Я успокаиваю себя мыслью, что завтра начну разговор по-другому.

Но назавтра все повторяется. Один сеанс похож на другой. Всякий раз Конрад производит впечатление беспомощного человека, который распространяет вокруг себя пустоту. Он не посылает в пространство никаких эмоций. Я же предпринимаю беспомощные попытки уловить хоть какой-то намек на эмоцию. Я говорю, что, возможно, он испытывает какие-то ощущения, пытаюсь угадать, что им движет. Но вопрос, о чем мы сегодня говорим, остается без ответа.

Один раз Конрад поведал о происшествии в планетарии, которое случилось накануне. Один посетитель, видимо, искал туалет и случайно забрел в кабинку механика. Ему стало любопытно, и, несмотря на замечание Конрада, что это служебное помещение, его невозможно было выпроводить. В конце концов Конрад стал вести себя так, словно в помещении никого, кроме него, не было, и человек удалился.

Истории, которые пациенты рассказывают на сеансе, всплывают не случайно. Часто между рассказом и тем, что в данный момент происходит в стенах психотерапевтического кабинета, существует ассоциативная связь. Даже если кажется, что история пришла на ум совершенно случайно, часто есть причина, почему вспомнилась именно она и почему она изложена именно так. Из детской психотерапии известно, что малыши еще не знают нужных слов, чтобы описать свое внутреннее состояние, поэтому они самовыражаются иным способом — в игре. Ребенок вряд ли скажет терапевту: «Я скучал по тебе», но в игре одна кукла заявит другой: «Я ухожу и не вернусь». А та ответит: «Не уходи, иначе я заплачу!» В работе с детьми без игрушек не обойтись.

В моем кабинете игрушек, подходящих для работы со взрослыми, нет. Но поле для игрового подхода все же остается: анекдоты и байки, сны и фантазии пациентов. Я внимательно слежу за повествованием, словно его действующие лица — игрушки, с которыми развлекается ребенок. Это не значит, что я отношусь к своим пациентам как к детям, но в каждом человеке на протяжении всей жизни остается ребенок, и он играет. Мы думаем не только словами, но и образами, и поступками.

Нельзя ограничивать варианты интерпретации рассказов пациента в ходе терапии и потому, что в каждом послании всегда есть несколько смыслов, перекрывающих друг друга. У меня складывается впечатление, что, рассказывая странные случаи из жизни, Конрад пытается донести до меня то, что имеет отношение к нашим терапевтическим сеансам, неосознанно, иносказательно, так, как доступно только ему. Это же касается навязчивого посетителя из планетария.

Проигрывая в голове сеанс, я думаю: «А ведь это история о нас двоих. Я — навязчивый посетитель, случайно попавший в кабинку механика. Он хочет от меня избавиться, я нарушаю его одиночество, которое успокаивает его. Но ему это не удается, я по-прежнему не сдвигаюсь с места, поэтому он игнорирует меня в надежде, что я сдамся. Очень меткая метафора для наших встреч. Ситуация в кабинке механика — отражение его психологической защиты. Он держится отстраненно, чтобы нам было невозможно наладить контакт друг с другом. Вероятно, он поступает так из страха, что я доберусь до его чувств. И есть другой Конрад, который в глубине души хочет, чтобы я до него достучался. Но он мне этого не расскажет. Как не признается, что внутри его души вовсе не пустота, а есть еще кто-то, с кем я пока не знаком».

Однако в ходе сеанса у меня не получается интуитивно понять скрытый смысл посланий Конрада. Они не трогают мое сердце, поэтому я разгадываю их, как головоломки, умственным усилием, из-за чего мои комментарии все время оказываются невпопад. А возможно, я сам боюсь эмоциональной связи с Конрадом: что, если он и правда вернется к жизни?

После рассказа о посетителе в кабинке механика я говорю Конраду: «Подозреваю, что вас сильно разозлил непрошеный гость». На что он бросает мне ничего не значащую фразу как подтверждение того, что я так и не понял сути сказанного. Видно, что он разочарован, однако и сам не понимает, что, собственно, он имел в виду. Он не может просто заявить: «Вы не понимаете меня, я совсем другое хотел вам сказать». Если бы это произошло, то процесс взаимопонимания сдвинулся бы с мертвой точки и луч света, выпущенный с планеты одного, достиг бы планеты другого. Но он уже снова замолчал и ушел в себя. И в этой динамике кроется доля переноса. Я для Конрада — тот, кто по определению не в состоянии его понять, вроде отца или матери в лице психотерапевта. Он сам всё делает для того, чтобы так было, общаясь экивоками. Возможно, я не только непонятливый, но еще и опасен для Конрада, от меня лучше держаться подальше.

Когда я спрашиваю у него, что он чувствует во время наших встреч, не испытывает ли он страх, рассказывая о себе, он отвечает:

— Страх — нет. Но я и не знаю, что должен испытывать во время сеанса. У меня такое ощущение, что меня ничто не трогает. Когда я здесь, мне ничего не приходит на ум.

— Когда вы дома, все по-другому? — спрашиваю я. — Вам на ум приходят мысли, которые вы хотели бы обсудить?

Конрад после недолгих размышлений отвечает:

— Нет. Я вижу, что что-то не так, но чтобы меня действительно что-то беспокоило… нет, ничего.

— Это «ничего» вы и приносите с собой на сеанс, — говорю я.

Такое чувство, что мое замечание нас дальше не продвинет и не наполнит пустоту пространства. Разве это не моя потребность заполнить пустоту? Разве не я не выношу ее? И не даю ли я тем самым понять Конраду, насколько не выношу то, что он держит в себе, и с этим надо что-то делать? Ведь это «ничто», которое определяет наши встречи, тяжко терпеть. Через пару минут молчания у меня начинает кружиться голова, мне трудно сосредоточиться — от такого состояния хочется поскорее избавиться, сказать что угодно, лишь бы нарушить тишину. Но если Конрад и впрямь носит это «ничто» в себе, как он научится обходиться со своей пустотой, если я ее постоянно заполняю? Может, как раз мне нужно позволить себе встречу с внутренним миром Конрада, чтобы между нами установилась связь?

На следующих сеансах я не вмешиваюсь, не пытаюсь найти объяснение, но стараюсь позволить пустоте прикоснуться ко мне. Все мои терапевтические действия ограничиваются теперь лишь тем, что я фиксирую чувства, которые возникают здесь и сейчас. В какой-то момент я говорю Конраду:

— Считаете, что сеанс сегодня мучительно долгий?

Он кидает взгляд на меня, и его голос звучит более оживленно, чем обычно:

— Да, мучительно долгий.

Он просит прощения, что от него мало толку, и я замечаю:

— Не пора ли уже высказать, что вас сейчас на самом деле беспокоит?

— Но я не знаю, поможет ли это. Полагаю, неприлично будет, если я скажу, что визиты к вам для меня мучение. Вы не виноваты. Вы все делаете правильно.

— Я сам чувствую, что сеанс тянется мучительно долго.

Конрад смотрит на меня глазами, полными удивления:

— Вы тоже мучитесь?

За все время это первый раз, когда он обращается ко мне лично, напрямую спрашивает о моих чувствах. Как психоаналитик я воздерживаюсь от комментариев о себе. Не потому, что я стараюсь сохранить нейтральную позицию, а потому, что необдуманно вылетевшее слово может стать источником раздражения или быть неправильно понятым, даже оскорбить. Я лечу пациента, а не себя. Рассказывая о себе, я занимаю время, предназначенное для него. Если я скажу Конраду: «Да, я считаю нашу встречу невыносимой», не прозвучит ли это как «Я считаю вас невыносимым»? Я так не считаю, но думаю, что для Конрада наша встреча невыносима. Именно это я и сказал ему, собравшись с мыслями.

Бог знает, как воспримет это Конрад, но он, похоже, сам чувствует некоторое облегчение:

— Вы меня удивили. Но приятно удивили.

Когда сеанс закончился и мы стали прощаться, он впервые показался мне более раскрепощенным. Может, это первый контакт? Понимание того, что мы оба можем испытывать одно и то же? Это для Конрада также значит, что с ним в помещении находится человек, который не просто сидит молча, а участвует в происходящем.

В основе эмоционального контакта лежит способность человека дать другому почувствовать то, что чувствует он сам, без слов. На этом взаимообмене основано все наше эмоциональное развитие. Когда ребенок испытывает страх, очень важно, чтобы он мог сообщить об этом матери или отцу: родители должны проникнуться, тоже обеспокоиться, но это чувство не должно отскочить от них, как мячик. Ребенок испытает облегчение, если будет знать, что его страх понятен другому человеку и тоже влияет на него. Только если родители по-настоящему проникаются чувствами малыша, но не позволяют себе впасть в панику, они могут успокоить его. Это основа того, что называется «быть понятым»: эмоциональный взаимообмен. В психоанализе данный процесс называется включенностью, то есть принятием и переработкой чужих чувств.

Когда родитель закрывается, уклоняется от контакта, будто отсутствует, ребенок остается один на один с неописуемым страхом, не может от этого чувства избавиться, преобразовать его, в нем закрепится невыносимое напряжение. Его попытки донести информацию будут всё более отчаянными, поступки — всё более радикальными, голос — более настойчивым, пока его не услышат. Но если ничто из этого не поможет, если устойчивая связь с внутренним «я» другого человека отсутствует — поскольку родители эмоционально холодные, как отец Конрада, или в депрессивном оцепенении, как его мать, — тогда собственные чувства остаются непонятыми, для них нет подходящих слов. В душе появляется дыра, которая разрастается в огромную яму, если травмирующий опыт повторяется. Там, где мы не были поняты, мы не способны понять себя сами.

Мне кажется, я понял, что с Конрадом нужно прежде всего установить контакт на базовом уровне, дать ему почувствовать, что он может достучаться до меня, действительно способен вызвать во мне что-то, даже если это только мучительная пустота. В тот раз мне показалось, что между нами впервые состоялся такой контакт. И Конрад тоже почувствовал это. Отсюда и облегчение в конце сеанса, словно он освободился от чего-то.

И действительно, качество наших встреч в следующие несколько месяцев существенно изменилось. Конрад стал рассказывать о своем прошлом более эмоционально. И его слова не повисали в пустоте, а достигали цели.

Он рассказал, что, сколько себя помнит, никогда ничем не горел по-настоящему. Еще ребенком, когда его футбольная команда взяла кубок и все ликовали от восторга, он тоже радовался, вернее, делал вид, изображал чувства, которых в реальности не испытывал. Он старался пробудить их в себе, но, даже когда он держал в руках приз и передавал его товарищам, в нем ничто не колыхнулось. Он кричал как чокнутый, так, что все странно смотрели на него, настолько утрированной выглядела его радость.

— Вы кричали от радости, но звучало это неискренне, — говорю я.

Та же история и в юности. Он был замкнутым, не «самым звонким», но тем не менее у него были друзья, с ними он «делал то, чем обычно занимаются в этом возрасте». Но даже когда он познакомился с девочкой и впервые поцеловался, он ничего не почувствовал. «Меня это напрягало, но я притворился, что мне нравится. Друзьям я потом сказал, что это было круто, хотя в действительности был рад, что всё уже позади».

На школьном выпускном всем было весело. Вместе со всеми он напился, горланил песни, фотографировался, но не от души. Его часто мучила совесть из-за того, что ему приходилось обманывать людей, демонстрируя эмоции, которые он на самом деле не испытывал. Наверное, его друзья даже не догадывались, что Конрад вовсе не тот, за кого себя выдает. Что же в нем настоящего?

— Что было, когда ваши родители умерли? — спрашиваю я Конрада.

— Отец умер довольно быстро. У него давно появились симптомы. Специфический кашель. Однажды я даже видел, как он сплевывал кровь. Несмотря на это, он продолжал ездить в рейсы. По врачам он не ходил. Только в самом конце, когда уже было поздно. В больницу его доставили из водительской кабины, там он прожил еще пару недель. Там и умер. Нас вызвали в больницу. Когда я приехал, он был уже мертв, но мне разрешили подойти к нему. Когда я его увидел… ну, вы знаете, как выглядит мертвый. Как живой, только очень бледный и застывший. Это человек, которого ты знаешь всю жизнь, и в то же время чужой. Правда, мой отец был таким и при жизни. Я смотрел и ждал, что он откроет глаза. Было такое ощущение, что он должен мне еще что-то сказать. Я смотрел на его рот. Но он молчал.

Когда спустя несколько лет умерла мать, Конрад испытал облегчение. По непонятным причинам последние годы жизни она провела в постели, не могла сама даже сходить в туалет, хотя врачи не обнаружили ничего, что могло бы объяснить ее состояние, кроме микроинсульта. Конрад помогал ухаживать за ней. «Ничего приятного в этом не было. Это была уже не она. Только умирающее тело».

На мой вопрос, как он воспринял сообщение о ее смерти, Конрад отвечает:

— Я испугался. Я как раз отдыхал на Майорке со своим школьным другом. Он спросил меня: «Что случилось, Конни?» Я сказал: «Мама умерла». У него слезы навернулись на глаза. И тут я вдруг сам завыл, как дворовый пес. Потом сказал, что я в порядке и хорошо, что для нее все закончилось. Но я плакал и не мог остановиться. А потом в один миг перестал. С тех пор я больше никогда не плакал. По дороге домой, в самолете, я уже обдумывал план дальнейших действий. Похороны были мучением. Все эти люди, которые выражали соболезнования. Я хотел одного — чтобы меня оставили в покое, чтобы не было никаких мыслей.

— В одночасье в вашу кабинку механика набежало слишком много людей, которые ждали от вас проявления чувств, — продолжаю за него я.

— Но мне не было так уж грустно, — говорит Конрад. — Я скорее испытывал сильный стресс.

— Но не на похоронах, — уточняю я. — На Майорке вы что-то почувствовали. Думаю, в слезах друга вы увидели свою боль.

— После смерти мамы я подумал: теперь в моей жизни начнется новый этап. Пора упаковывать вещи.

Конрад решил уехать из Германии. Он отправился в кругосветное путешествие. Однако, если его послушать, это приключение вовсе не освободило его. Оно скорее было бегством, отчаянной попыткой уйти от того, что гналось за Конрадом по всему свету. Он брался то за одну работу, то за другую. Нигде не задерживался дольше чем на пару недель, а то и дней. Так он жил много лет.

— Я повидал такие красивые места, — рассказывает Конрад. — Но всюду мне было плохо. И так на протяжении всего путешествия, хотя именно ради этого я отправился в путь: почувствовать себя хорошо… — Конрад молчит, проходят минуты, и он заговаривает снова: — Худший момент был в Новой Зеландии. Прошлое осталось в Германии. Я не был ни к чему привязан, не должен был ни о ком заботиться. Сомневаюсь, что я вообще хотел возвращаться домой. Тогда я познакомился с Люси. Она тоже была туристкой, из США, чуть постарше меня. Между нами возникло полное взаимопонимание. Мы стали путешествовать вместе, исколесили всю страну, видели разные города — Веллингтон и Окленд, — но прежде всего дикую природу, которая простиралась вдоль побережья… Я был в красивейшем месте на свете с красивейшей женщиной, какую когда-либо встречал. Было лето. Мы с Люси расположились на покрывале перед входом в кемпинг. Обнимались. А потом она спросила меня, счастлив ли я. — Конрад сглотнул, я впервые заметил в нем движение чувств. — Я ответил: «Конечно». Но это была неправда. Я не был счастлив. Хуже того, все оставалось так же, как всегда, как раньше в Германии, как в любом другом месте и в любое другое время. И в Новой Зеландии ничего не изменилось. На следующий день я сказал Люси, что у меня появились срочные семейные дела в Германии, я скоро вернусь, и улетел. Я никогда ей так и не написал и не позвонил, не отвечал на ее сообщения, даже когда они были полны отчаяния. Думаю, она мне этого никогда не простит.

— Вы ее сильно обидели, — констатирую я.

— Да. — Глаза Конрада будто остекленели.

— Вы и себя обидели, — продолжаю я.

Пока Конрад рассказывает о своем путешествии, перед моим внутренним взором разворачивается картина: он и Люси летом, в ночи, в Новой Зеландии, кутаются в одеяла, над головой высокое звездное небо. И в тот момент, когда к нему прижимается живое, любящее существо, он вдруг вспоминает, что не принадлежит этому миру, что он с другой, далекой планеты, случайно залетел на Землю. Когда он обнимал Люси, в нем шевельнулось что-то человеческое. И оно может обратить его в земного жителя. Но тогда он навсегда потеряет свою родину — далекую звезду. Ему пора в обратный путь, хотя боль одолевает его сердце. Не сейчас.

Несмотря на все это, я вижу луч света: Конрад осознаёт, как сильно ему чего-то не хватает, того, для чего он еще не знает слов, что скрывается за фразой «Ты счастлив?». Полагаю, он понимает, что речь идет о желании не только обнять другого человека, но и испытывать в этот миг определенные эмоции, душевный порыв. Но он лишен этого. Один из немногих моментов в ходе терапии, когда Конрад здесь и сейчас почувствовал нечто, похожее на боль. А вместе с тем в нем шевельнулось что-то живое, ведь мертвые ничего уже не чувствуют. Оно запрятано глубоко в самом укромном уголке души; сам же Конрад превратился в пустынную планету, и его пустыня все разрастается, проникая даже в наши с ним беседы. Для него «живой Конрад» представляет опасность, поскольку не поддается контролю и может погрузить его во всю ту боль и тоску, которые с ним сопряжены. Поэтому он просто отключает эту часть себя, держится от нее подальше, и уж тем более подальше от Люси. Если он поддастся эмоциям, то им овладеет паника. Именно поэтому он сбежал от Люси, это была своего рода паническая атака.

Мы проработали с Конрадом уже год. Незадолго до рождественских каникул он рассказывает свой сон (сны — часть нашей психики, которую невозможно контролировать).

— В выходные, в ночь с субботы на воскресенье, я снова проснулся от приступа паники. В последние месяцы такого не случалось. Без понятия, что вдруг опять. Может, потому что я все выходные провел в одиночестве. Но в этот раз я кое-что помню.

— В смысле сон? — уточняю я.

— Да. Не знаю, это было так реалистично. Мне потребовалось время, чтобы снова прийти в себя… Будто я в Чернобыле. Спустя 30 лет после аварии. Я с группой туристов в автобусе. Мы едем по зоне отчуждения. Подъезжаем почти к самому реактору, короче, к бетонному саркофагу. Жуткое ощущение: в нем трещины. Я говорю: «Поехали отсюда!» И тут меня резко ослепила вспышка, а потом опять всё как ни в чем не бывало. Все тот же пейзаж, и я не сгорел. И такая тишина. В следующее мгновение я понимаю, что все вокруг излучает радиацию. Я сам облучен, радиация проникла внутрь меня, ведь на мне нет никаких защитных средств. Во сне я знаю, что у меня лучевая болезнь. И тут я испугался, стал задыхаться, соскочил с постели, кинулся к окну, покурил. Только под утро я успокоился.

Сон — воплощение того ужаса, который сидит в Конраде. Сам факт, что мужчина его увидел и даже запомнил, — для меня знак того, что внутри него началось определенное движение. Сны с точки зрения психоанализа — попытка психики осознать неосознаваемое. Иногда в них содержится то, что на языке психоаналитиков называется вытесненным. А иногда и то, что вообще прошло мимо сознания, как, кажется, в случае с Конрадом. Прежде чем смочь говорить о чем-то, мы сначала проживаем это во снах, в виде образов, интуитивно. Возможность рассказать появляется лишь в конце длинного пути, даже терапевтического. То, что беспокоит человека, он проигрывает внутри себя тысячи раз различными способами: в виде снов, образов, — прежде чем облачить в слова. Как психоаналитику, мне малоинтересно просто извлечь вытесненные воспоминания; гораздо больше меня занимает вопрос, как вообще возникают мысли, чувства — душевная жизнь. Видеть сны — своего рода первая ступенька к обдумыванию, другими словами, сон — островок, который возвышается над поверхностью океана безымянных состояний. О чем говорит сон Конрада? Конечно, у меня нет сонника, однако, обсуждая его содержание с Конрадом, я могу приблизиться к его пониманию. Почти час мы с ним посвятили этому сну.

Терапия все больше приближает Конрада к опасному ядру в его душе, в которой есть не только безжизненная пустыня, но и то, что все больше разрушает его, своего рода источник радиации. Даже если катастрофа случилась «30 лет назад», от нее по-прежнему исходит ядовитое излучение. Ведь быть невидимкой, не чувствовать себя любимым — катастрофа для человека, не подвластная времени. И вот он уже воздвиг вокруг этой зоны саркофаг, похоронив в нем свое чувственное «я». Саркофаг защищает его, но в то же время отрезает от эмоциональной жизни. Впервые за все время нашей терапевтической работы Конрад осознаёт, насколько ему больно. Сон дал нам метафору, которую мы будем использовать в терапии снова и снова: саркофаг.

— Это способ, которым вы до сих пор пытались справиться со своими чувствами. И это был лучший выход в ситуации, когда другой помощи ждать неоткуда, — объясняю я Конраду.

Он некоторое время молчит, но на этот раз тишина уже не гнетущая — наоборот. Кажется, словно внутри Конрада что-то происходит, как будто он борется с чем-то внутри себя. Вероятно, движение души, которое он пытается снова взять под контроль, побороть в себе? Несколько неуверенным голосом он наконец спрашивает:

— А что в этом саркофаге?

Я молчу. У меня нет ответа.

— Жутко, всю ночь после этого сна меня не покидало ощущение кошмара и опасности, — говорит Конрад.

Конрад описывает, что ему приходит в голову в связи с образом лучевой болезни: быть живым мертвецом, страдать от «синдрома ходячего мертвеца». По лицу человека этого не видно, он ходит, как все, через несколько дней после аварии, будто здоровый. Но в клетках своего тела он уже носит смерть. Конрад говорит, что никто не должен приближаться к «облученному человеку», иначе он сам будет облучен, «особенно это касается беременных женщин». Короче, никто, в ком есть жизнь.

На это я говорю:

— Мне кажется, что это прообраз того, как вы сами воспринимаете себя, как воспринимали еще до терапии, например в Новой Зеландии. Похороненным заживо, будто внутри вас есть то, что уничтожает все жизненные силы и все важные для вас отношения.

— Но туда ведь нельзя войти — в реактор, — произносит Конрад. — Ничто там не выживет. Там ничто не может выжить. Я читал: внутри есть только один черный гриб и он разрастется повсюду. Он приспособился к окружающей среде, питается радиацией. Думаю, лучше не входить.

— Вы боитесь втянуть в этот ужас остальных, — предполагаю я. — Отдать другим то, что носите в себе: вы не делаете их счастливыми, вы причиняете им боль. Как несчастной Люси. Вероятно, вы боитесь, что и меня надо защищать от содержимого саркофага.

Конрад глубоко вздыхает, это больше похоже на всхлип, но ничего не отвечает. Думаю, он сам жаждет моей помощи, но это палка о двух концах. Ведь я тоже веду его по мертвой пустыне его души к ее радиоактивному ядру. Даже не знаю, правильный ли этот путь, не представляет ли он реальной угрозы для Конрада, не разрушит ли наша работа его психику окончательно. Решающий вопрос: сможет ли он найти на этом пути то, что удержит его, сделает боль и страх терпимыми. Наши терапевтические отношения. Насколько они устойчивы, насколько Конрад доверяет мне? С ним по-прежнему очень сложно установить связь. В каком-то смысле мне тоже «страшно», я не уверен, что терапевтический процесс возможно удерживать под контролем. Меня начинает подташнивать: что, если я протяну ему руку помощи, а он не ухватится за нее и окончательно потеряет равновесие? Или ухватится, но я не смогу его удержать? Тот факт, что я осознал один из важнейших аспектов его сна лишь несколько дней спустя, когда говорить об этом было уже поздно, вполне соответствует моим личным страхам: Конрад поведал мне свой сон незадолго до зимних каникул, мы не увидимся больше трех недель. То видение также указывает на его страх перед тем, что может случиться, если он прорвется сквозь бетонную стену саркофага, а меня не будет рядом, причем несколько недель, которые покажутся ему нескончаемо долгими. С огорчением должен признать, что до этого момента я не замечал, как сильно Конрад уже пытается дотянуться до моей руки.

Катакомбы собственного «я»

Пошел второй год лечения. Конрад вернулся с рождественских каникул в плохой форме. Все это время он чувствовал себя отвратительно, почему — не знает. Почти все каникулы он провел в одиночестве, включая Рождество, но это его не сильно беспокоило: «Я не обращаю на это внимания». От приглашений друзей он отказался, сходив только на вечеринку в канун Нового года, но от этого стало еще хуже. Незадолго до полуночи он почувствовал такую тошноту, что едва мог терпеть.

— Какой-то страх, или — не знаю — будто белый свет вот-вот погаснет, или что-то в этом роде. Будто я не совсем на вечеринке и это все не по-настоящему. Я был рад вернуться домой и снова остаться в одиночестве. Вообще все три недели я был в таком сильном напряжении.

— Возможно, вам было тяжело оттого, что терапия не проводилась? Что меня не было рядом? — спрашиваю я.

Конрад подхватывает первую версию:

— Хм, да, может быть, отчасти сеансов мне не хватало. Возможно, они поддержали бы меня. Думаю, благодаря им я более стабилен. Я часто ловил себя на мысли: «Черт, этот перерыв». А есть вещи, от которых я хотел бы избавиться. Но потом смирился.

Конрад описывает меня и терапию не как отношения двух людей, между которыми существует эмоциональная связь, а скорее функционально, как терапевта с таблеткой, которую глотаешь, чтобы почувствовать себя лучше. Но его слова также свидетельствуют о том, что лечение для него приобрело большое значение.

На сеансах Конрад рассказывает новые сновидения. Меня удивляет, насколько изобретательна — даже чертовски креативна — его психика. Конраду снятся разруха, преследователи, гоняющиеся за ним по улицам заброшенного города, снова и снова лучевая болезнь, космический корабль, оказавшийся на пути нейтронной звезды, сияющего остатка взрыва. Чтобы увернуться, Конрад запускает двигатель на полную мощность, но притяжение слишком сильно, скорость космического судна слишком мала, его вырывает из корабля, он «прилипает» к гладкой поверхности «удивительно холодной звезды», не имея возможности пошевелиться, и в конце концов чудовищная сила гравитации расплющивает его.

Психика Конрада во сне постоянно создает катастрофические ситуации, в которых он ищет решение и не находит. Снова и снова он пытается убежать от угрозы, но безуспешно: слабый двигатель, город, в котором заперты все дома. В его снах всегда нет выхода, шанса на счастливый поворот событий, ни одного человека, который помог бы ему. Даже в собственных снах он одинок. Если сны иллюстрируют внутренний мир человека, то в мире Конрада нет спасения и нет отношений — он не может вырваться из себя, как космический корабль не способен противостоять притяжению нейтронной звезды. Мы называем то, чего он боится, катастрофой — это слово с расплывчатым значением, оно лучше всего выражает неконкретное внутреннее состояние. То, что описывает Конрад, — странные, деперсонализированные состояния, паника, — по-моему, проистекают из глубокого страха потерять свою внутреннюю структуру. Тошнотворное чувство, охватившее меня еще до рождественских каникул, вновь дает знать о себе во время рассказов Конрада. Думаю, мне нужно быть очень осторожным и осмотрительным. Конрад вступает в чувствительную фазу, когда его саркофаг становится все более хрупким, ведь этот бетон поддерживал и стабилизировал его. В то же время надежда есть только в том случае, если саркофаг откроется. «Отношения вместо бетона» — вот, пожалуй, самая краткая формула для определения результата нашей работы. Иногда Конраду удается выразить себя, пусть в виде сна, который он мне описывает. Но часто это не срабатывает. Иной раз на сеансах возникает состояние, которое я называю дрейфом. Конрад молчит, но не как человек, который размышляет, а как будто его внимание засасывает что-то внутри него. Тогда я не знаю, что с ним, грустит ли он или озабочен. Он просто как будто «ушел».

— Где вы? — спрашиваю я его.

Конрад тут же приходит в себя и отвечает, используя психологическую защиту:

— Что? Я просто думал, что приготовить сегодня на ужин.

Дверь в его внутренний мир закрыта даже для него самого. Мне кажется, он сам не знает, где только что был, и заполняет пустоту внутри себя чем-то неважным. В такие моменты мне становится жутко, потому что дверь между нами тоже закрывается и внутри него происходит то, что остается полностью скрытым от меня. Что-то тревожит его, наполняя будничную жизнь смыслами, но я не знаю какими. Навязчивые идеи? Странности поведения, симптомы процесса внутреннего распада? Или он всегда был таким и только сейчас открылся мне?

Конрад опоздал на автобус по дороге с работы. По какой-то необъяснимой причине он не просто раздосадован, а настолько глубоко задет, что аж оцепенел. Он стоит, подъезжает следующий автобус, он хочет сесть в него, но не может. Он прикован к месту, видит, как открывается и закрывается дверь, — беспомощный и злой, — и автобус уезжает. Так он пропускает несколько автобусов, пока ему не удается выйти из ступора, сесть в салон и доехать до дома. Вместе мы пытаемся понять, что могло произойти. «У вас есть какие-то соображения на этот счет?» — спрашиваю я. Но у Конрада нет идей, он описывает свое состояние так: он сам, его тело, разум «сжались до одной точки в пространстве». Может, пропущенный автобус ассоциируется у него с жизнью, в которую он никак не может попасть? Той, которую он упускает? Это настолько его расстраивает, что он позволяет ей проходить мимо, не включается в нее, даже когда появляется такая возможность. Однако вряд ли эти очевидные интерпретации справедливы. Мое мышление в этот момент тоже заблокировано. В подобных состояниях внутреннее и внешнее как будто размываются. Можно сказать, что опыт сновидения вплетается в повседневную жизнь Конрада, что-то настолько угрожающее приближается к нему, что порой ему становится все труднее отделить внутренний опыт от явлений окружающего мира. Сцену с автобусом он переживает так же, как сон о нейтронной звезде, от которого он не может увернуться. Но это не игра разума, не метафора, не сон, а конкретное поведение.

Одна из важнейших задач нашей психики — отделить воображаемое, внутреннее, от действительного, внешнего. Это разделение обеспечивает нам наше «я», в психоанализе в связи с этим говорят о проверке реальности. Данная способность не врожденная, а вырабатывается в детстве и, вероятно, никогда не может быть освоена в полной мере. Сон и бодрствование гораздо труднее различить, чем мы готовы признать. Чем больше внутренний мир загружен аффектами, «радиоактивной материей», тем мощнее давление, которому подвергается «я». Внутренний опыт прорывается наружу, проявляясь в конкретных действиях; мы перестаем различать, где явь, не можем взглянуть на себя со стороны и, следовательно, не можем судить о себе и своем «я». Конрад больше не может сказать: «Мне кажется, я не двигаюсь с места, пока остальные двигаются вперед». Он просто не идет на автобусную остановку — он говорит уже не словами, а действиями.

Психотерапия — поиск слов для внутренних переживаний, проникновение в голову. Обдумывание — это установление связи между внутренним импульсом и действием, осознание своих поступков. Если мы не способны к рефлексии, границы нашего «я» оказываются под угрозой. В этом смысле уход в нечувствование (так сказать, блокировка души) становится защитной мерой, предотвращающей разрушение нашего «я». Не это ли угрожает Конраду? Неужели терапия запускает процесс, который буквально сводит его с ума? Я вспоминаю страх, с которым Конрад начинал терапию, стену, которую он воздвиг вокруг себя, чтобы ни одна эмоция не проскользнула внутрь. Только сейчас уже понятно, как сильно Конрад хотел защититься от того, что могло разрушить его изнутри.

Самое страшное случилось в середине второго года терапии. Конрад рассказывает мне, как он после сеанса едет на велосипеде домой через весь город. Сам не зная почему, во время движения он закрывает глаза и продолжает путь. Мне неизвестно, действительно ли Конрад ехал с закрытыми глазами, или ему просто так показалось, вариант дрейфа, так сказать. Но я реально почувствовал опасность: а вдруг с ним что-то случится? Конрад, напротив, рассказывал об этом эпизоде очень спокойно, со странным, свойственным ему с самого начала наших встреч безразличием. Я нервничаю, мне вдруг захотелось схватить Конрада за руку, как будто в моем воображении он может сорваться вниз по склону, если я его сейчас не ухвачу. Я не поддаюсь порыву, но бурная фантазия заставляет меня сказать (пожалуй, даже слишком громко): «То, что вы описываете, меня пугает».

Конрад удивленно поднимает глаза, смотрит на меня. На мгновение у меня возникает ощущение, что мне удалось достучаться до него; мне кажется, что он вдруг осознал свой страх через испуг в моих глазах и между нами открылся проход. Он сглатывает и говорит: «Простите, я не хотел».

Это деликатная фаза любой терапии, когда пациент вступает в контакт со своим раненым «я», освобождается от собственных защит и открывает двери в давно закрытые пространства души. Но только так может зародиться что-то новое. Ведь речь именно о том, чтобы осознать, что вам больше не нужны защиты, что сегодняшний день отличается от вчерашнего. Контакт с собственным эмоциональным миром может быть целительным или угнетающим. Порой тут тонкая грань.

Состояние Конрада пробуждает во мне желание унять собственные эмоции, как будто я хочу помешать ему слишком быстро ослабить защиту. В кабинете царит невыразимый страх, беспричинный, ни перед чем, жуткое нечто, которое просто есть. Но — и это важно — не только Конрад, но и я чувствую этот страх. На одном из сеансов я говорю в тревожно-напряженной тишине: «Думаю, мы оба сейчас там, перед саркофагом». Ощущение, что время медленно тянется, посещавшее меня раньше во время сеансов, ушло, но теперь напряжение и тревога берут верх. У Конрада часто дрожит голос на наших встречах, при каждом удобном случае он повторяет: «Мне страшно. Так холодно».

И действительно, хотя на улице сентябрь и еще тепло, Конраду так холодно, что он тянется к одеялу, лежащему рядом с креслом.

Однажды ему приснился мальчик, запертый в подвале «глубоко под землей». Там так темно, что он сомневается, не ослеп ли он. Он ощупывает стены в поисках выхода, но повсюду только холодный камень. Его охватывает паника, он зовет на помощь. Он знает, что по ту сторону стены кто-то точно есть, но не слышит его. Во сне Конрад вдруг понимает, что видит сон, но не может пробудиться. Как будто он, как и мальчик, теперь заперт в собственных грезах. Он видит себя лежащим в своей постели, вокруг темно, нигде нет окон, — он кричит, пока не вырывается из сна. В ужасе он включает свет. Конрад испытывает облегчение, когда понимает, что с его глазами все в порядке, но с тех пор спит только с включенным светом. Приступы паники, которые будили его по ночам в начале лечения, наконец обрели форму снов. Это страх, замурованный в пустых подземельях его души, где никто не слышит криков, где он беспомощен и слеп.

Несмотря на весь ужас, сон намекает и на что-то новое: проскальзывает мысль, что есть тот, кто может помочь, хоть образ его смутный и находится он вне досягаемости, за стеной. Это еще не воплощение кабинета психотерапевта с дверями и окнами, где существует взаимопроникновение между внутренним и внешним, где возможна связь между ним и другим человеком. Тем не менее во сне уже нет безнадеги, он скорее свидетельствует об отчаянной попытке нащупать выход.

Как годичные кольца дерева сужаются к центру, так Конрад с каждым разом ухватывает всё новые нити в своей биографии. Событие уже знакомое, но каждый раз, когда он рассказывает о нем, его описания становятся всё более яркими, обрастают деталями, которые он всегда помнил, но считал малозначительными. Конрад рассказывает, и в это время в кабинете появляется маленький мальчик. Я сопереживаю ему. Его рассказ трогает меня за живое. Конрад описывает мир, погрузившийся в глубокую меланхолию, а точнее, в психическую болезнь — болезнь его матери. В ходе разговора он замечает, что, возможно, дома все было «не так уж и нормально, но в детстве ты не задаешься такими вопросами».

Но прежде чем заговорить о тяжелых воспоминаниях, ему надо вспомнить о чем-то хорошем — о матери, которая бывала не только в угнетенном и безрадостном настроении. Случались ведь и лучшие времена. В присутствии отца мать «брала себя в руки». Когда он бывал дома, она готовила ужин, занималась Конрадом и хозяйством, не просто отправляла его спать, как обычно, а читала сказку на ночь. Тогда он слушал ее голос с закрытыми глазами, прижимался к ней и медленно засыпал.

Я буквально чувствую, как трудно Конраду говорить о «другой» матери. Я пытаюсь поддержать его. Нелегко найти слова, чтобы рассказать о темной стороне своей биографии. Многие пациенты испытывают потребность воздерживаться от любых упреков в адрес родителей, особенно если их личная история отмечена глубокой обидой на взрослых, — они стараются припомнить хорошее, и оно почти всегда находится. Ни один ребенок не может прожить это чувство, даже в воспоминаниях. Но важно описывать события такими, какими они были, или, по крайней мере, так, как Конрад действительно их пережил. Потому что, на мой взгляд, только так можно понять суть его бесконечных поисков.

По словам Конрада, пока отец был в разъездах, матери было труднее «взять себя в руки». День ото дня ей становилось все хуже. «Как воздушный шарик, из которого медленно выходит воздух, пока он окончательно не сдуется и не будет валяться без признаков жизни».

Конрад описывает разные сцены из воспоминаний. Из них я выбрал особенно значимые.

Конраду восемь лет, отец в рейсе. Мать лежит в постели, уже полдень. Мальчик уже знает это ее состояние, но в тот день он не может вынести ее вида, затемненной комнаты, «этой гнетущей тишины в квартире». Он хочет придумать что-нибудь, что заставило бы маму почувствовать себя лучше, и решает сварить ей суп. Маленький мальчик, который уже привык готовить сам, гремит кастрюлями и напевает себе под нос, получая большое удовольствие. Вдруг в дверях появляется мать. «Конни!» — зовет она, и Конрад удивленно оборачивается. Он радуется, увидев мать, думает, что ему удалось взбодрить ее, хочет похвастаться тем, что «наколдовал» для нее, начинает рассказывать, но мать перебивает его: «Конни, не обязательно так шуметь!» Когда до нее доходит, что Конрад старался для нее, ей становится стыдно за свои слова. Она извиняется. Теперь она еще более подавлена. Она не была плохим человеком. «Но она не могла иначе. Для нее все было “слишком”. Ей и меня было слишком много». Мать снова отправляется в постель, а Конрад приносит ей суп. «Поставь сюда, Конни! Спасибо», — просит она. Когда он заглядывает к ней несколько часов спустя, то видит, что она не притронулась к еде. Так продолжалось несколько недель. Но потом она вдруг снова начинала мыться, приводить себя в порядок и заниматься домашними делами. «Тогда я понимал: папа скоро вернется. Для него она могла встать с постели. Для меня — нет».

Полагаю, в этом кроются глубокая обида и чувство беспомощности: почему отцу удается вернуть мать к жизни, а ему нет? Однако сомневаюсь, что в семье было возможно реальное оживление, даже в присутствии папы. Насколько я понимаю, речь шла всего лишь о том, что мать что-то делала. Конрад описывает атмосферу в семье как безрадостную, без всякого интереса к жизни и даже друг к другу. Даже отец ни о чем не расспрашивал его, когда они находились в одной комнате. Усталый, он вечно сидел на диване перед телевизором. Так было всегда на памяти Конрада. На старых фотографиях мать уже в своем привычном виде: старается, но впечатление такое, что для нее это слишком, как будто она постоянно изнурена, как будто вся ее жизнь была утром после бессонной ночи, когда приходится за уши вытаскивать себя из постели. Примечательно, что его фотографий с отцом из тех времен вообще нет. Мне кажется, вся жизнь Конрада отмечена одиночеством. Будто он постоянно получает от жизни пустышки, как молоко без вкуса; то, что сохраняет ему жизнь, но не делает его счастливым. Лишь изредка он вспоминает, что в жизни бывают какие-то близкие связи. Это видно из другого его детского воспоминания, где родители появляются лишь мельком.

Конрад с другом на улице, они играют в футбол. Друг постоянно нарушает правила, тянет Конрада за футболку или подставляет ему подножки. «Внезапно я сильно испугался, — говорит Конрад. — Абсурдная ситуация. Я закричал, ударил его. Приятель был ошеломлен, он даже не защищался. Такого он от меня не ожидал, обычно я был тихим и подчинялся». Испугавшись самого себя, Конрад побежал прочь и спрятался в маленькой нише в стене. Съежившись и решив, что он один, Конрад тихо расплакался.

— Знаете, что во всем этом было действительно удивительным? — Конрад бросает на меня быстрый взгляд и снова опускает глаза. — Мой приятель нашел меня и все извинялся и извинялся. Он даже хотел подарить мне свой футбольный мяч. Я не решался выходить из ниши. Но не потому, что я все еще злился на него.

Я пробую предположить:

— Вам было стыдно, что друг стал свидетелем вашего отчаяния.

Конрад кивает:

— Да. Он тогда сходил за своей матерью, потому что она вдруг оказалась в проеме ниши.

Конрад думал, что она будет ругаться. А случилось наоборот:

— Она так по-доброму со мной разговаривала. Спрашивала, что произошло, из-за чего мне так грустно. Она выглядела такой обеспокоенной. Я не знал, что ей ответить. Но я хотя бы вылез из ниши. — Мать друга обнимала Конрада и гладила по голове. — Было приятно. Я не знаю. Но это было как-то странно.

И вот Конрад приходит домой, мать сидит за столом. Ее лицо ничего не выражает, она устало приветствует его с отсутствующим видом. Отец лежит на диване, смотрит телевизор.

— Внезапно собственный дом показался мне чужим. Аж до боли, — говорит Конрад.

— До боли? — переспрашиваю я.

— Да, до боли, — повторяет Конрад.

— Потому что стало ясно, чего не хватает, — продолжаю за него я.

— Да, — произносит Конрад, и мы оба сидим, молчим.

Я представляю, что мог чувствовать Конрад: где-то есть добро, кто-то любящий, тот, кто ищет тебя в твоем укромном местечке, — но все это происходит не с ним. Не у него дома. А с другом, которого утешает мать. Где-то на дальней автостраде с отцом, который забрал с собой сердце матери. Почему его родители не очнутся и не посмотрят на него? Где они все время? Где-то далеко есть место, полное тепла и света, куда стремится Конрад, но между ним и этим местом лишь печаль пустых пространств.

Описанная сцена напоминает наши сеансы: добро, которое вы хотите дать, не может попасть в нужные руки. Как мать Конрада не ест суп, который он ей приготовил, так и он сам не может принять подарок от друга — футбольный мячик, — потому что он выстроил вокруг себя баррикады.

Каждый человек трансформирует свой опыт взаимоотношений с людьми в объекты своего внутреннего мира или, выражаясь психоаналитическим языком, во внутренние объекты. Заинтересованный взгляд родителей, наблюдающий за нашими действиями, их дружеский тон превращаются в наш внутренний голос, который мы слышим, даже когда родителей уже нет рядом. Мы с интересом наблюдаем теперь за собой сами, объясняем свои поступки, как будто внутренние родители участвуют в нашей жизни с той же вовлеченностью, какую мы в прошлом получали от настоящих родителей. Но что, если мы переживали этот опыт слишком редко? Опыт таких отношений становится частью нашего «я». Мы приобретаем внутренних родителей, которым мы не интересны: наши поступки исчезают в темноте, мы не можем наполнить их смыслом. Это отсутствие внешней реакции в итоге становится отсутствием внутренней реакции: что бы мы ни делали, это не кажется нам хоть сколько-нибудь значимым.

Душа ребенка — мастер выживаемости. Она получает то, что ей нужно для жизни, даже в самых неблагоприятных условиях. То, что она не находит в родительском доме, она ищет в других местах, у других людей: бабушек и дедушек, соседей, друзей, воспитателей, учителей, которые могут стать для ребенка значимыми фигурами. Думаю, это закономерно, что Конраду не удалось найти такую фигуру: судя по всему, еще в детстве он смирился с ситуацией. Кажется, он так и не разорвал внутреннюю связь с вечно отсутствовавшими родителями, а самоизолировался от внешнего мира, вместо того чтобы получить иной опыт. Трагедия Конрада в том, что он не может открыть дверь, даже когда другие стучатся в нее. Не мог ни в юности, ни с Люси, ни с Таней.

Ни со мной? Полагаю, я тоже долго был для него далеким и неосязаемым. И все же мой терапевтический кабинет не пустая Вселенная. Это заметно по тому, как Конрад цепляется за мои слова, и мы вместе формулируем метафору, разгадываем ее смысл. Это все своего рода футбольные мячи, которые Конрад принимает и отыгрывает, совершая таким образом шаг к новому опыту.

Тусклый свет

Для меня это был трогательный момент, когда чувственная часть Конрада — робкая, застенчивая, все это время державшая руку на дверной ручке — начала проявляться. По собственному желанию, без всяких уговоров с моей стороны. Пошел уже третий год терапии. На сеансе в понедельник Конрад рассказывает, что планировал провести выходные как обычно, в одиночестве, но в субботу вечером снова почувствовал себя странно. Он не отмахнулся от своих чувств, как обычно, а позвонил другу. Он удивился, что Конрад вышел на связь, но и обрадовался. В тот же вечер они встретились, выпили пива и посмотрели футбольный матч.

Я спрашиваю Конрада, как поговорили.

— На самом деле все было довольно мило. Он спросил меня, чем я занимаюсь. Мы давно ничего не слышали друг о друге. Я сказал ему… Не знаю, у меня сейчас все не так уж радужно, я снова подумываю о смене работы… А он сказал, что у него тоже был похожий этап в жизни… Это был замечательный вечер. Моя футбольная команда проиграла. Но мне все равно полегчало, всю ночь я проспал абсолютно спокойно.

В этот момент я размышляю, стоит ли мне что-нибудь сказать, установить за него взаимосвязь, которая вроде и так очевидна: ему полегчало, потому что он не чувствовал себя одиноким. В тот вечер он вспомнил о другом человеке, с которым мог бы созвониться и пообщаться, которому было бы интересно то, что он говорит. Этот не спланированный заранее вечер похож на тайный шифр, подобный тем, которые мы разгадываем на наших психотерапевтических сеансах. Видимо, Конрад пережил определенный опыт в ходе терапии, который теперь переносит в свою повседневную жизнь, который считает возможным разделить с другими людьми.

Затем Конрад сам высказывает следующую мысль:

— Хм, думаю, мне надо было с кем-нибудь встретиться… Думаю, это был способ уйти от одиночества.

Я повторяю за ним:

— От одиночества?

Помолчав некоторое время, будто весь смысл этих слов становится очевидным только в тишине, Конрад произносит:

— Да.

В дальнейшем рассказы Конрада становятся более яркими, он дополняет их собственными мыслями, как будто теперь смотрит на мир из его центра. Произнося «я», Конрад говорит именно о себе, а не как сторонний наблюдатель. В то же время наш разговор вне времени и места словно заземляется, когда речь заходит о таких простых вещах, как провести выходные. В голове мелькает мысль: вот и первая попытка посадить свой космический корабль. У меня впервые такое ощущение, что он чего-то хочет. Но пока неясно чего. Когда он заговаривает о романтических отношениях — например, о том, что он хотел бы снова с кем-нибудь познакомиться, — создается впечатление, что он все еще думает о Тане. Ее ребенок, чья фотография так и стоит в его гостиной, уже ходит в школу. Конрад видит снимок каждый день. Никто не провожает его, когда он уходит утром на работу, и никто не встречает, когда вечером он возвращается домой.

Чем больше Конрад открывается, тем отчетливее я чувствую ту печаль, которая сопровождает его так давно. Он описывает одну сцену из детства: он стоит вечером у окна, мать лежит в постели, отец в отъезде. Он смотрит на оживленную улицу и вечерние огни. В другом воспоминании, мальчиком, он гуляет один по окрестностям до автодорожного моста на окраине городка, откуда открывается красивый вид на дорогу с проносящимися мимо легковыми и грузовыми автомобилями.

— Я мог смотреть на них часами, — говорит Конрад, — дома все равно обо мне никто не вспоминал… Я представлял, что однажды сам буду водить грузовик. В моем воображении это было здорово. Все едешь и едешь…

Тут вмешиваюсь я:

— То, как вы это рассказываете… мне становится очень грустно. — И после некоторого молчания добавляю: — Я вот что подумал: разве вы все еще не стоите у того окна или на том мосту и не едете мысленно все дальше, без цели, не собираясь куда-то приехать?

Конрад делает паузу, потом говорит:

— Как-то так.

— Сомневаюсь, что вы и правда хотите, чтобы так продолжалось и дальше.

— А разве еще не поздно что-то менять?

— Не знаю. Но я знаю одно: единственный способ узнать, поздно или нет, — выбраться из того места, где вы застряли.

Что удерживает там Конрада? Возможно, это не просто смирение, связавшее его по рукам и ногам. Он ждет. Но чего?

Возможно, что-то в Конраде готово ждать всю жизнь. Ждать того, кто точно не придет, — но с ним никак не разорвать связь. Как Таня, давно уже проехавшая мимо его жизни на своей машине, живет другой жизнью, в недосягаемой дали. Но он все еще стоит у окна и смотрит, как она уходит: без надежды, но с глубинной привязанностью. Разве отношение к Тане — это не символ того, чем Конрад занимается всю свою жизнь?

Подозреваю, что в глубине души Конрад сопротивляется своему горю. С психоаналитической точки зрения это не только боль, вызванная утратой, но и что-то вроде формы психической работы. Горевание — это психологический процесс переживания разрыва, отпускания того, что мы потеряли в реальности. Вот почему так важно пережить горе: только тогда мы в конце концов будем свободны и способны принять новое и не останемся в ловушке этой несуществующей, мертвой привязанности. Горевание означает признание реальности, чтобы снова иметь возможность жить в ней. Только тогда прошлое действительно становится прошлым. Боль из-за разрыва внутренних связей в итоге становится частью горевания любого рода; ее можно пережить и разделить с кем-то, например с добрым другом или психологом. Есть много способов на время избавиться от боли. Но в момент, когда человек действительно отделяется от объекта привязанности, невозможно ее избежать. Также частью всякого разрыва становится гнев: связь может быть разрушена только в том случае, если человек полон решимости перерезать веревку и может направить свою агрессию на то, чтобы сепарироваться.

Но иногда горе слишком велико, боль чересчур сильна, связь очень уж крепкая. Тогда процесс горевания заходит в тупик, связь не разрывается, часть психики остается в ловушке. Человек, которого больше нет, остается жить в бессознательном, или, как говорят психоаналитики, консервируется. Внешне это проявляется, например, в том, что человек, переживающий горе, не позволяет менять обстановку в комнате ушедшего, не может отказываться от предметов, напоминающих о нем, как будто так можно сохранить человеку жизнь. Полагаю, аналогично обстоит дело с фотографией Таниного ребенка: Конрад использует снимок, чтобы отменить конец их союза, поддерживать фантазию о возможных отношениях, будто это их общий ребенок. Конечно, Конрад знает, что отношения уже не сложились, нет ничего общего; но когда он смотрит на фотографию, то на мгновение забывает об этом. Ирреальность — характерная особенность зашедшего в тупик процесса горевания, небольшой сдвиг в восприятии действительности, который становится частью реальной жизни. Психологически Конрад неосознанно держится за Таню, слишком настойчиво, не отпускает ее. Он зациклен на ней.

Почему Конрад спустя столько лет все еще не может разорвать связь с Таней? Полагаю, дело уже не в настоящей женщине или ее ребенке, с которым Конрад даже не знаком, а во внутреннем образе, который сливается с именем Таня. Неудачные отношения — объект горевания, который он носил с собой всю жизнь и от которого все никак не освободится: глубокая травма, разочарование, которое повторяется вновь и вновь с каждыми следующими несложившимися отношениями.

— Вы ждете Таню. А также тех родителей, о которых мечтали. Словно часть вас все еще в той комнате ждет их, — говорю я.

— Но мои родители умерли, — отвечает Конрад.

— Действительно ли они умерли? — спрашиваю я.

«Бессознательное не знает времени» — эта фраза Зигмунда Фрейда занимала меня на протяжении всей моей профессиональной карьеры психоаналитика. Есть пласт нашего психического опыта, где мы по-прежнему остаемся детьми, подростками, и там все произошедшее существует и сейчас. Превратить его в прошлое, сделать воспоминанием — психологическое достижение, одна из центральных задач нашей психики. Должно быть различие не только между внутренним и внешним, сном и явью, но и между вчера и сегодня. В определенном смысле нам приходится постоянно горевать, при каждом решении. И эта работа еще предстоит Конраду.

Его очень взволновал мой вопрос, и на следующем сеансе он снова всплыл: действительно ли его родители умерли? Мы пытаемся подобрать слова для описания того, что произошло давно, но влияет на настоящее. В какой-то момент Конрад говорит:

— Вы, наверное, имеете в виду не зомби из фильмов, а скорее то, что мои родители все еще внутри меня. — Конрад указывает на свою грудь. — Поэтому я не могу перестать думать о них. Не могу не горевать.

— Вы говорите, что горюете. Думаю, это действительно так. Вам на самом деле невероятно горько. Вы даже не решаетесь поплакать из страха, что дамбу прорвет.

— Я не плакал десятки лет, — говорит Конрад.

— За окном рыданий не слыхать, — отвечаю я.

— Пожалуй, это было бы даже полезно, принесло бы облегчение. Но это не делается одним нажатием кнопки, — возражает Конрад.

Да, слезы не текут, но что-то шевелится. Как будто мальчик внутри него барабанит по окну, сначала робко, а потом все яростнее. Что-то в Конраде взбунтовалось и хотело сказать: «Я больше в этом не участвую». В нем словно возрождается жизнь, хотя и со знаком минус. И если раньше он затаптывал занимающийся огонек жизни, то теперь нарочно раздувает угли. Я был изрядно удивлен, когда при следующей встрече Конрад сообщил мне, что взял больничный. Он больше не получает удовольствия от работы. При этом он говорит не как обычно, без эмоций, а скорее с вызовом, как будто хочет посмотреть, как я отреагирую. Заметив мое беспокойство, он кивает почти удовлетворенно. Пока он был на больничном, он накупил компьютерных игр и ночи напролет играл, попивая пиво. Когда Конрад вернулся на работу, на него стало невозможно положиться: он уходил раньше времени, раздражался на коллег.

Поначалу я замечаю в его поведении еще более глубокую замкнутость, полное смирение. Но все более очевидным становится и нечто иное.

Я говорю Конраду:

— Хотите наверстать упущенное? Расчищаете себе путь, чтобы никто не смог вас останавливать.

И правда, у Конрада прорывается давно подавляемая жажда жизни. Даже отчаянная. Идет весна третьего года терапии. Приближается день рождения Конрада, ему исполнится 45. Он начинает ходить по вечеринкам, возобновляет старые знакомства, среди недели посещает бары и клубы, хотя там ему не нравятся ни музыка, ни публика. Он там старше всех, но ему все равно. Он даже пропускает несколько сеансов психоанализа, потому что ему надо «отсыпаться». Его уже немного устаревший, и так небрежный внешний вид становится уже нарочито неряшливым: он отращивает волосы и ходит в затертых толстовках, дырявых джинсах и изношенных грязнющих кроссовках. Он рассылает резюме на должности, которые ему вообще не подходят или которые его не особо интересуют. Он записывается на сеанс, но не приходит, хотя уже две недели отменял встречи. Так продолжается несколько недель. У меня такое чувство, что я не должен его останавливать, да и не смог бы.

В конце концов Конрад регистрируется на сайте знакомств и в приложении для флирта знакомится с женщинами, которые «как минимум на 10 лет моложе». После первой встречи происходит свидание на одну ночь. Поскольку наступают длинные выходные, мы с ним больше не видимся до середины следующей недели. Конрад приходит на сеанс в подавленном настроении. Темные круги под глазами. Голова немытая. Одежда пропахла сигаретным дымом, давно не стиранная. Он производит впечатление блудного пса, который возвращается домой побитый и голодный после нескольких недель скитаний. Конрад рассказывает о своих приключениях. Он познакомился с женщиной в интернете, и при первой же встрече «что-то сразу произошло». Вообще-то ему не было до нее дела, «но почему-то мне не хотелось больше прятаться». Все казалось «приемлемым», и ей тоже было весело. Но после секса и прощания на следующее утро ему стало так плохо. «Хуже, чем когда-либо прежде. — Конрад сглатывает и смотрит на меня усталыми глазами. — Я весь день не мог встать с постели. Впервые за много лет я плакал. Не потому, что было плохо… но что-то пошло не так. Не знаю».

— Возможно, в тот момент вы поняли, что вам действительно 45; что вам некомфортно там, где вы провели последние несколько недель.

— Да, черт возьми! — энергично восклицает Конрад и приходит в ярость. — Это смехотворно! Зачем мне прыгать по вечеринкам в 45 лет? Но я не могу выбросить свою жизнь на помойку!

Его вспышка удивляет меня, но отнюдь не неприятно. Конрад переводит дыхание, дав волю отчаянию и гневу.

— И в 45 можно ходить на вечеринки, играть по ночам в компьютерные игры и напиваться. Почему нет? Но это не меняет того факта, что время не вернешь, — говорю я.

На глазах у Конрада слезы, он зол и печален одновременно. Он как будто очнулся от глубокого сна без сновидений и трезво взглянул на свою жизнь: его выплюнула черная дыра, которая держала его в своем плену всю жизнь, всю молодость, не давала ему строить карьеру и отношения. Безвозвратно ушедшие годы. Шок написан на лице Конрада. Он долго молчит, и я вижу, как слеза, одинокая, тихая, едва заметная, ползет по его щеке и растекается по морщинке.

После стольких лет совместной работы я могу понять, насколько болезненно это осознание для Конрада. То, что могло стать частью его жизни, ушло, зацепив его лишь лучиком тусклого света, напоминающим о вчерашнем дне, который уже никогда не повторится. Тот факт, что есть еще что-то впереди, не облегчает ситуацию. Теперь моя задача — помочь Конраду принять эту правду, справиться с эмоциями, которые еще нахлынут, не отвернуться от него.

Я говорю ему:

— Много лет не прожито по-настоящему. Много времени потеряно.

— И Таня! — рыдает Конрад.

Он напивается несколько дней подряд, снова берет больничный и проводит бессонные ночи перед телевизором и за компьютером. Он больше не ходит на вечеринки. Конрад споткнулся, но не упал. Он не пропускает сеансы терапии. Наоборот, он приходит на каждое занятие на несколько минут раньше, прогуливается по помещениям, «чтобы настроиться», и на некоторое время задерживается после сеанса, «чтобы расслабиться». Психотерапия, чувство, что он не один, похоже, никогда еще не были для него так важны. На протяжении всего нашего сотрудничества я всегда с тревогой думал о том моменте, когда Конрад выйдет из внутреннего оцепенения. Это пустота, которую он создал вокруг себя. Хватит ли ему смелости жить дальше, не придет ли он к мыслям о самоубийстве? Но ничего из перечисленного не происходит. Саркофаг раскрывается, но смертоносная радиация не вырывается наружу. Несмотря на гнев и боль, Конрад держится за жизнь так же, как и за терапию. Есть что-то освобождающее в боли, которую он сейчас выплакивает; наконец-то что-то настоящее, мучительно живое. Как никогда очевидно, что у Конрада есть жажда жизни, или, выражаясь языком психоанализа, воля к жизни. В нем словно появилось что-то человеческое: его голос как будто обрел глубину, лицо стало более выразительным. В пустыне начинают прорастать нежные цветы. Теперь он регулярно встречается со своим другом, чтобы посмотреть футбол; иногда среди недели проводит время со знакомыми, затевает ремонт в квартире, ходит в строительный магазин. Приятель делает ему замечание, грубовато, но по-дружески: «Ты будто хочешь вернуть 1990-е. И от тебя воняет, друг мой». Конрад меняет стиль одежды. Он регулярно моется, ходит в парикмахерскую, избавляется от изношенной одежды, хотя остается верен спортивному стилю, который ему очень идет.

После летних каникул Конрад возвращается на терапию уже в другом настроении. Он кажется более спокойным, собранным. Летом он «много думал». Он никуда не поехал, а занимался ремонтом квартиры. Но что-то не отпускало его. Наконец он решает съездить на несколько дней в город, где он вырос. Это небольшой городок на севере Германии. Он снимает гостевой домик на рыночной площади. Конрад здесь впервые после смерти матери, спустя более 20 лет. Он гуляет по окрестностям, посещая места своего детства. Много времени утекло, городок тоже изменился. Площадка рядом с парковкой, где он когда-то играл в футбол со своим другом, превратилась в бетонную пустыню. Конрад едва ориентируется в городке. Но все равно находятся маленькие уголки, в которых еще сохранились черты его прошлого: он покупает кофе в той же пекарне, куда в детстве ходил за булочками по субботам, и идет в школу своим старым маршрутом. Он ничего не узнаёт. Как будто дома были декорациями, а его жизнь — лишь одной из многих сменяющих друг друга сцен спектакля. Наконец Конрад приходит на кладбище. Он долго стоит на могиле родителей. Вспоминает похороны отца, матери. Он прислушивается к себе, чтобы расслышать эхо прошлого: голос матери, как отец закашливается, вставая с дивана, звук зажигания, запускающего двигатель грузовика, грохотание ставень в спальне, словно доски падают. Конрад ищет что-то. Но камни молчат. И вот завеса спадает. Он, Конрад, 45-летний мужчина, стоит на кладбище в середине лета, солнце жжет щеки. Внутри него поднимается гнев, и он сжимает кулаки. Он стоит так еще мгновение, затем резко разворачивается и, яростно вышагивая, покидает кладбище. Он уезжает на следующее утро.

— Я не знаю, что это было. Я кое-что понял там, на могиле. И это меня так разозлило.

— Потому что вы так и не получили ответа, — уточняю я.

— Потому что я так и не получил ответа! Потому что я никогда его не получу! Думаю, именно это я понял в тот момент. Мои родители умерли, но остались такими же, как и при жизни!

Следующие месяцы пройдут в более или менее спокойной обстановке. Конрад по-прежнему задумчив, но не замкнут. Кажется, он занят внутренней умственной работой, но его мысли не просто блуждают по кругу. Он создает новую историю своей жизни, прежде всего новую историю своих родителей. Вместе мы пытаемся проследить поколенческие связи его семьи. На этом этапе Конрад впервые за долгое время регулярно навещает свою сводную сестру Ивонну, они разговаривают о семье. Воспоминания не самоцель психоанализа. С одной стороны, речь идет не просто о застывших в прошлом событиях, а о прошлом, которое повторяется в настоящем, перекрывая дверь в будущее. С другой стороны, воспоминаниям присуща целебная сила. Рассказы о событиях минувших лет сами по себе имеют терапевтический эффект; возможно, это даже самая старая форма психотерапии, существовавшая задолго до того, как появилось само слово. Вспоминать — значит визуализировать прошлое, а также справиться с ним, облачив его в слова, придав ему основу и структуру, то, что имеет начало и конец. Конечно, вспоминать — значит сообщать о том, что произошло, другим. У каждого рассказчика есть слушатель — пусть воображаемый. Конрад вспоминает нашу первую встречу, пытается что-то донести до меня, многозначительно молчит, и я теряюсь в лабиринтах его мыслей, не могу понять его загадочные послания. Потом он снова заговаривает, и я начинаю понимать его. Конрад, возможно, впервые по-настоящему осознаёт, что значит быть услышанным.

Где начинается травма? Часто пережитое в детстве — это лишь одно звено в длинной цепи переживаний, передающихся из поколения в поколение в одной семье. Почему родители были такими? Важно получить информацию о бабушках и дедушках, ведь они воспитали родителей. Более длительная терапия обычно включает сбор семейного анамнеза, разговоры о событиях, имеющих лишь косвенную связь с сегодняшними проблемами. Нащупать травмирующее событие часто возможно только тогда, когда оно прослеживается на протяжении всей истории семьи.

Отец Конрада Герман родился в 1935 году и рос во время войны. Он провел детство в сельской местности в большой простой семье, живущей на грани нищеты. Отец почти не говорил о себе, но из тех немногих рассказов, которыми он поделился, вырисовывается картина безрадостного и депрессивного детства, отмеченного тенью войны. Бабушка изо всех сил пыталась обеспечить выживание семьи. Ей некогда было уделять внимание детям, особенно после того, как их отца, дедушку Конрада, мобилизовали. Он несколько раз приезжал в отпуск, но после русской кампании, когда Герману было семь лет, отец пропал. Семья больше ничего о нем не слышала, он считается пропавшим без вести, наверное погиб. Только после войны семья узнала, что он попал в плен в СССР. Герман снова увидит отца только в 16 лет. Однажды в дверях неожиданно появится незнакомый мужчина, которого он должен называть теперь отцом. Это сломленный человек, он не может оправиться от войны и плена, не способен найти подход к сыну, наладить контакт с семьей и в конце концов замыкается в себе. Он начинает пить и умирает несколько лет спустя, в конце 1950-х.

Я указываю Конраду на сходство деда с его отцом. Безрадостная жизнь, отец лишен тепла. Он даже так же, как Конрад, рано потерял отца. Еще в детстве отцу Конрада приходилось много работать, чтобы прокормить семью. Он почти не знал, что такое беззаботное детство, и лишь догадывался о том, что значит быть любимым. Отец с ранних лет водил грузовик, переезжал с места на место, жил как кочевник, не зная дома. В это время у Конрада родилась сводная сестра Ивонна, «результат случайного знакомства», — отцу Конрада не было еще и двадцати.

Герман давал деньги на ребенка и регулярно виделся с дочерью, хотя и нечасто. Он жил «на улице» и не хотел брать на себя никаких обязательств. Лишь несколько лет спустя он встретил мать Конрада, понадеялся, что сможет с ней свить уютное гнездо, которого ему так не хватало раньше. Он женился на ней. Брак «функционировал». Родители «подходили друг другу», но счастья в отношениях не было: они никогда не были близки.

Как травма передается из поколения в поколение? Вовсе не чудесным образом, а за счет психологических процессов интернализации: отец Конрада не испытал на собственном опыте, что значит отцовская любовь, не был близок со своим папой и поэтому не мог передать этот опыт своему сыну. Герман сам стал Конраду отцом, которого нет. Конрад, родившийся в начале 1970-х, видит отца, уезжающего вдаль, а когда тот возвращается домой, это лишь уставшая оболочка, как когда-то дед, вернувшийся из плена.

История матери Конрада в чем-то схожа с историей его отца. Она тоже родом из семьи, в которой было мало любви. Хельга росла в начале 1940-х на небольшой ферме в Мекленбурге, принадлежавшей ее родителям. Во время войны ее отцу удалось получить теплое местечко, и он вернулся на хутор, не покалеченный фронтовой жизнью. Конрад неоднократно упоминает, что отец Хельги был чиновником в НСНРП[3] и имел определенные привилегии. Судя по всему, на ферме работали пленные, хотя до конца это неясно: по крайней мере, после войны не удалось обнаружить никаких следов. Родители, особенно отец, воспитывали детей строго и сурово. Отец почти ежедневно избивал мать Хельги и детей, чтобы научить подчиняться. Хельга рано научилась не привязываться к тому, что любит, и не доверять словам. Когда ей исполнилось шесть лет, отец упаковал маленьких котят, которых каждый год рожает ее любимая кошечка и с которыми она так любит играть, в мешок и завязал его. Девчушка понимала, что он собирается бросить мешок в ближайшую реку, как всякий раз, когда кошка рожает, и что все его рассказы об их внезапном исчезновении — ложь. Но она не умеет протестовать, слишком боится отцовского ремня.

Ферма — диктаторское государство в миниатюре, с авторитарными родителями. Для настоящего детства остается мало места. Скорее родители старались побыстрее изгнать ребячество из своих отпрысков и сделать так, чтобы они начали «приносить пользу». Хельга с ранних лет работала на ферме. После войны семья внезапно оказывается в затруднительном положении. Когда в недавно основанной ГДР было объявлено о земельной реформе, в ходе которой чиновникам — национал-социалистам угрожала экспроприация, семья собралась было бежать, но осталась, поскольку ферму не отобрали. Она была слишком мала и «не представляла интереса для русских». Чтобы подзаработать, Хельга, будучи подростком, устроилась продавщицей в соседнем городке. Там в 1961 году она встретила отца Конрада, который как раз был в очередном рейсе. Как они нашли друг друга, остается для Конрада загадкой. «Может, они поняли, что оба несчастливы и тем подходят друг другу. Но, к сожалению, из двух несчастий не рождается счастье».

Мать Конрада решила сбежать из дома и переехать в Западную Германию, чтобы жить с человеком, которого она знала всего несколько дней. Наверное, это казалось ей единственным способом спастись от семейки. Родители так и не простили ее, вся семья отвернулась, кроме одной сестры, которая поддержала ее тайную связь. Символично, что в тот год, когда Хельга сбежала, была построена стена, которая отделила Запад от Востока, как и его мать от ее предков. Эта стена стала для нее одновременно и защитой, и болью. Кажется, у родителей Конрада было в жизни несколько «хороших лет», но вскоре матери стало хуже. Непонятно почему, но она поздно забеременела Конрадом, единственным ребенком. Хельга больше никогда не видела своих родителей: на момент воссоединения Германий она уже была тяжело больна. Когда она умерла в середине 1990-х, на похороны неожиданно приехал ее отец. Конрад вспоминает старого, худого, но стоящего по стойке смирно и сурового человека. Он молча застыл у могилы, крепко сжав руки и сохраняя инкогнито. Лишь позже Конрад узнает, что этот человек, с которым он виделся всего один раз, был его дедом.

Мать, ребенок жестоких родителей, которые хотели привязать ее к ненавистной ферме и, вероятно, причастны к преступлениям нацистов, также привнесла свою травму в отношения с Конрадом.

Я говорю ему: «Мне кажется, ваша мать всю жизнь таскала за собой эту ферму. Место, из которого она не могла уйти, которое владело ею до самого ее конца. Она попыталась сбежать, но даже этот самый смелый прыжок не привел ее к свободе».

Большая часть семейной истории Конрада покрыта мраком и неоднозначна, он вспоминает лишь некоторые фрагменты. В психоанализе мы никогда не сможем найти историческую истину, но всегда начинаем с того, что известно и что еще помним. Внутренний мир Конрада, как и психика любого человека, базируется на памяти. Подозреваю, он не меньше привязан к той ферме, где выросла его мать. Это то место, те стены, которые вновь и вновь всплывают в наших разговорах в виде метафор: саркофаг, подвал. Для Конрада ферма, с которой он не может уйти, — это его мать. И он носит ее в себе всю жизнь, в потаенном уголке своего сердца.

«Лучше, чтобы мои дети не рождались» — вспоминается фраза Конрада, когда он рассказывает семейную историю. Я думаю, что под детьми он имел в виду самого себя. Он тоже не хочет передавать все, что сам пережил, и не знает другого способа разорвать нить поколений, не делая новых петель, привязывающих будущие поколения к старым семейным травмам.

Для Конрада рассказать историю семьи теперь означает возможность понять частичку себя. Это позволяет ему понять собственных родителей, вступить с ними во внутренний диалог, который не состоялся в действительности. Почему вы были такими? Была ли причина во мне? Понять — не значит простить. Но это значит получить ответ на вопрос, который Конрад носит в себе всю жизнь. Только сейчас, во время разговоров о семье, что-то сдвинулось во внутреннем мире Конрада: он хоронит то, что должно уйти в прошлое. Но остается вопрос, на который мы пока не нашли ответа. И я считаю, что именно он в первую очередь привел Конрада в мой кабинет, невысказанный, сопровождающий наши встречи все эти годы терапии: может ли еще быть как-то иначе?

Возвращение домой

Как выйти из тени собственной истории? За плечами три года терапии, все это время мы с Конрадом бьемся над этим вопросом. Прошедший год дал нам ключ к пониманию того, что происходит с ним. Но как освободиться от оков прошлого, найти дорогу в счастливую жизнь?

Потребовались годы, чтобы пробудить в Конраде любопытство: интерес к собственной личности, желание разобраться в себе, стремление получить новый опыт, раскрыть свою душу. По мнению психоаналитика Уилфреда Биона, любопытство, «стремление к познанию» — источник всех психологических изменений: желанию знать всегда противостоит мощная сила нежелания быть в курсе. Я считаю, что в Конраде изначально присутствовало это любопытство, просто оно было погребено под смиренностью и безразличием. Тем не менее оно сподвигло его взять себя в руки, начать задавать вопросы и искать ответы. Но что еще мешало Конраду сделать решающий шаг и по-настоящему взять под контроль собственную жизнь, не прибегая к терапии? Я думаю, дело в чувстве вины. Конрад испытывает его перед многими людьми, которых он разочаровал и обидел. Хотя только благодаря терапии он осознал это и, следовательно, получил некоторую свободу принятия решений, возможность не повторять прежние ошибки. Правда, он пока только на пороге трансформации.

В этом контексте Конрад возвращается к разговору об отношениях с Таней, которые омрачили всю нашу терапевтическую работу.

Я обращаюсь к нему со словами:

— Я чувствую, вы действительно хотите начать всё сначала. Но что-то заставляет вас держаться за старое.

— Может быть, потому, что я не могу забыть Таню.

Конрад начинает рассказывать их историю. Он уже делал это в начале терапии, но в таких завуалированных намеках, что я ничего толком не извлек.

Когда Таня появилась в жизни Конрада, ему было уже за 30. В то время он пребывал в глубоком кризисе. Много лет он путешествовал, переезжал из города в город, менял работу за работой. Внутреннее беспокойство изматывало его. «Давай дальше, дальше…» Он искал сам не зная чего. Чем больше Конрад старался найти это, найти себя, тем больше терял себя. Постепенно его силы иссякли. Конрад уже не знает, кто он, когда, где; время и пространство теряют смысл. Он почти неподвижно сидит на одном месте целыми днями, не может спать, есть. «Это было похоже на туннель, только он становился все глубже. Мне нужно что-то менять». Он просто не знал, что именно. Опять в путь? Еще раз? За свою жизнь он повидал столько мест, но ему некуда было приехать. Он достиг середины жизни, но не успокоился.

Конрад подумывает «остепениться». Так поступают все вокруг, почему бы и ему не сделать то же самое? Поэтому он возвращается в город, где жил до скитаний, и устраивается в планетарий в надежде, что это будет его постоянная работа. И действительно: через пару месяцев он уже чувствует себя лучше, перестает бесконечно крутить в голове бесплодные мысли, пропадает давящее чувство в горле, мешавшее нормально глотать. Понемногу он обретает твердую почву под ногами. Он «балует себя»: покупает большой телевизор и игровую приставку, снова встречается со старыми друзьями и время от времени гуляет.

Наконец в театре он знакомится с Таней. Театр, по его словам, «вообще-то не мое», но пьеса «Физик» Дюрренматта увлекла его. «После спектакля друзья потащили меня за кулисы: типа они хотят меня кое с кем познакомить. Сначала я подумал, что это как-то связано с техникой. Но потом понял, что меня хотят сосватать». Конрад с улыбкой пожимает плечами: «Сработало».

Таня была художником по костюмам. «Она вложила туда столько души, что я даже восхищаюсь этим». Они хорошо ладят, становятся парой. «Мне очень хотелось, чтобы на этот раз все получилось. И когда через несколько месяцев она спросила меня, может ли она переехать ко мне, я сразу согласился. Я не хотел, чтобы все закончилось так, как с Люси. Таня — особенный человек. Я это сразу заметил: такой женщины второй раз в жизни не встретишь. Но как я тогда распорядился этой возможностью…»

Конрад действительно хотел преобразить свою жизнь, впустить в нее что-то хорошее, уйти от призраков прошлого. «Когда я вам сейчас это рассказываю, — говорит Конрад, — я осознаю, что прожил жизнь своего отца. Сначала ездил по свету, а потом внезапно ввязался в отношения. Но у меня не получилось. Таня ни при чем…»

Его очаровало то, что Таня все делала с душой. «Мне это было незнакомо, но именно это мне в ней показалось таким привлекательным. Наверное, я надеялся, что ее искра перескочит на меня. Я честно старался, но внутри чувствовал совсем другое».

Может быть, отношения с Таней были попыткой заполнить внутреннюю пустоту — с помощью любви. Между ними действительно было такое чувство. Но оно попало в гравитационное поле травматического, навязчиво повторяющегося действия именно потому, что Конрад не понимал этой динамики и не позаботился о себе. Всякое исцеление основано на любви, но в той же мере и на осознании.

В начале отношений они часто путешествовали и ездили на экскурсии. Но как только Таня переезжает к Конраду, он становится молчаливым, подавленным и замкнутым. Он избегает проводить время вместе, задерживается на работе, у него развиваются психосоматические симптомы, когда Таня физически приближается к нему. Они редко спят вместе и говорят только о тривиальных вещах. Конрад носит в себе молчаливое горе, которое омрачает их отношения. В этот период их отношения ухудшаются настолько, что их можно было бы назвать депрессивными. Таня это чувствует, она всячески пытается поговорить с Конрадом, но он молчит. Вопросы в итоге превращаются в упреки, горечь и негодование. Иногда Конрад пытается преодолеть себя и поделиться новостями и чувствами с Таней. Но не получается. Позволить Таниной любви проникнуть в сердце значило бы разрешить ее огню достичь его ледяной брони и растопить всю ту боль, ради защиты от которой он создал свой панцирь. Каждая попытка сближения только увеличивает дистанцию. Конрад оказывается перед трагической дилеммой: он боится того, чего желает больше всего на свете. Отношения с Таней — ситуация, в которой жизнь словно открывает ему дверь. Вот оно, будущее, вот новое. Конраду остается только перешагнуть порог. Но с непостижимой силой он сдерживает себя и от этого страдает. Чтобы стать счастливым с Таней, войти в новое, ему придется оставить прошлое позади. Но для этого с ним надо распрощаться и оплакать его.

Конраду потребовались годы терапии, чтобы дойти до точки на кладбище, в родном городе, где он повернулся спиной к родителям. Но когда в его жизнь вошла Таня, он не мог горевать, ведь даже не догадывался, что именно горе его так парализует. Сегодня тонет во вчера, история повторяется. Он сам превращает отношения в дом без любви, из которого пытается сбежать. Боясь пожара чувств, он топчет угли отношений. Призывы Тани и признаки разваливающейся связи не пробуждают в нем желания знать, что с ним происходит. И Таня не способствует тому, чтобы Конрад по-настоящему начал задавать себе вопросы и искать ответы. Вместо этого они пускают все на самотек, что приводит к неизбежному.

Однажды Таня долго была в отъезде, а когда вернулась, между ними вспыхнула ссора. Конрад должен был заботиться о ее цветке; у него самого «с растениями недружественные отношения: все, что у меня были, оказывались в итоге на мусорке». Таня объясняет, как много любви и усилий она вложила в цветок, поэтому очень важно, чтобы Конрад ухаживал за ним в ее отсутствие. Когда же она возвращается, то видит, что ее любимое растение засохло: Конрад совсем забыл про него. И здесь он создал пустыню. Таня плачет. Для Конрада это уже слишком. Ему не хочется ни извиниться, ни обнять ее и пожалеть. Скорее у него срабатывает инстинкт бегства, он просто хочет уйти. Таня, почувствовав это, жутко злится. Конрад не понимает, почему она так расстроена из-за растения. Наконец у нее вырывается: «Растение — это наши отношения! — Эти слова шокируют Конрада, он чувствует, что Таня права. — Но тебя в них нет!» Таня произносит фразу, над которой Конрад будет размышлять долгие годы, пытаясь понять, что это значит. Фраза, смысл которой он знает и не знает одновременно, которую хочет понять и в то же время не желает понимать.

Теперь, 10 лет спустя, Конрад говорит:

— Я думаю, Таня была права. Она разглядела то, чего я не хотел видеть. Она обвиняла меня, потому что для нее были важны наши отношения, потому что я был важен для нее. Но у меня было ощущение, что она меня изводит, все время непонятно чего хочет.

Замкнутый круг: чем больше внимания требовала к себе Таня, тем сильнее он отстранялся от нее. То, что в ее понимании было ухаживанием, им воспринималось как преследование. Таня становилась все несчастнее. Конрад же не хотел ничего, кроме тишины и одиночества. Хотя он любил Таню.

Казалось бы, он дает то, что она требует от него: они проводят время вместе, чем-нибудь занимаются, он откладывает в сторону Playstation, когда она приходит вечером домой, слушает, что произошло с ней за день. На самом деле все это время он испытывает внутреннее напряжение, его силы на пределе. Иногда он говорит, что у него встреча с друзьями, просто чтобы уйти из дома.

— Я не мог поехать в город, потому что там мог кого-нибудь встретить, поэтому я гулял по лесу до самого утра, даже зимой.

— Снова в своем одиноком путешествии по бескрайнему космосу, — говорю я.

— Да. На самом деле легче не становилось, скорее еще тревожнее. Вдобавок ко всему меня грызла совесть. Все это было невероятно утомительно.

— А внутри вас накапливалось чувство вины, — продолжаю я за Конрада. — Из-за того что вы не в состоянии дать Тане то, чего она действительно заслуживает. Вы обманывали ее.

— Из-за этого мне было еще труднее смотреть ей в глаза. Я не мог позволить себе быть с ней рядом.

Таня долго пыталась достучаться до Конрада. Она хотела понять, что с ним происходит. Она словно стояла перед нишей, где он прятался, как когда-то давно мама его друга. И как я в ходе терапии.

— Я всегда отвечал ей: «Я подумаю. Завтра поговорим». Всегда завтра, всегда потом. Иногда я, правда, считал, что мне просто нужен денек, а потом я всё решу. Но чаще сам мало в это верил.

В какой-то момент Таня изменилась. Она стала «похожа на фурию». Она начинала «психовать» по малейшему поводу, кричала, топала ногами и хлопала дверьми. Один раз она толкнула его сгоряча, другой раз швырнула в него сотовым телефоном.

Все шло к разрыву. Но потом наступило затишье. «Я даже не понял, как это произошло. Внезапно стало тихо».

На тот момент они были вместе уже несколько лет. По-настоящему счастливым стал только первый год, но что-то все же удерживало их вместе.

Я высказываю гипотезу:

— Вы оба имели серьезные намерения. Таня пыталась достучаться до вас. Тщетность попыток приводила ее в ярость. Вы тоже не хотели терять ее, цеплялись за нее, как за обещание светлого будущего.

Конрад обеспокоенно кивает. Тогда он почувствовал облегчение, что снова стало тихо и спокойно. Пока через несколько месяцев Таня не открыла дверь с заплаканным лицом. «Я думал, она уходит от меня». Но оказалось, что она беременна. Она была рада, но опасалась реакции Конрада, боялась, что он не хочет ребенка.

Хотя Конраду поначалу трудно в это поверить, вскоре он чувствует проблеск радости. Ему кажется, что неожиданно возникает что-то новое в их отношениях — живое существо, которому он сам дал жизнь в прямом смысле слова, в мир придет тот, кого он, может быть, сможет наконец полюбить всем сердцем. И кто полюбит и его. В Конраде просыпается решимость прямо смотреть в лицо жизни. Их отношения с Таней налаживаются, становятся «более беззаботными».

После паузы Конрад заявляет:

— Прошло несколько недель, и однажды ночью Таня разбудила меня. Она смотрела на меня огромными круглыми глазами. Вся кровать была в крови.

— Наверняка это был шок для вас. Опять в жизни не будет того, ради чего стоит жить, опять умирает надежда, ребенок — ваш ребенок, — говорю я.

Однако Конрад не соглашается:

— Я так не чувствовал. Может быть, одно короткое мгновение, этот страшный взгляд Тани, кровь. Но уже в следующий момент у меня было ощущение, что всё, собственно, как обычно. — И после небольшой паузы добавляет, как будто извиняясь: — Срок-то небольшой был.

Таня же горюет и хочет разделить свои чувства с Конрадом. Но она наталкивается на глухую стену. Не потому, что Конрад равнодушен. Он слушает Таню, хочет понять ее страдания. Но ему это не удается.

— Она будто хотела увидеть, как я плачу, это было неприятно. На самом деле я думал: нельзя потерять то, чего не было. Зачем так переживать по этому поводу.

На это я замечаю:

— Вы успели быстро затоптать разгорающиеся угли внутри себя, прежде чем разгорелось пламя, способное сжечь вас.

В конце концов они расстались. Конрад так решил, а Таня не возражала.

— Я долго не понимал, что это была моя ошибка. Говоря об этом сейчас, я чувствую, как это больно. Я был таким идиотом!

Когда Таня съехала, Конрад подумал, что наконец свободен и может начать все сначала. Но чем дольше он один в квартире, тем больше его одолевают мысли о прошлых отношениях. Он не пытается вернуть Таню, но в то же время привязан к ней. Это почти как зависимость. Он думает о Тане больше, чем когда они были вместе, как будто только теперь — когда она стала недосягаемой, как когда-то мать, далекой, как отец, как счастье, которое случается не с тобой, — она приобрела ценность. По сей день Конрад ни с кем не встречается. Словно не может оторваться от смертного одра прошлых отношений. Он перемещает Таню в свой внутренний мир, можно сказать, в свой склеп, туда, где покоятся все мертвые отношения в его жизни, которым он не дает угаснуть окончательно.

Только сейчас, много лет спустя, Конрад, кажется, понимает, что он потерял вместе с этой женщиной. Теперь есть место для скорби: «Таня не вернется».

Любое горе предполагает признание упущенных возможностей. А гнев — защита от ответственности и попытка отмахнуться от боли. Ребенком Конрад ничего не мог поделать со своими родителями, но в отношениях с Таней именно он во многом стал причиной неудачи.

— Мне очень жаль! — говорит Конрад в конце сеанса.

Его взгляд блуждает по комнате, и я не уверен, что, произнося эти слова мне, он не обращается к другому человеку, который незримо присутствует в кабинете. Это не пустые слова: его чувства, его печаль чувствуются кожей. Именно потому, что Конрад не задыхается от чувства вины и не погружается в меланхолию, это живая, если хотите, конструктивная скорбь. Понимая причины, при моей поддержке, Конрад может взглянуть в лицо своему прошлому, понять себя и простить.

Я говорю ему:

— Несколько месяцев назад, когда вам было очень плохо и вы даже злились на меня, вы все равно приходили ко мне и продолжали лечение. Вы не закрылись в своей скорлупе, а продолжили говорить о том, что вас волнует. Вы допустили меня до своей души.

— Да. Оставаться и продолжать терапию было очень важно для меня. И я рад, что сделал это. Я благодарен вам за ваше терпение.

Мы будем работать над темой личных отношений довольно долго. На встречи Конрад всегда будет появляться в грустном настроении, и всё же сеансы начнут проходить легче, а наша совместная работа принесет удовлетворение и станет продуктивной.

Порой кажется, что Конрад помолодел, изменился. Когда для составления квартального отчета я достаю его медицинскую карту и вижу на ней его старую фотографию, то удивляюсь: «Кто этот странный человек?» Я с трудом узнаю в Конраде мужчину со снимка. Теперь он приветственно кивает мне — как человек, с которым мы приятельствуем уже сто лет.

В конце сеанса я говорю Конраду:

— Мне кажется, я теперь понимаю, что значит для вас фотография, на которую вы смотрите каждый день.

Конрад переспрашивает:

— Какая?

— Та, на которой Танин ребенок.

Конрад смотрит на меня, в глазах его читается беспокойство:

— Да, я смотрю на нее каждый день. Она до сих пор стоит на полке в гостиной.

— Я думаю, это тот ребенок, про которого вы однажды сказали, что лучше бы он не родился, который на самом деле не родился. Вы боялись, что у вас не будет с ним контакта, но вы на него так рассчитывали. Не ваш ребенок, но он мог бы быть вашим. Вы рады, что он в надежных руках, у Тани и ее мужа. Но еще вам невероятно грустно, что это происходит не с вами, что это не ваш ребенок. — Конрад сглатывает, смотрит на меня в упор. Я же продолжаю: — Но, может быть, у вас еще будут дети.

— Как знать, не сложится ли все иначе? Не повторится ли все?

Я думаю про себя: «Возможно, эта фотография тоже была тем тайным местом, где он годами скрывал свое чуткое сердце. Единственный объект, который действительно имел для него значение».

В тот период Конраду приснился сон.

— Я в большом красивом парке с огромным бассейном. Я плаваю, греюсь на солнце. Потом я иду по парку и встречаю друга, он говорит: «А где Константин?» Во сне я знаю, что он имеет в виду моего маленького сына. Мне становится очень страшно: только тогда я понимаю, что забыл про него и потерял. Я переживаю, не утонул ли он в бассейне. Я вновь и вновь ныряю за ним, но не могу найти. Затем во сне происходит скачок, как будто кто-то переключил канал. Это уже не образ, который я видел во сне, а скорее знание. На дне бассейна есть камера, в которой есть воздух. Там мой мальчик. Оттуда он выходит на улицу, в другую часть парка, где я его не вижу. Но есть люди, которые за ним присматривают. Я знаю: он не умер. Мне не нужно больше нырять за ним.

Конрад будет приходить ко мне на терапию еще больше двух лет. Оплаченные страховкой сеансы закончились, теперь он из собственного кармана оплачивает по два сеанса в неделю. Речь все реже идет о преодолении острых кризисов и все чаще о том, что можно было бы назвать фундаментальной работой по восстановлению жизни. Конрад — не новый человек. Его по-прежнему преследуют конфликты и страхи, он все так же склонен замыкаться в себе в трудных ситуациях. Но он пытается придавать своей жизни форму, сначала осторожно, затем со все большей настойчивостью. Конрад снова отправляется в путешествия, то в Арктику, то с рюкзаком автостопом. Он все так же трудится в планетарии, но теперь подходит к работе более творчески. Например, начинает применять новые технологии для более качественной проекции снимков. «Они более объемные, трехмерные, — хвастается Конрад, — возникает ощущение, что ты и правда в космосе». Ему удается найти спонсоров. Здание реконструируют, зрители теперь смогут смотреть более современные фильмы. Конрад гордится своим вкладом в этот проект и тайком наблюдает из технического помещения за изумленными лицами посетителей, когда они смотрят на купол во время демонстраций.

Конрад удивляет меня еще кое-чем. На протяжении всего курса терапии он скрывал от меня одну вещь: что он превосходно рисует. Он создавал комиксы для подростков, и те пользовались успехом. В какой-то момент интерес к этому делу поутих, но некоторое время назад, примерно в начале наших встреч, Конрад снова занялся комиксами. Он мне ничего об этом не сказал, потому что поначалу ему это даже в голову не пришло, а позже было уже как-то неловко. Фактически он уже некоторое время работает над графическим романом, повествующим одну научно-фантастическую историю. Для меня одним из самых трогательных моментов нашей совместной работы было то, что Конрад принес мне небольшой подарок — копию своего законченного рассказа в картинках. Сама история напоминает современную Одиссею, но вместе с тем это притча о жизни Конрада и о нашей совместной работе. Она звучит примерно так: в далеком будущем один космонавт летит на своем корабле с миссией. Он должен проводить исследовательские работы в еще не изученном районе Галактики. На самом деле он устал от жизни на Земле, не может обрести покой, поскольку потерял жену, и надеется обрести счастье в далеких краях. Прибыв на другой конец Галактики, он приступает к работе, и тут технические системы его бортового компьютера выходят из строя. Он не может их починить, а это значит, что у него больше нет навигационной системы, которая приведет его домой. Он не может найти родное Солнце среди миллиардов звезд.

Он странствует в пространстве и времени, с ним случаются разные приключения. В истории немало отсылок к известным мотивам научной фантастики: например, там есть суперкомпьютер, который дает ему загадочные ответы на его вопросы, планета с разумным океаном, который использует радиоволны для познания себя. Только теперь, в недосягаемой дали, герой понимает, насколько драгоценна родина, и не желает ничего, кроме как еще раз ступить на Землю. Наконец он встречает экипаж другого космического корабля, принадлежащий неизвестной цивилизации. Команда астронавтов тоже летит с миссией на далекую планету. Они получили сигнал, свидетельствующий о том, что там есть жизнь. Они принимают космонавта в свой экипаж и обещают помочь вернуться домой.

Прибыв на неизведанную планету, они попадают в мертвое пустынное царство. Исследуя местность, космонавт узнаёт в планете родную Землю: он видит речную долину, по которой когда-то в юности гулял со своей любимой. Теперь там все сухо и голо. Из-за разницы во времени за годы его странствий на Земле прошли тысячелетия, исходивший оттуда сигнал — призыв о спасении — был разослан много лет назад. Планета необитаема, человечество покинуло Землю. Его желание вернуться домой, к сожалению, сбылось. Космонавт чувствует себя постаревшим, но на его душе легко. Он отвергает предложение инопланетной команды взять его с собой, чтобы он где-то обрел новый дом. Экипаж оставляет ему достаточно еды и воды, а также немного семян. История заканчивается тем, что инопланетный космический корабль взлетает над серой пустынной Землей, астронавт наблюдает, как тот превращается в сияющую точку в небе, звезду среди мириад звезд.

Я говорю Конраду:

— Вы выбрали одиночество. Интересно, не то ли самое, которое вы так долго носили в себе.

Но Конрад отвечает:

— Так было, но в этой истории я оставляю после себя кое-что на опустевшей Земле. Космонавт в повести отнюдь не несчастен. Он обрел покой, потому что ему больше не нужно ничего искать. Он может быть с возлюбленной, которую потерял. А этот взгляд на звезды, на удаляющийся космический корабль олицетворяет будущее.

— И это тоже вы.

Конрад кивает.

Конраду было 47, когда наша совместная работа подошла к концу. В последнее время мы виделись лишь изредка. Между нами установилась глубокая связь, которую мы теперь постепенно ослабляли. Долгое время я был его компаньоном. Но всякая терапия — это временные отношения, у нее есть конец. Последняя глава пути не может писаться в стенах кабинета. За несколько месяцев до окончания терапии Конрад поведал мне, что встретил кое-кого: Софию. Она почти на 10 лет моложе его, у нее двое детей. На этот раз, кажется, все серьезно. Они ладят, их объединяет интерес к научной фантастике и космосу, а также любовь к путешествиям. Тогда же Конрад рассказывает, что убрал фотографию Таниной дочери. Не выбросил, а положил туда, где она не будет попадаться на глаза каждый день.

— Было бы странно, если бы София ее увидела, придя в гости.

Я говорю ему:

— Вы не хотите вычеркивать это из своей жизни, будто этого никогда не было. Это часть вашей истории. Но все же должно быть место для чего-то нового.

Я не знаю, что случилось с отношениями Конрада и Софии. В последние несколько месяцев нашей терапии у меня было ощущение, что Конрад теперь обрел опору, связь, которая была реальной и поддерживала его, которая заставляла его хотеть жить. Я ему больше не нужен. Я не знаю, родился ли у них общий ребенок, — об этом желании Конрад, робея, рассказал мне в конце сеанса. Наверняка, если бы отношения между ними продолжались, он мог бы стать отцом, отчимом для детей Софии. Не исключено, что Конрад снова обратится ко мне. Также вероятно, что он пойдет своим путем и оставит меня в прошлом.

«Благодарю вас за всё», — произносит Конрад, когда мы в последний раз пожимаем друг другу руки. И я чувствую, что говорит он искренне.

Ноябрьский полдень, мрачный и дождливый, но в то же время отчасти волшебный. Фонари на улице уже горят, отбрасывая свои отражения на мокрый асфальт. Я некоторое время смотрю, как удаляется Конрад, пока его фигура не исчезает в свете фонарей.

Майке. Прощание с «Нетландией», или Загадка прокрастинации

В этой истории мы рассмотрим случай из практики одного опытного психоаналитика, который рассказывает о своей работе с Майке. Это психотерапия, основанная на глубинной психологии.

Самосаботаж

Майке появляется в конце зимы, в то время, когда уже начинает пахнуть весной. Легкий ветерок мягко обдувает тело. Майке связалась со мной по телефону. Женщина детским голосом попросила о встрече. Явно взволнованная. После того как мы обо всем договорились, она неуверенно спрашивает, нужно ли ей сказать о причине звонка. Когда я отвечаю, что мы обсудим это лично, Майке начинает извиняться, а затем несколько раз благодарит за возможность встретиться, пока я не отключаюсь.

Майке приходит на сеанс несколькими минутами раньше. Предыдущий пациент только что покинул кабинет — полагаю, они могли пересечься в коридоре. Когда я открываю дверь, мы чуть не сталкиваемся нос к носу. Такое впечатление, что она в этот момент изучала табличку на двери моего кабинета. Неловкий момент, когда мы оказываемся слишком близко и мне приходится отступить назад.

Мы здороваемся, Майке представляется, называя только имя. Она производит впечатление чрезмерно дружелюбного человека, держится как ребенок, хотя ей 22 года. Ее русые волосы на концах окрашены в бледно-зеленый цвет, контрастирующий с ее красными от волнения щеками. На ней широкая, длинная, цветастая куртка, джинсы и поношенные кроссовки, из которых торчат носки с ананасами. За плечами туго набитый рюкзак, сбоку торчит бутылка с чаем. Она будет постоянно пить во время сеанса.

Майке кажется взволнованной:

— Я не знаю почему, но я не могу двигаться дальше самостоятельно. Я постоянно спотыкаюсь. Я всё откладываю, не готовлюсь к экзаменам. Я была на консультации в центре для студентов с трудностями в обучении. Мы составили план действий, структурировали мою повседневную жизнь. Несколько недель это работало неплохо, но потом все вернулось на круги своя… На самом деле проблемы не только с учебой…

Майке колеблется, молчит и смотрит на меня так, как будто ей нужно собраться с духом, затем начинает рассказывать, а по ее щекам катятся слезы:

— Я так несчастна!

— Можете объяснить почему? — спрашиваю я.

Майке делает паузу, вытирает слезы, сморкается и снова начинает говорить:

— Я чувствую, что ничего не могу делать. За что бы я ни бралась, я все порчу.

Майке рассказывает, как она откладывает на потом практически все дела и даже бытовые обязанности. Она выполняет работу по дому только тогда, когда ее соседи по квартире с раздражением жалуются на бардак, а счета не оплачены уже несколько недель. У нее уже развилась «почтофобия» — «из-за боязни обнаружить в ящике требование о полном погашении задолженности». Прежде всего из-за прокрастинации страдает учеба. Она изучает математику и биологию, планирует стать учителем. Она только что «без причины» пропустила последний срок подачи документов на следующий семестр. Поэтому ей пришлось нанять адвоката, чтобы ее не отчислили. «Это было довольно дорого. Мои родители заплатили за адвоката, еще и из-за этого я чувствую себя отвратительно».

В центре ее учили тайм-менеджменту, но ее случай «безнадежен». Майке также описывает другие симптомы, которые в последнее время усугубились. У нее проблемы со сном, и она не может отключиться: в голове постоянно крутится, что она не сделала то да се. Ей трудно вставать с постели по утрам, она больше не может заставить себя учиться. Всё как будто в черном тумане, со всех сторон давят, но наибольший прессинг она испытывает от себя самой. На самом деле ничего необычного не произошло. Конечно, бывают стрессовые ситуации, но другие справляются. Она постоянно составляет планы обучения. «Но когда я сажусь за уроки, вообще все стопорится. Я очень устала и просто не могу сосредоточиться». Несколько недель назад она провалила экзамен. «Что, если я не закончу университет?» От такой мысли у нее однажды ночью случилась паническая атака. Это и послужило причиной для звонка психоаналитику: она поняла, что проблема глубже и так продолжаться не может. Майке заметно напряжена, она ковыряет кутикулы и нервно крутит прядь волос.

— У вас есть идеи, почему так происходит? — спрашиваю я.

— Вообще никаких. Я много чего перепробовала. Думаю, что я просто никчемная. Может, таким, как я, не место в колледже.

Майке начинает с обвинений и критики в свой адрес и заканчивает оскорблениями. Друзья очень поддерживают ее, а еще больше родители, которые снова и снова вытаскивают дочь из трудных ситуаций. «И в знак благодарности через пару недель я падаю в очередную яму, из которой им приходится вытаскивать меня».

Майке рассказывает и о других трудностях. Ей тяжело принимать любые решения, даже такие, которые не предполагают размышлений, например хочет ли она пойти на встречу с друзьями или нет. Она закрывает тему в последний момент, «потому что не знает, чего хочет». Иногда ее друзья злятся из-за этого, что заставляет ее чувствовать себя «мегавиноватой». Она совершенно неконфликтный человек, всегда хочет угодить другим, подстраивается под их потребности, даже когда ей стоит настоять на своем. Например, она снимает самую маленькую комнату в коммуналке, но платит при этом ту же цену, что и ее соседи по квартире. Она несколько раз пыталась обсудить это, но так и осталась «не солоно хлебавши».

— Опишите, как все происходило, — прошу я.

С саркастическим смехом Майке говорит:

— Ну, во-первых, я, конечно, все время откладываю разговор. Я думаю, нет смысла поднимать эту тему, если не все будут присутствовать при обсуждении. А когда все на месте, конечно, не хочется нарушать уютную атмосферу в доме. На самом деле у меня всегда есть объяснение, почему сейчас не лучшее время для разговора. Однажды у нас было общее собрание в квартире, где обсуждались подобные проблемы. Каждый должен был высказать, что его беспокоит. Я тоже придумала, что скажу. Но когда подошла моя очередь, я растерялась. Я просто сказала: «Меня все устраивает». Мне вдруг показалось, что я устраиваю сыр-бор из-за сотни евро. Я подумала, что остальные рассердятся, решив, будто я трясу с них деньги. Вдруг они потом не захотят жить со мной. Хотя на самом деле это чушь полная. Вот так это было.

— Как будто запрещено говорить о своих желаниях. Боитесь, что возникнет конфликт с остальными и дойдет до скандала, — предполагаю я.

— Дело во мне. Мои соседи не такие, просто на арендную плату, наверное, никто не обратил внимания. Мне надо было самой открыть рот. У меня просто не получается. Проблема во мне, это точно.

Мне неясно, в чем заключаются трудности Майке. Я просто вижу, что она в основном винит во всем себя. При этом, по ее словам, не она контролирует свои поступки, а некая ее часть, не подчиняющаяся ее воле. Внутренний саботажник, который лишает Майке сил всякий раз, когда та хочет что-то сделать или сказать. Я вслух высказываю эту свою мысль, Майке снова саркастически смеется:

— Да, в самую точку. Такое ощущение, что внутри меня саботажник занимает больше места, чем Майке.

Видно, насколько этот факт повергает ее во все большее отчаяние, и даже ее сарказм не может этого скрыть. Ни одна из предпринятых ею до сих пор мер, призванных взять под контроль этого саботажника, не увенчалась успехом. На него не действуют аргументы, его не соблазнить наградами, не заставить следовать плану, он не подчиняется воле. Лишь дисциплинарные меры и поддержка других некоторое время могут ослаблять его.

— Возможно, этот саботажник хочет что-то сказать вам и делает все, чтобы вы не мешали ему в этом, — размышляю я вслух.

Майке, кажется, задумалась:

— Раньше мне это не приходило в голову. Но что он хочет сказать? И почему бы не заявить это открытым текстом?

— Это и надо выяснить.

Описываемое Майке определенно совпадает с тем, что в клинической терминологии называется депрессивным эпизодом. Я не тороплюсь дифференцировать случай Майке как болезнь, которая, подобно вирусу, поразила ее и которую следует лечить. Возможно, это будет что-то вроде составления плана обучения и встреч, но адресованного внутреннему «я». В любом случае большинство психических диагнозов мало что говорят о причинах; часто это только термины для набора симптомов, которые могут иметь очень разное происхождение: тревожное расстройство тревожному расстройству рознь, депрессия у одного человека не такая же, как у другого. С психоаналитической точки зрения проявленные симптомы обычно не представляют собой признаки болезни, а выполняют определенную функцию. Часто они всего лишь психологическая и физическая реакция на основную проблему, если не сама попытка ее решить. Как повышение температуры при простуде доставляет страдание, но вместе с тем это жизненно важная защитная реакция организма. Она, однако, способна создать дополнительные проблемы. Уход в депрессию может быть попыткой справиться с внутренними состояниями (например, чтобы избежать болезненных чувств, когда человек переживает горе), но он также может быть связан с внутренними противоречиями или просто стать реакцией на истощение. Мы чувствуем себя определенным образом не без причины, даже если мы ее не знаем. Выявление причин во время терапевтической беседы часто становится первым шагом в психотерапии.

Почему Майке неустанно занимается самосаботажем, постоянно откладывает дела, тянет с принятием решений — вплоть до того, что серьезно вредит себе? Если бы ей просто требовалась поддержка в самоорганизации, то занятия в студенческом центре ей пошли бы на пользу. Однако, кажется, дело в другом. Но в чем? Возможно, мы приблизимся к ответу, если расширим вопрос: что бы произошло, если бы Майке перестала откладывать? Пока неясно. По крайней мере, она могла бы заявить о своих желаниях, отстаивала бы свои интересы. Но, похоже, одна только мысль об этом пробудила бы в Майке чувство вины, страх, будто другие посчитают, что она нападает на них, и отвернутся от нее. Как будто она может нравиться только тогда, когда не предъявляет претензий. Сцена в коммуналке, когда Майке хотела обсудить завышенную арендную плату, кажется мне символичной. Она постоянно стояла перед выбором: либо она говорит то, что хочет, и раздражает остальных, рискуя выселением; либо она будет хранить молчание, окажется в невыгодном положении и будет и дальше вносить завышенную арендную плату. На когнитивном уровне Майке не помогает осознание того, что ее соседи, вероятно, не отреагировали бы так резко, как ей это кажется на эмоциональном, неосознанном уровне.

Позже Майке рассказывает мне, что, хотя она живет в коммуналке уже больше года, она до сих пор не оформила договор об автоматическом списании фиксированного платежа за аренду комнаты. Каждый месяц она переводит деньги вручную, часто с опозданием, после того как соседи неоднократно с раздражением напомнят ей об этом. В чем проблема сформировать заявление на списание платежа всего в несколько кликов мышки, ей непонятно.

— Вы на самом деле не хотите платить, потому что не согласны с суммой. Но вы не смеете говорить об этом, опасаясь последствий. Поэтому ваш внутренний саботажник взял верх и по-своему выражает несогласие. Правда, таким способом, который раздражает других, — говорю я.

— Хм. — Кажется, Майке удивлена, начинает обдумывать ситуацию. — Значит, саботажник говорит за меня.

Мы с Майке условливаемся еще об одном сеансе. Девушка вздыхает с облегчением. Прощаясь, она замечает, что переживала: вдруг я отправлю ее домой со словами осуждения, мол, все «не так уж и плохо» и ей следует «просто думать позитивно» — и тогда все будет хорошо.

Когда я беру ее страховую карту, выясняется, что Майке застрахована по адресу своих родителей и еще не сменила адрес регистрации. Мгновение я чувствую раздражение.

— Это проблема? — тут же спрашивает Майке, боясь, что она сделала что-то неправильно.

— Нет. Однако уведомление от медицинской страховой компании будет доставлено на адрес ваших родителей. Просто чтобы вы знали… — говорю я.

— Неважно, — отвечает Майке. — Моя мама помогла мне найти вас, родители в курсе.

Непрожитая жизнь

— Ну, вообще-то я не хочу быть учителем!

Прошло несколько недель терапии. Мы с Майке условились встречаться еженедельно в рамках так называемой психотерапии, основанной на глубинной психологии. Часть этого подхода — выработка фокуса терапии с целью ограничить нашу работу одной или несколькими темами. Мы с Майке сошлись на том, что сосредоточимся на прокрастинации, поскольку, по ее мнению, она создает больше всего проблем. На первой встрече мы в основном обсуждаем учебу Майке. Она рассказывает мне о своих попытках заставить себя заниматься, используя различные методы, которые она почерпнула из видео в интернете: система вознаграждений за успешное окончание модуля, «правило трех минут», «правило трех П» (планирование, перерывы, приоритеты). Толку ноль. Майке неоднократно сталкивается внутри себя с той «вязкой массой», которую невозможно сдвинуть с места, с тем, выражаясь языком психоанализа, бессознательным сопротивлением, которое возникает, как только она прикасается к чему-либо, имеющему хоть малейшее отношение к учебе. Она сразу же чувствует усталость, вялость, становится рассеянной. В начале нашей работы у меня складывается впечатление, будто Майке ждет, что я предложу ей новые эффективные стратегии. Вместе с тем в ходе сеанса она раскрывает себя и с другой стороны: это человек, который не только намерен справиться со своими трудностями с помощью особых техник, но и хочет понять причины происходящего с ней; ей стало любопытно, что это за внутренний саботажник.

— Я заметила, что вас больше заботит, как вы учитесь, а не что вы учите. Вы так и не рассказали мне, что вас на самом деле интересует, — говорю я.

Майке не рассказывала, о чем были лекции и семинары, оказались ли они интересными. Содержание курса представляет собой набор препятствий, которые ей приходится перепрыгивать.

Майке некоторое время думает над моим вопросом.

— Честно говоря, я решила учиться из прагматических соображений. — После окончания средней школы она не знала, чем заниматься дальше. — Я хорошо сдала выпускные экзамены. Но в программе оказалось много теории. Мне были интересны некоторые области. Но я не представляю себя учителем. Оба мои родителя — учителя, поэтому я понимаю, что это значит; я никогда не считала, что учитель — это так уж здорово. Но я не могла определиться с профессией, боялась выбрать неверный путь. Потом сроки подачи документов поджимали, я опаздывала. Поэтому я подумала: сначала займусь чем-нибудь серьезным. Учиться на учителя — это безопасность, меня не будут постоянно спрашивать: «А что ты собираешься потом с этим делать?» Сначала надо получить степень бакалавра. А с математикой и биологией у меня есть неплохие перспективы карьерного роста, даже если это не самые любимые мои предметы…

Я переспрашиваю Майке:

— Получается, вся учеба — это своего рода прокрастинация?

— Что вы имеете в виду?

— Вы откладываете свои истинные желания: изучать то, чем на самом деле хотели бы заниматься. Сначала что-нибудь серьезное, а уж потом то, что действительно интересно.

Для человека в возрасте Майке нормально не иметь четкого представления о собственном будущем, возможно, даже идти по пути, который заведет в тупик. Только она может сама судить, зашла ли она уже в тупик. В период поздней юности, в 20 лет, молодой человек пытается понять, кто он и куда хочет идти. На самом деле это очень чувствительная переходная зона между молодостью и взрослостью, и, к сожалению, в последние десятилетия общество стало требовательнее к людям этого возраста. По-моему, пространство для самопознания все больше ограничивается. Общество хочет, чтобы молодые люди как можно скорее и раньше получили профессию, как будто ценность этого периода заключается в том, чтобы набить голову как можно большим количеством знаний. Это имеет психологические последствия, с которыми я часто сталкиваюсь в своей практике. Молодые люди этого возраста нередко оказываются в кризисной ситуации. Не только потому, что на них оказывается давление извне. Стресс, связанный с экзаменами, перегружает их психику, но, поскольку от них многого ждут, они относятся к себе как к машинам, не признаются себе, что занимаются не тем, чем хотели бы, что еще не нашли себя и что совершают «ошибку». Психотерапия часто дает возможность задавать себе вопросы, но она под угрозой, поскольку ее воспринимают как эффективную ремонтную мастерскую. Как будто этот метод направлен на максимально быстрое устранение симптомов, при этом не тратится время на устранение их причин.

У Майке та же проблема? Создается впечатление, что она подстроилась под ожидания окружения — изучает что-то практичное — и пытается при этом быть эффективной. А как только у нее ничего не получается, она винит себя. Разве она не должна быть благодарна своему внутреннему саботажнику за то, что он не позволяет ей смириться с ситуацией и сопротивляется, когда сама она заставляет себя делать то, чего вовсе не хочет? С этой точки зрения сопротивление Майке — почти признак здоровья. Это означает, что существует часть девушки, которая пытается насадить собственную волю и реализовать свои желания, а не переплавить их в «разумную адаптацию». Патологичность заключается в том, что самоутверждение происходит не в активной, а в пассивной форме. Это ключевой пункт для данной психотерапии. Речь о том, что Майке понятия не имеет, чего хочет, у нее нет фундаментального представления о том, кто она. Поэтому она следует навязанным стереотипам. Тогда задачей терапии могут быть поиск и формирование себя. Или Майке уже имеет представление о том, кто она, но что-то мешает ей заявить о себе? Тогда надо выявить помеху и преодолеть ее, уделив особое внимание необъяснимому чувству вины, которое Майке испытывает всякий раз, когда прорывается ее истинное «я».

Откуда нам знать, кто мы? Возможно, то, что в психоанализе называется истинным «я», становится ощутимым, когда мы эмоционально включаемся в процесс, когда в нас просыпается живой интерес. Когда что-то пробуждает в нас желание и воображение и мы погружаемся в тему, даже если перед нами не стоит определенной цели. То же мы чувствуем и в других людях: они заражают нас своим любопытством и интересом, когда увлеченно о чем-то говорят. Когда Майке рассказывает об учебе, мне муторно и хочется отстраниться. Я по-настоящему эмоционально вовлекаюсь только тогда, когда Майке рассказывает о своих отношениях с людьми. И то скорее в негативном смысле: я испытываю что-то вроде гнева, поднимающегося во мне, то из-за Майке, которая не может принять решение, то из-за ее соседей по квартире, которым дела нет до справедливых договорных отношений. Майке, кажется, не испытывает такого гнева. Когда мы говорим о других людях, она индифферентна; когда же речь заходит о ней самой, она обесценивает себя. Гнев — это аффект, который создает пространство, освобождает место и указывает на собственные требования. Это сравнимо с «нет», которым дети утверждают границы своего «я» в раннем возрасте.

Говорят, не так-то легко выбраться из собственной шкуры. В этом предложении есть своя психологическая правда. То, что легко для одного человека, — например, выражение собственных желаний, — может привести к внутреннему конфликту у другого. В общении с людьми мы предполагаем их определенную реакцию: если я считаю, что мои желания будут услышаны и приняты, мне легче их выразить. Человек, с которым я разговариваю, может быть не согласен со мной, но наши отношения это выдержат, ничего плохого не произойдет. Если я исхожу из того, что мой собеседник не разделяет наши отношения и мои желания, во мне возникает внутренний конфликт. Если я хочу защитить наши отношения или избежать негативной реакции, мне придется отказаться от собственных потребностей, но тогда я решу проблему за свой счет. И я всю жизнь буду вносить «завышенную арендную плату». Стоит ли удивляться, что во мне разрастаются глубокое разочарование и чувство бессилия.

Мы часто не осознаём собственных ожиданий. Однажды усвоив их, мы ориентируемся на них всегда. Вот почему наше поведение закономерно, устойчиво и повторяется в новых ситуациях. Поскольку мы боимся последствий, мы не перепроверяем свои предположения и избегаем ситуаций, когда не знаем, чего ждать от других, или в которых могли бы научиться вести себя иначе. Так же и Майке даже не пытается узнать, что произойдет, если она открыто выразит свои желания, поскольку она боится реакции соседей. В психоанализе ожидание определенных реакций на свои слова и поступки называется внутренней рабочей моделью привязанности. Такие модели мы берем из ранее пережитого опыта взаимодействия с людьми, чаще всего из семьи. Они укореняются в нас со временем, но их всегда можно поменять: с учетом нового опыта, в новых отношениях или с помощью психотерапии. Когда психоаналитик просит рассказать пациента о его жизни, то не для того, чтобы установить причину возникших проблем или найти виноватых, а чтобы распознать внутреннюю рабочую модель привязанности, которая теперь влияет на поведение человека.

Что касается Майке, то поначалу казалось, что нет нужды выяснять историю ее семьи. Родители по-прежнему играют значительную роль в ее жизни, хотя девушка уже давно переехала в университетский городок. Майке ежедневно созванивается с «домашними», прежде всего с мамой, но иногда и с отцом. Она описывает отношения в семье как близкие, хотя, по ее словам, она не особо семейный человек, ей нравится быть самой по себе. Со старшим братом Майке общается меньше. В прошлом году ему исполнилось 24, и после бесконечных конфликтов он съехал от родителей.

— О чем вы разговариваете с родителями? — спрашиваю я.

— О разном. О том, как у меня дела в университете. Что я ела. Но я не особо много говорю. В основном вещают родители. — Майке после паузы поправляет себя: — Мы ладим с родителями. У меня было чудесное детство. Это не то, что вы подумали… Родители дали нам многое. Мы — дети — всегда были для них на первом месте.

— Сейчас вы упомянули то, что вам не нравится в телефонных разговорах с родителями. От этого вам стало неловко, и вы спешите заверить меня, что не имели в виду ничего плохого. Разве вы не почувствовали себя опять виноватой?

— Да… верно. Я часто испытываю чувство вины. Но это правда: мои родители — замечательные люди, самые важные для меня на всем свете. — Немного помедлив, она добавляет: — Не знаю, что бы я делала без них. Но порой они действительно утомляют.

По словам Майке, во время созвонов ей часто приходится выступать в роли семейного терапевта или своего рода переговорщика по урегулированию споров. В семье всегда существовали конфликты, но «ничего особенного», всё как у всех. В последние годы ситуация усугубилась, дошло до «проблем в браке», как назвала это Майке. Судя по всему, родители и сами не знают, в чем дело. Все начинается с какой-нибудь мелочи, которая приводит другого в бешенство.

— И родители обсуждают свои проблемы с вами?

— Да. Когда они ссорятся, один из них звонит мне. Но даже когда мы просто созваниваемся, речь все равно заходит о том, что вот Йенс сделал так да сяк, Сильке такая-сякая. Я слушаю, потом что-нибудь отвечаю. Ну, в духе, что им надо поговорить, не стоит так переживать. Скорее я их успокаиваю.

— И каково вам в этой роли? Как вы себя при этом чувствуете?

— Довольно неприятно. Вообще-то меня это выводит из себя. Я все время думаю: эй, я ваша дочь! Зачем вы меня в это втягиваете? Выясняйте отношения между собой. Но в следующее мгновение я одергиваю себя: что ты возомнила о себе, Майке. Твои родители столько делают для тебя, а сейчас тебя раздражает, что они делятся с тобой своими переживаниями. Хорошая дочь просто слушает своих родителей.

— Может, вы боитесь того, что случится, если вы перестанете быть посредником между родителями?

— Тогда они будут рубиться, пока не разведутся. Я хотела бы, чтобы они и правда обсудили свои проблемы с кем-нибудь знающим, например с психологом по семейным отношениям, а не со мной. Я им уже предлагала, но безрезультатно.

Я все больше утверждаюсь во мнении, что причины проблем Майке обусловлены смещением в системе внутрисемейных отношений. В прошлом году сын ушел из дома. Вероятно, он стабилизировал отношения между родителями. Хотя бы потому, что в доме был еще один ребенок. Когда он съехал, Майке превратилась в «психолога», который не дает семье распасться. Ситуация неоднозначная: с одной стороны, Майке занимает особое положение, она нужна родителям, они посвящают ее в свои дела, ей отдают предпочтение. С другой — она не может дистанцироваться, привязана к ним. Майке чувствует ответственность за сохранение их брака, это привязывает ее к родителям. Похоже, это осознаваемая причина, почему родители не обращаются к «настоящему психотерапевту», то есть человеку вне семьи. Ведь тогда семья, пусть и ввиду конфликта, держится вместе. Это явление называется парентификацией: дети и родители меняются ролями. Родители Майке на эмоциональном уровне будто превратились в детей, а она сама — в родительскую фигуру, которая беспокоится и заботится о них, выслушивая их после скандалов и помогая переработать случившееся. Иногда, по словам Майке, ее мать расстроена, и ей нужно, чтобы девушка утешила ее и отвлекла. Или отец в состоянии психоза хочет уйти из дома, тогда дочь должна уговорить его «остыть». «Моим родителям так много надо», — говорит мне Майке.

Могу представить, насколько тяжело ей в такой ситуации делать то, что должно в ее возрасте: идти по жизни своей дорогой, отпочковаться от родителей, формировать собственное жизненное пространство, а не жить проблемами старших. Это деликатное дело для каждого молодого человека, поэтому поздний подростковый возраст — сложный период, когда могут возникнуть конфликты, связанные с уходом молодого человека из родительского дома. Это также время, когда часто случаются психологические кризисы, впервые проявляются психические заболевания.

Любая разлука связана с болью — той, которую дети испытывают сами, но которую им также приходится причинять родителям. Существовавшая долгое время общность исчезает, ребенок становится все более самостоятельным, отношения меняются в корне. Но выигрывают обе стороны, ведь между ними устанавливаются зрелые отношения взрослых людей. Однако это неизбежно связано с потерями: дети покидают надежное гнездо, родители утрачивают роль наседки со всеми вытекающими отсюда обоюдными переживаниями. Родительский дом больше не продуктовый склад, дети в нем теперь скорее гости. Пожалуй, нет в жизни иного момента, когда так явно не чувствуется, что ты становишься старше.

Мало в какой семье этот процесс протекает без конфликтов. Особенно тяжко тогда, когда детям кажется, будто они причиняют родителям не просто неизбежную боль, а чрезмерную. Старшие не могут отказаться от своих прежних ролей, потому что те выполняют важную психологическую функцию: сплочения семьи, самооценки или ощущения наличия цели в жизни. Иногда у самих родителей еще очень много амбиций, тогда им трудно уступить и дать дорогу детям. Возможно, они даже немного завидуют потомкам. Родительские чувства понятны детям, поэтому они стараются не причинить боль. Но им никогда не удастся полностью избавить родителей от боли, потому что не бывает легкой разлуки. Важно, насколько уязвимыми дети считают своих родителей в этот момент. Иногда им сложно решиться на этот шаг. Они боятся обидеть родителей, опасаются, что те почувствуют себя брошенными.

Родители окажут детям большую услугу, если дадут им переступить порог или даже немного подтолкнут, пусть и со слезами на глазах. Этот порог, кажется, никак не преодолеет Майке, через него не пускают девушку ее родители. Судя по всему, девушка считает, что родительский дом развалится, если она откажется от роли «семейного психолога». Но тогда ей придется прятать свои чувства, подавлять собственные желания, эмоционально она будет все больше зависеть от семьи. Не это ли основная причина ее чувства вины, которое тормозит ее в защите своих интересов? Поскольку Майке испытывает вину не только в отношении родителей, но и в других ситуациях, я все больше убеждаюсь, что все началось не с отъезда из дома, а роль посредника в налаживании семейных отношений имеет длинную предысторию. Такое впечатление, что Майке в каждом встречном видит своих родителей, будто их образ выгравирован на стеклах очков, через которые она смотрит на мир. Это внутренняя модель, прикладываемая к любым отношениям.

За первые несколько месяцев нашей совместной работы Майке не раз описывает ситуации, когда ее что-то раздражает, но она не решается ничего сказать и в результате оказывается в неприемлемой для себя роли. Смущает то, что, с одной стороны, Майке берет на себя родительские функции, а с другой — хочет оставаться ребенком. Она пытается угодить родителям, но в то же время она все та же маленькая девочка, нуждающаяся в помощи. Она привлекает родителей к решению своих проблем, производя впечатление более несамостоятельного человека, чем она есть на самом деле.

— Из чувства вины, — говорит Майке, — я часто спрашиваю у них совета, хотя сама прекрасно знаю, как надо. У меня такое чувство, что я не должна решать без них. Иначе я лишаю их чего-то. Дело не в том, что они мне запрещают, а в том, что мне кажется важным предварительно спросить их мнение. Они прилагают усилия, ищут информацию, обсуждают вопрос. После этого я не могу отмахнуться от них, ведь они так старались. Поступить иначе, чем они посоветовали, значило бы признать: мне дела нет до того, что вы старались. Было бы глупо сказать им такое. Да они и не хотели бы этого.

— Вы должны это сделать, — настаиваю я.

Но Майке не готова. Она рассказывает еще массу случаев, когда члены семьи ведут себя так, словно Майке не уезжала из дома. Родители как ни в чем не бывало включают ее в свои планы на выходные, на праздники. И Майке включается. Ее брат, которому тоже тяжело было разорвать родительскую пуповину, не проводит с ними время. Порой от него неделями ни слуху ни духу. Он напрочь выключился из семейных отношений. Оттого Майке еще труднее выстроить границу еще и со своей стороны. Конечно, нет правильного и неправильного подхода к тому, как семьям устраивать свое совместные бытие. У Майке страдания начинаются, когда ее желания идут вразрез с родительскими, — возможно, она предпочла бы провести выходные в университетском городке, на каникулах отправиться в поездку с друзьями, а не с родителями, но сказать об этом она не может. Подозреваю, родители это чувствуют, но не находят иного способа сохранить связь с дочерью, кроме как игнорировать тот факт, что она взрослая женщина и живет отдельно.

Цель многих психоаналитических методов состоит в том, чтобы дать пациентам возможность вновь пережить глубоко укоренившийся конфликт из прошлого в безопасной обстановке в стенах терапевтического кабинета, чтобы таким образом добраться до так называемого базового расстройства, противостоять призракам прошлого и вывести на светлую дорогу заплутавшее «я». Семья дала Майке опыт благополучных отношений и сформировала прочную основу ее личности. Вот почему терапия направлена не столько на работу с прошлым, сколько на укрепление ее взрослой личности, которую нужно побуждать к тому, чтобы она выпуталась из сетей чувства вины.

На сеансах Майке рассказывает о своей обычной жизни, и я всякий раз указываю ей на ситуации, когда она вела себя инфантильно, не только с родителями. Например, к учебе она относится как к тому, что ее не касается, навязано ей другими. Университет — это не место, где ей интересно что-то познавать, там на нее давят и все время требуют: доценты, профессора, однокурсники.

И к психотерапии она поначалу относилась так же. Для Майке важно иметь возможность открыто говорить, а не выполнять предписанную программу. Понимая это, я воздерживаюсь от высказывания собственных взглядов, поскольку знаю, что Майке быстро подстраивается под чужое мнение. Она же все время пытается вызнать мое мнение по тем или иным вопросам, чтобы спрогнозировать мой дальнейший ход мыслей.

Если ей покажется, что я могу счесть одну из ее мыслей глупой, она вообще не будет ее высказывать или адаптирует так, чтобы она с высокой долей вероятности соответствовала моим убеждениям. В такие моменты я вижу Майке не такой, какая она есть, а такой, какой, по ее мнению, я бы хотела ее видеть. В этом есть что-то соблазнительное, поскольку у Майке поразительное чутье. Во время сеансов я все больше убеждаюсь, что всё правильно поняла про нее и что у нас с ней складываются гармоничные взаимоотношения. Хотя на самом деле она может думать иначе. Она считает мои методы работы действенными и умаляет свои успехи. Ее самобичевание — способ защитить своего собеседника, то есть меня; она избегает критиковать других. Как будто она пытается заслужить мою благосклонность, делая мне приятное; а случись между нами размолвка, она испугается. Мне кажется, Майке настолько усвоила этот способ построения отношений, что даже не замечает, как все происходит. В определенном смысле она подстраивается под меня не только снаружи — говоря то, что мне может понравиться, — но и внутри, в мыслях. Вот почему отношения с людьми отнимают у нее много сил и не оставляют места для того, чтобы понять, что же чувствует Майке.

В минуты, когда мы в чем-то совершенно единодушны, мне приходится быть особенно осторожной, чтобы ненароком не «поглотить» Майке. Нет ничего удивительного, что ее модели поведения повторяются и в наших с ней отношениях. Разница в возрасте между девушкой и мной — я ей в матери гожусь — также способствует так называемому переносу, тенденции воспринимать меня как родителя. С моей стороны, соответственно, это контрперенос: я все чаще чувствую себя так, как, вероятно, ощущают себя ее родители, и испытываю желание реагировать аналогично. Я узнаю эту динамику, когда Майке говорит, что ей часто кажется, будто она обременяет меня своими проблемами. Она боится, что меня раздражают ее «вечно одни и те же студенческие заботы», и думает: если мне не нравится, что она постоянно жалуется, надо поменять тему.

— Если бы все было так просто, то вы бы здесь не сидели.

Майке грустно кивает. Прогресс в психотерапии часто проявляется в мелочах, на периферии, а не в трансформации крупных проблем. Но, как известно, дьявол кроется именно в деталях. Однажды наш еженедельный сеанс пришелся на день, когда должен был состояться девичник у старой школьной подруги Майке. Девушка не решилась попросить меня отменить или перенести встречу. Наконец, незадолго до нашего сеанса, она позвонила мне и с явным сожалением отменила сеанс. Меня такое очень раздражает, а для Майке означает, что ей придется заплатить штраф за отмену, поскольку я не могу быстро скорректировать свое расписание и закрыть образовавшееся окно. Бывает, но не критично. Зато дает представление о внутренних дилеммах, которые терзают Майке. Поскольку она боялась, что я на нее разозлюсь, она не решилась отменить встречу, хотя с самого начала знала, что хочет пойти на вечеринку к подруге: «Я не хотела, чтобы бросалось в глаза, что девичник для меня важнее терапии». Поздняя отмена теперь означает, что Майке придется самой оплатить штраф. Это всего лишь вариант «завышенной арендной платы», которую она метафорически — или буквально — платит снова и снова в бесчисленных жизненных ситуациях.

Плюс психотерапии в том, что можно выявить подобную динамику и обсудить ее здесь и сейчас. Именно это отличает терапевтическую беседу от отношений в обычной жизни, когда поведение повторяется, но не отслеживается и не осмысляется. Так произошло бы, если бы я, выражаясь психоаналитическим языком, «запустила в действие» мой контрперенос: действовала бы реактивно, без предварительного анализа. Например, стала бы взывать к совести Майке, тем самым рождая в ней чувство вины. Или, например, отказалась от оговоренной в договоре платы за отмену сеанса, успокаивая девушку: мол, ничего страшного. Поначалу это утихомирило бы совесть Майке, но и неявно сняло бы с нее ответственность. Это не только усилило бы круг зависимости — была бы упущена возможность сделать основной внутренний конфликт предметом терапии. Психоаналитический подход заключается не в осуждении и утешении, а в том, чтобы попытаться оформить происходящее в слова, помочь Майке осознать и понять, что с ней происходит.

— Отправной точкой было ваше ощущение, что вы можете обидеть меня, отменив сеанс и как будто дав понять, что я вам не важна. Полагаю, в тот момент вы воспринимали меня как родителя. В то же время вам не хватало смелости настаивать на том, что для вас на самом деле было важно. Такое происходит с вами постоянно, в самых разных ситуациях.

— Глупо, я была почти уверена, что вы бы поняли меня и не отказали. Я хотела сделать правильно, но все вышло иначе!

В психотерапии можно многое продумать и обсудить, но требуется время, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Мы неоднократно прорабатываем с Майке подобные ситуации, которые возникают и в ходе терапии, и в обычной жизни. Что бы мы ни обсуждали, для меня важно, чтобы речь шла не только о внешних родителях, но и о внутренних. Майке носит их в себе, даже когда именно с родителями и разговаривает по телефону или проводит время.

Каждый в процессе сепарации сталкивается с внутренними, невидимыми родителями и всякий раз ранит их, за что потом винит себя. Чем больше Майке осознаёт это, тем более отчаявшейся она мне кажется. Она не имеет ни малейшего представления, как ей вырваться из этого порочного круга. Чувство бессилия особенно беспокоит ее в связи с учебой. Она не может заставить себя учиться даже через полгода с начала терапии.

— Я не понимаю, как я еще учусь, — говорит Майке при встрече. — Если честно, мне вообще не нравится учеба. Думаю, я не хочу быть учителем! Кажется, я вообще не хочу учиться, я бы занималась чем-нибудь другим. Чем? Без понятия! Мне всегда хотелось поехать туда, где я никого не знаю, может быть в Индию. Просто проживать день за днем. Этим я и планировала заняться после окончания школы, но подумала: кто знает, смогу ли я поступить в университет потом. После первого курса можно поехать за границу на год по программе обмена.

Через год пришел COVID-19 со всеми карантинами и ограничениями. Вместо того чтобы поехать за границу, Майке почти на год вернулась к родителям, ведь лекции проходили исключительно онлайн.

Мне это обстоятельство кажется существенным. Словно злой рок вернул девушку в родительское гнездо. Процесс сепарации, который и так трудно протекал, усложнился еще больше. На целый год она выпала из полноценной студенческой жизни. Мир сузился не только в восприятии Майке, но и в реальности.

— Когда я вспоминаю то время, начинаю злиться. Из-за того что это случилось со мной, с моим поколением. Целый год жизни потерян. Но еще больше меня злит то, что теперь, когда у меня есть возможность делать то, что хочу, я ничего не делаю. У меня такое ощущение, что все остальные наслаждаются жизнью под девизом: «Студенческое время — лучшее время». Я же вечно чем-то недовольна и не могу выйти из этой колеи.

Слова Майке тронули меня. Для молодых людей период коронавируса, вероятно, был чем-то вроде тюремного заключения, когда так важно быть свободным. Но, возможно, стоит считать всякое душевное страдание оковами, наложенными на человека, временем, упущенным в упорной борьбе? Я считаю, что трудности не возникли из-за вируса, а лишь усугубились. По крайней мере, сейчас Майке снова живет в городе, где училась раньше, и могла бы вести более свободную жизнь, но она по-прежнему каждые выходные ездит к родителям и фактически не «выбирается из неприятностей», даже если внешне все складывается благоприятно.

Выход

Во второй половине первого года терапии происходит нечто новенькое. Майке не только сообщает, что проблемы обострились, но и проявляет неподдельный интерес к сеансам. Триггером стала лекция по биологии, посвященная вымиранию видов в результате изменения климата. Впервые она говорит о лекции не как о горе материала, который надо выучить к экзамену, а как о том, что ее действительно волнует. Она с возмущением пересказывает услышанное, словно упрекает в этом меня как представителя поколения ее родителей: «Вот что вы делаете с нашим миром!»

Еще в школе она интересовалась различными движениями по охране окружающей среды, которые тогда только зарождались. Ей всегда нравились география, обществознание и этика, а лекция базировалась на всех этих предметах. Она давно подумывала о том, чтобы присоединиться к одному движению, но «как-то не решалась». Активисты восхищали ее: «Как здорово они умеют говорить!» И Майке думала: «Если я буду больше в теме, то присоединюсь, мне просто нужно заранее подготовиться, прочитать несколько книг». Но она так ничего и не прочла. Всё откладывала.

После лекции по биологии однокурсница, которая обратила внимание на интерес Майке к климатическому движению, предложила ей принять участие в крупной демонстрации. Майке пошла. Ей понравилось. Когда она рассказывает эту историю, ее глаза горят: энергетика, ритмичная музыка, коллективно декламируемые демослоганы, ощущение, что все объединены одной целью. Она познакомились с интересными людьми. После демонстрации собрались с однокурсниками, обсуждали. Когда у Майке спросили ее мнение, она хотела что-то сказать, но внезапно почувствовала себя «очень маленькой и глупой», только «пролепетала какую-то фигню».

— Это был момент, когда раньше я бы испугалась и подумала: лучше бы предоставила слово знающим людям.

— Взрослым. Поскольку пока вы чувствуете себя ребенком.

Майке соглашается:

— Да, но потом я вспомнила наши разговоры здесь. Это была очередная ситуация, когда я собиралась заняться самосаботажем, принижала себя и боялась постоять за себя. И тогда у меня в голове мелькнула мысль: но я хочу этого сейчас! Это важно для меня. Я не позволю своему внутреннему саботажнику отнять это у меня. Если даже я мало знаю, то выясню в ходе подобных дискуссий. Мне сразу полегчало от этих мыслей, каким-то образом я смогла простить себе свою несообразительность.

Майке продолжает работать над теорией климата, посещает мероприятия помимо учебы и встречается с группой единомышленников. Чем больше она углубляется в вопросы климатического кризиса, тем сильнее злится на наше поколение за то, что мы оставили им в наследство разрушенную природу, за «бездействие политиков, невежество лиц, принимающих решения, за ваши ошибки». Впервые за все время я слышу голос Майке во всей его полноте, эмоциональный, почти задыхающийся от гнева: «Я чувствую себя бессильной! Будущее у нас отобрали, но мы ничего не можем с этим поделать!» Майке качает между оптимизмом и чувством бессилия, фатализмом и желанием действовать. Не хочу слишком психологизировать обеспокоенность девушки изменением климата, например объясняя это ее неразрешенным конфликтом с родителями, ведь ее гнев имеет вполне реальный объект — экологический кризис. Тем не менее, думаю, ее увлеченность данным вопросом сопряжена с неосознаваемыми внутренними мотивами. В случае Майке гнев на поколение родителей, возможно, идет рука об руку с гневом на собственно старших, они «захламили» мир своими неразрешенными конфликтами, так что в эмоциональном смысле ей «не хватает воздуха, чтобы вздохнуть». Можно уверенно утверждать, что, вовлекаясь в климатическое движение, Майке покидает мир родителей, мысленно сепарируется, перенаправляя фокус внимания на что-то еще. Ее интересует политика и занимают глобальные вопросы, а не только выходные с родителями.

Все ощутимее становится дистанция, которую держит Майке, а значит, она может проявить свою волю в определенных ситуациях. Но это также показывает, насколько ей все еще трудно. Однажды она приходит на сеанс в полном отчаянии. Ее соседка по коммуналке только что прислала эсэмэску о встрече в боулинге. Майке не знает, что делать. Она хотела пойти на лекцию из цикла «Климат на разных этапах развития Земли», но это, как ей известно, совсем не интересует подругу. Она там встретится с некоторыми участниками климатического движения. Она знает, что предпочла бы пойти на это мероприятие, но чувствует, что не может отказать соседке: та и так нос морщит из-за участия Майке в движении против изменений климата.

— Она выступает за защиту климата, но считает, что все эти движения уже слишком. Мы однажды затронули эту тему за ужином, но она скоро заскучала. Она мне симпатична, но почему-то сейчас для меня важнее цикл лекций.

— В таком случае вы знаете, чем хотите сегодня заняться. Вопрос в том, сможете ли вы сказать об этом соседке.

— Да, вы правы. Ох, почему мне всегда так трудно? Я чувствую себя в таких ситуациях как черепаха, которая приземлилась на спину. Кто-то должен поставить меня на ноги, иначе я так и буду махать ногами. Но да… мне, наверное, придется преодолеть себя.

На следующий сеанс Майке приходит злая. Она заставила себя сказать «нет» соседке. На что та ответила, что лекция того не стоит, и стала уговаривать пойти с ней. В конце концов Майке сдалась и пошла в боулинг, хоть ей и не особо хотелось. Там ей все не нравилось, она постоянно брюзжала и даже собралась было на лекцию. Но, конечно, было уже слишком поздно.

— Бездарно потраченный день, — говорит Майке, — и я снова дала слабину!

В словах Майке я слышу не только чувство вины и самокритику, но и еще кое-что.

— Я вижу, вы злитесь, — говорю я.

Майке поднимает на меня глаза и отвечает с нехарактерной яростью:

— Да! Прошлой ночью я вообще не могла заснуть, меня это очень расстроило. Мне вдруг стало ясно: я позволяю другим делать со мной все, что они пожелают. С меня хватит! Я буду распоряжаться своим временем, как сама захочу.

На следующей неделе Майке идет на очередную лекцию, и ее никто больше не может отговорить. Она постепенно выходит из-под влияния семьи. Она ищет что-нибудь новое: гуляет, встречается с друзьями, в барах или на квартирах, где они играют музыку и обсуждают разные темы. Но она также выделяет время только для себя: долго бродит по лесу, снова начинает вести дневник и прежде всего читает, запоем. В основном это тексты, книги и статьи, посвященные климатическому кризису или политическим вопросам, а также художественная литература и поэзия. Однажды она говорит:

— Странно, почему я раньше этого не делала. Я читала только то, что должна была прочитать.

— По приказу. Теперь вы можете признаться самой себе, что читаете, поскольку вам хочется, вам интересно.

— Я никогда не могла надолго сосредоточиться, постоянно отвлекалась на интернет. Теперь все по-другому, я очень хочу читать.

Оказывается, Майке ассоциирует чтение со своего рода «актом внутреннего бунта». Не столько ради самообразования, сколько «потому что это можно делать в одиночестве; когда ты читаешь, возникает то, что есть только у тебя в голове и принадлежит только тебе». На этой почве случаются новые конфликты с соседками, которые чувствуют себя отвергнутыми из-за того, что с некоторых пор дверь в комнату Майке постоянно закрыта. Девушка все больше дистанцируется от своих родителей. Но они реагируют совершенно иначе, чем соседки по квартире, — а именно никак. Майке реже ездит домой и чаще проводит выходные в университетском городке, даже если у нее не запланировано ничего особенного. Раньше она при любой возможности уезжала домой. Родители, кажется, почти не замечают ее отсутствия. Майке не знает, смирились ли они с ее желанием сепарироваться от них: «Думают, наверное, что это нормально, что я хочу провести выходные одна, или просто игнорируют это».

Последнее подтверждается тем, что родители Майке по-прежнему включают ее в свои планы мероприятий и семейных встреч, и, разумеется, девушка принимает в них участие, что ее все больше раздражает.

Майке только во время телефонного разговора узнаёт, что родители уже записали ее в совместный поход на ближайшие выходные. Девушка реагирует резко, и на этот раз ей удается сказать, что она не хочет. Родители поначалу, кажется, не понимают: «Ну ладно, придешь попозже?»

Когда Майке дрожащим от волнения голосом настаивает на своем, вспыхивает ссора. Родители «совершенно растеряны» и тоже гневно реагируют: «Мы обсуждали это на прошлых выходных и уже всё забронировали!» На что Майке кричит: «Меня даже не было у вас на прошлых выходных, откуда мне об этом знать?! Никто не обсудил это со мной». Удивительно, но родители смягчаются, соглашаются, что, должно быть, «перепутали». После этого разговор продолжается как ни в чем не бывало.

Майке не полегчало после этого звонка, когда она показала зубки. Ее снова мучат угрызения совести. Она погружается в мрачные мысли: не обидела ли она родителей? Только на сеансе нам удается распутать этот клубок.

Я говорю Майке:

— Вы чувствуете себя виноватой, потому что сказали «нет» родителям. Но на самом деле вы подняли веский вопрос: ваши родители должны относиться к вам как ко взрослому, которого надо сначала спросить, а не брать с собой на экскурсию, как маленького ребенка.

— И так всегда! Меня это так бесит! — гневно заявляет Майке.

Моя цель не в том, чтобы осудить родителей девушки или назначить их единственными виновниками. Между ними и дочерью возникли разногласия и даже конфликт. Но важно, чтобы отношения не были разорваны. Данный случай свидетельствует об их зрелости: они взрослые и понимают, что у них могут быть разные интересы, и они тоже живут своей жизнью. Думаю, они неосознанно гонят от себя эти мысли, отсюда их попытка игнорировать острую ситуацию. А Майке, похоже, ищет конфликта, чтобы наверстать упущенное в подростковом возрасте. Для многих молодых людей резкое неприятие родителей — своего рода необходимость, только так им удастся вырваться из душных детских связей, создать свое пространство, найти себя. Вызывающее «я против» указывает на то, что молодой человек пока в поиске: «Я не знаю, кто я, но я точно не такой, как вы!»

Майке становится все более враждебно настроенной по отношению к родителям, хотя держится довольно пассивно и замкнуто. Она избегает контакта, реже выходит на связь, а то и не перезванивает. Она не может объяснить родителям почему, поскольку сама с трудом находит слова. Когда Майке рассказывает родителям о своем участии в группе против смены климата, они с интересом слушают ее. В следующий раз, когда они разговаривают по телефону, родители уже купили книгу на эту тему и сообщают Майке о своих выводах. В их городе тоже есть группа активистов, и девушка может сходить туда, когда приедет в следующий раз. Майке отнюдь не рада этому приглашению. По телефону она уклончиво отвечает: «Мне некогда. Надо учиться».

Но при нашей встрече Майке очень злится:

— Меня так расстраивает, что мои родители тоже стали бороться со сменой климата! Они никогда раньше этим не интересовались! — Она замолкает, успокаивается, маятник ее внутреннего конфликта качается от желания сепарироваться к чувству вины. — Я не понимаю, почему меня это так расстраивает. На самом деле здорово, если они узнают о климатических проблемах.

Полагаю, Майке воспринимает вроде бы дружеское предложение своих родителей как попытку через участие в климатическом движении вернуть ее в семью. Для девушки, очевидно, было большим облегчением знать, что у нее есть что-то свое, никак не связанное с семьей. Я делюсь этими мыслями с Майке:

— И вы так злитесь, поскольку вам кажется, что ваши границы нарушены.

Раньше в подобной ситуации Майке замкнулась бы в себе, на все согласилась, как будто она обязана принимать все, что говорят другие. Сейчас она пытается самоутвердиться и впервые осознаёт эту динамику. Но это не значит, что она уже освободилась от оков вины.

— Именно так я себя и чувствую: мне нельзя иметь ничего своего. Но, как вы и говорите, мне опять становится жаль родителей. На самом деле они просто не хотят терять связь со мной, желают быть частью моей жизни. И теперь я думаю, какая же я неблагодарная дочь.

У меня складывается аналогичное впечатление: чем больше Майке дистанцируется от родителей, тем больше они чувствуют себя отвергнутыми. Они словно зависят от ежедневных звонков девушки, как будто это единственный способ избежать чувства покинутости и одиночества. Родители добиваются внимания дочери, и это вынуждает ее сохранять дистанцию путем грубого отказа. Но это повлечет за собой чувство вины, поэтому она предпочитает избегать таких мер, оправдывается, пропадает. Это, в свою очередь, тревожит родителей, и они еще больше настаивают на контакте.

Какое-то время Майке еще жалуется на родителей. По крайней мере, ей удается сказать им, что она больше не хочет участвовать в их разборках. И они, кажется, понимают: «Просто скажи, что с тебя достаточно, — и мы перестанем с тобой об этом говорить». Родители сами начинают воспитывать в себе чуткость, чтобы не выходить за рамки, не возлагать на нее ответственность за восстановление ее границ, а следовательно, они тоже стараются преодолеть чувство вины.

В рождественские каникулы Майке приезжает домой всего на несколько дней. Совместное празднование утомляет ее: она все время остается уставшей и напряженной. По крайней мере, спустя долгое время она хорошо поговорила с братом.

Начинается новый год, и наш первый год терапии скоро подойдет к концу. Майке добилась значительного прогресса. О депрессивных симптомах она сообщает гораздо реже, хотя конфликт с родителями все еще тяготит ее. Как будто у нее «навсегда связаны руки». Я часто расспрашиваю ее о жизни родителей. Но она всегда тут же уходит в глухую оборону, говоря, что ей «не хочется иметь дело с проблемами родителей». Как будто моя просьба означает, что они теперь займут место Майке на сеансе. А ведь психотерапия — то, что Майке делает исключительно для себя. Скорее всего, девушка мало что знает о своих родителях.

Они оба росли в 1970-е, и, вероятно, у них было непростое детство. Мать происходит из семьи учителей, что с самого начала повлияло на ее жизненный путь.

— Но я не лучше, тоже учусь на учителя.

О семье отца она знает еще меньше: только то, что он вырос в протестантском пасторском доме. Дед уже умер, он был пастором. Отец воспитывался «в строгости», но подробностей она не знает.

— Разве тебя не интересует история твоих родителей? — спрашиваю я. — Это и твоя история тоже.

— Нет, не интересует, — резко и немного вызывающе говорит Майке. — Ну, вообще-то мне интересно. Но дома с родителями никогда не было возможности поговорить о таких вещах. Всегда странная атмосфера.

Такая возможность появится у Майке весной. Случилось нечто необычное, чего не происходило с тех пор, как Майке уехала из дома: ее родители пожелали навестить девушку. Они никогда раньше ее не посещали. Для меня это было примечательно. Первый визит родителей к взрослым детям — немаловажный момент. Не ребенок возвращается домой, в детскую комнату, если хотите, а родители приходят в его новый дом. Сама поездка, пожалуй, знак примирения, признание того факта, что центр жизни взрослого ребенка теперь располагается не в их доме, а где-то еще. В месте, о котором родители ничего не знают, где они всего лишь гости и должны соблюдать правила этого места. Возможно, попытки Майке отделиться тоже что-то спровоцировали в душах родителей; нынешний визит — не совпадение, а что-то вроде способа узнать независимую Майке. Накануне приезда родителей девушка вялая, чувствует себя измученной, рассматривает намерение родителей скорее как новую атаку на ее границы и боится «ужасно утомительных выходных».

Но все прошло иначе, чем ожидалось. Майке сообщает, что настоящий разговор состоялся впервые за долгое время.

— Не так, что вы просто беседуете о будничном: «Я сделал то-то и то-то» — или о том, что сделали другие. А когда люди обмениваются мнениями. Это было здорово.

Особенно ей понравились долгие прогулки с матерью. Было хорошо хоть раз побыть с ней наедине. Отец тем временем мог вздремнуть. Майке показала матери город, та интересовалась, где что, чаще спрашивала, но приятным тоном. «Она просто спросила, ничего сама не навязывая». Мать не настаивала, поэтому Майке самой хотелось рассказать что-нибудь о себе. Впервые она выражала свои сомнения по поводу выбора профессии. Сначала девушка волновалась. Она ожидала от матери увещеваний. Но, к ее удивлению, та реагировала совершенно иначе. Она внимательно слушала, как Майке рассказывала о своих трудностях. Затем вдруг начала говорить о своих студенческих годах и сомнениях, которые у нее были тогда. Она призналась Майке, что ей не хватило смелости пойти другим путем, хотя учеба ей не нравилась. Она боялась разочаровать родителей и даже допустить мысль, что зря тратит свои время и их деньги. Оглядываясь назад, она сожалела, что не осмелилась попробовать что-то другое, даже если в итоге удовлетворена своей работой.

Майке была тронута и воодушевлена рассказом матери о том, как плохо ей было в университете, и о том, как она чувствовала себя виноватой перед родителями.

Майке повторяет слова матери: «Можешь быть уверена, ни я, ни отец этого не хотим. Делай то, что дарит тебе счастье!» Мать призвала ее быть честной с самой собой, даже если бы это значило все начать сначала. Как ни странно, именно этот разговор немного примирил Майке с учебой, по крайней мере открыл вопрос, сможет ли она найти в учебе что-то свое, то, что не навязано ей.

— Вопрос еще открыт. Возможно, мне стоит еще покопаться у вас в душе, чтобы вы нашли ответ, — говорю я.

— Или мне стоит попутешествовать сначала, — размышляет вслух Майке.

Позже что-то меняется в отношениях Майке и ее родителей. Девушка начинает интересоваться историей старших и задает вопросы даже по телефону. Они частенько «разговаривают по душам», особенно с матерью.

Передо мной вырисовывается картина семьи, где придают большое значение безопасности, безусловной любви, где искренне хотят быть нужными. В каком-то смысле оба родителя — «дети-изгои», по крайней мере дети, познавшие одиночество в отчем доме.

В доме отца большое внимание уделялось внешней форме, «показному семейному согласию», которого община ожидала от семьи пастыря. Но внутри не хватало тепла, семью держали больше «строгие правила, чем привязанность», по словам отца. Мать выросла в семье с пятью братьями и сестрами, у очень заботливых родителей, но всегда «терялась». Когда рождались младшие братья и сестры, мать дважды на несколько месяцев отдавала ее бабушке и дедушке, когда ей было три и пять лет. Распространенная в то время практика, но иногда она имела серьезные психологические последствия. Ведь это был разрыв связей, который ребенок такого возраста не в состоянии понять. Внезапно все, кто обеспечивает безопасность, исчезают. Кто-то другой, маленький брат или сестра, может отобрать у вас всё.

Возникает чувство незащищенности. У матери развился сильный страх потери. У обоих родителей было и хорошее в жизни, однако они его только попробовали, но не успели впитать. Они «вылетели из гнезда», познакомились, когда оба учились на учителей, поженились вскоре после окончания университета, у них родились двое детей с разницей в несколько лет.

Одиночеством и страхом потери отмечена жизнь родителей, они тенью легли и на детство Майке. Дело не в том, что они пренебрегали дочерью или жестоко обращались с ней. Напротив. Майке цитирует слова родителей: «Мы договорились, что будем жить иначе. Что наши дети не должны расти так, как мы». Им это удается, они окружают детей любовью и заботой, создают для них дом, который становится настоящим источником поддержки, поэтому я верю, что у Майке хороший фундамент. Безопасность, базовое доверие находятся внутри нее. Это также подтверждается тем, что Майке с самого начала терапии была настроена позитивно, в ней нетрудно было развить уверенность и доверие, которых приходится с таким трудом добиваться с другими пациентами. Значит, в ней есть глубоко укоренившееся ожидание, что другой поможет и не сделает плохо. Однако родительские страхи и травмы детства — призраки в жизни Майке. Строя уютный дом, родители старались справиться со своими травмами. «Мы все сделаем по-другому, мы все благоустроим! Дом должен быть безопасным местом, где не бывает скандалов и конфликтов, где каждый чувствует себя хорошо и ему не надо прятаться от других членов семьи». Есть идеал семьи, в которой все процветают и наполняют друг друга смыслом. Майке так описывает домашнюю атмосферу:

— Почти как в Нетландии, только без капитана Крюка, где все безоблачно, время не течет, все друг другу помогают.

— Без капитана Крюка, то есть без взрослых. Остров, на котором обитают только дети.

И это работает до тех пор, пока Майке и ее брат маленькие. Для малышей семья — центр вселенной, связь с родителями важнее всего. Может, атмосфера Нетландии и соответствует идеальному детству, но правда в том, что оно рано или поздно закончится. Время не стоит на месте. Даже в семье Майке. И когда начали возникать конфликты, дети стали отстраняться от родителей, а все это часть жизни, родители забили тревогу.

В период, когда дети входят в подростковую фазу, и немного позже родителям нужно набраться терпения, поскольку дети все чаще будут несправедливы и неблагодарны по отношению к ним. Но надо научиться понимать своих детей. Ведь им нужно обрести свое «я», найти место в жизни вне семьи, а значит, отпустить родителей. В это время нельзя воспитывать в детях чувство вины или наказывать ответным агрессивным поведением, что обусловлено признанием принципиального момента: время идет, заканчивается определенная фаза жизни. Полагаю, на данном этапе Майке разбередила детские раны своих родителей — их страх быть ненужными, неважными, нелюбимыми. В этом и заключается глубинная истина: чем старше дети, тем меньше они нуждаются в родителях. Но такова цель человеческого развития, признак того, что все правильно.

Однако в случае Майке очевидно, что именно родителям нужна помощь. Они, как дети, ждут признания и постоянного внимания, поскольку эти потребности не были в свое время удовлетворены. Проще говоря, им необходимо быть нужными. Действительность, в которой дети становятся независимыми, болезненна для них. И они начинают создавать собственную, мир вне времени, где Майке беспомощна и зависима от них, словно малыш, — эдакую Нетландию, которая постепенно превращается в тюрьму. Брат Майке воспротивился этому и разорвал семейные узы. Майке описывает его как трудного ребенка, чувствительного и ранимого, вспыльчивого. Но теперь Майке может объяснить себе его поведение, понимает, что брату удалось выстроить свои границы, даже если для этого понадобилось сократить общение с членами семьи. Она же безропотно соглашалась поддерживать семейную гармонию. Но не из страха перед авторитарными родителями — «Спорим, сдрейфишь! Спорим, не сможешь!» — а из чувства вины, поскольку она видела, что родители нуждались в ней, какими ранимыми они были. И поскольку Майке не создавала проблем, она была на особом положении. Когда Майке «упрямилась», они обижались и не общались с ней. Разговоров начистоту никогда не бывало. Один родитель выступал в роли посредника. «Ты сделала маме больно», — говорил отец. Или: «Майке, мы не злимся на тебя. Мы просто разочарованы».

— Вы стали считать, что, если возникают разногласия, вы травмируете родителей и это может навредить вашим отношениям.

— Я знала, что существует грань, которую нельзя переступать.

— Вы должны оставаться ребенком. — Майке усвоила эту заповедь и трансформировала во внутреннюю установку, которая породила внутренний конфликт, а тот, в свою очередь, привел к психологическому кризису.

Неслучайно он разразился именно тогда, когда ей пришлось взять на себя обязанности взрослого. У нее были недостаточно развиты качества, необходимые для того, чтобы быть взрослой: учиться, оплачивать счета, вести домашнее хозяйство. Майке не покидает родительский дом в психологическом смысле, тормозя себя и свое развитие. Чтобы не обидеть родителей, она остается ребенком и не может даже в мыслях признаться себе, что хочет расстаться с ними. Ее родители, конечно, не захотят этого; они были бы шокированы, если бы осознали, какую тень их собственная непростая история отбрасывает на жизнь их детей. Но в этом и состоит сила неразрешенной травмы: она повторяется, передается бессознательно. Призраки прошлого гнездятся в детских комнатах следующих поколений. От них можно избавиться, лишь посмотрев им в лицо и осознав их через воспоминания. То, что мы не хотим передать следующему поколению, мы должны извлечь из себя и оплакать, отпустить. В этом смысл знаменитых слов Фрейда, его ответа на вопрос о том, что делает возможным развитие в психотерапии: «Вспоминай, повторяй, прорабатывай».

Я говорю Майке:

— Мне кажется, вы давно пытаетесь исправить что-то не свое. Травму ваших родителей. Но это исключено, потому что она внутри ваших родителей. То, с чем им придется иметь дело самим.

— Чувство безопасности. Они должны дать его себе сами. Я не дрянь, я люблю своих родителей. Но я не могу дать им эту ежедневную близость. Они муж и жена, они есть друг у друга!

Пожалуй, это ключевой вопрос для родителей Майке: как им построить полноценные отношения друг с другом, без детей, и заполнить чем-то пустой дом? Мне кажется, у них с этим проблемы, поэтому между ними постоянно вспыхивают ссоры, которые могут утихнуть только после вмешательства Майке — с появлением на сцене ребенка.

Семья, как и все человеческие сообщества, представляет собой социальное поле, систему, в которой люди связаны друг с другом. Тот факт, что что-то меняется в Майке, также вызывает перемены в других членах группы — динамику, с которой психотерапевты часто сталкиваются в своей работе. Например, Майке не понимает, что родители стали меньше рассказывать о своих конфликтах, поскольку не хотят напрягать ее или вполне могут разрешать их, не вовлекая девушку. По мнению Майке, отношения между родителями становятся более спокойными. В конце концов, это их проблемы, а не ее, и она не обязана их решать.

Наши разговоры о ее семье помогают запустить то, для чего почва готовилась больше года терапии. Майке отрывается от дома, оставляет свою роль ребенка, сепарируется от своих внутренних родителей. Она делает это не слепо, усугубляя конфликт, как часто бывает, а понимая, почему родители ведут себя именно так. Понимание — это воля измениться, потому что благодаря ему мы действительно знаем, почему мы что-то делаем, и можем обрести пусть и неполную, но свободу.

Терапия никогда не снимает с человека ответственности за принимаемые им решения, а только помогает ему обрести достаточную внутреннюю свободу, чтобы принимать решения самостоятельно. Думаю, Майке приняла для себя решение проститься с Нетландией.

Начало лета, идет второй год терапии, и у меня такое ощущение, что она подходит к концу. Майке решает прервать учебу.

— Сейчас я не знаю, кем быть. Я не хочу, чтобы на меня давила необходимость сдавать экзамены. Мне нужно достаточно времени, чтобы заниматься тем, что мне интересно и важно, — говорит Майке.

Родители поддерживают ее в этом стремлении, продолжая оказывать финансовую помощь. Майке находит подработку, чтобы накопить немного денег. Она бывает на разных мероприятиях, совершает поездки. Иногда она рассказывает о своих свиданиях с мужчинами, но пока ничего серьезного. Она участвует в экологическом движении, посещает семинары, встречается с членами своей группы и даже сама занимается организацией мероприятий.

Я вижу, что она изменилась. Она стала более раскрепощенной, более смелой, голос и взгляд более уверенные. У меня такое ощущение, что Майке обретает себя. Не то чтобы она уже четко знает, кто она и чего хочет, но она на пути к этому.

Что бы мы ни делали, все пропитано нашей историей, осознаём мы это или нет. Мы всегда идем по чьим-то стопам. Но это не всегда катастрофично. Ведь история нашей жизни — это всегда фундамент, на котором мы строим собственное будущее. Психоаналитик Эрик Эриксон придумал для этого процесса термин генеративность. Он означает способность брать на себя ответственность за свою жизнь: за то, что мы получаем и что оставляем после себя. Каждый человек — звено в цепочке поколений. До нас были люди, и после нас будут. То, что у нас есть, на самом деле получено нами в наследство: мы всего лишь гости на Земле. Генеративность означает переработку материальных или духовных ценностей, унаследованных от предыдущих поколений, таким образом, чтобы мы могли передать их потомкам. Метафорически выражаясь, когда приходит время, родители передают ключи от дома своим детям. Те вносят свои изменения, возможно даже такие, которые не понравились бы родителям. Но они не сносят дом и не стирают его историю, просто потому что сейчас это выгодно. Именно меняясь, дом сохраняется. Когда что-то передается из поколения в поколение, могут возникнуть так называемые конфликты поколений. Способность передать дом во владение потомкам в прямом или переносном смысле также означает признание родителями, что пришла очередь других: это встреча с собственной конечностью. Для детей же взять на себя управление жилищем означает, что они принимают весь груз ответственности за свои решения и нет старшего, кто якобы лучше знает, как надо. Это также означает занять место своих родителей, самоутвердиться, создать нечто новое. Это деликатный процесс, который легко может привести к сложностям. Центральные психологические конфликты, которыми занимается психоанализ, проистекают из поколенческих, связаны с неспособностью детей сепарироваться, а родителей — отпустить. В определенном смысле они связаны с часто упоминаемым и так же часто неправильно интерпретируемым эдиповым комплексом. Легенда об Эдипе, с одной стороны, повествует о сыне, которого изгоняет отец, поскольку боится, что однажды тот свергнет его, но, с другой стороны, также о сыне, который не может освободиться от бессознательной привязанности к своим родителям и всю жизнь живет с матерью. Из-за этого не может родиться что-то новое, и история семьи заходит в тупик.

Полагаю, Майке и ее родители запутались в паутине поколенческого конфликта: между любовью и гневом, привязанностью и разлукой, между неспособностью отпустить прошлое и тоской по новому. История Майке также пример того, что и такие узлы развязываются, по крайней мере настолько, чтобы позволить человеку найти выход. Истинно то, что родителям легче отпустить ребенка, если они знают, что они продолжаются в нем, что их история продолжится в следующих поколениях или изменится, но они будут понимать, что их собственная жизнь имела значение, была строительным блоком в здании, которое станет домом для их потомков. Детям легче сепарироваться, если им разрешают жить своей жизнью, не испытывая при этом чувства вины, а также если они могут преобразовать то, что родители им дали, ведь это действительно строительные блоки, а не руины, оставленные им в наследство. При успешной генеративности человеческое сообщество сохраняет себя, с одной стороны, а с другой — обновляется. Это относится к семье и обществу в целом.

Я снова мысленно возвращаюсь к увлеченности Майке вопросами защиты окружающей среды. Может, это то же самое, просто на другом уровне? Пока традиционное общество веками превращает родительский дом в священные чертоги, в которых детям не разрешено ничего менять, а сила прошлого под личиной обрядов и традиций сковывает настоящее, нашему обществу грозит катастрофа в будущем. Мы сносим балки своего дома, чтобы сжечь их ради сиюминутной выгоды, без уважения ко вчерашнему дню и без ответственности за завтрашний. Словно мир — фантастическая страна, в которой всегда есть только сейчас. Не относимся ли мы так же безответственно ко всему, в том числе и к себе, истощая свои физические и психические ресурсы? Наш внутренний мир все больше экстернализируется: то, что мы делаем с другими, в итоге мы делаем с собой. Изменение невозможно без рефлексии. Иначе все обречено на повторение.

Понимание этого дает мне надежду увидеть в увлечении Майке перспективы. Какими бы сложностями и комплексами оно ни было отягощено, ее поколение открыто выражает свое «нет», пусть даже пока не зная, где выход. Разрешение социальных конфликтов — это не задача психотерапии. За полтора года наших с Майке встреч она добилась существенного прогресса, прежде всего в плане самоощущения. Что она с этим будет делать, зависит только от нее и не входит в задачи психотерапии. Она больше не находится в депрессии, активно занимается своей жизнью. Теперь важно, чтобы она сепарировалась и от меня, чтобы я не превратилась в очередную родительскую фигуру, которая связывает ее по рукам и ногам. Наша совместная работа заканчивается летом второго года терапии. Некоторые темы до сих пор остаются открытыми, например страх Майке перед обязательствами, особенно когда дело касается романтических отношений. Однако, пройдя психотерапию, человек не перестает сталкиваться с конфликтными ситуациями, скорее ищет их.

Майке теперь может сама решать свои проблемы и не нуждается в моей помощи.

Она решила сначала поездить по Европе.

— А потом посмотрим. Я хочу продолжить обучение, но, возможно, выберу другой предмет. География подошла бы, она ближе к тем темам, которые меня интересуют. Возможно, я продолжу осваивать профессию учителя, но опять же в другом месте. Я пока не знаю где.

— Вам не нужно решать это прямо сейчас, — говорю я, — все дороги открыты.

Алия и Шади. Потерянные слова. Детская терапия

Эта история ведет нас в кабинет детского психоаналитика, которая расскажет нам о своей работе с шестилетним Шади и его мамой Алией. Детский психоанализ — особое направление в психоаналитическом методе, предполагающее соответствующее образование. Специалисты данного профиля занимаются проблемами детей начиная с младенчества и заканчивая поздним подростковым периодом. Причем детей младшего возраста во время терапии обычно сопровождают родители.

Айрон Мэн[4]

Звонок. Я не сразу отвечаю: у меня как раз подходит к концу сессия, а через пару минут начнется следующая. В трубке раздается гортанный голос явно молодой женщины. Она говорит с акцентом, трудно определить каким: она пытается скрыть его, стараясь как можно правильнее произносить слова. Она сообщает, что звонит из-за сына. Есть проблемы. В детском саду пригласили специального педагога, который мог посмотреть мальчика, но потом женщине сказали, что случай слишком сложный и педагоги сада не справятся. Поэтому ей посоветовали обратиться к психотерапевту. Она очень обеспокоена: сыну шесть лет, скоро он пойдет в подготовительный класс школы. В детском саду считают, что мальчика надо отдавать в специализированную школу, но женщина не хочет этого. Слышно, что она сердится, когда все это рассказывает. Она говорит быстро, дыхание сбивается. Хотя ее рассказ меня заинтересовал, мне пора заканчивать беседу. Женщина хочет еще что-то добавить, но я перебиваю ее, предлагая назначить предварительную встречу. Нам еле удается найти подходящее время, так что под конец я уже раздраженно интересуюсь, ей от меня что-то нужно или наоборот. «Как зовут вашего сына?» — спрашиваю я, прежде чем положить трубку. Но ничего не могу разобрать из-за помех. Вдруг в трубке раздается громкий детский возглас — скорее крик. После короткой паузы женщина возвращается и быстро сворачивает разговор, словно не хочет, чтобы его услышали. Это озадачивает меня, остается смутное ощущение угрозы. Но тут раздается звонок в дверь — пришел пациент.

Уже через неделю я знакомлюсь с Шади и его мамой Алией. На дворе январь. Оба появляются на пороге моей клиники, плотно укутанные в теплые зимние одежды. Когда они раздеваются и проходят в кабинет, я поражаюсь, насколько бледным и худым выглядит Шади без куртки. Хрупкий ребенок, которого за руку вводит в кабинет мать. Большие темные глаза и коротко подстриженные черные волосы, взъерошенные, словно он только что поднялся после сна. В руках у него фигурка героя комиксов. Вообще-то Шади — милый ребенок, но грязь под ногтями, пустой взгляд, засохшая слюна на подбородке вызывают недоумение. Я почти боялась к нему прикоснуться, будто что-то в нем заставляло меня держаться от него подальше. Непроизвольное чувство, неожиданное и неприятное для меня самой, ведь я ко всем посетителям моей клиники стараюсь быть одинаково открытой. Однако в психоанализе быть открытым — значит воспринимать любые эмоции в стенах терапевтического кабинета, не только приятные. И в ходе работы с детьми все начинается с моих ощущений, необъяснимых и непонятных.

Мама Шади — очень ухоженная женщина. Вместе с ней в кабинет проникает запах духов, несколько навязчивый, но не неприятный. Ее темно-каштановые волосы распущены, темные глаза обрамлены оправой квадратных очков. Лицо гладкое и безупречное. Но есть в нем что-то жесткое, бездушное, будто все ее внимание направлено только на определенную цель, как через глазок прицела.

Шади стоит ровно там, где его поставила мать. Она поправляет на нем скособоченную кофту, что не вызывает у мальчика никакой реакции. Как восковая фигура. «Пойдем, Шади», — зовет его мать. «Садись же» звучит как приказ, и мальчик следует ему, как марионетка. И на стуле Шади сидит почти неподвижно, глядя куда-то в невидимую даль. Как будто он ничего не замечает вокруг. Не аутизм ли у него? Не поэтому ли сотрудники детского сада отправили женщину ко мне? На мои попытки поздороваться с ним, узнать его имя и установить первый контакт Шади никак не реагирует. Лишь по глазам я могу понять, что он меня слышит: они настороженно следят за мной.

— Я не знаю, что делать, — начинает Алия без долгих предисловий. На ее лице читаются тревога и даже нарастающее отчаяние. По ее словам, с Шади «только проблемы». Вообще он всегда был веселым мальчиком, играл целыми днями, любил петь песни, проявлял любознательность, всегда допытывался: «Мама, а почему то? Мама, а почему это?» Но в последнее время все куда-то пропало. Появились трудности в детском саду. Воспитательница говорит, что с недавних пор он начал мочиться в штаны, держится особняком, играет сам с собой. Словно других детей вообще нет. «Только этого нам еще не хватало», — добавляет Алия. Ее явно беспокоит что-то еще. Она говорит так быстро и много, что я едва могу вставить слово.

Семья приехала в Германию два с половиной года назад. Их родной язык — арабский. «Но мы стараемся все время говорить по-немецки, — рассказывает Алия, словно оправдываясь. — И у нас хорошо получается. Я начала учить немецкий до переезда сюда. Еще до войны у нас здесь жили родственники и я на год приезжала работать няней. Это очень облегчило жизнь. Мне было важно, чтобы мы как можно быстрее вернулись в нормальность. Хотела лучшего будущего для своих детей, чем в Сирии, понимаете?»

Сирия… Я вздрагиваю. Перед глазами встают картины военных действий, разрушений. У меня уже есть опыт лечения посттравматического синдрома. Но пациентов, бежавших от гражданской войны в Сирии, у меня еще не было. То, что я слышала от своих коллег, удручает.

Потом Алия рассказывает мне, что и правда бежала с тремя детьми от войны. Тогда Шади не исполнилось еще и четырех. Старшим девочкам было 8 и 14. Это оказалось крайне сложно, но им повезло. До того как война пришла в их родной город, они перебрались в Ливию. Там, приложив недюжинные усилия, в основном благодаря дяде, который с семьей уже несколько лет проживает в Германии, им удалось получить разрешение на въезд в Европу и наконец прибыть в Германию. Она знает, что без связей семьи ничего бы не вышло. От других способов бегства она сразу отказалась, потому что слышала множество ужасных историй.

Алия ничего не говорит об отце Шади. Поначалу маленькое семейство жило у дяди Алии. При его поддержке им удалось встать на ноги. Вскоре Алия должна была пройти интеграционные курсы, а пока подрабатывала в народной школе в качестве преподавателя для говорящих по-арабски иммигрантов. Кроме того, по выходным она трудится в ресторане. В Сирии она была учительницей английского языка. Сил и времени она тратит много, но едва сводит концы с концами. Алия с детьми живет в пристройке для постояльцев в доме дяди. Дом находится в маленьком городке. Часто женщина очень поздно возвращается домой, когда Шади уже спит. Тут я понимаю, что мальчик мало общается с матерью и постоянно борется за выживание. Алию ни на что не хватает, кроме преодоления трудностей жизни. Мне стыдно, что я не была достаточно сговорчивой, когда мы обсуждали время сеанса. Но ничего о своих затруднениях она по телефону не рассказывала. Мне пришлось додумывать. Вот как важно было Алие достичь определенного статуса в новой стране, добиться успеха собственными силами и ни от кого не зависеть.

— Вы пережили невообразимо трудные времена, — замечаю я.

— Да, — соглашается Алия. На мгновение в кабинете повисает тишина, и мне кажется, что напряжение женщины нарастает. Мне хочется сказать или спросить что-нибудь в таком духе: «Что вы пережили в Сирии? Что с отцом Шади?» Но что-то удержало меня от этого. Я чувствовала внутренний блок.

— Как у вас самой дела? — спросила наконец я.

Алия вопросительно смотрит на меня, и ее лицо словно каменеет:

— Это не важно.

— Полагаю, последние годы вы жили, крепко стиснув зубы. Вы делаете все, чтобы оставаться на плаву.

На это Алия отвечает:

— И мне это удается. А знаете, что мне помогает?

Алия цитирует арабскую поговорку на немецком, она звучит так: кто жалуется на свои беды, на того сваливается еще больше неприятностей.

— Я никогда не жаловалась, ведь лучше не оглядываться на прошлое. Если бы я перечисляла все свои потери, у меня на это ушел бы весь день. Но это не продвинуло бы меня вперед. Нужно смотреть в будущее. Так мы и справимся.

Не знаю, кого подразумевает Алия, когда говорит «мы»: Шади, семью, всю страну, с которой она делит свою судьбу?

Алия рассказывает о Самире, старшей дочери. По прибытии в Германию девочку записали на интенсивный курс немецкого. Самире легко давался язык. Так легко, что уже через год она смогла пойти в обычную немецкую школу. Сейчас она учится в гимназии с техническим уклоном. Алия очень гордится дочерью. Однако накануне своего первого дня в немецкой школе она весь день пролежала в постели, плача и говоря, что она не хочет туда.

— Тогда я сказала ей: «Один день можешь полежать в постели, я не буду тебя дергать. Но завтра ты встанешь и пойдешь в школу. Разве твоему отцу понравилось бы, что ты валяешься в постели? Слезы делают тебя слабой, а ты должна быть сильной, дорогая!» Так я ей сказала, и это подействовало. На следующий день она поднялась с постели, проснулась еще раньше меня, оделась и без слез ушла в школу.

Я могу понять поведение Алии. Может показаться, что она сурово разговаривала с дочерью, но не сухо. Женщина старается дать детям то, что, по ее мнению, им нужно. Горевать, жаловаться, жить прошлым — не надо себе этого позволять. Для семьи первоочередная задача — иметь крепкий фундамент. Алия так настойчиво все делает для того, чтобы ее дети не упали в бездну, заставляет их ходить в школу, учить язык. Это меня восхищает.

Но всему есть своя цена. Где же место для переживания боли, время на то, чтобы переварить все случившееся? Алия убеждена, что «слезы делают нас слабыми». Похоже, она подавляет нечто в себе, отщепляет часть себя, которой горько и которая хочет поплакать. В тот момент я еще не могла оценить, насколько хорошо ей это удается, как сильно она сама страдает. Одно было ясно: у Шади это не получается. Его детская душа не справляется. Снова мой взгляд падает на него, его маленькие грязные руки и фигурку, которую он крепко сжимает в руках. Он кажется мне таким потерянным, далеким. «Где же ты?» — мысленно спрашиваю я его.

Алия продолжает:

— Когда мы уже были в Германии, я подумала: наконец-то наступит покой. Снова заживем. Но тут начались проблемы с Шади. Сразу по приезде — или это было и раньше? Я уже и не помню. Так вот, начались странности. Раньше Шади был обычным мальчишкой, но здесь он будто… — Алия ищет подходящее слово, а потом продолжает: — Здесь он дурит.

Сначала она думала, что Шади устал, ему нужно отдохнуть от перипетий, привыкнуть к чужой стране, новым условиям жизни. «Он почти не разговаривает». Все чаще отмечаются странности в поведении. «Иногда он часами сидит, уставившись в одну точку». Если ему дать что-нибудь, например шоколадку, он развернет ее, положит в рот и будет сосать с отрешенным видом, а потом опять замрет. «Это ведь ненормально?» В глазах женщины вопрос.

Ее слова тревожат меня: подобное поведение для ребенка его возраста нетипично. Неподвижность, детская немота — все это, без сомнений, симптомы, указывающие на то, что что-то не в порядке. Алия словно читает мои мысли: «Но Шади не всегда такой». Временами кажется, будто ничего и не было. Мальчик носится по дому, дурачится с сестрами, демонстрирует интерес к окружающему миру. Больше всего он любит бывать на природе, охотно гуляет с тетей и их псом. Иногда мальчик разговаривает, — конечно, не так, как раньше, только с самыми близкими членами семьи, и то шепотом.

— С вами он разговаривает? — уточняю я.

— Со мной и сестрами чаще всего. Но тоже не всегда, — отвечает Алия. — Он давно не поет. — Когда Алия просит его спеть, он отмахивается. — Хотя раньше так любил музыку.

Поначалу Шади хорошо вписался в детсадовскую группу, «дети его приняли». Незнакомый язык сначала сбивал его с толку, но недолго. «Дети ведь так быстро учатся», — отмечает Алия. Но потом начались проблемы, и дети стали сторониться его. «Надеюсь, вы скажете, что мне сделать, чтобы снова взять ситуацию под контроль».

— Есть еще что-то, на что вы обратили внимание?

Алия задумывается:

— Иногда Шади снятся кошмары.

Он просыпается с криком и в слезах, при этом кажется, что он проснулся не до конца. Его трудно успокоить. Но через четверть часа он обычно сам засыпает. Когда мать спрашивает его, что ему снилось, Шади качает головой и не помнит даже, что вообще просыпался. То, что описывает Алия, называется pavor nocturnus, ночной кошмар, при котором с ребенком невозможно поговорить: он дезориентирован и не узнаёт окружение. В отличие от страшного сновидения, в этом случае дети не помнят того, что их испугало, их охватывает бесформенный, чисто соматический ужас. Причины могут быть самыми безобидными. Однако в случае с Шади, похоже, симптом кроется в невыразимом том, что держит мальчика в своих тисках, лишая его и речи, и сна. Остается только ужас.

Алия рассказывает и о странных движениях Шади. Он закрывает глаза и несколько минут ритмично мотает головой туда-сюда. Такие движения называются стереотипными; некоторые дети так пытаются успокоить себя, снять напряжение. Алия боится, что у Шади аутизм. Но я уже сомневаюсь в этом, однако полностью ничего нельзя было исключать. Хотя потеря речи, стереотипные движения, эмоциональная отчужденность — признаки аутизма, после всего что рассказала Алия, у Шади они кажутся временными. Когда он уверен в себе, появляется совершенно другой мальчик, который разговаривает, общается, взаимодействует с детьми. Ключевым для постановки диагноза становится то, что обозначенные симптомы появились у Шади после приезда в Германию; по крайней мере с тех пор они усугубились.

Снова мне на ум приходит отец Шади. Я чувствую, как что-то не дает мне спрашивать о нем. Но я преодолеваю свое внутреннее сопротивление. Стоило мне произнести лишь слово, в помещении словно все замерло. Как будто время встало и я сижу напротив застывших на фотографии фигур, неживых людей. Прежде чем Алия что-то ответит, я глубоко вдыхаю и высвобождаюсь из этого состояния.

— Мы приехали без него, — говорит Алия.

— То есть он живет в Сирии? — с опаской уточнила я.

— Нет, его больше нет среди нас. Это еще одна причина, почему мы решили уехать.

Трудно сказать, что испытывает Алия. В ее тоне лишь ощущается тихое, но настойчивое требование не расспрашивать дальше. Этой темы нельзя касаться! Алия смотрит на меня остекленевшими глазами. Я понимаю: если я продолжу задавать вопросы, она разрыдается. Но, по моим ощущениям, это были бы не слезы, приносящие облегчение, а прорыв дамбы, пробоина в ее психологической защите, которая удерживает ее в равновесии. Но как иначе ей выйти из моего кабинета и дальше справляться с ежедневными вызовами? И ведь речь идет о Шади. Как еще я могу ему помочь? В этот момент мне становится ясно, насколько важной составляющей терапевтического процесса станет Алия; а позже мне откроется, как тесно взаимосвязаны чувства Алии и ее сына: чтобы помочь Шади, я должна помочь и ей. Пока я решаю притормозить, хотя во мне бурлят вопросы: когда умер отец? как он погиб? как Шади об этом узнал? как Алия справляется с потерей, а как — дети?

Час приближается к концу. В течение сеанса я снова и снова обращаюсь к Шади, пытаясь войти с ним в контакт, предлагаю ему игрушки из собственного арсенала. Тщетно. Ни слова, никакой реакции в ответ. Но с самого начала я хотела его вовлечь, показать, что лечить я буду его, что взрослые не принимают решения за его спиной, если он сейчас не хочет участвовать в разговоре. Шади молчит. При каждом удобном случае на первом же сеансе я стараюсь поговорить с ребенком с глазу на глаз, пока родители ожидают в приемной. С Шади мне это показалось лишним. Чувствовалось, насколько была напряжена и обеспокоена Алия, а Шади не произнес еще ни слова. Пожалуй, им обоим нужно время, чтобы почувствовать себя в безопасности в моем кабинете. И все же, несмотря на безучастность Шади, от меня не ускользнула одна деталь в глазах мальчика — искорка, которая проскальзывала всякий раз, когда он поглядывал на мой игрушечный дом с куколками.

Алие я сказала, что понимаю, как сильно тяготит ее сложившаяся ситуация, что нам потребуется время, чтобы понять, в чем дело, что на следующей неделе я некоторое время пообщаюсь с Шади наедине.

Мы согласовываем дату и время следующей встречи. Когда Алия уже собирается уходить, Шади засовывает фигурку в рот и начинает жевать ее. Я спонтанно обращаюсь к нему:

— Классная фигурка, Шади. Как его зовут?

Услышав собственное имя, Шади вздрагивает, бросает на меня взгляд, тут же отворачивается и с еще большей силой вгрызается в фигурку. За сына отвечает Алия:

— Это Айрон Мэн.

Ее мальчику подарил отец. Он привез ее из Сирии. Шади никогда не выпускает фигурку из рук, даже когда Алия покупает ему новую игрушку. Он даже спит с ней.

Алия направляется к двери. Шади остается стоять на прежнем месте. Алия окликает сына:

— Пойдем, хабиби.

«Хабиби» — ласковое обращение на арабском — отзывается во мне. Как же мягко и душевно она произносит его. И вдруг у меня возникает чувство, что рядом с целеустремленной Алией передо мной стоит другая женщина. Я спрашиваю Алию:

— Здесь вы все время разговаривали с Шади на немецком. Дома вы говорите с ним на арабском?

Алия отрицательно качает головой: в семье все говорят по-арабски, и Шади понимает каждое слово. Она же сама с момента прибытия в Германию решила разговаривать с детьми по-немецки и максимально быстро, чтобы потом они не чувствовали себя ущербными.

— Шади все-таки лучше понимает немецкую речь, чем арабскую, — говорит она.

Когда оба направляются к выходу, Алия оборачивается и добавляет:

— Благодарю вас, госпожа доктор, что вы помогаете Шади.

После сеанса у меня осталось двоякое чувство. Я как будто уже успела прикипеть к обоим и не могу отпустить их, хотя не уверена, что способна что-то сделать для Шади. Его история так тронула меня, что я не могу отказать ему в помощи. На первом сеансе больше говорила мать мальчика, и мне кажется, что она ищет место, где может освободиться от чего-то. Пусть даже она охвачена страхами и даже выставила мне требование не вспоминать прошлое.

Я пока не представляю себе, каким будет лечение. Что пережил Шади? Он производит впечатление человечка, помещенного в капсулу, спрятавшегося в ней. Это может указывать на травмирующий страх, глубокое потрясение, горе. Несомненно, в его жизни случились большие потери, каждая из которых сама по себе уже была чрезмерным испытанием для детской психики. Потеря отца и знакомой обстановки, утрата родины и языка. Теперь он брошен в среду, где все чужое, мать постоянно на работе, семья испытывает трудности. Алия многое делает, создает экономическую базу для счастливого будущего детей, чтобы они влились в немецкое общество. Но как обстоят дела с эмоциональной базой? Шади производит впечатление ребенка, у которого вообще нет дома — места, где он чувствует себя в безопасности, где может излить все свои страхи, свою боль. Разве не потерял Шади и мать, хотя бы отчасти? Маму, которая перед лицом повседневных вызовов очерствела сердцем, не ведет с ним доверительных бесед и разговаривает с ним на чужом языке.

Жизненные принципы Алии основаны на том, чтобы отгородиться от болезненных переживаний и не увязнуть в сетях прошлого. Она пытается избавиться от вчерашнего дня. Символичным мне кажется то, что она отказалась от родного языка и не использует его даже в общении с детьми. Наверняка у Алии есть на то веские причины, но все-таки это слишком радикально. Я спрашиваю себя, не движут ли ею эмоции, а не только практические мотивы: освободиться от старого, быть эффективной в новом мире, разорвать те невидимые нити, которые связывают эмоциональную жизнь семьи с утраченной родиной. Может, симптом Шади, его онемение, отражает, что он в буквальном смысле утратил свой язык — родной? С точки зрения психоанализа язык — это не только средство обмена информацией, коммуникации с набором любых возможных знаков, посредством которых можно взаимодействовать. У слов есть еще и эмоциональная составляющая, они выражают чувства и воспоминания. Когда мать обращается к Шади «хабиби», мне кажется, в нем что-то оживает. Как будто это слово было оберегом, который он потерял. Что могу я сделать для Шади? Думаю, чтобы это понять, мне необходимо еще больше разузнать о том, что пережил мальчик и что происходит внутри, за немой маской. Но для этого мне нужно сделать то, чего боится его мать, да и он сам: заглянуть в их прошлое.

Меня также занимает мысль о том, почему я боялась прикоснуться к Шади в начале сеанса. Может, это связано с той невысказанностью, которая окружает его? Это и страхи, и чувство вины, которое, по-моему, подспудно навязывается активным муссированием мигрантской темы. Чувство вины может далеко завести. Оно способно разжигать гнев — ничто не подогревает его больше. Оно может заставить стыдиться себя или превратиться в то показное добродушие, которое не несет добра другим, потому что на самом деле его задачи только в том, чтобы укротить внутреннюю бурю. Это часть психоаналитической работы — осознавать подобные чувства, ведь их непросто оправдать. Это может стать помехой в отношениях, тем более между психотерапевтом и пациентом.

Где прячется Шади? Что он чувствует? Или лучше сказать: где та живая часть его, которая может чувствовать и которая сегодня себя не проявила? Такие мысли занимали меня весь день после сеанса, даже вечером. Молчание мальчика оставляет большой простор для фантазии. Уже когда я дремала в постели, перед моим внутренним взором мелькали всякие сцены. Я видела Шади на улице разрушенного города. Повсюду стреляют, и лишь мальчик стоит неподвижно посреди всего этого. С неба падают бомбы, а он все стоит, пока смертоносный снаряд медленно, как надувной шарик, неумолимо приближается.

Нигде

Каково это — потерять родину? Работая с Шади, я снова и снова задаюсь этим вопросом. Мне очень помогли записки израильского детского психоаналитика Иешуа Дурбана, работавшего с ближневосточными и ливийскими беженцами. Утрата родины имеет и психологические последствия, которые настигают человека уже там, где он нашел прибежище. Утрата родины — это утрата человеческих связей, имущества, чувства принадлежности, близости, корней, идентичности. На эмоциональном уровне это выражается горечью, гневом и беспомощностью. Алия явно переживает эти чувства и пытается подавить их в себе.

Для Шади утрата родины стала еще более глубокой экзистенциальной травмой. Дурбан назвал это «быть нигде». Подразумевается, что родина — это не только место жительства и принадлежность к определенной нации, но и всеобъемлющее чувство полноты жизни: существовать, быть связанным с миром, с местом, где надежно и безопасно, причем часто лишь на эмоциональном уровне. Родные запахи, голоса, атмосфера, душевная связь с людьми, с которыми чувствуешь себя дома, на которых можно опереться. Взрослые умеют носить родину в себе, даже когда покинули ее. Они владеют тем, что в психоанализе называется интернализацией. Такой малыш, как Шади, еще не умеет преобразовать чувство безопасности во внутреннее ощущение. Поэтому он ежедневно заново переживает свою потерю. Для него утрата родины — это не только разрыв связей, но и трещина в представлении о собственном бытии. Полагаю, для Шади слова «война», «бегство» не конкретны. Для него они связаны с опытом переживания катастрофы, которая изолировала его от всего, что ему знакомо, разбило его представления о белом свете. Шади не приехал в Германию. И не остался в Сирии. Как говорит Дурбан, он завис в «нигде».

Через неделю мы встречаемся. Перед началом сеанса я прошу Алию немного подождать в приемной, чтобы я могла переговорить с Шади наедине. Она снова начинает убеждать меня, что он хорошо понимает по-немецки, однако она боится, что он не будет отвечать на мои вопросы, но затем удаляется, явно испытывая неловкость. Шади наблюдает, как она выходит из кабинета, но не двигается с места, по-прежнему молчит. И на этот раз у него с собой игрушка, Айрон Мэн, Железный Человек, с ног до головы облаченный в красные доспехи. Когда мы остаемся в кабинете одни, я спрашиваю:

— Поиграем? — И указываю на свои игрушки.

В моей работе это имеет ключевое значение. В лечении детей все важное случается чаще во время игры, а не беседы. Взгляд Шади следует за моим, но мальчик ничего не отвечает. Я достаю из ящика двух кукол.

— Вот это — мама, посмотри, она в красной кофточке. А это — маленький мальчик. — Я ставлю кукол рядом. — Вот мальчик стоит рядом с мамой. Кто же он? Дашь ему имя?

Шади медленно отодвигается на край стула так, что пальцы ног касаются пола. Я изображаю, что куклы разговаривают. Поначалу мне кажется, что у Шади проснулся интерес к игре, но в какое-то мгновение я замечаю, что он по-прежнему неподвижно сидит на краю стула. Он крепко сжимает своего пластмассового героя, его взгляд направлен в сторону моих кукол, но сам он где-то далеко.

Он производит впечатление настолько потерянного ребенка, что мое предвзятое к нему отношение улетучивается и мне хочется обнять его. Одна кукла говорит другой, словно совсем маленькому ребенку:

— Это — Шади. Он пришел к тете, которую еще совсем не знает. Все ему чужое и незнакомое. Шади сбит с толку… Что ему делать? Он не знает. Шади очень растерян.

Трудно сказать, о чем думает Шади, но я замечаю, что он прислушивается к моим словам. Он теперь более внимательный. Спустя некоторое время он сползает со стула и усаживается рядом на пол. Голова его свисает вниз, но я вижу, что глаза поглядывают на кукол. Тело мальчика выдает, что он борется с собой, чтобы не подбежать и не схватить кукол. Вместо этого он держит своего Айрон Мэна перед собой, как щит.

Я продолжаю кукольный разговор:

— А это кто? Это — Айрон Мэн. Его подарил Шади папа. Он сильный и в красных доспехах. Такой же сильный, как папа Шади. А где его папа? Шади не знает. Папы больше нет. Но Шади очень хочет, чтобы папа пришел и обнял его. Тогда Шади почувствовал бы себя очень сильным.

Моя интервенция прямая и касается непосредственно основной проблематики. Но из опыта я знаю, что по возможности лучше сразу называть то, о чем молчат, особенно в работе с такими замкнутыми детьми, как Шади. Может, тогда мальчик почувствует, что я готова обсуждать с ним тяжелые темы.

В какой-то момент Шади встает, подходит к столу и ставит свою игрушку на краю. Намеренно или случайно? Но фигурка падает на пол. Шади удивляется. Широко раскрытыми глазами он смотрит на лежащую игрушку, но не спешит поднять ее. Он стоит как вкопанный. В воздухе висит напряжение.

— Шади страшно. Он потерял папу. Что ему теперь делать? Он не может вернуть папу. Но Шади так хотел бы, чтобы папа был рядом.

Шади нагибается за своей игрушкой, но не поднимает ее. Его губы беззвучно двигаются. Потом он подхватывает одной рукой Железного Человека, ныряет под стол, закрывает глаза руками и качает головой.

— Шади хочет спрятаться. Его папа больше не с ним. Шади хочет быть сильным, как Айрон Мэн. Но ему так грустно. Вот только слезы не текут. Шади прячет свои слезы, прикрываясь руками. Даже мама не видит, как грустно Шади. Лучше бы он был где-нибудь еще.

Немного погодя Шади убирает руку. На меня смотрят его ясные глаза. Потом он берет своего человечка и садится рядом со своим стулом. Там же лежат мои куклы. Он изображает, как человечек бегает между куклой-мамой и куклой-ребенком. Опять его губы беззвучно движутся. Он что-то рассказывает сам себе? Или напевает? Не слышно.

Время сеанса подходит к концу. Понемногу мне удается войти в первый контакт с Шади, смягчить тревожное напряжение, повисшее в комнате. Но Шади по-прежнему замкнут в себе, многих его действий я пока не понимаю. Глядя на то, как он ведет себя в моем кабинете, мне трудно представить, что в других ситуациях он более раскрепощенный и может играть, говорить и вступать в непринужденную беседу.

В эту встречу я снова беседую с Алией наедине, Самира в это время присматривает за Шади в приемной.

Алия выглядит раздраженной, когда я рассказываю ей, что, по моей оценке, проблема Шади может быть связана с бегством и потерей отца.

— Прошло больше двух лет.

— Разве он не скучает по отцу?

Алия задумывается:

— Сначала он часто спрашивал: «Когда придет папа?» Так было и в Германии. Но в какой-то момент перестал. Думаю, он забыл папу. Он такой маленький, он многого не помнит. Но я точно не знаю… Возможно, он и скучает по отцу.

— Что вы рассказали ему, когда он стал спрашивать об отце?

Алия, кажется пораженная вопросом, вытирает сухие глаза:

— Сначала я ему сказала, что папа скоро вернется. Потом: папа остался дома, хабиби, теперь мы должны справиться сами… Я как-то не могла сказать, мое сердце само еще не приняло этот факт.

— То есть он даже не знает, что его папа умер?

— Знает… Самира сказала ему. Она смогла найти нужные слова. Она может говорить об этом; не знаю, откуда у нее силы. Она сказала: «Папа попал в аварию. Он сейчас на макбара[5], как дедушка, на кладбище. Но ты можешь молиться, если хочешь поговорить с ним, он тебя услышит». Не знаю, понял ли Шади. Он больше не спрашивает об отце.

Алия очень напряжена. Мне трудно. Как будто я, как на допросе, клещами вытаскиваю из нее ответы, которые причиняют ей боль, бередят старые раны. Я объясняю Алие:

— Мне важно знать, что пережил Шади. Что он помнит о войне и смерти отца?

По словам Алии, отец Шади работал в администрации их города. Тогда в регионе происходили перестрелки, а над их городом постоянно летали самолеты и вертолеты. Крупных налетов и разрушений пока не было.

Однажды отец на машине с двумя сотрудниками отправился в столицу провинции, в нескольких часах езды, чтобы что-то там уладить. По дороге произошел несчастный случай, все погибли. Что именно произошло, Алия не знает; возможно, это было как-то связано с боевыми действиями, война уже пришла в столицу. Только спустя несколько дней после аварии сотрудники и друзья семьи вышли на связь с ней и сообщили о смерти мужа.

— Я ни о чем не спрашивала, — рассказывала женщина, — я просто хотела забрать его, похоронить в нашем городе. Но знакомые по телефону сказали, что уже похоронили его. Нам не нужно приходить. На улицах слишком опасно. Они также сказали: «Уходите из города, лучше всего в сельскую местность или в Ливан. Война скоро придет и к вам, это небезопасно для детей, происходят ужасы».

Алие стало ясно, что им нельзя больше оставаться. Ее семья в Германии тоже посоветовала ей: «Бегите…»

— И мы еще вовремя уехали. Нам повезло, что у нас было достаточно денег. После того как мы покинули город, война пришла туда. Не знаю, как там теперь, не могу на это смотреть. Я попросила родственников, которые остались в городе, чтобы ничего мне не рассказывали, не присылали фотографии. Стоит ли еще наш дом, моя школа, не хочу знать. Я знаю только, что были авиаудары. Но Шади не в курсе. Только когда мы бежали из Сирии в Ливан, мы видели, как падают бомбы. Не на нас, а рядом, на город. Все вскрикивали, когда видели, как что-то выпадало из вертолета… — Алия не может говорить дальше, слезы выступают на глазах.

— Это тяжелые воспоминания, — поддерживаю ее я.

Алия кивает в знак согласия, она выглядит измученной, взгляд отсутствующий.

— Все, что нужно, — это спасти своих детей…

Алия переводит тему, а я не настаиваю. Я вижу, насколько тяжки для нее эти разговоры. И все-таки мне важно знать, что произошло, чтобы лучше понимать Шади. Мальчик, по словам Алии, «не видел трупов», не был непосредственным свидетелем убийств и насилия. Но это не значит, что опыт бегства и войны не оказал разрушительного воздействия на его психику.

Такое впечатление, что Шади еще не успел по-настоящему переварить все пережитое. Кажется, в нем что-то застряло, оттого ни один звук не может сорваться с его губ. Тоска по отцу? Потеря родины? Но, возможно, это чувства, у которых нет названия, хаос, с которым Шади не умеет разобраться, поэтому прячется в укромное местечко внутри себя. Замолчать — значит отстраниться, прервать контакт с миром, запереть свою эмоциональную жизнь в капсуле, где ее никто не тронет. Тогда я еще не знала, удастся ли освободить Шади оттуда.

Я обсуждаю с Алией возможность наших терапевтических встреч с Шади три раза в неделю в течение следующих нескольких месяцев. Алия соглашается. Придется ей поднапрячься, но и она, и я стремимся найти решение. Когда я откладываю блокнот с расписанием, то вижу, что Алия вопросительно смотрит на меня:

— Нам все-таки надо найти время и на меня.

Я поражена:

— Вы имеете в виду встречу лично для вас, когда мы будем говорить только о вас и ваших проблемах?

Алия кивает:

— Как делали до сих пор! — Алия отмечает мои колебания, но решительно заявляет: — Я еще ни с кем не говорила о таком… Я могу поговорить с вами. Я хочу работать с вами. Я не смогу довериться кому-то другому, это исключено.

Регулярная консультация родителей — часть любого детского психоанализа. Но среди психоаналитиков не принято, чтобы один и тот же специалист лечил и ребенка и родителя, поскольку это часто вызывает осложнения, которые могут препятствовать прогрессу.

Немного поразмыслив, я решаю пренебречь этим правилом ради Шади. Я чувствую, что изменения в мальчике во многом зависят от того, как Алия справится со своими болью и горем. Ей тоже необходимо пространство, где она сможет найти выход из дилеммы «сломаться или функционировать». Только тогда она сможет предложить решение и Шади. Конечно, я могу передать Алию коллеге. Но что-то подсказывает мне, что я не должна разделять этих двоих, с их проблемами, общими для обоих и определяющими ход терапии. Я словно тот посредник в отношениях, который, замещая утраченного отца, формирует пространство, где мать и сын могут найти друг друга и уйти от боли.

Алия тоже прошла лечение, в основном благодаря поддержке семьи, особенно тети, которая присматривала за Шади.

Следующий сеанс проходит аналогично предыдущим. Какое-то время мы работаем втроем, потом я увожу Шади. Я изображаю, будто куклы разговаривают друг с другом, пытаясь войти в контакт с мальчиком и давая ему возможность определить собственные чувства, привнести в игру то, чего пока нельзя сказать. Игра — гораздо больше, чем детское времяпрепровождение или средство получения опыта научения, который позже понадобится в школе. Именно в ней дети взаимодействуют с миром. Через игру они упорядочивают свои чувства, обрабатывают опыт, общаются с другими людьми.

Игра — детский способ воплотить свой внутренний мир. Она превращает события, которые сначала непонятны, в то, что можно представить в виде маленькой сцены или действия; проигрывая эти сцены снова и снова, ребенок наконец понимает их. Дети думают и говорят, если угодно, с игрушкой в руке. Игра всегда открывает новую перспективу, это попытка творчески справиться с внутренней проблемой. Она может породить нечто новое. Таким образом, в детском психоанализе игра — лечение.

Показательно, что Шади с трудом входил в игру, как будто в нем заторможен именно этот процесс. На сеансах я чаще показывала кукольный спектакль, чем мы вместе работали. Но возможно, оно было и к лучшему: Шади мог для начала наблюдать за тем, что происходит вокруг, и за собственными чувствами, не выходя из своего укрытия. Так понемногу пробуждалось его любопытство.

Скоро я ввожу в игру куклу по имени Мириам — это я, терапевт, фигурка в черных очках. Шади наблюдает. Снова и снова я подмечаю, что с ним что-то происходит, он хочет что-то сказать, но не получается. На одном из сеансов я даю Шади бумагу с восковыми карандашами. Выбрав черный, он начинает рисовать на бумаге круги, которые, как витки спирали, накладываются друг на друга и становятся всё плотнее в центре. Это похоже на широко раскрытые глаза, бесцельно блуждающие по комнате.

— Это глаза?

Шади бросает на меня взгляд, потом продолжает рисовать. «Что видели эти глаза? То, что пугает их?» Как и прежде, Шади не отвечает. Он берет красный карандаш и добавляет на глазах штрихи. «Как будто глаза кровоточат», — думаю я.

На сеансах с Алией в первые месяцы, помимо вопросов, связанных с Шади, на первый план выходят бытовые проблемы, работа, напряженный график. Чаще всего это практические вопросы, по которым я консультирую ее. Ее быт утомителен, но по сравнению с другими беженцами она в хорошей ситуации. Она живет за свой счет, имеет собственную крышу над головой, «не ночует в школьном спортивном зале или в общежитии». Алия участвует в публичных дебатах о кризисе беженцев и его последствиях. У меня складывается впечатление, что она из-за этого напрягается еще больше. Попытка доказать, что она ни в коем случае не принадлежит к людским потокам, у которых ничего за душой; что она не ленивая, не темная и отсталая. В Сирии семья принадлежала к верхушке среднего класса, обладала классовым сознанием. Бегство в Европу означало позорную утрату социального статуса. Алия чувствует скепсис и даже неприятие по отношению к беженцам у некоторых немцев, хотя сама встречала в основном дружелюбных людей. Но бывает и обратное — слишком много заботы и сочувственно-понимающий взгляд порой оскорбляют Алию. Как будто она нуждающаяся, хотя ей самой совсем не хочется создавать такое впечатление. Алия борется не только за выживание семьи, но и, что мне кажется психологически важным, за признание. И поэтому ей трудно смириться с тем, как Шади действует на других, как будто их семья из-за него выглядит неполноценной и зависит от посторонней помощи. Как она воспринимает меня?

— Вам было нелегко обратиться ко мне за помощью, — предполагаю я.

— Ради Шади, — говорит Алия.

— И ради себя тоже.

По словам Алии, хорошо, что я — женщина. Дома соседки вели откровенные разговоры, можно было сказать, что у тебя на сердце. Так что я для нее человек, с которым можно говорить доверительно, в смысле женской солидарности. Вероятнее всего, за этим стоит положительный перенос, бессознательная идея, что она может найти во мне утраченное, необходимое для того, чтобы ей стало лучше. Однако во многих ситуациях мне трудно к ней подступиться. Когда я представляю себя на месте Шади, мне кажется, что темп слишком быстр, давление чересчур велико. Не то чтобы я не понимала Алию, но вот Шади тяжело понять ее переживания, ему не понять, что значит эмиграция, каково это — начинать жизнь с нуля. Должно быть, ему кажется, что, помимо всех утрат, еще и мама больше не с ним: у нее нет времени на него, а он не в состоянии донести до нее свои чувства. Она оградилась от них, чтобы они не бередили ее раны: «Слезы делают слабым». Я спрашиваю себя, есть ли между ними пространство для нежных отношений матери и ребенка, независимо от обстоятельств.

— Вы знаете, что с Шади? — спрашивает меня Алия в ходе сеанса.

Я делюсь с ней своими соображениями: симптомы Шади похожи на уход в себя. Поскольку он говорил раньше и может высказываться в определенных ситуациях, я не подозреваю у него фундаментальной неспособности говорить, но он не может это делать в ситуациях, когда чувствует себя подавленным или в опасности. По моей оценке, Шади находится в постоянном внутреннем напряжении. Последствия того, что он пережил, проявляются только сейчас. Но ему не хватает и чувства безопасности в текущей жизненной ситуации, и речь тут о роли Алии.

— Раньше он был совсем другим. Веселый ребенок, — рассказывает Алия, в ее голосе грусть. Затем она замолкает.

— Но вы наверняка тоже были другой.

— Да… — размышляет вслух женщина, а затем опять возвращается к Шади. — До того как все это началось, до войны. Шади был совсем маленьким. Но был такой внимательный, его интересовало буквально все. Мы с ним много гуляли, рассматривали все вокруг. Цветы, животных… «Любимые кошки». Шади и тогда был застенчивым. Но в общении со знакомыми он всегда сразу начинал «болтать».

Из рассказов Алии передо мной возникает образ социальной среды, в которой семья и соседи играют большую роль как для Шади, так и для нее самой. А вот отец обычно целыми днями пропадал на работе. Он часто видел Шади только вечером, что-то читал ему вслух или пел с ним песни. «Шади это нравилось. Проводить время с отцом, который был для него единственным и неповторимым». Шади очень похож на отца. И не только внешне. Оба любили музыку. «Когда Шади был маленьким, он всегда напевал себе под нос во время игры». Иногда он сам придумывал песни, на свой детский лад, но больше всего ему нравилось, когда пел отец. «Фарис… — Впервые Алия называет отца Шади, своего мужа, по имени. — У него был прекрасный голос, он красиво пел». Увидев мой живой интерес, Алия достает смартфон и дает мне послушать несколько арабских песен в исполнении известных певцов: «Он все это пел. Чтобы вы понимали, о чем я говорю». Алия слушала затаив дыхание. Я чувствую, что она допускает меня к чему-то важному для нее: делится кусочком ее потерянной родины, которая похожа на звуки откуда-то издалека.

— Интересно, что вы чувствуете, слушая эти песни.

— Они пробуждают много воспоминаний, — с горечью произносит Алия, на некоторое время уйдя в свои мысли. — Но что толку думать о прошлом. Это приносит только несчастье.

— Вам больно, — констатирую я.

Алия в знак согласия кивает.

— Потому что песни напоминают вам о вашей родине и Фарисе.

Алия снова кивает.

— Однажды, — начинает было она, но запинается, — это было лишь однажды… Мы с Фарисом всегда пили кофе по утрам. До его ухода на работу. Это был наш ритуал. В Германии… Я сделала кофе однажды утром, было еще очень рано, на улице темно, я сонная. И тут поняла, что налила две чашки: одну себе, другую Фарису. По старой привычке. Но… — Алия опять запинается, ей трудно говорить.

Я помогаю ей:

— На мгновение вы как будто вернулись в прошлое.

Алия кивает:

— Я начала с ним разговаривать. Как будто он все еще здесь. Как раньше. Вдруг в комнате появился Шади. Он проснулся и, должно быть, услышал, как я говорю… Его глаза, доктор! Его глаза были полны надежды и предвкушения. Он, должно быть, думал, что папа вернулся.

Тогда Алия узнала тоску в глазах сына. Она всё поняла, но не выдержала этого и повела себя грубо. Она отправила его одеваться, чтобы взять себя в руки. Когда Шади вернулся за стол, вторая чашка была уже убрана.

— Вы не выдержали, увидев его таким грустным, — повторяю я.

— И он не должен видеть меня грустной. Он видел, как мама плачет. Но ведь ему нужна сильная мама, — говорит Алия.

Я понимаю дилемму Алии. Она сдерживает свою боль, которая настигает ее, когда она дает слабину. Возможно, эта боль нестерпима, и Алия гонит от себя депрессию, в которую рискует впасть, если откажется от этой психологической защиты: вероятно, тогда она даже не смогла бы плакать, а застыла бы, как Шади. Поэтому она не может смотреть в глаза сыну, который носит в себе ту же скорбь, и не может принять его слез и печали.

Прошло более трех месяцев терапии. Шади все еще не разговаривает со мной, но он настолько привык к терапии, что уже не так пассивен. Через какое-то время он осмелился отложить в сторону свою куклу, которую приносил на каждую нашу встречу. Он уже перемещается по кабинету, а не сидит постоянно на одном месте. Он сам берет мои игрушки, чтобы поиграть, но всегда в одиночку, молча. Меня он почти не вовлекает в свою игру, но и не рассматривает меня как помеху. Наоборот, я чувствую, что на самом деле его очень даже устраивает мое присутствие рядом. Часто мне кажется, что он как будто ждет, когда я вставлю свое слово. Никогда нельзя быть уверенной, правильно ли я понимаю и формулирую то, что его беспокоит. Иногда мне кажется, что Шади совсем не семилетний ребенок, а младенец и я мать, которая полагается на свою интуицию, пытаясь угадать, что происходит с ребенком. В психоанализе также говорят о способности вживаться в другого человека, чувствовать и фантазировать от его имени, о некой молчаливой связи. И тот факт, что я могу фантазировать на наших сеансах, что мне в голову приходят какие-то идеи, я не сижу в растерянности, для меня свидетельство того, что ворота во внутренний мир Шади не совсем закрыты, даже если у него нет слов, чтобы описать, что там происходит.

Иногда Шади кажется мне ребенком постарше, который уже хорошо понимает, о чем думает и что за чувства владеют им, но хочет, чтобы я догадалась сама, а потом, когда я формулирую его скрытые переживания правильными словами, Шади испытывает удовлетворение и чувствует себя понятым. Спустя некоторое время это превращается в игру. Шади берет куклу и держит ее передо мной, пока я пытаюсь разгадать, что с ней происходит.

— Устал ли я сегодня? Сегодня я действительно хочу поиграть!

Шади молчит, но выглядит довольным всякий раз, когда я предлагаю ту или иную идею: так он как будто убеждается в том, что не безразличен мне. Иногда качает головой, указывает на что-то, кивает, показывает жестами, — а как же слова?

На одном из сеансов Шади берет куклу и кладет ее на пол. Ею ни он, ни я до сих пор не пользовались. У нее большой, широкий рот, ее одевают на руку, и тогда ей можно открывать и закрывать рот. Она напоминает разбойника, с усами, в лоскутной одежде. Шади достает платок, который повесил на стул в начале сеанса, и кладет кукле на рот.

— Это рот Шади? Что-то закрывает его и не дает звукам выходить наружу?

Шади некоторое время думает и выглядит при этом не совсем довольным. Он берет платок и пытается запихнуть его кукле в рот, как кляп.

— Он хочет что-то сказать, но не знает, поймет ли его Мириам. Мириам не понимает языка, на котором говорили его папа и мама, когда мама еще была ласковой.

Шади слушает меня внимательно, он будто сомневается, что-то ищет. Некоторое время он беспокойно таскает куклу по кабинету.

Затем он останавливается и медленно вытягивает платок изо рта куклы.

Кровоточащие глаза

На одном из следующих сеансов, на четвертый месяц терапии, Шади заговорил. Как будто между прочим; и, хотя мне известно, какой момент стал переломным, я старалась делать вид, словно все идет своим чередом и ничего такого не произошло, чтобы не отпугнуть мальчика. Сеанс проходит сравнительно бодро, Шади оживлен. Мы разыгрываем сценку с куклой-разбойником, которая якобы украла и спрятала платок. Я говорю:

— Что нам делать? Платок Шади исчез! Кто может нам помочь?

— Айрон Мэн, — шепчет Шади скрипучим голосом, встает, берет свою куклу и протягивает мне.

— Айрон Мэн силен. Я уверена, он сможет вернуть платок.

— Да, — тихо восклицает Шади, полностью погруженный в игру.

— Но ему нужен помощник, — говорю я, — который может подсказать, где платок.

Шади подходит к креслу, под которым незадолго до того спрятал свою добычу разбойник.

— Айрон Мэн, — шепчет Шади, — они тут.

Что Шади имеет в виду под «они», я не знаю.

Шади обрел голос и больше не потеряет. Полагаю, он почувствовал себя в безопасности и мне удалось вселить в него такую уверенность, что мальчик осмелился открыться передо мной. Между нами возникла связь, и она нам ох как понадобится в дальнейшем.

В следующие несколько недель Шади занимает только одна тема: сила Айрон Мэна, его твердая броня, через которую ничто не проникает. Шади объясняет мне, как устроена эта броня, как она защищает человечка от любого нападения. Айрон Мэн — это сила. Айрон Мэн побеждает всех. Мальчик постоянно разыгрывает сценки, где на Айрон Мэна нападают. То на него падают пушечные ядра, то от удара его головы разбиваются скалы — все отскакивает от Железного Человека.

Я думаю, что броня его героя была для Шади чем-то вроде символа неприступности, противоядия от отчаяния и чувства бессилия, которые могут овладеть им. Айрон Мэн, возможно, воплощает того, по кому мальчик скучает: отца, который защищает, придает сил и мужества.

И правда, с тех пор как Фарис подарил ему эту фигурку, Шади не выпускает ее из рук, всюду носит с собой. Это нить, связывающая его с отцом. В играх он воссоздает отца, бессмертного, Железного Человека, который неуязвим, совершенно не похож на настоящего Фариса. Это отец, о котором часто мечтают дети, гарант того, что мир, в котором ты живешь, безопасен. Вера в неуязвимость родителей — это, пожалуй, одна из защитных иллюзий детства, с которой не стоит расставаться слишком рано.

Но еще Айрон Мэн — персонаж, с которым Шади отождествляет и идеал себя. Он хочет надеть на себя броню, и для него таковой становится его молчание: все отскакивает от него, ничто не может ни выйти наружу, ни проскользнуть внутрь, ничто не ранит его. Броня Айрон Мэна защищает не только от опасностей извне, но и от боли внутри. Но в этом панцире заперто и его эмоциональное «я».

На одном из следующих сеансов я говорю Шади:

— Ты знаешь, что у Айрон Мэна тоже есть травма?

Шади возражает:

— Никто не может навредить Айрон Мэну.

— Это правда. Но давным-давно кто-то причинил боль Айрон Мэну, когда он был еще маленьким мальчиком.

— Кто это был? — спрашивает Шади.

— Люди, которым все равно, как живется маленьким мальчикам. Тогда у него еще не было брони. Он был поражен в самое сердце. Там до сих пор хранится осколок. Но ты не видишь его раны, потому что Айрон Мэн теперь весь в броне.

Мои слова заставляют Шади задуматься. Он держит в руке свою фигурку и молча разглядывает.

Алия тронута, когда я рассказываю ей о прогрессе в лечении Шади. «Надежда есть!» — выдыхает она. В последние недели она это почувствовала. Он по-прежнему замкнутый, но более внимательный, более вовлечен в происходящее; это заметили и в детском саду. Состояние сына придает женщине мужества. «Все будет как раньше, доктор?»

Прошло более полугода терапии. Скоро в школу. Алия спрашивает у меня совета, не стоит ли ей оставить Шади в детском саду еще на год, вместо того чтобы отдать в спецшколу. Тогда у него будет еще немного времени и мы сможем продолжить лечение. И не беда, что он будет самым старшим среди одногруппников.

С Алией тоже проще общаться в последнее время. На наших сеансах она рассказывает мне о Сирии, иногда почти готова расплакаться. Благодаря нашим беседам у нее появился доступ к собственным чувствам. Она описывает «прекрасные воспоминания», которые, по ее словам, на самом деле причиняют еще больше боли, чем плохие. Впервые она рассказывает о бабушке и дедушке Шади. Предки по отцовской линии, жившие в другой части страны, уже умерли. Дед до войны, бабушка во время нее; не в результате военных действий, а, как говорит Алия, от горя. Ее родители в Сирии, живут там с ее сестрой. Она пыталась вывезти их в Германию, но ей это не удалось из-за бюрократических препятствий.

— Это, конечно, нелегко, что вам пришлось оставить часть своей семьи, — замечаю я.

Алия соглашается, говорит, что из-за этого ее мучит чувство вины. Она регулярно созванивается с родителями по видеосвязи. Мама почти всегда плачет, иногда просит Алию вернуться: она так скучает по дочери и внукам, хочет наконец-то снова обнять их. Но Алия знает, что это только способ пожаловаться; на самом деле мама желает, чтобы семья дочери жила в безопасности.

— Но мне слышится в ее словах упрек. После звонков на меня давит чувство вины. Я подвела ее, какая я плохая дочь! Обязательно ли мне было уезжать? Но кто знает, что бы с нами стало?

По ее словам, Алия очень хочет снова увидеть родителей, «когда-нибудь, может быть, в Сирии или в другом месте».

Шади обычно не хочет разговаривать по телефону с бабушкой и дедушкой, избегает контактов. Хотя у него были хорошие отношения с обоими, праздники он всегда проводил в их доме, вместе все время с утра до вечера. Война разорвала дружбу и семью и разбросала их по разным уголкам планеты. Некоторые остались в Сирии, некоторые эмигрировали в Ливан и Турцию, другие — в Европу, их брат со своей семьей живет аж в США. Если в первое время была смутная надежда на то, что все расставания и потери будут временными, то теперь реальность уже иная. Чем дольше идет война, тем крепче уверенность: дороги назад нет. Возможно, когда-нибудь будут построены новые дома на развалинах разрушенной родины, но обломки их прежней жизни уже не собрать. Говорим мы и о Фарисе.

— Каким он был человеком?

— Добрым, — говорит Алия, а после коротких колебаний добавляет: — Но и суровым. Фарис знал, куда идет, он всегда так говорил. Но у него было доброе сердце. Он слишком много работал, но всегда для семьи. У него была тяжелая жизнь, еще в детстве. Он мог быть жестким и с детьми. Но он любил их, как лев.

— Я думаю, что Шади тоже любил своего папу.

— Заглядывал ему в рот. Едва Шади научился ходить, отец брал его с собой, если надо было что-то починить или съездить по делам в город. Он всегда говорил: «Шади, мне нужна твоя помощь. Нам надо кое-что сделать для мамы и твоих сестер». Шади гордился этим. Он всегда просыпался рано, наверное, чтобы повидаться с папой перед тем, как тот уйдет на работу. В тот раз я сказала: «Пусть папа поспит, вам еще хватит времени побыть вдвоем!» — Алия снова борется со слезами. Но не меняет тему, как в предыдущие встречи, а резюмирует: — Шади был маленьким. Но Фарис был его героем. Мне так жаль, что ему приходится расти без его любимого папочки… Хотите, покажу кое-что?

Алия встает и достает сумку, которую повесила в гардеробе в приемной. Она вынимает из кошелька фотографии, протягивает мне первую. На снимке Фарис с Шади на коленях, мальчику там нет и полутора лет. На фото запечатлен момент, когда Шади повернулся к отцу и улыбается ему, приоткрыв ротик, словно хочет что-то сказать — «папа», возможно. Фарис, высокий человек с узким лицом и темными волосами, смотрит на сына, но не улыбается, а выглядит серьезным и несколько задумчивым.

— Я всегда ношу эту фотографию с собой, вместе со снимками Самиры, Анисы, моих родителей и фотографией с нашей годовщины свадьбы. — Алия по очереди передает мне карточки и говорит, приложив руку к сердцу: — Ни дня я их не выкладывала. Это мои малаика[6], мои ангелы.

Я долго держу в руках фотографии, особенно всматриваюсь в Шади и его отца. На самом деле это было не так давно. Фотография сделана пять лет назад. Но все равно это как взгляд в другой мир. Меньше двух лет Фарис прожил с того момента; и мне показалось, что в его загадочно серьезном взгляде затаилось предчувствие катастрофы. Шади тоже казался другим. Черты те же, но нет замкнутости и тени той серьезности, которая сегодня была в его глазах.

Наш первый год терапии подходил к концу, впереди перемены. Что-то изменилось в Шади, в Алии и в отношениях между ними. Но теперь в их жизнь входит то, что раньше скрывалось за психологическими защитами.

— Что-то не так с Шади, — говорит Алия на сеансе накануне рождественских праздников.

Я тоже уже заметила, что с Шади что-то происходит. Хотя он разговаривает и играет на наших занятиях, прошли некоторые симптомы. Но в последнее время появились новые трудности. В частности, Шади плохо справляется с разлукой, хотя до сих пор у него не было проблем с этим. Если раньше он не реагировал, когда мать надолго покидала кабинет, то теперь у него появился ритуал каждый раз спрашивать ее: «Куда ты идешь?» — на что Алия всегда отвечает: «Как всегда, в приемную».

Пару раз во время нашего с ним сеанса Шади прерывал игру, ложился под дверью и смотрел в щель, чтобы убедиться, что мама там. Алия все чаще раздражается из-за этого, закатывает глаза на просьбы Шади, иногда ругает его: «Шади, ты большой мальчик, прекрати уже спрашивать меня каждый раз. Ты же знаешь, где я!»

Алия рассказывает, что по утрам Шади с боем собирается в детский сад, не хочет туда идти, а желает остаться с Алией. Женщина расстроена и измучена.

И ко мне Шади все чаще проявляет тревожную привязанность. В начале или в конце сеанса он иногда ведет себя странно. Если Шади рад меня видеть, он бросается на пол в молитвенной позе, кланяется, потом встает как ни в чем не бывало. Перед тем как уйти, он правой рукой берет мою левую и сильно ее трясет. Другой раз он гримасничает, так что его лицо напоминает плачущего младенца, а в следующий момент исчезает за дверью с «Ладно, пока!» и даже не взглянув в мою сторону.

Мои отпуска заставляют Шади вытворять странности.

— Ты вернешься? — неуверенно спрашивает он, когда я сообщаю, что в терапии будет небольшой перерыв. Я использую оставшиеся сеансы, чтобы проработать с ним его страхи, но Шади отказывается наотрез. Позже Алия рассказала, что, пока я была в отпуске, Шади постоянно расспрашивал обо мне, всегда с оттенком тревожной убежденности, что я пропала и ему больше никогда не позволят прийти ко мне.

Он придумывает драматические истории: будто меня похитили или я погибла в авиакатастрофе, я забочусь о других детях сейчас очень далеко, в Нью-Йорке. Затем он придумал, что я — Человек-паук, который скачет по городу, спасает детей, а рядом со мной Айрон Мэн — его любимый супергерой.

Шади часто преследуют страхи. Если раньше это был только бесформенный ночной кошмар, pavor nocturnus, теперь мальчик помнит свои сны: парящие глаза, в которые стреляют; небо, которое падает, как потолок дома; тени, которые преследуют его, чтобы превратить и его в тень.

Алия рассказывает, что у Шади вдруг появился страх темноты: мальчик теперь требует, чтобы всегда был включен свет. Он боится засыпать, опасается кошмаров и того, что с ним «что-то может случиться ночью». Что именно, неизвестно. Лишь однажды он рассказывает Алие о Веноме — антигерое из историй о Человеке-пауке, — который появляется из шкафа в его комнате и стоит у кровати. Снова и снова по ночам он приходит к Алие в постель, ищет утешения и успокоения. Алия ругает мальчика, отправляет обратно в свою кровать: «Он уже большой. Пусть спит один».

Начался новый год, второй год терапии, но новая симптоматика не исчезает, даже усиливается. Алия все больше беспокоится, в ее голосе появляются скептические нотки по поводу лечения Шади: «Доктор, вы должны были помочь сыну. Но теперь только хуже! Что с ним? Он ведет себя, как ребенок, рассказывающий сумасшедшие истории». Но Алия не только обеспокоена и раздражена. Ей стыдно за него, особенно когда он ведет себя странно на публике, например в детском саду. Ее дядя тоже критикует ее за решение отправить Шади к психотерапевту, он давит и советует ей не выносить сор из избы: психологам нельзя доверять, он говорил ей это с самого начала. Тетя же по-прежнему поддерживает Алию: «Не обращай внимания, он не знает, о чем говорит. Дай Шади время, не будь такой придирчивой, покажи ему, что любишь его». Но Алия продолжает относиться к мальчику строго. Уставшая и измученная каждодневной суетой, она крепится. «Отец Шади не допустил бы такого поведения», — считает она.

Меня не удивляет поведение Шади, даже меньше беспокоит, чем острота страхов, которые я вижу в нем на сеансах. До сих пор он держался за Айрон Мэна, защищая себя от давления новой жизненной ситуации и от собственных болезненных и запутанных чувств. Терапия помогла ему сбросить броню. Это оказалось возможным благодаря тому, что Алия тоже стала отчасти доступнее, даже если пока не может отказаться от собственной брони непреклонности. Возможно, многое из того, что до сих пор скрывал в себе Шади, хаотично и беспорядочно ломается: аффекты, обрывки воспоминаний, фантазии, которые сам мальчик еще не может понять, выразить словами, но все же допускает. Другими словами, мне кажется, что сновидение — неразрывно связанные между собой образы. Теперь страхи преображаются во внутренние образы, вместо того чтобы, как раньше, только пугать сном без сновидений, что с точки зрения психоанализа всегда оказывается важным признаком психической обработки.

В основе этой динамики, на мой взгляд, лежит страх разлуки. Я считаю, он возникает из-за того, что Шади снова включается в эмоциональные связи, начинает доверять людям. Находясь в броне, он был один, без нее же зависим от других. А это значит риск потерять другого. Шади реагирует на этот страх тем, что становится ласковым, не отходит от Алии, беспокоится обо мне, не хочет меня терять. Как будто в нем что-то вышло из оцепенения, как будто только теперь он осознал, что не хочет терять людей, которых так любит. Только не сейчас.

Я пытаюсь объяснить Алие свою точку зрения на происходящее. Ее успокаивает, что я считаю поведение Шади нормальным. Но в то же время ей трудно по-настоящему открыться тому, что навлекает на нее Шади. Она закрывается от него, отвергает, объявляя поведение мальчика безумным. Я чувствую, что Алия испытывает все большее внутреннее давление, поскольку «безумный страх» Шади и его «безумное горе» резонируют в ней, пробуждая чувства, которые она подавила. В ней тоже есть что-то непроработанное, хаотичное, и это ее очень пугает.

Какова моя роль в этом треугольнике? Не думаю, что на данном этапе терапии речь шла об активном решении проблем, скорее о том, что мы «поставили их на паузу». Мать и сын должны пройти через общий кризис, и я стану их опорой. Снятие брони, которой Шади до сих пор защищал свой эмоциональный мир (и эмоциональный мир матери), высвободило панический страх. Это особенно беспокоило Алию: она боялась, что Шади действительно может сойти с ума, если мы продолжим терапию.

Что значит быть эмоциональной опорой для кого-то? Я не должна ни замыкаться в своих страхах, ни цепляться за свою терапевтическую программу с псевдонеуязвимостью, ни слишком увлекаться страхами пациентов. При этом человек чувствует себя понятым, готов делиться своими страхами, а не подавлять их. Это, пожалуй, самая важная задача в психоанализе, тем более при лечении детей.

— Вы так боитесь, что что-то выйдет из-под контроля, — через час сессии пытаюсь обозначить я то, что происходит с Алией.

Женщина и правда на взводе, цепляется даже за меня и мою оценку положения дел, снова и снова описывает тревожное поведение Шади, надеясь, что я смогу успокоить ее страхи, объявив его нормальным. Я все больше вхожу в роль успокаивающего родителя, который очень старается сказать что-то полезное, но в то же время не может реально унять страх ребенка. Под конец сеанса Алия в отчаянии, рассказывает, что ночью проснулась от криков Шади: «Кровь, кровь!» В ужасе она летит к нему в комнату, смотрит, что произошло. Расстроенная, она ругает сына: «Это не кровь! Ты описался!» Она переодевает его, меняет простыни. Но Шади не хочет возвращаться в свою постель, боится, в панике кричит, когда Алия хочет оставить его одного. В конце концов она сдается и разрешает ему спать с собой. «Как младенец!» — ворчала Алия.

Отчасти она права. Поведение Шади, говоря языком психоанализа, регрессивно: соответствует периоду жизни, который у мальчика уже позади. Но такое нередко встречается в кризисных ситуациях, а также при интенсивной терапии. Шади ищет опоры, «становится малышом», цепляется за Алию, чувствует себя в безопасности только тогда, когда она физически рядом.

— Возможно, ему придется немного побыть малышом. А вам — мамой, которая его держит на ручках, — говорю я, а сама беспокоюсь, как бы терапия не разрушила все, особенно доверие Алии.

Сессии следующих недель оказываются трудными как для Шади и Алии, так и для меня. Мальчик постепенно материализует свои ужасы, печаль и боль. Он делает это по-детски, языком игры и действий.

Через несколько сеансов он разнес мой кабинет, разбросал игрушки повсюду. Шади воссоздавал сцены сражений с разными персонажами: вертолеты, бросающие бомбы; люди, стреляющие друг в друга; автомобили, сталкивающиеся после диких гонок. Он рисует дома, пораженные бомбами, частично целые, частично разрушенные; фигуры с опасно острыми ножами и острыми зубами; отдельные части тел. Иногда весь лист окрашен в яркие цвета — так мальчик изображает всепоглощающее пламя. Снова и снова кровоточащие глаза. Черный и красный доминируют в картинах Шади. Но самое угнетающее и пугающее в них — поразительная реалистичность. Они напоминают развалины сирийских городов и ужас, который там творится. Даже если сам Шади не видел каждой детали своими глазами, этот пейзаж разрушения стал частью его внутреннего мира, составленного из его переживаний и того, что он слышал или видел в СМИ и переработал своей детской фантазией. Как будто что-то становится очевидно только сейчас: в нем есть часть, которая разрушена, горит, где падают бомбы и теряются близкие, идет война. Здесь, в моем кабинете, проявляются следы его травмы. Но при этом Шади сумел сформулировать свой внутренний мир через образ. Его рисунки, несмотря на жестокость, — попытка осмыслить случившееся и сообщить мне об этом.

Иногда я борюсь со слезами. И не всегда мне удается оставить дела на работе, вечерами дома я думаю о Шади. Ужас, который выплескивает на бумагу мальчик, проникает в меня, но не как страх, паника, а как невыразимая боль. Могу ли я чувствовать ее, не стесняться ее? Мне кажется, это не противоречит моему профессионализму.

Травма — это не просто плохой опыт. На психическом уровне это всегда эмоциональная перегрузка: тяжелое событие нарушает структуру психики, образует дыру в душе. Происходит что-то непонятное, непостижимое.

Это безымянный ужас, который отныне живет в тебе. Психика пытается уловить его, закрыть дыру, понять, что произошло, чаще всего проигрывая тревожные сцены снова и снова. Внутренний взор не в состоянии оторваться от них, а иногда дело осложняется тем, что пострадавшие, как будто вынужденно, вновь ищут травмирующую ситуацию. Требуется немало времени, прежде чем ужас обретет свою языковую форму.

Я стараюсь назвать происходящее, прежде всего чувства, которые царят в кабинете: «Там такой большой страх» или «Здесь столько злости». Я снова и снова, поддерживая игру, пытаюсь найти другую развязку для сцен, которые рисует и разыгрывает Шади, предлагаю альтернативный исход истории, благоприятный или спасительный для персонажей, но он не соглашается. Как будто в игру нужно играть именно так, а не иначе. Так продолжается несколько недель.

В центре игры Шади снова Айрон Мэн, которого он приносит на каждый сеанс. Мальчик подвергает человечка обстрелу из пушек, огнеметов и другим атакам, делает так, что тот попадает в засаду, устроенную Веномом. Но все это больше не проходит бесследно для Айрон Мэна. То он ранен, то атакующие находят брешь в его доспехах, Шади имитирует его крики. Другие персонажи пытаются спасти Айрон Мэна, но им это не удается. Железный Человек сражается, сопротивляется, но остается в руках врагов.

Все персонажи и люди на картинах Шади оказываются в ловушке, во власти сверхмощной злой силы, которая обрушивается на них, от которой они не могут защититься и которую символизирует, судя по всему, Веном. Даже Железный Человек недостаточно силен, чтобы противостоять такому насилию. С насилием столкнулся сам Шади: война, «они», агрессоры, неизвестные безымянные существа, которые могут отнять у него всё — друзей, язык, родину; события, которые настолько ужасны, что маме приходится быстро перещелкивать каналы телевизора, лишь бы не прозвучало слово «Сирия». Они сокрушают и вырывают из жизни даже того человека, которого Шади считал непобедимым, на которого равнялся, рядом с которым чувствовал себя в безопасности: его отца.

Опыт немыслимого насилия, способного разрушить кажущиеся незыблемыми устои жизни и сломить защитную силу родителей, Иешуа Дурбан описывает в своих работах как одно из центральных психологических последствий потери родины из-за войны и изгнания. Чем больше власть насилия над жизнью, тем меньше возможностей у ребенка, так что в конце концов он должен отождествлять себя с ним и подчиняться его принципам. Хотя для игр Шади было характерно насилие и он даже с некоторым удовольствием принимал роль преступника, не думаю, что он глубоко усвоил этот принцип. Его ярость и разрушение, как мне кажется, служат в первую очередь другой психической функции: защищают его от глубокой скорби. В психоанализе для этого явления существует термин вооруженное горе: это попытка противостоять потерям и боли, взявшись за оружие, стать агрессором. Это можно сделать, будучи на службе у добра, как в случае с Бэтменом и многими другими героями комиксов, которые пытаются залечить личную травму, преследуя зло. И наоборот: встав на сторону зла, причинять боль, как Джокер. Но обе стороны в итоге гонятся за призраком своей неразрешенной истории, остаются в ловушке, в кругу насилия.

В играх Шади признаком вооруженного горя была попытка справиться с травмой за счет роли атакующего. Мальчик становился захватчиком, причинял своему Айрон Мэну всю ту боль, которую испытывал сам. Как будто этим присвоением власти Шади смог бы преодолеть свое бессилие.

Я стараюсь осторожно обратиться и к другой стороне.

— Айрон Мэн больше не непобедим. Он ранен и ему нужна помощь, — говорю я.

— Никто не может помочь Айрон Мэну! — парирует Шади.

— Может, ему нужен тот, кто не оставит его одного.

Данный этап терапии занимает много времени, гнев Шади понемногу успокаивается. Мальчик находит место и другим чувствам. На сеансе спустя несколько недель игра его впервые становится чуть умиротвореннее. Айрон Мэн в ловушке и один в тюрьме на острове, — перевернутая коробка, на которую Шади ставит фигуру. Я подхожу к двери тюрьмы со своей куклой Мириам и спрашиваю его:

— Почему ты так одинок?

Голосом Шади Айрон Мэн рассказывает о его заточении. Как он бежал, как воевал. Но в его фантазию вплетается какая-то мысль. Он берет в руки своего человечка и говорит, вернее бормочет себе под нос:

— У меня ребенок. Мальчик. Но он ушел!

— Вот почему тебе так грустно, Айрон Мэн. Ты бы так хотел повидаться с ним, — говорю я.

— Да, я хочу уплыть к нему. Но на море такая сильная буря, я утону… А он сейчас с другой семьей. Он никогда не вернется!

— Маленький мальчик тоже грустит. Он хотел бы вернуться к отцу. Мальчик переплыл бы море, если бы мог. Но мальчик не может найти отца там, где тот сейчас, — продолжаю я. Я смотрю прямо на Шади: — Иногда, Шади, тебе тоже хочется найти своего папу. Он в Сирии, на кладбище, так далеко, что вам с мамой туда не добраться.

Шади смотрит мне прямо в глаза, когда я говорю:

— Иногда ты чувствуешь себя одиноким и скучаешь по папе. Ты грустишь.

Шади хочет, чтобы Айрон Мэн ответил, он открывает рот, но слова не приходят. Вдруг Шади вскакивает, словно в панике, хватается за лицо, кричит, полный ужаса:

— Я истекаю кровью! Мириам, помоги мне! Я истекаю кровью!

Я пугаюсь, но никакой крови не вижу. Шади закрывает лицо обеими руками. Вдруг я понимаю, в чем дело.

— Ничего страшного, это не кровь, Шади. Это слезы. Ты плачешь.

Мама… ты просто плачешь

В течение всего второго года терапии Шади играет и рисует разрушение и борьбу, скорбь и потери. Иногда он играет роль покинутого, иногда — того, кто уходит. В его игре ощущается сдвиг, свидетельствующий о развитии процесса горевания: вместо крови все чаще льются слезы. Я разговариваю с Шади о его отце и родине, отношениях с Алией и сестрами, буднях в детском саду. Шади много рисует, расписывает узорами дом, в котором он жил в Сирии, и помещает туда разных людей, в том числе детей из сада в Германии. Все чаще случаются сеансы, когда кажется: узел вот-вот развяжется. Шади играет с самозабвенной радостью, такой непринужденный, каким я его еще не видела: обычный семилетний мальчик, пожарная машина и звезды футбола.

Дети скорбят иначе, чем взрослые, они проживают боль быстрее. Возможно, потому, что понятие смерти, временной горизонт окончания жизни для них необозрим. Шади размышляет о том, как Фарис лежит в пещере под землей с закрытыми глазами, спрашивает, не живут ли там с ним кроты. Он задает прямые вопросы, движимый, кажется, любопытством. Я стараюсь убедить Алию поговорить с Шади о смерти отца: почему папа умер? что с ним случилось? где он сейчас?

Детская печаль похожа на прыжок в лужу. Скорбь взрослых имеет что-то от корабля, который швыряет взад и вперед на волнах штормового моря, а дети, кажется, в одно мгновение прыгают в печаль, полностью погружаются в нее, но в следующее мгновение стряхивают свое горе, как будто уже забыли его. Это большой прогресс, что Шади перешел от состояния затвердевания к стадии «лужицы». Но это еще и значит, что к нему возвращается его жизнерадостность. Процесс скачкообразный.

Алия тоже меняется. Сначала только внешне: она получила постоянную работу преподавателя в народном университете, это дает ей не только больше уверенности, но и больше денег, а также позволяет отказаться от работы в выходные в сфере общественного питания. У нее теперь больше времени на детей и на себя. Избавление от крупных проблем и бытовых трудностей освободило в душе Алии больше места для размышлений и эмоций, что тоже сказалось на лечении. Ее давление ослабевает, в том числе и потому, что она замечает, как Шади становится более стабильным. Ничего катастрофичного не происходит.

Впервые в процессе нашей совместной работы Алия рассказывает сон. Он преследует ее уже давно, повторяется годами. «Сообщение от Фариса», — говорит она. Во сне она возвращается домой с работы. Все кажется вполне реальным: квартира, обстановка, атмосфера. Когда она входит в спальню, на кровати сидит человек, мужчина — Фарис. Он не изменился, в той же одежде, что и во время их последней встречи в Сирии, только теперь она старая и изношенная. Он кажется бесконечно уставшим. Фарис смотрит на Алию грустными, но разочарованными глазами. Что-то вроде упрека есть в его взгляде. Она испугана, но ловит себя на мысли, что не понимает, в чем ее вина; панически раздумывает, что она сделала не так. Фарис молчит и лишь смотрит на нее. В этот момент Алия всегда просыпается. После такой ночи ей трудно даже встать: такое ощущение, «как будто солнце не всходит».

— Что Фарис хочет мне этим сказать? — спрашивает Алия.

— Во сне вы чувствуете себя очень виноватой, — повторяю я ее слова.

— Но почему? Я стараюсь изо всех сил, делаю все для семьи. Я знаю, что Фарис хотел бы того же. Всё для семьи, — говорит она.

— Может быть, во сне это не Фарис, а голос вашей совести. И она нашептывает: «Этого недостаточно, все вовсе не хорошо, как бы вы ни старались».

Алия думает. Она еще не рассматривала проблему с такой стороны.

Я говорю:

— Может быть, потому что вы чувствуете себя виноватой в глубине души, поскольку уехали, оставив остальных в Сирии. И Фариса бросили одного в неизвестной могиле, толком не попрощавшись с ним. Ваше чувство вины говорит: «Нужно компенсировать это. Отдавая всю себя, принуждая себя и детей быть более эффективными».

К моему удивлению, Алия подхватывает эту мысль и старается довести до логического конца общий смысл сна:

— …Чтобы Фарис не разочаровался.

— Вы так много взвалили на себя. Вы преодолеваете ежедневные трудности, обеспечиваете своим детям хорошее будущее. Стараетесь быть им матерью и отцом одновременно, — говорю я.

Мне кажется, Алия вздыхает, словно в это мгновение осознаёт, какое огромное бремя лежит на ее плечах.

— Дело не только в Фарисе. Есть еще мои родители, которые остались в Сирии. Я бы перевезла их сюда. Я столько всего перепробовала, даже адвоката наняла, хотя денег у нас на него нет. Но власти… — махнула рукой Алия.

— Вы ничего не можете с этим поделать. Но все равно чувствуете вину за то, что вам пришлось оставить родителей, что не можете перевезти их к себе, где безопасно и где вы были бы вместе.

— Я не знаю, хотят ли они на самом деле приехать в Германию. В той части страны, где они живут, больше нет боев. У отца не все в порядке с ногами, но он всегда говорит, чтобы я оставила эту затею, они справляются, у них с моей сестрой все хорошо. Но я не могу жить здесь без моей семьи.

— Поскольку вы чувствуете, что у вас все хорошо, вы в безопасности, но как насчет других?

Думаю, Алия не может быть в порядке, потому что на психологическом уровне это означало бы, что она предала других. Не только свою семью, но и вообще людей, которые не смогли спастись. Им не хватило билета в Европу, или они похоронены в Сирии под обломками разрушенных городов, или утонули в море, над которым пролетал самолет Алии. Не должен ли каждый человек, избежавший подобного ада, нести бремя вины, будучи незримо связанным с судьбами всех соседей, которым повезло меньше? Но Алия тоже потеряла Фариса. Иногда она говорит об утрате мужа как о жертве, которую семья должна была принести, как будто хочет уравновесить свою вину: «И со мной случилось несчастье». И она кладет на чашу весов собственные усилия и трудности детей, внутри нее гремит твердый голос, который неумолимо гонит, словно этим можно заглушить вину.

Я чуть было не парирую: ее вина в том, что она еще жива, что ей больше не нужно бояться войны, но Фариса больше нет в живых, а другие должны и дальше бояться. В психоанализе этот комплекс вины называется долгом выжившего. Фарис из ее сна — отражение всех, кого она оставила на родине и кто напоминает ей о ее вине.

Но чувства Алии, по моей оценке, тоже несут на себе следы неотработанного горя. Разве чувство вины — не повод для нее сохранять Фариса живым в своем сердце, не отпускать его? Он каждый день повсюду сопровождает Алию бестелесным духом, демоном нечистой совести. Фарис в одежде в день смерти, с укоризненным взглядом: если он сидит на кровати Алии в Германии, то она забрала его с собой, и свидетельство тому — ее сон.

Любой процесс горевания требует того, что в психоанализе называют второй смертью. После реальной потери родственника нужно отпустить его еще и психологически. Для этого предусмотрен специальный обряд — похороны, на которых, что примечательно, Алия не смогла присутствовать. Траур длится определенное время, но порой никогда не завершается. Часть психики остается с утраченным человеком, не находит пути обратно в жизнь. Продолжать жить, радоваться — это своего рода акт агрессии по отношению к умершему: «Если у меня все хорошо, значит, я тебя совсем забыл».

Говорить на такие темы для Алии эмоционально тяжело, ведь до сих пор эти мысли были секретом, и уже то, что она высказалась, принесло ей облегчение. Алия горячо соглашается со мной, когда я говорю:

— Вы чувствуете вину всего лишь за то, что хотите жить, иметь будущее. Но разве Фарис желал бы, чтобы вы чувствовали себя плохо?

— Нет, конечно нет.

— Что бы он сказал, если бы увидел, как вы живете здесь, в Германии?

— Надеюсь, он бы гордился мной. Может быть, даже сказал бы: «Хаяти[7], ты слишком много думаешь, все беды только в твоей голове! Я хочу, чтобы ты снова смеялась!»

Алия говорит, что ни разу по-настоящему не смеялась с тех пор, как оказалась в Германии. Раньше она много хохотала, была общительным человеком. Теперь такого не бывает. С трудом представляю себе Алию смеющейся. Ее серьезный взгляд встречается с моим.

— Возможно, Фарис хотел сказать вам во сне: «Отпусти меня. Иначе ты не сможешь стать свободной».

— Я пытаюсь отпустить! Больше не думать о том, что было раньше! — говорит Алия.

Самое сложное в процессе горевания в том, что вы не можете оставить ушедшее позади, отвернуться от него, не попрощавшись. Нужно еще раз повернуться, чтобы уйти. Как Орфей в знаменитом греческом мифе, который, пытаясь освободить свою возлюбленную Эвридику из царства мертвых, оборачивается, чтобы убедиться, что она следует за ним, и именно поэтому теряет ее навсегда. Психоаналитик Эберхард Хаас трогательно описал психологию процесса скорби: на первый взгляд неверный поступок Орфея ставит точку в его горевании. Обернуться — признать умершего частью безвозвратного прошлого. Я думаю, что Алия еще не прошла весь путь горевания до конца, поэтому до сих пор, стиснув зубы, смотрит вперед. Но мне кажется, лужи Шади всколыхнули и море Алии. Для Алии горевание сына — повод соприкоснуться с собственным эмоциональным миром. Она теперь разрешает ему спать с ней, когда его терзают кошмары. Похоже, это придает ему чувство безопасности, в следующие вечера его легче уложить и он спокойно спит. Она также заметила, что получает удовольствие от проведенных вместе ночей и даже испытала тоскливое чувство, когда Шади стал проситься к ней в постель все реже, а потом и вовсе перестал приходить. В общем, многие симптомы Шади ушли, при этом повлияв на состояние Алии.

Однажды, под конец второго года терапии, Алия говорит, что купила одну книгу. Она детская, но особенная. Приближалась годовщина смерти Фариса. В декабре. Она думала, чем заняться в этот день. Первое, что пришло в голову, — никому не говорить об этом, сделать вид, что ничего необычного в этот день не случилось. Но потом ей подумалось, что дети могут смотреть на все иначе.

— Я чувствовала, что должна обсудить это с детьми, но не знала как.

Коллега, с которой она время от времени делилась своими переживаниями, порекомендовала ей книгу «Ты вернешься, папа?». Она для детей, в ней рассказывается о том, как ребенок оплакивает своего покойного отца и все-таки может снова радоваться. Книга долго висела в ее списке желаний, сначала Алия сама прочитала ее целиком, а потом уже заказала.

Книгу доставили как раз ко дню смерти Фариса. В душе Алия спорит сама с собой, стоит ли прочесть книгу с детьми. Она принесла ее на нашу встречу, но не решается достать из сумки, опасаясь, что ее захлестнут эмоции и она расплачется. Целый час мы обсуждаем с ней, что может произойти при совместном чтении: в худшем случае все будут плакать. Я предлагаю Алие просто спросить у детей, хотят ли они ее читать.

Собравшись с духом, Алия решается прочесть книгу с детьми. Первой заплакала Самира, потом и Алия не сдержала слез. Аниса и Шади же с интересом слушали рассказ, но выглядели задумчивыми.

Когда Алия рассказала мне об этом на следующем сеансе, она почувствовала облегчение. Она пошла на большой риск — и выжила.

— Я не могла читать дальше, но пришлось… — Алия подбирает подходящие слова: — …рыдать, как младенец, я не хотела этого делать перед детьми. Я всегда стремилась к тому, чтобы они видели меня сильной. Но не получилось. К счастью, Самира была там, она тоже плакала, но без стыда. И мне это понравилось. Я закрыла лицо руками, чтобы Шади и Аниса не видели моих слез. Знаете, что тогда сказал Шади? — Алия чуть ли не смеется. — «Мама, ничего страшного, ты просто плачешь!»

Осенью того же года Алия записала Шади в начальную школу. В первое время он был застенчив и сдержан, но теперь уже «болтает» со школьными товарищами. Он справляется со школьной программой, умен и внимателен. Шади нужна поддерживающая терапия еще надолго. Я сопровождала семью до тех пор, пока мальчик не пошел в третий класс, и теперь иногда вижусь с ними обоими.

Психотерапия включает и процесс приобретения навыков. В идеале то, чему вы научились в ходе терапии, можно привнести в повседневные ситуации и оставаться стабильными даже в сложных случаях, и тогда не запустится новый виток порочного круга психической симптоматики. Поначалу у Шади наблюдались трудности с установлением более близких дружеских отношений, но спустя некоторое время появился лучший друг, с которым он встречается в свободное время и даже играет в футбол в клубе. Постепенно устанавливается сеть связей, которые занимают внимание Шади и отвлекают от неприятных переживаний.

Алия тоже меняется, становится более контактной и менее суровой — пусть даже по-прежнему ориентирована на эффективность и погружается в решение проблем с головой, что, возможно, просто характерно для ее личности. Между ней и Шади есть настоящий эмоциональный контакт. Мальчик все чаще созванивается со своими бабушкой и дедушкой по видеосвязи, как будто теперь ему хватает смелости смотреть в глаза этому воплощенному прошлому.

Семья вводит траурный ритуал в день смерти Фариса и в день его рождения. В эти дни для него накрывают обед, и каждый из членов семьи рассказывает Фарису, как у него дела, что произошло с момента их расставания. Алия говорит детям о Фарисе, показывает фотографии, на которых дети еще совсем маленькие, и описывает, как они жили в Сирии, какие забавные привычки были у них в детстве. Снова и снова Алия глотает слезы, особенно если на фото Фарис или школа, где она работала учительницей. Но теперь она может улыбаться, вспоминая то, что было раньше. Так она передает своим детям что-то ценное, часть их потерянной истории. Меня трогает, когда Алия рассказывает мне об этом. Может быть, в этом и заключается глубина человеческого горя: не позволить человеку, которого ты потерял, упасть в бессмысленное ничто, как будто его никогда и не было; но помнить его, не отрицая, что его больше нет.

Я надеюсь, что Алия будет больше ценить свою идентичность, а не полагаться только на свои способности. Об этом мне намекает ее отношение к арабскому языку. Если во время нашего знакомства она почти полностью исключила его из повседневного употребления, как будто засунула его в морозилку души, то теперь она все чаще невольно им пользуется. То же самое происходит с ней, когда она разговаривает со своими детьми. Она продолжает беседовать с ними в основном по-немецки, но теперь гораздо чаще включает и арабский язык. Иногда Алия читает по-арабски книги младшим детям, и ее трогает, когда они при этом близко придвигаются к ней и слушают ее голос.

Однажды, придя домой с работы, она слышит, как Шади и Аниса играют в их общей детской. Алия слышит, как дети поют, ей знакома эта песня — арабская, детская. Она даже спотыкается: ей кажется, что если она войдет в комнату, то увидит Фариса, поющего с детьми. Как будто она очнулась от дурного сна, Фарис живой, Шади еще совсем маленький, нормальная сирийская семья, как и до войны. По щеке Алии бежит слеза, потом она спохватывается, вытирает лицо и здоровается с детьми: «Вот и мама пришла! Я дома».

Том. Сеанс с нарциссом

Вот случай из практики опытного психоаналитика, рассказывающего о своей многолетней работе с Томом. Это психоанализ в так называемой классической обстановке. В отличие от аналитической психотерапии (как в первой истории), здесь нет заранее определенного ограничения на количество сеансов. Терапия обычно оплачивается самим пациентом и не обязательно ограничивается лечением отдельного расстройства; кроме того, она может также служить для самопознания или саморазвития. Сеансы проходят несколько раз в неделю. Обычно, но не всегда пациент лежит на кушетке.

Встреча с альфа-самцом

Когда я придумывал название рассказу о своей работе с Томом, то был настроен скептически. «Сеанс с нарциссом». Хм. В слове «нарцисс» столько негатива, что оно мало похоже на клинический диагноз. Как будто эхом отдаются все возможные травмы, бессильный гнев и разбитые надежды, обиды и желание отомстить, на которые жалуются люди, живущие с так называемыми нарциссами. Кто хочет быть причиной гнева и разочарования других людей, каково это — получить такой ярлык, тем более от своего же терапевта, который знает вас так, как никто другой?

Нарциссизм — это не только слово, обозначающее что-то разрушительное в отношениях, но и почти клеймо, указывающее на тщеславие. Так что я был не на шутку поражен, когда Том заявил мне в лицо с нотками фатализма в голосе: «Не пугайтесь! Вы проводите терапию с нарциссом». Это было в самом начале работы. «Я безнадежен, и мне ничего не остается, как разрушать важные для меня отношения». Что же побуждает Тома снова и снова разрушать близкие связи? И действительно ли он настолько безнадежен? До ответа было далеко.

Том является ко мне пасмурным ноябрьским вечером. По телефону несколько недель назад звонил человек с твердым голосом: меня рекомендовали ему как компетентного терапевта, он хотел бы записаться на прием, чтобы поговорить о некоторых проблемах. Я объяснил, что ему придется подождать несколько недель, ведь у меня много клиентов; это его не смущает, «проблема перегруженности» ему знакома. Нет, ничего срочного. У меня создается впечатление уверенного в себе мужчины, с которым легко вступить в разговор. Но остается смутное ощущение: как будто он звонит не потому, что у него есть внутренняя потребность, а чтобы заказать услугу или поговорить с коллегой. В преддверии нашей первой встречи я нервничаю, как будто мне нужно с первых минут произвести хорошее впечатление.

Передо мной человек примерно 45 лет, по которому на первый взгляд и не скажешь, что он страдает. Том выглядит динамичным, кажется, знает, как вести себя в обществе: одет шикарно, летящей походкой поднимается по лестнице и приветствует меня очень сильным рукопожатием. Когда мы проходим в кабинет, он потирает руки о колени, оглядывается, указывает на картину на стене: «Красивая. Я видел картины одного художника в Мюнхене, безумный вернисаж. Это оригинал?»

Как бы дружелюбно ни выглядела эта прелюдия, я, конечно, понимаю, что некоторые пациенты не хотят сразу приступать к делу и сначала предпочитают расслабиться и настроиться, немного поболтав ни о чем. У меня все же возникает очень определенное чувство — давление: как бы поостроумнее ответить Тому, чтобы доказать, что он мне по зубам, что никакая ситуация не выведет меня из себя. Не переворачивается ли все с ног на голову уже с первой фразы? Не я задаю ему вопросы, а он — мне: настоящие ли мои картины? Оригинальная картина этого художника, безусловно, стоит дорого, у меня копия — что меня никогда не смущало. Но теперь мне как будто неловко признаваться, что я не могу позволить себе подлинник.

Я ищу подходящий ответ, который спасет меня, но не нахожу. Вместо этого я с улыбкой прошу его рассказать, что привело его сюда. При этом я испытываю неловкость, как будто произношу банальное вступительное слово терапевта. Странная неуверенность еще долго будет сопровождать меня в работе с Томом.

Том кивает, но потом говорит очень откровенно. Есть проблемы с женой, брак в глубоком кризисе. На самом деле последние 12 лет они живут вместе в одном доме, но только ради общей 12-летней дочери. Он и его жена не хотят, чтобы девочку дразнили в школе из-за того, что ее родители в разводе. Брак разваливается. Когда я его спрашиваю, что происходит, он отвечает:

— Ну, как водится! Есть женщины, у которых постоянно ПМС!

Его смешок — как приглашение к глумлению над женщинами. Я не хочу смеяться вместе с ним, но в то же время чувствую, что должен принять его шутку, чтобы не опозориться и не показаться зажатым обывателем. Когда Том видит, что мне не смешно, он говорит:

— Ну, у меня тоже есть свои недостатки. Жене кое-что не по душе.

Я спрашиваю:

— Что именно?

Том объясняет:

— Я слишком много работаю и все такое… Ну, и она хочет, чтобы я больше заботился о Лисси, нашей дочери, помогал ей с уроками. Но я и так забочусь о ней, зарабатываю деньги. У моей жены есть работа на полдня, которая почти не приносит дохода. А во второй половине дня, — Том имитирует типично женский жест, — треп с подругой, шопинг в интернете. На самом деле я несу всю ответственность за семью. Вечером возвращаюсь с работы, в доме конь не валялся, а у дочери не выполнено домашнее задание. И тогда, конечно, виноват я.

Я говорю:

— Не похоже, чтобы вы видели проблему в себе.

Том возражает:

— Ну, в чем-то есть и моя вина. Я начинаю злиться и произношу неприятные слова. Я знаю, что говорю правду, но все равно это нехорошо.

Я уточняю:

— Что, например?

— Моя жена расстраивается, когда я называю Лисси «моя толстушка». Супруга считает, что это подрывает ее уверенность в себе, а потом над ней издеваются в школе. Ну да, кому такое понравится? Но у меня такие фразы постоянно проскальзывают. И я это говорю с любовью, это же очевидно. Моя жена перекармливает ее, Лисси пухленькая в свои 12, в отличие от меня: я всю жизнь занимался спортом. В юности надо мной тоже издевались, я знаю, как это бывает, но я поднялся, и многие говорят, что тоже хотели бы такого успеха. Иногда у меня возникают проблемы из-за честности.

Я переспрашиваю:

— Из-за честности?

— Да, я слишком честный, говорю открыто о разных проблемах, как я их вижу. Мир хочет быть обманутым, знаете: не всегда нужно говорить правду, иначе можно обидеть человека.

Том приводит еще несколько примеров ситуаций, когда его жена якобы не хочет смотреть правде в глаза, а Том называет вещи своими именами, без прикрас.

Я спрашиваю:

— Может быть, девушка-подросток чувствует себя оскорбленной, когда родной отец дает ей уничижительное прозвище.

— Да, вы правы.

— Если уж на то пошло, то мне, честно говоря, еще не совсем ясно, что вас ко мне привело. Или вы чувствуете себя несчастным из-за того, что другие преувеличивают свои проблемы? — Слова звучат резче, чем я хотел, но на самом деле я имел в виду именно то, что сказал. Я чувствую внутреннюю дрожь, как будто Том может встать и захлопнуть за собой дверь.

Он же отвечает:

— Честно говоря, моя жена хотела, чтобы я прошел курс лечения. Она угрожает разводом, если я не изменюсь. Я начал было ходить к психотерапевту несколько лет назад, но там была такая молодая и неопытная девица. Она не справлялась. А в последнее время ситуация снова обострилось, и Лисси тоже страдает из-за ссор.

— Тогда вы решили пройти лечение, чтобы доказать своей жене, что проблема не в вас, иначе вы бы не пошли к психотерапевту. Сейчас вы пытаетесь доказать мне, что на самом деле проблема в вашей жене. Ключевой вопрос в том, хотите ли вы чего-то для себя. И я полагаю, что вы до сих пор не были до конца честны со мной и с собой.

— Что вы имеете в виду?

— Что вам, возможно, гораздо хуже, чем вы утверждаете, что у вас есть проблема, от которой вы очень страдаете.

Том смотрит на меня, улыбается, некоторое время как будто мучится, говорить — не говорить, и заявляет:

— Неплохо сказано.

Я отдаю себе отчет в том, что мы с ним постоянно будем бороться за доминирование в терапевтическом кабинете, пока я его не подавлю. Как будто сначала надо проявить себя, а только потом может получиться нормальный терапевтический разговор. И Том теперь выглядит иначе, скорее виноватым, как мальчик, попавшийся на чем-то и переживающий об этом.

Ему жаль, что он иногда так говорит, но… Это «альфа-самцовский прием». Так его легко принять за сильного человека. Но он не такой. На самом деле он очень боится, что жена разведется с ним и заберет дочь, она уже угрожала ему этим. Он очень любит обеих, без них он не знает, что делать: «Остается только…» Том изображает выстрел у виска.

Он знает, что он — «кусок блевотины», с которым никто не может жить нормально, и удивляется, почему его жена так долго его терпит. Но, с другой стороны, чаще всего он прав. Он не может управлять этим, он холерик, слова из него просто вырываются. Иногда ему это даже доставляет удовольствие. Почему — он не знает. «Возможно, это связано с прошлым», — говорит Том, не вдаваясь в подробности. В профессии у него тоже немало проблем: он изучал химию и основал небольшой бизнес в этой сфере, но дела у компании идут не ахти. Два партнера ушли, кинув его на деньги, было много конфликтов, сейчас идет судебное разбирательство. Иногда, по словам Тома, он чувствует, что его сердце не справляется со всем этим: его мучит бессонница, постоянно терзают мысли о суициде. Том чувствует себя истощенным и пустым.

— Такое выгорание, — произносит он, — это касается всей моей жизни.

Я говорю:

— У вас действительно очень плохо с психикой. Это называется эмоциональным выгоранием. И так много трудностей с другими людьми, в профессии, в семье.

— Вы знаете, как мне помочь? Может, спустить весь мир в унитаз? А еще лучше — меня!

— Как будто весь мир — одна большая гадость и один должен уйти: он или вы.

Том смеется:

— Да! Лучше и то и другое, многие проблемы тогда решатся!

— Нужно понять, что происходит, когда вы вступаете в конфликт с другими. До сих пор не совсем понятно, почему ситуация повторяется.

Кажется, Том ощущает некоторое облегчение из-за того, что я, очевидно, понимаю, как с ним работать. Мы обсуждаем наши дальнейшие действия. Он просит о втором сеансе, при этом передо мной предстает маленький мальчик, который боится, что его отправят прочь. Мы планируем встречу на следующей неделе. Направляясь на улицу, он снова как будто в хорошем настроении и, мимоходом глядя на репродукции на моей стене, говорит: «У вас хороший вкус».

После сеанса я чувствую себя измученным и неуверенным. Началась борьба за власть, которая может обостриться. Однако не только наши зарождающиеся терапевтические отношения, но и почти все личные или профессиональные взаимодействия Тома под угрозой, вся его жизнь пронизана конфликтами, кризисами, осложнениями. Он страдает от этого. Но в то же время он, кажется, не очень осознаёт, что именно он привносит нечто разрушительное в отношения. Почему он поступает так из раза в раз: бывает настолько высокомерным и непримиримым по отношению к другим, что они отворачиваются от него или подчиняются, позволяя издеваться над собой?

Том все-таки способен что-то рассказать о себе и своих проблемах, а не только снисходительно отзываться о других. Но, думаю, путь к подлинной саморефлексии, к более глубокому осмыслению себя еще долог. Я не уверен, как далеко Том может зайти.

Что происходит между нами? В короткой сцене с живописью проявилась специфическая динамика отношений, которая стала очевидна мне только спустя час: боевой запал.

Том с самого начала производит впечатление уверенного и знающего человека. Я вновь и вновь попадаю в ситуацию, когда мне приходится доказывать что-то; я чувствую себя неуверенным или, как в случае с картинами, даже нечестным, неполноценным; мне стыдно за себя. Я думаю, что это на самом деле чувства, которые я вызываю в Томе: терапевт, которому он должен открыться и с которым должен поделиться своими интимными проблемами. Точнее, так бы он себя чувствовал, если бы ему не удавалось всякий раз тонко перевернуть ситуацию с ног на голову. Можно даже сказать, что Том избавляется от своих неприятных чувств, перекидывая их мне, заставляя страдать от них, отчасти по принципу «выставлять другого дураком, чтобы не чувствовать себя глупо».

В психоанализе в таких случаях говорят о проективной идентификации: он отводит мне роль, которую я, сам того не осознавая, принимаю; описывает чувства, которые мне кажутся моими, хотя на самом деле исходят от него. На мгновение я действительно чувствую себя нечестным и беспомощным. Говоря профессиональным языком, я отождествляю себя с его проекциями, с тем, что он вложил в меня. Для Тома это означает освобождение от неприятных чувств, потому что он поместил их в другого человека. Такое поведение — попытка сказать мне что-то, позволив мне испытать его опыт: «Ты должен почувствовать то же, что и я, быть таким же, как я, тогда мне не будет страшно и одиноко и я не буду стесняться».

На следующем сеансе Том производит впечатление надежного и дружелюбного человека, но высокомерно-снисходительного. На этот раз он демонстрирует чрезмерную доверительность:

— Прошлый сеанс был хорошим, заставил меня задуматься. Честно говоря, вы мне не понравились с первого взгляда, эдакий психотерапевт в шикарной двухуровневой квартире в старинном центре города.

— Вы заинтересовались репродукциями на моей стене.

— Да, именно про таких парней я и говорю. Очки на носу, шерстяной жилет поверх рубашки; или кашемировый свитер наброшен на плечи, шелестящий голос, типичные фразы: «Как ваши дела?», «Как вы себя чувствуете сегодня?» А потом вечером за бокалом шардоне смотрят на диване новости, возмущаются Трампом, а в выходные гуляют по художественным музеям и объясняют женам, в какой технике художник создал картину.

Том описывает типично буржуазный образ терапевта нелестными словами. Должен признаться, что внутренне я смеюсь. В этой неприкрытой прямоте есть что-то симпатичное и харизматичное. Он, кажется, предлагает мне пошутить с ним над «скучными обывателями».

Но на самом деле происходит нечто другое: он тонко вычисляет вещи, которые могут раздражать меня, как будто нащупывает, как вывести меня из равновесия. В то же время он возвышает меня, намекая, что я лучше остальных, и приглашая смотреть на них вместе с ним свысока.

Я говорю:

— Репродукции на стене, практика в Старом городе. Вы уже чувствовали, что я бросаю вам вызов, как будто вы должны противостоять мне.

— Да, это разбудило во мне альфа-самца. Но это, конечно, чушь. Первая заповедь: «Не суди своего терапевта по произведениям искусства на его стене».

Том, кажется, уже определил для себя, кто я для него: ни в коем случае не скучный обыватель, а такой же, как он, с кем он «на одной волне», что бы это ни значило.

Он выражает благодарность за то, что я немного «промыл ему голову»: «Вы в двух словах выразили, что я в дерьме». Он считает, что корни проблемы в его семье, теперь ему это совершенно ясно, поэтому он должен пройти терапию.

Его дочь сказала ему, еще учась в младших классах: «Ты самый любимый папа в мире. Но иногда внутри тебя живет монстр».

Я спрашиваю:

— Каково это, когда твоя дочь так отзывается о тебе?

Впервые Том по-настоящему задет. Он сглатывает и делает паузу, прежде чем ответить:

— Она права. Внутри меня монстр. Я не знаю, что это такое, почему это происходит снова и снова.

— Тогда мы должны разобраться с этим.

Том тут же шутит:

— Супер, где у вас тут присоска, чтобы убрать слизь?

Том говорит о фильме «Охотники за привидениями», который он смотрел подростком; в частности, его занимает Лизун. В одной из серий тот вселяется в призрака погибшего убийцы, возвращающегося на место преступления, «ресторан-шампур в пригороде». Потом он превращается просто в кучу «зловонной зеленой слизи».

Я говорю:

— Интересно, это отражает то, что вы чувствуете. Монстр внутри: что-то плохое, мерзкое. Но если я правильно помню, Лизун постоянно хочет есть.

— Еда — это точно не про меня! Но в остальном такой же сумасшедший!

Обращаясь к своим родителям и семейной истории, Том умалчивает о себе. Он просто рассказывает смешные случаи, из которых не складывается общая яркая картина. Том — единственный ребенок и вырос в «пригороде, на природе», его отец хотел, чтобы «мальчик видел не только многоэтажки и наркоманов». Он много бывал на свежем воздухе. Отец был специалистом, мать — домохозяйкой. В детстве «все было хорошо».

— Время от времени оплеухи то за одно, то за другое.

Я переспрашиваю:

— Время от времени оплеухи?

— Ничего особенного. Сегодня каждый ребенок считается травмированным, если родители не пляшут вокруг него. Раньше это было обычное дело. Ничего со мной не произошло, у меня кое-что получилось. Чего нельзя сказать о сегодняшних неженках. Вы слышали о естественном родительстве? Вот как на самом деле травмируют своих детей!

— Звучит так, будто вы хотите оправдать методы воспитания своих родителей.

Том возражает:

— Вовсе нет. Я, например, никогда не бью дочь, как бы там ни было. Раз или два я замахнулся на нее, но она меня сильно вывела из себя.

Его отец был строг, но верховодила всем на самом деле мать. У Тома было много проблем в детстве: в школе он слыл нарушителем спокойствия, учителя постоянно выставляли его за дверь. С горем пополам он сдал выпускные экзамены, но затем собрался и взялся за ум. Со своей женой он познакомился в конце учебы, они женаты уже более 15 лет. Она и правда «чертовски привлекательна», но, по словам Тома, деградировала после беременности, поэтому он иногда не испытывает сексуального влечения к ней, они больше похожи на друзей. «Разругавшихся друзей», — добавляет Том. В финансовом плане семья благополучная, и, хотя его компания постоянно в долгах, ему удается вовремя что-то отложить.

Том упоминает в первых беседах, что он уже несколько раз пробовал лечиться: в острых кризисных ситуациях, когда в компании бывали трудности или жена снова угрожала разводом. Но на длительное лечение он пока не решался. Между Томом и мной возник прочный рабочий союз, но он, кажется, постоянно задается вопросом: «Ты правда серьезно относишься ко мне?»

Том рассказывает, что с ним постоянно случаются острые внутренние кризисы с суицидальными мыслями. Он чувствует себя как «последний кусок дерьма в этом мире». Но на этот раз он хочет пройти терапию: он понял, что нельзя вечно «клеить пластырь на раны», необходимо докопаться до сути.

Я чувствую в его словах чистые намерения, пусть и не уверен до конца в его искренности. В любом случае мне любопытно взять его на длительную терапию: монстр, о котором он говорит, слишком очевиден. Я подозреваю, что эта терапия будет стоить мне нескольких бессонных ночей, даже немного побаиваюсь Тома.

От чего страдает мужчина? Он описывает депрессивные симптомы, в то же время для него характерно импульсивное поведение. Судя по всему, описываемые им проблемы — часть его характера, они не возникли на фоне большой нагрузки, а входят в структуру его психики. Это такой случай, когда трудно сохранять психическое равновесие уже на базовом уровне, существует нечто хрупкое в психической архитектуре. Это может проявляться, например, в том, что человек не способен устанавливать с другими устойчивые отношения, постоянно размышляет о своих чувствах и мыслях. Причины могут быть разнообразными; нередко речь идет о серьезных тревожных переживаниях или травмах, которые имели место в очень раннем возрасте, еще на этапе формирования структуры психики.

Что-то в том, как Том относится к другим и себе, постоянно приводит к проблемам и конфликтам. Я считаю, что не последнюю роль в этом играют внутренний раздрай и нездоровая самооценка. Нарочитая самоуверенность, «походка альфа-самца» не могут скрыть того, что у Тома заниженная самооценка, он воспринимает себя как «отвратительную слизь». Он спасается тем, что превращает других в слизь или заставляет чувствовать себя маленькими, нападает на них. В психоанализе такое поведение называется нарциссической защитой: стабилизация самооценки путем обесценивания других. Нарцисс ставит людей в невыгодное для них положение. Чаще всего при этом он применяет упомянутые выше приемы проекции, прямо приписывая другим то, чем сам грешит.

Том постоянно говорит о чувстве неполноценности, описывая, насколько ничтожен его обидчик. Он чувствует себя младенцем рядом с психотерапевтом, поэтому обесценивает его личность, выставляя мещанином с художественными репродукциями на стене. Хотя Том пока не подозревает во мне мещанина и обывателя, я узнаю именно этот образ. Псевдотерапевт пытается впечатлить псевдоискусством, а на самом деле он лишь слизь и ничего особенного собой не представляет.

Но с первой минуты я чувствую, что за «монстром» скрывается маленький печальный мальчик. И это вселяет надежду на успешную терапию.

Мы договариваемся сначала видеться два раза в неделю. Однако уже на этом этапе между нами возникает конфликт: Том всенепременно хочет оплачивать лечение из собственного кармана, хотя имеет право на терапевтические услуги по страховке. Он оправдывает это тем, что не хочет, чтобы в его медицинской карте появилась запись, которая может в перспективе сыграть против него. Однако в ходе дальнейшей беседы выясняется еще один аспект.

Я заявляю:

— Если вы будете платить мне, то, получается, я буду жить на ваши деньги, а значит, зависеть от вас.

Том полушутя замечает:

— Вы все равно так делаете, ведь за электричество расплачиваетесь не добрыми делами, а деньгами пациентов.

— Конечно, это моя профессия. Но лично вам, очевидно, особенно важно ощущать, что вы платите мне напрямую, а не через страховую кассу, от которой, в свою очередь, зависите и вы.

Том признаётся, что на самом деле хотел всего лишь спросить меня, сколько я зарабатываю за обычный сеанс терапии, чтобы потом предложить более высокую ставку: «В качестве надбавки за риски».

А я добавляю:

— И чтобы показать мне, кто здесь на самом деле главный.

— Время покажет.

— Как же все-таки вас пугает терапия! С помощью денег вы хотите подчеркнуть, что ни в коем случае не зависите от меня, что у вас всё под контролем.

Оплачивая мои услуги по более высокому тарифу, он был бы к тому же особенным пациентом, в прямом смысле слова самым ценным. Когда я высказываю эту мысль, Том, кажется, одновременно и пугается, и выглядит довольным, но от ответа воздерживается. В итоге мы договариваемся, что Том оплачивает часы в частном порядке по обычной ставке. Но борьба за независимость только начинается.

Внутренний диктатор

Затем наступает период, когда я почти не нахожу эмоционального отклика на то, с чем приходит на сеансы Том. Ничто в наших разговорах не цепляет меня. Том рассказывает о работе, вплоть до мельчайших подробностей о том, как проходит его день, наводя туман и заслоняя им главное, ради чего он пришел на сеанс. Например, как он занимается планированием рядов химической продукции, составляет расчеты, проводит совещания, просматривает и заключает контракты. Том всегда делает акцент на том, что держит всё под контролем; знает, куда идти; что он быстрее, искуснее других и знает всё лучше всех.

Может, так он посылает мне скрытое сообщение: «Давайте не будем говорить о том, что может угрожать мне, останемся деловыми людьми и лучше обсудим мою работу: тут я главный». Его словесный поток подхватывает мои мысли, парализует мою терапевтическую работу, утомляет и не дает пищи для воображения.

В конце концов я констатирую: «Создается впечатление, что, пока вы говорите о своей работе, вы чувствуете себя в безопасности, но, как только дело доходит до эмоций, все меняется. Вы хотите, чтобы на наших сеансах мы вели деловые разговоры?»

Том презрительно отвечает:

— Так и есть. Это ваша работа: я говорю — вы слушаете. За это вы получите деньги.

— Итак, вы заплатили мне, чтобы я молчал, а вы использовали этот час по своему усмотрению?

— Вы — мой психотерапевт! — Он смеется, я молчу, потом он говорит: — Нет, простите, я не это имел в виду, ну, вы понимаете.

Весь садизм ситуации заключается в том, что он может делать со мной что угодно, поскольку он платит. Формируя отношения с людьми, он низводит их до объектов, персонажей в игре, с которыми он может делать что хочет, которые ему не сопротивляются. Это не только помогает ему укротить собственные страхи, но и доставляет нездоровое удовольствие.

Том оживляется эмоционально, когда чем-то раздражен, особенно женщинами. По его мнению, бизнес-сообщество, «естественную среду обитания мужчин», постепенно захватывают «хитрые женщины». Правда, встречаются и «разумные женщины», к которым он испытывает уважение. Но «просто красивые» получают бонусы благодаря своей привлекательности, глубоким вырезам и «стреляя глазками» или «давя на жалость». Особенно хитрыми Том считает «настоящих феминисток», которые пытаются отстаивать свои интересы путем введения на предприятиях женских квот, и уполномоченных по вопросам гендерного равенства. Если вы «нормальный мужчина», у вас плохие профессиональные перспективы, поскольку везде принимают на работу только «женщин или инвалидов». Он не возражает против этого и сам всячески поощряет «слабых», например в это Рождество участвовал в благотворительной лотерее. Но он хочет называть вещи своими именами без оглядки на запреты общества. Я вновь чувствую необходимость либо согласиться с ним, либо признать себя моралистом.

Том отзывается о женщинах как угрозе, облеченной властью. При этом о мужчинах он невысокого мнения: считает их слабыми, ни на что не способными, изнеженными. О своих сотрудниках он отзывается с презрением. Он с удовольствием описывает, как ему удалось перехитрить одного подчиненного, который просил о повышении зарплаты: хотя он теперь и получает чуть побольше, но вынужден был отказаться от премиальной выплаты и нескольких дней отпуска; в итоге час его работы стал стоить дешевле, чем раньше.

— Это удар для сотрудника, — считаю я.

— О, он даже не заметил, что прогадал, — возражает Том.

— И все же вы нанесли ему ущерб: зарплата у него теперь меньше, хотя он просил вас о повышении.

— Сам виноват, что не смог договориться о лучших условиях. В деловом мире нужно быть уверенным в себе или погибнуть. Меня тоже никто не уважает.

Как выясняется, работник, о котором идет речь, — единственный кормилец семьи. Но Тому не жаль его, он босс и играет отведенную ему роль. Темы, которые волнуют его, всегда крутятся вокруг того, кто выше, кто ниже, кто умнее, кто глупее, кто сильнее, кто слабее. Он упивается властью, его пьянит роль победителя, возбуждает, что он может поступать с другими по своему усмотрению. Бурная деятельность в течение рабочего дня убеждает его в том, что он божественный и неуязвимый.

Но все чаще очевидно, что его жажда власти на самом деле подпитывается завистью. Это только косвенно вытекает из слов Тома, ведь у сотрудника, которого он облапошил, замечательная семья и хорошие отношения с детьми. Чувство зависти никогда бы не позволило Тому сформулировать проблему напрямую. Он возмущен, что у его сотрудников «слишком много детей», больше, чем у него, у них якобы ни на что другое не хватает времени, поэтому работу они выполняют небрежно. Ему нравится отклонять просьбы об отпуске. То, что люди предпочитают отправиться на отдых с семьей, а не трудиться в его компании, для Тома сродни предательству.

— То есть сотрудники не должны пользоваться тем, чего нет у вас, — пытаюсь я обратиться к гневу и зависти Тома, но мои намеки отскакивают от него. Когда я говорю так, создается впечатление, что я читаю ему мораль. Вновь и вновь я кажусь себе глупым, смешным, ущербным, а вместе с тем я очень устал, мне надоедает слушать Тома.

На форуме я делюсь своим опытом работы с Томом с коллегами; они спрашивают, раздражает ли он меня. Как ни странно, нет.

Том постоянно рассказывает о непримиримых конфликтах. Мне запомнилась одна ситуация. Уже не раз он упоминал о своем агрессивном стиле вождения, когда какой-нибудь «интеллигентный очкарик» занимает левую полосу. Однажды Том по своей вине опаздывал на важную деловую встречу. Он припарковался на месте для инвалидов. Когда вернулся к машине, какая-то женщина начала выговаривать ему за то, что он встал в неположенном месте, и Том вскипел. Он обругал женщину и уехал, взвизгнув напоследок шинами. Он в ярости, сидит на кресле с широко расставленными ногами и неистово возмущается: впервые на сеансе проявляется разрушительная сторона его личности. А женщина, видимо, просто позавидовала его машине, ведь у нее автомобиль такой же «уродливый, как она сама». И вообще вся эта «ерунда с парковками для инвалидов»! Он платит огромные налоги, потому что кто-то «ездит на инвалидном кресле». Он уважает колясочников, но пусть они сами ищут себе место для парковки.

— Все высокоморальные дамочки просто хотят потешить свое эго, вступаясь за кого-то.

Слова Тома вызывают у меня отвращение. Вместе с тем меня пугает масштаб разрушительной ненависти: как будто Том хочет уничтожить других своими словами. Впервые я ощущаю, как гнев поднимается во мне, и я спрашиваю:

— Интересно, на что вы на самом деле сердитесь? Изначально вы допустили ошибку: опоздали на встречу, заняли парковочное место, которое предназначено не для вас. Женщина обратила ваше внимание на эту ошибку, и именно этого вы ей не можете простить — того, что на самом деле она права.

Болтовня Тома резко обрывается. До конца сеанса он молчалив и не касается того, что я сказал. На следующем сеансе я снова заговариваю об этом. Но Том делает вид, что не помнит моих слов.

Том все больше показывает себя со своей уродливой стороны. «Монстр», о котором мы говорили в начале терапии, теперь заполняет мой кабинет. Терапевтический процесс набирает обороты — я так определяю для себя данное обстоятельство. Том раскрывается, говорит душой. На подсознательном уровне его гнев направлен и против меня, ведь я, как та женщина на парковке, противостою ему, указываю на его ошибки, и это доводит его до белого каления.

Исходя из ощущения, что проблемы Тома становятся всё более насущными и растут как на дрожжах, мы решаем увеличить число сеансов до четырех в неделю. Если аффективное поведение повторяется все чаще, важно, чтобы следующий сеанс был не слишком отдален по времени от предыдущего. Так Том становится еще ближе ко мне, теперь он почти ежедневный гость в моем кабинете.

Я узнаю немного больше об истории его семьи. Это не связное повествование, а лишь намеки и истории, которые вызывают у меня ассоциации, но не формируют цельную картину.

Родители Тома — дети войны, росли в небольшом городке в Баварии. Мать происходила из судетской немецкой семьи из бывшей Чехословакии; оттуда их изгнали после Второй мировой войны, когда мать была еще младенцем. Семья ее имела низкий социальный статус, бабушки и дедушки, по словам Тома, вынуждены были заниматься «унизительным трудом». Поэтому мать Тома не получила школьного образования, хотя «голова у нее была светлее, чем вся сегодняшняя школьная мебель». Мать росла в безрадостной обстановке, с ней плохо обращались, бабушка и дедушка заботились лишь о том, чтобы «деньги поступали в семейную кассу». Отцовская семья, напротив, имела бизнес в городке и жила в скромном достатке. Брак между родителями рассматривался прежде всего как социальный лифт для матери. Бабушка и дедушка говорили ей: «Выходи за этого мужчину, ничего лучшего в жизни ты уже не получишь».

Из рассказов Тома вырисовывается родительский дом, где нет любви. Сейчас он меньше идеализирует свое воспитание, кажется не пытается ничего приукрасить.

Отец много работал. Ребенок для него был довольно хлопотным делом, не должен был нарушать его жизнь. А если Том все-таки «мешался», то отец быстро впадал в ярость, порой начинал буянить. Мать была недовольна браком, а еще больше своей жизнью, все свое внимание обращала на единственного сына. Моему внутреннему взору предстает образ отца, которому нет дела до Тома, который воспринимает ребенка в лучшем случае как надоедливого нарушителя спокойствия, и матери, которая рассматривает сына как компенсацию за жизненные разочарования, стремится реализовать в ребенке собственные амбиции. Она боготворила его, делала все для него и в то же время была очень суровой и очень деятельной. Физическое наказание мать делегировала отцу, но от нее зависело, что тот с ним сделает. Он, по словам Тома, «танцевал под ее дудку». Методы воспитания напоминали дрессировку по принципу кнута и пряника, а не чуткое, внимательное отношение.

— За каждую школьную оценку было свое число пощечин. За 6[8] — шесть пощечин, за 5 — пять пощечин. За 1 тоже полагалась пощечина, потому что нет предела совершенству. Неважно, как сильно ты стараешься, насколько ты хорош. Всегда есть повод нанести тебе травму. Только если ты совершенен, никто не причинит тебе боль.

Мать мечтала, чтобы Том стал кинозвездой, похожей на Хайнца Рюмана[9], которого она обожала в то время. Когда Том стал подростком, мечта разбилась. Том проявлял мало интереса и таланта к театральному искусству. Глубоко разочарованная и обиженная, мать озлобилась на Тома, высмеивала его «кваканье» из-за грыжи голосовых связок, как будто хотела отомстить за разбитую мечту. Отец никогда не поддерживал Тома, говорил, что ему все равно, чем тот занимается; главное, что он сам зарабатывает деньги и больше не сидит у него на шее.

Я обращаю внимание Тома на то, как много из его личной истории повторяется в его отношениях с дочерью и женой, а также на работе. Он усвоил, что с ним суровы, непреклонны, вечно требуют и осуждают, и теперь так же относится к своему окружению. Подозреваю, что, будучи ребенком, он повторял наказания родителей с куклой, мучил ее, бросал на пол, когда она «делала что-то не так», — просто чтобы в следующий момент пожалеть об этом, ужаснуться и горевать в одиночестве.

В психоанализе говорят об идентификации с агрессором. Этот термин обозначает стратегию выживания людей в ситуациях бессилия, как, например, дети в отношениях с нелюбящими или жестокими родителями.

Для ребенка невыносимо представление о том, что у него есть родители, от которых он зависит во всем, но которые жестоки с ним. Чтобы справиться с ситуацией, он начинает извращенно интерпретировать события: «То плохое, что они делают со мной, на самом деле вовсе не плохо, а хорошо, оправданно». Это чувствуется в рассказах Тома о насилии, которое он познал в семье. Например, побои были «в порядке вещей», или «не причиняли вреда», или даже были «заслуженными». Дети отождествляют себя с буйными родителями, оправдывают их и прощают. Только так можно психологически вытерпеть насилие со стороны имеющего власть над тобой. Так, говоря психоаналитическим языком, может возникнуть интроект преступника: внутренний злодей, например в форме убеждения, что насилие или унижение правомерны. Исходя из этого, человек сам может стать насильником, если позже кто-то окажется в его власти. Но до этого Том еще не докатился.

В рассказах Тома прежде всего вырисовывается предыстория глубокого стыда: он считает, что неправильно быть таким, какой он есть, но иногда его нутро прорывается наружу и он рискует быть разоблаченным.

Архетипический стыд лежит в основе его проблемы, которая тянется из детства. В рассказах Тома сквозит его скрытое убеждение, что что-то в нем несовершенно, возможно даже отвратительно. Том в детстве страдал фимозом, врожденным сужением крайней плоти. Мать с навязчивым рвением целовала его, как будто чтобы устранить невыносимый недостаток, на который в то же время постоянно указывала.

Я намекаю:

— Как будто с самого начала что-то не так было с вашим телом и мужественностью.

Когда Том стал постарше, его прооперировали. Однако и сегодня мать продолжает рассказывать байки, которые провоцируют Тома и безумно злят. Поведение матери действительно кажется мне оскорбительным. У них с Томом до сих пор очень эмоциональные, сложные отношения: они ежедневно общаются по телефону, очень близки, в то же время спорят «до крови», как говорит Том.

Отец умер, когда Тому было 30 лет, что, по его словам, не слишком тронуло его. Я думаю: «Какое же разочарование он испытывает по отношению к отцу». Но, как бы он ни исключал отца, ни умалял его роль в своей жизни, ни превращал в неважную маргинальную фигуру, тот, судя по всему, был центральной личностью в жизни мужчины. Именно его Том проецирует на меня. Навязчивый, надоедливый соперник. Это понятно по тому, как Том постоянно прислушивается к моим словам, поскольку, как я узнаю позже, на самом деле очень боится меня. Но я также воплощаю и его мать, желанную, любимую, от которой он эмоционально зависит по сей день и которая в то же время заставляет его чувствовать себя маленьким. Том представляет себя как могущественного, но мужественность его повреждена.

Уже одно то, что Том может говорить на эти постыдные для него темы, показывает, что, несмотря на все его попытки эмоционально дистанцироваться от меня, он хотя бы немного доверяет мне.

Хотя в этих воспоминаниях много боли, обид, разочарований, гнева и внутренней жесткости, они эмоционально недоступны Тому. Он говорит решительно, рационально, он довольно одаренный рассказчик. Но его голос выдает, что все это его мало интересует; выражаясь языком психоанализа, сознание его закрыто. Именно поэтому ему трудно отделить прошлое от настоящего, бессознательно он повторяет историю своего детства в каждых новых отношениях.

Перерывы в терапии, каникулы и отпуска, кажется, мало влияют на Тома, хотя я замечаю, что после более чем года работы самые ожесточенные конфликты в семье случаются именно во время моего отпуска.

Отношения с женой делятся на фазы: Том может быть очарователен и обходителен, одаривает ее подарками, боготворит, оплачивает совместные роскошные поездки и походы по ресторанам; в этом проявляется его могущество. Но, как выясняется позже, он живет не по средствам, поскольку компания отнюдь не так успешна, как он рассказывал вначале. В браке он держит в руках все финансы, подписывает все страховки, управляет счетом Стефани и контролирует ее расходы якобы исключительно ради ее же блага. Его жена и правда полностью зависит от него экономически. Похоже, их привязанность во многом строится на страхе: Том боится, что Стефани «разденет его догола», если решится развестись с ним и «заведет шашни с каким-нибудь адвокатом». Для него это повод еще больше привязывать к себе жену с помощью денег. Однако получается наоборот: Том во многом пугает женщину. Когда ситуация накаляется и она хочет расстаться с ним, на этот раз по-настоящему, из Тома вырывается нечто разрушительное. Он приходит в ярость, угрожает стереть в порошок, по крайней мере финансово: «Если ты разведешься, я тебя прикончу, ты будешь валяться на улице голая». Однако в такие моменты гнев Тома направлен и против него самого: его одолевают мысли о самоубийстве. Ему удается спасти ситуацию, удержать Стефани рядом — и вот он снова на высоте.

Наши с Томом терапевтические отношения тоже развиваются по этому сценарию. Он достаточно часто ведет себя бессовестно и неуважительно по отношению ко мне, но в такие моменты мне кажется, что он особенно страдает. Он производит впечатление человека с тонкой кожей, которого страшно ранить, а тем более уйти от него. В такие моменты я думаю: «Надо относиться к нему особенно осторожно», что отнюдь не просто, поскольку сам он со мной не считается.

Насколько Том озабочен тем, чтобы жена была благосклонна к нему, и прибегает к разным уловкам, чтобы удерживать власть над ней, настолько же безжалостно и вероломно ведет себя с ней. Он лжет ей без зазрения совести, в чем признается на одном из сеансов. Он уже несколько раз изменял ей. Например, однажды сразу после ссоры он поехал к «старой знакомой», чтобы «выпустить пар» (просто заняться сексом). В тот же вечер он раскаялся, благоразумно вернулся к жене и имел с ней «примирительный секс», не упомянув, конечно, о том, где был на самом деле. Том рассказывает без намека на чувство вины. Его не смущает, что он обесценивает обеих женщин. Он даже будто хвастается тем, что ему удалось обмануть жену и в то же время завоевать ее доверие, ведь она решила, что он одумался.

— Вы торжествуете из-за того, что крутите женщинами как хотите, — отмечаю я.

Для Тома секс — поле битвы за власть. Доминирование и подчинение — его любимая тема, когда он посматривает порнографию.

То, как Том описывает свои отношения с женой, наталкивает меня на мысль: а нет ли у него психопатических наклонностей, пусть внешне кажется, что он сохраняет самообладание? Том применяет не физическое насилие, а эмоциональное и психологическое.

В душе я сочувствую Стефани и желаю ей развестись с ним. В то же время я опасаюсь такого поворота событий, поскольку знаю, что Тому тогда станет еще хуже. Как будто Стефани выступала буфером между мной и им, закрывала от чего-то, внушающего мне страх. Если ее не будет, я стану беззащитным и это «что-то» захлестнет меня. По сути, женщина для Тома — это воплощение его болезненного опыта, повод причинять боль, которую он когда-то испытывал сам. Это человек, от которого Том эмоционально зависит и которого очень боится потерять. Но в то же время она и объект ненависти и презрения. Я подозреваю, что Том в каждой женщине видит свою мать. Причем не обязательно реальную, а внутреннюю, которая не имеет пола и представляет собой собирательный образ всех, кто вызывает у него определенные неприятные чувства. Ведь у него опыт общения с матерью был крайне оскорбительным и постыдным, и он мобилизует все противоядия, которые находит в шкафчике, где хранится оружие нарциссической личности. Том стоит перед дилеммой: он ненавидит то, что любит больше всего, и разрушает то, без чего не может жить. Тот, кто пробуждает в нем заветное чувство, угрожает разочаровать и все испортить. Поэтому Том чувствителен к мельчайшим разногласиям, ему сразу начинает казаться, что на него нападают. Психотерапевт для него тоже «мать».

На втором и третьем году терапии мы полностью выявляем деструктивную личность Тома, которая владеет им. В этот период он рассказывает сон, в котором охотится на убийцу. Он преследует злодея по лесам, но внезапно понимает, что все наоборот: убийца охотится за ним. А в следующий миг оказывается, что убийца — он сам. В снах кровь течет рекой, повсюду все красное, «как будто я побывал в аду». В другой раз он рассказывает сон, в котором Бог принимает его на Небесах. Он растворяется в синеве, но в следующий момент просыпается, сердце колотится так, что он думает, будто умер. Потом опять возвращаются кошмары. Ему снится, что вся страна под гнетом хладнокровного фашиста, который жестоко пытает всех, кто не согласен с ним. Том видит сны о мировой войне: его родной город опустошен, одни руины вокруг, в них живут дети.

Я спрашиваю:

— Вы тоже среди этих детей?

Сны помогают мне составить представление о внутреннем мире Тома. Они отчасти объясняют абьюзивное поведение мужчины: кровавый ад, душа на военном положении. Том в своих снах заложник системы, хотя очевидно, что он склонен к драматическому преувеличению: это должны быть ни много ни мало мировая война, всемогущий диктатор и божественное спасение. Фашист, который вновь и вновь встречается в снах Тома и совершает жестокие акты насилия, вероятно, отражает нарциссическую структуру его психики. Психоаналитик Герберт Розенфельд в своих исследованиях сравнивает психическую структуру нарциссов с конструкцией тоталитарного государства. В центре могущественный тиран, злой сверх-я, с безмерной силой, неуязвимый, которому подчинена вся жизнь. Он нетерпим к слабости, зависимости, чувствительности, любви. Эти чувства он изничтожает путем изощренных пыток. Во внутреннем мире Тома господствует принцип: только у сильного есть право жить. Психотерапия также представляет угрозу для его сверх-я.

В декорациях своего сна Том не единственный несчастный ребенок, словно что-то в нем ищет нежности и участия.

Мотив войны мне также не кажется случайным, ведь родители Тома — дети Второй мировой. В его семье не принято было говорить о прошлом; единственные люди, которые могли бы сообщать что-то полезное, уже умерли. Я мысленно погружаюсь в историю Германии и Восточной Европы. Узнаю логику, типичную для фашистского строя: тому, кто отождествляет себя со смертью, ничто не может навредить; он всемогущ, даже если рискует при этом уничтожить себя и весь мир. Где же та часть, которая не отождествляет себя с опасной для жизни властью и хочет вырваться? Этот вопрос — решающий для терапии. Часть Тома страдает, он пленник своего же концлагеря. Правда, об этом он может рассказать только мне.

Том приходит на сеансы регулярно, никогда не опаздывает, исправно оплачивает счета: что-то в нем хочет продолжать терапию, не желает, чтобы она кончалась или оказалась неудачной.

Я однажды говорю Тому:

— Я спрашиваю себя: кто теперь тот мальчик, преследуемый тираном, раненый, измученный пытками? На самом деле это вы. Вы не только сильный мужчина, но и маленький испуганный мальчик.

Особенно мучительны для меня рассказы Тома о его отношениях с дочерью. У меня самого двое детей, и я сочувствую девочке по-отцовски. По-своему Том любит дочь, но в то же время жесток с ней. Морально уничтожает, если она в чем-то не соответствует его представлениям.

Она должна быть такой же, как он: спортивная, находчивая, уверенная в себе, сильная. Иначе он не поддерживает дочь, а, наоборот, указывает ей на неудачи в школе, на то, что она «слишком толстая». Особенно угнетает сцена, когда девочка откровенно рассказывает отцу о чем-то сокровенном; казалось бы, между ними должна установиться доверительная связь, но он вдруг отпускает обидную шутку. Девочка обескуражена, но, видя, что отец смеется, повторяет за ним, хотя в душе ее зреет ненависть. Ее смех звучит, по словам Тома, глупо, а когда дочь плачет, он чувствует не жалость, скорее удовлетворение. Том рассказывает, что иногда дает всякие поручения, но намеренно ставит маленькие ловушки, чтобы потом показать ей, что она снова что-то сделала не так.

Отношения с дочерью мне кажутся испорченными, разрушительными. Мне так жаль Лисси: как она постоянно пытается завоевать любовь отца и всякий раз он макает ее лицом в грязь. В очередной раз Том повторяет в этой ситуации собственный деструктивный опыт ребенка, отождествляя теперь себя с насильником.

Я говорю: «Ваша дочь — это вы сами! Вы приписываете ей то, чем не хотите быть: неудачливость, неуклюжесть». Или: «Вы стыдите свою дочь, как вас самого стыдили, мучите ее, как вас мучили ваши родители».

Однако мои интерпретации его поступков и все попытки указать на связь между его поведением и личной историей остаются почти безрезультатными. Именно потому, что мои объяснения правдивы, Том не может их принять.

Через три года центральная дилемма терапии становится все более очевидной: я смогу помочь Тому, только если он услышит меня. Но для этого он должен признать, что ему нужна моя помощь. Однако именно в этом — ожидании помощи, зависимости — заложена его жизненная травма. Если я стану опорой для него, это вызовет чувство бессилия, возникнет угроза суицидальной попытки. Это то, что психоаналитик Герхард Шнайдер называет апоретической ситуацией: кажущееся неразрешимым противоречие в некоторых методах лечения, которое блокирует любой прогресс; то, что могло бы помочь, одновременно подвергает его опасности. Том в ловушке.

Как добиться того, чтобы изменения стали возможными? Есть ли надежда у Тома, или «фашистский диктатор» поработил его внутренний мир и помешает излечению? Я подозреваю, что ответ скрыт в наших с ним отношениях, и нам необходимо это обсудить, невзирая на возможные последствия.

Стыд

Мы с Томом работаем уже три года. В бюрократическом отношении на нас ничто не давит, поскольку Том по-прежнему оплачивает сеансы сам. Тем не менее в этот период я все чаще задаюсь вопросом, имеет ли смысл продолжать. Между Томом и мной сложились более-менее доверительные отношения, он открыто сообщает о конфликтных ситуациях. Также мне стал понятнее уровень его деструктивности. Но возможны ли изменения для Тома? Без сомнения, терапевтический процесс может быть затяжным, особенно при серьезных психологических проблемах. Но где же хотя бы небольшой прогресс? Порой Том улавливает то, что я говорю. Например, он предполагает, что у него есть чувствительная сторона, которая хочет душевной близости и безопасности. Но истинной рефлексии нет, глубоких изменений не происходит. Том по-прежнему ввязывается в те же конфликты. Снова и снова он приходит с теми же проблемами, и я произношу все те же слова, которые говорил раньше. Однако большинство из них отскакивает от него, не проникая в сознание.

В отличие от других пациентов, Том почти никогда не приходит на сеанс с фразой: «Я еще раз подумал о том, что вы сказали в прошлый раз». Или: «Тема последнего сеанса меня до сих пор волнует». Обычно он забывает, о чем мы говорили в предыдущий раз. Или он запоминает содержание наших бесед, формально воспроизводит их формулировки, как на экзамене. Терапия похожа на сизифов труд. На каждом сеансе я снова и снова выстраиваю всё те же связи, интерпретирую его чувства и внутренние конфликты — и снова камень скатывается с горы. Иногда у меня складывается впечатление, что это доставляет Тому садистское удовольствие. Однажды я даже говорю ему об этом, а он, защищаясь, начинает анализировать себя, как если бы сам был психотерапевтом: «Это я, должно быть, вытеснил». Иногда Том присваивает себе мои интерпретации по принципу: «Да, именно это я имею в виду, я всегда так говорил». Другими словами, от меня не может исходить то, чего он не знает о себе: печальная предпосылка для нарциссического одиночества. Только Бог может оплодотворить Себя, породить из Себя что-то новое. Плод возникает у людей только тогда, когда они впускают в себя кого-то другого.

Иногда я замечаю, что внутренне сдаюсь. Я считаю минуты до конца сеанса. Или становлюсь раздражительным и вступаю в конфронтацию: «Воспоминания вам не нравятся? Об этом мы много раз говорили!» Но Том не замечает моего разочарования. На этом этапе от него часто можно услышать: «А чего вы хотели! Вы проводите терапию с нарциссом». Том использует свой диагноз для защиты: «Я уже знаю, что вы думаете обо мне, вы не можете сказать мне ничего нового, заканчивайте с вашей терминологией». Он торжествует, когда я злюсь: наконец он вывел меня из себя. Но в то же время он выглядит отчаявшимся.

Успокоившись, я думаю: «Разве Том так уж не прав? Что толку ему от моей правды, если он не может связать ее с собственной истиной?» Я похож на обывательский стереотип о психоаналитике: терапевт, который много лет ведет интенсивные беседы со своим пациентом, у него случаются инсайты. В конце концов, терапевт же умнее. Вот только в проблемах пациента ничего не меняется.

Мне вспоминается сон Тома о войне, разбомбленном городе и детях, живущих в руинах. Наконец я понимаю: этот сон отражает то, что происходит между нами, он рассказывает о наших терапевтических отношениях. Наш общий ребенок, продукт нашего труда, постоянно подвергается нападкам — он не должен расти. На каждом сеансе появляется искра надежды, и всякий раз Том гасит ее. Это атака и на мою надежду, мою веру в перемены.

Между тем Том становится все более унылым, обвиняет меня и терапию в том, что ничего не меняется: психоанализ, очевидно, не подходит для него. Он дает мне почитать интервью с известным профессором психологии, в которых говорится о неэффективности психоанализа, тем самым нападая на меня и мою профессию. Я чувствую себя как на экзамене, как будто тот профессор сидит в комнате и, что бы я ни сказал, качает головой и настаивает: «Что это значит? Какой смысл? Боже мой, вы неэффективны!» При этом Тому не нравятся другие подходы, он считает их более прагматичными, а поведенческие методики — для «лабораторных крыс». Я понимаю, что он не хочет прекращать терапию, а пытается доказать, что она не приносит ему никакой пользы. Ничто не может помочь, тем более я.

Через час я наконец говорю:

— Вы заставляете меня думать, что вам все это не нужно. И вы пытаетесь заставить меня — даже с помощью экспертных интервью от профессоров — наконец признать, что я не могу вам помочь. Но я думаю, что самый большой страх, который у вас есть…

— Какой же? — перебивает Том.

— …Ваш самый большой страх заключается в том, что вам удастся справиться с вашей психологической проблемой. В конце концов я признаю вашу правоту и повторю то, что сказала Стефани: «Вы не меняетесь, я сдаюсь, мы должны расстаться».

Том молчит какое-то время, но мне кажется, что он действительно о чем-то думает.

Я же продолжаю:

— «Фашист» победил, и здесь, в моем терапевтическом кабинете, тоже. И ребенок, который где-то прячется, не нашел тут защиты. Лечение оказалось неудачным, но кто на самом деле проигрывает?

Том признаётся, что в конце каждого сеанса, когда мы пожимаем друг другу руки на прощание, он ждет, что я сообщу ему об завершении терапии, вышвырну его, «вычищу противную слизь», как он резко выразился, ссылаясь на нашу метафору охотника за привидениями.

Я говорю:

— Вы ожидаете, что я отвернусь от вас с отвращением?

— И это было бы правильно, я удивляюсь, почему вы до сих пор этого не сделали.

— Но я все еще здесь, и вы тоже.

— Да, но только потому, что вы получаете за это деньги! — говорит Том.

— Да, на самом деле вы мне не нравитесь, я просто терплю вас ради денег.

Том сглатывает. Именно так он думает обо мне.

— И самое страшное, — добавляю я через некоторое время, — что вы не возражаете. Потому что я для вас что-то значу!

Опять долгое молчание. Том думает и наконец говорит:

— Может быть… Но я не хочу, чтобы вы любили меня таким, какой я есть! Полагаете, я не знаю, что обо мне думают другие? Я — засранец, кусок блевотины, я — слизь!

— Я наблюдаю вашу отрицательную сторону. И не называю плохое хорошим только потому, что вы так хотите.

Опять молчание, через некоторое время я говорю:

— Но вы не можете понять, почему я продолжаю работать с вами, хотя ясно вижу, что вы делаете.

— Да! — восклицает Том. — Зачем вы это делаете? Не из-за денег? Тогда потому что вы такой добренький, замечательный, отзывчивый человек?

— Для вас это было бы отличным объяснением: я алчный или тешу свой синдром спасателя. Для вас будет гораздо опаснее, если я продолжу работать с вами, ведь я верю, что в вас есть тот, кто надеется, что я не предам его.

Сначала Том молчит. Но на этот раз не отрицает сказанного. Я что-то зацепил в его душе?

Том становится мягче, более доступным в следующие несколько недель. Теперь «фашист» — утвержденная нами метафора, ориентир для лучшего взаимопонимания. Сам Том постоянно обращается к нему, когда снисходительно говорит: «Ну вот… теперь я снова фашист». Следовательно, он осознаёт структуру своей личности.

Том впервые задумался о наших взаимоотношениях. Мне кажется, его обнадеживает мысль, что мне в нем что-то может нравиться. У меня постоянно возникает ощущение, что он вот-вот обнимет меня и уже не отпустит. В эти моменты он крайне уязвим. Превратно понятое слово, замечание, которое рефлекторно заставляет увеличить дистанцию между нами, глубоко оскорбляет и разочаровывает его. Потом Том снова становится высокомерным и пренебрежительным, как всегда. Или не заходит дальше разговоров о профессиональной жизни, чтобы восстановить прежнюю дистанцию, когда чувствует излишнюю близость. Но впервые, на четвертый год лечения, Том в состоянии признать, что ему нравится приходить ко мне, что я, возможно, даже важен для него.

Еще одним признаком того, что терапевтические отношения активизировались, стало то, что перерывы на отпуск даются ему всё тяжелее. Не то чтобы он скучает по мне. Он скорее вообще не думает обо мне, предпочитает сосредоточиться на чем-то другом, наверстывает упущенное в работе, — но именно это все хуже удается. Ему становится тяжелее во время перерывов, он заболевает, у него болят то сердце, то глаза, ему даже как-то пришлось обратиться в больницу. Или же на него нападает апатия.

Однажды после перерыва в терапии он сообщает о «пристрастии к еде»: несколько ночей ездил на машине в бургерную, запихивал в себя «всякий мусор». У него внезапно возникает дикий голод, который ничто не может утолить. Он яростно отрицает, что это связано с перерывом в терапии, перекладывает все на физические проблемы: «В последнее время было слишком много стресса, организм требует пустых углеводов, мне нужно прекратить заправляться бургерами».

На самом деле Том еще не может принять эту взаимосвязь: он чувствует себя плохо, потому что значимого человека нет рядом. Он испытывает боль разлуки, а голод олицетворяет пустоту, которую невозможно заполнить.

Хотя Том едва ли имеет сознательный доступ к этому уровню чувств и отмахивается от моей интерпретации со словами «Ах да, может быть», что-то происходит между нами. Нарциссическая защита, стена между Томом и мной, все ощутимее трескается. В этот период у Тома возникает желание лечь на кушетку. «Я читал, что так делают во время психоанализа. Почему мы не делаем все по правилам? Я хочу попробовать».

Не уверен, что это хорошая идея. Кушетка — не святилище, куда вас пускают после испытательного срока, чтобы наконец заняться «настоящим психоанализом», а вспомогательное средство, ценность которого измеряется тем, вносит ли оно что-то полезное в терапевтический процесс. В начале нашей терапии она была бы неуместна. Это, вероятно, привело бы либо к прекращению работы, либо к регрессии — краху его психической защиты тогда, когда в терапевтических отношениях еще не возникло достаточно доверия, чтобы предложить ему другую опору. Даже сейчас я смотрю на это не без опасений. Кушетка означает, что я отступаю на задний план как реальный противник Тома. Это может, с одной стороны, способствовать доступу к глубинному опыту, еще больше распахнуть двери в мир внутренних объектов и фантазий, но с другой — способно привести к душевной неустойчивости; поэтому при структурных или травматических расстройствах рекомендуется применять такой метод с особой осторожностью. Поскольку, лежа на кушетке с закрытыми глазами, Том больше не будет видеть меня и воспринимать как реального противника, я все больше буду превращаться в противника внутреннего, главного героя его мира или объект переноса. Том и без того с трудом взаимодействует с другими, смешивая их с объектами собственного внутреннего мира. Стоит ли это поощрять? С другой стороны, не связана ли идея Тома с желанием иначе посмотреть на себя и меня, ослабить контроль? Мы довольно долго обсуждаем данный вопрос и решаем попробовать.

Следующие несколько сеансов Том рассказывает свои истории, уже лежа на кушетке.

— Каково вам здесь, на кушетке?

— Ну… странно. Теперь мне непонятно, что вы думаете обо мне. То ли вы втайне за моей спиной качаете головой, то ли смеетесь, когда я что-то говорю.

— Поскольку вы больше не видите меня и моих реакций, вам придется просто верить, что я этого не сделаю.

— Доверие — это не моя сильная сторона, вы это знаете.

— Да, знаю. Но вы стараетесь, — говорю я.

В следующие недели все более ощутим интенсивный контакт Тома с его внутренним миром. Не только благодаря волшебной кушетке, но и потому, что положение лежа особо значимо для Тома. Если человека не стыдят и не унижают, это положение помогает расслабиться и придает ощущение безопасности. Для Тома, для которого «низ» и «верх» играют огромную роль, это рискованное предприятие.

Во время сеансов Том описывает сцены с воображаемыми людьми, фантазирует, что и кому ответил бы. Он спорит, обсуждает различные вопросы, ругает их, словно они здесь, в терапевтическом кабинете.

Я с самого начала беспокоюсь, не раздавит ли этот внутренний мир Тома. С другой стороны, теперь он в прямом контакте с собственными чувствами. На этом этапе терапии вырисовываются некоторые положительные сдвиги, но — как мне уже известно из общения с Томом — именно хорошее может представлять опасность для него.

Все чаще Том говорит о серьезных переживаниях. Я его не спрашиваю, а он сам рассказывает всё более травматичные случаи из своей жизни. Я беспокоюсь, что это может вызвать срыв. К концу сеанса я пытаюсь немного «остудить ситуацию». С ящиком Пандоры, как известно, шутки плохи. Том начинает вспоминать подлинное прошлое.

Например, он рассказывает о недавнем споре с матерью: это вызывает у него определенные ассоциации, которые ведут его к более ранним воспоминаниям. Он был «проблемным ребенком», объедался, конфликтовал с другими. Он был диким, никогда не мог сидеть на месте. Он задирал других детей и в итоге превратился в аутсайдера. Это не нравилось родителям. Если вначале он упоминал оплеухи, которые должны были его «чему-то научить на всю жизнь», то теперь рассказывает о жестоких избиениях и унизительных наказаниях. Лежа на кушетке, Том встречается с фигурой отца, который снимает ремень с брюк, чтобы избить его. Обычно отец делал это в прачечной, «вероятно, потому, что оттуда не было слышно криков». Но избиения были не самым худшим. То, что преследует Тома по сей день, — скорее искаженное гневом лицо отца, насмешка в его глазах, иногда даже что-то вроде садистского удовольствия. Когда отец закрывал дверь в прачечную, Том «задавался вопросом, есть ли предел мучениям». Отец породил в нем экзистенциальный стыд. Мать буквально взбесилась, когда он в детстве наделал в штаны, выругала его и высмеяла. Он и позже иногда мочился в кровать ночью, а порой и днем, потому что стеснялся ходить в туалет дома у друзей.

Когда первоклассник Том утром не успел добежать до туалета, мать разозлилась и отправила его в школу в мокрых трусах. Он чувствовал, что от него ужасно воняет мочой, все смотрели с отвращением, никто ничего не говорил, но все наверняка в тот день поняли, что он «отвратительный слизняк».

— Отвратительный слизняк, — повторяю я, — как, наверное, вам было стыдно.

— Лучше бы она застрелила меня в тот день, чем отправила в школу, — говорит Том.

Как осколки, такие сцены наполняют пространство кабинета. Сцены, в которых Том подвергается насилию, совершает насилие по отношению к сверстникам и животным, — это было настолько извращенно, что я содрогаюсь.

Я чувствую себя разбитым, подавленным, напуганным, иногда с трудом выношу то, что слышу. Мне жаль Тома, я думаю о мальчике, который на самом деле в панике. Но это еще и мальчик, в котором происходит что-то убийственное, непредсказуемое. Это события давно ушедших дней, но в описании Тома они становятся ужасно реальными, как будто то, о чем он говорит, происходит прямо сейчас и здесь. Я опасаюсь, что связь между воспоминаниями и реальностью может порваться и я останусь запертым с ним в этой комнате, в мире безумия и боли, из которого мы не сможем найти выход. Иногда у меня появляется свист в ушах или резко снижается слух, словно у меня в ушах ватные затычки, как будто какой-то психосоматический симптом возводит во мне защитный барьер.

Родители Тома — не просто бездушные и жестокие, а, похоже, изо всех сил пытаются сделать из него «хорошего ребенка». По словам мужчины, хуже всего было то, что он не тот ребенок, которого они хотели бы. Том вспоминает один день, когда объелся. Отец приходит домой, и мать рассказывает ему об этом. Том рассчитывает на избиение. Но на этот раз такого не будет. Отец просто смотрит на него уже даже не разочарованно, а как-то мимо. Это, по словам Тома, хуже, чем любой удар ремнем. «Этот взгляд сказал: “Ты больше не мой сын”».

Я уточняю:

— Сокрушительный взгляд.

Том сглатывает и продолжает:

— Мне было стыдно, бесконечно стыдно… Лучше быть избитым, чем испытывать такой стыд.

— А еще лучше нанести удар самому. Своего внутреннего ребенка стереть своими руками.

Не быть любимым, желанным ребенком, на мой взгляд, хуже всего. Значит, ты слизь, мерзость, грязь, которую нужно смыть. То пространство в душе, которое никогда нельзя открывать, потому что в нем заперто разрушительное самоощущение; комната, из которой не слышно криков.

Стены его внутренних блоков становятся всё тоньше. Том чувствует себя хуже, и я понимаю, что могу не только толковать его рассказы, но и поддержать и защитить его, особенно в конце сеанса, возвращая его к реальности. Например, я спрашиваю его, как он планирует провести остаток дня, что будет делать на выходных.

В тот период Том рассказывает свои «поразительно реалистичные» сны. Однажды днем он отключается дома на диване, и ему снится, что он просыпается на том самом диване, потому что звонит телефон — вполне реалистичный, с настоящим рингтоном. Звонят из больницы: мать умерла — после ссоры, которая на самом деле случилась между ними в тот день. Он в панике подскакивает на диване и не может понять, это уже явь или еще сон. Возможно, другой психоаналитик усмотрел бы в этом ненависть к матери и желание, чтобы она умерла: «Чтоб она сдохла», как иногда гневно кричал Том на сеансе. Но насколько он презирает мать, настолько же нуждается в ней; он винит ее и вместе с тем испытывает вину перед ней. На этом этапе терапии я осторожно интерпретирую услышанное, чтобы не вывести Тома из душевного равновесия. На первом плане для меня не столько содержание его сновидений, сколько их сверхреалистичный характер. Функция сновидений — переварить болезненный опыт. Но это сделать крайне сложно, сон и бодрствование переплетаются. Связь с реальностью — та функция «я», которая разделяет внутреннее и внешнее, фантазию и действительность; она, кажется, под угрозой. Интенсивные терапевтические процессы могут привести к регрессии — интенсивному эмоциональному переживанию собственного опыта, встрече со своими монстрами. Но эта встреча спасительна только тогда, когда анализирующий одной ногой в реальности, знает, что он переживает прошлое. Старое не должно повторяться, но должно быть связано с другим полезным опытом здесь и сейчас, чтобы стали возможны положительные изменения. У меня такое ощущение, что Том ходит по краю. Даже в моем кабинете он иногда пребывает в сомнамбулическом состоянии; я не уверен, что он отдает себе отчет, где находится, и заново переживает прошлый опыт в своих воспоминаниях.

В такие моменты я прошу его сесть, посмотреть на меня или пошевелиться, сказать: «Я вас слушаю, я здесь». Это помогает Тому заземлиться. Иногда он приходит в ярость, настроен против мира, себя, меня, кричит, что любовь, близость ослабляют нас, что нужно наконец изобрести таблетку, которая выключает чувства. «Но на самом деле они уже существуют, — смеется Том, — это цианистый калий». Он злится на жену по мелочам, а потом снова мучится из-за чувства вины; он язвительно шутит о глупых психологах, которых слушал по радио, — камень наверняка и в мой огород. Но его нападки уже не задевают меня.

Как-то я говорю:

— Вы жутко боитесь, что прошлое повторится. И снова не будет никого, кто мог бы вас спасти.

— Послушайте, вся моя жизнь — отстой, во мне только отстой! И какого черта я здесь делаю?

Том начинает все чаще болеть, подхватывает одну простуду за другой, едва поправившись. Он не ходит на работу, где, по его словам, и так большие проблемы. Теперь Том отзывается о своей компании так, как будто она ничего не стоит — просто «омерзительная слизь». Ему с трудом удается оставаться на плаву, что-то в нем хочет все прекратить: «Дерьмовая компания, дерьмовая семья».

Я спрашиваю:

— И дерьмовая психотерапия?

— Да, особенно потому, что я не могу сейчас ее бросить!

Он становится более зависимым от терапии, а также от своей семьи. Чем хуже ему, тем меньше зла он держит на жену. Она ему сейчас очень нужна, он постоянно просит у нее прощения. Несмотря на этот сдвиг, я все еще чувствую, что он использует Стефани для собственных нужд, но как человека он ее не чувствует. Однако отношения, кажется, несколько укрепились благодаря его кризису, по крайней мере в его представлении. Дочь, которой почти 17, закрылась от него. Именно сейчас, когда ему плохо, она не хочет с ним разговаривать, иметь с ним ничего общего, лишь неохотно и уклончиво отвечает, болтается по окрестностям с подругами и парнями.

— Я знаю, что это значит. В юности я делал то же самое — ненавидел своих родителей.

Я чувствую необходимость не давать Тому метаться из крайности в крайность. Если раньше речь шла только о его грандиозных способностях, то теперь — о его полной никчемности. Усиленное погружение во внутренний мир приводит к тому, что его ненависть к себе берет верх, он отрицает в себе все, что у него есть, прошлое и настоящее, способности, все это — ничто. Я говорю ему:

— Вы впадаете в другую крайность, теперь вы готовы выбросить все на свалку. Но есть еще ребенок, который живет где-то внутри вас и что-то значит для вас.

Море боли

Осень. Пятый год лечения. Несколько месяцев Том борется с перепадами настроения. То он несколько дней почти одержимый, гиперактивный, при этом сверх меры самонадеянный, как будто ни от кого и ни от чего больше не зависит, избавился от всех человеческих забот, мечтает открыть ресторан где-нибудь в Альпах. Затем снова — и так бывает чаще — он глубоко подавленный, уязвимый, заторможенный, как в полусне, практически в фазе психического кризиса. Даже физически он выглядит истощенным, кожа на лице вялая и бледная. В это время Том рассказывает сон. Это впервые что-то вроде связной истории.

Тому снится, что он живет в бразильской фавеле[10], в жестяной хижине, недалеко от особняка наркобарона. Он член молодежной банды, которая ходит по городу и грабит дома, чтобы добыть драгоценности для босса. Но в своей хижине из гофрированного металла Том хранит секрет: он нашел на пляже голого землекопа, почти слепую пещерную крысу, которую он теперь воспитывает. Голый землекоп жутко некрасивый и совершенно беспомощный, не может даже сам повернуться, но Том заботится о нем и любит, как никого другого на свете. Остальные не должны об этом знать.

Во сне члены банды частенько навещают Тома, и он в паническом страхе прячет животное. Чтобы защитить его, приходится поступать жестоко, например лихорадочно запихивать землекопа в выдвижной ящик тумбы. Но однажды к нему в хижину заглядывает группа молодых людей и обнаруживает питомца.

Вся группа издевательски смеется над животным, Том же делает вид, что не имеет никакого отношения к нему, будто оно просто случайно заползло в его дом. Он не признаётся, что это его питомец, чтобы его не осмеяли. Группа мучит голого землекопа из садистского удовольствия, пока все вместе они не решают отвезти животное на пляж, где Том должен утопить его в океане собственными руками, ради смеха. Том заталкивает любимое животное под воду, пока оно не погибает. При этом он притворяется, что это доставляет ему удовольствие, громко смеется, пока внутри все разрывается от боли.

Во сне с ним случается паническая атака. Проснувшись, он все еще ощущает в руках дрожь животного. В ту ночь он так и не смог заснуть. Сон оставил неприятный осадок на весь день. Видение Тома потрясло меня и в то же время глубоко тронуло. Он сам убивает в себе то, что он, собственно, так любит, чтобы не показаться другим слабым, ведь быть слабым — значит погибнуть. Он вынужденно насмешлив и снисходителен, смех должен заглушить его боль от того, что он делает с собой и со всеми, кого любит. Голый землекоп — это вовсе не супергерой, отнюдь не грациозное для нарцисса существо, а символ чего-то глубоко уязвимого, нуждающегося в близости и надежном укрытии. Именно поэтому он так близок душе Тома.

Я говорю:

— Голый землекоп — это вы.

— Очередной Лизун? Жалкое существо. Слепой, без меха, без ничего… какое-то чудное.

— Возможно, иная версия Лизуна, — предлагаю я. — Но вот что примечательно в вашем сне: вы любите этого голого землекопа всем сердцем, хотя он такой уязвимый и отнюдь не великолепный.

Это животное не ассоциируется с разрушительными силами, оно, пусть во сне, представляет большую ценность, чем бриллианты наркобарона.

Том задумчиво молчит. Однажды в школе он читал в учебнике по биологии о голых землекопах: что они плотно прижимаются друг к другу под землей, чтобы согреться. Тогда ему показалось это отвратительным.

— Потому что это очень похоже на вас.

Том хмыкает и замолкает. Сновидение повторяется снова и снова в различных вариациях, декорации меняются, иногда сюжет становится запутанным, фрагментарным, порой выглядит как связная история, но всегда с трагическим концом. Во сне он выставляет зверька из дома, выпускает в море, зная, что он там не выживет. Всякий раз Том «предает себя» во сне.

Я как-то говорю:

— Вы подавляете в себе все нуждающееся в любви… но нельзя забывать почему: вы пытаетесь выжить в забытом Богом и опасном квартале. Нужно сделать все, чтобы не быть уничтоженным. Судя по всему, вы видите мир таким с раннего возраста.

Также на ум приходит нищета в семье Тома. Угроза быть стертым с лица земли, возможно, также имеет свою подоплеку: война и изгнание, преступления и жертвы. Стереть с лица земли якобы слабых, тех, кто, по словам Тома, «беспомощны и некрасивы», издевательски и беспощадно ликвидировать — не отражаются ли в этом и события истории XX века? Бразилия во сне, безусловно, подменяет Германию, — а может, и его семью? Том мало знает о своей семье и не может ответить на мои вопросы. Я же могу только гадать, были ли в его семье преступники, имеет ли логика насилия историческое ядро. Или в семью Тома вписана история переживания жертвы с ее фатальной психологией? «Я не должен быть слабым, потому что слабость — удел жертв»?

Психоаналитики, к которым в послевоенное время на терапию приходили потомки преступников и жертв фашизма, часто сообщали, что страшные картины пациентов обычно имели историческую связь с реальным опытом, безумием и разрушениями, горами трупов.

Страх исчезновения можно рассматривать и с социальной точки зрения: быть ничем, ничего не иметь. Семья матери после выселения утратила не только родину, но и социальный статус. Социальное падение означает глубокую обиду, чувство, которое нельзя вылечить с помощью денег и ничем не компенсировать. Безобразность, возможно, указывает на то, что переживание нежеланности передается из поколения в поколение, и из этого вытекает злость, которая управляет душой Тома.

Семья Тома, особенно мать, не фаталисты и не принимают свою судьбу, а прилагают чудовищные усилия, чтобы вырваться из нищеты и стыда, добиться чего-то, вознестись, заплатив за это насилием над собственным «я». История семьи повторяется внутри Тома, как трагедия души, и он передает свою роль следующему поколению — своей дочери.

— Уверен, сейчас вы снова сошлетесь на мое детство, — говорит Том.

— А вы не видите ничего общего? — спрашиваю я.

Том задумчиво отвечает:

— Да, да, в этом что-то есть.

— Как насчет банды в вашем сне, к которой вы примкнули? Кто хочет выжить, должен быть беспощадным.

— А что еще делать? Здесь, у вас в кабинете, чувства имеют значение. Но там, в мире, такого нет: если ты слаб, тебя подомнут под себя. Я знаю, каково это — быть раздавленным! Вы не сможете убедить меня, что в мире всё иначе!

— Говорит банда, — подхватываю я. — Поэтому надо убить голого землекопа, которого мы обнаружили в ходе терапии, утопить его в море, не думая о том, что вы убиваете самого себя.

— Наверное, для него это лучший выход… Вы знаете, океан — это мир. Вы просто тонете в нем. Когда тебя постоянно топчут, оскорбляют, сопротивление в итоге не помогает.

Я говорю:

— Океан — ваша бесконечная боль.

Наступает долгое молчание. Том вздыхает, затем он вдруг вскакивает:

— Мне не хватает воздуха, у меня начинается паническая атака.

Я не отпускаю хватку:

— Вас зацепило то, что я сказал.

Но Том крайне взволнован. Перед глазами у него все расплывается, он дрожит всем телом, хватает воздух губами. У меня такое ощущение: вот он — голый землекоп, когда его топят. Я заставляю его встать, походить по комнате. Том успокаивается только к концу сеанса. Я разговариваю с ним о том, как он проведет остаток дня. К следующему сеансу лучше Тому не становится: он молча ложится на диванчик, хочет что-то сказать, борется с собой, потом вдруг начинает горько рыдать, все его тело вздрагивает. Он снова вскакивает в панике, — на этот раз у него ощущение, что у него немеют и отмирают ноги, он не сможет больше никогда двигаться, если еще немного пролежит.

Меня самого, хотя я и не совсем удивлен развитием событий, это пугает.

— Вы боитесь, что никогда больше отсюда не выйдете, станете беспомощным, без ног, как голый землекоп. Но я не наркобарон.

Однако океан угрожает затопить мой кабинет. Пространство наполняет боль, на грани терпимого или, возможно, за гранью. Сможет ли Том найти опору во мне, в наших отношениях, или понадобится третья сторона, психиатр, который назначит ему успокоительное лекарство? Полный сомнений, я еле выдерживаю сеансы с Томом. Том же на сеансах бесконтрольно плачет, задыхается, борется с паникой, теряет связь с реальностью, потом его охватывает безумный гнев, он кричит, ругает родителей, меня, обвиняет весь мир, потом снова начинает жалеть себя.

Том становится крайне зависимым от меня, не справляется с перерывами между сеансами. Теперь он не просто маленький мальчик, а младенец, который висит на моей груди и впадает в панику, когда его бросают одного. Только в моем кабинете он ощущает почву под ногами. Я стал для него спасательным кругом, при этом я и источник зла. Из-за психологического переноса я — фигура, в которой он больше всего нуждается: мать, которая в то же время заставляет его так страдать, издевается над ним, мучит его, бросает в океан боли. Соответственно, Тому тоже очень сложно на сеансах. Он отчаянно нуждается в них именно сейчас, но каждый раз заставляет себя приходить ко мне, хотя с большим удовольствием остался бы дома в постели. В некоторые дни я чувствую, что теряю контроль, не могу удержать его, должен отправить его в клинику, — но это действительно означало бы оттолкнуть его в один из тяжелейших для него моментов. Неуверенность в том, не сойдет ли терапия с рельсов окончательно, сопровождает меня с утра до отхода ко сну, заставляет просыпаться пораньше. Я обращаюсь за консультацией к опытному коллеге-психиатру. Если Том опаздывает на несколько минут, я боюсь, что он что-то натворил или попал в аварию. Между тем Том говорит, что он не самоубийца, и гарантирует, что придет на следующий сеанс. Эта фаза терапии очень утомительна для меня, но, пожалуй, жизненно важно, чтобы боль Тома захватила меня, чтобы я мог сочувствовать ему, чтобы мои чувства были полностью вовлечены в его судьбу: стена между нами приобретает щели, я — не равнодушный наблюдатель, а мать, которая страдает с ним, беспокоится за него, пытается удержать, надеется, что наконец-то станет лучше. Я больше не его противник, я создаю вокруг него специфическую окружающую среду подобно матке, которая обволакивает малыша и защищает его. Том сопротивляется, пытаясь вернуться к прежнему доминирующему положению, но это уже невозможно. Я размышляю о его снах и динамике последних месяцев: он сам открыл эту дверь.

После некоторых перерывов в терапии Том пугает меня. Он рассказывает, что приходил к моей клинике, чтобы посмотреть, не горит ли в моем кабинете свет.

Я говорю:

— Вам было бы невыносимо, если бы я был там, а вы нет, ведь это значило бы, что сейчас там со мной кто-то другой.

По мнению Тома, причина прежде всего в том, что, когда ему особенно плохо, сеанс мог бы помочь. Он даже однажды ночевал в машине возле клиники, потому что только так мог уснуть. Том рыдает, проклинает себя за то, что больше не может держать себя в руках, но потом произносит:

— Ай, все равно. Ведь во мне все сломано!

Состояние затягивается на недели; Тому, да и мне, психологически тяжело. Что происходит? Что теперь важно? Трудно подобрать слова, чтобы описать происходящее с Томом: не все, что творится в человеке, можно облачить в слова; не все, что случается в психоанализе, должно быть сформулировано. Если я все-таки попытаюсь как-то описать происходящее, то лучшим словом будет «крик». Как будто ребенок, попавший под бомбежку, выжил, оказался в лапах фашиста, но вырвался, долго прятался в укрытии бессознательного и наконец осмелился закричать. Что в этом крике? Боль и отчаяние, гнев и упрек, страх перед крахом, побоями отца, бессилие, горечь от пережитых ужасов — чувства, которые он больше не может контролировать. Но это и крик обидчика, который столько всего разрушил, потерял право на слезы и все-таки задыхается от горя. В конце концов, он ребенок, который зовет свою мать.

Я уже не помню, что говорил Тому тогда, как толковал его переживания. Но в тот момент, когда я действительно расслышал этот крик, я впервые почувствовал, что терапия помогает Тому. Чувствует ли это он сам? Через несколько недель шторм немного стихает. Том измучен, измотан, но постепенно обретает самообладание, к нему вновь возвращается его самомнение, но не только. Я не знаю, что происходило в последние несколько недель, но… Ему было легко плакать передо мной. Он и представить себе не мог, что уронит слезу перед кем-то другим, тем более мужчиной.

— Но вы сделали это, я видел ваши слезы. И вы все еще здесь.

Том произносит, вроде бы довольный:

— Да, я все еще здесь.

Но улучшение пока нестабильное. Более года кризисы повторяются. Том борется с чувством зависимости. Однажды ему снится, что он плывет на корабле по морю к новому континенту, позволяя течению нести судно. Он чувствует себя во сне очень хорошо, надежно, уютно, у него есть всё.

Том, конечно, не стал новым человеком, и наивно полагать, что от нарциссического синдрома можно избавиться, даже после долгой терапии. Том остается Томом. Но в этой фразе для меня уже есть что-то приятное, я не хотел бы, чтобы было иначе. Я уже не мать, которая разочаровалась в сыне. Он не сын, который постоянно приводит меня в отчаяние. Но теперь мне понятно, что между двумя крайностями — уничтожать или быть уничтоженным — появляется нечто третье. Неприятные черты Тома не исчезли, но, что на самом деле трогательно, они уже не преобладают в его характере. Он демонстрирует способность по-настоящему любить, без необходимости преодолевать стену холода и презрения. Он более терпимый. Например, когда «какой-то клоун» подрезает его на дороге, он не бесится, а думает: «Да ну, пусть кто-то другой его проучит». Потом происходит сцена с одним из его сотрудников, который признаётся в ошибке. Том рассказывает: «Он едва мог говорить, так боялся, как будто я — палач. Я сказал ему: “Ничего страшного, не ошибается тот, кто ничего не делает”». Сотрудник удивился и поблагодарил Тома за разговор. Тома поразило, как сильно сотрудник его боялся, — я же не считаю это таким уж удивительным. Том теперь умеет выстраивать отношения иначе, не как раньше: верх — низ, тупой — умный, мощный — беспомощный.

Том преподносит мне такие отчеты из своей жизни как маленькие сокровища, и это настоящие подарки для меня: они означают, что наша работа не напрасна. Том может вспылить, особенно под давлением, или когда чувствует себя виноватым, или ему кажется, что на него нападают. Тогда проявляются старые паттерны поведения. Но даже на пике гнева Том не несет в себе угрозы для себя и окружающих, как раньше.

Настал период, когда мы можем говорить о хорошем, в том числе приятных воспоминаниях, и устанавливать положительные связи между прошлым и настоящим.

Том рассказывает об учителе химии, который ему очень помог и которым он восхищался. Не только потому, что он, по словам мужчины, знал почти всё, но и «потому, что, я думаю, он любил меня, видел, что во мне что-то есть; это очень мотивировало меня, — наверное, поэтому я был так хорош в химии».

Новый положительный объект воспоминаний, в котором я вижу себя.

Говоря о родителях, Том бросает в их адрес упрек за упреком. Он обвиняет мать в бессердечии, безумстве, называет ее «пугалом на древе жизни». Я могу понять его озлобленность, но задаюсь вопросом, все ли так просто: мать — воплощение лишь зла и всего плохого, от нее не ждут ничего иного? Что-то дрогнуло в Томе, когда я спрашиваю его, неужели не было у них приятных моментов. Сначала ему ничего не приходит в голову, но на следующем сеансе он говорит, что думал об этом. В чем-то он ей даже благодарен: конечно, она по-своему желала ему лучшего.

Но было бы прекрасно, если бы они не конфликтовали, а «наступил просто мир». Такое редко случалось. Мать становилась мягче, когда сильно уставала. Он вспоминает, как они вместе ходили по магазинам. В семь или восемь они отправлялись за покупками, много спорили, ссорились. Но на обратном пути в автобусе, с полными пакетами, она, усталая и довольная, мило дремала. Он клал голову ей на колени. Люди в автобусе, по словам Тома, наверняка думали: «Как хорошо они ладят!» «И тогда я тоже в это верил!» Меня огорчает, как он это говорит: мечта о гармоничных отношениях с матерью связана с невинной сценой, в которой та не достает его, а он хотя бы может притвориться, что отдыхает с ней, прижимается к ней.

Тому тоже грустно, когда он думает об этом. Как будто несколько приятных воспоминаний открыли ему, в чем он так нуждался и чего не получил. Это упущенное добро — то, что невозможно ни вернуть, ни исправить. В рамках психоанализа это спасительный опыт: хранить в душе что-то доброе, а не только быть слизью. Как только Том начинает вспоминать о хорошем, запускается процесс горевания, оплакивания прошлого. Но жизнь продолжается. Как же семья Тома, его жена и дочь?

Пустой дом

Мы с Томом работаем уже шесть лет. Долгий путь, в том числе для психоаналитической терапии. За последние годы я видел его чаще, чем кого-либо из моих друзей или родственников. Именно с прошлого кризисного года между нами возникло что-то доверительное, и я с нетерпением жду встречи. Первый длительный этап терапии заключался в осмыслении нарциссической защиты и выработке жизнеспособных стратегий построения отношений, а второй определялся личностным кризисом. На третьем меня все больше волнует вопрос о будущем Тома и его жизни по окончании нашей работы. Нередки случаи, когда пациенты, прошедшие психоаналитическую терапию, становятся очень зависимыми от врача: им необходимы беседы со специалистом, чтобы справиться с обычной жизнью. Если в доме перестраивают несущие стены, то на время нужна другая опора, колонны, чтобы строение не развалилось. Работая с Томом, мы стремимся изменить что-то в его психической структуре, а это возможно только в доверительных отношениях и при моей поддержке, причем требует долгого времени. Но любые такие отношения временные, терапия должна научить пациента жить не только без нее, но и без патологических защитных стратегий. Насколько далеко мы продвинулись в нашей совместной работе с Томом? Как он теперь относится к людям, особенно к своей семье?

Его дочь Лисси уже совершеннолетняя и оканчивает школу, контакт с ней по-прежнему затруднен. Она не хочет иметь с отцом ничего общего, предпочитая доверять свои заботы матери или подругам. Он не в курсе того, чем дочь собирается заняться после окончания школы. Он также не уверен, стоит ли спрашивать ее об этом: она бы сказала сама, если бы хотела.

Отношения с женой стали более гармоничными. По словам Тома, было бы здорово, если бы все стало как раньше, когда «они еще были молоды». Тем не менее ссор стало меньше, иногда они просто сидят вместе на диване вечерами и смотрят телевизор, ничего не говоря друг другу. Том воспринимает это как нечто «хорошее, идиллическое». На мой взгляд, это свидетельствует о пустоте в отношениях. Но в целом между ними все ровно и спокойно. Тем удивительнее для Тома и меня, когда Стефани решает расстаться с ним в конце шестого года лечения, за несколько недель до Рождества. Она ставит его перед фактом: она познакомилась с другим мужчиной и хочет с ним съехаться. За день она собирает вещи и уходит без всяких обсуждений.

Я озадачен этим финалом. Стефани действительно рассталась с Томом? В течение сеанса, а также в следующие несколько недель я хожу как оглушенный. Не могу представить, что для Тома означает их разрыв: он то бушует, то рыдает. Может, я отождествляю себя с той частью души Тома, которая не хочет признавать разлуку, продолжает думать (это видно из его истерик), как снова стать хозяином положения? Том в отчаянии, ему больно. Вероятно, я оглушен его шоком и давно поселившимся во мне страхом стать единственным оставшимся близким человеком в его жизни. Для меня это слишком.

Что побудило Стефани уйти, я не знаю. Разрыв застал меня врасплох еще и потому, что такие созависимые отношения, несмотря на их высокую конфликтность, обычно очень прочны. Но, возможно, за годы их брака — почти два десятилетия они были вместе — накопилось слишком много травм, которые уже невозможно вылечить. Однако удивительно, что Стефани заканчивает отношения именно в момент, когда впервые появляется действительно обоснованная надежда на то, что Том изменится. Поддерживались ли отношения каким-то скрытым механизмом? Возможно, им обоим нужна была конфликтная обстановка? И в момент, когда Том становится менее жестоким, сможет ли Стефани тоже расслабиться и раскрепоститься?

В любом случае в таком повороте есть что-то трагическое, исполняется самый большой страх любого нарцисса: «Если ты перестанешь привязывать людей к себе силой, ты останешься один». Как Том справляется с этим? Возвращается ли он к своей нарциссической защите, упрекает ли меня? Или он понимает, что это следствие его же действий?

На следующих нескольких сеансах Том зол, ругает Стефани и особенно ее нового «придурка». Он предается фантазиям о мести, переключается, говоря психоаналитическим языком, в параноидально-шизоидный режим: виноваты все, зло снаружи. Все вокруг имеют исключительно подлые мотивы. Том мобилизует всю свою агрессию. Но этот режим непрочен, вскоре Том погружается в отчаяние и уныние. Он начинает винить себя в том, что он худший муж и отец в мире: «Я все сломал, все! Потому что я плохой, плохой в корне, во мне есть только плохое!» В этом есть доля правды: он не был ни хорошим мужем, ни хорошим отцом. Как бы мне ни хотелось поддержать Тома добрым словом, суть терапии не в утешении.

Но и не в том, чтобы обвинять Тома в духе: «Видите, теперь вы получили по заслугам». Утешение и освобождение от чувства вины возможны, если вы понимаете причины произошедшего. Осознание — ключ к тому, чтобы не повторять ошибок.

И снова я слышу маленького мальчика, который в своем бессилии разрушил все самое важное для него. Том не верит, что кто-то может любить его по собственной воле, поэтому силой принуждает людей оставаться с ним в отношениях. Проклятие повторения событий — трагедия нарциссизма.

Благодаря нашей работе что-то изменилось. На это указывает то, что Том продолжает ходить на терапию, разговаривает со мной, а я не бросаю его. Наши взаимодействия не повторяют судьбу прежних его отношений.

Несколько месяцев мы говорим о разлуке, противоречивых мыслях и чувствах, связанных с ней. То Том злится на Стефани, то гневается на себя.

— Вот опять «или — или»: во всем виновата либо Стефани, либо вы. Одного из них нужно бить, — говорю я.

Еще долго после расставания Том считает, что имеет власть над Стефани. В частности, в материальном: он забирает себе дом, мебель, автомобили — «все, что было куплено на мои с трудом заработанные деньги». «Пусть знает, как на самом деле бывает в жизни, — говорит Том. — Я позволил ей жить в золотой клетке, теперь все закончилось». То, что Стефани, кажется, больше не зависит от него — по крайней мере, оставляет ему без вопросов все, чего он хочет лишить ее, — он едва ли осознаёт. Он пытается вернуть ее, оказывая давление, но она игнорирует его. В тот злополучный день Стефани взяла с собой все, что ей было нужно, включая Лисси.

Девушка в этом году оканчивает школу. Она уезжает с матерью, но вскоре после выпуска хочет переехать на другой конец Германии учиться, о чем Том до сих пор не в курсе, поскольку с момента расставания с ее матерью контакт отца и дочери полностью разорван.

В первые дни после разлуки Том пытался дозвониться до Лисси по мобильному телефону, иногда набирал ее номер пять-шесть раз в течение часа. Не для того, чтобы узнать, как она переживает расставание родителей, а надеясь узнать, что делает Стефани и где она. А Лисси, похоже, хорошо знает своего отца: она не берет трубку. Но хотя Стефани и Лисси ни на что не претендуют, Том все равно не признаёт их границы. Он не управляет Стефани, дочерью, людьми в своей компании, хотя до сих пор пытался реализовать эту иллюзию. То, что важнее всего в человеческих отношениях, не может быть навязано. Это всегда жест доброй воли, а не плод обмена или результат шантажа. Том этого пока не понимает. Но временами (возможно, благодаря нашей многолетней работе) его посещает прозрение. Если не в отношении Стефани, то хотя бы в отношении Лисси.

Я замечаю:

— Вы преследуете дочь.

Том возмущается:

— Что значит преследую? Она не отвечает.

— А почему бы и нет. Ведь вы же звоните не потому, что хотите поговорить именно с ней.

Том молчит, лежит неподвижно на кушетке довольно долго, потом меняет тему. Но на следующем сеансе он совсем другой. Он говорит, что вечером еще раз подумал о нашем разговоре и о том, как он обращался с Лисси, и в конце концов признаётся: «Я, наверное, снова дал волю фашисту». После этого он прекращает названивать дочери, но впадает в другую крайность. Он не выходит на связь и допускает, что никаких контактов с Лисси больше никогда не будет.

На Рождество Том остается совсем один. Мужчина 50 лет, достиг многого в карьере, живет в красивом доме, но тот пуст. Пустой дом кажется мне символичным: как развалины, где до сих пор отзываются эхом его разрушенные отношения.

Тоскует ли Том? Раскаивается ли? Думаю, ему тяжко. Стефани не вернется — только сейчас Том начинает понимать, что это значит для него. Несмотря на всю его вину, мне очень жаль его. И даже когда он возвращается с рождественских каникул и мы возобновляем работу, он кажется очень замкнутым и молчаливым.

В первые месяцы нового года Том уже мягче отзывается о Стефани. Не то чтобы он хотел помириться с ней, подчеркивает он снова и снова, но по крайней мере можно попытаться создать обстановку, в которой «мы можем говорить друг с другом как два разумных взрослых человека». Это непросто: Тому вскоре начинает казаться, что Стефани провоцирует его, но им удается если не тепло, то хотя бы прагматично общаться. Жгучая боль одолевает Тома, когда он думает о дочери. Выпускной приближается, а Лисси так и не выходит на связь. «Я бы хотел сопровождать Лисси на выпускном балу. Я всегда мечтал об этом с тех пор, как впервые привел ее в школу. Но поезд, похоже, ушел», — говорит Том. Стефани рассказывает ему немного о Лисси, но даже такие разговоры редки.

Он страдает от того, что больше не нужен семье. Том не знает, на какие средства живут жена и Лисси. Она никогда ничего от него не требует, ничего не просит. Том подозревает, что «за этим стоит ее мошенник» или что Стефани вела «двойную бухгалтерию». Он страшно обижен, что понятно; в то же время едва ли помнит, что сам годами изменял жене, даже хвастался этим мне. Он чувствует себя ограбленным, использованным, обманутым. Без такого мощного оружия, как деньги, Том выглядит беспомощным и маленьким. Как ему открыться другому человеку, не манипулируя и не подавляя его? Откуда ему знать, что думает и чувствует собеседник? Обычно Тому тяжело даже думать в этом направлении; он отмахивается и от мыслей о том, что возможны другие отношения с дочерью. Том настаивает: «Она больше не хочет контактировать со мной, я должен уважать это». В другой раз он ссылается на мои же слова, извратив их: «Вы сами сказали, что я преследую ее. Если она захочет, то обязательно позвонит».

В пассивном отношении Тома к Лисси я вижу твердое намерение не решать вопросы взаимоотношений силой. И верно, ему стоит оставить дочь в покое, чтобы позже между ними возникли новые отношения.

Но, видимо, он смирился с собственным полным бессилием: если он больше не может контролировать ситуацию, то у него на руках нет козырей. Он ничего не может сделать, а следовательно, не нужен людям.

Несмотря на все обвинения и отчаяние, Том больше не попадает в стремительный водоворот чувств и эмоций, как когда-то. Теперь наши с ним отношения поддерживают его.

В своей компании Том также создал достаточно устойчивую среду, прочные рабочие отношения с большинством сотрудников, что придает ему ощущение стабильности и смысл: у него есть место, где он нужен. Даже если его мучит бессонница и он всю ночь бодрствует, ему не бывает настолько плохо, чтобы переносить или отменять встречи.

Однажды весной Том приходит на сеанс в явно хорошем настроении, впервые за долгое время. «Мне написала Лисси, — начинает он разговор. — Я даже ничего не сделал». На самом деле это не так. Накануне устных экзаменов Лисси он отправил ей сообщение. Он зачитывает послание мне: «Держу за тебя кулачки. Папа». Во второй половине дня пришел ответ: «Спасибо. Помог». Сначала Том даже не может понять, почему именно это послание подтолкнуло Лисси к ответу.

— Может быть, потому что в мыслях вы наконец-то были с ней, — предполагаю я.

— Это случилось спонтанно.

Именно это и позволило установить контакт. Том думает о Лисси и сообщает ей об этом, ничего не требуя взамен: спонтанный поступок, честное чувство, без всякого умысла. Том уже готов звать дочь в гости, появиться с цветами перед ее школой после очередного экзамена, но после нашего разговора понимает, что, вероятно, это слишком быстро, у Лисси может возникнуть ощущение, что он давит. Вместо этого он пишет дочери: «Если хочешь, могу встретить тебя после экзамена и мы сходим попить кофе». На что Лисси отвечает: «Спасибо. Я уже еду с подругами».

Отношения Тома и его дочери не так просто вылечить. Первый короткий контакт затухает. Лисси не приглашает отца на выпускной бал, что сильно огорчает того. Но он не давит на дочь: благодаря терапии он отдает себе отчет в том, насколько хрупка связь между ними. Отец наверняка нанес немало ран Лисси. Сейчас речь не о скорейшем возмещении ущерба, а о признании того, что произошло. Лисси от своего не отступится, не согласится ни на какое поспешное примирение, и, по-моему, это справедливо. Том терпит ее отказы, не прибегает к силе, хотя ему это очень тяжело дается. Он часто приносит на сеансы заранее составленные эсэмэс, чтобы обсудить их со мной; обычно он не отправляет их. Том не мстит дочери, не преследует ее. Тот факт, что Том сначала совещается со мной, а не действует нахрапом, указывает на то, что мы с ним довольно далеко продвинулись в нашей работе. Том говорит однажды: «Только отсутствуя в ее жизни, я стану хорошим отцом. Вот печальный итог».

Во время летнего перерыва в психотерапии, которая длится уже седьмой год, Том принимает решение. Он хочет переписать на Стефани часть имущества и готов согласиться на развод, если она этого захочет. «Война проиграна», — лаконично комментирует он собственное решение. Но он рассматривает это как плату за причиненную им боль Стефани: «Я не избавлюсь от прошлого. Но тогда мне, по крайней мере, не придется нести это дальше в будущее». Он хочет наконец поставить точку в этой главе. Но ему не удается решить проблему так легко. Стефани не выказывает благодарности, которой втайне ожидал Том. Напротив, его предложение приводит ее в негодование. Том борется с провокациями, вступает с ней в схватки. Но перераспределение активов, а также предложение о разводе он оставляет вне игры, не используя в качестве инструмента давления на Стефани.

Осенью Том выглядит измученным, но гораздо более спокойным. Стефани получила причитающуюся ей часть имущества, документы о разводе поданы. На «злые сообщения» от жены он больше не отвечает. «Женщина многое пережила со мной».

Том за лето полностью преобразился. Он переделал весь дом, как он подчеркивает, по своему вкусу. «Больше никаких бежевых диванов и ковров», — говорит он. Вместо этого — яркие цвета и современные произведения искусства. В том числе картина художника, чья работа висит и в моей клинике. Только детскую комнату Лисси Том не трогает.

— Она должна остаться прежней, возможно… — Том не договаривает.

Хрупкая связь между Лисси и Томом не обрывается. Он помогает ей с переездом в город, где она собирается учиться, рад возможности провести с ней время. «После этого она еще и пригласила меня выпить пива с ее лейтенантом. — Том весело смеется. Ему странно видеть свою дочь такой взрослой. И после паузы он добавляет: — Я горжусь своей малышкой». Том в последнее время мне очень симпатичен. И я чувствую себя отцом, который гордится своим ребенком. Следующие несколько месяцев не всегда будут такими счастливыми и мирными, но новые события в жизни Тома случаются все чаще. Он снова достает свою коллекцию старых джазовых пластинок, с удовольствием слушает их, ходит на концерты и другие культурные мероприятия: спектакли, лекции, вернисажи. Стефани никогда не любила этого: «Как старый картофельный мешок, просто слонялась по дому». Том старается не позволять себе постоянно возвышаться над бывшей женой. Но иногда так легче справиться с разлукой. Том не застрял в беде. Его все больше занимает свобода, новое отношение к жизни.

У Тома еще никогда не было столько времени на себя. Раньше, будучи молодым, неженатым, он погружался в дела, работу и злоупотреблял алкоголем. И сейчас работа остается для него верным спутником: он много трудится, и, как правило, с большим удовольствием. Впервые он может провести время в одиночестве. Я подозреваю, это не угнетает его, потому что, говоря психоаналитическим языком, «внутренние объекты» его больше не преследуют, как в начале терапии. И ему больше не нужно преследовать других, когда ему тревожно. Приближается Рождество, а вместе с ним и тема грусти; снова праздники в одиночестве. Тому трудно признавать свою печаль. С иронией он замечает: «Ну, старик, хорошо это или плохо — быть хозяином в собственном доме на Рождество? И стоит ли этому радоваться?» Друзей у него почти нет, а немногочисленные знакомые, с которыми он поддерживает контакт, проводят праздники с семьями. Ехать к матери в родной город Том не хочет: «Слишком много стресса и неприятных воспоминаний». Незадолго до Рождества ему звонит Лисси. Она спрашивает, не хочет ли он провести второй рождественский день вместе. Она бы зашла к нему, заодно захватит кое-что в своей комнате и еще раз увидит дом; она хочет принести ему печенье, которое испекла сама. «Она сразу дала понять, что не останется на ночь, — говорит Том. А через некоторое время добавляет: — Я все равно рад, с нетерпением жду, что она скажет».

На этом мой рассказ заканчивается, хотя терапия на тот момент еще не завершена. Том еще ходит ко мне почти три года, мы только сократили частоту встреч. Ему необходимы время и пространство для собственной жизни. Характер терапии меняется. Теперь Том все больше размышляет о будущем, о том, как он может применить полученный опыт в реальной жизни. У него появляется женщина, которая «сильно отличается от Стефани», но вскоре они расстаются, поскольку она ему «не подходит». Он поддерживает связь с Лисси, не глубокую, но все же значимую. Том помогает дочери в учебе, изредка встречается с ней. Однажды Лисси говорит ему: «Папа, ты изменился». Это очень трогает Тома.

С Томом мы распрощались на десятом году психотерапии, это заслуживает отдельной главы в истории болезни. Часто в конце длительных процессов снова активизируются центральные внутренние конфликты и призраки прошлого появляются в последнем акте, прежде чем окончательно обрести покой. Последняя глава нашей истории — это взгляд назад, она посвящена горю и гордости за проделанную работу. Наконец, здесь речь идет о благодарности, которая всегда становится противоположностью нарциссической зависти. За несколько недель до последнего сеанса Том благодарит меня за то, что я так долго терпел его, и вообще: «За все те годы, что вы были рядом со мной. И не сдавались». Я знаю, как много значат эти слова. Позади почти десятилетие совместной работы, всего более 1000 часов психотерапии. Стоило ли это таких усилий? Этот очень длительный процесс, конечно, не может рассматриваться исключительно с точки зрения лечения заболевания. Он также описывает глубокое личностное развитие. Проблемы Тома не ограничивались конкретным симптомом или конфликтом, а охватывали всю структуру личности и влияли на способы выстраивания отношений с окружающими, на то, что называется нарциссизмом. Я попытался описать в данной истории, насколько многогранна реальность, стоящая за этим термином. К тому же Том настойчиво шел к излечению. Ни одного сеанса он не пропустил, не отменил без уважительной причины. Я восхищался им, и для меня это всегда было признаком того, что в нем есть кто-то, кроме «фашиста». Наша работа, конечно, не представляет собой панацею от нарциссизма. Не для каждого человека с такой структурой личности такой подход подойдет. И чем дольше длится терапия, тем больше она становится индивидуальной, уникальной историей взаимоотношений между двумя людьми. Это были 10 лет и моей жизни, я тоже менялся и развивался. Но разве это не относится к любой психотерапии?

Терапия была необычной прежде всего потому, что Том сам оплачивал сеансы, поэтому не было ограничений и события шли своим чередом. В отличие, например, от ориентированной на расстройство аналитической психотерапии в рамках почасовых квот медицинской страховки, где, безусловно, следовало бы расставить акценты иначе и, учитывая ограниченное время, тщательно планировать лечение. Том был в привилегированном положении, хотя, конечно, я стараюсь найти необходимое время для всех пациентов. Удалось ли трансформировать нарциссическую организацию личности Тома? Я думаю, что да, и даже во многом. Конечно, речь не идет о грандиозном перерождении и создании совершенно новой личности. Отчасти Том стал даже печальнее и задумчивее, чем до терапии, но в то же время более внимательным к собственному внутреннему миру. Он не преследует других, потому что никто не преследует его. Он меньше угрожает другим, потому что сам чувствует себя в безопасности. Это заметно даже в его сновидениях, которые к концу терапии стали менее кровожадными и кошмарными, а иногда даже остроумными. Внутренним преследователем была его ненависть к себе, усвоенная в раннем детстве. Этот враг ослабевал, чем дальше Том продвигался по пути исцеления и узнавал, что в нем есть не только плохое. Маленький мальчик, уязвимый зверек, которому он хранил верность, хотя изо всех сил пытался лишить себя и меня надежды на позитивные изменения. Потребовались годы, чтобы понять, что существует альтернатива логике силы, в соответствии с которой он до тех пор выстраивал свои отношения. Я думаю, это стало возможно только благодаря тому, что Том в ходе нашей работы обнаружил в себе что-то светлое, отчасти детское, нуждающееся в защите: голого землекопа, которого не нужно уничтожать, чтобы не оказаться бессильным и в чужой власти.

Изменения в Томе также привели к переменам в его окружении. Особенно значимой трансформация оказалась для его дочери Лисси, а также для его сотрудников. Терапия никогда не бывает полезной только для одного человека, иногда она может даже остановить передачу негативного опыта и порочных установок из поколения в поколение. Позже станет ясно, сможет ли Лисси использовать это изменение в своем отце, чтобы залечить некоторые из своих травм и не передать их своим детям. В конце концов, это кусочек вновь обретенной жизни, который Том может передать дальше. И величайшим подарком психоаналитику от его пациента становится, пожалуй, его развитие.

Благодарности

Мы благодарим всех, кто помог нам в создании этой книги, особенно тех, кто поделился с нами случаями из своей терапевтической практики и позволил рассказать их истории. Спасибо Михаэлю Гингельмайеру, Флориану Мюллеру, Саре Хури, Нику Кёсслю, Маргарете Мюллер, Сюзанне Лёц, Моатазе Аль-Салха за то, что они давали ценные советы. Особая благодарность Лене Дайкер за внимательное сопровождение, а также Аннике Доменко, благодаря которой эта книга появилась на свет.

Список использованной литературы и дополнительные материалы

Эпизоды подкаста с дополнительной информацией и подробными ссылками на литературу можно найти под названием Rätsel des Unbewussten (www.psy-cast.de) везде, где доступны подкасты. Там же вы найдете подробный разбор каждого случая из книги.

Введение в современный психоанализ и его научный статус

Leuzinger-Bohleber M., Benecke C., Hau S. Psychoanalytische Forschung, Methoden und Kontroversen in Zeiten wissenschaftlicher Pluralität. Stuttgart: Kohlhammer, 2015.

Mertens W. Psychoanalytische Schulen im Gespräch (3 Bde.). Stuttgart: Huber, 2010.

Shedler J. Die Wirksamkeit psychodynamischer Therapien // Psychotherapeut. 2011. Bd. 56. S. 265–277.

Подкаст

Выпуск 1. Was ist Psychoanalyse?

Выпуск 6. Ist die Psychoanalyse wissenschaftlich?

Выпуск 18. Heilen durch Verstehen. Wie eine Psychoanalyse wirkt.

Выпуск 53. Konzepte der zeitgenössischen Psychoanalyse.

Выпуск 71–75. Geschichte der Psychoanalyse in Deutschland.

Выпуск 81. Ist die Psychoanalyse evidenzbasiert?

Об истории болезни Конрада

Auchter T. Trauer. Gießen: Psychosozial, 2019.

Green A. Die tote Mutter // Die tote Mutter. Psychoanalytische Studien zu Lebensnarzissismus und Todesnarzissismus. Gießen: Psychosozial, 1983/2011.

Haas E. Orpheus und Eurydike. Vom Ursprungsmythos des Trauerprozesses // Jahrb. Pshychoanal. 1990. Bd. 26. S. 230–252.

Rohde-Dachser C. Schwermut als Objekt. Über Struktur und Inhalt der Borderline-Depression // Psyche. 2010. Bd. 9/10. S. 862–889.

Подкаст

Выпуск 2. Übertragung und Gegenübertragung.

Выпуск 44. Trauer. Der Weg durch das Schattenreich.

Выпуск 61. Auf der Suche nach dem verlorenen Selbst. Psychoanalyse und Lebensgeschichte.

Выпуск 69. Das Phantom der Leere. Zur Psychodynamik der Weißen Depression.

Выпуск 79. Wissenwollen — Nichtwissenwollen. Über die Macht der Neugierde.

О случае Майке

Dohm L., Peter F., van Bronswijk K. Climate Action — Psychologie der Klimakrise. Gießen: Psychosozial, 2021.

Kirchhoff C., Uhl T. D., Lohl J. Prokrastination (Themenheft) // Psychosozial. Hg., 2018. Bd. 41. S. 153. Heft III.

Küchenhoff J. Depression. Gießen: Psychosozial-Verlag, 2019.

Mentzos S. Depression und Manie. Psychodynamik und Therapie affektiver Störungen. Göttingen: V&R, 2001.

Подкаст

Выпуск 5. Das falsche Selbst.

Выпуск 25. Widerstand. Warum wir nicht wollen, was wir wollen.

Выпуск 40. Der Ödipuskomplex. Zeitlos oder überholt?

Выпуск 48. Depression.

Выпуск 67. Arbeitsstörungen und Prokrastination. Und ewig wächst der Berg der Schande.

Выпуск 75. Das Klima ändert sich. Psychoanalyse in der neoliberalen Gesellschaft.

Об истории болезни Алии и Шади

Durban J. Heimat, Heimatlosigkeit und Nirgendwosein in der Frühen Kindheit // Psyche. 2019. Bd. 73/1. S. 17–41.

Heinemann E., Hopf H. Psychische Störungen in Kindheit und Jugend. Symptome, Psychodynamik, Fallbeispiele, psychoanalytische Therapie. Kohlhammer, 2004.

Grinberg L., Gringerg R. Psychoanalyse der Migration und des Exils. Gießen: Psychosozial, 2016.

Traxl B. Psychodynamik im Spiel: Psychoanalytische Überlegungen und klinische Erfahrungen zur Bedeutung des Spiels. Gießen: Psychosozial, 2018.

Подкаст

Выпуск 24. Das Geheimnis der Kuscheltiere. Übergangsobjekte.

Выпуск 33. Containing.

Выпуск 34. Frühkindliche Traumatisierungen.

Выпуск 76. Kinderanalyse. Die Gespenster im Kinderzimmer.

Выпуск 77. Was Armut mit uns macht.

Об истории болезни Тома

Balzer W. Der Tod und der Kompaß. Überlegungen zur trügerischen Plausibilität bei der psychoanalytischen Behandlung narzißtischer Patienten // Jahrbuch der Psychoanalyse. 1993. Bd. 31. S. 9–47.

Schneider G. Die Gefahr der Heilung — psychische Veränderunb als tödliche Bedrohung // Jahrbuch der Psychoanalyse. 2005. Bd. 51. S. 81–114.

Trimborn W. Der Verrat am Selbst — Zur Gewalt narzißtischer Abwehr // Psyche — Zeitschrift für Psychoanalyse. 2003. Bd. 57 (11). S. 1033–1056.

Подкаст

Выпуск 36. Der lange Schatten des Traumas. Transgenerationale Weitergabe.

Выпуск 37. Die Tragödie des Narzissmus.

Выпуск 38. Maligner Narzissmus. Eine Quelle von Hass und Gewalt.

Выпуск 60. Neid. Verborgene Triebkraft menschlicher Entwicklung?

Выпуск 62. Wohin die Liebe fällt? Psychoanalyse der Paarbeziehung.

Выпуск 78. Negative Übertragung. Warum wir das Schlechte brauchen, um das Gute zu finden.

МИФ Психология

Все книги по психологии на одной странице: mif.to/psychology

Узнавай первым о новых книгах, скидках и подарках из нашей рассылки mif.to/psysubscribe

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Светлана Мотылькова

Ответственный редактор Евгения Бернгардт

Литературный редактор Ольга Свитова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Антон Героев

Корректоры Лилия Семухина, Елена Сухова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

Rätsel des Unbewussten («Загадки бессознательного») — популярный подкаст на немецком языке, в котором авторы разбирают процесс психоанализа на реальных случаях клиентов. Прим. ред.

2

В Германии аттестат зрелости, дающий право на поступление в вуз, выдается только выпускникам гимназий. Прим. пер.

3

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия.

4

Железный Человек (англ.).

5

Так звучит слово «кладбище» на арабском языке. Прим. пер.

6

Арабский язык. Прим. пер.

7

Милая (араб.). Прим. пер.

8

В германской школьной системе 6 — это худшая оценка, 1 — лучшая. Прим. пер.

9

Хайнц Вильгельм Рюман (1902–1994) — немецкий режиссер, актер, эстрадный певец. Прим. ред.

10

Трущобы в бразильских городах с высоким уровнем преступности, часто на склонах гор, без развитой инфраструктуры. Прим. пер.

Content

Сесиль Лётц, Якоб Мюллер
Кабинет психотерапевта. Самоисследование и самоисцеление через опыт проходящих терапию

Эту книгу хорошо дополняют:

Информация от издательства

Введение. Самая большая загадка для меня — я сам

Конрад. Тусклый свет, или Белая депрессия

Майке. Прощание с «Нетландией», или Загадка прокрастинации

Алия и Шади. Потерянные слова. Детская терапия

Том. Сеанс с нарциссом

Благодарности

Список использованной литературы и дополнительные материалы

МИФ Психология

Над книгой работали

Примечания