Виллибальд Алексис

Штаны господина фон Бредова

Старая добрая…

Willibald Alexis

DIE HOSEN DES HERRN VON BREDOW

Перевод с немецкого Елены Кормилицыной

© Е. Г. Кормилицина, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Предисловие переводчика

Автор романа «Штаны господина фон Бредова» – Виллибальд Алексис (настоящее имя – Георг Вильгельм Генрих Геринг) – по праву считается в немецкой литературе основоположником жанра реалистического исторического романа. Почти каждый герой его произведений – реальная личность, сыгравшая определенную роль в становлении Бранденбурга и всего королевства Пруссия.

Родившийся в 1798 году будущий писатель происходил из бретонской протестантской семьи, перебравшейся в Германию во времена гонений на гугенотов. Получив гимназическое образование, молодой человек успел добровольцем поучаствовать в Освободительных войнах, которые знаменовали собой конец наполеоновской эпохи. Вернувшись, он начал изучать историю и право и стал юристом, но вскоре оставил это занятие, чтобы посвятить себя литературе. Постепенно писатель нашел в творчестве свое направление – патриотические исторические романы, в самом благожелательном духе повествовавшие о «старых добрых временах» в Германии, а потому именовавшиеся «патриархальными». Именно на этой ниве он снискал большую популярность. Восторженные читатели сравнивали его романы с произведениями Вальтера Скотта. Начиная с 1840 года автор публикует целую серию книг, каждая из которых посвящена определенному периоду в истории Бранденбурга. С 1846 по 1848 год писатель работает над романом «Штаны господина фон Бредова» – произведения, в котором слились воедино суровые исторические реалии, благородная рыцарственность, народные сказания и суеверия, дух авантюризма, густо замешанные на незамысловатом немецком юморе. Собственно, все то, что автор считал характерным для «старой доброй Германии». Что же касается современной ему жизни, то в ней Виллибальд Алексис видел катастрофическую нехватку этих проявлений германского духа.

Он искренне мечтал о возрождении единого германского государства, делал в этом отношении ставку на революционные перемены и был крайне разочарован поражением революции 1848 года: социальные проблемы, вызванные национальной раздробленностью Германии, не были решены; нашедшая широкое распространение среди либеральной буржуазии идея объединения немецких земель так и осталась идеей. Мало того, из-за обрушившейся на него критики ему пришлось покинуть Берлин и долгое время прожить за пределами страны, в Риме. Лишь много лет спустя он смог вернуться на родину и поселиться в Арнштадте.

Последние годы жизни писателя были омрачены бедностью и тяжелыми болезнями. Скончался он в 1871 году, успев застать воплощение своей мечты – провозглашение Германской империи, когда прусский король Вильгельм I принял присягу в качестве германского императора. Впрочем, Виллибальд Алексис, ослепший, парализованный, измученный психическим недугом, похоже, этого уже не осознавал.

Маркграфство Бранденбург, которому он отдал столько творческих сил и о котором пойдет речь в романе «Штаны господина фон Бредова», являлось наиболее значительным княжеством Священной Римской империи, существовавшим с XII по XIX век. Его возникновение было связано с тем, что в 1157 году маркграф Северной марки Альбрехт Медведь захватил славянскую крепость Бранибор и основал на этих землях новое государство – марку Бранденбург. Славяне, которых здесь именовали вендами, постепенно ассимилировались. К XIV веку маркграфы, правившие в Бранденбурге, окрепли настолько, что получили престижный титул курфюрстов, узаконивший их право голоса на выборах императора Священной Римской империи. Впрочем, это не спасло курфюршество Бранденбург от смутных времен и войн, растянувшихся на годы.

В начале XV века наследным главой и правителем Бранденбурга император назначил Фридриха VI из рода Гогенцоллернов. При этой династии началась постепенная стабилизация обстановки, связанная с возвращением когда‑то потерянных земель и централизацией власти.

В самом конце XV века к власти в Бранденбурге пришел юный курфюрст Иоахим I Нестор из династии Гогенцоллернов. Он был полон благих намерений и мечтал о том, чтобы свет латинской учености озарил земли, над которыми он поставлен властвовать, чтобы во Франкфурте-на-Одере открылся университет, а все его подданные стали равны перед законом. Впрочем, как это обычно и бывает, путь к преобразованиям оказался тернистым, поэтому в памяти потомков Иоахим Нестор остался не только просветителем, но и жестоким, бескомпромиссным политиком, готовым отправить несогласных с его решениями на виселицу. Именно об этом времени и повествует роман Виллибальда Алексиса.

Местные феодалы (не без оснований именуемые в немецких рыцарских романах «рыцарями-разбойниками») все еще прекрасно помнили те времена, когда могли чинить произвол, чувствуя себя независимыми не только от курфюрста, но и от императора Священной Римской империи. Неужели этой свободе настал конец? Как мальчишка, находящийся у власти, осмелился пролить благородную кровь? Разве он не боится, что против него выступит старая аристократия? Ведь многие из тех, чьи свободы он пытался ограничить, все еще помнили о своих мужественных славянских предках, которые ни перед кем не гнули спины и отступали лишь тогда, когда действительно нельзя было иначе.

На фоне трагических и важных для Бранденбурга событий, описанных в романе, происходит нечто, казалось бы, совершенно незначительное и даже комичное. Супруга господина Гётца фон Бредова из замка Хоен-Зиатц решилась выкрасть кожаные штаны собственного мужа, чтобы их постирать. Дело в том, что сам благородный господин добровольно не расставался с этой частью костюма. Он и несколько поколений его предков не без основания считали штаны своим талисманом, поэтому очень страшились оказаться без них перед лицом опасности. Собственно, пропажа волшебного талисмана и стала отправной точкой для целой череды событий, так или иначе связанных с семейством фон Бредовых и историей Бранденбурга.

Особое значение кожаных штанов для старой аристократии, в том числе и тех, что не принадлежали конкретно господину фон Бредову, прослеживается на протяжении всего романа. Этот предмет одежды, пошитый из выделанной оленьей шкуры, служит символом вольных «старых добрых» времен. В таких штанах не пойдешь выказывать курфюрсту верноподданнические чувства, зато в них легко отправишься на охоту, войну или грабеж. Для дворцов нужны необъятные плюдерхозе [1] с буфами из тонкого сукна на богатой шелковой подкладке – но это уже признак совсем другой эпохи и совсем другой культуры. Недаром потомок самого «правдивого человека на свете», барона Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена, посвятил кожаным штанам стихотворение, которое могло бы с легкостью послужить эпиграфом для этого романа, не будь оно написано десятилетиями позднее.

Сага о кожаных штанах [2]

Этот царский олень жил бы тысячу лет,

Но его подстрелил на охоте мой дед.

Его кожа была и толста, и крепка —

Можно сшить превосходную вещь на века.

Долго дед над оленьею шкурой мудрил,

Наконец он штаны из нее смастерил,

Потому что идут за годами года,

А штаны остаются штанами всегда.

Это дивные были штаны, и мой дед

Их носил, не снимая, почти тридцать лет,

А когда по наследству отцу перешли,

То стоять без труда уже сами могли.

Задубев на морозе, они вечерком

Перед жарким камином стояли колом.

От колючих метелиц, от хлестких дождей

Становились штаны лишь прочней и прочней.

Вот родителю стукнуло за шестьдесят.

Он решил починить свой любимый наряд.

Оказалось, что кожа все так же крепка,

Только пуговицы поистерлись слегка,

Как зубцы шестеренок в старинных часах.

И отец гарнитур поменял на штанах.

Не вернуться веселым денькам никогда:

Очертела отцу верховая езда,

Да и правду сказать, сумасшедший галоп

Разутешит едва ли почтенных особ.

Над подарком недолго раздумывал я:

Очутились штаны на заду у меня.

Был приказ воевать в кавалерии мне,

И штаны в тот же час подскочили в цене.

Во спасенье не раз на баталиях им

Приходилось сливаться с моим вороным,

А потом на просушке они вечерком

Перед жарким камином стояли колом.

В тех местах, где я рос и мужал на глазах,

Сохранился от деда рассказ о штанах,

Что когда‑то весенней цветущей порой

Отливали они изумрудной волной.

Но позднее отец подмечал между строк

Сероватый оттенок, мышиный намек.

А сегодня штаны эти выглядят так,

Как чуть-чуть побуревший турецкий табак.

Что ж, меняя хозяев, штаны каждый раз

Обретали внезапно и новый окрас.

И, как знать, не придется ли им покраснеть,

Если кто‑нибудь вновь пожелает надеть,

Потому что идут за годами года,

А штаны остаются штанами всегда.

Сквозь далекую дымку все чудится мне:

Старший сын поутру скачет в них на коне.

Пусть он носит штаны круглый год напролет,

Ни в дожди, ни в метелицу не бережет.

Их дубленая кожа, как прежде, крепка,

Только пуговицы поистерлись слегка.

По примеру отца пусть мой сын дорогой

Гарнитур поменяет на них роговой.

Если будут штаны так и дальше служить,

Если будет штаны честолюбец носить,

Если будут штаны так же ездить верхом,

Если будут стоять так же сами колом, —

Мальчик мой, пусть идут за годами года,

Но не сносятся эти штаны никогда.

Глава первая

Осенняя стирка

Если вам доведется гулять по саксонскому сосновому лесу, необъятному и сверху напоминающему огромное темное пятно, куда не заглядывает солнце, вы заметите, что чем ближе к опушке, тем все больше он редеет, что стройные стволы деревьев становятся золотистыми в закатных лучах, а пышные кроны легко покачиваются под нежными дуновениями ветра, отчего душа наполняется покоем. Но, достигнув края леса, вы не увидите привычные поросшие виноградниками склоны, прорезанные журчащими ручьями, сбегающими с далеких голубых гор и пенящимися в своих каменных ложах. Перед вами предстанет долина Эльзенбрух, с ее бурыми вересковыми пустошами и протянувшимися над ними песчаными откосами, где гуляет ветер, воющий над тощей, робко проглядывающей зеленью, словно злая собака, стерегущая голые кости.

Кажется, здесь мало жизни: лишь одинокие березы отчаянно цепляются корнями за почву да осторожный аист вышагивает по болоту, а вверху, над кустами, кружит ястреб. Но как же легко дышится путнику, когда длинный, извилистый путь сквозь сосновую темень наконец остается позади. Идущего окутывает прохлада, и вот он уже слышит шелест тростника в воде, лягушачий хор, жужжание насекомых, видит, как мелькают среди камышей трясогузки, и невольно следует взглядом за ветерком, тихо проносящимся над зарослями вереска. Очарование природы наполняет пустошь жизнью, радует взор и позволяет отдохнуть, когда после черного колючего соснового леса перед путником открывается спокойное и чистое озеро. Оно кутается в темно-зеленые берега, словно застенчивая девушка, прячущаяся от непрошеных взоров в свой кружевной воротник. Его темная вода подобна зеркалу, а тихий плеск воды напоминает едва различимый шепот. Внезапно рассеиваются облака, темная поверхность делается прозрачной, в ней загорается серебристая дорожка и отражается ясное небо, в котором купается луна и сверкают звезды.

Избыток воды из полноводного озера изливается в речку, что бежит, петляя, от опушки леса на равнину. Она омывает тенистые заросли, жадно пьющие ее воды, струится по мокрым лугам, зарывается в песок и гальку, вьется вокруг холмов, дробится о валуны и поит вечно испытывающие жажду ивы. Отдельно стоящие сосны – своеобразный форпост леса, – израненные и искалеченные ветрами, напрасно пытаются дотянуться до ее прохладных вод. Их гигантские корни, пролегающие под береговым песком, не могут украсть для себя ни единого глотка.

Но если бы кто‑то сегодня взглянул на это место с высоких холмов, он не ощутил бы ни тишины, ни покоя. В глаза случайному путнику бросилось бы белое бурлящее марево, поднимающиеся клубы дыма и фигуры, двигающиеся вокруг тлеющих костров. Но эту белизну нельзя было бы назвать снегом, поскольку деревья, хоть и покраснели уже совсем по-осеннему, не торопились сбрасывать увядшие листья, а луга и вовсе еще блистали буйной зеленью. Определенно, это был не снег еще и потому, что он не лежал спокойно на месте, а трепетал и шуршал, бросал яркие отблески и снова пропадал из поля зрения.

Это были не белые лебеди, расправляющие и складывающие крылья, – такие гигантские птицы никогда не водились в Хафельланде [3] и Заухе [4]. Это были не паруса больших кораблей, раздуваемые ветром и опадающие, потому что по реке могли бы проплыть лишь маленькие лодчонки. И это были не шатры кочевников, потому что они не стояли на месте, да к тому же, если подойти поближе, сразу становилось понятно, что в шатрах нет никакой нужды, так как между кострами стояли аккуратно сложенные из соломы и сосняка шалаши. Это было целое становище, но одинокому путнику не стоило опасаться разбойников.

Несколько копий, поблескивая в солнечных лучах наконечниками, мирно стояли, прислонившись к столбам шалашей и к деревьям. К тому же разбойники не смеются и не поют так весело, а если и становятся где‑нибудь лагерем, то никак не в диких местах, находящихся между пустошами и болотом, где не проходят торговые пути. Если бы все происходило в ночное время, можно было бы сказать, что это ведьмы забрались в самые дебри, чтобы варить свои зелья там, где этого никто не увидит. Но стоял солнечный день, и так же солнечно смеялись все вокруг. Со звуками смеха сливались и другие звуки – хлопки и стук.

Короче говоря, это действительно был лагерь, но не военный стан и не привал паломников, не лагерь купцов или цыган, ищущих уединения: это был походный лагерь, где женщины составляли большинство. Перед путниками открывался вид на большую прачечную. В этом можно было легко убедиться, поднявшись на песчаные холмы, голые вершины которых выглядывали из-за вересковых зарослей.

Тем временем в седловине среди холмов остановилась тяжело груженная повозка. Ее владелец – торговец Клаус Хеддерих – спрятал ее подальше от дороги, чтобы никто не мог обнаружить ни лошадей, ни саму повозку. Он хотел прежде убедиться, что ему и его добру ничего не угрожает. Торговец тихо и осторожно взобрался на сосну, и его встревоженное лицо просветлело. То, что он увидел, не только не представляло собою опасности, но даже показалось ему весьма приятным для глаз. Белоснежное струящееся сияние исходило от полотнищ холста, которые сохли на веревках, время от времени трепеща под порывами ветра. Другие, более крупные отрезы ткани, отбеливались, лежа буквально повсюду: вдоль реки, по краям холмов и даже среди сосен. Везде чувствовался порядок и ощущалась властная хозяйская рука. У многочисленных слуг и служанок, у хозяйских дочерей, у родственников и друзей – у всех, вплоть до собак, было свое особое занятие. Кто‑то, черпая воду из реки, наполнял емкости, а кто‑то таскал их. Одни возились с веревками, натянутыми между стволами деревьев, другие подносили прищепки, а третьи следили за тем, чтобы мокрое белье не сдуло ветром. Над догорающими кострами висели огромные котлы с горячей водой, а неподалеку стояли большие и маленькие бочки. Работа, казалось, подходила к концу, лишь на мостках, построенных на поросших камышом берегах реки, служанки, подоткнув юбки и закатав рукава, еще достирывали белье. Это была тонкая работа, оставленная на самый конец, и каждая из них стирала с особым усердием. Молодые слуги то и дело пытались, спрятавшись среди камышей, подкрасться к стирающим девушкам. Однако стоило только кому‑то из них подобраться поближе, его безжалостно обливали с ног до головы. Один молодой сорванец с невинным выражением лица делал вид, что просто прогуливается вдоль берега, но какая‑то плутовка чуть не вылила ему на голову целое ведро. К счастью для себя, он успел отскочить и отделался лишь несколькими каплями воды, попавшими ему на лицо. Шалунья, смеясь, погрозила ему, но юноша вдруг посерьезнел и быстро приложил палец к губам. Дело в том, что он увидел приближающуюся хозяйку, которая была известна своей строгостью.

– О, это же милостивая госпожа фон Бредова из замка Хоен-Зиатц!

Проговорив эти слова, торговец со вздохом облегчения стал спускаться с дерева и делал это намного проворнее, чем когда на него забирался. Без всякого опасения вернувшись к повозке, он почистил лошадей, запряг их и двинулся в сторону лагеря. «Госпожа устроила большую осеннюю стирку, – размышлял он. – Если бы я знал об этом раньше, мог бы неплохо заработать. Впрочем, еще не поздно. Глядишь, мне тут что‑нибудь обломится». Он задумчиво приложил руку ко лбу и вдруг остановил лошадей, так и не выехав на тропинку. Затем поднял полог повозки и принялся переупаковывать, перекладывать и перетаскивать лежащие там товары. Некоторые он спрятал подальше, а другие, напротив, положил сверху. Так и должен поступать хороший купец, знающий своих клиентов и имеющий представление о том, что им может понравиться, а что нет.

Это была большая осенняя стирка госпожи Бригитты фон Бредовой из Хоен-Зиатца. Она часто повторяла: «Зима – это белый человек. Когда он постучит в ворота, дом тоже должен быть белым и чистым, чтобы хозяин смог чествовать гостя». Бранденбургский декан [5] фон Круммензее, который в это время гостил у нее, резонно замечал в ответ, что зима – незваный гость, какого и за дверь не грех вытолкать. Однако благородная госпожа возражала: «Возможно, подобное поведение было бы уместно в старые времена, достопочтенный, когда еще не существовало духовенства. Все мы знаем, что в любой дом всегда проникнут трое незваных гостей: холод, клопы и попы. Как ни закрывай дверь, они обязательно найдут щель». Декан лишь посмеивался над этими словами. Да и стоило ли обижаться, если, возвращаясь в замок, благородная госпожа велела погрузить со своими вещами и его тюк, что избавляло декана от необходимости везти его самостоятельно в Бранденбург, когда придет время возвращаться в свое теплое убежище вместе с незваной гостьей – зимой.

Осенняя стирка в замке Хоен-Зиатц была делом совершенно обычным, происходившим каждую осень. С одной стороны, это была большая работа, труд, от которого трещали кости, а с другой – самый настоящий праздник.

Хозяйка придерживалась того мнения, что любое занятие, требующее прилежания, уже само по себе является праздником. И все вокруг относились к этой ее позиции очень серьезно. Когда приходило время, госпожа буквально переворачивала старинный замок вверх дном. Она сама карабкалась по узким лестницам, поскольку не доверяла ничьим глазам, кроме собственных, и следила, чтобы во всех комнатах, во всех углах, каждая, даже самая маленькая вещь, каждый отрез шерсти или холста имели праздничный вид.

Большая стирка обычно начиналась с того, что вещи грузились на три повозки – их обвязывали веревками и накрывали чистой рогожей. Сама госпожа при этом садилась в первую повозку, и начинался большой исход из замка. За тремя первыми повозками ехали еще две, везущие служанок и Евхен с Агнес – дочерей благородной госпожи. Когда юнкер [6] Ханс Йохем захотел было подставить лесенку, чтобы помочь девушкам занять их места, фрау Бригитта не одобрила его действий. По ее мнению, молодые девицы должны были понимать, что день большой стирки – это день их битвы и их славы, как сражение для рыцаря, но только если они, подобно тому же рыцарю, умеющему при необходимости самостоятельно обращаться и со стременами, и с подпругой, со всем справятся сами. Так что не успел Ханс Йохем предложить свою помощь, как Евхен и Агнес уже забрались на высокую повозку и посмеивались сверху над незадачливым юнкером.

Процессию возглавляли двое слуг в островерхих шлемах и с копьями в руках, за ними шел егерь со сворой собак. Далее везли чаны, котлы, солому, скамейки, покрывала, бочки, корзины и еще массу нужных вещей. Если кто‑то удивлялся такому обилию скарба, госпожа отвечала с улыбкой: «Не заграждай уста волу молотящему!» [7] Сзади и с боков процессию прикрывали всадники и пешие слуги с охотничьими копьями и арбалетами. Был среди них даже один с тяжелым мушкетом.

Сопровождаемая музыкой и смехом, вся толпа перебиралась по скрипучему подъемному мосту, а стражники со стены долго еще смотрели им вслед, пока они не скрывались в лесу. Тот факт, что для такого чисто женского занятия, как стирка, были взяты с собой собаки, копья, дюжина крепких вооруженных мужчин и даже огнестрельное оружие, не удивлял тех, кто знал, что представляла собой Бранденбургская марка [8] в начале шестнадцатого века. Любой оказавшийся за стенами замка или города, если только он не носил наброшенное на голое тело нищенское рубище, стремился заручиться поддержкой железа, спрятанного под камзолом, ибо залогом каждого доброго дела является то, что совершающий его находится в безопасности.

Можно было бы удивиться, что в процессии принимают участие те, чьи руки слишком нежны, чтобы закреплять бельевую веревку или развешивать простыни. Странным было и наличие священника. Однако удивление было бы уместно лишь для тех, кто не осведомлен о большой осенней стирке в Хоен-Зиатце. Для такой грандиозной задачи между стенами, сложенными из камня и глины, было слишком мало места. Где в замке найти проточную воду? Откуда взяться свежему воздуху, так необходимому для просушки белья, и ровным полянам, нужным для отбеливания?

Наши предки любили праздничные увеселения под открытым небом, так что за пределы замка отправились все, кому было тесно в его стенах, кто любил шутки и игры, охоту и розыгрыши – а стирка никогда не обходилась без всего этого. Но и страх Божий тоже должен быть всегда – так думали декан и благородная госпожа, хотя при этом каждый имел в виду что‑то свое.

К тому же хозяйке, вероятно, было приятно чувствовать неограниченную власть, ибо ее прочная репутация в замке поддерживалась благоразумием и безукоризненным поведением, здесь же она правила согласно древним законам, будучи единоличной руководительницей всего происходящего вокруг. Никто на земле не захочет отказать женщине в абсолютном контроле над стиркой. Нет такого закона! А уж правила она твердой рукой. Даже если на ней не было ни чепца, ни фартука, всякий за сотню шагов узнал бы в ней хозяйку. Зоркость ее глаз не уступала ястребиной. Она стояла на возвышении, небрежно подбоченившись левой рукой, держа в правой связку ключей и расслабленно поигрывая ею. Ее слегка расставленные ноги были обуты в туфли, каблуки которых утопали в земле на половину золля [9]. Корсаж облегал фигуру, подобно доспехам. В этот момент госпожа фон Бредова была похожа на генерала, который устроил смотр своей армии. Служанки восхищенно говорили: «Наша строгая госпожа, уж она‑то во всем разбирается».

То же самое они говорили, правда, совсем другим тоном, когда госпожа фон Бредова ловила их на том, что считала нерадением и ленью. В общем, она уверенно себя чувствовала, если все шло надлежащим образом, и выходила из себя, стоило только чему‑то разладиться. Она не любила длинных речей и лишних замечаний, и там, где ей казалось, что ее плохо слышат, не тратила лишних слов. А провинившийся слуга, и сам толком не понимая, как это вышло, вдруг начинал все слышать прекрасно и лишь потирал при этом ухо или плечо. Вот какой расторопной дамой была фрау фон Бредова. От нее не слыхали лишний раз похвалы, ей это казалось излишним. Она считала достаточной наградой возможность каждому заниматься своим делом. Но если уж госпожа мимоходом похлопывала кого‑то по плечу, этот человек ощущал себя так, будто после сильной усталости и тревоги выпил немного крепкого вина, которое разбежалось по венам, давая новые силы.

Вот так и обстояло дело во время осенней стирки на реке Липер. Лагерь находился в добром часе езды от замка. Путь к нему преграждал дремучий лес, а также глубокое и широкое болото. Следовало учесть, что в лагере приходилось не только стирать и отбеливать белье, но и готовить, обустраивать ночлег, петь, молиться, охранять людей и имущество. В общем, делать все то, что принято делать в городских стенах. Молитву вместе со всеми читал по утрам декан, сразу после того как перед хижиной госпожи Бригитты звенел колокол. Стирка и приготовление пищи осуществлялись своим чередом, день за днем, с пением и играми, да и вообще все как‑то само складывалось должным образом, и только охраной госпожа фон Бредова озаботилась лично. Ни один воришка не смел стянуть с веревки чулок, ни одна лиса не могла украсть курицу из корзины.

Стирка длилась уже почти неделю. Спасаясь от шума и хлопков по воде, рыба уплыла от лагеря на целую майле [10]. Цапли сначала с любопытством смотрели вниз, свесив длинные желтые клювы с сосновых ветвей, на которых гнездились. Но вскоре они стали добычей и развлечением для мальчишек. Стойкие птицы храбро переносили арбалетные болты и лучные стрелы, летевшие в их хрупкие жилища. Даже если стрела попадала в крыло и вниз падали капли крови, цапля не поддавалась страху, продолжая цепляться за ветку. Однако когда стрелы начали сыпаться градом, вниз, смешавшись в один ком, полетели куски коры, перья и мертвые птицы, так что, наконец, даже для этих упрямых существ в лагере стало слишком опасно и беспокойно.

В первый день несколько сотен их кружило над верхушками деревьев. Они улетали с испуганными криками и возвращались вновь, в надежде, что суета улеглась. Но затем и цапли не вынесли бесконечной охоты, шума и стука, плеска и скрежета, хлопков и резких движений, пения и смеха. А на третий день вообще все животные и птицы уступили место людям, и все вокруг затихло. Казалось, даже воздух застыл. Днем не кричали лягушки на лугу, и только вечером, когда гасли костры и смолкало пение, когда переставали стучать бельевые вальки и вода тихо текла по руслу реки, отдыхая от дневной работы, раздавалось глухое лягушачье кваканье. Оно смешивалось с храпом служанок, лаем псов, который сменялся воем, когда на небе появлялась луна, шумом ветра, полощущего белье на веревках, и скрипом сосновых стволов, к которым эти веревки были привязаны.

На шестой день, в субботу, работа была в основном закончена. Собраться в обратный путь следовало до того, как с далеких башен монастыря Ленин [11] раздастся колокольный звон, приглашающий к вечерней мессе. На следующее утро на веревках уже не должно остаться ни одного чулка, а к вечеру, когда полумесяц прольет на землю свой свет, лагерь должен полностью опустеть.

С каким нетерпением служанки собирали прищепки и набивали корзины отбеленным бельем! Как поспешно слуги снимали веревки с деревьев и сматывали их, а потом трясли столбы шалашей, чтобы проверить, крепко ли они еще стоят! Даже завершение праздника может стать добрым событием для тех, кто праздновал слишком долго. В конце концов, когда устаешь чем‑то наслаждаться, приветствуются любые перемены.

Благородная госпожа с удовлетворением смотрела на результат проделанной работы: у ее ног выросла куча из тюков с чистой одеждой, освещаемая мягким полуденным солнцем.

– Не думаю, что во всем Заухе найдется настолько чистое белье, как у нашей дорогой госпожи фон Бредовой! – сказал декан, поднимаясь из-за походного стола, за которым он что‑то прихлебывал из оловянной кружки в компании со своим старым знакомым.

– Его отбеливают здешние ведьмы, – вставая, заметил его собеседник.

Это был юнкер средних лет. Его светлая борода отдавала рыжиной, вьющиеся волосы уже тронула седина. Лицо этого господина не выглядело грубым, но и красивым его тоже никто бы не назвал. Черты его казались несколько вялыми, к тому же во время разговора он часто щурил светло-голубые, тусклые глаза, что не позволяло поймать его взгляд.

– Белье отбеливают здешние ведьмы, – повторил он. – Это место проклято. Любой ребенок об этом знает. Нужно иметь мужество, как у моей кузины, чтобы не побояться сразиться с демонами.

– Вас что‑то побеспокоило ночью, господин Петер Мельхиор?

– Нет. На мне ведь был мой амулет. Но как можно устраивать стирку в таком месте! Рассказывают, что много лет назад, проснувшись ночью, люди видели здесь кое-что. Две седые, изможденные женщины шлепали длинными паучьими ногами прямо по белью и лили на него из кувшинов яркие лучи лунного света. Как вы можете догадаться…

– Но, Петер Мельхиор, – парировала госпожа фон Бредова, – вы ведь знаете, что достопочтенный господин декан каждое утро благословляет все белье.

– Ну и что? – отвечал тот. – Разве белье от этого может стать чище? Этот самый декан еще и кости обязательно благословляет, перед тем как их метнуть, в надежде на то, что выпавшее число удвоится. К тому же он всегда их носит с собою в кармане, но они становятся все темнее.

– Благословение Господне все делает лучше, – отвечал декан и, по обыкновению, хотел уже сложить руки перед своим округлым животом, но заметил устремленный на него хитрый взгляд благородной госпожи. Этот взгляд зачастую производил на окружающих воздействие такой же силы, как пощечины, которые она раздавала служанкам.

Госпожа фон Бредова улыбнулась, и декан улыбнулся ей в ответ. При этом ему пришлось проглотить очередное благочестивое замечание, которое уже готово было сорваться с языка.

– Кто скажет, – пробормотал он, – что моя дорогая госпожа – плутовка, только из-за того, что у нее время от времени мелькает в глазах что‑то этакое?

– Я бы сказала, что рыбак рыбака видит издалека, – отвечала она. – Все грешны. Кстати, если бы вам пришлось делать уборку в разных домах, вы нашли бы в них вещи, которые ну никак не могут принадлежать тем, кто в них живет. Например, в доме священника нашлись бы женские юбки…

Декан опустил глаза. Он хотел было привести какой‑то пример из Священного Писания, но госпожа Бригитта не дала ему вставить ни слова. Было не совсем понятно, почему она так напустилась на давнего друга семьи, который столь преданно помогал ей во время стирки.

– Священное Писание гласит, – опередила она его, – «делай добро и никого не бойся, а как испачкаешься, – умойся» [12]. Везде течет вода, и у каждого есть руки, чтобы умыться, разумеется, не так, как это делал Пилат. И если у вас чистая совесть, вам не нужно ничего скрывать. А вот если у вас имеется скелет в шкафу, то остается лишь быстро захлопнуть дверь, чтобы никто ничего не увидел. Некоторые начистят все снаружи, но приходит день, когда выясняется, что внутри‑то все выглядит совсем иначе.

– Давайте, кузина, – закричал юнкер Петер Мельхиор, – умойте его как следует, он не скажет лучше, даже если будет стоять за кафедрой!

– Праведник станет с нетерпением ждать того дня, который имеет в виду наша почтенная госпожа, – пробормотал декан. – Ну хотя бы со страхом.

– Да, высокочтимый господин, – проговорила госпожа фон Бредова и очень пристально посмотрела на него большими глазами. – Когда настанет тот день и все исподнее, запрятанное в углы поповских каморок, во время великой стирки повиснет в лучах Божьего солнца, будет любопытно посмотреть, как господа священнослужители осмелятся поднять свои головы. Можете кадить сколько угодно, так, чтобы у милых ангелочков заслезились глазки, – это не поможет. Святому Петру придется молитвенно сложить руки и воззвать: «Господи Боже, Отец Всемогущий, если бы мы знали, что они притащат с собой еще и детские вещи, я бы не открыл им врата рая!»

– Но святой Петр все‑таки отпирает их, и все нечистое и греховное испаряется, как испаряется роса с растений, когда на них светит Божье солнце. В этом и есть тайна, непостижимая мудрость и благодать Господня, заключающаяся в том, что согласно Его замыслу, в мире, устроенному по Его воле, Он иногда попускает, для непостижимых целей, впасть во грех. Это касается даже тех, кто Ему служит. Иногда они и сами этого не осознают, но Он знает, почему все произошло именно так. И когда ваше сердце начнет усиленно биться, осознавая бремя греха, которое вы на него взвалили, Он одним волшебным ударом освободит грудь от тяжести. Грязная одежда, которой мы стыдились, спадает, как прах под Его дыханием. И пока мы будем дрожать, оттого что нас окружает такая благодать, Он протянет руку и скажет: «Войдите, ибо вы чисты».

– Прямо без одежды, господин декан?

– Да. Как и все в природе. Кто смывает туманы осеннего утра, кто смывает с земли грязный зимний покров, чтобы весна могла появиться пред Господом в чистом цветочном одеянии, окруженная пряным благоуханием? Человеческая рука здесь бы ничего не смогла сделать.

– Господин декан, я имею в виду, что в каждом хорошем доме чистота – наипервейшая добродетель, а кто не вымылся на земле, тот не будет чист и на небе. Не знаю, как там в духовной сфере, пусть об этом заботятся другие. Но если бы это меня касалось, знаете, что бы я сделала?

– Так его, кузина! – воскликнул юнкер, потирая руки. – Прополощите его как следует в котле вашего гнева!

– Какой смысл полоскать его одного?! Котел должен быть размером с Мюггельзее [13], чтобы туда поместилось все духовенство со всеми елеями, аббатами, епископами, монастырями, монашками и монахами. А уж щелочь я бы намешала едкую-едкую…

– Кузина, обязательно такую приготовьте! И огонь под святошами не мешало бы разжечь, иначе они не очистятся.

– Вода почернела бы даже от их мелких тайных грешков: от тщеславия, высокомерия, чревоугодия, глупости, склонности к азартным играм и пьянству. Но воды в нашей марке достаточно. Уже очищенных, я бы бросила их в другое озеро. Ведь они искупили бы грехи своей плоти, но это было бы еще не самым важным. Понадобится отстирать их жадность и властолюбие, тягу к осуждению и хуле.

– Кузина, предоставьте это дьяволу, – прервал ее Петер Мельхиор. – Вы не сможете вынести этот запах. Оставьте то, что ему принадлежит, для него это будет подношением.

Декан благосклонно слушал благородную госпожу, не обращая никакого внимания на грубые выпады ее кузена.

– Таким образом, мы станем чисты перед людьми, – сказал он. – Но если мы предстанем перед Господом такими застиранными, то откроет ли нам Петр небесные врата? Не скажет ли он: «Хотя вы и очистились, но благодать, которую я даровал вам, также поблекла. Я не узнаю в вас больше своих созданий. Для меня вы были чисты, даже имея на себе пятна. За то, что вы позволили людям вас отмыть и привести в порядок по своему усмотрению, возвращайтесь к ним. Вы мне больше не принадлежите»?

– Возможно, в этом что‑то есть, – ответила госпожа фон Бредова после некоторого размышления. – Но следует учитывать тот факт, что вы и перед святым Петром перевернете все с ног на голову, ведь ваш главный грех – передергивание смыслов. Вы делаете кислое из сладкого и сладкое из кислого в зависимости от того, что вам нужно, а то, что вам нужно в данный момент, вы выдаете за Господню волю. Вы нам, не скрывая, демонстрируете, что во имя благой цели или во имя того, что вы называете благой целью, можно всячески юлить, вилять хвостом, подмигивать и прищелкивать языком. И хоть это делается ради добрых намерений, дьявол все равно унесет вас на своем горбу.

Небольшой переполох, вызванный прибытием в лагерь торговца с повозкой, избавил декана от необходимости отвечать. Тот, кто развозил товары по городам и весям, был в ту пору желанным гостем повсюду. Даже те, кто не хотел или не мог ничего купить, все равно были рады видеть все это великолепие вычищенных, красиво разложенных и должным образом расхваленных товаров. К тому же странствующий торговец был одновременно и источником новостей. Он прекрасно понимал, что все рассказанные истории без труда превращаются в звонкую монету. Однако для начала торговли требовалось разрешение госпожи Бригитты. Она его дала, хотя и после некоторого колебания, так как полагала, что купцы со своим товаром, как и священники, отвлекают людей от дел. Впрочем, ей было ясно, что даже для той абсолютной власти, какой она обладала в лагере, борьба с общими желаниями подданных могла бы оказаться непосильным испытанием. А тут еще и Евхен так настойчиво просила позволить посмотреть на товары, а Хансу Йохему понадобился новый ремешок для шпаги. Да и сама она была не прочь приобрести новые пуговицы к предмету одежды, о котором мы не раз еще расскажем в нашей истории.

Глава вторая

Признание

– Она сверкает, словно серебро, – сказал декан, поднеся одну из пуговиц поближе к свету. – Как обрадуется наш рыцарь, когда такая красота заблестит на боку его кожаных штанов!

– Это было бы прекрасно! Но он не должен ничего знать. Слуге приказано так их затереть, чтобы они стали похожи на старые свинцовые пуговицы. Те самые, что оторвались во время стирки. Будем надеяться, что Гётц [14] ничего не поймет.

– Чего он не поймет?

– Что они потерялись именно во время стирки.

– Значит, ваш супруг ничего об этом не знает?

– Боже упаси! Когда его несли в постель, он очень сопротивлялся, поскольку у него хотели забрать оружие. Я улучила нужный момент и под шумок просто выкрала штаны. Оставайся у него хоть капля здравого смысла, он положил бы их под подушку, как привык это делать после той роковой истории на мельнице, когда я попыталась их выстирать в прошлый раз. Ах, он тогда мчался за мной, словно вихрь! Можно подумать, что случилась бы беда, попади на оленью кожу хоть капля воды.

– Это было так уж необходимо?

– Совершенно необходимо! В последний раз я получала разрешение на их стирку от госпожи матушки Гётца. А это было в те времена, когда курфюрст Иоганн Цицерон еще не был женат [15].

– Конечно, их кожа с того времени несколько загрязнилась!

– Да вы не поняли бы, где заканчиваются штаны и начинается седло.

– Готтфрид – благочестивый рыцарь, и теперь, когда он снова увидит свои штаны чистыми и свежими, он, безусловно, возрадуется.

– Преподобный, вы не знаете моего Гётца. Иногда он рычит, как медведь, а если что‑то идет против его воли, просто сходит с ума. Как тогда, на мельнице. Он сжимал нашу дочь в руках, как мешок, отбрасывал в сторону и снова накидывался на нее – у моей Евы появился тогда багровый рубец вокруг шеи. Его было видно восемь дней.

– Бедное дитя! Почему именно Ева?

– Она украла у него штаны, когда он задремал. Ева щекотала пальцами его бороду, как он это любит, а когда Гётц заснул, плутовка подала мне штаны из окна.

– Маленькая Ева, – произнес декан задумчиво.

– Нет, почтенный господин! Муж ничего не должен знать, иначе эта история опять повторится. А сейчас он спит.

– Как же так! Ведь после его возвращения с ландтага уже прошло шесть дней!

– Господи, это немудрено после такого пира! Таким он еще ни разу не возвращался. Я всегда думаю: для чего вообще нужны ландтаги? А кто платит за пир и выпивку? В конце концов, наше графство.

– Но три дня назад я слышал…

– Тогда Гётц немного пошевелился. На третий день он всегда так делает. Затем Каспар дает ему суп, после чего супруг поворачивается на другой бок и спит еще несколько дней. Наверное, муж проснется завтра. Так что все нормально. Кузен Петер Мельхиор, как давно вы с ним выехали из Берлина?

– Всего восемь дней назад, кузина.

– Ну тогда все в порядке.

– Гётц, будучи человеком благородным, решил все вопросы, кроме одного. Они с маршалом [16] очень сокрушались, что не сумели выпить всего, чем угощали в Хольцендорфе. Это был прекрасный ландтаг.

– О нем действительно можно услышать много хорошего, – согласился декан. – Но как же все‑таки быть, ведь добрейший господин Бредов когда‑нибудь проснется?!

– К этому времени штаны должны лежать перед его кроватью, как будто он сам их там снял. Гётц не должен заметить, что они выстираны. Я велю слегка измазать их золой и немного испачкать колени.

– Кузина, в чем смысл стирать одежду, если вы ее тут же собираетесь снова пачкать! – рассмеялся юнкер. Впрочем, выражение его лица изменилось, когда он заметил, с какой серьезной миной смотрит на него декан. Впервые благородная госпожа, казалось, не сумела найти подходящего ответа: «Ну это же очевидно: она все равно выстирана».

Когда священник и госпожа Бригитта прогуливались взад-вперед по опушке леса, перемена в выражении их лиц бросилась бы в глаза любому. Губы декана были сомкнуты. А Бригитта время от времени смущенно поглядывала на него.

– Почему же вы, госпожа фон Бредова, еще не принесли покаяния после такого поступка? – спросил священник, покачивая головой. Впрочем, тон его не был укоризненным.

– Прямо здесь, в лесу?

– Даже лес становится храмом, когда сердце требует покаяния!

– Высокочтимый господин, но штаны просто необходимо было постирать! Их кожа совсем рассохлась и задубела. Христианскому рыцарю не подобает носить такую вещь. На войне еще куда ни шло. Но вы знаете, что он так привязан к этому старому куску кожи, что никогда с ним не расстается. Гётц бы и при дворе в них появился.

– Господин Готтфрид больше не появляется при дворе…

– Но он надевал их, когда ездил на крестины и на заседания ландтага. Подумайте только, Гётц явился в них к епископу, нашему преосвященнейшему владыке. К моему великому стыду, будучи пьяным, он пришел в них и на праздник Сретенья в Бранденбургский собор. Когда пришло время возвращаться домой, он трижды забирался на каменную тумбу, чтобы сесть на лошадь, и три раза падал с нее.

– И с тумбы города Керков господин Готтфрид падал. То же можно сказать и про Стехов. Угощение у епископа было весьма обильным.

– Но смеялись‑то все не над этим! То, что мой Готтфрид падал с каменной тумбы, ничуть его не унижало, а делало честь епископу и его угощению. Но бойкие бранденбургские кумушки шипели друг другу: «Неужели в Хоен-Зиатце нет воды?» Это было оскорбительно, позорно для меня! Как честная женщина, я не могла снова допустить такое. Но по-хорошему он бы их не отдал. И вы знаете почему. Так что мне просто пришлось это сделать! И вообще, разве стирка может быть грехом?

– Сама по себе чистота есть добродетель. Но всякая добродетель может обернуться грехом из-за неумеренности. Например, если вы стираете в воскресенье, а потому пропускаете мессу.

– Мы еще сегодня все закончили.

– Или если кто‑то считает, что очищение плоти более важно, чем очищение бессмертной души. Как метко замечено, моя дорогая госпожа фон Бредова: «Господь создал воду для омовения, ровно так же, как человека для вечной жизни». Человек обязан омыться водой во время крещения, все остальные творения Бога тоже должны быть омыты для того, чтобы достичь целей более бренных. Нет в этом ничего плохого, если человек принуждает к чистоте тех, кто ему подчинен. Он любит гонять лошадей и овец на реку, потому что сами по себе они туда не пойдут. Его дети чистят и поят их, даже если жеребята и ягнята сопротивляются и кричат. А значит, нет ничего предосудительного в том, что хорошая хозяйка желает, чтобы была очищена одежда, которую так любит ее муж. Даже если он сам этого не хочет. Даже похвально, что хозяйка отнесла одежду в стирку вопреки воле своего супруга. Но лишь в том случае, если бы не существовало прямого запрета. А в вашем случае такой запрет был высказан. Он запретил вам это делать, тогда на мельнице, не так ли? И был очень разгневан!

– Да, достопочтенный господин, но…

– Тем не менее вы сделали это против его воли, прекрасно понимая, насколько ваш поступок оскорбит вашего мужа. Ведь для него так важно, чтобы никто не трогал его одежду. А вы не просто взяли штаны без спроса! Вы взяли их хитростью, по сути – украли! Все случилось, когда он спал и не осознавал, что происходит. Вы вовлекли в свой обман собственную дочь, заставив ее подыграть вам: ей пришлось вести с отцом ласковые речи и в то же время за его спиной красть одежду. Ой-ой! Какое семя посеяно в невинном сердце ребенка! Собрав все воедино, подумайте, дочь моя, а потом честно ответьте себе, не против ли это закона, ставящего мужчину выше женщины, не против ли это христианской морали, которая не терпит лукавства? Словом, не грех ли это?

Декан замолчал.

Благородная госпожа тоже молчала.

– Да, достопочтенный господин, но все же их надо было постирать, – проговорила она наконец.

– Почему?

– Почему?! Ну как бы сказать… Потому что они были грязными! И, насколько я понимаю, они такими бы и остались до последнего дня существования мира, поскольку мой супруг – своевольный дурень. Я бы не простила себе, если бы он продолжал ходить в таком виде, позоря меня! Фамильная честь принадлежит и мне, и его детям. Дом без порядка – не дом. Можете считать, что я сделала это только из-за детей! Это был мой материнский долг. Другого пути не существовало, господин декан. Я совершила это исключительно из добрых побуждений.

– Так вот почему вы это сделали… – заключил декан и внимательно посмотрел на Бригитту.

Благородная госпожа не знала, как истолковать этот взгляд, и продолжила:

– Вам ведь известны знатные господа из Фризака [17]. Когда они однажды приезжали в Заухе или когда мы один раз за все время семейной жизни были у них, в глубине души я испытала огромный стыд! Ведь мы одной крови, но они смотрят на нас сверху вниз! Боже мой, у нас нет замка Фризак, где на лестнице стоят слуги с алебардами и где такие великолепные ковры, что замирает сердце! Остроносые туфли не для таких, как мы. Нет, старый седой господин Бодо был очень любезен с нами. Но молодым господам, которые стояли, засунув руки в складки своих плюдерхозе, и таращились на нас, не хватало только трубок во рту, чтобы они окончательно стали похожими на каннибалов Нового Света, как их описывают. У старшего на штаны одного сукна пошло семьдесят элле [18], у младшего – шестьдесят, да не нашего, из Бранденбурга, а тонкого, голландского. Подкладка у них сделана из разноцветного шелка. Когда молодые господа скачут на конях, она блестит на солнце, как облака на рассвете. И вот перед ними – мой Гётц, одетый в старую кожу!

– А что он вам ответил, когда вы объяснили ему все так разумно?

– Он сказал, что его штаны, если мне хочется, тоже можно стянуть ремнями, как плюдерхозе лентами, а вообще, из-за пустяков вроде одежды не должно возникать вражды и зависти. Но ведь обитатели Фризака сказали нам, что мы стали похожи на крестьян! И это говорят наши кузены! Есть ли у них христианские сердца? И все только потому, что мы не богаты!

– Поистине, похвально сохранять достоинство перед лицом богатых родственников.

– Ах, господин декан, тот, кто собирается держаться как дворянин, должен носить плюдерхозе. А когда мы приезжаем в Берлин, как смотрят на нас тамошние бюргеры, разодетые в дорогие сукна и шелка?! Мы не богаты, но наш долг заключается в том, чтобы быть честными и благородными людьми. Ну разве я требую, чтобы мой супруг носил плюдерхозе?! Я знаю, сколько они стоят. И я не безрассудна. Просто я за порядок во всем. Мне неизвестно, что о нас думают в этом замке под Кёльном [19], но мой Гётц не грабит по проселочным дорогам. С того момента, как мы стали мужем и женой, он лишь раз вместе с Адамом Крахтом [20] побил одного малого из Магдебурга, и больше такого не было. Хотя я бы ничего против не имела, если бы это не было строго запрещено законом, а содержание доспехов, слуг и лошадей не стоило бы таких денег… Да еще торчи неделями на пустошах, поджидая проходимца‑торгаша, а ведь иные из них так бьются за свои товары! Но вот, посмотрите, как поднялся и отлично живет род Иценплиц! [21] В общем, на всех, кто ходит в кожаных штанах, да еще в таких грязных, как у моего Гётца, смотрят без всякого доверия, да и его светлость курфюрст недавно сказал, что дворянин, грязный, будто прятался по канавам, – это подозрительно! О нас без всякого на то основания стала ходить дурная слава, а мы не виноваты. Господин декан, клянусь одиннадцатью тысячами святых дев – надо уметь за себя постоять. И если этого не делает мужчина, значит, должна сделать женщина. Другого пути нет!

Декан всплеснул руками и проговорил отеческим тоном:

– О да, моя дорогая госпожа фон Бредова, теперь я согласен с вами и не сомневаюсь, что другого пути нет. Вы сделали это для своих детей, для своего рода и для своего мужа. Вы даже обязаны были это сделать. Дворянин не должен терять чести среди подобных себе благородных людей. Ибо лишь Господь на небесах видит сквозь всякую грязную одежду чистую плоть, а через плоть – душу. А люди судят по внешности. Если бы вы находились на необитаемом острове, и черт, отвечающий за искушение стиркой, подбил бы вас украсть одежду вашего мужа, чтобы стирать и полоскать ее, вы были бы неправы. Вы бы сделали это только для того, чтобы предаться греху «чистолюбия», как это свойственно всем женщинам. Но в данном случае – совсем другая ситуация. Здесь проявляется ваше внимание к соседям, родственникам и к репутации семьи, а еще больше – к молодому курфюрсту и его советникам, которые в старой грубой одежде видят признаки грубого нрава ее владельца. Вы избавляете вашего супруга от опасности того, что при дворе на него станут смотреть с недоверием и, возможно, даже предадут суду. Потому что никто не знает, к чему в эти ужасные времена могут привести даже незначительные мелочи. Справедливо будет сказать, что Господь возжелал спасти главу вашего рода, используя ваши слабые руки. Он решил отвести от семьи позор, а может быть, и предотвратить смерть. Теперь становится очевидна цепь событий, которые надо трактовать должным образом: благочестивый господин Готтфрид был поставлен в такое положение, когда от него ничего не зависело. Госпожа фон Бредова присутствовала в то время, когда его принесли и когда раздевали. Именно тогда Всевышний обратил ее внимание на рассматриваемую нами одежду, и она быстро ухватила ее, прежде чем ей смог помешать слуга, знавший волю своего господина. Все произошло как раз перед большой осенней стиркой. Несомненно, все случившееся является для нас, заблудших детей человеческих, знаком, дающим уверенность и утешение в наших сомнениях.

– Значит, это не было грехом?!

– Именно, мой друг! Однако следует помнить, что у каждой вещи есть две стороны, и все на земле подвержено переменам: меняются наши задачи и обязанности, и нам предначертано Провидением, прежде чем судить, рассмотреть все вещи с разных сторон.

– Не надо – ведь они уже сохнут. И Ханс Юрген их сторожит, – проговорила госпожа фон Бредова, которая не знала, что еще сказать. – Так что же делать, господин декан?

– Помните, друг мой, если кто‑то что‑то скрывает, то прежде чем осудить его, мы должны задаться вопросом: а не утаиваем ли мы сами чего‑нибудь? Ведь грехи подкрадываются к нам, смертным, со всех сторон. Однако Божья воля – это конечная цель всех наших путей. Если мы, используя силы, которые дал нам Господь, будем иметь благие намерения и благую цель, то благочестивой христианке не придется опасаться, что она двигается к ней верхом на дьявольском горбу.

Госпожа фон Бредова поняла, что она окончательно запуталась.

– Так мне рассказать обо всем моему Гётцу?

Декан доверительно погладил ее по руке:

– Я думаю, что мы поступим иначе.

– Должна ли я снова измазать их грязью?

– Если это скроет обман, то есть, я хотел сказать, позволит убедить господина Готтфрида, то почему бы и нет.

– А Ева, не проговорится ли она…

– Она ничего не скажет! Если только одна моя знакомая объяснит все ребенку правильно…

– Это как?

– Вот так. – Декан подхватил госпожу фон Бредову под руку, чтобы отвести ее обратно в шумный лагерь. – Моя госпожа фон Бредова лучше всех знает, как внушить ребенку, что маленькие угрызения совести не идут ни в какое сравнение с тем, чтобы выполнить высший долг перед родителями, а особенно перед матерью.

Глава третья

Мостки

Даже на солнце есть пятна, даже в самом лучшем хозяйстве можно найти изъяны, и то, что мы считаем совершенно идеальным, может получить незаметное повреждение, после которого все пойдет наперекосяк.

Госпожа Бригитта фон Бредова считала, что у нее полный порядок, поскольку она самолично все организовала и расставила всех по своим местам. Но она просчиталась в том, что даже самый бдительный сторож может уснуть и лучший из людей все равно остается всего лишь человеком. Да и никто не обещает господину, будь то правитель империи или повелительница осенней стирки, что в его подчинении окажутся сплошь хорошие и способные люди. Мир многолик, и мы должны принимать его таким, какой он есть. Приходится выбирать между великанами и карликами, кривыми и хромыми, глухими и слепыми. Высшее мастерство проявляется в том, чтобы найти применение каждому человеку, со всеми его сильными и слабыми сторонами.

Ханс Юрген был ни на что не годен, вот почему его услали на отдаленные песчаные холмы над рекой, где дул самый пронизывающий ветер. Все смеялись над бедолагой и отворачивались от него. Несчастный парнишка! Ему исполнилось уже шестнадцать лет (правда, сам он измерял свой возраст зимами), он был сыном дворянина – одного из лучших среди всех, какие жили в марках между Эльбой и Одером, – и все же для обитателей Хоен-Зиатца он, видимо, был недостаточно хорош. Теперь ему поручили охранять кусок старой кожи, болтающийся, как висельник, между двумя соснами.

Росту в Хансе Юргене было пять фуз [22] и один золль. Он был достаточно силен, чтобы выкорчевать молодой бук, мог усмирить кобылу в загоне, если бы ему приказали, мог бы проскакать три майле без седла, чтобы передать важное сообщение. Глаза у него были как у рыси. Его стрела поражала птицу влет. Юноша без всякого разбега перепрыгивал изгороди и канавы. И все же с ним не хотели обращаться сообразно его рыцарскому положению.

Когда хозяин Хоен-Зиатца, господин Готтфрид, сердился, он говорил, что с рыцарством покончено и нет смысла зарабатывать шпоры, раз их больше не носят. Но почему же он при этом позволил двоюродному брату Ханса Юргена, Хансу Йохему, чье происхождение было не хуже и не лучше, учиться верховой езде и танцам в Бранденбурге и присутствовать с ним на скачках? Однажды фон Бредов даже послал его на турнир в Майсен со своим родственником – благородным господином фон Линденбергом, чтобы Ханс Йохем набрался там хороших манер.

Ханс Юрген был сиротой, но и Ханс Йохем тоже не имел ни отца, ни матери. Господин Готтфрид и его жена взяли в свой дом обоих детей умерших двоюродных братьев и поклялись воспитать их как собственных сыновей. Возможно, все дело в том, что у Ханса Йохема осталось от матери крупное наследство, которым управлял Хафельбергский собор, а Ханс Юрген был беден. Взяв сирот в замок, благородная госпожа Бригитта сказала, что делает это, поскольку Господь Бог не дал ей и Готтфриду совместных сыновей (но зато у нее были дочери). Она обещала, что окружит любовью и добротой маленьких деток, у которых Господь отнял сначала матерей, а потом и отцов.

Госпожа фон Бредова была честной и поступила благородно, но слова не имеют никакого веса, если они не подтверждаются делами, а разум человеческий весьма переменчив, так что отношение к сиротам сложилось по-разному. У Ханса Йохема было гладкое лицо и живые глаза, он всем умел угодить, люди вокруг него всегда смеялись и хорошо к нему относились. Про Ханса Юргена тоже никто не говорил ничего плохого, никто не знал за ним грехов, но не знали за ним и добрых дел. Можно было бы сказать, что он никогда не делал что‑либо хорошее так, чтобы это видели окружающие.

Некоторые говорили, что Ханс Юрген почти не открывает рта, что, несомненно, считалось признаком коварства. Но когда он пытался открыть рот, ему не давали вымолвить и слова, потому что не ждали от него ничего умного. Он вечно не успевал: стоило ему начать фразу, как кто‑нибудь другой уже заканчивал ее за него, но вовсе не так, как ему хотелось. А когда он обижался, все от души смеялись. «У него нет мыслей», – говорил про него декан. «Ты не дал мне возможности их высказать», – думал Ханс Юрген. Его лицо не было таким гладким, а глаза не казались такими живыми, как у Ханса Йохема. Как говорили люди, оно всегда сохраняло то ли высокомерное, то ли застывшее выражение.

Теперь Ханс Юрген сидел в одиночестве, глядя на речную воду. Время от времени выражение его лица менялось, и тогда в реку падали слезы. Но длилось это недолго, покраснев, он быстро вытирал рукавом глаза. «Хорошо, что этого никто не видел», – бормотал Ханс Юрген. Поднявшись и широко расправив плечи, он принялся бродить взад-вперед вдоль реки. «Если бы у меня был конь, закованный в броню, увидели бы вы тогда, какой я рыцарь», – думал Ханс Юрген. Но стоило ему расслышать звуки громкого смеха, как он вздрагивал всем телом.

Остальные молодые люди тем временем играли в «Увальня», пятная друг друга мокрыми тряпками, дразня и кидаясь чем ни попадя, словно беззаботные дети, для которых любая работа мгновенно становится игрой. Тому же, кто одинок, только и остается, что грустить и страдать от тяжелых мыслей. Не то чтобы Ханс Юрген все это время, не отходя от штанов, караулил их, но он был не со всеми. И если бы он попытался присоединиться к остальным, его бы не прогнали, – вот только оказалось бы, что, как всегда, его очередь водить. А когда слуги, растянув между собой большие куски ткани, стали бы выяснять, кого на них подкидывать, он бы не сомневался, что жребий выпадет именно ему. Ханс Юрген знал, что его считают нелюдимым, но не возражал, поскольку справедливо рассудил, что главное заключается не в том, что про него думают другие, а в том, что он сам про себя знает. «Все, чего я хочу, – это стать старше и больше», – подумал Ханс Юрген и при этом с такой силой стукнул по земле коротким охотничьим копьем, что его тупой конец вошел в землю.

Вокруг все затихло, лишь со стороны долины Эльзенбрух подул легкий вечерний ветерок, освежая его разгоряченное лицо. Из далекого монастыря Ленин донесся звон колоколов, призывающих к вечерней службе. Ханс Юрген покачал головой: «Нет, монахом я быть не хочу. Даже думать не буду об этом». Раздосадованный одной лишь мыслью о такой возможности, он быстро выкинул ее из головы – и тут кто‑то наотмашь ударил его по лицу. Ханс Юрген вскинул руку, мгновенно став красным от гнева, но оказалось, что его осмелился ударить не человек, которому можно было дать сдачи, а всего лишь мокрые штаны – те самые, которые он сторожил. Надувшись от затихшего было, но снова вырвавшегося на волю ветра, они раскачивались на веревке, а их мокрые ремни хлестали юного караульщика по ушам. Опять покраснев, но теперь уже не от стыда, а от гнева, Ханс Юрген протянул к ним руку. Схватив отвратительную кожу, он подумал: «Пусть это не понравится старому господину Гётцу, но придется ему скакать с голым тылом! А я больше не буду стоять на страже его штанов!» Еще мгновение – и штаны из хорошо выделанной дубленой оленьей кожи были бы в гневе брошены на песок, но тут Ханс Юрген услышал пронзительный и резкий вскрик.

Он знал этот голос. В следующее мгновение юноша уже сбегал с холма, закрывавшего вид на реку. Один из хлипких мостков упал в воду, и течение относило его к перекату, на камни. На мостках стояла испуганная девушка, и под ее весом они раскачивались, грозя вот-вот перевернуться. Если бы не мысль об опасности, угрожающей девушке, вся эта картина выглядела бы даже красивой: молодая прелестница в белом платье с красным корсажем и с закатанными рукавами, не выпуская из рук тонкое полотно, с трудом удерживала равновесие. Ее взгляд был прикован к ненадежной опоре под ногами, а из-за полуоткрытых губ блестел жемчуг зубов. Она побледнела, а затем залилась румянцем, поняв, что ее несет течением прямо на большой гранитный валун. Девушка явно растерялась. Одной рукой она стала быстро прятать в лиф платья длинную золотую цепочку, чтобы та не задушила ее, зацепившись за кусты и камыши, а другой пыталась дотянуться до ивовых ветвей, чтобы выбраться на берег. Однако она не успела добраться ни до услужливой ивы, ни до страшной гранитной глыбы. Вода буквально вскипела, когда Ханс Юрген прыгнул с берега в стремнину и мгновения спустя схватил мостки сильной рукой.

– Ты меня уронишь! – воскликнула девушка. Ее утлый плот от внезапной остановки качнулся сильнее.

– Позволь уж мне самому обо всем позаботиться, – ответил ее спаситель. Он придержал мостки правой рукой, гребя левой к берегу. – Теперь держись за меня и ничего не бойся.

Она протянула ему тонкую руку. Он все еще был по грудь в воде, но ногами упирался в твердое дно. Оказалось, что вытащить мостки с их прекрасным грузом на берег не самая простая задача – мешало течение. Ханс Юрген дрожал от напряжения, а девушка, наоборот, успокоилась.

– Не бойся, Ева, – сказал он, на мгновение остановившись и тяжело дыша.

– Чего мне бояться, – отвечала она. – Как видишь, я твердо стою на ногах. И твоя рука мне больше не нужна.

Он сделал еще одно усилие и вытолкнул мостки к самому берегу. Ханс Юрген хотел подать девушке руку, но она сама легко перепрыгнула на берег.

Бедный юноша делал такие забавные движения, пытаясь стряхнуть с себя воду, что Ева, невзирая на недавнюю опасность, от души рассмеялась, вместо того чтобы поблагодарить своего спасителя.

– Ты похож на пуделя, Ханс Юрген! – весело крикнула она.

– Пудель тоже умеет прыгать в воду, – пробормотал он и тихо добавил: – Ведь он приносит только то, что ему велят.

– Не сердись, Ханс Юрген. – Девушка попыталась загладить неловкость. – Спасибо тебе.

Молодой человек встряхнулся еще раз и что‑то пробормотал, но что именно, она не поняла.

– Вытрись, Ханс, чтобы другие не заметили. Иначе они станут смеяться над тобой, и надо мной тоже.

– Надо мной, Ева? Они и так надо мной смеются. Но у меня хорошая броня.

Ева Бредова огляделась:

– Ах, мостки, мостки! Ханс, они уплывают! Все заметят, что их нет. Кузен Ханс, их нужно вернуть на место.

Мостки уже отплыли на порядочное расстояние, но Ханс Юрген не бросился за ними.

– Я сделал это для тебя, Ева, и сделал бы снова, даже если бы ты не захотела меня поблагодарить. Ты опять хочешь посмеяться надо мной, но я не буду прыгать в воду из-за этой старой деревяшки.

– Ты ворчун и совсем не галантен, кузен Ханс.

– Меня зовут Ханс Юрген, – сердито отвечал юноша. – У тебя есть другие кузены, их тоже зовут Хансами. Позови Ханса Йохема. Если ты его попросишь, он сразу поплывет куда скажешь.

По лицу хорошенькой девушки скользнула тень. Казалось, взмахом бархатистых ресниц она отбросила прочь что‑то такое, на что ей и смотреть‑то было стыдно.

– Этого и следовало от тебя ожидать, Ханс Юрген. Ты ни на что не годен! Думаю, ты достаточно часто слышал это от своей приемной матери. Если бы ты был другим…

– Я таков, каков я есть. Поднимись на ноги, Ева, и уходи, чтобы никто не увидел тебя со мной. Не нужно бояться за мостки, которые не умеют болтать. Они могли сломаться, когда ты спрыгивала на берег или их сдуло ветром. Никто этого не видел, так что все хорошо.

– Ничего хорошего. Ты дрожишь, Ханс Юрген, ты замерз.

– Вовсе не дрожу и совсем не мерзну. Не выдумывай.

– Ханс Юрген, – ласково проговорила девушка, протягивая ему маленькую ладонь, – ты ведь никому ни слова не скажешь о том, что произошло?..

– Думаю, у меня найдутся другие темы для разговоров. К тому же я уже успел обо всем забыть.

– Но я не оставлю тебя в таком состоянии. Это было бы нехорошо…

– Помнишь, как я поймал тебе живую синицу и сплел ей клетку из тростника? Ты могла бы радоваться всю зиму, ведь раньше ты не уставала рассказывать, как любишь таких птичек. Но как только она у тебя появилась, ты тут же, шутки ради, ее отпустила. То же самое было и с лисенком. Все, что я готов для тебя делать, ты принимаешь так, будто это для тебя ничего не значит и ты благодаришь лишь из милости. А когда мы были в монастыре и припозднились, как ты испугалась кнехта Рупрехта [23], который преследовал нас гигантскими шагами и сгибал сосны, а фрау Харке [24] выглядывала из-за каждого корня? А когда в кустах раздался шум, ты прижалась ко мне, и я закутал тебя в свой плащ, чтобы ты смогла подремать. Это был я, твой милый Ханс Юрген. Ты тогда гладила меня по щеке пальцами, а твое маленькое сердечко билось громко-громко. Но когда в лесу стало светлее, ты почувствовала, что тебе слишком жарко рядом со мной. А когда впереди залаяли собаки, ты предпочла их Хансу Юргену. Ты обнимала их, как брата и сестру, и бежала с ними по подъемному мосту, будто тебя преследовало пламя.

Было видно, что в нем говорит давно сдерживаемая обида. То, что кипело внутри, вдруг вырвалось наружу, воспламенившись маленькой искрой. Ева не была бы женщиной, если бы сказанное ее не задело. Лучший метод защиты – нападение. Ее хорошенькие губки сжались. Было видно, что она борется с собой и хочет выйти победительницей, хотя бы отчасти.

– Ханс Юрген, ты не сделал ничего, что дает тебе право так говорить со мной, – сказала она, помолчав. Теперь в ее голосе не было ни добрых эмоций, ни теплоты.

– Я ничего не сделал. Ничего не делаю сейчас, да и не могу ничего сделать.

– Так, как поступил ты, мог бы поступить любой другой на твоем месте. Благодарю тебя, но я уверена, что Мартин, Венцель и даже сварливый Рупрехт тоже прыгнули бы в воду. В чем, собственно, была опасность? Река не глубока!

– Жалко, ведь будь она глубже, я нахлебался бы воды, и мне пришлось бы заткнуться.

– Это плохие речи, кузен.

– Если бы на моем месте был Ханс Йохем, он бы сразу ушел, а не трясся бы так, чтобы брызги летели во все стороны. Но и посмеяться над ним, сравнив его с пуделем, тоже было бы нельзя. Я сделал это, чтобы тебя позабавить.

– Ханс Юрген, остановись сейчас же! Ханс Йохем тоже хороший юноша, но он, вероятно, сначала подумал бы, стоит ли мочить новый камзол.

– Ты действительно так считаешь, Ева?

Она снова протянула к нему руку:

– Кузен, беги к огню и обогрейся. Думаю, тогда ты не будешь настолько резок в своих суждениях. То, что я выпустила синицу, было неправильно с моей стороны. Я потом это поняла и хотела извиниться перед тобой, но не сделала этого. А тогда, когда мы вернулись с прогулки, мне было очень стыдно, что я так испугалась, и тут ко мне подбежали собаки. Я решила переключить твое внимание на них. Но я, безусловно, сохранила в сердце то, как ты вел меня через ужасный лес, как ласково ты уговаривал меня не бояться. Я молилась Богородице, пока не уснула, и за тебя тоже молилась, Ханс Юрген.

– Спасибо! – Парень все еще мрачно смотрел прямо перед собой. – Это мило с твоей стороны. Знаешь, Ева, я не знал, что ты поступила именно так. Ни один человек не способен услышать того, что слышит Божья Матерь.

Ева Бредова тоже опустила глаза. Они поняли друг друга без слов. Не было смысла все высказывать вслух. Ханс Юрген опомнился первым:

– А теперь быстро уходи, пока тебя не хватились. Ты можешь сколько угодно смеяться надо мной вместе с другими, я не буду на тебя злиться и не забуду того, что ты мне сказала. Но придет время, когда меня не будут дразнить, когда мне не придется охранять старые штаны. А потом, потом…

– Ханс Юрген, куда ты?

– Просто уходи, я уйду после тебя.

– Но ты еще не пожал мне руку в знак того, что простил меня.

– Этого никто не должен видеть.

– Тебе не подобает плакать, Ханс Юрген.

– Я не плачу, – ответил он резко. – Мне надо идти ловить твои мостки. Они уплыли слишком далеко. Просто ступай к своим оборкам и носовым платкам. Я все верну на место, прежде чем кто‑либо заметит.

Но она остановила его таким тоном, что ему пришлось ее послушаться.

– Мостки – это просто связка жердей, рыбаки поймают их, прежде чем они уплывут в Гавел [25]. Кроме того, стирка окончена, а солнце уже садится. Лучше помоги мне пересчитать выстиранное и отнести все маме. Другие девушки слишком заняты, и каждая думает лишь о своей части задания.

– Ты просишь об этом меня, Ева?

– Ничего плохого в этом нет, Ханс Юрген. Любой бы помог.

– Я посчитаю тебе постиранное, соберу все и отнесу в кусты, а потом уйду, чтобы никто не видел.

– Почему же, Ханс Юрген?

– Чтобы никто не стал над тобой смеяться из-за того, что ты общаешься со мной.

– Пойдем! – настаивала Ева.

Ханс Юрген все еще колебался, но она не дала ему опомниться. Держась за руки, они вместе сбежали с холма, туда, где ее сестра и другие девушки были заняты укладыванием постиранного.

Смеясь, она воскликнула:

– Я расскажу им, что привела кое-кого, чтобы он помог нам. Бездельник думал, что достаточно поработал, корча недовольную физиономию перед штанами из оленьей кожи. Но я сказала ему, что это еще не конец работы. Ханс Юрген, сегодня ты – мой оруженосец, и я никому не позволю тебя обижать. Где сейчас были бы мои платочки и оборки, если бы не ты? Я расскажу о том, как мостки оторвались от берега. Но пусть это не меня унесло течением, а красивое и тонкое белье, которое могло бы застрять в камышах. Оно оказалось бы потерянным навсегда, если бы ты, Ханс Юрген, не проходил мимо и не оказался бы таким отличным пловцом.

И вот она нагрузила на его плечи и руки все то, что он мог унести. А потом, не найдя более подходящего места, надела на него флюгельхаубе [26]. Когда Ханс Юрген попробовал протестовать, она так ласково посмотрела на своего дорогого кузена, что ему стало удивительно хорошо на душе. Но не успели они приблизиться к основному лагерю, как она вдруг сорвала с него чепец и взяла в руки корзину, которую он нес.

Глава четвертая

Торговец и буря

Хансу Юргену и Еве не нужно было бояться, что они повстречают благородную госпожу Бригитту – та была занята совершенно другими вещами. Удивительно, как это она раньше не услышала хихиканья, радостных криков и хлопков в ладоши. Такие звуки беспричинного веселья не потерпит ни одна уважающая себя хозяйка.

Они стояли к ней спиной, хлопали в ладоши и приплясывали от радости. «К лешему его! Так ему и надо!» – кричали они так громко, что не услышали, как сзади подошла хозяйка и сердито спросила, кто это им разрешил бросить работу и устроить гулянку.

Однако это была вовсе не гулянка – просто все веселились, глядя на какого‑то нелепого седока, явно не по своей воле оказавшегося в седле скачущей галопом полузагнанной лошади галльской породы [27]. Проказливые мальчишки хлестали ее прутьями и веревками, но сухая терновая ветка, привязанная под хвостом, подгоняла бедное животное больше, чем их усилия. В конце концов неуклюжая кляча перескочила через изгородь у дороги и помчалась через ямы и канавы к лесу, не обращая ни малейшего внимания на человека, распластавшегося всем телом по ее спине и вцепившегося в гриву. Ей было безразлично, болтается ли тот еще в седле или уже свалился.

Всадник, вызвавший такое бурное веселье, быстро таял черной точкой вдали. Между его появлением и бесславным бегством успело произойти многое. За некоторое время до описанных событий он приехал на телеге, а служанки смотрели на него, разинув рты. Пояски и шелковые ленты, гребни, цепочки и серьги, а также переливающиеся на солнце огненно-красные и ярко-желтые ткани – этот человек обладал такими сокровищами, которые могли бы осчастливить на всю жизнь любую девицу!

Женщины вытащили кожаные кошельки, пересчитали в них пфенниги, выгадывая, чтобы наверняка хватило на желанную покупку, и начался торг. Купец клялся жизнью, что браслет и кольцо стоили ему дороже, чем он просит, а отдает их вдвое дешевле исключительно ради покупателей.

Ханс Йохем, юнкер, который всегда оказывался первым, когда происходило что‑то смешное или намечалась шалость, вдруг стал серьезным. Он не отводил взгляда от чего‑то, что протягивал ему торговец. Сначала это что‑то было похоже на большую и толстую колбасу, около двух шу [28] в длину; потом, когда купец ослабил веревки и развернул сверток, оно увеличилось так, что стало напоминать мешок, настолько огромный, что в него можно было бы при желании запихнуть кабана. А потом торговец засунул в «мешок» обе руки и даже голову, но, как ни пытался, не мог ухватиться руками за противоположный край. Одна складочка разворачивалась за другой – и вот перед Хансом Йохемом предстали во всей красе чудесные плюдерхозе, искусно сшитые и подбитые изнутри шелком.

Торговец дал юнкеру подержать роскошный наряд, повернув его так, чтобы ткань освещало солнце. Когда плюдерхозе оказались в руках Ханса Йохема, он чуть не задрожал от радости.

– Даже у самого курфюрста нет наряда лучше этого, – проговорил торговец.

– Тогда и мне незачем иметь такой, – ответил юнкер вполголоса и нерешительно протянул прекрасную вещь обратно купцу.

– Что?! – воскликнул тот. – Если не для юного господина фон Рецова, то для кого же еще могут быть предназначены эти штаны? Возможно ли юному господину из Хафельланда пренебрегать тем, что уместно было бы носить самому маркграфу? Юнкер Вихард фон Рохов носил штаны из похожей ткани еще при жизни курфюрста Иоганна Цицерона. Они были так же велики в ширину, как и в длину. И росту в нем было немало. Его нисколько не смутило, когда курфюрст пошутил, что, мол, в одной его штанине поместится весь урожай из Гольцова [29], а в другой – из Рекана! [30] «Милостивый господин, – ответил Вихард, – здесь может поместиться и весь потсдамский урожай, таким образом, мне будет возвращено то, что по праву принадлежало когда‑то моим предкам». Курфюрст отвернулся от него и не сказал больше ни слова, но слышавшие это представители знати посмеивались про себя и мысленно пожимали вашему кузену руку за его смелый ответ.

– Потсдам уже никогда не вернуть, – проговорил юнкер.

– Просто приложите ткань к себе, – предложил торговец. При этом он, казалось, вообще перестал заботиться о судьбе непроданного товара и начал рыскать в других ящиках в поисках новых сокровищ. – Если не возьмете вы, возьмет кто‑то другой. Такие вещи продают себя сами. Просто примерьте, юнкер, и больше ничего, чтобы девушки увидели, подходит ли вам этот наряд.

Ханс Йохем подчинился. Широкое матерчатое одеяние без труда налезло на узкие нижние штаны, и купец мгновенно завязал его пояс.

– Ты смотри-ка, сидят как влитые! Словно на вас сшиты! Теперь мы их просто немного затянем и зафиксируем на коленях пряжками…

– Нет, мы никогда еще не видели столь нарядного и благородного юнкера, – сказали служанки и попятились, чтобы освободить ему место.

На щеках Ханса Йохема тут же вспыхнул румянец, под стать показавшейся на мгновение шелковой подкладке. Когда юноша, смущаясь, спросил о цене, торговец торопливо заверил его, что о таких пустяках и говорить незачем. Хотя, если честно, за них не жалко было бы отдать целую империю.

Ханс Йохем сделал шаг в сторону реки, чтобы увидеть свое отражение в воде. Ни один наряд никогда не подходил ему так, как этот. В голове билась мысль: «Вот бы они стоили одну марку!» Радостное настроение нарушила маленькая Агнес – дочь госпожи Бригитты. Она с тревогой прошептала:

– Спроси у него точную цену, Ханс Йохем, ведь Хеддерих – мошенник.

И теперь, когда слово, нарушившее все очарование момента, было произнесено, штаны, казалось, обвисли вокруг его бедер ледяными и тяжелыми складками. Они будто смеялись над бедным недотепой.

– На них было потрачено пятьдесят элле ткани! Тут и фламандское сукно, самое нежное, какое можно найти, и миланский шелк, и венецианские пряжки. Пара марок за такую красоту – вообще не деньги!

– О, бедный Ханс Йохем! – тихо простонала Агнес.

Тем временем Клаус Хеддерих думал про себя, что с молодого человека, очевидно, не много возьмешь. Но его деньги хранятся в Хафельберге, и лишь одного слова милостивого опекуна будет достаточно для того, чтобы немного подождать с оплатой. За эти штаны можно было бы взять три марки. Но захочет ли Готтфрид фон Бредов оплатить эту покупку?

«Какие тяжелые грозовые тучи наплывают! Скорее бы под крышу. Хотя такая покупка сделала бы честь Хоен-Зиатцу», – так думали слуги и ремесленники. И даже самый несчастный безземельный крестьянин, из тех, что спят под одной крышей со свиньями и не смеют перешагнуть грязными ногами господский порог, думал так же. Он тоже был бы счастлив, если бы симпатичный приемыш, живущий в Хоен-Зиатце, получил такую красивую вещь. Хотя что он видел от юнкера? Садясь на своего коня, тот даже не удостаивал его взглядом. А однажды, когда крестьянин недостаточно быстро отпрыгнул в сторону, он получил удар хлыстом, который оставил след на его грубой коже. Еще немножко – и конь вообще мог бы его затоптать. Ну что ж, ведь юнкер принадлежал к благородной семье. И честь его дома была в то же время честью бедного крестьянина. Своей у него не было.

Так думали собравшиеся, а Ханс Йохем тем временем возился с поясом. К его большому смущению, торговец так туго его затянул, что он теперь не мог с ним справиться.

И тут, всего через мгновение, ситуация резко изменилась. Миг – и торговец больше не стоял на телеге гордый, как владыка мира: толпа женщин с криками сшибла его на землю, повалила и принялась колотить, а он напрасно воздевал руки к небу, пытаясь доказать свою невиновность. Дело в том, что служанки решили проверить купленный у него яркий платок, который он выдавал за дорогой товар, и обмакнули его в воду.

– Это подделка! – кричали разгневанные женщины.

Им вторили слуги:

– Он продает поддельные товары!

Торговцу в лицо полетела мокрая тряпка, моментально оставив на нем причудливые желто-красные пятна. В испуге служанка Анна Сюзанна выронила из рук серебряное колечко, которое ей купил мастер Кристоф. Оно должно было вскоре стать обручальным. От удара о камень колечко разбилось – серебро оказалось спаяно свинцом.

Напрасно торговец Клаус Хеддерих пытался встать на колени, изображая раскаяние, напрасно кричал, что его самого подвели нюрнбергские купцы, напрасно обещал взамен не просто хорошие, а лучшие товары, клялся, что привезет золотое колечко, проверенное лично главным золотых дел мастером, а также платья из настоящего шелка. Напрасно звал он юнкера Мельхиора, чтобы тот защитил его, напрасно взывал к милости господ из Хоен-Зиатца, соглашаясь на суд благородных фон Бредовых, напрасно обещал за полцены отдать штаны юнкеру Хансу Йохему. Никто его не слушал.

– На виселицу его! – кричали вокруг.

Люди распрягли лошадей торговца, перевернули его телегу, порвали ремни, крепившие товар, и вышвырнули на землю вьюки, ящики и сундуки. Его щипали и пинали, а кнуты слуг успевали добраться до него раньше разгневанных девиц. Те, в свою очередь, яростно ругали злосчастного мошенника, били его кулаками и царапали ногтями.

Не хочется думать, что его в итоге повесили бы, но пришлось ему не сладко. И было бы еще хуже, если бы Петер Мельхиор не сказал своего слова. Он говорил, что неплохо было бы содрать с торговца кожу или повесить его за руки на сосне, а еще лучше – засунуть в болото по самый подбородок. Но нет никакой гарантии, что его не вытащат, и неизвестно, чем это все обернется. При этом юнкер заговорщицки подмигнул, указав на лесную тропинку, по которой до приезда купца ушла благородная госпожа.

– Вы должны позволить ему убежать и даже, черт возьми, устроить за ним погоню, чтобы он точно уж не вернулся, – заявил он. – Чем скорее вы избавитесь от этого жулика, тем лучше. А пока за ним гонятся, вы сможете разобрать его вещи и посмотреть, нет ли там чего‑нибудь, что могло бы возместить вам ущерб.

Не успел бедный торговец хоть что‑то понять, как уже сидел на лошади и несся незнамо куда, покинув все свое имущество.

А юнкер Ханс Йохем остался любоваться прекрасными штанами, которые гармонировали по цвету с вечерним солнцем. Он подумал, что в спешке торговец их просто забыл. Вторая мысль была о том, что вернуться за деньгами ему теперь будет крайне затруднительно. А от третьей мысли он покраснел так, что стал похож по цвету на огненные буфы собственных штанов. Ему показалось, что из зарослей терновника раздается голос декана: «Тут опять виден промысел Божий. Если кто‑то захочет обмануть ближнего своего, окажется обманут сам. Захочешь получить вдвое больше, останешься ни с чем!»

Так нашептывал ему терновник, сквозь который пробивался свет заходящего солнца. А может, ему это просто казалось: от ветра иногда так странно шуршат и трещат ветки. Но тут ветер подул c новой силой и качнул ствол дерева, на который опиралось копье Ханса Йохема. Оно стояло не очень устойчиво и поэтому с грохотом повалилось. И опять почудился ему в этом грохоте голос: «Позор тебе, Ханс Йохем. Ты – человек благородного происхождения, а не вор. Если бы ты бросил этого негодяя в канаву, проломив ему голову, когда он требовал от тебя денег, то продемонстрировал бы тем самым поведение благородного рыцаря. При этом ни один достойный человек не смог бы сказать тебе, что ты вор. Но если ты ничего не дал за эту вещь, ни денег, ни какого‑нибудь пустяка, то такой поступок достоин нищего или цыгана. А их, как ты знаешь, часто вешают за нечестные поступки».

Вот что говорили Хансу Йохему терновник и копье, а он стоял как вкопанный, не слыша даже приближающихся раскатов грома. Одной рукой он задумчиво теребил пояс, а другой гладил красивые яркие складки буфов.

Потом кто‑то снова прошептал ему на ухо:

– Избавься от них, дорогой Ханс Йохем! Избавься от них! Это ничем хорошим не кончится! Ах, боже, смотри, она уже тут!

То была маленькая Агнес. Она побледнела от ужаса, заметив приближающуюся мать – госпожу фон Бредову, грозную, как буря.

Ни художнику, ни поэту не следует слишком часто воспевать бурю. Тому, кто любит изображать грозу и ночь, постепенно начинает казаться, что он не выносит милого солнечного света и опасается безветрия. Но, увы, нам еще предстоит рассказать о множестве бурь, которые затронут героев этой книги. И первая из них не заставила себя долго ждать. Для того чтобы понять ее природу, надо просто вспомнить характер госпожи Бригитты фон Бредовой. Все, кто стоял вокруг нее, так низко опустили головы, что походили на поле, где ветер обломал все колоски. Госпожа Бригитта огляделась, чтобы решить, кто же должен ехать за торговцем и догнать его, и тут ее взгляд упал на Ханса Йохема. «Не самый худой вариант, – подумала она. – Он толковый малый. Но как же Ханс Йохем сядет на коня! Он толком не умеет скакать верхом, это с первого взгляда понятно».

Благородная госпожа снова огляделась в поисках новой кандидатуры.

– Ханс Юрген!

Ханс Юрген покраснел от гнева – ведь это не на нем красовались необъятные штаны.

Ева испуганно посмотрела на мать, которая тоже была красной от гнева.

– Быстро в седло! Где у нас какой‑нибудь оседланный конь? Один конь галльской породы всегда догонит другого. Надо брать именно галльского, даже если он не оседлан.

Пришлось Хансу Юргену обходиться без стремян и седла. Конь был старый и длинноногий, костей в нем было намного больше, чем плоти, поэтому тряский аллюр пробирал седока до печенок. В другое время над ним посмеялись бы всласть, но сейчас все было иначе. Если бы кто‑то спросил себя, на чьем месте он хотел бы оказаться – на месте оставшегося в лагере Ханса Йохема или уносящегося вдаль Ханса Юргена, – ответ был бы в пользу последнего.

К вечеру непогода разыгралась по-настоящему. Коварный ветер проносился низко над вереском и шевелил верхушки деревьев. В ином случае госпожа фон Бредова, внимательный взгляд которой ничего не упускал, давно бы уже заметила приближающуюся бурю. Подобно капитану корабля, она быстро и кратко отдала бы приказ: «Поднять паруса! Увязать мешки и тюки! Направить корабль в порт!» Но даже лучшая из женщин все равно остается женщиной. Разбирательство, которое она устроила по возвращении в лагерь, необходимость выполнять функции строгого судьи, решающего участь кающегося грешника, не позволили ей обратить внимание на признаки надвигающейся непогоды.

Так, вероятно, судят самых отъявленных негодяев: возмездие нависает над их головами, как грозовые тучи, чтобы обрушиться на бедного грешника, не давая ему ни малейшего шанса. Возможно, Ханс Йохем и был так плох, как его характеризовала госпожа, но следует признать, что он, по крайней мере, еще не оказался испорчен грехом притворства. То, что он испытывает чувство вины, было написано у него на лбу аршинными буквами. На его белом как мел лице застыло покорное выражение, ставшее совсем жалким, когда госпожа позволила ему оценить всю степень собственного тщеславия и стремления к роскоши. Ее насмешливые слова хлестали его, словно ливень – оконное стекло.

Ханс Йохем вяло пытался защищаться и что‑то бессвязно бормотал, одновременно пытаясь избавиться от штанов, все еще стянутых застежками. По его объяснениям выходило, что он то ли хотел оставить себе эту роскошную вещь, то ли не хотел вовсе.

Неожиданно на его защиту встала Агнес фон Бредова. Юная тихая девушка вдруг превратилась в пламенного оратора. Конечно же, заявила она, он даже не собирался примерять эту вещь. Но торговец насильно впихнул его в штаны. После этого они странным образом буквально прилипли к телу. Она сама видела, как торговец завязывал все эти ремни и застегивал пряжки – вот ведь злой человек! Воспоминание об этом кошмаре так взволновало девушку, что на ее глазах заблестели слезы. И в качестве доказательства правдивости ее рассказа она отметила то, что ее бедный кузен все еще не может избавиться от этой вещи.

Ева с изумлением смотрела, как блестят глаза ее сестры, которая тем временем закончила свою речь так:

– Я совершенно убеждена, что моего кузена заколдовали!

Агнес огляделась в поисках поддержки и почти умоляюще посмотрела на декана. Он пожал плечами и проговорил, что некоторые в Берлине считают эту пришедшую из Нидерландов моду на пышные штаны совершенно неправильной. Говорят, что в них сидят демоны, обманывающие чувства людей. Впрочем, у него слишком мало опыта в подобных мирских делах, чтобы знать все наверняка. Петер Мельхиор, который до сего момента держался в тени, теперь заявил, что он никогда не доверял Хеддериху. Слуга Рупрехт многозначительно покивал головой, а служанка Анна Сюзанна залилась слезами, назвав торговца безбожным магом. После этого декан решил снова присоединиться ко всеобщему обсуждению и заявил, что, если совместные усилия не сработают, он лично берется изгнать нечистую силу посредством надлежащего обряда. «Ну уж нет, – подумала госпожа Бригитта. – Обряд экзорцизма я, пожалуй, возьму на себя!»

Одним рывком сильных рук она порвала пояс штанов, затянутый торговцем на талии Ханса Йохема. Но наколенные ремни были еще застегнуты, и все пятьдесят элле ткани упали на землю, покрыв ноги юнкера огненно-красными волнами. Казалось, что у бочки внезапно лопнули обручи. Вот теперь Ханс Йохем действительно выглядел заколдованным.

– Он, безусловно, был под властью колдовства. Верно, господин декан? – спокойно проговорила благородная госпожа. – Я сейчас объясню, почему это произошло. Когда он надел эту цветную сатанинскую вещь, то захотел убедить себя, что она не украдена, и у него тут же появилось желание никогда ее не снимать. Что‑то подобное с ним уже и раньше приключалось. Дьявольские проделки. А дальше вот что было: пока все называли плута плутом и гонялись за ним по лесам и горам, Ханс Йохем вовсе не возражал по поводу того, что эта вещь осталась с ним. Его даже не раздражало, что ткань прилипла к его телу. Одной рукой он пытался от нее избавиться, а другой крепко придерживал. Потом пришел второй черт и прошептал ему: «Если Хеддерих не вернется за штанами, кто тебя заставит их возвращать? Третий черт посоветовал ему поклясться в том, что он не хотел красть эти штаны, и поклясться тем, чье имя сам он не смог произнести. Сколько же приходило чертей? Один, три, а может быть, семь? И только затем, чтобы юнкер бесплатно смог получить понравившиеся ему штаны! Но я хочу выгнать всех семерых, и не будь я Бригитта фон Бредова, если мне потребуется для этого святая вода или священник!

Проговорив это, госпожа направилась к Хансу Йохему. Тот же пытался отойти от нее подальше, волоча за собой целый текстильный склад и вздымая тучи пыли. Неизвестно, что бы дальше с ним случилось, если бы на помощь не пришел кузен Ханс Юрген.

Сидя на коне без седла и стремян, он вел за собой другую лошадь, на спине которой можно было разглядеть человека, всем своим жалким обликом напоминающего теленка, которого мясник тащит на базар. Поскольку никто не спросил у Хеддериха, не слишком ли быстро движется его лошадь, торговец чуть не свалился на разбросанный по земле товар, когда та внезапно остановилась.

«Что‑то мне здесь перестало нравиться, да и ветер становится все сильнее», – подумал про себя Петер Мельхиор и отошел подальше. Остальные продолжали смеяться от души: при этом одни со злорадством посматривали на торговца, другие с одобрением – на Ханса Юргена. Стоящий здесь же декан лишь поплотнее закутался в свою мантию. Наконец и остальные начали замечать, что ветер и впрямь усилился. Он уже не шелестел верхушками деревьев, а то трещал, как огонь в печи, то принимался выть и свистеть. Вода в реке тоже стала очень неспокойной, а вороны с карканьем носились над соснами.

Незаметно подкралась черная туча, огромная, как гора. Внизу она разверзлась, будто распахнув гигантские ворота, и оттуда метнулся на землю яркий всполох.

«Иисус, Мария, помилуйте меня! Что же это происходит?!» – воскликнул или подумал каждый из присутствующих. А благородная госпожа лишь спокойно прикрыла рукой глаза:

– Буря – вот что это такое!

Стоило ей это произнести, как раздался треск, похожий на выстрел. У шатра, стоявшего с краю, сорвало крепление, и он опрокинулся, ветер тут же подхватил его и с шумом пронес над людскими головами. Не только шатер, но и белье вместе с прочими вещами взлетело, как снежный ком. Вслед за этим в воздух взметнулись шляпы, шапки и плащи – все, что не смогли удержать. Когда ели гнутся, словно тростинки, стоит ли удивляться белым как мел лицам, молитвам, вылетающим из бледных уст, и призывам о помощи, адресованным самым разным святым?

– Место здесь нечистое, я всегда это говорил, – проворчал Петер Мельхиор.

Как бы подтверждая его слова, кто‑то воскликнул:

– Смотрите, вот летит ведьма!

Пожалуй, это действительно были не просто облака, гонимые бурей среди желто-красных всполохов света. Что‑то просвистело над головами, цепляясь за ветки елей. Какой‑то ком, чудовище всех возможных цветов, раскинувшее в воздухе корявые руки.

– Аве Мария, все святые! – простонал декан. – На меня что‑то напало!

Он упал на колени, поскольку какая‑то темная, непреодолимая сила распластала его по земле. Декан тщетно боролся, напоминая несчастного греческого героя, которого жена укрыла погибельным хитоном. Но каждый думал лишь о собственном спасении. Даже благородная госпожа Бригитта пробежала мимо, ничуть не заботясь о своем друге. Впрочем, добрая женщина успела подхватить Ханса Йохема, которому наконец удалось избавиться от застежек и который застыл на месте, не в силах отвести глаз от раздутых пестрых штанов, уносимых ветром. Госпожа Бригитта в свойственной ей манере напомнила ему, что сейчас не время ротозейничать. Не лучше пришлось и Хансу Юргену – ему она тут же поручила новую работу. А ведь он едва справился с предыдущей! О спасении бедного юноши она совсем не беспокоилась. Но что поделаешь: в трудные времена каждый за себя.

Вероятно, только торговец Хеддерих был тем человеком, который почти не растерялся и смог позаботиться о себе, как только представилась такая возможность. Совершив прыжок, он сшиб стоявшего у него на дороге декана. Бедный декан! Он вскрикнул от ужаса, ибо решил, что все Божье воинство обрушилось на него. Оставалось лишь бормотать молитвы. Однако Божье воинство внезапно оставило его в покое. Благочестивый пастырь лишь успел расслышать обращенные к нему слова:

– Чтоб тебя! Если уж лицо духовного звания выступает на стороне воров, чего еще ждать… Но не выйдет, поцелуйте меня в…

– Sanctissima! [31] – завопил декан и скрылся в дремучем лесу вслед за остальными.

Если бы кто‑нибудь увидел все происходящее со стороны, он, безусловно, подумал бы о шабаше ведьм. Сколько же было неразберихи и суматохи! Но прошла всего лишь четверть часа, и в лесу стало безлюдно – люди, животные и телеги исчезли среди деревьев. Если бы буря стихла хоть на мгновение, еще можно было бы расслышать, как скрипят колеса и гудит рожок, но не осталось ни платка, ни чулка, забытого на кустах, ни тех, кто был здесь занят целую неделю стиркой. Благородная госпожа все еще высматривала во тьме потерянное белье. Однако если что‑то белое и мелькало между соснами, так это была пена из озера, занесенная бурей в лес. И если в сумерках и было видно какое‑то движение, то это качались стволы. А то, что можно было бы принять за голоса, оказалось уханьем совы да тявканьем лисицы, которая проверяла, не осталось ли в лагере чего‑нибудь съедобного.

Но в лесу все еще оставался один человек, брошенный в одиночестве среди ночи. Он глухо застонал, словно выпуская на волю боль, которую сдерживал в груди долгое время. Теперь его мучителей не было рядом, и он мог себе позволить подать голос. Дикий крик, полный отчаяния и дьявольской злобы, вырвался наружу, когда торговец Хеддерих наконец сумел опомниться после неудачной торговли, закончившейся побоями и бешеной скачкой:

– Живодеры, а не люди! Сборище разбойников! И это называется благородные господа! Хуже было бы только, если бы я попал в руки Кекерица и Людерица! [32]

Он воздел к небу руки, и выглянувшая сквозь разорванные тучи луна осветила искаженное лицо человека, замыслившего недоброе. Люди с такими лицами обычно не ждут, когда к ним придет честно заработанное богатство, они берут его сами – на большой дороге.

– О вы, благородные господа, вы, рыцари, вы, феодалы, вы, облеченные властью, наступайте на червя, тычьте в него копьями до тех пор, пока не проткнете все его внутренности, катайте его шпорами по песку, сдирайте с него кожу и плюйте в него! Это замечательное времяпрепровождение! Спаси меня святой Николай, я тоже хочу от души посмеяться. Посмеяться, как смеется майский жук, который, будучи привязан к нитке, вдруг разрывает ее и улетает. Суть у меня такая же, как и у вас, но я должен извиваться всем телом, каждым его членом, когда вы топчете меня, мои шелка, мои ткани, мои мечты! Я такой же, как и вы, почему же я должен пресмыкаться, словно дождевой червь? Вы растоптали и меня, и мое сукно, и мою шерсть! Всемилостивая Матерь Божия, милосердная! Чума! Ад и дьявол! Пропащий я человек! Если они… – Казалось, он сам испугался своих мыслей.

Вздрогнув, торговец провел рукой по растрепанным волосам и бросился на мешок с товарами, вцепившись в него мертвой хваткой. Проверяя его содержимое, он то и дело сжимал тощие руки в молитве. Нервно перебирал он предмет за предметом. Его лоб взмок от ужаса. Наконец его пальцы коснулись заветного свертка. Он встряхнул его и тут же услышал прекрасный звон серебра. Лицо мужчины просветлело, губы искривились в гадкой усмешке. Он презрительно рассмеялся, а его рука, которую он хотел сложить для крестного знамения, лишь хищно пошевелила пальцами.

– Ну что, нашли, стервятники, ястребы, падальщики? – бормотал он. – Слепые дворняги, вы подняли лай слишком рано. Но подождите, долго волки прятались за забором. Справедливость восторжествует. Вы будете плакать и скрежетать зубами, когда они вопьются в ваши ноги. Я бедный человек, но вам будет житься хуже, чем мне, хуже, чем самой поганой собаке. Вы говорите, что курфюрст – мальчишка. Из мальчиков вырастают мужчины, а вот о том, что будет с вами, надо будет спросить у палача. Распрягли моих лошадей, побросали мои товары! Кто возместит ущерб? И ремни порвались. Кто их свяжет? Крышка сундука продавлена. Я подам в суд! Клянусь! Клянусь своей шеей, хоть меня здесь никто и не слышит. Золота и серебра в этом сундуке было на три тысячи… Пресвятая Дева, что это такое?!

Что‑то зашуршало и захлопало. Буря утихла, теперь дул лишь легкий ветер, который раскачивал на сосне нечто напоминающее гигантские руки. Клаус Хеддерих ловко, словно кошка, соскочил с телеги и залег под ней, стуча зубами от ужаса.

– Святой Николай, святая Урсула, Пресвятая Богородица, спасите меня! Бог Отец, Сын и Святой Дух, я всегда крестился на перекрестках дорог, я никогда не пропускал обедни, конечно, когда мог ее не пропускать, я не совершал смертных грехов, не проливал ничью кровь, я исповедуюсь и молюсь, когда заканчиваю с торговыми делами. Еретические учения мне противны, я всегда плюю вслед евреям. Я принес освященную свечу в жертву Деве Марии в Хафельбергском соборе. А еще я толкнул рабби Элиезара локтем, когда встретился с ним на лестнице. Святая Клара, святая Марта, святая Урсула и Христова кровь в Вильснаке [33], клянусь, я просто ошибся, не было в сундуке золота и жемчугов, я соврал! Уважаемые святые должны учесть, что я раскаялся! Я завышаю цены не более чем на десять монет. А еще я готов поклясться, что мой овес стоит выше рыночного на сущие гроши. Все это я делаю исключительно по доброте душевной…

Ведьма, сидящая на дереве, не спешила его хватать. Все еще бормоча, торговец поднял голову и стал всматриваться из-под спутанных волос. Но чем больше он вглядывался в то, что его напугало, тем тише делался его шепот. Нечто все еще шуршало и хлопало между сосен, но торговец уже сидел на земле и стряхивал с себя пыль. Затем он сердито прокричал:

– Ну и вздор! Это же старые штаны Гётца фон Бредова! Вот они‑то мне и пригодятся вместо порванных ремней.

Глава пятая

Замок Хоен-Зиатц

После того как буря утихла, флюгер на крыше еще долго крутился на своих ржавых петлях. Луна смотрела сквозь рваные облака на старый замок Хоен-Зиатц, и если бы у нее могли быть какие‑то эмоции, то сейчас она была бы озадачена. При свете дня любой путешественник назвал бы замок обветшалым родовым гнездом. Он находился на возвышении, среди заболоченных лугов. За ними, там, где заканчивались пруды и канавы, раскинулись сосновые леса. Их белоснежный песок постепенно переходил в темное болото. Узкие и кривые тропинки причудливо петляли по лесу, и по сравнению с ним участки, засеянные рожью и овсом, казались такими маленькими, что возникало сомнение в том, что они могут прокормить людей, живущих в замке. В тени замковых стен виднелась маленькая деревенька, убогие глинобитные домишки которой тянулись к лесу и терялись в нем.

Должно быть, в былые времена за каменными укреплениями можно было отыскать надежное убежище от врагов. Холм, на котором находился замок, не был песчаным, а состоял из плотной земли, покрытой коротким густым дерном. При ближайшем рассмотрении можно было понять, что, по крайней мере, верхняя его часть не была создана природой, но являлась делом рук человеческих.

Этот холм, на котором громоздились укрепления, являлся не чем иным, как старым валом вендов [34], на котором впоследствии германцы возвели каменные стены. Замок отличался от тех, что можно увидеть во Франконии, Швабии или Саксонии, где на горах и холмах под солнцем горят красные черепичные крыши. Толстые стены и башни, возвышавшиеся над земляными валами и за ними, были построены в разном стиле. Похоже, в какой‑то момент у владельцев фортеции закончились средства или иссякло желание тратить на строительство жилища лишние деньги, и они вернулись к материалам, освященным обычаями предков. Там, где заканчивался камень, использовалось дерево, а при нехватке кирпича фахверковый каркас заполнялся обычной глиной. Даже главная стена замка не производила впечатления законченной постройки – промежутки в каменной кладке заполняли бревна и балки, тут и там щетинились клыками окованные железом навершия. Ворота представляли собой большую каменную арку, впрочем, не намного шире, чем на некоторых крестьянских фермах в Саксонии. Восьмиугольная башня была деревянной, но обложена красным кирпичом. Там, где кирпичи выпадали, в более поздние времена довольствовались для починки строительным раствором и глиной.

Снаружи это выглядело достаточно пестро и не всегда ровно. Если бы блаженной памяти маркграф Фридрих Первый [35] расположился сто лет назад со своей «Ленивой Гретой» [36] у стен Хоен-Зиатца, дело закончилось бы быстрее, чем это было с Плауэном, Ленценом и другими замками, толщина стен которых достигала семи элле. Предок господина Гётца – Бредов фон Хоен-Зиатц – предпочел тогда подчиниться, чтобы не доводить дело до осады. «Чего нельзя изменить, то надо принять», – вероятно, думал он, когда поутихла радость от славной битвы при Креммер Дамме [37]. Он благодарил Бога за то, что франконские воины прошли мимо их болота и ни у кого не возникло желания проехать по извилистой дамбе через затопленный луг. Если бы это случилось, деду нынешнего владельца Хоен-Зиатца, скорее всего, пришлось бы отдать старое знамя, которое он отнял в драке у самого Гогенлоэ [38]. А так оно осталось в замке. Правда, не в нижнем зале, вместе с доспехами, а наверху, в маленькой спальне, прямо над кроватью Гётца. Рыцарь удалялся в эту комнатку, когда ему хотелось отдохнуть от суеты.

Древко уже давно съели древоточцы, время и пыль оказались безжалостны к шелку. Однажды летом в знамени свил гнездо маленький сыч, и добрейший господин Готтфрид заметил это лишь тогда, когда ночью распищались птенцы. Сначала он испугался, поскольку первые его мысли были о злых духах (подобные размышления не зазорны для христианского рыцаря, ведь даже самый благочестивый из них может быть устрашен нечистой силой). Разобравшись, в чем дело, господин Готтфрид справедливо решил, что даже совсем маленькие создания тоже хотят жить. Он повернулся на другой бок и заснул. Ну а в том, что это самое настоящее сычиное гнездо, любой мог бы убедиться ночью, когда его обитатели покидали дом, вылетая из окна спальни.

Возможно, вам было бы интересно узнать, как еще дикие ночные птицы уживались с людьми? Дело в том, что в домах наших предков хватало места для всех, а люди были крайне непритязательны. Что еще нужно человеку, кроме кровати и крыши над головой? Едва издав первый крик, ребенок видит вокруг стены родного дома. Так заведено издавна: потаенное не должно происходить на глазах у всего мира. Но когда младенец вырастет, Господь откроет для него свой великий дом, где найдется место для тысяч и сотен тысяч живых существ, которые обитают в нем в настоящее время и будут обитать в будущем. Солнце станет свечой и очагом этого дома, а деревья будут навевать прохладу и спасать от ветра лучше, чем самые толстые стены. Когда сядет солнце, пойдет дождь или начнет мести метель, люди снова уйдут под защиту домов, где, сидя у очага, шутками и доброй беседой разгонят ненастье. Все прекрасно понимают, что человеку негоже быть долго одному, оставаясь со своими мыслями.

В замке Хоен-Зиатц хватало места всем. У лошадей имелись конюшни во дворе, у собак – будки у ворот, у свиней – собственные загоны, даже коров и быков при плохой погоде иногда загоняли под крыши. Как уж они там ладили с лошадьми, было их личной заботой. Аист гнездился на коньке крыши господских покоев, ласточки вили гнезда на деревянных галереях, опоясывающих двор, голуби – на замковой башне, совы – в старых стенах, швабы [39] прятались по щелям, червяки – в древесине, мыши – в подвале и коридорах, а люди жили каждый в своей комнате. А если у слуги не было комнаты, он спал на одной из лавок, стоящих в коридоре, или выгонял во дворе из-под навеса собак. Одним словом, каждый находил себе место. Для замерзшего всегда горел очаг, чтобы можно было согреться, для голодного имелись хлеб и каша. Кладовая никогда не пустовала. Обо всем этом заботилась добрая хозяйка, не выпускавшая из рук ключи. От нее также зависело, чтобы любой обиженный получил ласковый взгляд и ободрение. Госпожа фон Бредова привечала в своем доме всех, не выносила только лентяев и проныр.

Так вот, имей луна эмоции, она была бы озадачена. В конце концов, всегда есть что‑то такое, чему можно удивиться. Некоторые удивляются, когда в мире какое‑то время царит тишина и все идет своим чередом, а другие, наоборот, – когда приходит буря и все переворачивает с ног на голову, нарушая старый порядок, который почему‑то не может сохраняться вечно. Луна же, умей она говорить, лучше всех рассказала бы, чему действительно стоит удивляться в этом мире. Она бесконечное число лет смотрит на землю и видит все, что нами движет. Ей все равно. Она не смеется и не плачет, ее лик всегда холоден и равнодушен (правда, нельзя утверждать, что в глубине души она не считает нас глупцами). Луна могла бы удивиться ветру, превратившемуся в ураган, какого не припомнят и старожилы, – он хлестал лес так, что верхушки деревьев напоминали морские волны, и так сотрясал замок, что треснули стропила. Гнездо аиста оказалось сброшено с конька крыши, черепица сорвана ветром, а покосившийся щипец [40] сдвинут на расстояние в половину шу [41]. Удивительно, что он вообще уцелел. Но еще больше удивляло то, что хозяин замка, спавший в своей комнате, не проснулся.

Когда буря, словно пронесшееся мимо дикое войско, отступила, вокруг воцарилась тишина, ночной воздух буквально застыл. И нигде не было видно следов большой стирки.

Через два часа после того, как последняя повозка проехала по разводному мосту, все белье уже было разложено по местам, – ничего не пропало во время долгого пути. Слуги говорили друг другу, что их госпожа относится к тем людям, которые могут противостоять и плохой погоде, и злому ветру. Теперь над потрескивающим огнем грелись котлы, а на вертеле пузырились и истекали соком окорока. Хозяйка успела спуститься в подвал и постучать по бочкам, а слуги вынесли в переднюю самые полные и тяжелые из них. Госпожа Бригитта справедливо рассудила, что после работы люди нуждаются в отдыхе. А вот себя она не жалела: пока все сидели за большим столом, она все расхаживала вверх-вниз по лестнице, а ее связка ключей гремела так, что перекрывала звон кубков.

Пиршественный зал был невысоким, с самым простым, не сводчатым потолком – прокопченные дымом балки нависали над головой бурыми ребрами, теряясь в полумраке. Если где‑то еще сохранялась какая‑то отделка – резьба и узоры, – их использовали, чтобы что‑нибудь повесить: щит, доспехи, шлем, кое-где котел или даже окорок. Пол зала состоял из утрамбованной глины, а столы и скамейки были сделаны из такой крепкой древесины, что плотник не стал особо усердствовать, обрабатывая ее рубанком и долотом. От улицы зал отделяли только порог да дверь. Когда кто‑то входил, внутрь врывались дождь и ветер, так что дверь старались лишний раз не закрывать, поэтому дым из очага не застаивался в помещении, как это бывает в старых домах, а с треском вылетал в трубу, благодаря чему искры в деревянной трубе не задерживались. Правда, для труб использовались молодые дубовые стволы, оплетенные ивовыми прутьями и обмазанные глиной, так что загорались они не часто. Но если такое случалось, хозяйке приходилось посылать прислугу на крышу с ведром воды, дабы не приключилось пожара. В замке Хоен-Зиатц труба стояла уже более ста лет. Она простоит еще дольше, если в нужный момент рядом окажется кто‑нибудь с ведром воды в руках: огонь погаснет, а дерево послужит еще.

Древесина и воздух – вот богатства наших предков. И того и другого было в избытке в доме фон Бредовых в Хоен-Зиатце. Как уже говорилось, воздух в жилище поступал через дверь и дымоход, а также через лестницы с верхнего этажа. Дело в том, что по обе стороны от очага, который мы без всякого на то основания называем камином, вверх вели сразу две массивные извилистые лестницы, украшенные резными балясинами из красного дерева. Время так же мало пощадило их, как и деревянные панели с яркими изображениями, которыми были обшиты сверху донизу лестничные пролеты. Если бы не дым и их почтенный возраст, на них можно было бы увидеть аллегории семи смертных грехов и прочесть много благочестивых изречений. Повсюду ощущался груз лет, и то, что раньше подновлялось и чинилось, теперь пребывало в печальном запустении.

В прежние времена, когда хозяин пировал здесь с семьей и слугами, благородные господа и их гости размещались подле очага, а слуги располагались внизу, у дверей. Раньше очаг большого зала использовался для приготовления пищи, теперь же, уже на протяжении двух поколений, еду готовили в боковых помещениях. Лишь иногда хозяйка замка грела над очагом теплое утреннее пиво или имбирный суп [42] для супруга, особенно если на улице было промозгло, а ему надо было куда‑нибудь идти. Порой в замке устраивались пиры, но это были уже совсем не те пиры, что в старые добрые времена. Господин Готтфрид, как правило, держался довольно угрюмо, но стоило ему прийти в расслабленное расположение духа, как госпожа Бригитта тут же отсылала слуг. Хотя те и сами были не против умять свою тарелку каши на конюшне или во дворе. Хозяйка тоже была рада такому положению дел, поскольку так еда съедалась намного быстрее. Госпожа Бригитта не видела большой пользы в затянувшейся болтовне: умному человеку и в голову не придет заниматься такими пустяками. Однако господин Готтфрид фон Бредов считал, что она заблуждается, ведь вино должно веселить сердца, а значит, выпивать в компании – хорошая привычка, доставшаяся нам от предков. Но, поскольку старые добрые времена миновали, то и он вынужден был привыкать к новому укладу и даже, если требовалось, учиться пить в одиночестве.

Казалось, в этот раз вино совсем не веселило. Все сидели вокруг потемневшего от времени стола и казались не то чтобы сонными, но какими‑то вялыми. Огонь в очаге уже погас, и сосновые факелы, висевшие на стенах, обросли пеплом. Башенные часы пробили девять.

– Надо же было так испугаться, что теперь страшно идти спать, – проговорил кто‑то из присутствующих.

Декан, пребывавший в состоянии глубокой задумчивости, откашлялся и произнес:

– С избавлением, благородные господа! Поскольку, как мне показалось, с неба падал по меньшей мере ужасный метеоритный дождь, вероятно, никто толком не разобрался, что с нами произошло. В такие минуты ужаса и смятения слабый грешный человек видит вокруг себя то, чем полна его душа.

Далее их разговор стал крутиться вокруг пережитых событий: действительно ли юнкера Ханса Йохема околдовали, не видел ли кто ведьмы, летящей сквозь бурю, и не был ли всему виной торговец, который их сглазил?

Полутемный зал в одиноко стоящем замке с наступлением ночи меньше всего подходит для того, чтобы избавляться от страха перед привидениями. Впрочем, как ни странно, те, кто, очевидно, поддался этому страху, теперь меньше всего хотели с ним расставаться. Ханс Йохем уже не первый раз демонстрировал, как именно у него застряли пальцы, когда он пытался расстегнуть пряжки на штанах, иначе он, конечно, сразу сорвал бы эту дрянь со своего тела. А Петер Мельхиор клялся и божился, что декан едва не был изувечен нечистой силой. Декан же, в свою очередь, повторив мысль Петера Мельхиора, рассказывал о том, как он улучил момент и справился с опасностью.

Спор о чем‑либо – это извечное удовольствие людей, собравшихся вместе. Каждый думает, что он умнее другого. Бывает так, что кто‑то мнит себя умнее в одном, а кто‑то – в другом, и, когда они принимаются спорить, выходит очень занятно, хотя и не всегда хорошо заканчивается. Оба молодых кузена увлеченно слушали разговор декана и юнкера, при этом Ханс Йохем к месту и не к месту вставлял замечания, а Ханс Юрген просто молча слушал, сидя в углу.

Благодаря спорам всем стало известно, что юнкер Петер Мельхиор – мот, который растратил все свои деньги и, вероятно, еще растратит, если они у него когда‑нибудь появятся. А пока у него ничего нет, ему остается лишь пьянствовать с кузенами и друзьями. Победа далась декану достаточно легко, поскольку юнкер, хоть и был неутомим в спорах, но легко раздражался и проигрывал, если кто‑то указывал ему на его слабости.

Потом поспорили, кого больше любит черт: священников или юнкеров. Петер Мельхиор утверждал, что Сатана ни о чем другом и не мечтает, как только набить ад лицами духовного звания. Декан парировал тем, что, по его мнению, тогда оруженосцы на земле получат полную свободу действий и прибегут к черту сами. Петер Мельхиор поделился мнением, что ничто не доставит Господу большего удовольствия, чем ухватить за волосы и потрясти жирного священника. Декан резонно возразил, что некоторых юнкеров бесполезно трясти за волосы, поскольку из них не вытрясти ни единой добродетели.

Постепенно спор перешел на то, кто лучше умеет обманывать дьявола. Декан признал, что в вопросах обмана священнослужители даже более искусны, чем женщины. Другое дело, что обман дьявола грехом не считается. Более того, труд доброго христианина в том и состоит, чтобы лишить дьявола того, что ему принадлежит.

Петер Мельхиор рассказал об одном аббате, который играл с дьяволом, поставив на кон свою душу. Дьявол проиграл.

– Когда дьявол уходил, он смеялся. И знаете почему? В тот момент он не забрал с собой души аббата, но все же он ее в конечном счете получил. Дело в том, что аббат играл фальшивыми кубиками. Даже дьявола не следует обманывать.

– А как же история с Ниппелем Бредовым? – спросил декан после непродолжительного молчания. Было видно, что на каждый аргумент юнкера у него имеется контраргумент.

Глаза Ханса Йохема озорно блеснули, когда он поймал взгляд, брошенный на него деканом.

– Я знаю эту историю до мельчайших подробностей и могу рассказать вам, – сказал юноша. – Вы имеете в виду Ниппеля, который жил в роскоши и тратил все исключительно на себя. Говорят, что это случилось еще во времена язычества. Рассказывали о шести трубачах, которые должны были играть, пока он принимал пищу, о том, что остатки трапезы он бросал псам, вместо того чтобы раздавать беднякам, а еще о том, как он постепенно лишился богатства и вынужден был туманной ночью бежать от кредиторов.

История про Ниппеля Бредова могла быть отнесена и к Петеру Мельхиору. Более того, его даже насмешливо называли «бедным Ниппелем». Он прекрасно понял, зачем вспомнили эту историю, и злобно посмотрел на Ханса Йохема. Эти двое всегда не ладили друг с другом.

– А потом бедняга Ниппель попал в лапы дьявола, – проговорил декан. – Так и бывает в жизни, когда ты теряешь надежду.

– Когда больше никто не дает взаймы, – добавил Ханс Йохем, – тогда взаймы дает черт.

– Продолжайте, дорогой господин. Потом я тоже расскажу одну историю, – проговорил Петер Мельхиор с деланым безразличием.

– Ниппель снова зажил в свое удовольствие, – проговорил Ханс Йохем, – пока не настало время платить по счетам. При всем его могуществе ему нечего было дать черту, кроме собственной души. Он почувствовал, что мужество покидает его. Когда‑то круглое лицо осунулось, а темное время суток стало вызывать у него страх. Никому в доме не разрешалось говорить о привидениях. А если ветер шевелил мякину или тряпки, ему сразу виделись летящие по воздуху ведьмы. И, надо сказать, что работал на него пастух, который был мудрее своего хозяина. Он заметил, что с его хозяином что‑то не так, и Ниппель, которому запрещалось ходить к священнику на исповедь, исповедался пастуху. Тот немного подумал и наконец, щелкнув пальцами, сказал, что ему все предельно ясно. «Не должен ли дьявол делать то, о чем вы, милостивый государь, его просите, до последнего часа действия договора?» – спросил пастух. «Конечно, именно это договор и подразумевает», – отвечал ему Ниппель. «Ну, тогда все в порядке», – проговорил пастух, и они взялись за дело. Ночью вдвоем вырыли яму в горе у деревни Ландин, которая существует и сейчас. До сих пор та гора называется Тойфельсберг [43]. Яма была настолько глубокой, что, казалось, у нее нет дна. Над ней пастух и его господин установили котел, но так, чтобы, наполнившись, он сразу бы переворачивался и его содержимое падало в яму. На следующую ночь Ниппель призвал дьявола и сказал ему: «Наполни мой котел золотом!» – «Думаешь, оно тебе еще пригодится?» – спросил черт. «Ты даже не представляешь, сколько тебе потребуется его принести», – заверил его Ниппель. Черт не стал спорить. Он бросал в котел мешок за мешком, стремясь скорее завершить работу, но стоило ему отойти, как котел опрокидывался, и когда черт возвращался с новым мешком, он находил сосуд пустым. Только на земле лежало несколько золотых монет. Сначала он не замечал подвоха. Дело в том, что Ниппель не дал ему выспаться, а может, бедняга успел пропустить где‑то пару кружек. Когда же он наконец понял, в чем дело, ему стало по-настоящему тяжко. Он выл от бессилия, но таскал золото и кидал его, поскольку решил, что у каждой ямы должно быть дно. Однако вскоре не выдержал и воскликнул: «Ниппель, Ниппель, как же велик твой шепель!» [44]

Потом он попросил Ниппеля дать ему хоть немного отдохнуть. Но тот ответил, что никакого отдыха ему не будет. Наконец бедный черт понял, что носить золото ему придется до конца света. Он изнемог настолько, что вынул из-за пазухи пергамент и порвал его с криком: «Чтобы черт побрал этот договор!» Обрывки он швырнул к ногам Ниппеля, поджал хвост и, оборотившись летучей мышью, улетел прочь.

Декан посмотрел на юнкера:

– Бедному Ниппелю не помогла вся его хитрость! Он обыграл черта нечестно, а значит, его душа все равно отправилась в ад. Это то, что вы имели в виду?

– Я имел в виду, – проговорил Петер Мельхиор, – что у меня тоже есть занимательная история, которую я с удовольствием бы поведал уважаемому юнкеру. Знаете ли вы, откуда в Хафельланде столько представителей рода фон Бредовых? В незапамятные времена дела на земле обстояли не лучшим образом. До Господа Бога постоянно долетали жалобы на дворян: мол, они только воюют между собой и ничего другого знать не хотят. Если к ним приходит ближний их, у которого случилась беда, они лишь пожимают плечами и, скрестив на груди руки, уговаривают потерпеть. Тогда, разгневавшись, Господь наш сказал черту: «Я создал господ, чтобы они делились тем, что имеют. А если они так себя ведут, ты можешь забрать этих скряг себе». Ну что ж, черт берет большой мешок и начинает облетать разные страны, выясняя, как живут дворяне. И когда пришла ему пора возвращаться в ад, его мешок оказался переполнен дворянами. Из-за того что ноша его была весьма тяжелой, черт должен был лететь низко над землей. Путь его пролегал над маркой Бранденбург. Как раз над городом Фризак его рука, в которой он держал мешок, устала настолько, что он свесил свой груз пониже и задел шпиль церковной башни. Видимо, черт утомился так же сильно, как и тот, которого замучил Ниппель. Он не заметил, что мешок порвался и около четверти благородных господ вывалилось наружу. А если и заметил, то, скорее всего, подумал: «Какая разница? Ад ведь и так полон». Пока черт возился с грузом, первый из выпавших господ приземлился во Фризаке и получил имя от города, над которым мешок порвался. С тех пор пошел род фон Бредовых из Фризака. Второму благородному господину, который упал следом за ним, первый Бредов велел проваливать куда подальше, поскольку Фризак он желал оставить за собой. «Иди лучше туда! Бесс хин!» – кричал он, пока тот не отошел достаточно далеко и не остановился. Так род фон Бредовых до сих пор по созвучию называют Бредовыми из Пессин. Третьего, который тоже хотел бы остаться, выдворили во внутреннюю часть марки. «Ступай дальше вглубь! Ланд ин!» – кричали ему первые Бредовы, отчего его марка стала называться Ландин. Четвертый пошел таким же длинным путем («зельбе ланг»), и место, где он поселился, до сих пор называется Зельбеланг. Пятый свернул направо («рещц цу»), и каждый ребенок знает, что от него произошли те фон Бредовы, которые населили Рецов. Итак, представители рода фон Бредовых – это дьявольский дар Хафельланду. Шестой, когда выпал из мешка, ударился лбом о доску и завопил от боли: «О! Доска! Дас Бретт!» Так его и стали звать – Бредов. Юнкер Ханс Йохем, если я правильно понимаю, это был ваш прадед. Осторожнее со своими шутками, чтобы не налететь на доску – она может больно ударить. Доске это не повредит, а вот вам может. Когда вы услышите смех, имейте в виду: смеются не над тем, что вы рассказали, а из-за доски и вашей фамилии! – Петер Мельхиор, чувствуя себя победителем, поднялся с места, надел шляпу и покровительственно положил руку на плечо юнкера. – Пожалуй, мне пора. Доброй ночи!

Но, когда он уже приготовился выйти, со скамьи поднялся Ханс Юрген и преградил ему путь.

– Меня тоже зовут Бредов, господин фон Краушвиц, я – Ханс Юрген Бредов из Зельбеланга, что в Хафельланде.

– Возможно! Ты ведь, кажется, сын своего отца.

Ханс Юрген покраснел:

– Пусть заткнется тот, кто оскорбляет мою семью…

– Сам закрой рот! Имей в виду: даже если будешь держать его открытым, в него не влетят жареные голуби!

Ханс Юрген сжал кулаки:

– Я не намерен слишком долго с тобой разговаривать. Ты понимаешь, кто стоит перед тобой?

– Ты – Ханс Юрген.

Сказав это, Петер Мельхиор прошел мимо юнкера, громко звеня шпорами и словно намекая на то, что у Ханса Юргена их еще нет. Все рассмеялись, включая Ханса Йохема, бывшего до этого в весьма мрачном настроении.

– Ханс Юрген, тебя еще не посвятили в рыцари, – проговорила благородная госпожа фон Бредова, выходя из зала.

Ответа она не стала дожидаться, потому что во дворе затрубил рог и стало очень шумно. Остальные последовали за ней.

– Ну и что, – пробормотал Ханс Юрген. – Он поносил моего отца, да смилуется над ним Господь!

Глава шестая

Поздний гость

Собаки заливались лаем, и сторож продолжал трубить в рог – перед подъемным мостом остановился одинокий всадник. Как только он произнес свое имя, ворота поспешили поднять, а мост – опустить. Все бросились встречать неожиданного, редкого и, похоже, высокородного гостя. Горящие факелы осветили благородную высокую фигуру рыцаря на прекрасном коне. Слегка наклонившись, он въехал в ворота. Весь его вид свидетельствовал о том, что он не привык встречать ночь в лесу. Скорее, ночлегом для рыцаря обычно служили роскошные замки, а для коня – лучшие из возможных конюшен. Очевидно, что они оба стали жертвами непогоды и заблудились, а буря и ночь загнали их в этот уединенный замок.

Когда хозяйка увидела, кто к ней пожаловал, она стала не похожа на себя. Не скрывая изумления, госпожа фон Бредова низко поклонилась гостю и заговорила самым любезным тоном:

– Чудо Господне привело вас к нам, господин фон Линденберг! Как так вышло, что мы удостоились столь высокой чести?

– Видимо, все святые молились Господу о том, чтобы наша встреча состоялась, дорогая кузина. В противном случае я не знаю, чем это объяснить.

– Вы прибыли в одиночестве?

– В полном одиночестве. Если остальных не забрал черт, то заберут буря и непогода.

– И…

Гость угадал имя, которое замерло на губах благородной госпожи.

– Я надеюсь, что Господь и святой Иоанн доставят его курфюршество в Берлин лучшим образом, нежели моя лошадь, которая носила меня по всем пустошам и болотам Заухе. Я нахожусь в некотором замешательстве. Мы охотились с курфюрстом в лесу под Бельзигер Форст. Я не могу вернуться обратно в эти места, поскольку охота завершилась. Искать курфюрста в лесу тоже не могу, так как замок Хоен-Зиатц, который я неожиданно и не без удовольствия для себя вижу, находится совсем в другой стороне от того места, где мы расстались с моим господином. По моим предположениям, он уже должен проскакать через Тельтов в направлении Берлина. Мой путь теперь возможен только через Потсдам. Но ни мне, ни моей лошади, увы, не хватит сил, чтобы немедленно тронуться в дорогу. Видя, дорогая кузина, ваше ко мне расположение, я должен попросить у вас разрешения воспользоваться на несколько часов вашим гостеприимством.

– Конрад, Рупрехт! Помогите нашему гостю, он очень устал! Ах, а конь весь в мыле!

Конрад и Рупрехт неловко подскочили к знатному гостю. Госпожа Бригитта подтолкнула Ханса Юргена, чтобы тот подержал стремя, пока рыцарь слезает на сажальный камень. Без помощи было не обойтись, поскольку конь упрямился, а всадник с трудом мог шевелиться после долгой скачки. Лишь опираясь на плечо юноши, он сошел на землю с подобающим рыцарю достоинством.

Свет факела упал на нерадостное лицо Ханса Юргена – его заставили выполнить работу, которая не под стать ему, рыцарскому сыну, чей отец снискал себе при дворе высокое положение. Знатный гость окинул его быстрым, но очень острым взглядом:

– Какого любезного помощника вы предоставили в мое распоряжение, дорогая кузина! Юнкер фон Зельбеланг, если мне не изменяет зрение. Как дела у господина фон Бредова?

Кто‑то прошептал:

– Это всего лишь Ханс Юрген.

Однако благородный рыцарь, казалось, не услышал этого шепота. Он поклонился Хансу Юргену и дружески его приобнял. Сделано это было до того, как он сказал кузине приличествующие случаю слова о былых прекрасных временах, которые, увы, уже не вернутся. Когда хозяйка ласково посетовала, что он совсем забыл дорогу в Хоен-Зиатц, гость ответил, что если кого‑то и можно считать в этой ситуации пострадавшим, то только его самого.

– Ах, старые добрые времена, когда я был еще свободным человеком! – Он тяжело вздохнул.

Спустя мгновение рыцарю попался на глаза Петер Мельхиор.

– Какая радость – видеть старого друга!

Они обменялись приветствиями.

– Какая приятная неожиданность – встретить здесь же и достойного декана Бранденбурга! Как будто ведьмы забросили меня в заколдованный замок, где нет никого, кроме старых, дорогих моему сердцу друзей.

– Не вспоминайте о ведьмах, господин фон Линденберг, – проговорил Петер Мельхиор. – С ними шутки плохи.

– Вы правы, – засмеялся гость. – Было бы обидно проснуться и увидеть, что все вокруг исчезло, а я один посреди болота. Но где наш добрый хозяин? Эй, где спрятался господин Готтфрид?

Хозяйка замка потупилась:

– О, господин фон Линденберг, если уж он приехал из Берлина…

Рыцарь не дал ей договорить:

– Правильно, я помню: он участвовал в ландтаге.

– Он все еще немного утомлен этой поездкой.

– Господин Готтфрид – дворянин, дорогая кузина, и я могу вас заверить, что он, конечно, был приглашен к ландмаршалу. Он храбрый рыцарь и олицетворяет все добродетели старых времен. Лучше его нет никого. Перед тем как вашего супруга положили в карету, весь Берлин провожал его. Сам курфюрст был очень доволен тем, как он держал себя во время ландтага. Его светлость заметил, что господин Готтфрид не относится к тем смутьянам, которые пытаются выглядеть умнее, чем его светлость.

После долгой ночной скачки через лес даже самый любезный придворный имеет полное право проголодаться и испытать чувство жажды, поэтому господин фон Линденберг с большой радостью отнесся к тому, что любезная хозяйка протянула ему руку, приглашая зайти под скромную кровлю и там, сев за стол, насладиться содержимым погреба. Однако на пороге он обернулся:

– Мой конь!

– О нем позаботятся.

– Боюсь, не совсем так, как следует!

Слегка поклонившись благородной госпоже, он быстро вышел во двор, где Ханс Юрген, уже без былого раздражения, повинуясь указаниям родственницы, собирался вести вороного коня господина фон Линденберга в стойло.

– Вы ошибаетесь, юнкер Бредов, это мой конь!

– Я должен поставить его в стойло.

– Это работа слуги, а не дворянина. Дворянин может заботиться только о своей лошади.

С этими словами рыцарь взял поводья из рук Ханса Юргена и перебросил их ближайшему слуге, окинув того властным взглядом. Затем он ласково шлепнул вороного коня по шее и доверительно приобнял Ханса Юргена:

– Что ж, юнкер фон Зельбеланг, давайте вместе выпьем по кружечке, вспоминая вашего отца. Это был прекрасный человек, мой друг, настоящий дворянин, знавший толк в жизни. Жаль, что кончина его была безвременной.

Зал быстро осветился факелами и огнями. Хозяйке одновременно приходилось заботиться о сотне дел: надо было звонить в колокольчик, вызывая слуг, ругать их, шепотом раздавать приказания, чтобы замок ничем не разочаровал запоздалого гостя. Слишком уж много было беспокойства. Слишком много работы принесли с собой буря и большая стирка. Но гость того заслуживал.

Господин фон Линденберг был высоким и красивым мужчиной лет сорока. В лице его сочетались изысканность придворного и мужественность рыцаря. Походка была уверенной, а движения твердыми, но в то же время деликатными и плавными. Его костюм несколько опережал моду того времени, по крайней мере, ту, что господствовала в Бранденбурге. Уже обсуждавшийся ранее предмет одежды, вызвавший столько разговоров, безусловно, тоже подошел бы ему, но благородный рыцарь прибыл не с пира, а с охоты, посему был одет достаточно скромно. На высоких коричневых сапогах, доходивших ему до коленей, позвякивали серебряные шпоры. Стройность ног подчеркивали узкие штаны с небольшими буфами, по бургундской моде. Такой же моде соответствовал и его вышитый камзол, подпоясанный расшитым ремнем, на котором висел прекрасной работы короткий охотничий меч. Шею рыцаря обнимал роскошный воротник, выдавая в фон Линденберге придворного, бывавшего за границей и умевшего оставаться блистательным даже после ночной скачки по лесу. У него был красивой формы лоб, короткая, но завитая самым тщательным образом борода, гладко зачесанные рыжеватые волосы. И это в то время, когда в Бранденбурге символом мужской силы и благородной отваги считались косматая борода и растрепанная грива.

Если эти внешние признаки заметно выделяли его среди всех здесь присутствующих, то обаяние и прекрасные манеры делали просто неотразимым. Как любезно он пожал руку Хансу Йохему, извиняясь за то, что не узнал его раньше, как задушевно и мило беседовал с хозяйкой замка! Казалось, он спустя годы встретил ту даму, к которой был когда‑то неравнодушен, – и вот уже всплывают нежные воспоминания, такие добрые и прекрасные, что оба забывают и про годы, и про морщины. Все, что она рассказывала, о чем упоминала, он быстро запоминал, вплоть до самых незначительных мелочей. Слушая с неослабевающим вниманием, господин фон Линденберг умело вел беседу, настраивая ее на дружеский лад. А как он похлопывал ее по руке и утешал там, где это было необходимо, не как любовник, но как старый друг, который останется таким, несмотря на время и невзгоды!

Его манера держаться вновь переменилась, когда в зал вошли дочери Бригитты, поприветствовав с застенчивой грацией высокого гостя и всех родственников. Ева залилась румянцем, поняв, что протянула руку, словно какая‑то крестьянка. Но он не пожал ее, а нежно приложил пальцы к губам.

– Приветствую вас, божественная Ева фон Бредова! – Некоторое время он просто смотрел на нее с изумлением. – О, какая красивая и юная у меня родственница!

– Конечно, мой господин, это Ева, которую вы когда‑то качали на коленях, – промолвила госпожа Бригитта. – Вы тогда еще сказали, что она очень похожа на свою мать.

Гость, казалось, с трудом оправился от удивления:

– В самом деле, мне кажется, что я оказался в заколдованном замке. Боюсь, если я не подержу ее тонкую руку, она исчезнет как видение.

– Не смущайте ее. Глупышка уже покраснела и не смеет поднять глаза.

Ева, действительно, опустила взгляд. Она стыдилась того, что ее руки были красными от стирки. Тогда рыцарь стал рассказывать о розе, которую он нашел на пустоши и которая достойна того, чтобы украсить княжеский сад. Ева очень испугалась и даже убежала бы, если бы не ее мать, которая решила представить и вторую дочь.

– Какое обилие цветов в лесу! Розы и лилии! Что они делают под соснами?

– Мы решили отправить Агнес к нашим дорогим сестрам в Шпандов [45].

– Благочестивой душе свойственно стремиться в рай. Но не слишком ли рано, дорогая кузина? С благочестивой жизнью можно не спешить, время еще есть.

– Как Господь даст! Сейчас плохие времена, господин фон Линденберг. Мы можем собрать приданое только одной из дочерей. Поскольку Агнес тихая и кроткая, мой Готтфрид считает, что она не сможет существовать в этом злом мире, с его грубыми людьми. Кстати, и господин декан полагает так же. А наш Господь любит кротких. В отличие от женихов, он не смотрит, румяные ли у девушки щеки или бледные.

– Но он смотрит на ямочки на щеках – не прячется ли там лукавство, – заметил шутливо господин фон Линденберг. – Лукавство, злое лукавство, присуще всем дочерям Евы. Никто от него не застрахован, даже если девицы выглядят настолько тихими и скромными, как ваша дочь.

– Да, насчет Евы вы правы, дорогой господин фон Линденберг, – рассмеялась госпожа Бригитта. – Но Агнес не такая. Глупышка, что ты засмущалась!

– Не смущайся, милая, – рассмеялся гость. – Когда‑нибудь придет такой плут, перед которым не сможет устоять ни одно человеческое дитя.

Но пришел не плут, а слуги и служанки, чтобы произвести смену блюд и выставить на стол все, что нашлось на кухне и в погребе, после чего господин фон Линденберг вновь совершенно переменился и почти перестал обращать внимание на что‑либо, кроме стола. Как говорится, голод – лучший повар, но еще страшнее голод в сочетании с жаждой. Голод и жажда – настоящие силачи, способные выбить из седла даже самого храброго рыцаря. Господин фон Линденберг ел с таким аппетитом, что хозяйке было необыкновенно приятно на него смотреть. Всякий раз, когда она его потчевала, благодарный гость одаривал ее приветливым взглядом.

– Какое счастье, что господин, привыкший к более изысканным напиткам, не отвергает наше скромное вино.

– Как можно быть чем‑то недовольным, находясь в таком обществе! – отвечал гость, поглядывая то на благородную госпожу, то на Петера Мельхиора. Его уже немного покачивало, а лицо сделалось необыкновенно умиротворенным. – Вы можете подумать, что я преувеличиваю. Но представьте себе человека, который всю неделю пробыл в заточении, а в воскресенье вышел на свободу! Придворная жизнь – это… – Тут он осекся. – Мы забыли выпить за здоровье нашего светлейшего курфюрста и господина, как принято у доброго бранденбургского дворянства, которое делает это, прошу заметить, за каждой трапезой.

Звякнули кубки, и рыцарь счел необходимым как следует восславить молодого курфюрста. Не нашлось ни одной добродетели, которую он, так или иначе, не приписал бы ему. Хвалебная речь была настолько долгой, что объемный кубок успел опустеть и снова наполниться. Потом пришла очередь пожелать благополучия дорогой родственнице, добродетельной и высоконравственной хозяйке замка. И наконец, настало время для восхваления милых барышень.

– А этот лежебока, Готтфрид, мой старинный друг, все не идет к нам. Я сам принесу ему выпивку, чтобы он осознал, как я его уважаю!

Веселость благородного гостя передалась и остальным участникам пирушки. Было высказано мудрое предложение: если хозяин не спускается вниз, следует подняться к нему.

– Мы желаем его разбудить! – вскричал Петер Мельхиор, в котором уже плескалось немало доброго вина.

– Эту честь мы предоставим его дорогой супруге, – возразил фон Линденберг, заметив некоторое смущение благородной госпожи. – Женщины всегда лучше знают, когда мужчинам пора просыпаться.

Госпожа Бригитта ушла, и дочери воспользовались возможностью ускользнуть вместе с ней.

– Пора закругляться! – воскликнул гость, опрокидывая один кубок за другим. – Боже на небесах и святой Петр у адских врат! Как же мне хорошо с вами!

Улыбнувшись, декан поднял палец вверх:

– Святой Петр, добрый господин, стоит у райских врат.

– Мне все равно, кто и где стоит на страже. Я сам нахожусь вне рая или ада. Святой Христофор, конечно, был горд, когда нес на себе весь мир, но, несомненно, обрадовался, когда Спаситель спустился с его плеч [46]. Примерно это я сегодня и ощущаю.

– Некоторые, господин рыцарь, с радостью взвалили бы на свои плечи ваше тяжелое бремя.

– Друзья, я вам скажу… Впрочем, об этом позже… Я действительно даже и не мечтал, что мне сегодня будет настолько хорошо. – Лицо гостя помрачнело. Он провел по нему рукой, как будто отгоняя черные мысли. Но они, похоже, уже превратились в слова, которые повисли на кончике языка. Есть такие думы, которые нужно обязательно проговорить, чтобы от них избавиться. – Сегодня утром я испугался до смерти. Всю ночь нечто извивалось перед моей постелью. Я отталкивал это в сторону, но оно возвращалось. Проснулся я утром, когда успели протрубить в рога, и наконец ухватил эту штуку. Оказалось, это был оторвавшийся шнур от полога.

Благодарные слушатели рассмеялись.

– Не смейтесь раньше времени! Чертовщина еще впереди. Курфюрст Иоахим никогда не был так милостив ко мне, как сегодня. Мне нравится, когда мы общаемся, потому что, как щуке нельзя дать сорваться с удочки, так и правителям нельзя позволять думать самим. Ответственные люди, насколько это возможно, должны вкладывать им в головы мысли, которые они потом будут обдумывать, и я могу похвастать, что умею так ловко подкинуть идею, что ему кажется, будто она только что пришла в его голову. А сегодня не получилось… Он говорил учтиво, как подобает человеку его положения, но один черт знает, что за сила парализовала мой язык. Я замолчал, едва начав, мои глаза словно опутала пелена тумана, и порой мне казалось, что я скачу на лошади, а за мной следует палач. В этом весь наш курфюрст! Иногда у него бывает такое суровое лицо, что люди пугаются его…

– Собственно, сам господин Линденберг и объяснил, почему ему показалось мрачным выражение лица курфюрста. Плохой сон и хмурое утро породили призраков в его воображении, – проговорил декан.

– Глупости! Соглашусь лишь с одним: наша буйная кровь часто туманит разум. В общем, когда я отстал от охотников, подумал, что мой конь скачет в правильном направлении, но вдруг он остановился на опушке и насторожил уши. В голове у меня снова загудело и помутилось, как тогда, ночью. Мне не хотелось двигаться дальше, но шпоры зазвенели, словно напоминая мне о моем долге. Я пришпорил вороного, и он понес меня, не разбирая дороги. И вдруг конь встал как вкопанный посреди выжженной вересковой пустоши, в центре которой торчала виселица с повешенным.

Все затихли.

– Вы снова скажете, что я видел призраков? Я тоже так решил, поэтому отпустил поводья, и конь понес меня. Но призрак не отставал. Он плыл передо мной, когда я зажмуривал глаза, и вставал в полный рост, стоило только открыть их. Я проскакал уже с четверть майле , а он продолжал смотреть на меня с каждой сосны: позвякивали шпоры на его сапогах, на шляпе развевался плюмаж. Я видел в подробностях: его бледные сжатые пальцы, синие губы, красное опухшее лицо…

Юнкер Петер Мельхиор перекрестился. Все молчали.

– Остановив коня, я ущипнул себя и потер лоб. Затем прочитал «Аве Мария» и «Розарий». Потом повернул назад. Я мог бы с легкостью показать вам завтра мой путь, поскольку двигался строго по следам подков и отмечал про себя каждую ель, каждую березку, даже кусты бузины. Потом снова показался Вальдек, выжженная пустошь с ее запахом гари, галками и воронами в небе, и там – виселица с человеком в петле, я слышал, как позвякивают шпоры на его сапогах, видел плюмаж на шляпе… Но… это был я… Это было мое лицо…

Побледневшие слушатели не сводили глаз с рассказчика.

– Не знаю, как я это пережил. – Рыцарь помолчал, а затем продолжил рассказ: – Все поплыло у меня перед глазами. Я больше не мог совладать с конем, и он мчался сквозь огонь и воду. Трещали сухие ветки, мимо проносились облака, где‑то гремели цепи, звенели шпоры, орали филины. Вместе с тем я слышал звуки охотничьего рога, крики загонщиков и еще много всего другого. Не могу сказать, действительно ли я проскакал мимо отряда охотников и видел ли я снова виселицу. В себя я пришел, лишь когда уже стемнело. Мой задыхающийся конь, тяжело поводя боками, пытался отыскать тропу в голубоватой болотной дымке. Не знаю, сколько времени я еще блуждал. Я понял, что окончательно замерз, а при мысли о том, чтобы возвратиться назад и найти дорогу, мне делалось жутко. Именно в этот момент я увидел свет. Если бы этот огонек оказался чертовой кухней, я бы ничуть не удивился. Однако это оказался дом моего друга – Гётца из Хоен-Зиатца. И вот я здесь. Что вы скажете обо всем этом?

– Может быть, вы забыли помолиться на ночь? – подал голос декан.

– Пф-ф! Если бы это было связано с непрочитанной молитвой, мне бы постоянно являлись висельники.

Тем временем Петер Мельхиор, спрятав под столом сложенные руки, уже успел прочитать про себя множество молитв.

– Что‑то страшное сегодня буквально разлито в воздухе, – проговорил он тихо. – Я это ощущал с самого утра. Эти измученные женщины, стирающие белье, купец и его заколдованные вещи, эта странная буря – тут явно что‑то нечисто. Никто не знает, чем это все закончится. Где это видано: заниматься делами между Святым Галлом [47] и Днем всех святых! [48] Ничего хорошего и не могло получиться! Но у фрау Бригитты нет ни страха перед Богом, ни крепости в вере. Зачем ей понадобилось начинать большую стирку прямо сейчас? Она разбудила злые силы!

Гордое и благородное лицо рыцаря выразило презрение. Он откинулся на спинку стула:

– Оказывается, во всем виновата стирка! Извините, как оказалось, я просто наткнулся на вашу прачечную и испугался ее!

Петеру Мельхиору пришлось рассказать обо всем, что происходило во время стирки. Рыцарь слушал его необычайно внимательно.

Вдруг юнкер щелкнул пальцами, что‑то припомнив:

– Я понял, как объясняется этот ваш случай с висельником! Об этом мертвеце нам рассказывал Клаус Хеддерих. Там висит не рыцарь, а портной Видебанд. Точно! Он так до сих пор и висит на виселице, не очень далеко от города Белиц, среди пустошей.

Господин фон Линденберг перегнулся через стол, вглядываясь в радостное лицо юнкера. Казалось, с груди его спадала свинцовая тяжесть. Впрочем, сомнения никуда не делись.

– Возможно ли такое, чтобы на портном были шпоры?

– О, это очень забавная история. Разве вы не слышали об этом? Господа фон Белиц целый год ссорились с этим портным. Всего лишь портной, маленький человек, но вот ведь засела же у него одна мысль в голове. Он ее любил высказывать вслух при всяком удобном случае: «Именно одежда красит человека, а поскольку портной ее шьет, он должен выглядеть не хуже господ, для которых старается». Он сам шил себе шляпы, плащи и штаны и стал выглядеть как член городского совета или юнкер. Сколько бы раз совет ни наказывал его за это, он лишь важничал все больше, понимая, что в нем нуждаются, поскольку никто не умел настолько ловко обращаться с ножницами и иглой. В противном случае его бы давно пустили по миру, но теперь он рассказывал каждому, что его няня, когда он был еще в колыбели, говорила, будто он умрет рыцарем. Так и кроил бы он одежду для членов городского совета и прочих благородных господ, но через полгода плащи, сшитые им для господ фон Белиц, как‑то слишком быстро истерлись и порвались. Эти господа подняли страшный крик, ну а портной, в свою очередь, тоже их обвинил во всех грехах. Они утверждали, что Видебанд сжег их вещи слишком горячим утюгом, а он говорил, что их ткань была сожжена еще раньше и никуда не годилась. Целый день ругались они друг с другом, пока их головы не опухли от криков. Свидетели, имевшиеся у обеих сторон, решили перейти к драке, к ним присоединились обыватели из Тройенбрицена, из Йютербока и даже из Виттенберга. Случился большой шум. Но в конце концов все сошлись на том, что суд не поможет и Видебанд точно не сумеет выиграть дело у почтенных горожан. В то время многим казалось смешным, что портной осмелился подать жалобу и рассказать о своей обиде – ученые мужи Лейпцига и Виттенберга потом спорили, как такое могло произойти. Но, как ни странно, это сработало. У маленького портняжки оказались сторонники там, где никто и не ждал, поскольку он со своими подмастерьями много кого одевал. В Йютербоке у него имелся солидный дом, и образ жизни, который он там вел, был достоен настоящего рыцаря. И (вот позор!) саксонские господа, желая из чистой зависти навредить господам фон Белиц, стали обращаться с портным как с равным. Ему разрешили делать визиты в их замки, носить шпоры и шляпы с перьями, одалживали ему коней и снаряжение, лишь бы только позлить господ фон Белиц. Если бы портняжка довольствовался малым, лишь подстерегая и колотя слуг господ фон Белиц, все могло бы так продолжаться много лет. Но его обуяла гордыня, и однажды утром он появился перед господскими воротами с разодетой свитой. Этот рыцарь-портняжка принялся кричать, что господа обвинили его в том, что он сжег ткань, и тем самым оскорбили его. Теперь он хочет, чтобы и они почувствовали запах гари, чтобы об этом помнили их дети и дети детей. Сказано – сделано! Прежде чем господа успели повыскакивать в ночных рубашках и колпаках, десять моргенов [49] земли выгорело дотла. Если бы не пошел дождь, все было бы еще хуже. Вот тогда семья фон Белиц по-настоящему пришла в ярость и стала преследовать портного где только можно. Они подкупили хозяйку харчевни, в которой портной остановился, и ночью она впустила в дом слуг господина фон Белица, а те утром, когда Видебанд еще только просыпался, замотали его в простыню и бросили в телегу с сеном. Не успели его друзья опомниться, как слуги уже похитили портного. И можете себе представить, с каким удовольствием они провезли его через замковые ворота замотанным в узел. Для него в простыне проделали дыру, чтобы он мог высунуть голову наружу – так он еще имел наглость показывать всем язык. Никогда в жизни в Белице так не веселились. Его хотели поскорее судить, но тут начался новый спектакль. У портного хватило наглости возражать против того, чтобы его повесили как вора. Поскольку он состоял с господами в открытой тяжбе, то кое-кто из саксонской знати пришел к нему на помощь. Они предъявили документ, в котором говорилось, что он владеет замком, является благородным человеком и имеет полное право враждовать с другими благородными господами. Мало того, жители Белица, сочувствуя ему, подтвердили, что он не рос в их городе. Это породило новую неразбериху. В конце концов было решено, что судить его будут как городского ремесленника, но повесят как рыцаря. Вот тут он вынужден был согласиться. Сложно поверить, но портняжка все же добился своего: его последним желанием было, чтобы его повесили со шпорами и в шляпе с плюмажем. Да, еще он потребовал, чтобы, когда за ним придут, он отправился к месту казни со шпагой на боку. Это было уже слишком! Даже его сторонники – саксонские господа – посчитали эту просьбу излишней. Собственно, теперь он так и болтается посреди пустошей, которые сам же и сжег. Он бы никогда и не подумал, что после смерти ему будет оказана такая честь: что наш господин фон Линденберг узнает в портном Видебанде себя самого.

Все от души посмеялись над таким забавным рассказом, и знатный гость тоже заметно повеселел.

– Все, что говорят о двойниках, – проговорил он, делая еще один большой глоток из кубка, – просто глупость. Тот, кто смотрит в полный кубок, тоже видит своего двойника, но пьет не смерть, а доброе веселье. Сегодняшний вечер вернул мне прекрасное самочувствие, в то время как утро было наполнено страхом. Так и надо толковать эти события: все к счастью! К счастью! И как насчет того, господа, чтобы заставить звенеть эти полнозвучные кубки еще раз? Хотелось бы, чтобы наш пир длился вдвое дольше!

Петер Мельхиор покосился на декана. Тот пожал плечами и назидательно поднял палец:

– Ну что, господин фон Линденберг, вам сегодня уже так повезло. Будете ли вы испытывать удачу еще раз?

– Со всем моим удовольствием!

– Церковь запрещает давать толкования всяким призрачным видениям. Но если бы мне позволено было рассуждать как мирянину, я мог бы только поприветствовать ваше решение. Ведь плохие сны снятся к браку или к крещению, а конкретно лобное место и трупы мерещатся к большому выигрышу. Вы готовы опустошить наши карманы?

Господин фон Линденберг швырнул на стол полный кошель:

– Мы не сойдем с места, пока он не опустеет.

Петер Мельхиор осторожно тронул кошель, и тот глухо звякнул.

Столы быстро освободили от еды, скамьи подвинули поближе. С тихим вздохом потупив глаза, декан взял в руки стакан с игральными костями и потряс им:

– Ну разве что так. Чтобы не портить вам забаву!

– Остерегайтесь его! – прошептал рыцарю Петер Мельхиор.

Глава седьмая

Плохой совет

– Еще часочек, милостивая госпожа, и тогда он сам проснется, – проговорил слуга Каспар, дежуривший у покоев своего господина.

Он очень суетился, стараясь не допустить того, чтобы госпожа заглянула в комнату. Наконец Каспар сел на скамью, которую подвинул к входу и, прислонившись спиной к двери, принял привычную для себя позу. В последнее время он исхитрялся даже спать, сидя на этой скамье, – верный слуга должен служить господину постоянно. Однако сейчас госпожа застала его за трапезой, нарезающим себе к ужину большую репу, сыр и овсяный хлеб.

– Каспар, я слышу его храп.

– Тут уж ничего не поделаешь. Раньше он похрюкивал, потом три раза простонал, а затем стал ругаться. Это уж у него всегда такой порядок. Но он, определенно, уже перевернулся на другой бок. Обычно после этого он засыпает еще крепче. Потом он снова начнет громко ругаться, затем продолжит храпеть и только после этого проснется.

– Но это же не всегда…

– Всегда, милостивая госпожа! Ваш супруг точен, как старые башенные часы. Сначала он ворочается, рычит и отругивается, потом просыпается и лишь через какое‑то время может начать драться.

– У тебя прекрасный господин, Каспар!

– Не променяю его ни на какого другого.

– Каспар, с ним хочет повидаться друг самого курфюрста!

– Не пущу, даже если сюда лично явится целая толпа курфюрстов!

– Каспар, ты хороший и верный слуга, но ты не понимаешь, что это для меня значит. Я должна быть с ним, когда он проснется.

– Могу себе представить почему. Но, заметьте, я не имею никакого отношения к вашему плану со стиркой штанов. Я в стороне.

– Каспар, я твоя госпожа, то есть, я хотела сказать, жена твоего господина. Ты не должен…

– В первую очередь я не должен болтать, не мое это дело. Ведь если он заметит, всем придется поволноваться.

– Ты думаешь, что он станет просто ругаться или…

– Ну, милостивая госпожа, это будет зависеть от многих обстоятельств. Если последней он пил сладкую наливку, то все будет хорошо, а вот деревенское вино похуже будет, особенно штеттинское крепкое. Оно очень пряное, так и ударяет в голову! После него обязательно надо проспаться, поваляться да потянуться. Рядом не должно быть никого, кто в этом не разбирается. Я всегда с первого удара чувствую, просто ли он в дурном расположении духа или вот-вот разразится настоящая буря. Так что это только мое дело – будить его, милостивая госпожа. А женщины ничего в этом не понимают.

Внизу что‑то загромыхало, и этот звук привлек внимание госпожи Бригитты. Каспар невозмутимо вернулся к своему сыру и репе, а она перегнулась через перила, чтобы посмотреть, что происходит.

В поле ее зрения попал несколько раскрасневшийся и куда‑то спешащий декан. Было заметно, что встреча с благородной госпожой не доставила ему удовольствия. Он торопливо спрятал что‑то в складках одежды.

– Вы снова играли?

Служитель Божий пожал плечами.

– И выиграли?

– Так получилось!

– Ваш партнер по игре сейчас все крушит внизу?

– Достойно язычников так себя вести. Я сел за игру исключительно из вежливости.

– Это вам не развлечение! Это недостойный способ обогащения! Вы же священник! Что скажут слуги! На природе, в нашем лагере, да и то, только чтобы скоротать время, это было допустимо. Я закрывала на все глаза. Но вы же знаете, что в замке раз и навсегда…

– Знатные гости моей добрейшей госпожи не должны жаловаться на скуку, царящую в вашем замке. Вы, госпожа, нас покинули, добрый господин к нам не пришел, и вы теперь удивляетесь, что гость вынужден был сам искать себе развлечение. Цените, что все так получилось. Правда, мне в голову не приходило, что он, как и все мы, подвержен страстям. Лично я ожидаю от вас благодарности, а не сердитого взгляда, тем более…

– Я настаиваю на том, что мой духовник не должен раздевать моих гостей.

– Раздевать! Какое злое выражение, недостойное этих добрых уст! Разве я разбойник, навязывающий что‑то против воли? Я также считаю…

– Оставьте свои назидания при себе! Оставьте Богу Богово, а черту отдайте то, что ему принадлежит. То‑то вы с ним поладите. А на вашем гладком языке хорошо было бы завязать узел, может, это дало бы вам способность говорить правду. Надеюсь, что с господином фон Линденбергом все в порядке. Впрочем, и он в этой ситуации небезгрешен.

Декану удалось наконец незаметно шевельнуть рукой, и кошель, принадлежавший ранее фон Линденбергу, скользнул в его карман. Совершив это действие, он молитвенно воздел руки:

– Госпожа фон Бредова, вы точно выразили мои мысли. Конечно, не Господь, но, скорее, капризная фортуна может отнять то, что не ценишь, и отдать это другим. Когда меня против моей воли втянули в игру, я подумал про себя, что наш алтарный покров давно нуждается в обновлении. Если можно так сказать, ко мне в руки само шло грешное золото, за которое в Магдебурге можно будет купить все необходимое. Вот о чем я подумал. Я не говорю, что это было наитием, тем более что я не верил в гарантированный выигрыш, но удивительно, что мне везло всякий раз, когда я думал о применении этих золотых.

– Счастливого пути, почтенный господин декан. Когда будете в Магдебурге, не забудьте убедиться, что золотые не фальшивые, равно как и вышивка на покрове. Игроки и золотошвеи очень любят жульничать.

– А еще я подумал о том, что монастырь Богоматери в Шпандове тоже совсем обветшал. Если бы мы именно туда отдали нашу маленькую Агнес и при этом пожертвовали бы на алтарь в честь святой Агнес, это было бы замечательным деянием не только в пользу святой, но и в пользу семьи. Поступив так, мы бы обрели на небесах и на земле благодатную заступницу. Арнимы, Барделебены, Яговы, а также Керковы имеют в тех местах большое влияние, а Бредовы – пока нет. А что подумают ваши кузены во Фризаке, нас не особо волнует. Нам нужен лишь маленький, скромный алтарь. Я вижу это так: серебряное шитье, медное распятие, а святую Агнес вполне может изобразить художник, сидящий у нас в долговой башне. Этот бедняга будет довольствоваться малым. Везде сейчас тяжелые времена. Но согласитесь, моя госпожа, если мы хотим увидеть нашу Агнес аббатисой, мы должны уже сейчас что‑то предпринять.

Благородная госпожа предостерегающе подняла руку.

– Достаточно! Я не говорю о том, что вы призываете меня воспользоваться неправедно полученными деньгами! Но вы предлагаете втянуть в это еще и моего ребенка?! Святая Агнес может взять то, что ей причитается, поскольку она святая и лучше меня знает, что делать, но моя Агнес не станет аббатисой из-за того, что вы ограбили кого‑то, играя в кости! И если ей суждено остаться послушницей до конца дней, пусть так и будет. Пусть она лучше выполняет обязанности ключницы, подавальщицы или служанки, чем станет аббатисой с помощью дьявола! Господин декан, если бы вы не были моим духовником и моим старым другом… Посоветовать мне такое мог бы лишь змей-искуситель! Не оглядывайтесь в страхе по сторонам – враг рода человеческого стоит за вашей спиной. Дьявол говорит вашими устами, и вы не можете этого не знать. Жаль, что силы зла имеют власть над преданными слугами Господними. Где найти утешение грешному человеку? Стойте, где стоите! – воскликнула она, когда он попытался последовать за ней. – Я боюсь общаться с вами на сон грядущий. Завтра утром будет другой день, может быть, мы оба забудем об этом разговоре, как о дурном сне. Это было бы лучше всего.

Между тем в замке стало почти тихо. На полу валялся кубок, которым гость запустил в декана. Лежали разбросанные кости, и никто, казалось, не собирался их поднимать. Лишь господин фон Линденберг некоторое время в гневе ходил взад-вперед по залу, а потом резко опустился в кресло старого Гётца. Он водрузил ногу на скамеечку, звякнув при этом шпорой, и подпер голову. Петер Мельхиор сидел за столом в похожей позе, у стены стояли два юнкера: Ханс Юрген и Ханс Йохем.

– Я ведь предупреждал, остерегайтесь священника, – проговорил Петер Мельхиор. – Все, что попадает в его кошель, пропадает там навеки. Любого другого можно заставить что‑то вернуть, а этого – никогда!

– Проклятье! – проворчал гость. – Я должен вернуть это золото. Его светлость курфюрст доверил мне кошель во время охоты, чтобы по возвращении домой раздать милостыню.

– Не повезло беднякам!

– А старый Гётц все спит да спит.

Петер Мельхиор рассмеялся:

– Его время просыпаться еще не пришло.

– Подумать только, сколько денег вылетело в трубу, – печально заметил гость. – Неужели здесь никого нет поблизости, у кого можно было бы взять в долг? У Штехова ничего нет, у Хольцендорфа тоже, Арним ничего не даст. Неужели вокруг нет ни одного еврея? Мне ведь надо только до завтра-послезавтра! Дело в том, что курфюрст беспокоится о своей репутации почище старой девы.

Но в округе не было ни богатого еврея, ни вообще кого бы то ни было богатого.

– Эх! – воскликнул Петер Мельхиор. – Лавочник Хеддерих! Мы не должны были его отпускать. Для него было бы честью поделиться деньгами с благородным господином. А человек он весьма интересный. Когда я немного порылся в его сундуках, в одном что‑то очень подозрительно звенело.

Господин фон Линденберг навострил уши и с деланым безразличием спросил, что было дальше, напоминая своим видом сборщика пошлин, который взял след контрабандиста. Два юнкера также оказались вовлечены в разговор и самым тщательным образом допрошены в качестве свидетелей. Были упомянуты и поддельные ткани, и свинцовое колечко, и злополучные плюдерхозе…

– Хеддерих… – Гость почесал лоб. Он припоминал это имя. – И куда же он делся?

– Сказал, что хочет поехать в Кёльн на Шпрее.

– А что ему нужно в Кёльне?

– Если я правильно понял, – проговорил Ханс Йохем, – он собирался распродать там остаток товара.

– В его воз были запряжены серые лошади?

Посовещавшись, все подтвердили этот факт.

– Правильно! – воскликнул господин фон Линденберг, хлопая себя по ляжкам. – Я вспомнил его! Хитрый мошенник! Этот парень, оборванный, как Лазарь, вернувшийся с того света, возит среди тряпок и лент для крестьянских девок прекрасные шерстяные ткани такого качества, какого никогда не увидишь в деревне. У него есть разноцветные ткани из Индии и Самарканда, которые он закупает у турок в Богемии и Вене. Далее ткани развозятся по европейским дворам. Только особы королевской крови могут позволить себе купить нечто подобное. Мы встретили его на таможне в Саармунде. Ему пришлось распаковать товар, и его милость купил у этого торговца прекрасные покрывала и ткани для своей помолвки. Поскольку он сразу заплатил половину цены, этот ваш Хеддерих заработал около двадцати марок. Остальное он должен получить, прибыв в Кёльн, во дворец. Эвальд Кекериц и трое из семейства Людериц спросили его, когда он поедет в Берлин, чтобы отвезти полученные им деньги. Но, почувствовав исходящую от этих людей опасность, Хеддерих рассказал им сказочку о том, что хочет сперва отправиться в Магдебург через Цизар, в сопровождении архиепископа. Потом, по его словам, он поедет через Хафельберг в Штеттин и только после этого за деньгами в Кёльн. Подумать только! Теперь этого пройдоху не догнать…

– Семейство Людериц и Эвальд Кекериц действуют слишком жестко, – перебил Петер Мельхиор. – Вы наверняка знаете молитву всех торговцев:

От Кекерица и Людерица,

От Крахта и от Иценплица

Дай, Боже, нам оборониться.

Гость бросил на Петера Мельхиора красноречивый взгляд, означавший, что ему следовало бы придержать язык, поскольку даже стены имеют уши. Но тот, посмотрев на юношей, всем своим видом изобразил, что людям благородной крови не пристало чего бы то ни было бояться.

– Никто не сомневается в нашей отваге, – проговорил гость, хлопнув по плечу Ханса Юргена, – но осторожность в словах никогда не бывает излишней.

– Да уж, Иоганн Цицерон, который черпал мудрость ложками и в то же время держал рыцарей в ежовых рукавицах, явно вам не родственник, – съязвил Петер Мельхиор.

– Знаете ли вы, как он это делал? – серьезно спросил гость и жестом пригласил присутствующих сесть поближе.

Разговор продолжился, но гораздо тише.

– Вы совсем молодые люди, – сказал он Хансу Юргену и Хансу Йохему, – и вам предстоит тяжелая, мрачная жизнь, если… если она не наладится.

– Ну, немного радости все же иногда будет, – улыбнулся Петер Мельхиор.

– Нет, если все продолжится, как сейчас, то не раньше, чем когда вы поумнеете. Говорю вам, марка превратится в псарню, причем псами в ней будут дворяне. В этом противостоянии смешаются князья, священники, ученые, рай и ад, думаю, и горожанам тоже достанется.

– Странно это слышать от господина фон Линденберга – любимца и советника нашего курфюрста.

– Прежде всего я – рыцарь и дворянин, и самое дорогое для меня – моя свобода, – проговорил господин фон Линденберг, ударив себя в грудь. – Видит Бог, я постоянно наблюдаю, мечтаю, пытаюсь как‑то изменить наше будущее, но мне все время приходится иметь дело с дуболомами! Эти Кекерицы, Иценплицы, Крахты, вместо того чтобы помочь, только все портят. То, что они творят, не может стать основой для будущего. Столько воды утекло с тех пор, как наши правители-бургграфы [50] из Нюрнберга напустили на нас целую пургу забот и обязанностей, засыпали нас сугробами установлений и правил, ввергли нас в метель нужды! Сто лет они подтачивали и ограничивали наши права! Пали наши крепости, плаха и застенки похитили храбрейших из нас, а теперь эти дураки Кекерицы и Крахты уверились, что могут водить за нос правителя, только потому, что он мальчишка. Все, на что они способны, – дурацкие провокации и разбой на дорогах, каждым своим шагом они подают ему сигнал, яркий, как горящий фонарь, что пора завернуть гайки еще сильнее. И, поверьте мне, он не идиот, он этот сигнал понимает.

Петер Мельхиор, похоже, был не согласен с этим утверждением:

– Все же его можно склонить на нашу сторону.

– Увы, это не так. В свое время Путтлицы, Квицовы, Бредовы сделали все, что могли, и не их вина, что у нас не было еще одной битвы при Креммер Дамме. Наши ряды распались, мы не сумели сохранить единства. Посмотрите, что происходит в Швабии, во Франконии, на Рейне, – они оказались умнее, они заключали союзы, формировали рыцарские ордена, там сегодня правят бал воины, помещики, рыцари, землевладельцы, о которых князья, пытаясь ограничить их свободы, обламывают себе зубы!

– У нас нет гор и скал, наши замки стоят на песках и болотах.

– Именно поэтому мы должны были… Ах, что сделано, того не воротишь! Впрочем, нас не смог до конца покорить ни тот первый, гордый Фридрих [51], ни другой, с железными зубами [52], и даже Альбрехт [53], который пришел к нам лишь как наместник, тоже вынужден был показать свою ахиллесову пяту. Все они считали нас чужой страной, которую следует покорить, а ее жителей притеснять. И, поскольку они не считали эту землю родной, в конце концов они возвращались в свои франконские горы, а наши отцы, отстояв очередной раз свободу, могли вздохнуть с облегчением. И только этот бледный Иоганн, которого образованные люди прозвали Цицероном, скрутил нас в бараний рог. Этот правитель не остался франконцем, а сумел стать местным, стать нашим правителем, он узнал наши слабости, и это сделало его сильным.

– Я помню пятнадцать замков, которые он разорил, когда был курфюрстом. То было плохое время, господин фон Линденберг.

– А при его сыне будет еще хуже. Вы думаете, что он мальчик. Но я говорю вам, что через год он станет мужчиной. Вы думаете, он поглощен своими книгами, но его мысли устремлены далеко вперед. Если мы не будем стоять друг за друга, если не проявим благоразумия и не станем мудры, как змии, нам конец. У его предков были на службе рыцари и семьи из Франконии и Священной Римской империи – наши отцы породнились с ними, и эти браки позволили нам выжить, стать с ними людьми одной крови. Но юного курфюрста не интересуют люди из плоти и крови, его разум во власти духов и призраков – кто изгонит их из страны?! – во власти идей. Он мечтает овладеть всей тысячелетней латинской мудростью ученых прежних времен, священников, отцов церкви, мудростью университетов и править, используя ее! Нет ничего в других странах, чего бы он не хотел присвоить и опробовать. Он считает, что надо составить своды законов на немецком и латинском языках, создать коллегии для управления, налогообложения и надзора, желает усовершенствовать наши обычаи, превратить всю нашу землю в силок из тонких проволочных нитей, чтобы ни одна птица не смогла полететь дальше, чем ей разрешено. Всю власть он хочет сосредоточить в своих руках!

– Господин фон Линденберг, – проговорил Петер Мельхиор, – мне кажется, что вы сами видите духов и призраков. Вспомните, сколько ему лет.

– Возможно, вы правы. Но иногда у меня голова идет кругом, особенно когда я слышу его речи, изобилующие греческими и латинскими терминами. Так что перспективы, которые я вижу, кажутся мне весьма мрачными и вполне реальными. Эта нюрнбергская бургграфская кровь заставляет знать все лучше других, обустраивать все по-своему, стремиться быть умнее и благочестивее всех. Она кипит и не дает покоя никому.

– Но он обязан подчиняться решениям ландтагов!

– И что? Разве он подчиняется им? Уверяю вас, это лишь пустые слухи. Если мы собираемся помогать друг другу, надо действовать иначе, сообща!

– Нужно ему доказать, что земля принадлежит нам.

– Нет-нет, не так быстро. Если хотеть многого и сразу, ничего не добьешься. Я не стану винить Кекерица, Людерица и им подобных за то, как они себя ведут, но их действия неуклюжи и грубы. Где они, там всегда крики и пролитая кровь. Зачем так демонстративно показывать свою силу, зачем подкарауливать на улице первого встречного? Подумайте, покопайтесь в старых пергаментах, где описаны дела прошлого: договоры, документы, дарственные, описания обычаев. Действовать надо так, чтобы вас никто не называл ворами и разбойниками. Клянусь небом и адом, разве у вас нет прав, разве не имели прав ваши отцы? Разве когда‑то мы не были едины и разве не было такого, чтобы купец, выгрузив товары, пил из общего кубка и с ним пил капитан того корабля, на котором он прибыл, а за столом сидели и пели их попутчики-пилигримы? Если бы вы все задумались об этом, то прав бы у вас по-прежнему имелось как в море песка, и очень сомнительно, чтобы их кто‑нибудь нарушал. Нам нужно вернуть то, что потеряно. Но необходима правильная поддержка. Если вся знать восстанет с оружием в руках, будет крик, шум, неразбериха! Но курфюрста просто-напросто замучает совесть, если мы будем умнее и станем использовать попов, ученых, стряпчих, – а таких молодцов, которые за палку жареной колбасы докажут и зафиксируют на пергаменте все, что ты хочешь, найдется немало. Надо ковать железо, пока оно горячо, и вот в этом нам поможет его молодость. Пока он играет со своими древними фолиантами, сверяется с судебными уставами, считает важным сохранить все это старье. Но нужно сделать так, чтобы его одолели причитания и жалобы на нарушения закона, нужно, чтобы он не знал покоя, буквально разрывался. В гневе он наделает ошибок, а это даст нам новое преимущество. В конце концов, растерянный, проклинаемый, непонятый, он оставит все как есть, а это именно то, что нам нужно. И тогда власть снова окажется в наших руках, как и положено по закону Божьему и по закону марки Бранденбург.

Господин фон Линденберг поднялся и сделал большой глоток из кубка. Петер Мельхиор почесал затылок и хитро посмотрел на рыцаря и двоих юношей.

– Гром и молния… – только и пробормотал он. Казалось, его мысли уже витают там, где сказочные перспективы становятся реальностью.

– Но вы все слишком ленивы, – продолжил рыцарь свою речь. – Вы неспособны смотреть вперед и ничему не учитесь. Зачем Бог дал вам язык? Чтобы вы жаловались друг на друга?! Откуда же тут взяться уважению к знати? А я не могу все организовать в одиночку, мой язык уже пересох, спина искривилась и не гнется. Вместо того чтобы помочь мне организовать атаку, о которой я говорил, прикрывая меня со спины, вы все время чего‑то требуете, заставляя впустую расходовать силы. Неудивительно, что постепенно даже у лучших из мужей нашей марки заканчивается мужество, к этому стоит добавить, что они еще связаны адской придворной службой! Хотел бы я, чтобы меня отлучили от двора курфюрста, как этого разбойника Уилкина Людерица, попавшегося на горячем. Тогда я смог бы отдохнуть.

Повисла пауза.

– Жаль! – только и сказал Петер Мельхиор.

– О чем ты сожалеешь?

– Я думаю об этом торговце Хеддерихе! Как, должно быть, было бы приятно вновь сбросить эту жирную свинью в канаву.

– А мне жаль этих мальчиков, – проговорил гость, расхаживая взад и вперед. – Нам, старикам, уже все равно, мы свой позор унесем с собой в могилу. Но что получится из этой молодой поросли? Где им заслужить рыцарские шпоры? Турниры почти не проводятся, достойных схваток больше нет, если только ты не хочешь положить жизнь за курфюрста или пойти воевать против турок. Где молодые смогут понять, что они свободны, что в их жилах течет благородная кровь?! Нам даже не дают с ними должным образом поговорить, передать им наши устои! Наступает эпоха расцвета трусости, героями становятся недостойные, и все это теперь называют справедливостью и праведностью… Кстати, куда, говорите, направился торговец Хеддерих?

– В Бранденбург, – быстро ответил Ханс Йохем. – У него были две старые лошади, но по песку они не смогут передвигаться быстро.

– Послушайте только этого жеребенка! Мне кажется, что он не прочь вырваться на ночной простор из тесного стойла, – рассмеялся Петер Мельхиор.

– Что ты на меня уставился? – спросил его гость.

– Я просто хотел сказать, господин фон Линденберг…

– Тише! Давай лишний раз обойдемся без имен.

– Попробуем, а? Будет весело. Только бы юноши не выбились из сил.

Рыцарь взглянул на своих молодых родственников:

– Вы когда‑нибудь выезжали на подобные дела?

В ответ те лишь молча понурились. Гость подошел к окну и выглянул наружу:

– Воздух свеж, как в мае…

А Петер Мельхиор тихонько проговорил:

– Я знаю дорогу до Бранденбурга…

Фон Линденберг снова сел и откинулся на спинку кресла.

– Это деяние не в моем стиле, но, черт возьми, у меня звенит в ушах и пальцы покалывает от нетерпения.

– Вы не должны упускать такую возможность, – сказал Петер Мельхиор. – К тому же вам нужны деньги, господин фон Линденберг. А этот негодяй остался ненаказанным за свою подлость. Я уже рассказывал вам: Ханс Йохем порвал штаны, испытав при этом огромный стыд. А как стыдно было нашему Хансу Юргену?! Ему пришлось запрягать лошадей и грузить тюки. Тьфу, какой позор, а ведь он – сын Бредова! Я не знаю, о чем думала госпожа Бригитта!

Фон Линденберг быстро поднялся и встряхнулся, словно поправляя стальные доспехи:

– Это будет прекрасное вечернее развлечение.

– Выедем, когда станет совсем темно. Луна садится после полуночи. Можно будет ехать без масок; ни одна кошка не узнает нас, если мы к тому же как следует запахнем плащи. Но если мы промедлим с этой хорошей идеей, наша добыча ускачет, как блоха, которую вы слишком долго держали в пальцах.

– Молодые господа будут сопровождать нас? – спросил рыцарь.

– Конечно! Фрау Бригитта восприняла бы все это весьма благосклонно, если бы смотрела на ситуацию так, как велит обычай. Их кони уже оседланы, а в пути юные господа помогут нам, поскольку в лесу совсем темно.

Господин фон Линденберг, похоже, не считал этот ответ удовлетворительным, поскольку юнкер явно не мог претендовать на роль опекуна молодых людей и решать что‑то за них.

Он встал, подошел к ним и протянул руку. Ханс Йохем тут же пожал ее, глаза его при этом сверкнули.

– А вы? – обратился господин фон Линденберг ко второму воспитаннику фон Бредовых.

Ханс Юрген поднял было руку, но тут же опустил ее и уставился в пол, как только его взгляд встретился с пытливым взглядом высокого гостя, от которого не ускользнуло, что замешательство было вызвано упоминанием имени госпожи Бригитты. Громкий смех юнкера Петера Мельхиора испугал Ханса Юргена меньше, чем насмешливая улыбка рыцаря.

– Конечно, кузина Бригитта не должна ничего знать, – веселился Петер Мельхиор.

– И никто другой, ни сейчас, ни в будущем, – сурово проговорил рыцарь. – Пусть это станет проявлением благочестивой и доброй заботы молодого человека о той, кто его воспитала. Наша хозяйка, вероятно, понимает веселье иначе, чем мы. Тот, у кого нет отца и матери, поступает мудро и правильно, если на каждом шагу сверяется с волей приемных родителей. Но сейчас об этом не может быть и речи, так что, господин фон Бредов, давайте в этот раз мы все просто откажемся от намеченного удовольствия…

– Гром и молния! – вмешался Петер Мельхиор. – Неужели он хочет быть трусом? Или боится проговориться?

– Умоляю вас, не ругайте молодого человека, – возразил ему рыцарь. – Может быть, моя милая кузина пошлет его в монастырь или он станет писцом. Не каждая работа ему подойдет!

Как собравшиеся смотрели друг на друга! Ханс Йохем при этом хмыкнул, а у Ханса Юргена на глаза навернулись слезы. Когда он осознал это, зарделся, как маков цвет. Его грудь так вздымалась, что сначала он не мог произнести ни слова. Лишь спустя некоторое время у него вырвалось:

– Я не собираюсь становиться ни монахом, ни писцом, господин фон Линденберг, и пусть мне придется заплатить за то, что вы считаете правильным, – это будет справедливо! Я – сын своего отца, и, если вы считаете меня достойным, возьмите меня с собой, умоляю вас! Я не посрамлю чести рода!

– Это то, чего я ожидал.

Благородный рыцарь взял молодого человека за руку, а другой хлопнул его по груди. Потом он тихо обсудил что‑то с Петером Мельхиором. Когда тот вместе с Хансом Йохемом ушел, рыцарь и Ханс Юрген остались одни.

– Дорогой фон Бредов, я рад, что сын моего дорогого друга превратился в храброго молодого человека. Думаете, я всерьез считаю, что вы хотите стать монахом или писцом? Не вините меня за то, что я подверг вас испытанию, точно так же как я не виню вас, что поначалу вы высказывали опасения. Это лишь указывает на то, что вы думающий человек. Я рад этому. Вы еще молоды и, сидя в этом болоте, никогда не узнаете мира. Ваша тетушка Бригитта – смелая женщина, хорошая хозяйка, да хранит Господь ее и моего кузена Гётца, но она не годится для воспитания молодых дворян. Позвольте мне позаботиться о вас, чтобы вы смогли увидеть плоды этой заботы.

Грудь Ханса Юргена взволнованно вздымалась.

– Как я уже говорил, – продолжал рыцарь, – перед тем как что‑то совершить, полезно хорошо поразмышлять. Но, если за вас подумают старшие, вы избавите себя от многих неприятностей. Вы, Ханс Юрген, возможно, думаете, что это не совсем так. Мой дорогой юный друг, если бы в мире все шло правильно, так, как полагается по старым заветам, все выглядело бы совсем иначе. Вам бы не осмелились приказать отвести мою лошадь в стойло, ваше мнение всегда бы учитывалось. Но сейчас в мире многое перепуталось, и человек, возвращающий все в правильное русло, делает важную работу. Кто такие эти торгаши, так шумно кричащие о грабеже, насилии и несправедливости? Мошенники! Они бродят по нашим дорогам, ездят по нашим мостам, их лошади пасутся в наших лесах, а мы не должны ничего с них спрашивать? Не должны требовать с них таможенных и дополнительных сборов, как это делали наши отцы? Дарят ли они нам за это подарки или хотя бы благодарят нас? Нет! Они сдирают последнюю шкуру как с крестьян, так и с дворян, а обращаться с ними приходится, исключительно надев мягкие перчатки, чтобы они не расшумелись. Так не может продолжаться! Любое существо сопротивляется и борется, если надо. Так почему только дворянин должен терпеть все молча? Купцы замыкаются в своих границах и пускают на рынок только тех, кто им нравится и кто платит налоги. Князь позволяет себе подминать всю власть в государстве, расточая благосклонность и ласку только тем, кто не спорит с ним. Церковь собирает десятину, пожертвования, плату за таинства, и ей этого, как и прежде, достаточно. А откуда возьмем доходы мы, где найдем средства на все, что нам нужно? Это ненормально. То, что мы сделаем сегодня, станет просто развлечением: если мы немного не тряханем этого прощелыгу, за нас это сделает кто‑то другой, и, возможно, даже жестче, чем мы. Но и в этом случае торгаш не избегнет виселицы, поскольку, как полагаю, он обманул не только здешних покупателей, но и курфюрста. Думаю, он не осмелится появиться в Берлине, а вместо этого еще долго будет шататься по дорогам – совесть его нечиста.

Снаружи послышался шум – стало понятно, что лошадей уже вывели из конюшни.

– Договорим по дороге, господин фон Бредов. Смотрите, вон наш священнослужитель пробирается в свою спальню через галерею. Посмеивается себе в кулак, думая о том, как ловко меня провел. Вы же не думаете, что его будет мучить совесть? У него всегда есть сто причин преклонить колени перед распятием. Мой дорогой, все люди так поступают. Сначала обманываешь ты, но приходит время – и обманывают тебя. А этот ваш Хеддерих просто дурак, если не понимает, что, обманув кого‑то, следует первым делом позаботиться о своей безопасности. Послезавтра, дорогой мой, вы должны сделать мне одолжение и навестить меня в Берлине. Позвольте мне самому поговорить с госпожой Бригиттой. Я хочу представить вас курфюрсту. Дело в том, что он задумал основать рыцарскую академию, где отважные молодые дворяне смогут обучаться благородным манерам.

– Я согласен! – вскричал Ханс Юрген.

– Но сначала маленькая проверка! – Рыцарь с улыбкой хлопнул Ханса Юргена по плечу.

Глава восьмая

Ужасное открытие

В замке все понимали, что происходит что‑то необычное. На это намекали тщательно скрываемая суета, неразбериха, беготня и шепот, который всегда так громко звучит в тишине. Лошади были уже оседланы, слуги бегали по лестницам вверх и вниз, причем не ругались и не шутили, выполняя приказания практически молча, а юнкеры, затаив дыхание, выносили из оружейной комнаты остроконечные шлемы, короткие копья, кожаную амуницию и все, что полагается для верховой езды. Фон Линденберг надел кольчугу старого фон Бредова, а Ханс Юрген обвязал ее поясом. Ханс Йохем принес стальные перчатки, которые были несколько великоваты благородному господину, но он заверил всех, что это не играет никакой роли. Фон Линденберг отказался от закрытого шлема, пояснив, что ночная тьма и так хорошо скроет его лицо. На голову рыцарь надел открытый бургонет [54] с подвижным назатыльником.

Послышался скрип подъемного моста и скрежет поднимаемой решетки. Пробегающие мимо седобородого Каспара служанки махали слуге рукой и о чем‑то тихо причитали.

– Бегайте-бегайте, – ворчал он им вслед. – Не миновать вам грозы, если хозяйка в ближайшее время не найдет потерянного. Это все от того, что некоторые считают себя самыми умными. Мой господин Гётц, как вина напьется, ой как способен показать, где раки зимуют. А тот, кто пытается постирать медведю шкуру, пусть опасается, что медведь постирает его самого.

Напротив эркера, где почивал хозяин замка, находилась небольшая комнатка под косо положенной соломенной крышей. Буря и раньше, бывало, ударяла в ее стены так, что трескались балки, и нынешний шквал не стал исключением. Ветер снова повредил кладку и теперь почти беспрепятственно задувал в помещение. Но буря, гораздо более мощная, клокотала сейчас в молодой груди обитателя этой комнатки. Сердце Ханса Юргена колотилось так, что старый Каспар мог бы услышать его биение. Когда юноша полностью оделся, ему очень хотелось себя разглядеть, но в комнате не было ни зеркала, ни огня. Только проникающий в окно тусклый свет звезд отражался от ржавых доспехов. Молодой человек высунул голову в окно и вдохнул ароматный ночной воздух. Внезапно пальцы его рук сложились в молитвенном жесте. Это стало неожиданностью для него самого. «Нет, молитва – это не то, что необходимо прямо сейчас. Потом!» – подумал он. Отвернувшись от окна, он стукнулся головой о низкий потолок. «Так не может больше продолжаться! Пусть все побыстрее изменится!» – пронеслось у него в голове. Он молча, наощупь пробрался через темную комнату к двери. Снаружи было светло от лампы, которую Каспар всегда зажигал, когда его хозяин должен был проснуться.

Старый слуга с изумлением посмотрел на человека в доспехах, впрочем, это выражение быстро сменилось улыбкой. На голове Ханса Юргена красовался бургонет с двумя приделанными к гребню крыльями ястреба. Поверх доспехов была надета выцветшая синяя гербовая накидка [55], в складках которой, казалось, давно поселилась моль. На боку рыцаря позвякивал тяжелый меч.

Каспар окликнул молодого человека:

– Ну и против кого же ты выступаешь?

Лицо Ханса Юргена приобрело необыкновенно важное выражение:

– Я провожаю нашего гостя.

– Не думаю, что ты выступаешь вместе с ним против турецкого султана. Именно поэтому я хочу тебе кое-что сказать, Ханс Юрген. Когда ты пойдешь войной на турок, сможешь сколько угодно звенеть мечом, но, если ты выезжаешь ночью из замка с какими‑то другими целями, лучше держи его под мышкой. И еще: ты надел бургонет задом наперед. Посмотри на этот портрет на стене! И, кстати, когда твой отец выезжал с такими же целями, как ты сейчас, он никогда не надевал свою гербовую накидку, а вместо этого использовал самую плохую одежду.

Бросив взгляд на портрет, Ханс Юрген сразу понял, что старый слуга прав. Он поправил бургонет и сунул меч под мышку, но снять отцовскую гербовую накидку оказалось выше его сил.

– Ладно, ночь темна, Ханс Юрген, – улыбнулся старик, – а краска давно потускнела. К тому же накидка очень долго не покидала стен замка, и ее уже никто не узнает. Теперь я дам тебе несколько хороших советов. Вот первый: поезжай смело, бодро да весело – кого не поймают, того не повесят. И не кричи, когда будешь бить: кричать – значит, лишь противника злить. Да не считай ворон, наноси врагу урон! Доверяй больше себе самому, а не чужим речам да абы кому! Во время дележки не упускай даже крошки! В лютой беде да в долгом пути добрый конь лучше друзей пяти. В диком краю да на большой дороге жди от друзей больше забот, чем подмоги. И запомни: большая свора – для зверя смерть, если он не сумеет ее рассмотреть. Бежишь от погони – помни об этом: двигайся ночью, спрячься с рассветом.

Ханс Юрген уже давно спустился по лестнице, а старик, дружелюбно поглядывая на него, все продолжал бормотать:

– Из него выйдет толк. Хороший конь должен быть хорошо выезжен, а без таких маленьких радостей он просто закиснет.

Тем временем о происходящем в замке не знал только один человек – иногда такое случается даже в королевских дворцах. То, о чем все осведомлены, о чем перешептываются и хихикают слуги, оказывается сокрыто от хозяина, которого это касается в первую очередь. Боясь гнева господина, ему просто не сообщают важные, но неприятные вещи. Именно в таком положении оказалась хозяйка замка, которая обычно все видела и слышала, и, более того, от нее не ускользало даже выражение лиц тех, кто ее окружает. Но сегодня она не замечала царящей вокруг напряженной суеты, не слышала шепота, а если видела и слышала, то не придавала этому значения, поскольку мысли ее витали далеко отсюда. Снова и снова, держа в руках связку ключей, переходила она с этажа на этаж, из помещения в помещение, но так и не находила того, что искала. Три раза она прошла мимо Каспара, и три раза он окликал ее:

– Что случилось, благородная госпожа?

Как же так?! Духота в комнатах туманит разум, или это бесы шутят? Госпожа никого ни о чем не спрашивала, просто ей казалось, что она забыла о чем‑то очень важном и никак не может вспомнить. Но вдруг она сжала кулаки: вот оно, сверкнуло перед ее глазами, подобно молнии! В это время госпожа Бригитта находилась во дворе. Там стояли оседланные кони, а какой‑то незнакомец допивал вино из кубка. Факел освещал тусклым светом стоящую здесь же группу людей.

– Обещаю тебе, – Ханс Юрген прикоснулся к протянутой руке кузины, – я привезу тебе кое-что, милая моя Ева.

Девушка рассмеялась над его словами:

– Вот когда привезешь, тогда и хвастайся. – Она шутя прижала ладонь к его губам. – Ничего не обещай, Ханс Юрген, пока не сделаешь. Ты еще даже не уехал.

– Кто же меня остановит?! – воскликнул он, и глаза его сверкнули. – Господь будет добр ко мне и сделает меня лучше, чем я есть сейчас, чтобы никому больше не было за меня стыдно.

– Ханс Юрген! – раздался из темноты голос, похожий на рев труб Судного дня.

Те, кто знал этот голос, вздрогнули, ибо он предвещал приближение бури. Ева отдернула руку и стыдливо опустила ресницы. Тот, чье имя было названо, широко раскрыл глаза и тут же потупился. Несомненно, это был ночной морок или нечистая сила ослепила благородную госпожу, когда постиранные вещи выгружали из повозок. Сами по себе буря и суматоха не смогли бы притупить ее чувства настолько, чтобы она не заметила отсутствие этой вещи. Но сейчас ее словно осенило. Колыхаясь на ветру, они висели между елками, а Ханс Юрген их караулил! Она не вернулась за ними и не велела их снять. Так кто же осмелился это сделать без ее разрешения?

– Ханс Юрген, где ты?!

– Что случилось, дорогая кузина? – поинтересовался рыцарь фон Линденберг и осекся, разглядев лицо своей родственницы, которая как будто не замечала его.

Расстроенная, задыхающаяся и бледная, предстала она перед кузеном. Ее взгляд был страшен, страшнее, чем у судьи, глядящего на бедных грешников.

– Где ты, Ханс Юрген?!

Ханс Юрген почувствовал, будто доспехи вот-вот свалятся с него, его руки безвольно повисли, а шлем почти соскользнул с головы.

– О боже! – выдохнула Ева фон Бредова. – Олух Царя Небесного, Ханс Юрген! Ты оглох?!

– Я… здесь… – заикаясь, откликнулся он из темноты двора.

Всякий раз, когда суровая госпожа появлялась вот так, надвигаясь, словно грозовое облако, никто не чувствовал себя в силах противостоять ей, и все отступили в сторону. Бедный Ханс Юрген оказался совсем один, и слова замерли у него на губах. То и дело теряя нить повествования, он стал что‑то бормотать о торговце Хеддерихе, о разразившейся буре, о курфюрсте. С таким же успехом он мог бы говорить о звездах или о своем благословенном отце.

– На кого ты похож? – прервала его госпожа Бригитта, поднеся факел почти к самому его лицу. – Я послала тебя, чтобы ты занимался делом, а не дурачился.

Быстрым ударом она сбила с его головы шлем с ястребиными крыльями, и тот свалился на землю, вторым резким движением госпожа Бригитта рванула его за пояс, на котором держался меч, и оружие с грохотом отлетело прочь, затем она схватила Ханса Юргена за руку и выдернула его из круга спутников.

– Рупрехт поможет тебе снять доспехи и гербовую накидку. Видимо, придется изъять это все у тебя. Семейная реликвия, доставшаяся тебе от твоего отца, слишком хороша для ночного одеяния.

– Извините меня, господин, – обратилась она к рыцарю. – Извините, что этот неуклюжий мальчик доставляет вам беспокойство. В его голове, если за ним не присматривать, не появляется ничего, кроме стонов да нытья.

– Дорогая кузина, – проговорил рыцарь, – с вашего позволения, я хотел бы, чтобы он сопровождал меня.

– Но он при этом не должен выглядеть как муммелак! [56] Сначала деревянные игрушки, и лишь потом рыцарский меч. Цыпленок не должен перелетать через забор, мня себя петухом. Довольно того, что люди смеялись над моим кузеном фон Линденбергом, который сейчас стал советником курфюрста, а в раннем детстве носился по деревням, пугая их обитателей.

Бедный Ханс Юрген! Он слышал с трудом сдерживаемый смех, к которому невольно присоединился и благородный рыцарь – его защитник. Мольбы о пощаде не помогли. Похоже, даже то, что его позвали с собой, не значило ровно ничего, – ему отказали в праве сопровождать рыцаря в его походе.

Петер Мельхиор шепнул ему:

– Смотри, чтобы она не заметила, что ты что‑то задумал!

Похоже, он тоже не хотел ему помочь. Благосклонность знатного человека – лишь мимолетный солнечный проблеск в переменчивый апрельский день. Юноша был для них только обузой.

– Вас должны сопровождать Ханс Йохем и Петер Мельхиор, если он захочет.

Ханс Йохем тут же вмешался в разговор:

– Только до Хайдекруга, тетя. Я устал и хочу переночевать у крестного в Гольцове. Если кто‑то будет меня завтра спрашивать, скажите, что я у него.

– А как же быть с Хансом Юргеном? – с улыбкой спросил рыцарь.

– Тот, кто все прозевал, – воскликнула благородная госпожа, – вовсе не имеет права о чем‑то просить, потому что он спал тогда, когда ему надлежало бодрствовать! Только подумайте: бросить одежду своего благодетеля! Забыть его штаны! А ведь я так забочусь об этом мальчишке! И зачем, спрашивается? Он этого не ценит! Нет-нет, его не собираются кормить за вечное ворчание, за постоянную дерзость и за этот маскарад. Пусть пойдет прочь из замка и не возвращается, пока не найдет и не принесет потерянную вещь. Я должна была бы относиться к нему еще строже, но мой супруг… Он хороший человек, но ничего не смыслит в воспитании детей! И вот итог: мальчишка привык, что в моем доме я слишком на многое закрываю глаза. Ах, господин фон Линденберг, вы же знаете, как мой супруг привязан к своим кожаным штанам, – этой старой семейной реликвии! И вот, зная, как мы в ней нуждаемся и какие неприятности меня ждут из-за ее потери, парень забывает ее на улице! Но, я смотрю, благородный рыцарь, вы торопитесь…

– Скажите ей «да», – взмолился Петер Мельхиор громким шепотом. – Иначе она опять начнет нам рассказывать про эти штаны…

Заскрипел и загромыхал механизм подъемного моста, опустилась решетка и погасли факелы, слуги и служанки побрели к замку. Хансу Юргену казалось, что они смотрели на него, когда проходили мимо, а потом, показывая на него пальцами, продолжали рассматривать через окна. Шлем по-прежнему валялся на земле, гербовая накидка была брошена на скамеечку для ног, а отцовский меч тетка у него на глазах убрала в большой сундук и заперла его.

Первые слезы показались у него на глазах, когда она при всех сказала:

– Научись хоть чему‑нибудь, тогда ты будешь чего‑то стоить. Но помни: чему не научится юный Ханни, того никогда не освоит Ханс взрослый. А ты пока даже не научился стоять на страже. Так как же ты будешь выполнять свой долг на поле брани?

Его гордость была уязвлена, а мужество сломлено.

Ханс Йохем, когда проезжал мимо, с высоты своего коня едва кивнул ему. Втайне он был необыкновенно счастлив, что не упустил такое серьезное испытание и в то же время не огорчил тетку. Теперь все будут говорить о нем. А с какой гордостью он пойдет к обедне в это воскресенье, как на него станут смотреть люди! Уважаемый господин фон Линденберг отвезет его в Берлин, а затем в замок курфюрста, в Кёльн. Потом он будет представлен курфюрсту, освоит все рыцарские премудрости, начнет выполнять ответственные поручения, заслужит почет и уважение. На его шее будет красоваться золотая цепь, а прекрасные дамы станут взирать на него с благосклонностью, позволят развлекать их и будут смеяться его шуткам. А когда он вновь вернется в замок своего родственника, став уже взрослым и знатным господином, его встретят так, как сегодня встречали господина фон Линденберга. Возможно, он позовет Ханса Юргена, чтобы тот придержал стремя, пока его двоюродный брат слезает с коня. А потом распорядится, чтобы тот отвел коня в конюшню…

Что же касается Ханса Юргена, то на его долю сегодня пришлось слишком много разочарований, слишком быстро все произошло и слишком горько ему было. Неудивительно, что из глаз его хлынули слезы. Он сидел у самого очага, закрыв лицо руками. Было очень тихо: собаки во дворе замолчали, и лишь иногда шуршала солома, на которой ворочались слуги. Огонь в очаге почти догорел, но несколько поленьев еще продолжали потрескивать. Это было время нечистой силы, а он находился в полном одиночестве в пустом зале. Впрочем, сейчас уже ничто не могло его напугать. Если бы из трубы спустились полчища чертей, что бы они смогли сделать тому, кто уже уничтожен?! Если бы его окружили, опутали сетями, если бы земля разверзлась и он канул в бездну, разве было бы ему хуже, чем сейчас? Тогда ему не пришлось бы с пылающим от стыда лицом смотреть на свет зари, не пришлось бы встречаться с людьми, каждый из которых обязательно спросит: «Ты все еще здесь, Ханс Юрген?»

Но что толку думать об этом? Можно сколько угодно представлять разные опасности, они не позволят проявиться истинной отваге. Ханс Юрген вздрогнул всем телом, когда за окном заухали совы, когда порывистый ветер снова засвистел в соснах, когда он подумал о долгом и страшном путешествии, которое ему предстояло совершить туманной ночью, в одиночестве, через те места, которые стали причиной его бесчестья. Время для этого настало. Тут он услышал на лестнице шорох. Наверняка это была хозяйка замка, вот только звуки она издавала более подходящие для привидения: ему даже показалось, что он слышит звяканье связки ключей в ее руках, только глухое, как будто они покрыты слоем ржавчины. Нет-нет, он ни за что на свете не хочет больше терпеть ее гневный, презрительный и укоризненный взгляд. Нужно поскорее отправляться на поиски потери. Но подошвы его башмаков, казалось, приросли к земле. Тихие шаги приближались, от ужаса на его лбу выступил холодный пот, но вдруг он ощутил легкое прикосновение к своей руке, и мягкий голос позвал его по имени. Это был не бесплотный дух и даже не хозяйка замка, но все же боль пронзила его сердце, когда он разглядел в сумерках глаза Евы.

– Ты тоже собираешься издеваться надо мной?

– Ханс Юрген, я пришла не для того, чтобы насмехаться над тобой. Ты должен ехать. Я умоляла мать простить тебя, но она очень взволнована. Ты же знаешь, каким бывает отец, когда просыпается.

– Я заслуживаю всеобщего порицания и лично твоего. Если он, как обычно, будет бушевать спросонья, это все обрушится на вас, а виноват во всем я. Оставь меня одного, я все это заслужил. Что же касается того, что я покинул свой пост, то теперь пришло время расплачиваться за это.

– О, Ханс Юрген, тебе придется заплатить за это прямо сейчас.

– Не плачь, Ева, ты – хорошая девочка.

– О, если бы не эти мостки, если бы я не поддразнивала тебя…

– Тогда я бы стоял на страже, пока не посинел бы от холода, – ответил он. – Возможно, и сейчас бы еще стоял. Хотя нет, ведь твоя мать позвала меня, чтобы я догнал этого торгаша, а потом мне еще пришлось загружать его тюки. Поэтому все и забыли про штаны. Это не твоя вина, Ева. Виноваты Хеддерих и твоя мать. О, Ева, я не знаю, что говорю, но, похоже, им очень удобно, что есть кто‑то, на кого они могут все свалить. Я отлично подошел на роль козла отпущения. Теперь отпусти меня, маленькая Ева, со мной все кончено, на мне можно поставить крест. Все будут показывать на меня пальцем и освистывать, и они будут правы. Ханс Йохем посмеется надо мной. Когда он вернется, твои мать и отец обнимут его, и ты тоже его обнимешь, Ева…

– Я уж точно нет.

– О, не скажи! Если кому‑то везет, у него все получается. А кому не везет, что бы он ни делал, ничего не выходит. Так говорила моя блаженной памяти матушка, и я теперь понимаю, как она была права. Мне нужно принести эту вещь, и я не вернусь, пока не найду ее. А если не найду, буду искать, пока… пока… Возможно, и ты когда‑нибудь пойдешь искать меня и не сможешь найти. Мир велик. Если меня не сломят переживания, если я не утону в трясине, не сломаю ногу и не упаду, пробираясь через буераки, если не съест меня волчья стая, мне очень повезет. Но я не вернусь. Ухаживать за лошадьми, гонять голубей да охранять белье после стирки сможет кто‑нибудь другой. Для этого необязательно состоять в родстве с владельцами замка. Когда‑нибудь кто‑то, наверное, спросит: «А где Ханс Юрген?», и, может быть, кто‑то скажет: «Все же жалко его…»

Ева взяла его за руку, и он почувствовал, что она вложила ему в ладонь маленький предмет.

– Ты вернешься домой и обязательно будешь счастлив. Держи это и носи на шее.

– Что это?

– Амулет. Он достался мне от бабушки. Того, кто носит его у сердца, не могут одолеть злые силы, пока этот человек следует путем добра.

– Ева, он твой. Никогда я не приму от тебя такой подарок! Ты должна его сохранить.

– Я не выхожу из дома ночью, когда у демонов появляется власть. Оказавшись на перекрестке дорог, прижимай его прямо к сердцу. И никогда не снимай со своей шеи шнурок, на котором он висит…

– Ева, ты…

– Здесь, в замке, я в безопасности. Здесь нет таких соблазнов. Когда я услышала, о чем говорил тебе благородный господин фон Линденберг, очень испугалась и прижала это золотое сердечко к сердцу. Потом я подумала, что отдам его тебе, если ты соберешься ехать с ним. Но я засмущалась и не подошла к тебе. Ханс Юрген, возьми, надень его и никому о нем не говори. Верни его мне, когда будешь в безопасности. А теперь уходи. Уходи! Не говори больше ничего, дорогой Ханс Юрген, это бесполезно. Моя мама считает, что святые ангелы перед ликом Божьим не носят амулетов, но все же относится к нему очень благожелательно, поскольку это память о бабушке. А теперь будь хорошим юношей, иди, люби меня и никому об этом не рассказывай.

Ханс Юрген ответил с величайшей скорбью в голосе:

– О, Ева, вознагради тебя Господь! Я был бы плохим человеком, если бы забыл все то, что ты для меня сделала, несмотря на мои промахи. Не плачь, маленькая Ева, клянусь Господом на небесах и всеми святыми, сам не знаю, что говорю. Знаешь, о чем я думал в первую очередь? Я подумал: если все получится, меня начнут хвалить, все увидят, что я неглупый парень и умею вести себя достойно. Но для меня это было не так важно. Знаешь, о ком я по-настоящему думал? Не о себе, но лишь о тебе. Я хотел принести тебе то лучшее, что смог бы найти. Тогда ты одарила бы меня ласковым взглядом. Не сбылось! Ах, спаси Господь! Я знаю, что ты добра ко мне, но ты стыдишься меня, потому что я ничего собой не представляю. У меня был шанс сделать так, чтобы тебе не нужно было меня стыдиться. Но все случилось по-другому, теперь мое положение даже хуже, чем было, а тут еще Ханс Йохем…

Ханс Юрген замолчал, поскольку ему показалось, что он услышал рядом вздох, но Ева ничем себя больше не выдала.

– Хорошо, я пойду, – проговорил он, – потому что у меня есть твой амулет. Я обязательно верну его тебе, Ева. И хотя мой двоюродный брат вернется благородным господином, привезя добычу, и его встретят похвалами и почестями, а я вернусь презираемым, осмеянным и убогим, но все же я знаю…

Вдруг Ева обвила нежными руками его шею и поцеловала юношу в губы.

– Люби меня, а я буду любить тебя. – После этих слов она быстро оттолкнула его от себя. – Теперь ты не должен больше задерживаться.

У двери он остановился:

– Но твой отец, Ева…

– Не волнуйся. Еще есть время. Мать договорилась с Каспаром, чтобы тот принес отцу еще один специальный утренний напиток. Он не встанет, пока не пропоет петух. О, если бы ты успел до этого момента!

– Вернись живым и здоровым, Ханс Юрген! – прозвучал еще один девичий голос, и рядом в прощальном жесте взметнулась белоснежная рука. Только теперь он понял, что некоторое время Ева была уже не одна.

– Ты тоже плачешь, Агнес?

Ева тихо шепнула ему:

– Когда уехал Ханс Йохем, ее сердце оказалось разбитым.

– Но когда он вернется…

Видимо, скорбь способствует улучшению слуха, поскольку Агнес услышала сказанное:

– Тогда он на меня и не посмотрит, – всхлипнула девушка. – Но…

– Что такое, Агнес?

– Если бы наша мама послала его за штанами так же, как она посылает тебя…

Ханс Юрген искренне попытался осмыслить сказанное, но у него ничего не получилось.

– Тогда он не отправился бы в путь с рыцарем фон Линденбергом, – заключила Агнес.

– Так разве то, что он отправился в путь, должно вызывать твои слезы, Агнес? – обеспокоенно спросил Ханс Юрген, заметив, что девушка опять зашлась в безмолвном плаче.

– Слава Создателю, Ханс Юрген, – проговорила Агнес, – ты вырвался из сетей искушения. Это был ужасный день, но ночь будет еще хуже. Иди с Богом, милый юноша, и если ты увидишь Ханса Йохема, скажи ему… О нет, не говори ему ничего, он лишь посмеется над тобой и надо мной тоже. Как Господу будет угодно. Мне на грудь как будто положили тяжелый камень.

А Хансу Юргену, напротив, никогда еще не было настолько хорошо, поскольку теперь прошедший день показался ему совершенно особенным. Две любимые им кузины вышли его провожать. Они пеклись о его благополучии и переживали о своем дорогом брате.

Молодые люди стояли у задних ворот замка, которые открывались только для его обитателей, поскольку именно отсюда ночною порой, когда наступали лихие времена, пробирался посыльный или разведчик, желающий остаться незамеченным. Путь через топь знали только проверенные люди.

Задребезжал засов, заскрипели петли.

– Прощай, Ханс Юрген! – Ева поцеловала его в щеку.

И, прежде чем он успел понять, что происходит, Агнес тоже обняла его:

– Не поминай лихом, Ханс Юрген.

Снаружи он остановился и некоторое время стоял, пытаясь осознать, что с ним произошло. Все было похоже на сон. Неужели это он – человек, которого только что выгнали пинком, как собаку! Ему показалось, что темнота ночи рассеялась, и словно розовый свет поплыл над болотными испарениями, а сырой воздух оказался напоен сладким благоуханием. Его хотелось вдыхать полной грудью. Теперь его больше не страшил одинокий и дальний путь. Пусть кругом кричат совы, пусть завывает ветер, скрипят сосны. Его мужество было сродни мужеству пилигрима, который бестрепетно совершает паломничество к мощам какого‑нибудь святого, ибо святой сам явился ему во сне и пообещал, что он достигнет того, к чему стремится, невзирая на ночь, бурю и злых чудищ.

Быстро и легко сбежал он вниз по крутому склону, где иной путник спускался бы с большой осторожностью даже днем. Не тратя времени, чтобы дойти до мостика, он ухватился за воткнутую в дно жердь и ловко перепрыгнул через канаву, а потом легко и уверенно зашагал по заболоченному лугу. В другое время он не преминул бы свернуть в деревню, чтобы обойти луговину. Но теперь, когда он воспринимал все совсем по-другому, Ханс Юрген решил, что не будет будить всех собак в округе, а пойдет напрямую. Кратчайший путь не только позволит ему быстро добраться до места назначения, но и поможет вернуться обратно с первыми рассветными лучами. Не обращая внимания на опасность, он напрямую пересек коварное болото. Ханс Юрген даже не вспомнил о блуждающих огоньках, а те не осмеливались являться храбрецам. И ходячий мертвец, о котором говорили крестьяне, не пытался заманить его в топь. Взятое неправильно направление, любой неверный шаг – и он увяз бы по пояс в предательской трясине, а уж там можно хоть до рассвета звать на помощь – никто не услышит. Возможно, до какого‑нибудь вендского крестьянина в деревне и долетели бы его крики. Тот в тревоге разбудил бы жену, а она прошептала бы спросонья: «Вот как раскричались кобольды!» [57] И оба, спрятав головы под толстое одеяло, спали бы до утра, пока он погружался бы по грудь, по шею, ожидая в ужасе, когда его болотное одеяло из вереска тоже накроет его с головой.

До места было еще далеко, а Ханс Юрген уже полностью промочил ноги. Земля под его башмаками не становилась тверже. В деревне колокола пробили полночь. Ему показалось, что он услышал какой‑то шум, – может, это забеспокоились на болоте птицы?

Юноша стал всматриваться в серый болотный туман и заметил высокую черную фигуру. Кто мог его преследовать? Он ускорил шаг. Но, оглянувшись, увидел все ту же загадочную тень. Широкими шагами кто‑то высокий и тощий двигался в том же направлении, что и он. Может, ему это просто мерещится. Здесь могли оказаться только люди из замка, но он твердо помнил, что ворота за ним заперли. Он видел это сам. Незнакомец двигался так же быстро, как и он. Сердце Ханса Юргена готово было выпрыгнуть из груди. Он пробормотал молитву всем святым и восславил Господа нашего, после чего фигура исчезла.

Наконец он достиг Эльзенбруха и вздохнул с облегчением. Задевая густые ветки, он слышал их шуршание, но за его спиной раздавались ровно такие же звуки. Сквозь зубы он пробормотал «Аве Мария» и «Отче наш», что не возымело никакого действия. Что‑то продолжало шуршать, все громче и громче, а сердце Ханса Юргена билось все сильнее и сильнее. Если уже на первой четверти пути на него напали демоны, что же будет дальше? Земля под ногами постепенно становилась все более плотной. С болотистой тропинки он в несколько прыжков перескочил на твердую песчаную землю, где возвышались, качая вершинами, гигантские сосны. Ему почему‑то казалось, что в лесу сверхъестественные силы не настолько могучи, как в болотной низине. Возможно, дело в том, что лес, тянущийся макушками к небу, был похож на храм, который построила для Господа сама природа.

Под ногами уже лежала сухая земля, но песок не замедлял его шаг. Когда за спиной остались первые сосновые стволы, он смог отдышаться и оглядеться. Привидение все еще было здесь. Длинная черная тень вышла из болота и широкими уверенными шагами направилась к песчаному холму. Ханс Юрген сотворил крестное знамение, но тень еще больше удлинилась, и вдруг он услышал, как его зовут по имени.

Глава девятая

Трое всадников

К полуночи трое всадников уже давно объехали заболоченные луга и рысью скакали сквозь лес. Земля, где переплелись тысячи сосновых корней, была настолько твердой, что топот копыт громом отдавался в тишине леса. Когда вдали затих пробивший полночь колокол, господин фон Линденберг неожиданно остановился и глубоко вздохнул. Когда его спросили, что случилось, он лишь рассеянно провел рукой по лбу.

– Ты ничего не видел? – спросил он тихим голосом.

Ханс Йохем заверил его, что видел лишь лунные блики на листьях березы, которая качала своими ветвями.

– Нет, не то.

– Не стоит сейчас обсуждать такие вещи. Поговорим о них позже, когда наступит день, – тихо проговорил Петер Мельхиор.

Рыцарь покачал головой:

– Значит, это снова не более чем видение. И все же не такое, как раньше. Мне что‑то вонзилось в лоб. Разве вы не видели, как я отклонился назад?

Оба видели лишь то, что засохший бук, который раскачивался под ветром, слегка коснулся сухой веткой головы рыцаря.

Стало очень тихо.

– Обычно я езжу другой дорогой, – сказал фон Линденберг, – что в полночь, что в полдень – через пустоши и лес.

– Не страшно, – ответил Петер Мельхиор, – просто ночью нужно ездить, как я: скрестив руки на груди. Посмотрите, вот так. К тому же нас трое, а нечисть шарахается от сакрального числа. Здесь водятся ведьмы, все те, кто проклял свою душу. На бегу они шумят, завывают, скачут и кувыркаются. Нет такого обличия, какого они не смогли бы принять. Каждая из них может обернуться скрипящим сухим деревом, змеей, узловатым корнем или летучей мышью. Вот одна из них повисла на ветке, словно висельник, а приглядишься – это всего лишь гусеница на паутинке. Если вы ее схватите, в руку вам вонзится шип, а если вы его уроните, он тут же ускользнет от вас ящерицей. Вы никогда не будете в безопасности в таком месте и в такой час. Они станут донимать вас всеми возможными способами, нападать и слева и справа.

В ту же секунду что‑то шлепнуло справа по крупу коня Петера Мельхиора. Скакун взвился на дыбы и понесся со своим всадником во весь опор. Дело в том, что Ханс Йохем все еще обижался на юнкера, и рыцарь заметил, что это именно он хлестнул лошадь Петера Мельхиора кнутом.

– Вы поступили неправильно, юнкер, – проговорил он, хоть и без гнева, но очень серьезно. – Никогда нельзя смеяться над дьяволом.

– Милостивый господин, я всего лишь издевался над Петером Мельхиором. Он слишком много говорит о ведьмах. Если бы я не пощекотал ему нервы, это стало бы невыносимо.

– Вы сами‑то боитесь?

– Зачем же обязательно чего‑то бояться?

– У самого храброго человека появляется опасение, когда он, подобно нам, оказывается в лесу в такое время.

– Я знаю, где лес заканчивается, поэтому мне не страшно.

– Даже ночью?

– Да. Ведь завтра солнце снова взойдет.

– Действительно! Но многие мнительные люди иногда чувствуют себя ночью неспокойно, как будто сомневаются, увидят ли они утро.

Ханс Йохем рассмеялся:

– Мне этого не понять!

Рыцарь посмотрел на него еще серьезнее:

– От этого только хуже. Иногда надо открыто признаться себе: меня пугает и угнетает то, чего я не могу себе объяснить.

Юноша смотрел на рыцаря с удивлением:

– Но, господин фон Линденберг…

– Когда мне сердце согревало вино, я чувствовал кураж. Но сырой ночной воздух навевает совсем другие мысли. Тот, кто хочет добиться успеха, должен бороться с этим куражом. Этому быстро учатся при дворе.

– Мы не при дворе.

– Но указания на то, что надо быть мудрыми, природа дает нам везде, куда бы мы ни посмотрели. Лиса роет нору, делая множество потайных выходов из нее, конь способен учуять кровь и убийство, собака знает, где прячется волк, и начинает действовать еще до того, как человек что‑то осознает своим разумом. Хотя у человека бывают предчувствия относительно того, что должно произойти. У вас никогда не было предчувствий?

– Я хотел бы, чтобы они остались дома! – рассмеялся Ханс Йохем.

– У дьявола есть власть на земле, особенно когда люди идут путем греха.

– Дьявол глуп, господин фон Линденберг. Моим прадедом был Ниппель Бредов. Фигурально выражаясь, к его горлу уже приставляли нож, но он нашел выход. Во мне есть немного его крови. Именно поэтому я обманываю чертей, одного за другим. И если врагу рода человеческого приспичит сломать мне ногу, я отправлюсь за вами, прыгая на одной ноге.

– Твой энтузиазм иссякнет, как только мы выйдем из леса.

– Если позволите, милостивый государь, – прошептал Ханс Йохем, – я скажу. Есть такие люди, которые не годятся для дела. Когда все начинается, они трусят. К тому же некоторые из них не умеют вовремя прикусить язык, но цепляются к другим, как репейник к одежде. Считаю, что легче просто избавиться от такой помехи. Если бы мы ехали с вами одни, мой господин, было бы больше толку. С призраками, конечно, хорошо сражаться втроем, но еще лучше, когда двое людей полностью доверяют друг другу.

Когда тропинка вынырнула из леса, они снова увидели Петера Мельхиора. Ночь милосердно скрыла бледность его лица.

– Это вы? – крикнул он, находясь от них шагах в тридцати.

Линденберг заметил, что его расхрабрившийся компаньон не прочь попугать юнкера еще раз. Он попросил Ханса Йохема воздержаться от этого, ведь путь предстоял длинный, и Петер Мельхиор мог еще им пригодиться. Но Ханс Йохем не сумел полностью совладать с собой.

– Это вы, юнкер Петер Мельхиор фон Краушвиц? – с тревогой в голосе спросил он. – Вы один?

– Естественно, я один! Вы меня подвели и не помогли, когда мне это было нужно!

– Повернитесь вокруг своей оси, прежде чем приблизитесь к нам. Мы хотим удостовериться, что вы – это вы.

– Видели, что случилось? Моя лошадь понесла меня так, что я потерял сознание. Едва удержался в седле.

– Мы ничего не видели, правда, господин фон Линденберг? – воскликнул, разыгрывая изумление, нахальный мальчишка. – Нечто упало вам на шею, как рысь на оленя. Ваша одежда раздулась, и вы стали похожи сзади на лунного теленка [58]. Мы испугались, что вас проглотила ведьма, вместе со шпорами, камзолом и сапогами. Вместо вас мы видели лишь чудовище. Семь молитв прочитали, чтобы спасти вашу душу. Лишь бы сейчас это действительно оказались вы, а не адское видение!

– Успокойтесь, господин фон Краушвиц, – проговорил рыцарь. – У нашего юного друга бывает своеобразный взгляд на некоторые вещи.

– Если он желает пошутить, пусть имеет в виду, что место выбрано не очень удачно, – сердито проговорил Петер Мельхиор. – Не каждому дано предвидеть, о какой камень он споткнется. Мы находимся в Липер-Эке, где, как я считаю, такие шутки небезопасны. Понятное дело, каждый считает, что все знает лучше других, ну так день нас рассудит, а пока нам надо пережить ночь. Вот и мост, ступайте по нему осторожно.

Всадники подъехали к тому месту, где несколько часов назад случилась неприятность со злосчастным торговцем. Кругом было необыкновенно тихо. Улегся ветер, лишь сосны шелестели своими верхушками, тихо шуршали кусты, да несколько ворон, которых всадники спугнули бряцанием оружия, перелетели на ветки повыше и с любопытством поглядывали на тех, кто потревожил их сон. В тишине непрерывно раздавалось меланхоличное пение лягушек. Рыцарь фон Линденберг, казалось, стряхнул с себя все прежние заботы и опасения. Он остановился перед мостом, грубо сколоченным из толстых березовых стволов, и огляделся с невозмутимостью опытного воина, который перед важным сражением обязательно осматривает и проверяет место битвы.

– Значит, именно здесь вы в последний раз видели нашего торговца… Теперь пойдем по следу. Рассмотрим все возможности. Если он сказал, что хочет ехать в Бранденбург, мы не должны слепо принимать это на веру. Возможно, он проигнорировал мост и двинулся дальше по воде. Необходимо как следует осмотреть землю. Кто из нас сойдет с лошади?

Было понятно, что, задав этот вопрос, фон Линденберг исключил себя из числа возможных претендентов. Ханс Йохем тут же быстро спрыгнул с коня, в то время как Петер Мельхиор, увидев что‑то на земле, пустил коня рысью.

– Что это? – воскликнул рыцарь, увидев, как юнкер нагибается, чтобы поднять нечто непонятное, но явно показавшееся ему подозрительным.

– Веревка! – воскликнул Петер Мельхиор. – С ее помощью можно что‑то привязать, а еще кого‑то повесить. Все зависит от обстоятельств.

– Вы очень остроумны, господин фон Краушвиц.

– Это всего лишь веревка, господин фон Линденберг, но она меня обрадовала. В такую поездку, как наша, приходится брать с собой буквально все. Эта ночь подарила мне то, что мы не взяли с собой, а между тем веревка‑то нам как раз может пригодиться.

– Прикрепите ее сзади к седлу и не шутите так ужасно.

Вскоре нашлись и подсказки: стало ясно, что торговец проехал по мосту, но дальше его след был едва заметен среди вереска, так что всадникам пришлось полностью сосредоточиться, чтобы не потерять след окончательно.

«Ведьмин час» [59] завершился. Друзья воспрянули духом. А тут еще им посчастливилось наткнуться в лесу на углежога, который подсказал, в каком направлении проехал торговец. По всему выходило, что они должны нагнать его через час, двигаясь по дороге вдоль одного из широких озер Гавела до переправы, связывающей земли Бранденбурга с Потсдамом.

– Хорошее место, – сказал Линденберг. – Швилох [60] повсюду окружен крутыми извилистыми склонами, поросшими лесом. Что толку негодяю от его сообразительности, если он вынужден искать самую безлюдную горную тропу!

– И в горах люди живут, – возразил Петер Мельхиор.

– Уверен, те, кто там живет, не услышат его. Старик, который сторожит собственный сад, всегда глохнет, если ночью слышит крики о помощи. Думаю, мы встретимся с Хеддерихом очень скоро. Песок замедляет его движение. Согласны?

– Светает.

– И что?

– Место не совсем годится. Я предпочел бы плоскую вересковую пустошь, где пролегает узкая тропинка между озером и горой. Там ему не уйти от нас…

– Но и мы там тоже не спрячемся, – рассмеялся Ханс Йохем. – Если все‑таки кто‑то придет ему на помощь, куда вы, Петер Мельхиор побежите? На лошадях в горы не полезешь. Нам придется прыгать в озеро. Надеюсь, вы хорошо умеете плавать? Этот парень чертовски хитер!

Насмешка не возымела никакого действия. Петер Мельхиор лишь сердито взмахнул веревкой:

– Знаете, почему на ней никто не болтается? Негодяй сбежал очень вовремя, поскольку оказался еще и вором. Он прихватил с собой кожаные штаны господина Гётца. За ними был отправлен Ханс Юрген. А теперь пусть кто‑нибудь скажет, что мы не можем его наказать. Был бы здесь декан, он бы живо указал на какой‑нибудь Божий знак, который подтвердил бы наше право устроить расправу. Казнить вора! Подумать только: провести в лесу семь дней, устроив большую стирку, и все только для того, чтобы негодяй сбежал в украденных чистых штанах. Ворюга! Повесить его, да и все!

– Оставьте вы эту веревку! – раздраженно воскликнул фон Линденберг. – Лучше расскажите мне об этих штанах из оленьей кожи. Я о них много слышал, но так и не понял, что делает их настолько ценными.

– На самом деле никто толком ничего не знает, – проговорил Петер Мельхиор, подъехав к остальным. – Когда я был еще мальчишкой, видел, как дед Гётца отправлялся в них на войну. Ну и раньше, до него, кто‑то из фон Бредовых их носил, причем по традиции отец всегда завещал их сыну. Словом, штаны становились все старше и старше, и так как они не рвались, то постепенно их наделили необыкновенными свойствами. Сохранились воспоминания о том, как Липпольд Бредов, глава провинции при Люксембургах, попал в плен к магдебургскому архиепископу… [61]

– Архиепископ, вероятно, припомнил ему и другие «заслуги», поскольку не посмотрел на то, что он рыцарь, и бросил его в темницу.

– Да. Так сказано в летописях. Но семейство фон Бредовых могло бы рассказать и кое-что еще. Липпольд был человеком, который боялся дьявола не больше, чем его славный предок Ниппель. Когда началась вражда с Магдебургом, а Хафельланд и Заухе еще не определились, на чьей они стороне, жена Липпольда, урожденная Боденштайн, сказала ему: «Липпольд, надень свои кожаные штаны. Ни один Бредов не пострадал, пока они были на нем». Но Липпольд ответил: «Женщина, я был бы трусом, если бы ожидал, что такой пустяк способен мне помочь. Победу нам принесет справедливость, которая на нашей стороне, а также то, что мы полны отваги, и то, что на мне доспехи, сделанные лучшим мастером в Страсбурге. Именно поэтому, если будет угодно Господу, я останусь невредимым. Прочее – лишь пустые домыслы». Конечно, его жена продолжала твердить: «Липпольд, сделай так, как я тебя прошу. Даже если это не поможет, то уж точно не повредит». Но он был очень своевольным и любил повторять: «Не следует препятствовать дьяволу в его каверзах. Мой кузен Дитрих может попробовать, если захочет». Дитрих не стал отказываться. Сначала об этих словах никто не вспоминал. Однако потом Липпольда, который был в тяжелых доспехах, загнали в болото и пленили. А Дитрих, как всем известно, не только сумел убежать, но еще и заплатил большой выкуп, чтобы вытащить знатного родственника из заключения. Это уж они потом поведали обо всем. Дитрих оказался счастливчиком. Он был одним из первых во время битвы при Креммер Дамме и захватил флаг Йоханнеса фон Гогенлоэ, который командовал франконскими войсками Бранденбурга. Все это время он не снимал кожаные штаны. Поговаривали, что, когда Липпольд наконец вышел из долгого заточения, Дитрих захотел вернуть ему драгоценные штаны, которые, по его словам, он лишь взял на время. Но Липпольд отказался: «Да смилуется надо мной Господь, если мое спасение зависит от куска шкуры, которую обработал дубильщик и сшил портной! Я верю в себя и в то, что меня ведет Господь». Я не знаю, правдивы ли слухи, что штаны когда‑то были перенесены во Фризак, или нет, но среди кузенов сначала было много споров на этот счет, а сейчас они не очень любят об этом говорить. Впрочем, обитатели Фризака ведут себя так, словно штаны в Хоен-Зиатце ненастоящие. Сын Липпольда не снимал их во время противостояния с Мекленбургом [62], и, когда он пал, возможно, его похоронили как раз в этих штанах. В Хоен-Зиатце, как вы понимаете, этого факта не признают. Там утверждают, что сын Липпольда, вполне вероятно, носил их во время битвы при Гранзее, но только потому что их ему одолжил сын Дитриха – Вальтер из Хоен-Зиатца. Сын Липпольда снял их на поле боя, так как думал, что битва уже завершилась. Вот тут‑то в него и попала стрела, трусливо пущенная из зарослей чьей‑то меткой рукой. Вальтер снова надел эти штаны, но уже на поминки. Теперь родня из Фризака носит плюдерхозе и весьма разгневана по этому поводу. Поэтому очень бы не хотелось, чтобы о пропаже штанов Гётца узнали третьи лица.

– Как я погляжу, в Хоен-Зиатце почитают семейную реликвию, – проговорил рыцарь.

– Старый Гётц так уж точно. Стоит только случиться хорошей заварушке, свадьбе или празднику благословения урожая, как он тут же появляется в своих штанах. Только женщины могли додуматься их похитить, поскольку у них совершенно иные представления о жизни. Ведь что такое чистота? Как любит говорить мой кузен Гётц: «Вечно женщины по-своему перевернут то, что дал нам Господь. Бог любит все старое, а женщины – все новое».

– Я не думаю, что Гётц фон Бредов так уж не прав, – пробормотал рыцарь Линденберг. – Ничего‑то полезного нам не дают ни мытье, ни стирка. Тише! Там не собака ли залаяла?

Всадники остановились. Они находились в лесу, который стряхивал с себя на ветру последние желтые листья. Ветер был холодным и сырым, поскольку проносился над Гавельскими озерами. Утренний холод пробирал до костей, а тепло, дарованное вином, давно уже испарилось из тел во время длительного ночного перехода. К тому же начало светать, или, может, это просто мерцала поверхность далекого озера. Был тот зловещий час, когда запоздалый путник, заночевавший в лесу, просыпаясь в непроглядных сумерках, заворачивается в плащ еще плотнее и вновь закрывает глаза.

Трое всадников очень замерзли, но они не имели права давать волю чувствам. Рыцарь Линденберг соскочил с седла и, не сказав ни слова, припал к земле, прижавшись к ней ухом. Вскоре он подал знак Хансу Йохему:

– Поезжай в гору, направо от озера. Оттуда хорошо просматривается и само озеро, и дорога. Сейчас все стихло, но раньше я отчетливо слышал скрип колес. Возможно, он остановился. Потом вернешься тем же путем. Тут всего сто шагов.

Ханс Йохем мгновенно исчез, а рыцарь поднялся с земли. Он тихо окликнул Петера Мельхиора, но тот не ответил. Юнкер стоял на коленях у дерева и знаками показывал, что он молится и мешать ему не следует.

– Тысяча чертей! – яростно воскликнул Линденберг. – Скоро уже?

– Я почти закончил. Это просто старая привычка, – пробормотал Петер Мельхиор.

– Ну как можно доверять такому человеку! – пробормотал себе под нос рыцарь. – Ханс Йохем был прав. Какой нам в нем прок!

Накинув уздечку на ветку дерева, он медленно пошел по тропинке, время от времени прикладывая руку к земле. Теперь в дорожной грязи отчетливо виднелись следы двух тележных колес.

– Он не более чем в пятнадцати минутах ходьбы от нас.

Рыцарь вернулся, поправил кольчугу и надвинул шлем плотнее на лоб. Про себя он подумал: «Конечно, лучше было бы действовать одному. Кто делит работу, тот делит и добычу. Все равно риск неотделим от каждого, как поклажа от осла, сколько бы нас ни было».

Он бросил взгляд на Петера Мельхиора и, рассмотрев в первых рассветных лучах, чем тот занимается, разразился смехом:

– Вот чума! Вы похожи на ведьму, господин фон Краушвиц! Что вы делаете?

Юнкер убрал черные руки от еще более черного лица, которое он старательно натирал углем:

– Осмотрительность еще никому не вредила.

– Вы тащили уголь от самого Хоен-Зиатца?

– Нет, я позаботился об этом, когда мы проходили мимо угольщика. Господь ничего не делает просто так.

– Прячьтесь у обочины! К черту и уголь, и четки! Я уже его слышу. И вот что я еще вам скажу, господин фон Краушвиц: когда начнется дело, я не должен слышать позади себя «Отче наш». В противном случае пеняйте на себя! Когда благородные люди лежат в засаде на обочине дороги, одинаково плохо, если у них громко стучат зубы или слишком сильно дрожат пальцы.

Тем временем Ханс Йохем пробрался обходными путями к холму. От увиденного его лицо просияло: полностью нагруженная телега остановилась на берегу озера, от которого поднимался пар. Казалось, что над зеркальной гладью воды встают призрачные фигуры. Хотя юношу не было видно снизу, поскольку весь обзор закрывала нависающая скала, Ханс Йохем все же соскользнул из седла на землю. Он погладил неподвижно стоящего коня, лег на живот и подполз к самому краю обрыва. Свесившись между корнями сухого дерева, он посмотрел вниз. В свинцовой серости утра под ним раскинулось большое и глубокое озеро, окруженное высокими берегами, заросшими сосновым лесом. Вдалеке возвышались лесистые холмы. Ничто не двигалось в мертвой тишине холодного осеннего воздуха. Лишь ястреб, гнездившийся неподалеку на дереве и потревоженный появлением людей, описывал над головой широкие круги.

Повозку, стоящую внизу, Ханс Йохем знал очень хорошо, равно как и лошадей, и самого торговца. Как он ни вглядывался, как ни напрягал слух, не видел ни одного путника и не слышал шагов – не было никого, кто мог бы прийти жертве на помощь. Лишь встряхнулась в фургоне собака, когда Хеддерих выпрыгнул наружу. Торговцу явно было холодно, он потер руки и, сгорбившись, стал возиться у своего временного жилища. Но что именно он делал, юнкер так и не смог рассмотреть в полумраке.

Ханс Йохем, лежа на холодной земле, чувствовал, как по венам у него разливается огненный поток. Он был совсем один. Можно сейчас спуститься вниз, напрыгнуть на торговца, оглушить его, бросить негодяя на землю и связать, прежде чем тот опомнится. Получится, что он один выполнит дело, которое они замыслили сделать втроем. Если его спутники подойдут позже и начнут возмущаться, это уже не будет иметь никакого значения! Конечно, они потребуют причитающуюся им долю, которую он, так и быть, выделит. Но зато вся слава достанется только ему.

Эти мысли обжигали юнкера, подобно огню. Он решил, что свою часть добычи будет выбирать сам. Ханс Йохем засмеялся при мысли о том, как Петер Мельхиор засунет голову в мешок и дрожащими пальцами отбросит в сторону лучшие вещи, как будет провожать завистливым взглядом все то, что достается не ему, как на лбу рыцаря Линденберга вздуется от гнева жила. Да пусть хоть сами все делят! Тогда, сев на коня, он сможет поглядывать на них, небрежно развалясь в седле и позевывая. Он скажет им: «Заканчивайте скорее, я устал!» Или: «Делите все как хотите, а мне надо домой!» А потом, дома, он не станет ничего себе оставлять и отдаст все лучшее Еве. Тогда она посмотрит на него благосклонно. «А если нет, – подумал он, погладив то место над верхней губой, где в будущем должны были вырасти усы, – имеются девушки и покрасивее, чем Ева Бредова!» Ее тоже подзуживает этот бес чистоты, что одолел ее мать! Фу, какие красные руки у нее после стирки! Отвратительно! Рыцарь хочет взять его в Берлин. Там, на балах, он повстречает совсем других барышень: белолицых, с длинными белокурыми кудрями, в перчатках на нежных руках… Тут он снова вздрогнул, вспомнив о том, с какими руками приходила Ева после стирки. И обувь на такой толстой подметке берлинские барышни тоже не носят. А как кружились в танце Берта Ведель и Матильда Бургсдорф, и как все смотрели на Адельхайд Марвиц, когда юный курфюрст, обычно редко танцевавший, выбрал именно ее! А если бы он был там с Евой, курфюрст, пожалуй, не пригласил бы ее на танец. Но если бы он приехал на бал со своей изящной красавицей невестой, подумал Ханс Йохем, все бы смотрели на него и завидовали. При дворе любят подобные события. Из-за этих приятных мыслей он на мгновение забыл обо всем. Но рыцарь Линденберг… Как он воспримет то, что ему испортили удовольствие? Влиятельный и знатный господин не забудет такого оскорбления. Какой‑то юнец осмелился оскорбить его! Юнкер Ханс Йохем, куда же девалось твое мужество! Тебе хочется нажить такого сильного врага, как рыцарь Линденберг? Начнем с того, что он не представит тебя при дворе. Ты об этом подумал?

Собака внизу уже почуяла присутствие чужого. Она вытянула шею и залаяла, тревожно принюхиваясь. «Тихо, ты, зараза!» – прикрикнул на нее торговец. Но собака не послушалась. Более того, она завыла. Была дорога каждая секунда, в любой миг Ханса Йохема могли обнаружить. В этот момент его лошадь заржала. Это был знак, что пора действовать. Но почему же он медлит? Его мучит совесть? Это будет предательством их маленького отряда? Но если он этого не сделает, если будет колебаться, игра может быть проиграна и для него лично, и для остальных.

Ханс Йохем уже хотел вскочить, когда почувствовал острую боль. Он судорожно смахнул что‑то с ноги, но теперь закололо еще и в районе шеи, заболело ухо. Все его тело как будто истыкали чем‑то острым. Дело в том, что все это время он лежал на муравейнике. Ханс Йохем тщетно пытался стряхнуть с себя муравьев, удивляясь тому, что боль, причиненная такими презренными созданиями, может быть достаточно сильной, чтобы поколебать решимость человека. Но сколько он ни смахивал их, сколько ни давил, сколько ни тряс одежду, муравьиное воинство продолжало мстить за павших товарищей и с честью выиграло эту битву, заставив врага отступить и вскочить на коня.

Ханс Йохем пришпорил скакуна. А потом он вновь почувствовал укус в запястье, и повод выскользнул из его рук. Постепенно муравьи со всадника переползали еще и на лошадь. Конь, вытянув шею, мчался сквозь лесные заросли. Всадник тщетно пытался вновь завладеть поводьями, но все силы уходили лишь на то, чтобы удержаться в седле, так как перепуганное животное задевало ветки и стволы.

Так Ханс Йохем, скорее случайно, чем по собственной воле, прискакал к тому месту, где оставил своих товарищей. Всадник с совершенно черным лицом преградил ему дорогу и поднял руку. При виде этого странного существа конь Ханса Йохема совсем обезумел от страха. Он встал на дыбы, а всадник вцепился ему в гриву, не имея никакой возможности как‑то управлять им. Рыцарь Линденберг подбежал слишком поздно и не успел подхватить поводья. Человек и лошадь промчались мимо и скрылись в дремучих зарослях.

Двое мужчин посмотрели друг на друга.

– Мы этого ждали? – спросил Петер Мельхиор.

– Если хотите, можете не участвовать в деле, – ответил рыцарь, поправляя латные перчатки. – Уже видны верхушки деревьев, поют петухи, а через два часа торговый люд отправится из Вердера [63].

– Кузен Линденберг, что бы ни случилось, я поеду с вами.

– Я думал, что вы захотите отправиться вслед за мальчиком.

– Я лишь хотел убедиться, что юноше не угрожает какая‑нибудь опасность.

– В любом случае рано или поздно этого желторотого унесет дьявол.

– В принципе, так будет даже лучше, он еще слишком молод. Кто знает, сумеет ли он удержать язык за зубами.

– Вот уж у вас он точно этому не научится!

– Кузен Линденберг, если что‑то случится, если что‑то выплывет наружу, я хочу, чтобы вы знали: я здесь ни при чем!

Рыцарь обернулся в седле:

– Господин фон Краушвиц, если вы боитесь до дрожи, лучше возвращайтесь. Вы со мной? Да или нет?

– Да! О да!

Оба всадника сидели, затаив дыхание и вцепившись в поводья. Их ноги были вдеты в стремена, а сами они готовы были в любой момент вонзить шпоры в бока коней.

– Кузен, – прошептал Петер Мельхиор, – мне очень надо спешиться.

– Черт с вами, если уж не можете сидеть спокойно.

– Я сижу спокойно. Но, кузен…

– Разрази вас гром!

– Я просто считаю, что нападать вдвоем одновременно было бы неразумно. Он может почуять запах зажженного фитиля и поднять крик. Кто‑то должен поскакать вперед и оглушить этого болвана.

– Тогда второй участник и не нужен, – проворчал рыцарь, приподнимаясь в седле.

– Так что же вам нужно от меня? – спросил юнкер, увидев, что рыцарь тянет к нему руку.

– От вас – ничего, кроме вашей веревки.

Получив требуемое, он перебросил веревку через седло и, пришпорив коня, скрылся за поворотом, ни разу не оглянувшись на Петера Мельхиора.

Глава десятая

Слуга Рупрехт бредет сквозь лес

Мы оставили Ханса Юргена на перекрестке дорог, когда он, читая молитвы Господу нашему, пытался спастись от темной фигуры, следовавшей за ним. Но высокий и костлявый призрак не только не испугался, а поспешил догнать юношу в темном лесу.

– Откуда ты тут взялся, Рупрехт? – спросил Ханс Юрген, когда успокоился и обрел возможность говорить.

– Из замка, юнкер, – последовал ответ, который Ханс Юрген, конечно, мог бы и сам предвидеть.

– А куда идешь?

– В лес.

Ханс Юрген мог бы предугадать и этот ответ. Больше вопросов он не задавал. В присутствии Рупрехта он находил для себя некоторое удовлетворение, даже если и не хотел этого признавать. Слуга, вероятно, отправился проверять силки, а значит, им может быть по пути.

Пока они шли, Ханс Юрген не проронил ни слова, Рупрехт тоже молчал.

Однако вскоре им, похоже, пора было расходиться. Ханс Юрген собирался повернуть налево, а заросли тянулись справа.

– Спокойной ночи, Рупрехт! – крикнул он и повернул в нужную сторону.

– Она может стать вовсе не такой уж и спокойной, – ответил слуга и последовал за ним.

Этим путем он мог бы прийти лишь в одно место – через вырубки к мельнице. Но и в этом случае ему сейчас пришлось бы повернуть. Поэтому Ханс Юрген попрощался с ним еще раз, пожелав теперь уже доброго утра.

– Еще далеко до утра, – пробормотал слуга, и, когда через некоторое время Ханс Юрген обернулся, тот все еще шагал позади него. Юноше это понравилось и не понравилось одновременно.

Кнехт Рупрехт считался человеком угрюмым и сварливым. Он хорошо выполнял работу, но не более того. За работой он не любил перекинуться с кем‑нибудь шуткой и часто портил всем настроение своим мрачным видом. Но злым он не был, более того, Рупрехт умел рассказывать удивительно красивые истории. И если получалось его разговорить, то по вечерам, когда служанки собирались за прялками у горящего очага, он становился рассказчиком безотказным, как механические часы. Не было ни одной серой скалы, ни одного старого дерева в округе, ни какого‑нибудь темного угла, о которых он не знал бы сказаний, причем таких, от которых у слушателей кровь стыла в жилах. В хорошей компании у горячего огня все это звучало очень красиво. Но сейчас, пробираясь через пустошь, да еще в ненастную погоду, Ханс Юрген не очень‑то жаждал, чтобы Рупрехт начал что‑нибудь рассказывать.

Однако лес был таким мрачным, что тут, пожалуй, и Рупрехт за собеседника бы сошел. Но что он здесь ищет? Может, он заблудился, сойдя с тропы? Собирать травы сейчас не время. А может, его присутствие связано с той задачей, которая стояла перед Хансом Юргеном? Он пытался незаметно подкрасться? Но с какой целью? Пожелав Рупрехту доброго пути, Ханс Юрген торопливо свернул в чащу. Он прикинул, что, если замедлит шаг и выйдет на тропинку через некоторое время, слуга уже уйдет далеко вперед. Но когда Ханс Юрген наконец снова появился на тропе, тот все еще стоял там, опираясь на посох и глядя то ли на небо, то ли на вороньи гнезда.

– Почему ты все еще стоишь здесь?

– Я знал, что вы снова выйдете на это место.

– Откуда же ты это знал?

– Потому что там, куда вы пошли, находится непролазное болото.

– А, собственно, куда ты направляешься?

– Я думаю, туда же, куда и вы.

– Госпожа, наверное, велела тебе искать одежду господина, а не следовать за мной по пятам.

– Может, оно и так, а может, и нет.

– Кто тебе приказал меня выслеживать?

– О, юнкер, вы действительно хотите это знать?

– Конечно, хочу!

Ханс Юрген подумал, что со стороны его родственницы это могла быть просто мера предосторожности, обычное проявление заботы. Он на это очень надеялся.

Рупрехт тем временем сухо проговорил:

– Следовать за вами мне велела госпожа.

– Итак, госпожа сказала тебе…

– Беги за ним, чтобы он не заблудился, а если все же заблудится, смотри, чтобы он не пострадал. Он неловкий и не знает, как ориентироваться в лесу.

Вот теперь юноша почувствовал себя по-настоящему униженным. Ему не доверили даже самостоятельно сходить в лес и приставили сторожа, чтобы тот надзирал за ним! Он попытался молча проглотить обиду, но она прорывалась наружу, и Ханс Юрген вытер рукой предательски увлажнившиеся глаза.

– Ты мне не нужен, – проговорил он наконец. – Дай мне возможность спокойно идти своей дорогой.

Рупрехт вроде бы согласился, но только на словах – Ханс Юрген по-прежнему видел, что тот следует за ним в отдалении. Наконец, юноше надоела эта игра. Он остановился и стал поджидать своего преследователя.

– Ладно, останься со мной. В конце концов, лучше я буду знать, что ты идешь по той же тропе, что и я, чем представлять, как ты крадешься по зарослям следом за мной.

Рупрехт кивнул:

– Вы правы. Как бы скрытен ни был человек, всегда найдется тот, кто видит все его поступки. У каждого из нас есть свои наблюдатели. Священники говорят, что это Бог и его ангелы. Священники знают многое, чего мы не знаем, но я думаю, что у Бога и его ангелов есть дела и поважнее, и эту часть работы они передают кому‑то другому. Вы позвали меня и объяснили, что вам не нравится, когда за вами следят, пускай это даже была воля госпожи. Я считаю, что в мире все было бы намного лучше, если бы было больше искренности.

– Кто же они, те, кому ангелы передают свою работу?

Слуга посмотрел на него каким‑то странным взглядом:

– Неужели вы, молодой юнкер, думаете, что находитесь в одиночестве, в то время как вокруг вас кипит жизнь? Сухой лист, который ветер несет вслед за вами, треск веток, на которые вы наступаете, светлячок, жук‑точильщик, ветерок, что играет в кустах в ночной тишине. О, боже мой, сколько интересного я мог бы рассказать вам обо всем, что нас окружает и сопровождает на каждом шагу нашего пути!

Наконец они дошли до того места, где еще совсем недавно царила большая стирка. Никаких штанов из оленьей кожи там не обнаружилось. Напрасно вглядывался Ханс Юрген в сосновые заросли, напрасно тряс стволы и шарил руками по земле. Тем временем Рупрехт пребывал в состоянии полного покоя и, казалось, предавался каким‑то размышлениям.

– Не трудитесь понапрасну, юнкер. Я все понял еще там, на заливных лугах. Понял, как только она прошмыгнула меж стволов. Вы просто слишком задумались тогда, вот и не обратили внимания на старуху с белым коробом за плечами. Это злой дух, фрау Хуке. Где она явится, там обязательно что‑нибудь пропадет.

– Я обязательно должен найти эти штаны, Рупрехт, а если не найду, то все пропало…

Рупрехт стал необыкновенно серьезен и молчалив. Опершись на длинный посох, он спокойно наблюдал за суетливыми перемещениями Ханса Юргена, который бегал кругами, как собака, потерявшая след.

– Я не думаю, что смогу вас дальше сопровождать. Госпожа велела мне дойти лишь до этого самого места.

– Если я не вернусь, передай всем в замке, что я отправился дальше, искать одежду нашего господина.

– Туда нельзя! – закричал слуга, когда Ханс Юрген схватился за шест и попытался с его помощью перемахнуть через ручей. – Там вы точно ничего не найдете!

– Если ты знаешь, где надо искать, говори.

– Я, конечно, не мудрый пастырь из Шпандова, но скажу вам: тот, кто сильно торопится, не пойдет в Бранденбург из Езериха – слишком большой круг получается.

– О, Рупрехт, ночь ведь такая темная! Где же мне искать пропажу?

– Идите через мост. Благослови вас Бог, юнкер.

Над мостом распростерся лесной мрак. Ханс Юрген остановился ровно посередине и оглянулся назад, ища глазами Рупрехта. Оказалось, что тот все еще стоит на месте и смотрит ему вслед. Было очень трудно произнести эти слова, но кроткая просьба все же сорвалась с губ Ханса Юргена:

– Не хочешь ли ты пройти со мной еще немножко?

Некоторое время они просто молча шли рядом.

– Так же поступил и ваш предок Вуссо. Он тоже считал, что ему не нужен никто, пока не смирил гордыню и не обратился за помощью к святому Иоанну [64]. И только тогда он понял, кто является лучшим покровителем наших земель.

– Смотри, Рупрехт, там что‑то лежит на поляне!

Рупрехт лишь покачал головой:

– Так часто бывает: кажется, что вы что‑то видите, уже протягиваете руку, но оказывается, что перед вами просто морок или фрау Харке. Обычно впереди всегда идет фрау Хуке и ищет чем бы поживиться, а уже за ней следует фрау Харке. Это необыкновенно коварная особа. Она делает так, что люди, которые их преследуют, оказываются ослепленными и обманутыми. Некоторым доводилось даже находить мешок с золотом, который они до этого потеряли. Но стоило несчастным взять его в руки, как оказывалось, что вместо золота они держат в руках навоз. И сколько раз бывало: радуется человек, думая, что он нашел свое добро, а в мешке – лишь хвоя или муравейник. А сколько людей она заманила в старые каменоломни и болота! Они уходили за ней и тонули или терялись. Здесь пропажу всегда надо искать с фонарем в одной руке и распятием в другой, поскольку везде болота да озера. Смотрите, уже показалось озеро Голиц. Стоит только кому‑нибудь довериться его водам, чистым, как серебро, – и не миновать беды. Каждый год оно забирает жертву. Если же в нем давно никто не тонул, люди слышат, как из его глубин раздается манящий голос, который обещает свежесть и прохладу. Зачарованный путник бросается в его воды и больше уже не всплывает. Те, кого получалось достать со дна, уже никому не могли рассказать о том, что они там видели.

Ханс Юрген услышал доносящийся издалека колокольный звон. «Наверное, это из монастыря Ленин», – решил он.

Но слуга лишь загадочно улыбнулся.

– Вы тоже их слышите? Я уже давно обратил внимание на эти звуки. Монастырский колокол здесь услышать невозможно. Это колокола из Голица. Но вам нечего их опасаться. У тех, кто звонит под его водами, хватает своих забот.

Ханс Юрген припомнил, что слышал что‑то о затонувшей в Голице деревне.

– Высокую цену приходится им платить за свои ошибки, – продолжал слуга. – Тамошние крестьяне пострадали из-за своей гордыни. У них было столько хлеба и лепешек, что они кормили ими свиней, и этого им было мало. Хлебными горбушками они оттирали грязь со своих детей. Вот как они поступали с даром Господа! И вот однажды маленький родник, который располагался над деревней, переполнился водой и с грохотом обрушился вниз. За один час вылилось столько воды, сколько не выливалось и за многие годы. Под ее весом просела земля. А люди, еще не понявшие замысла Божьего, лишь смеялись и думали, что все это должно скоро закончиться. Они не покидали домов и не оставляли сокровищ, пока не стало слишком поздно. На закате вся деревня затонула. Она ушла под воду: с людьми и мышами, со скотиной и садами… Никто не спасся. Говорят, люди кричали, скот мычал и блеял, а колокола звонили так, что их было слышно даже за Гавелом.

– Все они были язычниками.

– Видите ли, юнкер, кое-чего я действительно не могу понять, да и у пастора не спросишь. Откуда у язычников колокола? Ведь это у нас, у христиан, есть колокола. Если бы их не было, мы бы пропали. Колокольный звон отпугивает злых духов. Это чувствует даже ребенок, когда, гуляя по лесу, слышит его и ощущает, как дрожит воздух. В этот момент душа твоя трепещет, и ты понимаешь, зачем родился на свет. А теперь вот затонувшая деревня жаждет спасения, – продолжил Рупрехт свой рассказ. – Колокола звонят в полдень и в полночь, но деревне это не помогает – уж слишком сильно согрешили ее жители. Иногда рыбаки, которые ловят рыбу в Голице, с таким трудом тянут сети, что становится понятно: они зацепились за колокола. Но стоит только солнечным лучам упасть на бронзовые бока их странного улова, как колокола тут же снова уходят на дно. Сколько сетей уже из-за этого потеряли! Как‑то давно, в канун Рождества, один рыбак, вытаскивая сети, услышал, как колокола переговариваются между собой. «Анна-Сусанна, спаси мою душу. Как бы хотелось мне выйти на сушу», – проговорил один так, как если бы мечтал оказаться на твердой земле. А второй отвечал ему: «Ах, мне тоже хочется, Анна-Маргарета, чтобы мое брюхо было солнцем согрето!» Но, сказав это, они оба пошли ко дну.

Тем временем путники выбрались из глубокой котловины, посреди которой раскинулось черное болото с несколькими убогими глинобитными хижинами, обратно в высокий сосновый лес. Рупрехт обнаружил в песке чьи‑то следы, которые, впрочем, тут же потерялись в лесной темноте. Он воззрился на небо, где тонкая полоска света над верхушками деревьев указывала путь сквозь чащу.

– Будьте здесь осторожны, – прошептал Рупрехт. – Три раза прочтите «Отче наш». Здесь очень плохое место, самое плохое, разбойничье! Злодеи правильно все рассчитали: ночью тут не ходят лишние люди.

Ханс Юрген вспомнил, что эта дорога ведет в монастырь.

– Видите, монастырь находится в получасе ходьбы, а колоколов мы не слышим. В здешних низинах звук затухает, а путь, по которому мы идем, – всего лишь узкий гребень между ними. Вскоре вы должны увидеть мерцание по обеим сторонам от него – вон там, слева, уже виднеется Голиц, а справа сейчас можно будет увидеть Миттельзее. А вон там расположена Швина [65], и пусть Господь смилуется над нами! Здесь разгуливают призраки. Если увидите старуху с белым коробом на спине, прикройте глаза и не отвечайте ей, о чем бы она вас ни спрашивала. Это фрау Хуке. А если корзина коричневая, то это фрау Харке. Они всегда здесь промышляют, и спасется лишь тот, кто не обращает на них внимания. Вот, помнится, примерно одно поколение тому назад проезжали здесь два молодца, Брицке и Хаген. Они ехали из Езериха, где до этого играли в кости с сыном богатого купца из Магдебурга и раздели того до последней рубашки. После этого дела они заехали в монастырь Ленин, долго беседовали с тамошним аббатом и много пили. Аббат предложил им переночевать у него, поскольку над лесом уже опустилась ночь. К тому же тогда бы они могли сыграть в кости и с аббатом, а поутру замолить этот грех, исповедаться и причаститься и только тогда уже отправиться в путь. Но они лишь посмеялись, решив, что этот маленький грех не стоит того, чтобы отдавать деньги за исповедь. К тому же аббата они боялись больше, чем леса, потому что слышали, что у него счастливая рука. Но не успели они отойти и нескольких сотен шагов от монастыря в Эльзенбрухе, как уже не знали, где находятся. Они плутали, сворачивая налево и направо и наконец решили повернуть назад. Лучше потерять деньги и сходить на исповедь к священнику, чем пропасть в болоте. Вдруг они заметили впереди огонек и подумали, что свет льется из окон монастыря. Но огонек не стоял на месте; они двигались за ним, пока не поняли, что это был фонарь, который тащила перед собой какая‑то женщина. За спиной у нее был целый тюк стираного белья. Они пришпорили лошадей, но чем быстрее ехали, тем быстрее бежала от них старуха. Было слышно, как она тяжело дышала и кашляла. Наконец старуха не выдержала и остановилась. Друзья услышали ее голос: «Батюшки, мне кажется, что за мной кто‑то гонится!» – «Наконец‑то догадалась, старая ведьма! – воскликнул Брицке. – Мы заблудились». – «А куда вы держите путь, господа?» – проговорила старуха, и голос ее звучал немного испуганно. – «В монастырь Ленин, к тамошнему аббату». – «Ой, надо же, и мне надо в монастырь. Получается, что мы можем пойти вместе». – «Веди нас, – сказал Хаген, – и получишь награду, которую заслуживаешь».

Она побежала впереди них, то поднимаясь в гору, то спускаясь, а вокруг становилось все темнее. Вскоре друзья перестали различать все вокруг, а видели лишь свет, исходящий от старухиного светильника. Они окликнули ее, чтобы она не бежала так быстро, поскольку испугались, что потеряют ее. Старуха же только смеялась. Она поклялась именем святого, которого не знал ни один из друзей, что они просто не смогут от нее отстать. Ведь это курам на смех: господа верхом, а она пешая, к тому же ей восемьдесят семь лет от роду! Брицке попросил ее, по крайней мере, не прыгать так сильно, а то в фонаре может погаснуть свет и они окажутся в полной темноте. «О, – проговорила она, посмеиваясь, – тогда я буду освещать дорогу своими глазами, они у меня как у кошки».

Оба путника приуныли, тем более что им приходилось все глубже забираться в буераки, а тропа под их ногами пропала окончательно. «Кто ты такая? Куда ты нас ведешь?!» – вскричал наконец Брицке, когда старуха уселась посреди болота на поваленный ствол, чтобы отдышаться. – «Разве ты меня не знаешь? – воскликнула она. – Я старьевщица, которая ковыляет по земле и забирает то, чего у людей слишком много. Где я живу? Вчера я была в Кемнице, где у одной женщины как раз затевалась стирка. Господь дал мне много рубашек и много чулок. Этого добра там было с избытком». – «А не бывала ли ты еще и в Хоэнау?» – проворчал Хаген, поскольку сам он был как раз оттуда, а Брицке – из замка Кемниц.

Вены на лбу Брицке вздулись от гнева. С бельем в его доме был порядок, но все равно каждый раз у жены пропадало хоть что‑нибудь, хоть маленький платочек. И теперь ему стало понятно, что это старуха таскала вещи. «Конечно, в Хоэнау я тоже побывала, – злобно захихикала старуха. – О, сначала я отобрала самые красивые вещи. Это был благословенный день!»

Теперь уже Брицке пришлось держать Хагена, чтобы тот не сорвался. «Подожди, пока мы дойдем до монастыря Ленин, дорогой брат, – проговорил он. – Эта воровка все равно у нас в руках. Когда будем на месте, я велю ее выпороть». – «Ее надо бросить на растерзание псам!» – воскликнул Брицке. – «Так тому и быть, – согласился Хаген. – Но пока мы не вышли из леса, не показывай вида, что ты так разгневан».

Однако старуха все прекрасно заметила. Она снова поковыляла впереди них, и друзья последовали за ней, с трудом поспевая. Вдруг старуха выбросила из корзины кусок ткани, потом еще один, затем стала раскидывать по болоту направо и налево прекрасные рубашки, платки, чулки и целые рулоны ткани. У Брицке даже пальцы задрожали от жадности, и он потянулся к вещам – ведь в болоте могли пропасть самые красивые вещи, самое тонкое полотно. Но Хаген ущипнул его за руку: «Не ведись на ее уловки. Если мы задержимся, она сбежит от нас. За ней!»

Они скакали следом за старухой, пока это было возможно. Но вскоре оказались посреди трясины, которая засасывала их все сильнее. И вот уже болотная жижа достала до конских уздечек. Никто не слышал их криков, кроме старой ведьмы. Она подняла фонарь и сказала: «Еще немного, дорогие господа, – и вы скроетесь в трясине!»

Брицке снова и снова пришпоривал коня, пока и лошадь, и всадник не провалились в глубокую яму. «Спаси меня, брат Хаген!» – закричал он, стоя по шею в воде. – «Сам спасайся!» – послышалось со всех сторон, а потом раздался такой хохот, будто смеялись десять тысяч чертей.

О, юнкер, смотрите, вот оно! Это и есть то самое Миттельзее. Именно сюда она и заманила двух господ. Теперь, стоит только взойти луне, можно увидеть посреди озера лодку. Она плывет без весел и парусов, сама по себе, а в ней стоит белый блеющий баран. И лодку, и барана в ней часто можно увидеть плывущими по озеру даже в самый ясный полдень, при самом ярком солнечном свете. И ветер при этом никогда не дует, и никто не гребет в этой лодке.

– А как же два рыцаря, Рупрехт? Что с ними стало?

– Их затянула трясина. Никто больше их не видел. Они все еще лежат под болотной водой. Ни один человек не смеет ступить на обманное зеленое покрывало. Даже аист, когда садится на болото, продолжает взмахивать крыльями, не надеясь на прочность топи.

– Это ужасно! Утонули и кони, и люди!

– Хаген еще успел три раза прочесть «Отче наш» и воззвать к святому Роху [66], своему покровителю. Возможно, именно это помогло его коню выбраться из трясины, добраться до озера, переплыть его, а затем проскакать через лес так, будто за ним Сатана гнался. Остановился он лишь перед монастырскими воротами. Там конь заржал и забил копытами так громко, что монахи и аббат испытали смертельный ужас. Так все узнали, что произошло в лесу, а аббат приказал отслужить заупокойную службу по бедным погибшим рыцарям…

– Конь обладал даром речи?

Рупрехт непонимающе воззрился на него:

– Уж такой это был конь, юнкер! Не следует задавать подобные вопросы, а то получится, что вы сомневаетесь во всесилии Божьем!

– Господи боже! Что это?! – воскликнул Ханс Юрген, когда послышались звуки приближающегося фырканья, затрещали кусты и оттуда, раздувая ноздри, выскочила обезумевшая лошадь со сверкающими глазами и косматой гривой. В одно мгновение промчалась она мимо них. Из-под копыт в разные стороны полетели комья земли и листья. Рупрехт застыл, скрестив руки на груди и опустив глаза. Хотя скакун промелькнул в одно мгновение, Ханс Юрген успел его рассмотреть.

– Рупрехт, ты это видел?

Тот лишь молча кивнул.

– Это была лошадь Ханса Йохема. Ведь он ездит на буланом из нашей конюшни. Да, да, и седло тоже его.

– Благословен будь Иисус Христос во веки веков! – пробормотал слуга, покачивая головой и не пряча самодовольную улыбку. – Это все козни дьявола, специально, чтобы ввести нас в заблуждение. Даже если бы вы увидели собственную пегую лошадь, не стоило бы этому верить. Все это для отвода глаз. Думаете, седло было пустым? Но я видел, кто скакал на этом коне. Некто сидел в седле задом наперед и качал ножками. Это был один из них, из маленьких людей. Он гримасничал и показывал язык, мол, не догонишь. Мы на верном пути и не дадим сбить себя с толку!

Ханс Юрген все никак не мог выбросить из головы мысли о странной лошади и поэтому лишь вполуха слушал очередную историю, которую принялся рассказывать Рупрехт. Речь шла об одной повитухе, жившей по соседству с монастырем Ленин, которая однажды вечером ухитрилась заблудиться неподалеку от старой кирпичной мастерской. Там она встретила маленького человечка, который попросил ее о помощи. Она должна была пойти к нему домой, поскольку жена коротышки никак не могла родить. Повинуясь его посоху, воды Голица разверзлись, и показалась дверь. Повитуха спустилась вниз и попала в царство гномов. Там она помогла маленькой женщине благополучно разрешиться от бремени. За это ей было позволено взять с собой столько мусора, сколько влезало в ее фартук. Когда повитуха пришла домой, она обнаружила, что мусор превратился в чистое золото. Потомки этой женщины живы и сегодня. Это очень богатые люди. А еще, – продолжил Рупрехт, – тут неподалеку имеется озеро Клостерзее, где в воде плавает зеленая шапка. Стоит только какому‑нибудь рыбаку протянуть к ней руку, как неведомая сила хватает его и утаскивает на дно. А дно Миттельзее населено прекрасными морскими девами, которые обитают в хрустальных дворцах и иногда приходят на помощь окрестным жителям.

Ханс Юрген пришел в полное смятение, его била дрожь, а ноги заплетались. Ему казалось, что из-за каждого дерева может выскочить очередное невообразимое чудовище. Тогда Рупрехт, который теперь шагал впереди, повернулся и подошел к нему.

– Юнкер Ханс Юрген, – сказал он, – тебе осталось потерпеть совсем немного. Там, на опушке леса, когда мы спустимся в долину, услышим монастырские колокола. Призрачные образы тут же рассеются. Тем, чьи помыслы чисты, не следует ничего бояться. Вы думаете, Брицке и Хаген оказались бы ночью на болоте, как слепые язычники, если бы они своим поведением уже не приблизили себя к дьяволу? Их веселое времяпровождение в Езерихе, их пьянство в монастыре, то, что они не хотели идти на исповедь, показывало, что зло уже свило гнездо в их душе. Вы еще молоды и безгрешны. Слава богу, вы не бываете там, где бывает Ханс Йохем.

– Рупрехт, ты же не думаешь…

– Я всего лишь недостойный слуга и не могу думать о таких вещах. Но черт не понимает шуток, он не спрашивает…

– Рупрехт, а рыцарь Линденберг…

– Он прославленный и знатный господин, который, конечно, все знает лучше меня. Наверное, это достойное дело – огреть по голове того скверного торговца, но, юнкер, я бы предпочел, чтобы вас там не было в тот момент, и меня тоже. Когда вы вернетесь и господа тоже вернутся, окажется, что вы нашли то, за чем вас посылали. Они тоже найдут то, что искали, но воспользоваться этими вещами не смогут. Обратите внимание на то, что, когда будете проходить через деревню, смело пойдете по улицам и, дойдя до образа Богородицы, снимите шапку и преклоните перед ним колени. А эти господа, бьюсь об заклад, начнут рассуждать, что дорога через деревню слишком засыпана песком, и один пойдет через лес, где песок, кстати, намного глубже, а другой ринется в болото, лишь бы обойти это место. Они не посмеют смотреть в лицо Богородице. Подумайте об этом, когда будете возвращаться в Зиатц!

Картина, нарисованная старым слугой, внезапно возникла перед внутренним взором Ханса Юргена. И она была столь же светлой, сколь темен был окружающий лес. Вот он, Ханс Юрген, гордо минует плотину и заливисто свистит, стоя перед замковыми воротами. Вся фигура его окутана светом утренней зари. Опускается подъемный мост. Госпожа сама отворяет ворота. Она смотрит на него, и в глазах ее читается вопрос. Но вот ее строгий взгляд сменяется дружелюбной улыбкой. Она протягивает ему руку: «Мы гордимся тобой, Ханс Юрген!» За ее плечом показывается сияющее от радости личико Евы.

А вот если бы он вернулся вместе с остальными, ему пришлось бы скакать вдоль дамбы, прячась в тени высоких вязов, скрывая то, что он несет под плащом. Как тревожно проскрипел бы на башне флюгер-петушок, как зловеще трещали бы створки ворот! Какие вопрошающие и пронзительные взгляды бросала бы на него хозяйка замка! Когда он представил все это, ему стало так легко, будто тяжелый груз свалился с груди. Он мужественно шагнул вперед. Призраки болот больше не имели над ним власти.

Глава одиннадцатая

Монастырь Ленин

– Юнкер, дайте мне вашу руку или, еще лучше, возьмитесь за мой посох: один неверный шаг – и нам конец, – проговорил Рупрехт.

Они вышли из лесной чащи, спустились и оказались в низине, которая и сегодня широким полукругом опоясывает селения и монастырь. Здесь не было ни мостика, ни тропинки, лишь бескрайние луговины, поросшие чахлыми кустами, с видневшимися то тут то там предательскими кочками и бочагами со стоячей водой. В этом месте Рупрехт, взявший на себя роль проводника, замешкался. Он старался сначала ощупать ненадежную, дрожащую под ногами почву. Обогнув высокие заросли камыша, он перепрыгнул через топь и передал Хансу Юргену длинный посох, чтобы тот последовал его примеру.

Путники достигли центра болота и остановились. Далеко слева виднелись огни монастырских корпусов, а вокруг – лишь зловещая тень соснового леса. Рупрехт остановился и стал внимательно осматриваться по сторонам.

– Нам бы следовало пройти более длинным путем, зато через селения и плотину, – сказал Ханс Юрген.

Рупрехт лишь покачал головой:

– Тогда бы мы переполошили всех собак, и вор узнал бы о нашем присутствии.

– Рупрехт, долго мы еще будем стоять? Меня постепенно засасывает болото.

Слуга поманил Ханса Юргена, показав ему чуть более плотный островок земли.

– Вы слышите колокола?

В монастыре зазвенел колокол, призывающий к ранней мессе. Рупрехт молитвенно сложил руки; Ханс Юрген невольно последовал его примеру. Через некоторое время над водой поплыли звуки песнопений.

Услышав их, Рупрехт проговорил:

– Признаюсь, еще миг назад я считал, что слегка заблудился, и не очень хорошо понимал, куда нам идти дальше, но сейчас я все понял. Идемте! Ах, только представьте, что испытывали те, кто много лет назад забредал в эту глушь. Здесь не было ни света, ни колоколов, ни пения!

– Говорят, это был первый монастырь, построенный в наших краях.

Рупрехт кивнул:

– Наверное, ужасно было жить в стране, где дьявол без всяких помех вершит свои дела. А вокруг простираются лишь леса да болота с медведями и язычниками. Как можно было пройти сквозь тьму кобольдов и русалок в том краю, где никто еще не имел небесного покровителя? Даже сейчас нечистая сила все еще встречается, и духовенство никак не может ее искоренить.

Ханс Юрген заметил, что подобное происходит из-за того, что монахи стали не так строго соблюдать монастырский устав, как прежде.

– Они любят вкусно поесть и побездельничать. Это не страшно, ведь у них есть колокола. Не было бы колоколов, силы зла давно одержали бы верх. То, что именно здесь основали монастырь, стало добрым делом. Братии это стоило тяжелого труда, а еще было пролито много человеческой крови. Там, недалеко от Намица, венды убили аббата Зеебальда. До сих пор сохранился ствол того дерева, на котором он пытался от них спастись. Сначала его хотели стряхнуть, но он так вцепился в ветки, что дерево пришлось спилить. Аббата забили, хотя братия предлагала язычникам выкуп за него. Мир его душе! Снискала ли она его, я не знаю. Люди вокруг рассказывают все не так, как оно написано в церковных книгах. Не раз его встречали в сумерках сидящим на пне, а когда его окликали, он стремглав уносился в лес.

Ханс Юрген сказал, что слышал только о благочестивой жизни аббата Зеебальда, который принял мученическую смерть за то, что не брезговал ходить по самым бедным крестьянским хижинам, обращая их обитателей в христианскую веру.

Рупрехт поморщился:

– Не следует, наверное, говорить об этом здесь, но крестьяне считают, что в деле спасения душ он, вероятно, больше заботился о женщинах, чем о мужчинах. Однажды аббат пришел в дом рыбака в Намице. Его молодая жена пекла хлеб. Она так испугалась нежданного гостя, что спряталась под квашню. Аббат не заметил ее и решил дождаться возвращения хозяйки, сев ровнехонько на ту самую квашню, под которой пряталась перепуганная женщина. Тем временем дочка рыбака бросилась в поле за отцом. Подбежав к нему, она закричала: «Отец! Отец! Аббат сидит на матери». Все, кто был в поле, кинулись к дому рыбака, поклявшись, что аббат не уйдет от них живым. Когда тот услыхал, что приближается враждебно настроенная толпа, да еще с вилами и косами, он опрометью кинулся со двора и попытался спрятаться в лесу. Толпа последовала за ним, а так как он не мог из-за лишнего веса долго бежать, ему пришлось вскарабкаться на старый вяз. Так и возникла эта история. Все монахи были так напуганы дикой яростью язычников, что решили незамедлительно покинуть монастырь. Так бы они и ушли, если бы им, так же как и Вуссо, не явился святой Иоанн.

Тем временем путники достигли конца топи. Они все еще брели по щиколотку в воде, но опасность провалиться в трясину уже миновала. Лес, растущий вокруг монастыря, принял их под свою сень, обступив со всех сторон стройными соснами и раскидистыми дубами.

Ханс Юрген, конечно, слышал о своем предке Вуссо, но он мало обращал внимания на то, что про него рассказывали. И только здесь, в торжественных лесных чертогах, подрагивающих от утреннего ветерка, эти рассказы зазвучали совершенно иначе.

– Вуссо был жестоким язычником, который жаждал крови людей, несущих чужой обычай и чужого бога в землю его отцов, – рассказывал тем временем Рупрехт. – Но он часто вынужден был подчиняться силе, когда просто не мог больше сопротивляться. Однако столь же часто, как только появлялась такая возможность, он трубил в гигантский турий рог, созывая старых друзей и единомышленников. Они срывали распятия, разрушали и сжигали часовни, сбрасывая с себя то, что они считали позорным ярмом. Даже когда в Нордмарке [67] прочно установилась власть саксов и он вынужден был служить сыновьям Альбрехта Медведя, в душе его сохранялась огромная обида. Однажды он отправился на охоту с маркграфом Оттоном [68]. Так случилось, что попали они в дикие места, где Оттон еще ни разу не был. На это Вуссо и рассчитывал. Лукавый внушил ему мысль заманить маркграфа подальше от слуг и убить его там, где никто ничего не увидит, а потом и следа не найдет. Тогда все вернется на круги своя, ведь в христианстве нет ничего хорошего, раз оно внушает людям недовольство тем, как жили их предки. Те, кто насыщался желудями и орехами, захотели есть хлеб; кто не считал для себя зазорным переночевать на гнилой соломенной подстилке, захотел спать в постелях и переселиться из пещер и хижин в дома и замки. Так Вуссо уговаривал себя, оправдывая свои черные замыслы. Даже этот язычник – а он оставался в душе язычником, несмотря на то что прошел обряд крещения, – чувствовал себя неспокойно. Дело в том, что маркграф Оттон очень его любил и полностью ему доверял. Тогда эта часть леса выглядела совсем не так, как сейчас. Там, где теперь устремляются в небесную синеву стройные ели, была непроходимая чаща, где теснившиеся дубы, вязы и буки вели войну за оставшиеся солнечные лучи. Под ногами гнили упавшие древесные стволы, а под ними, там, куда не заглядывал ни один луч света, копошились черви, жабы и змеи. В том месте, где заканчивался лес, начиналась пустошь, поросшая кустами дрока и можжевельника. А где она обрывалась, начинались такие заросли диких растений, в которых могли обитать лишь лоси. Сквозь листья не пробивался солнечный свет, а в теплой влажной дымке вился рой ядовитых мошек. Любой, кто заблудился бы здесь и не утонул сразу в болоте, непременно застрял бы в непроходимых колючих дебрях и умер страшной смертью от голода и укусов насекомых. Проступавшая из земли вода не отражала ни солнца, ни звезд, ни голубого неба. В ней плавали поваленные деревья, покрытые густым мхом и лишайниками, да попадались время от времени островки, над которыми поднималось марево от разлагающихся растений. На верхушки деревьев взбирались рыси, отнимавшие добычу у ястребов и воронов. В чаще обитали медведи, наводившие ужас на других животных страшным ревом. Лесные муравьи, единственные строго организованные обитатели леса, строили высокие конусообразные дома, и никто не разрушал их. Лишь туры вынуждены были уйти из этих мест, поскольку люди стали часто охотиться на них, вынуждая гордых животных бежать дальше на восток либо прятаться в самой непроходимой чаще. «Вам не страшно в этих зарослях, господин маркграф?» – спросил Вуссо, когда они, преследуя большого оленя, потеряли из вида слуг. И уже давно не было слышно откликов от других охотников, несмотря на то что те продолжали трубить в рога. Было очень душно, и по небу ползли грозовые тучи. Вуссо и сам был неспокоен: недавно, когда маркграф слез с коня, чтобы перебраться через бревно, злодей уже замахнулся топором, решив покончить со своим спутником, но промедлил, и в этот момент над лесом прокатился отдаленный раскат грома. «Чего мне бояться? – отвечал Оттон. – Святой Иоанн не оставляет меня даже в этих дебрях, он – мой святой покровитель, и твой тоже, Вуссо». Вуссо подумал про себя, что святой Иоанн вряд ли укажет Оттону дорогу среди этих болот. Задумав страшное злодейство, он стал отставать от своего господина, который, опираясь на копье, шел по следу оленя и не особо смотрел вокруг себя. Коней, которые не могли двигаться по болоту, пришлось привязать и оставить. Оттон смело продолжил преследование уже пешком. Но только Вуссо знал единственный узкий проход через трясину, и ему казалось, что Оттон вот-вот оступится и утонет. Он припомнил, что во время многочисленных войн множество германцев были утоплены вендами в этих болотах. Но маркграф, сам того не ведая, постоянно находил единственно верный путь. Его ноги всегда ступали на твердую землю и не проваливалась в топь. Уже почти миновав болото, он обернулся и крикнул: «Чего ты боишься, Вуссо? Иди за мной!» Вуссо шел по пути, которым он так часто пользовался, но на него нашло какое‑то затмение, а может, просто сказывалось беспокойство. Он сделал шаг, второй и почувствовал, что вместо твердой земли под ним лишь зыбкая трясина. Вуссо понял, что совершил страшную ошибку, но назад уже было не повернуть. В ужасе он воскликнул: «О святой Иоанн, как ты провел через болото моего господина, так и мне подскажи верную дорогу, если ты ее знаешь!» Тут показалось ему, что вокруг сгустилось облако и в нем возник полуобнаженный человек с лохматыми волосами и шкурой, наброшенной на плечи [69]. От его головы разливалось прекрасное сияние. Он протянул тонущему руку, поднял его и благополучно переставил на твердую почву. Затем видение исчезло. Вуссо увидел маркграфа, который со смехом прокричал ему: «Эй, Вуссо, ты так мало знаешь о своей земле, что тебе самому нужен проводник?» День был жаркий, и двое охотников очень устали. Сколько бы раз они ни настигали оленя, тот снова и снова исчезал за деревьями. Тогда Оттон воскликнул: «Я должен добыть этого оленя. Я чувствую, что мое спасение и жизнь зависят от этого. Я дал обещание святому Губерту [70], но теперь у меня больше нет сил». И он, не выпуская из рук копье, будучи смертельно уставшим, повалился под старый дуб. Но Вуссо также поклялся своими нечестивыми богами, что его участь будет зависеть от того, сможет ли он лишить Оттона жизни. Конечно, его терзали сомнения, ведь он был неплохим человеком, но Вуссо искренне считал, что действует на благо своей страны. Когда на землю опустилась ночь, он схватил обеими руками дротик и направился к спящему маркграфу. Вдруг у старого дуба блеснула молния, и раздался такой ужасный грохот, как если бы дерево оторвалось от своих корней. Перед несостоявшимся убийцей возник тот самый человек, который вывел его из болота. Он угрожающе поднял руку – и дротик Вуссо намертво прилип к его ладони. «Это ли твоя благодарность за то, что я спас тебя?» – проговорил святой Иоанн. В тот же миг спящий маркграф пробудился и вскочил с земли с криком, прозвучавшим для Вуссо как трубы Страшного суда: «Наконец‑то я его нашел!» Вуссо пал на колени и хотел что‑то сказать, но его язык прилип к небу, а внутри его сжигало невидимое пламя. Маркграф Оттон протер заспанные глаза и спросил: «А где же чудовище? Оно повержено?» – «Оно здесь, мой господин, – проговорил Вуссо, – вам осталось лишь раздавить его». Но маркграф только покачал головой и заворожено уставился на небо. «Я имею в виду большого оленя, с зазубренными рогами и пастью, из которой вырывается пламя, – сказал маркграф. – Во сне он напал на меня, и мне пришлось биться с ним. Я победил того, кто хотел бросить вызов моей империи. Недаром император поручил мне очистить земли от скверны, искоренить старые, страшные порядки и проторить путь к познанию истинного Бога. Свет лежал на мне, именем Божьим был повержен враг. Но где же туша? Я готов дать марку золотом тому, кто мне ее найдет!» Тем временем прискакала отставшая ранее свита. Маркграф рассказал людям о том, что ему приснилось. Все сочли этот рассказ правдивым и увидели в случившемся проявление Божьей воли. Свирепый олень, желавший убить Оттона во сне, мог быть самим Сатаной, фыркающим от ярости и дрожащим от гнева. Маркграф уже добился многого в своих землях и хотел добиться еще больше, чтобы положить конец власти тьмы. И он поклялся, что построит монастырь в память о страшном видении и сделает это на том самом месте, где его сморил сон. Оттуда по всей языческой стране распространятся свет веры, добрые нравы и благое усердие. Монастырь он решил обезопасить от всякого нападения и построить на его территории склеп, в котором найдут в свое время упокоение он сам, все его семейство и все его потомки. Так и произошло: маркграф Оттон очистил местные леса, осушил болота и проложил в лесу тропы, основал монастырь Ленин, первый в этих землях, а затем пригласил монахов ордена цистерцианцев из Зеевенбеке в Мансфельде. Они построили высокую церковь и башни, монастырские строения, валы, крепкие стены для защиты от вендов, так как для язычников этот дом Господень стал камнем преткновения и большим соблазном. Оттон назвал монастырь «Ленин», поскольку венды так называли благородного оленя. По сей день в алтарной части монастырской церкви можно увидеть ствол того самого дуба, под сенью которого маркграф видел свой тяжелый сон.

Вот такую легенду об основании монастыря Ленин поведал Рупрехт во время долгого пути. Но что же случилось дальше с предком Ханса Юргена? Наказал ли его маркграф?

– Вуссо, – продолжил старый слуга, – наказал себя сам. Сначала он вовсе пропал, и долгое время никто не знал, где его искать. Он же, в помрачении рассудка, бродил по лесам и вересковым пустошам. Стоило ему упасть от изнеможения, как он слышал лай собак и звуки охотничьего рога. Будучи безумным, Вуссо решил, что превратился в оленя, того самого, который был побежден маркграфом. Теперь за ним гонятся охотники под предводительством святого Иоанна. Они хотят поймать последнего гигантского оленя в этих местах, за которого правитель назначил огромную награду. Вуссо питался корешками и травой, пил воду из ручья и пасся в непроходимых зарослях. Он вскакивал, когда ему снилось, что его пронзают копья и стрелы, стонал от боли и жаждал, чтобы наконец пришел его последний час. Безумие и обреченность все больше овладевали душой, в которой уже не осталось ничего человеческого. Но однажды ночью Вуссо снова увидел косматого человека с наброшенной на плечи шкурой. «Своим умопомрачением ты почти искупил вину за те преступные замыслы, которые вынашивал, но для полного искупления даже этого недостаточно, – сказал он. – Ты был животным и следовал своим инстинктам. Теперь стань вновь человеком и раскайся, имея свободу воли. Только пожертвовав собой, ты полностью очистишься от вины». Когда несчастный вскочил на ноги, святой Иоанн уже исчез, но недалеко от себя Вуссо увидел гигантского оленя, пришедшего на утренний водопой. Остатки сна мгновенно улетучились, безумие спало, как пелена, и к нему пришло понимание, что он должен убить этого оленя. Это была его обязанность, этого желал Господь, которому отныне была посвящена его жизнь. Олень успел скрыться, но никто, как Вуссо, не знал настолько хорошо все лесные овраги, крутые берега озер, обрывы, не разбирался в следах, оставленных в чаще дикими зверями. И в конце концов он загнал оленя в такое место, откуда тот не мог убежать. Он повернулся в его сторону и замер. В глазах его не было ярости затравленного зверя, который готов дорого отдать жизнь в последней отчаянной борьбе. Умное животное словно знало свою судьбу. Оно стояло перед Вуссо не как непримиримый враг, а как жертва, ожидающая смертельного удара. Охотника, который наконец после долгого преследования увидел зверя так близко, охватило странное чувство. Олень с огромными раскидистыми рогами выглядел величественно, как царь леса, в его глазах светился разум, он был похож на седобородого старца, на призрак из другого мира. У Вуссо быстро забилось сердце и задрожали пальцы, сжимающие дротик. Он прочел осуждение в глазах животного: «За что ты хочешь меня убить? Я и так обречен, – словно говорил олень. – Если ты убьешь меня, тем самым убьешь и себя. Я не хочу больше жить – ведь я последний в своем роду и брожу, как призрак, наступая на курганы тех, кто жил когда‑то вместе со мной и кому принадлежали леса, луга и синяя вода. Теперь они принадлежат другим, тем, кто нас ненавидит. Они нарушают покой лесов, лугов, источников, вторгаясь в первоначальный замысел Создателя. Разве я – это не ты? Для вас все еще родные те земли, где чужеземцы расчищают леса, дарившие вам тень и прохладу; где сжигают ваших идолов, защищавших вас и перед которыми вы молились; где раскапывают курганы ваших предков; где строят башни высотой до небес, когда‑то свободных; где воздвигают распятия, чтобы мы с трепетом и ужасом думали о муках и наказании, вместо того чтобы в радости пить из чаши в честь наших старых богов! Ведь это все еще ваша земля и ваша родина, где чужой язык вытеснил тот, на котором говорили ваши отцы и на котором вы начинали лепетать в детстве! Можете ли вы испытывать радость там, где на вас и ваших братьев смотрят как на низших существ, живущих только из милости? А ведь вы были свободны, как птицы в небе, как рыба в воде, как звери в лесу! Если ты хочешь убить свою суть, если хочешь подчинения и рабства, хочешь стать чужакам слугой, помогай им искоренять и уничтожать то, что было тебе дорого. Помогай им клеветать и лгать, уничтожая прежнюю свободу! Помогай возделывать землю ваших отцов, которая стала теперь их землей, разоряй могилы, сжигай святилища и метни смертоносный дротик в мою грудь, но дай мне еще раз вдохнуть воздух свободы, еще раз взглянуть на зеленый лес и синее небо, а потом убей меня и тем самым себя самого». Вуссо зажмурил глаза и метнул дротик. Он надеялся, что косматый святой опять не даст совершиться убийству, но услышал лишь свист воздуха и звук разрываемой плоти. Гордый олень пал на землю. Деревья в ужасе закачали ветвями. Вуссо не смог вынести последнего взгляда животного – ему почудилось, что он смотрит не на него, а на себя. Охотник рухнул на землю рядом со своей жертвой, но не от раны, а в приступе лихорадки.

Когда Вуссо выздоровел, он уже не мог ходить ни в лес, ни по двору, ни на прогулки с маркграфом. Его душа умерла для этого мира, и он славил Господа за такие перемены. Накинув на обнаженное тело власяницу, он отправился к цистерцианцам в монастырь Ленин. Братия часто слышала, как он бормочет очень странные молитвы, которые заставляли содрогаться других монахов. Было в них что‑то языческое, и Вуссо обращался в них не к святым, не к Богу Сыну, не к Пресвятой Богородице – он осмеливался молиться самому Богу Отцу, сотворившему небо и землю. И это тот, кто всего несколько лет тому назад был идолопоклонником! Самые благочестивые монахи содрогались от такой самонадеянности. Но он взывал к Господу Всемогущему, вопрошая, прав ли он или согрешил тем, что оставил свой народ и старую веру ради веры новой, которую оказался не в состоянии принять, хотя вера эта всемогуща, как буря, которая гонит стаи птиц и поднимает бушующие волны. Она же милостива и милосердна, как попутный ветер и тепла, как солнце, которое пробуждает листья на деревьях и семена в земле. Господь, сидящий на небе среди ангелов, точно знает, как будет выглядеть мир: останутся ли на земле леса или превратятся в города. Услышав такие речи, монахи решили, что он снова впал в прежнее состояние помрачения, и стали его избегать. Так он и умер через несколько лет на ступенях хоров, обхватив руками ствол дуба, под которым когда‑то спал маркграф. Маркграф Оттон отдал шкуру и голову последнего гигантского оленя на вечную память потомкам Вуссо. Долгое время его голова с раскидистыми рогами красовалась на воротах замка. Она же была изображена на родовом гербе. Однако франконские художники, отродясь не видевшие оленей, подобных этому, постепенно стали изображать бараньи головы. Многие мужчины рода накрывались этой шкурой ночью, как одеялом. Но потом, бог знает откуда, появился странный обычай выщипывать у гусей перья, набивать их в мешки и укрывать этими мешками свои тела. Прекрасная шкура была сослана в кладовую и лишь время от времени извлекалась на свет, чтобы удивить друзей тем, какие огромные олени водились когда‑то в этих местах. К шкуре снова стали испытывать былое почтение, когда положенный на нее больной неожиданно поправился. Впрочем, почтение это было не настолько великим, чтобы помешать одному скуповатому потомку древнего рода задуматься о продаже шкуры. Дело в том, что он не видел нужды держать дома бесполезную вещь, не приносящую прибыль. Однако его жена узнала о способности этой реликвии излечивать болезни. В конце концов было решено, что шкуру следует выдубить и раскроить, с тем чтобы сшить из нее одежду. Таким образом старая вещь перестанет быть бесполезной. К тому же в новом качестве она еще лучше сможет проявить целебные свойства. Поскольку ни для каких других целей шкура не подходила, то в конце концов она стала тем, чем стала, – кожаными штанами. А так как мужчины этого рода почти все время проводили в седле, то пошитые из артефакта штаны очень пригодились и стали переходить по наследству от отца к сыну. Что же касается легенды о Вуссо и огромном олене, то она превратилась в сагу, которая до сих пор передается в роду из уст в уста.

Рупрехт закончил рассказ, который Ханс Юрген слушал настолько внимательно, что даже не заметил, как рассвело. Слуга замолчал и вдруг остановился. Он знаками показал, чтобы юнкер вел себя потише. До Ханса Юргена донеслось тихое всхлипывание. В сером утреннем свете он попытался разглядеть хоть что‑нибудь сквозь ветки, но безуспешно. Юноша поинтересовался у своего авторитетного в подобных вопросах спутника, могут ли сверхъестественные силы проявлять себя в столь ранний час. Но Рупрехт, вглядываясь в какие‑то следы на земле, не ответил. Поднявшись на небольшое возвышение, он с довольным видом помахал оттуда Хансу Юргену, а когда спрыгнул вниз, громко крикнул:

– Мудрая сорока не обманула меня: впереди кто‑то есть. Если торговец действительно вор, то, считай, мы его уже поймали. И мне кажется, что у него мы найдем то, что ищем.

На тропе у озера стояла повозка с запряженными в нее лошадьми, но ящики и тюки, валявшиеся прямо на земле, ясно указывали на то, что кто‑то уже успел ознакомиться с их содержимым. Впрочем, судя по следам конских подков на тропе, было ясно, что всадники успели скрыться. Возницы тоже не было видно.

– Неужели они увезли Хеддериха с собой?! – вскричал Ханс Юрген.

Рупрехт покачал головой и посмотрел на озеро.

– Юнкер, милый юнкер! Славьте Господа, что вы не поехали с ними. Если бы у них были честные намерения, они просто привязали бы торговца к дереву. Но я боюсь, что восходящее солнце окрасится кровью.

Он замолчал, снова к чему‑то прислушиваясь. Где‑то в районе озера, казалось, опять раздались всхлипывания.

– Рупрехт, звуки идут оттуда.

Вдруг зашелестели листья, и почти рядом раздался глухой булькающий стон. Путники продрались сквозь заросли низкого кустарника и спустились к озеру. Они сразу же обнаружили человека, перекатывающегося у самой кромки воды, в тщетной попытке освободиться от стягивающих его веревок. Изо рта несчастного торчал кляп.

– Осторожнее, нашего друга связали просто мастерски. Одно неосторожное движение – и он окажется в воде. Юнкер, держите его за голову, а я развяжу ноги.

Несчастный торговец сначала решил, что в очередной раз попал в руки ненасытных рыцарей, вернувшихся, чтобы еще что‑нибудь отобрать. Едва у него вытащили изо рта кляп, перерезали веревки и оттащили от кромки воды, как он упал в ноги своим мучителям и поклялся всеми святыми, что и не думал ничего от них скрывать, а честно отдал все, что было. Единственное, о чем он умоляет, чтобы ему сохранили жизнь и не делали жену вдовою, а детей сиротами. Лишь смех Ханса Юргена привел несчастного в чувства. Прошло некоторое время, пока он наконец сообразил, что видит вокруг себя не тех людей, которые его ограбили.

Тут с его языка стали срываться страшные проклятия, адресованные жестоким разбойникам, которые напали на самого мирного и самого честного торговца в мире. Воспользовавшись численным превосходством, его связали, жестоко избили, ограбили и бросили в самом прискорбном состоянии.

– Меня молотили, как железо в кузнице, гнули, как мастер сгибает тележное колесо, били по лицу, поставили на колени, едва не сломав позвоночник, связали веревками, заткнули рот кляпом, а больше я ничего не помню.

Рупрехт с ухмылкой указал Хансу Юргену на ноги торговца, и тот с трудом сдержал радость.

– Странные разбойники, – заметил слуга. – Вместо того чтобы раздевать своих жертв, они их, наоборот, одевают. Ты ошибаешься, торгаш, это, видать, были вовсе не грабители, а портные, которые поймали тебя лишь затем, чтобы натянуть на твою задницу чужие штаны.

Бедный торговец только сейчас понял, в какую ужасную ситуацию попал. Заламывая руки и запинаясь, он принялся извиняться перед своими спасителями, пока они стаскивали с него кожаные штаны. Торговец снова упал на колени, пока Ханс Юрген скатывал штаны в некое подобие свертка.

– Это моя вина, милосердные господа! Я замерз на утреннем сквозняке, поэтому и надел их. Они оказались мне впору. Кто знает, откуда они взялись у меня!

– Вот именно, вор, откуда они у тебя взялись?

Клаус Хеддерих понял, что его загнали в угол. Перед ним стоял Ханс Юрген со свертком в руках, рядом – его слуга. Все, что могло случиться плохого с ним самим и с его товарами, уже случилось. В отчаянии он прокричал:

– Бейте меня, убейте меня, повесьте меня, делайте что хотите, вырвите мое сердце, но больше вы ничего от меня не добьетесь! Это будет справедливое наказание за воровство! Хотите, чтобы я вам солгал? Я не хочу лгать. Я и так уже проклят. Да-да, это я сорвал их с веревки. Берлин далеко, а наш курфюрст – ребенок. И значит, падут еще многие ризы и княжеские мантии. Владелец этой вещи может и не получить ее обратно. Справедливость когда‑нибудь придет на землю! Пока же с простого человека сдирают сто шкур!

Торговец бился, как в припадке, гнев человека, потерявшего всякую надежду, просто ошеломлял. Рупрехт осторожно потянул Ханса Юргена за руку:

– Юнкер, оставьте его, он уже наказан. Тот, кто бьет слишком сильно, отбивает собственную руку.

Глава двенадцатая

Пробуждение

– Между полуночью и первым петушиным криком перед воротами в Хоен-Зиатц раздалось лошадиное ржание, как будто животное требовало, чтобы его впустили, – рассказывал слуга Каспар. – Когда караульный выглянул, он увидел кошмарного призрачного коня, который рыл копытом песок. Испугавшись, караульный быстро захлопнул смотровое окошко и больше уже не выглядывал, но ржание еще долго разносилось окрест. По болотистому лугу всю ночь метались какие‑то всполохи, а утром, когда сквозь разорванные облака взошло кроваво-красное солнце и поднялся ветер, вокруг замка стали кружить большие стаи ворон. Они не пугались людей, а снова и снова садились на фронтоны и коньки крыш. А еще вендская девушка, Лиза из Гютергоца, шедшая из Голица, всю дорогу слышала кудахтанье призрачной курицы, которая будто указывала ей дорогу. В последний раз эти звуки раздались рядом с замком. Потом все стихло. Вот поэтому я и думаю, – завершил Каспар свое повествование об ужасах минувшей ночи, – вот я и думаю, моя госпожа, не так уж и плохо, что сегодня те самые штаны находятся вне стен замка.

– Это почему же?

– Если все эти знамения не касаются какого‑то отдельного человека, то, скорее всего, они имеют отношение ко всем. Я не такой, как наш Рупрехт, но коли уж дано так много знаков одновременно, то только плохой христианин не прислушается к подобному предупреждению.

Своими словами Каспар сформулировал ту мысль, которая читалась на лицах обитателей замка. Последовала пауза. Молчала и госпожа фон Бредова. Наконец она проговорила:

– Каспар, ты правильно рассуждаешь, но хозяин…

– Надвигается буря.

– Мне не нравится, когда такое говорят при девочках. Ведь он – их отец. – Госпожа фон Бредова редко говорила со слугами настолько доверительно, но Каспар был не только старый слуга, а еще и преданный оруженосец ее супруга. – Да и приемным детям нехорошо слышать подобные речи.

– Они оба все еще не вернулись.

– Я хотела бы поговорить с супругом сама.

– Нет, госпожа, ни в коем случае! Сегодня воскресенье, вы могли бы съездить в церковь в город Ферч. Вас дома не будет, а разговор с хозяином я возьму на себя. Он больше не дерется, как раньше – с годами стал намного сдержаннее. Поезжайте в церковь, милостивая госпожа, вместе с барышнями. Я все возьму на себя.

Но Бригитта продолжала сомневаться, что подобный план поможет что‑то решить.

– Беда никогда не приходит одна, это уж точно, – проговорил Каспар. – Если наш господин оденется, ему захочется куда‑нибудь выехать, и кто знает, что с ним может произойти. Я считаю, за бедой ходить не надо, она сама прибежит. Если кто‑то может избежать несчастий, но ничего для этого не делает, тот сам во всем виноват.

– Разве Рупрехт все еще не вернулся?

Ева покачала головой.

– Я же говорила тебе, мама, они заблудятся.

– Глупая девочка, только попробуй заплакать! Как ты выглядишь?! Приведи себя в порядок и жди! Вы тут все ни на что не годитесь! Собирайся, поедешь в церковь. Кто там рыдает?

В ворота замка вошла Агнес, ее сопровождало несколько человек из деревни. На поводу они вели вспотевшую, покрытую пылью и пеной верховую лошадь, ее упряжь находилась в полном беспорядке. Было видно, что животное уже давно бегает без хозяина и никто за ним не следит. Это была лошадь Ханса Йохема.

Девушка опустилась на камень, лежащий у стены, и, закрыв руками бледное лицо, тихонько заплакала:

– Я так и знала!

Обитатели замка опустили глаза. Похоже, что лошадь сбросила своего седока.

– Это был вовсе не призрачный конь! Это был его конь, – всхлипывала девушка. – Если бы его сразу впустили и во всем разобрались, мы бы могли его спасти.

– Где Ханс Йохем?! Где Петер Мельхиор?! – вскричала Бригитта.

Ответа не последовало.

– Получается, – проговорила госпожа фон Бредова, немного успокоившись, – они сопровождали господ до переправы. Значит, они еще просто не успели вернуться.

– Они никогда не вернутся, – рыдала Агнес.

– Не морочь мне голову, девочка! Если с ним что‑то случилось, остальные не могли бросить его в беде. Я меньше всего беспокоюсь о Хансе Юргене и Хансе Йохеме – сорняки живучи. – И все же тон, которым она это произнесла, не был обычным спокойным тоном госпожи фон Бредовой. Она с трудом сохраняла видимое спокойствие. Так хватаются за поручни корабля, когда кругом бушует море.

В этот момент на верхнем этаже хлопнула рама окна, и раздался вопль, который слышали даже в деревне:

– Разрази меня гром! Каспар! Бригитта! Где мои штаны?!

– Сейчас, сейчас, Гётц! – прокричала госпожа в ответ.

И вот уже она и Каспар несутся вверх по лестнице. Добежав, она бросила на слугу умоляющий взгляд. Но он ответил ей лишь угрюмым кивком. Затем Каспар остановился и поправил что‑то на спине под одеждой.

– Я тут кое-что подложил под рубаху, вот теперь можно и потерпеть, – пробормотал он.

В комнату Каспар заходить не спешил. Надо сказать, что и по лестнице он поднимался намного медленнее госпожи, а свои мысли предпочел изложить с похвальной основательностью и неторопливостью:

– На днях я рассказал декану на исповеди о моем методе. Он сказал, что это тоже грех, что это против Святого Духа. Каждый должен быть правдивым, даже если это касается его личной кожи и волос. В какой бы жизненной ситуации ни находился человек, он не должен прибегать к неправде. Между тем я прятал под одежду фризовую [71] юбку моей Лизы, что, безусловно, было нечестно, поскольку господин пребывал в уверенности, что под одеждой – лишь я сам. Тогда я поклялся, что не буду делать так снова. Но фриз – это фриз, а собственная кожа – это собственная кожа. И теперь меня очень интересует, посчитает ли декан грехом то, что я подложил под одежду кусок старой овчины. Я так думаю, что Святому Духу вообще не интересно, бьют вас или нет. Господин или глава семьи раздает тумаки, а слуга или сын их получают, и третья сторона не имеет к этому никакого отношения. Но если я скажу декану, он найдет грех в том, что я в принципе об этом размышлял. В общем, было бы лучше, чтобы священников и исповедей не было вообще. Побои – это всего лишь побои. Они как дождь, который промочит до нитки, а потом, глядишь, ты снова обсох. От этого никто еще не умирал. Когда тебя бьют, всегда надо подумать, за что именно бьют, и с какой силой, и как тебе сообщить об этом на исповеди. Но бывает, что ты часто и сам не знаешь, за что получил. А священник возьмет и опишет справедливость каждого полученного тобой тумака, и то, что прежде не имело значения, теперь становится крайне важным. Вечная проклятая история!

Госпожа фон Бредова осторожно толкнула дверь в комнату супруга. Открывшийся вид не предвещал ничего хорошего. Господин Готтфрид вскочил с постели и, потягиваясь, раскинул руки в стороны так далеко, как только смог. Рот его, в свою очередь, раскрылся так широко, как это было возможно, поскольку именно в эту минуту его одолела зевота. Перед ним плавало в воздухе густое облако перьев. Дело в том, что одеяло, которым он укрывался во время сна, вмещало в себя перья как минимум трех гусиных стай. Набитые в голубой шерстяной мешок, они разлетались из него при любом резком движении, с течением времени мало-помалу рассыпаясь в пыль. Впрочем, сейчас это зрелище не казалось госпоже таким уж неприятным, ведь Готтфрид стоял так, что кровать его служила естественным барьером между ней и супругом. Заняв позицию у двери, Бригитта тем самым исключила возможность близкого контакта, даже если ему бы пришло в голову ответить действием на ее пожелание доброго утра. Пока надо было лишь прояснить обстановку и подготовиться к поспешному отступлению, если оно понадобится.

– Хвала Господу, Гётц, ты проснулся!

– Да!

– Отлично, муженек, твой утренний суп уже кипит на плите.

Но рыцарь не отреагировал на сказанное. Рот он открыл лишь для того, чтобы спросить:

– Где они?

– Разве они еще не здесь? Подожди, милый, мы сейчас принесем.

Лоб господина Готтфрида наморщился. Взгляд совершенно трезвых глаз не предвещал ничего хорошего.

– Бригитта, где они на этот раз?

– Мой возлюбленный супруг, разве ты забыл, как раздевался? Ты повесил их на спинку скамьи. Ветер вчера распахнул окно. Когда я это увидела, очень испугалась, ведь ты мог простудиться, но Каспар меня не пустил в комнату. Потом пришла кошка, она перепрыгнула через скамью на окно и скинула штаны вниз. Я увидела, что они зацепились за доску. Но не успели мы опомниться, как налетел еще один порыв ветра и зашвырнул их на крышу. Мы собирались тут же принести их, но началась буря. О, Гётц, ты удивишься тому, что она натворила. Три большие сосны, которые росли у глиняного карьера, сломаны под корень. В замке кое-где придется чинить крышу. Одно стропило треснуло. Гнездо аиста снесло, будто ножом обрезало.

– Мне холодно. Где они?

– О, ты, конечно, не можешь этого знать! Дети решили, что это дракон, поскольку они пролетели над домом, над стеной, до самого луга. Они упали в утиный пруд. Гётц, пришлось смывать с них ряску. Конечно, сейчас они уже сухие. Я послала за ними Ханса Юргена. Он сейчас придет. Ты не должен мерзнуть, мое сердце! Я добавлю имбирь и перец в твой пивной суп и, конечно, мед. Хочешь, я положу туда еще и взбитые яйца? А Каспар уже греет воду, чтобы подровнять тебе бороду. Если ты ненадолго вернешься обратно в постель, я все это принесу тебе прямо туда. Только поднимусь сначала на башню да позову Ханса Юргена.

Рыцарь издал страшный вопль:

– Женское племя! Вот ведь проклятое женское племя!

Стало понятно, что он не хочет больше ложиться в постель, но госпожа Бригитта уже не слушала его, она захлопнула дверь и побежала по переходу, ведущему из эркера в башню. За ее спиной раздался грохот: стало понятно, что господин Готтфрид вслед ей метнул в стену скамью. Удар был такой силы, что у скамьи отломились ножки и треснула спинка.

До вершины башни оставалось преодолеть лишь несколько ступенек, но Бригитта пала на колени, как будто перед ней находилась лестница Страсбургского собора. Она была самой честной и правдивой женщиной на десять миль окрест, и теперь невольная ложь тяготила ее, как свинец. Но ведь это была необходимая ложь! То есть, конечно же, ложь, но всего лишь маленькая и спасительная! Пусть декан покажет ей женщину, которая никогда не лгала своему мужу. К тому же она обманывает, имея в душе благие намерения! С самой ложью она как‑нибудь смирилась бы, но вот как быть с деканом и с необходимостью исповеди?

Бедная госпожа фон Бредова! Мысли о ее греховности не давали ей покоя. Сегодня, поистине, был неудачный для нее день. На лестничной стене имелось маленькое и неприметное изображение Девы Марии. Именно рядом с ним госпожа фон Бредова и встала на колени, сцепив молитвенно руки. Потом она толком не помнила, о чем тогда молилась, но ей казалось, что она просила Царицу Небесную услышать ее и простить, ибо произнесенная ложь была ложью во спасение. Все ведь знают историю о тюрингской ландграфине, по чьей просьбе Господь превратил хлеб и деньги в цветы [72].

Бригитта поднялась на зубчатую стену башни и тут же оказалась во власти вольного ветра. Он проносился над сосновыми лесами, играл в вязах, осыпая луг золотым дождем из листьев, кружил стаи ворон и голубей, качал под облаками ястребов, подхватывал клубы дыма, поднимающиеся от покрытых мхом крыш деревенских домов. Иной человек мог бы рассматривать все это с огромным для себя удовольствием. Но взгляд Бригитты был прикован к совершенно другим вещам, а ее ухо пыталось поймать звуки, которые не имели ничего общего с жужжанием насекомых, карканьем ворон, стуком молота деревенского кузнеца да скрипом телег с навозом, которые с трудом волокли по песку волы.

«Каспар – хороший человек, – подумала она. – Я ни разу не слышала, чтобы он спорил со своим господином. Он воспринимает все так безропотно! Вот если бы все слуги были такими благочестивыми! Его, пожалуй, даже можно было бы отправить с поручением в кладовку, не опасаясь, что он что‑то украдет. О, звуки ударов стихли! Что это?! О святая Елизавета, Гётц, должно быть, схватил беднягу за горло. Так и есть, теперь слышно, как он бьет им о стену! Гётц, Гётц, только не слишком сильно! Лишь бы не было беды!

Она свесилась между зубцами, склонила голову, закрыв глаза и прислушиваясь так, будто не желала пропустить ни единого звука:

– Гётц, Гётц, мой любимый супруг! Просто немного подожди. Сейчас все будет! Я уже вижу Ханса Юргена. Он несет их! Ты больше не станешь мерзнуть.

На самом деле внизу было совершенно тихо и пусто. Бригитта тоже замолчала и почувствовала, как по лицу струится холодный пот. Она снова солгала! Как ей теперь смотреть на свет Божий!

Вот она опять принялась всматриваться в даль… И тут вся ее фигура вытянулась, глаза широко раскрылись, на лицо снизошло выражение покоя и огромной радости. Разве она не доверяет остроте своего зрения? Нет, это не обман!

– Гётц, Гётц! Ханс Юрген уже здесь, он их нашел!

Тем временем Ханс Юрген узнал стоящую на башне госпожу и, ступив на плотину, помахал ей.

– Дорогой мальчик! Он умнее, чем я предполагала. Но что же он так медленно? Мог бы поторопиться.

Прежде чем спуститься вниз, она еще раз выглянула наружу. Вместе с Хансом Юргеном медленно шел кто‑то еще.

– Рупрехт? А кто там с вами?

Ей показалось, что они что‑то несут, но лесная тень не позволяла разглядеть, что именно. Впрочем, какое это имело к ней отношение! Когда она спустилась, Ханс Юрген был уже во дворе. Он выглядел таким бледным и измученным – похоже, что‑то случилось. Возле носилок, стоящих у широко открытых ворот, переминались с ноги на ногу Рупрехт и какой‑то старый крестьянин. В это время со стороны деревни подошел декан. Он протянул госпоже руки, желая ее ободрить.

– Милостивая госпожа, чуден промысел Божий! Нам не дано его предугадать, но…

– Сегодня несчастный день, – перебил его старый крестьянин, поправив что‑то на деревянных носилках, которые только что помогал нести к замку, и теперь разглядывая кровь на руке.

– Что произошло?

Она уже забрала потерянный злополучный предмет одежды, который ей отдал Ханс Юрген, и быстро отправила его со слугами в комнату супруга.

– О, если бы вы это видели! Если бы вы это слышали! – произнес декан. – Если он выживет, его голова, рука и нога так и останутся поврежденными.

Декан был единственным, кто мог хоть что‑то сказать вразумительное по поводу случившегося. Но в целом сведения были настолько запутанными и сумбурными, что половина обитателей замка бросилась на помощь, а вторая – таращилась на происходящее.

– Он упал с лошади, благородная госпожа. Господь дает, и Господь забирает.

– Ханс Йохем! – Госпожа фон Бредова побледнела от внезапного потрясения.

– Он еще не совсем мертв, – проговорил декан. – Даже есть надежда, что он успеет принять Святое Причастие.

Агнес, подбежав, ахнула. Ханс Юрген побледнел.

– Ты в этом не виноват… – сказала Агнес Хансу Юргену, но взгляд ее был исполнен печали.

Раненый лежал на носилках из сосновых веток. Зрелище было почти невыносимое, даже для тех, кто находился рядом с несчастным уже целый час. Его лицо под коркой засохшей крови стало неузнаваемым, левая нога явно была сломана, и на теле, казалось, не было живого места.

С материнским сочувствием Бригитта обняла дочь, посмотрела на нее и нежно поцеловала. «Человек предполагает, а Бог располагает, вот что делает судьба…» – подумала она.

Рупрехт махнул рукой старому крестьянину, показывая, что больше не нуждается в его помощи, поскольку теперь Хансу Йохему будут помогать обитатели замка.

– Как вы думаете, он выживет? – спросил крестьянин.

– Если и выживет, то мало на что будет годен, – ответил Рупрехт. – Он не сможет больше ни воевать, ни охотиться.

– Что это за оруженосец, который не сможет сесть на лошадь? – проговорил крестьянин и, пожав плечами, ушел.

Вот этот крестьянин и рассказывал потом всем встречным, кто изъявлял желание послушать, длинную историю о том, как юнкер и его слуга услышали чьи‑то стоны и плач в лесу, как они забрались в самую чащу и по лошадиным следам нашли пострадавшего. Зря говорили, что обо всем этом поведал Ханс Юрген, – он как раз хранил достойное молчание, в отличие от старого крестьянина.

– Все дело в том, – говорил рассказчик, – что пугливый и молодой конь понес всадника через самую чащу и налетел на дерево вместе с седоком, сбросив его прямо на большой камень с острыми краями. Ханса Йохема нашли полуживым и почти безмолвным, так что сам обо всем этом он поведать, конечно, не мог, но это было уже и не важно.

Вскоре даже служанки, которые вообще не отлучались из кухни, уже наверняка знали, как именно все произошло.

Дело в том, что Ханс Йохем решил в одиночку догнать торговца и отобрать все до последней рубахи, пускай даже вокруг того стояли бы курфюрст и вся его свита. Его спрашивали, что он будет делать, если окажется, что торговца охраняет сам дьявол. Ханс Йохем отвечал, что перехитрит и его. Он пришпорил коня, но тут из-под земли выскочил черный всадник и встал у него на пути. «Уступи дорогу! – крикнул Ханс Йохем. – Кто ты?» Всадник открыл забрало, и яркое пламя вырвалось из его зеленых глаз. Вот тогда конь юнкера испугался так, что развернулся и понесся через непроходимый лес. Вдруг Ханс Йохем услышал позади старушечий голос: «О, юнкер, возьми меня с собой. Мне не унести мой тяжелый короб». А перед ним выскочила еще одна старуха и завопила: «Следуй только за мной, я покажу тебе дорогу!» Первая ведьма вскочила в седло позади него и обхватила парня руками так, что у него перехватило дыхание. Так и помчался он, сопровождаемый нечистой силой, через болота и овраги. Ханс Йохем видел впереди фонарь, но все не мог догнать старую ведьму, пока она не остановилась у чертовых камней. Там она раскинула руки в стороны и закричала: «Прыгай, юнкер, я помогу тебе спуститься». Околдованный, он покачнулся в седле, а другая старуха подтолкнула его и скинула с коня. Он упал. Ведьмы пропали, а юноша остался лежать на острых камнях и пока рыдал от боли, вокруг что‑то смеялось, кричало и хлопало крыльями, как сотня диких гусей, а еще издавало совиные крики.

В правдивости этого рассказа на кухне никто не сомневался. Есть такие вещи, в которых сомневаться не приходится!

– Он дышит, он жив!

Агнес ворвалась в комнату, где лежал раненый. Она сияющими от радости глазами смотрела на мать, которая выходила с кипой тонкого, мягкого полотна, оставшегося после перевязки.

Хансу Йохему забинтовали лоб, сделали холодные компрессы, но было ясно, что перевязками тут не обойдешься. В замок был даже приглашен деревенский кузнец, но тот лишь покачал головой: его лекарских умений оказалось явно недостаточно.

– Боже мой, как это мне сразу не пришло в голову! – воскликнула благородная госпожа Бригитта. – Надо скорее оседлать коня и скакать, не жалея сил, в Старый город [73], к магистру Хильдебранду! – Она огляделась в поисках человека, который смог бы это сделать быстрее всех.

– Хороший гонец проделал бы этот путь за четверть часа, – проговорила Агнес.

– Декан, было бы очень хорошо с вашей стороны этим озаботиться.

Во взгляде декана читалось, что он не горит желанием ехать куда бы то ни было.

– Дорогое дитя имеет такой образ мыслей, как будто она уже стала невестой Господа. Такая доброта не останется без благословения Небес! О Матерь Божья, мне пришло в голову, что Хильдебранда может и не быть в городе. Скорее всего, он…

– У кузена в Гольцове! – прервала его Агнес. – Пусть гонец поскачет через Гольцов и, только если не сумеет найти Хильдебранда там, отправится в Бранденбург.

– Кого же туда послать?

– Ханса Юргена, – тихо проговорила Ева.

Благородная госпожа фон Бредова слегка покачала головой.

Мальчик, конечно, устал, но, с другой стороны, ему это не повредит. Чтобы орешник плодоносил, его сначала подрубают. Кузены никогда особо не ладили. Даже в детстве ссорились. «Если с одним из них что‑то случится… – подумала Бригитта, но тут же сама себя оборвала. – У другого должно остаться утешение, что он в последний раз оказал кузену добрую услугу. Большего один для другого сделать и не сможет. Все мы из праха пришли и в прах и уйдем».

Мизинцем она смахнула слезу со своей щеки. Ева заплакала, а стоявшая рядом Агнес стала тихонько всхлипывать. Знак был подан: когда господа плачут, слугам тоже разрешается пустить слезу, более того, это их прямая обязанность. Конечно, служанки делали это не так деликатно: они громко рыдали, прижимая к глазам фартуки. Затем все направились в комнату, чтобы посмотреть на милого молодого господина, а когда увидели его, замотанного в бинты, заголосили еще громче и с воплями, разлетевшимися по всему замку, бросились прочь. Все оплакивали Ханса Йохема, который был таким милым и красивым господином, а теперь стал полумертвым калекой. Это ведь даже хуже, чем если бы он стал совсем мертвым! Ах, как много хороших качеств и добродетелей приписали в тот серый день тому, о ком до той поры говорили совсем немного, а если и говорили, то называли тщеславным бездельником!

Тем временем господин Готтфрид дохлебывал пивной суп с имбирем, перцем и взбитой яичной пенкой, и настроение его улучшалось на глазах. Согревшись от теплого пива, он удовлетворенно поглаживал себя по бокам и благосклонно наблюдал за тем, как Каспар подает ему большую тарелку с гречневой кашей, гладкая поверхность которой была испещрена прекрасными ямками, напоминающими небольшие озера, реки и каналы, заполненные медом, коричневым маслом [74] и корицей. Глядя на это кушанье, хозяин замка довольно улыбался, поскольку жена вынимала из шкафа коробку с корицей только по особым случаям.

– Хорошая у меня жена! – проговорил он и с неменьшим удовольствием воззрился на принесенные плошки с медом, сыром и ветчиной, а также другую снедь, которой было немало.

Иной мог бы подумать, что еды принесли слишком много, пусть и для весьма голодного человека. Но следует помнить, что господин Готтфрид фон Бредов ничего не ел уже целую неделю и теперь понимал, насколько же он проголодался. По мере опустошения плошек с едой он становился все более умиротворенным, несмотря на то что обстановка вокруг этому не способствовала.

– Значит, говоришь, он упал? – задумчиво переспросил господин Готтфрид Каспара.

– Свалился с коня, – уточнил слуга.

– Да, да… Вот, значит, как, – пробормотал господин фон Бредов, глубоко вгрызаясь в принесенный окорок.

– И расшибся, – подсказал слуга.

– Расшибаясь, мы делаемся умнее. Значит, упал с лошади… Ханс Йохем или Ханс Юрген?

– Сегодня несчастливый день. Ханс Йохем.

– Несчастливый день… – повторил господин фон Бредов и как будто задумался. При этом он взял вторую тарелку гречневой каши и с удовлетворением заметил, что она все еще дымится. – Какой сегодня день недели, Каспар?

– Воскресенье после Дня святого Галла, господин. Гусей уже зарезали.

– Мартиновых гусей?! [75] Неужели?! – воскликнул господин фон Бредов и положил нож на стол. – Бедный Ханс Йохем! Боже мой, да еще и в преддверии Дня Мартина. Мальчики всегда хотели опередить один другого за праздничным столом. Он сломал ногу?

– Декан причастил его.

– Причастил… – Новая мысль, казалось, с трудом прокладывала себе дорогу сквозь пустыню его разума. – Причастил! Тогда я думаю, что это конец.

– Уже послали за врачом, умеющим лечить раны. Он должен поспешить. Иначе будет слишком поздно.

– Слишком поздно… – оформилась в голове вторая мысль. Рыцарь окончательно отложил нож и ложку. – Каспар, как ты думаешь, это будет хорошо, если я схожу к Хансу Йохему? Ведь он же не может прийти ко мне!

– Конечно, не может, господин, но… сегодня несчастливый день. Однако было бы лучше, господин, если бы вы сначала позавтракали. Беда уже пришла, и вы не сможете сейчас ничем помочь юнкеру. А вот свидание с ним может навредить вам. Переживания на голодный желудок никогда не заканчиваются хорошо. Если же утром хорошо позавтракать, можно собраться и перетерпеть все невзгоды. Многие люди, которые начинали дела, не поев, ничего не добивались и даже падали в обморок.

Господин фон Бредов кивнул благоразумному слуге и поступил так, как тот советовал. Его совет оказался добрым: по мере наполнения желудка в большом теле хозяина замка как бы восстанавливался нарушенный порядок, а мысли в голове собирались воедино и прояснялись. Затем господин фон Бредов вытер рот куском ткани, устроился на стуле поудобнее и проговорил:

– Бедный Ханс Йохем! Почему это оказался именно он?

– Я так же сказал, мой господин. Жаль Ханса Йохема. Он всегда был таким веселым!

– Если бы это был Ханс Юрген…

– Тогда это был бы не Ханс Йохем, я тоже так и подумал, господин.

– Да-а-а… Но случилось так, как случилось.

– Да, конечно, господин.

– Те, кто отказывается следовать правилам, почувствуют на себе последствия этого. Молодежь считает, что все знает лучше. Верховой езде нужно долго учиться. Что это за новая мода! Теперь за хозяином скачут его слуги. А благородная молодежь оседает в Бранденбурге и Берлине! Что толку от слуги, кроме того, что он возвещает о прибытии господина? Вот почему он должен скакать впереди. Мне жаль Ханса Йохема. Я любил мальчика… – Господин Готтфрид потер пальцем глаз, как будто почувствовал, что в него что‑то попало.

Вошла госпожа Бригитта, ее глаза тоже были покрасневшими. Она поставила на стол кувшин, а сама села рядом с мужем.

– Я принесла тебе зельцер [76], Готтфрид. Последний зельцер, что оставался в бочке. Кто знает, может, и мы с тобой последние из оставшихся.

– Да-да-да, – проговорил господин фон Бредов, – сейчас плохие времена. Они зажимают нас, где только могут.

– Выпей, Гётц, это из тех горьких зельцеров, что мы ставили. Он прекрасно прочищает желудок.

Готтфрид присел, выпил и отставил пустой кувшин. Потом он дружески кивнул супруге:

– Ты права, он горький.

– Есть вещи и погорше! – вздохнула она.

– Бедный Ханс Йохем, кто бы мог подумать, дорогая Гитте! Что ж, теперь я тоже хотел бы его увидеть.

– Постой, Гётц, сейчас его перевязывают. Он так жалобно кричит! Ему нет дела до окружающего мира – так сказал старый Хильдебранд. Ах, что же с ним будет? Я имею в виду, если он выживет. Он не сможет ни скакать на коне, ни танцевать. Помнишь, как он танцевал на балу в Плессове – он и Ева? Они были еще совсем детьми, но люди говорили, что это было великолепно. Похоже, Гётц, наш и его род оказались среди побежденных… Тех, кто из Хоен-Зиатца, кто когда‑то мог тягаться с кузенами из Фризака, теперь нет. Вот и Ханс Йохем уже никогда не станет рыцарем. А кем он тогда станет? Придется отправить его в монастырь! Боже! Боже! У меня этого и в мыслях не было! Я всегда думала, что Ханс Юрген ни на что не годен. Но его кузен…

– И у меня в мыслях такого не было! – перебил ее Готтфрид. – Отец Ханса Йохема никогда не любил священников, да и я их тоже терпеть не могу. У парня крепкие ноги, так пусть сам выбирает свой путь.

– А знаешь, что мне не нравится, Гётц? – Госпожа Бригитта огляделась, чтобы удостовериться, что все слуги, включая Каспара, вышли из помещения. Поняв, что они одни, она продолжила: – Что‑то происходит между Евой и Хансом Юргеном. Раньше они все время поддразнивали друг друга, но последние несколько дней отношения между ними изменились.

– Детские шалости!

– Ты прав, они пока еще дети. Но представь себе: Агнес – тихая девочка, а она сама не своя от Ханса Йохема. Ухаживала за ним, как за братом, прибежала раньше всех, как только мы услышали о несчастье, и принесла ему напиться воды. Прежде чем кто‑то что‑то сообразил, она наложила на его раны влажные повязки. Мой бог, возможно, я всего и не знаю о ее чувствах! Из этого может получиться лишь одно несчастье. Как ты думаешь, может быть, пошлем девочек в Шпандов? Причем чем скорее, тем лучше…

Горький зельцер, похоже, оказал на рыцаря умиротворяющее действие. Он вздохнул так глубоко и тяжело, как будто именно сейчас ему удалось почерпнуть самые важные воспоминания из колодца своей души. Хлопнув широкими ладонями по коленям, он сказал:

– Точно говорю тебе, Бригитта, из этого не выйдет ничего, кроме несчастья! И все только потому, что люди всегда хотят сделать все по-своему. Добрый Господь, должно быть, знает, почему он поступает именно так, а не иначе. Но нет же, людям вечно надо все исправить, подчистить, изменить так, как они сами считают правильным… И что из этого выходит?!

Госпожа Бригитта с сомнением смотрела на супруга, поскольку уж от него‑то она не ожидала подобных рассуждений. Ощущение было такое, словно кто‑то нашептывает ему в уши нужные слова.

– В Берлине наши барышни заговорят по-латыни, а юноши станут смотреть на звезды сквозь очки. Из империи пришлют ученого, знатока латыни, – он будет давать придворным уроки, а потом они захотят показать свои знания, разыграв какую‑нибудь комедию. Захотят – пусть себе учатся. Но я на это смотреть не намерен. Даже на ландтаг больше выезжать не стану.

Супруга одобрила это решение:

– Действительно, что тебе там делать, Гётц! Ты и так пропустил охоту на цапель и на гусей, которых следовало запасти ко Дню святого Мартина.

– Знаешь, о чем там сейчас толкуют? Бригитта, ты не поверишь! Я сам себя спрашиваю: неужели у нас недостаточно судов и правосудия в стране? Они планируют открыть в Берлине верховный суд для всех марок. Разве Имперская судебная палата не является уже достаточным наказанием для дворянина, который имел несчастье искать там справедливости? Так нет же, нам теперь еще нужно дополнительное бедствие! Там поставят две скамьи, на одну усядутся дворяне, а на другую ученые, и будут там все судить да решать дела по своему усмотрению.

– Из этого получится ерунда! – сказала фрау фон Бредова. – Кормушка для адвокатов, судебные процессы, которые съедят все имущество дворянина – его дома и владения. Впрочем, для некоторых желторотых господ чем больше написано и чем запутаннее, тем лучше. Все и так знают, что справедливо, а что нет, не так ли, Гётц? Слава богу, мы не имеем никакого отношения к судам.

– Ты так думаешь? Кунц Редер много лет назад осушил озеро и стал на его месте возделывать поля. А крестьяне из Кица утверждают, что у них было данное предком Редера право на вылов рыбы в этом озере. И что теперь, не ловить же им рыбу в поле?! Можно было бы объяснить им, что нет озера – нет и права. Но какое решение вынес ландтаг? Сначала выступил оратор, который сказал, что в качестве возмещения ущерба крестьяне имеют право ловить на поле лягушек и препятствовать им в этом нельзя. И что ты думаешь? Прошло еще какое‑то время, и крестьяне выиграли дело! Получили компенсацию! Это было, как гром среди ясного неба. Беда приходит, если дворяне не держатся друг за друга.

– Не мучай себя понапрасну всякими мыслями, Гётц. Лесник рассказывал, что он вчера выследил барсука, а нам в хозяйстве нужен барсучий жир. Давай-ка после обеда ты выкинешь все эти заботы из головы и поскачешь к его норе. Свежий воздух для тебя очень полезен. Созови охотников и не забудь наполнить доверху корзины и бутылки.

– Бригитта, – проговорил господин Готтфрид, вставая и потягиваясь, – хотел бы я сам быть барсуком, залезть в нору и спать всю зиму, ничего не видеть и не слышать. Потому что в мире больше нет ничего разумного.

Благородная госпожа фон Бредова прислушалась – похоже, караульный подал сигнал… К чему бы это?

– Гётц, я должна сказать тебе еще кое-что. Прошлой ночью здесь был господин фон Линденберг. Мне это кажется странным, но, поскольку мы ничего не можем с этим поделать, вероятно, разумнее будет притвориться, что нас это совершенно не взволновало.

Хозяин замка был с этим вполне согласен, тем более что он действительно не знал ничего такого, чего не должен был бы знать, а чего человек не знает, то и не может его взволновать. Впрочем, Готтфрид был вообще не любопытен и искренне считал, что многие знания для человека вредны. Так что сейчас его интересовала всего одна вещь: он хотел бы понять, почему на своем месте не висит его кольчужная рубаха, почему отсутствуют латные рукавицы и куда подевалась его любимая стеганая кожаная шапка. Фон Бредов был человеком, любившим порядок, точнее, то, что он понимал под этим словом. Нынешнее положение дел его раздражало, а когда он был раздражен, мог разозлиться по-настоящему. В общем‑то, он уже начал гневаться, однако выместить злость было совершенно не на ком, что, в свою очередь, злило еще больше.

Караульный на башне действительно подавал сигналы, причем не такие, как если бы заметил одного всадника, нет, он трубил так, как если бы к замку приближалась целая армия. И правда, по дороге гремели копыта большого отряда всадников в доспехах и шлемах. Вот они подъехали ближе, и, когда Бригитта оказалась во дворе, она услышала, что предводитель отряда колотит в ворота и именем курфюрста требует их впустить. В замке все удивленно переглядывались. Никакой войны не было, господин Готтфрид избегал конфликтов с соседями, ладил с коллегией курфюрстов, поэтому у него не было оснований опасаться ареста.

– Сейчас же откройте! – крикнул предводитель отряда, трижды ударив железным дверным молотком. – Мы знаем, что хозяин замка здесь.

– Это господин Ахим фон Арним, фогт [77] Потсдама! – воскликнула госпожа. – Выйди к нему, Гётц, тут какая‑то ошибка.

Несколько всадников заехали во двор, но большая часть отряда осталась снаружи. Их предводитель почтительно, но не очень дружелюбно поприветствовал хозяйку замка:

– Прошу простить, госпожа, что нам приходится встречаться по такому поводу. Но долг прежде всего. Мне нужен господин Готтфрид.

– Мой супруг? О, дорогой господин фон Арним, он только сейчас поднялся с постели. Он все это время спал после ландтага.

– Извините меня, – проговорил фогт, и по губам его скользнула нехорошая улыбка. Он выпрыгнул из седла. – Я должен пригласить его поехать с нами, невзирая на его состояние.

– Поехать с вами?! Пресвятая Богородица! Да что же это такое?!

– Я рад, что он уже в дублете [78] и штанах, – проговорил рыцарь, когда из замка появился господин Готтфрид. – Пусть накинет еще и плащ.

Когда господин Готтфрид поприветствовал его, фогт не поклонился, а поднял белый посох:

– Господин Готтфрид фон Бредов, именем его курфюршеской милости объявляю вас своим пленником. Пожалуйста, следуйте за мной.

– Пленником?! – воскликнул господин Готтфрид. – Как же так?!

Бригитта побледнела. Ханс Юрген вопросительно взглянул на Еву, Агнес обхватила руками отца:

– Вы не должны забирать его у нас! Этого не может быть, дорогой господин фон Арним! Это неправильный приказ! За что?!

Фогт поднял руку, в которой был зажат пергаментный свиток, украшенный печатью:

– По собственному приказу его высочества, который я слышал из его уст, в Форсте, под Потсдамом. Кроме того, кто посмеет усомниться в том, что я его самый верный вассал во всем Бранденбурге?!

Он позволил пергаменту немного развернуться. Потом как ни в чем не бывало снова его свернул и посмотрел на всадников. Ему не очень нравилось, что в их присутствии посланник курфюрста вынужден что‑то объяснять.

Каспар в ужасе закрыл рот руками. Ева вскрикнула и бросилась к Хансу Юргену. Она не обняла его, а просто положила руки ему на плечи и застыла.

– Да чтоб тебя! – вскричал господин Готтфрид.

Больше он ничего не сказал. Его руки опустились, и он уставился широко открытыми глазами в пустоту.

Ева окликнула Ханса Юргена:

– Неужели мы это стерпим?

– Нет, никогда! – ответил тот одними губами и бросился к лестнице, ведущей в оружейную.

Хорошо, что ловкий Рупрехт сумел его остановить. Положив ему руку на плечо, он что‑то прошептал, но никто вокруг не услышал, что именно. Ханс Юрген остановился.

Командир отряда поглаживал свою бородку. Фогт фон Арним не сказал больше ни слова, но на его лице с плотно сжатыми губами можно было прочесть: «Все очень серьезно. Здесь уже ничем не поможешь».

Во двор вкатили запряженную парой коней повозку, полную соломы, под которой пока что были спрятаны цепи и кандалы. Доспехи всадников загремели, когда они сомкнулись вокруг повозки полукругом. Жена и дочери фон Бредова рыдали.

– Отец! Отец!

– Гётц, мой Готтфрид!

Декан попытался было дать пленнику напутственное благословение. Однако хозяйка замка оттолкнула его и обвила сильными руками шею супруга.

– Зачем ты это со мной сделал, муж мой?! Теперь я точно знаю, ты позволил себе слишком свободные высказывания в ландтаге.

– Затем!

Процессия тронулась. Следом за повозкой и стражниками выехал верхом и декан. Казалось, что в перестуке лошадиных копыт по подъемному мосту звучит снова и снова вопрос Бригитты и ответ на него: «Зачем?» – «Затем!»

– Господин декан! Господин декан! – кричали несчастные мать и дочери вслед священнослужителю. Но тот, молча опустив голову, выехал за ворота.

Оказавшись снаружи, он тут же свернул налево, а не направился вслед за телегой и отрядом, как от него ожидали. Госпожа фон Бредова с дочерями взошли на крепостную стену, чтобы как можно дольше видеть того, кого увозили в неизвестность.

– Декан мог бы утешить его на долгом пути до Шпандова! – рыдала госпожа Бригитта. – Но он поехал ободрять Петера Мельхиора, который просто немного болен, а вот господин Готтфрид нуждается…

Ее фразу прервал крик. Повозка и всадники остановились при въезде в лес, и можно было увидеть, как на пленника надевают цепи.

– Господи, помилуй! Это очень плохо! – причитали служанки, а заплаканные дочери, которых нежно поддерживала госпожа Бригитта, уткнулись лицами в материнские колени.

– Теперь все кончено, теперь ничего не изменишь, мы его больше никогда не увидим!

Кони и всадники исчезли в лесу. Глубокий песок заглушил стук копыт и скрежет колес.

Глава тринадцатая

Курфюрст и его тайный советник

Оттерштедт – капитан личной стражи курфюрста – расположился в караульной. Хотя он и пододвинул кресло к громко потрескивающему очагу, но все еще мерз, поэтому плотно закутался в волчью шкуру, накинутую поверх кольчуги. Был холодный, ветреный поздний вечер, воды Шпрее за стенами замка выглядели неспокойными, ветер метался в перекрытиях замка и завывал в трубах, да и прогорклый запах смолы от вытащенных на берег лодок, который время от времени доносился сквозь плохо закрытые окна, казалось, также не добавлял приятных ощущений.

Капитан поигрывал кинжалом, глядя на огонь. Время от времени он подходил к окну и, явно скучая, принимался считать огни в окошках домов на окраине города. Огни гасли один за другим. Наконец погас последний. Только на длинном мосту еле светила красноватая лампада перед образом Божией Матери. Через открытую дверь караульной можно было видеть двух алебардистов, вышагивающих взад и вперед по длинному коридору.

Иногда в караульную заглядывал господин в высоких сапогах для верховой езды – гонец. На его гербовой накидке красовался красный орел – герб курфюрста. Увидев его, капитан каждый раз махал рукой и говорил:

– Все еще пишет…

Вдруг в ночном воздухе раздался колокольный звон, за первым ударом последовали еще три. Затем послышались десять полных ударов с церкви Святого Николая. Когда стих последний, подключилась Мариенкирхе, ей ответили колокола ратуши. Воздух загудел от многочисленных ударов все новых колоколов: звон исходил от кёльнских церквей, собора Святого Петра и собора Черных Братьев. Казалось, каждый из них не может дождаться, когда закончит звонить предыдущий. Потом подключились дальние и меньшие размером колокола собора Серых Братьев, госпиталя Святого Георгия, их звон разнесся по округе и растаял вдали. И тут по обеим сторонам Шпрее затрубила в рога ночная стража. Если прислушаться, то в этой перекличке стражников можно было расслышать:

Колокол на башне бьет:

Ночь настала в свой черед.

Слушай стражу, не греши,

Свет гаси, камин туши.

И старайся, млад и стар,

Чтоб не учинить пожар.

Тех Господь благословил,

Кто свой дом не подпалил!

На какое‑то время ночная тишина оказалась нарушена. По коридору загрохотали шаги. Алебардисты вытянулись во фрунт, придворный, снова появившийся на пороге, почтительно отступил. Без предупреждения, торопливым, но уверенным шагом вошел благородный господин в расшитом золотом камзоле с изысканным воротником. Было видно, что он привык куда угодно входить без стука.

– Ха, ты на посту! – крикнул он офицеру. – Это хорошо. Его милость ожидает меня?

– Уилкин фон Линденберг, он посылал за тобой пять или шесть раз. Он тянется к тебе, как дитя к материнскому молоку. Это просто жестоко, что тебя так долго не было.

Вошедший господин поправил воротник, чтобы убедиться, что он в порядке, пригладил перья на шляпе и, молча отсалютовав, хотел пройти мимо капитана к двери, ведущей во внутренние покои, но тот удержал его:

– Остановись! Теперь он пишет, не отвлекай его. Раньше было слишком поздно, а теперь слишком рано. Надо подождать.

Придворный уселся в кресло и глубоко вздохнул. Потом вытер пот со лба:

– Мне нужно немного отдохнуть, я безумно устал.

– Расскажи мне, где ты был. Как я понимаю, твой вороной конь куда‑то занес тебя вчера?

– Ты же знаешь, он иногда просто с ума сходит.

– Но все‑таки у тебя отличный нюх: ты не заблудился – и вот ты снова тут. Когда вчера разыгралась буря, все тщетно трубили в рога, но не получали от тебя ответа, Иоахим уже всерьез забеспокоился, что какой‑нибудь призрак или прекрасная эльфийка соблазнили тебя и мы найдем лишь твой холодный труп в болоте или на берегу озера.

– Когда его милость послал за мной? Как только вернулся в Кёльн?

– Мы вернулись не вчера. Он искал тебя, как любимую комнатную собачку. Нам даже пришлось провести ночь в Потсдаме, поскольку мы опоздали в Белиц. Сегодня утром мы там поохотились и лишь к обеду вернулись домой. Теперь ты можешь подарить гоффурьеру новые подметки – ему многонько пришлось побегать по грязи и мусору, разыскивая тебя. Черт побери, где тебя носило?

– Дружище Оттерштедт, – проговорил придворный после паузы и подпер рукой голову, – хорошо, что я вообще добрался. По всему похоже, у меня лихорадка: уже некоторое время я чувствую жуткую дрожь в конечностях, некоторые предметы у меня двоятся в глазах, а другие я просто не вижу. Войдя в замок, я испугался, поскольку в темных коридорах заметил летающие огни.

– Ну, женщину в белом‑то ты не видел?

Собеседник лишь слабо покачал головой.

– Или тебя встретила «железная дева» [79] и простерла к тебе руки?

Придворный в ужасе замахал руками:

– Молчи, молчи! Глупости! Мне уже лучше.

– Поверь мне, – засмеялся офицер, – все это ерунда. Не такая у нас природа, чтобы обращать внимание на пустяки. Там, где ложками хлебают лишь мудрость, желудок ужимается. Выпей как следует, и, глядишь, пропадет скорбное выражение на твоем лице. Но, друг, имей в виду, ты все еще должен мне рассказ о своих похождениях. Лихорадка тебя одолела среди пустошей?

– Я уже рассказывал тебе: меня понес мой конь. Не знаю, что его испугало. К тому времени, когда я с ним справился, полностью потерял направление и добрался до Бранденбурга. Я решил, что лучше всего ехать через Барним, а переночевал в Керзине.

– Конечно, ты имеешь полное право задержаться в пути и не сразу приехать в Берлин! Я поверю тебе, если ты этого хочешь.

– Ты всегда очень умно поступаешь, Оттерштедт. Кстати, я тут видел гонца: чего он ждет?

– Письма от его милости.

– Кому?

– Не знаю, какой‑нибудь черной рясе или какой‑нибудь лысине. Он пишет только священникам да ученым. Письмо надо будет отправить в Страсбург или Базель. Верно, там живет особенно умный аббат. Он был здесь прежде и, почесывая бороду, делился своей мудростью.

– Аббат Триттхайм, его учитель!

– Если бы это зависело лишь от меня, Уилкин, я бы зарезал возчика, который собрался бы его сюда снова привезти, а аббата бросил бы в болото. Хотел бы я посмотреть, как он будет вытаскивать себя оттуда своими латинскими фразами. Это ученое животное ходит здесь, как павлин на негнущихся ногах. Его тонкая белая рука, кажется, слишком хороша, чтобы прикасаться к нашим грубым стульям и столам! А какое одолжение он делает, если соглашается перекинуться с вами парой немецких слов!

– Такие люди не вредны, – проговорил придворный. – Просто игрушка для курфюрста. Если он вступает с ними в научные беседы о луне или о папе римском, то нам это только на пользу. Но что этому аббату здесь нужно?

– Должно быть, будет определять направление развития «нового университета», как они его называют. Теперь идет переписка с папой, князьями и благородными господами за пределами империи, как будто свежеиспеченный маркграф Бранденбургский не может сделать ничего более срочного и необходимого, чем основание школы, где мальчики станут изучать латинский алфавит. Пусть Померания хоть весь Одер выпьет [80] – что нам до того, если мы получим университет во Франкфурте, чтобы люди за пределами наших территорий могли сказать о нас, что мы господа благочестивые и ученые [81].

– Он поступает так согласно полученному завещанию.

– Он делает все, что нам не нужно, и ничего, что нам действительно необходимо. Нам нужен университет в Пригнице? Может, он нам нужен в Уккермарке? Может, в Альтмарке, Ноймарке, Курмарке не хватает писцов, юристов или священников? От последних меня уже трясет, как нищего на морозе. Если бы он нашел место на луне, он бы и там основал епископство.

– Больше у нас ничего нового, господин фон Оттерштедт?

– Еще он хочет, чтобы его младший брат, принц Альбрехт, был рукоположен в каноники, чтобы все вокруг него превратились в священников в черных рясах.

– Все остальное в порядке?

– Разве ты не слышал по дороге о Гётце Бредове?

– Из Зиатца? А что с ним такое?

– Интересная история. Его отвезли в Шпандов и заперли в башне. Будет суд.

– Старый Бредов?! – Уилкин фон Линденберг вскочил в немом удивлении. – Это, должно быть, недоразумение!

– Есть еще кое-что, и я представляю, что об этом скажут его родственники во Фризаке. Вроде бы дьявол дернул старого голодранца подстеречь иудея, который вез в Берлин товары в повозке.

– Иудея?

– Кажется. Довольно того, что он его избил, ограбил, заткнул рот и швырнул в канаву. Все это понятно. Но этот тупица, у которого никогда и мозгов‑то не было, забыл, что если уж осмелился на такое, то смелым надо быть до конца и следует потуже перетянуть горло тому, кто умеет кричать. В общем, он все испортил. Пришли люди и торговца развязали. Несмотря на то что тот был измучен, он все же нашел в себе силы пожаловаться и описать своего обидчика, как он его запомнил.

– Как он его описал?

– Что ж, в этом нет никаких сомнений: это был Готтфрид из Хоен-Зиатца. Овечья его голова! Пошел на такое дело в ржавой кольчуге да еще в гербовой накидке и в старой кожаной шапке, какую в нашей марке никто, кроме него, не носит. На торговца он набросился при свете дня да на проезжей дороге! И этого человека нам следует считать равным себе! Впрочем, он был достаточно умен, чтобы не возвращаться сразу в свое гнездо, а сделать вид, что собирается ехать в Потсдам. Его видели и узнали торговцы. Затем он, вероятно, свернул в лес и поехал домой, в свою болотную нору. Ну, что ты об этом думаешь?

– Но курфюрст? Как он обо всем узнал?

– Я уже говорил тебе, что мы ночевали в Потсдаме, а утром там охотились. Потом к нам подлетел всадник на взмыленной кляче и давай орать визгливо, как если бы гору мышей облили кипятком: «Справедливости! Совершено насилие! Великий курфюрст!»

– Курфюрст разговаривал с торговцем лично?

– Нет, общение с дураками вгоняет его в дрожь. По дороге писарь составил по его заявлению протокол. Затем курфюрст приказал направить фогта из Потсдама в Зиатц, и птица была найдена в своем гнезде.

– Торговец, я полагаю, иудей?

– Не думаю. Маркграф хочет завтра сам его допросить. Торговец родом из Хоен-Зиатца. Вот такие дела, Уилкин. Ох, каша заварится! Гётц имеет репутацию человека чести. Если даже он не сумел устоять, представляешь, какие причитания опять раздадутся о несправедливости, чинимой дворянством?

– Если бы только фон Бредов повел себя по-умному! А то частенько получается, что чем больше он говорит, тем больше сам себе нравится, а чем больше он сам себе нравится, тем меньше следит за языком. В итоге, если ты достаточно умен, его можно заставить говорить так, как тебе надо. Главное – просто слушать его с восхищением и время от времени вторить ему.

– С нашей стороны было бы неразумно давать ему возможность говорить глупости, – добавил Оттерштедт. – Он может наговорить лишнего и натворить тех еще дел. Вообще, если бы не его доброе имя, он, конечно, заслуживал бы близкого знакомства с палачом. Но случись так, клянусь адом и раем, весь Хафельланд закипит и заполыхает!

– Может, это и не настолько ужасно?

В этот момент дверь, ведущая во внутренние помещения, открылась, и показался камергер:

– Тайный советник фон Линденберг, вас ожидают!

Курфюрст стоял перед письменным столом. Это был красивый молодой человек, и богатое платье, сшитое по фигуре, лишь подчеркивало его благородство. В руках он держал развернутый лист пергамента – было похоже, что этот документ он разворачивал и читал не первый раз. Сворачивая свиток, юноша поцеловал его.

– Во имя благословенного духа моего отца! Я обещаю это исполнить и сдержу слово!

Он несколько раз прошелся по комнате, громко повторяя только что прочитанное: «Ты не укрепишь свой княжеский престол лучше, как только помогая угнетенным, не прощая богатым обид, которые они наносят бедным, и воздавая всем по справедливости» [82].

– Возвышенные слова великого правителя! – проговорил тайный советник, прижимая к груди шляпу и низко кланяясь. Казалось, что его поклон скорее был адресован лежащему на столе пергаменту, чем курфюрсту, устроившемуся в кресле.

– Слова больше не нужны, приходит время для дел. Ты доверяешь мне, Линденберг?

– Приходит время? Ваша милость, я думаю, что вы уже начали эти дела.

– О, они простираются передо мной, как пустыня, нет, скорее, как горный хребет. Когда я взбираюсь на самую высокую вершину, оказывается, что это был просто холм, перед которым тянутся бесконечные новые цепи гор, скалы и нагорья. Кто проведет меня прямым путем через эти ущелья, запутанные, как клубки змей?

– Вы пройдете их сами! Отец вашего отца звался за свою мощь Ахиллесом. Ваш отец, Иоганн, звался Цицероном, потому что мудрая речь лилась из его уст, подобно меду. Так и вы будете, благодаря мудрости и опыту, носить имя Нестор [83] и не станете нуждаться в руководстве, но поведете других.

– Я еще молод, но очень хочу этого, Линденберг, я очень хочу! Завещание моего отца укрепляет меня; но каждый раз, когда я перечитываю его и эти медовые слова льются на мое сердце, подобно бальзаму, то впадаю в новые сомнения. Они подобны твердым скалам, которые преграждают путь лодочнику. О Всемогущий Бог, я должен так много сделать, и в то же время я всего лишь человек. Прочти! Прочти еще раз этот драгоценный документ, написанный мудрейшим, величайшим, благороднейшим человеком своего века.

– Прочитать, милостивый господин? Я знаю его наизусть. Позвольте мне прикоснуться губами к этому священному пергаменту в знак того, что я буду верно охранять заветы вашего отца, пока мне хватит сил.

– Поцелуй именно эту часть записи.

– Разве не все слова здесь равноценны? «Не забудь, мой сын, держать дворянство в узде, ибо его высокомерие приносит больше всего зла. Наказывай их, если они нарушают законы, и пусть каждый из них, кем бы он ни был, не жалуется безосновательно». Великий, благословенный Иоганн! Какие весомые слова!

– Это не может касаться тебя! Ты не такой, как другие. Посиди немного со мной. Мне так радостно, Линденберг, что я нашел среди этих полулюдей настоящего человека, которому я могу рассказать, что у меня на душе, и который поймет, о чем я говорю.

– Ваша милость, я слышал, что вы ожидаете прибытия аббата Триттхайма, и, насколько я понимаю…

– Об этом позже.

– Если бы мы только могли оставить при дворе этого великолепного человека! Я понимаю, что ему здесь было бы не совсем хорошо, но он смог бы преодолеть свою неприязнь из почтения и благодарности к царственному благодетелю и воспитаннику.

– Что ему здесь делать? Мы еще не готовы принять такого человека! – воскликнул курфюрст.

Казалось, его охватила какая‑то внутренняя дрожь. Он невольно снова потянулся к завещанию отца и ткнул пальцем в то место, где говорилось следующее: «Сын мой, я оставляю тебе великую страну, но ни в одном немецком княжестве нет места, где было бы больше раздоров, убийств и жестокости, чем в нашей марке».

– Но я хочу, чтобы они слышали трубный глас, чтобы знали, что я бодрствую, хотя они считают иначе. Я не боюсь их, я знаю их всех и все их уловки, на которых они строят обман. Я отыщу их в пиршественных залах и тайных логовах, в их родовых гнездах и в притонах, я буду искать их днем и ночью. Я стану очищать улицы и замки. Пусть те, кто наделен властью, трепещут предо мной, поскольку я намерен выгнать волков из-под овечьих шкур, которые на них надеты. Я покажу им всем, что не боюсь их, не боюсь их окриков, ибо я их господин!

Он вскочил и, видимо, взволнованный собственной речью, снова стал мерить комнату шагами.

– Это неслыханно, об этом невозможно помыслить! – продолжал он. – Я говорю о нападении разбойника, случившемся почти рядом со мной, почти перед моими глазами, там, куда доходит дыхание уст моих, где касаются земли копыта моего коня. Этим выражено презрение ко мне, поругание государства, угроза гибели той справедливости, которую я взращиваю. Подлое, жалкое, кровавое ограбление! Это можно сравнить с тем, как если бы убийца написал на всех деревьях, под которыми я ступаю: «Горе той стране, правителем которой является ребенок!» Но он ошибается!

– Мой проницательнейший господин имеет в виду позавчерашнее нападение на иудея? Я о нем слышал.

– Оно произошло сегодня, Линденберг, еще не прошло двадцати четырех часов.

– Иудей, ваша милость, должен…

– Он не иудей. Вспомни того торговца, который показывал нам свой товар на таможне в Саармунде. Я еще купил у него кое-что. Среди денег, вырванных проклятой рукой вора, лежат и мои мешочки с деньгами, зашитые придворным портным.

– Если бы я не слышал об этом из заслуживающих доверия уст, я бы с трудом поверил. Впрочем, теперь я тоже вспомнил этого торговца. Он был в зеленом камзоле! Тогда, признаюсь, его лицо не внушило мне доверия, к тому же я следил за его алчными пальцами, пока ему отсчитывали деньги. Но, должно быть, я ошибся. Значит, это был не иудей!

– Я ненавижу иудеев, Линденберг, и думаю, что еще поквитаюсь с этими ростовщиками, когда придет их время, потому что они были и останутся предателями крови нашего Господа и Спасителя. Но там, где я наложил запрет на пролитие крови, никто не посмел бы поднять руку ни на мошенника Симона Волхва, ни на Иуду Искариота, несущего тридцать сребреников. Или ты сомневаешься?

– Как я могу сомневаться, когда говорит мой господин?

– И все же ты в сомнениях? У тебя другие мысли по этому поводу? Я люблю, когда люди свободно высказывают свое мнение, даже если оно противоречит моему.

– Признаюсь, у меня возникло некоторое сомнение, и я желаю, чтобы милостивый господин пришел мне на помощь. Если предположить, что Иуда Искариот ехал бы, например, из Кёпеника в Берлин, везя неправедно добытые деньги, а я встретил бы его в лесу, то, святой Иоанн мне свидетель, не думаю, что совершил бы грех, если бы размозжил ему голову. А если бы это и было грехом, то, помоги мне Бог, я бы все равно так сделал. Милостивый господин, этот вопрос кажется мне очень важным. «Кесарю кесарево, а Богу Богово». Простите меня, я – простой мирянин, но мне кажется, что эти слова здесь уместны. Нет, господин, рискуя вызвать ваше неудовольствие, я не упустил бы случая. Иуда Искариот – не хуже ли он дьявола, которому пришлось уступить нашему Спасителю, поскольку он не смог ввести Его в искушение, тогда как Иуда предал Господа нашего в руки врагов его? Никакой суд не смог бы мне помешать забить этого дьявола до смерти, если бы это было в моей власти. Вопрос кажется мне настолько важным, что считаю, было бы правильно, если бы некий христианский правитель разослал бы его в университеты, чтобы можно было бы услышать мнение богословов.

– Думаю, что богословы ответили бы, что человек не имеет права убивать даже дьявола, поскольку Бог попускает ему существовать, искушая нас для нашего же спасения. Что касается Иуды, то Бог сделал так, что ни ты, ни я не можем встретиться с ним на пустошах недалеко от Кёпеника, поскольку предатель уже давно попал на Божий суд. Кроме того, побили не его, а торговца Хеддериха, и не ты его побил, а Готтфрид фон Бредов. Что скажешь на это?

– Дело требует…

– Самого серьезного разбирательства. Так и будет.

– Безусловно, серьезного, мой господин. И все же меня одолевают сомнения, не лучше ли без этого обойтись. Простите меня, это не совет, а просто мое мнение. Добиться справедливости, безусловно, очень важно, но благополучие всего государства, прежде всего, благополучие себя самого, вашей прославленной семьи, также следует принять во внимание. Влияние Бредовых простирается на весь Хафельланд и на половину Заухе, да и те районы, где Бредовых нет, тоже не надо упускать из виду. Я очень хорошо понимаю, что сейчас уже прошло время Путтлицев и Квицовых, поэтому я не говорю о восстании, которого следовало бы бояться. Ваша сильная рука справилась бы с ним. Но у каждого правителя имеются и дополнительные соображения, особенно у всякого христианского правителя, и уж тем более у того, кто живет только для блага своих подданных. Вы не должны бояться врага, но дразнить его, с тем чтобы разъярить, тоже не очень осмотрительно. А еще речь идет о престиже семьи. В последнее время они очень влиятельны. Уже тридцать лет Бредовы не участвовали ни в чем предосудительном. Какой неприятностью стал бы судебный процесс против одного из членов семьи, у которого была отличная репутация! Строгое наказание виновного выглядело бы так, будто наказали праведника.

– Но ведь он виноват.

– Пока ничего не было объявлено, все еще можно переиграть. С этим торгашом хорошо бы помириться, хотя потребует он немало. Бредовы из Фризака сильно заняты торговыми делами, но если бы они вняли доброму совету, то мы могли бы не доводить дело до суда. Если будет угодно моему курфюрсту, я с удовольствием возьму на себя посредническую деятельность.

– Я схватил врага за глотку и теперь хочу посмотреть ему в глаза! – с гневом воскликнул курфюрст. – Завтра нарушителя привезут в Берлин, и я буду его судить. Линденберг, ты утверждаешь, что знаешь наизусть завещание моего отца, но мне кажется, что ты уже забыл его содержание. Так‑то ты истолковываешь слова: «Ты не укрепишь свой княжеский престол лучше, как только помогая угнетенным, не прощая богатым обид, которые они наносят бедным, и воздавая всем по справедливости». Я не хочу прощать богачей, я хочу дать всем равные права! Если он виноват, то ради блага моей страны, ради всех святых, ради Господа Всевышнего я сделаю все, чтобы наказать тех, кто хочет встать между мной и моим долгом.

Тайный советник никогда еще не видел своего господина в таком гневе. Даже Иоганн Цицерон в то время, когда он приказал срыть пятнадцать замков баронов-разбойников, когда лично судил тех, кого считал виновными, когда направил топор палача против мятежников в городе Стендале, даже он не был настолько ужасен, как сейчас его сын. А ведь тот едва успел превратиться из юноши в мужчину. Что же будет с ним в будущем!

Курфюрст мог заметить, какое впечатление на его любимца произвела произнесенная им речь. Он снова сел и любезным жестом пригласил Линденберга сесть рядом с собой.

– Я могу понять, насколько тебе больно, ведь они все одной с тобой крови и положения. А меня все это больше не огорчает, поскольку я – их повелитель. Как я должен ощущать себя перед своим рыцарством, перед императором и империей?! Я должен стоять за их честь и знать, что их одинаково уважают во Франконии и в Саксонии, в Швеции, в Вестфалии и на Рейне. И я должен знать, что на них не указывают насмешливо пальцем, говоря о том, что наши рыцари ночью ломают загоны и воруют баранов, волов и гусей. Чтобы мне не краснеть и не скорбеть, я должен сейчас начать отделять зерна от плевел. Если этот человек хоть раз поддался искушению, мне его очень жаль. Я могу его только оплакать. Его наказание будет иметь совсем другой эффект, не тот, которого ты опасаешься. Люди подумают, что если даже долгая и безупречная жизнь не защищает от наказания за преступление, то каждый должен ежедневно молиться и ежечасно следить за собой, чтобы его не настигло зло в неурочный час, когда греховные желания способны разрушить мысли и труды многих лет.

Господин фон Линденберг, казалось, снова обрел прежнее спокойствие.

– Доводы вашей милости убедили меня. Не иначе как сам Сатана соблазнил этого человека. Мощь силы сатанинской в прошлое воскресенье описал в своей проповеди наш высокоученый придворный капеллан. Было настолько страшно, что у нас волосы дыбом встали. Что касается заявления торговца, то здесь ничего нельзя сказать наверняка, поскольку он был ослеплен страхом и потрясением. Мне кажется, что в этом деле задействованы потусторонние силы. Может, стоит передать дело в вольный суд? [84] Эти суды являются, как известно, носителями древнего знания, и все эти таинственные события получат должное объяснение. Кроме того, решения такого суда и исполнение его приговоров до сих пор обладают огромной властью над людьми. Как только приговор приводят в исполнение, никто уже не спрашивает, почему решение было именно таким. Если бы однажды утром труп Готтфрида с отрубленной головой нашли на каком‑нибудь мосту, и если бы при этом было сказано, что он изгнан и проклят, а вину искупил с помощью «железной девы», то ваша милость была бы избавлена от всех дурных последствий.

– Тайный суд! – воскликнул Иоахим. – Господь с тобой! То, что я совершаю, не должно бояться солнечного света. Я могу в любой момент объявить людям о своем решении. Ты находишь в себе возможность шутить в той ситуации, когда моя душа трепещет.

– Откровенно говоря, я хочу признаться, что предмет разговора меня несколько смутил. Я полагал, что мой господин вызвал меня на совет по достаточно важному делу, а он занимается всего лишь жалким уличным грабежом. Я представлял себе более грандиозные задачи, отвечающие желаниям вашего отца. Они касаются чести вашего рода. Кайзер требует, чтобы каждый курфюрст основал в своих землях университет. Эта задача решалась уже на протяжении двух поколений. Ваш отец оставил на это деньги…

– Ты сомневаешься, что я смогу использовать их правильно?

– Пусть защитят меня небеса от такого преступления! Но я не понимаю, как может дух моего курфюрста, наполненный этой великой задачей, отвлекаться на вещи, которые можно оставить советникам и слугам.

– Вот, посмотри сюда! – воскликнул Иоахим, вытаскивая кипы бумаг и связки пергамента из ящиков письменного стола. – Вот здесь течет Одер, здесь находится Франкфурт, здесь не хватает дома коллегий. Строительство начнется в следующем году. В этом футляре лежит папская булла, а вот – грамота императора, которую получил мой отец. Эта пачка – моя переписка с учеными в Базеле, Страсбурге, Лейпциге… Но ты снова улыбаешься?

– Мои недостойные уста так мало способны выразить из того, чем наполнена моя душа! Я не такой ученый, как мой курфюрст, но будь я таковым, не стал бы заниматься никакими другими делами. Рискуя вызвать неудовольствие вашей милости, скажу прямо, поскольку это мой долг как члена вашего тайного совета: когда душа наполнена каким‑то замыслом, она должна посвящать ему все силы. Как долго наша марка оставалась без университета! А все только потому, что ваш прославленный отец был отягощен многими мелкими обязанностями. Но ведь его приближенные вполне были в состоянии позаботиться о состоянии здешних дорог, об их безопасности, о том, вовремя ли платятся таможенные пошлины, правильно ли варится пиво. Но на страже духовного благополучия нашего народа может находиться лишь один человек, способный выполнять это священное дело. Каждый момент, который используется им для других занятий, является грабежом.

– Курфюрст должен во все вникать сам!

– И все же курфюрст – всего лишь человек. Беря все на себя, ничего не оставляя своим соратникам, он часто упускает самое главное. Так получилось, что Саксония нас опередила, основав Виттенберг, а мы все еще строим Франкфурт.

– Мой Франкфурт превзойдет Виттенберг!

– Но от нас уже ускользнул великий ученый – доктор Симон Писторис [85]. Пока что он остается в Лейпциге, но только лишь потому, что в Виттенберг переехал его оппонент – доктор Поллициус. Для нас потерян этот столп мудрости, который один только и поддерживал университет – человек, слывущий лучшим врачом Германии.

– Да будет тебе известно, что мы обрели кое-кого другого, еще лучшего специалиста, – с сияющим видом проговорил курфюрст, вручая рыцарю только что вскрытое письмо.

Взгляд Линденберга упал на строчку: «К вам едет Вимпина» [86]. Прочитав это, он взглянул на курфюрста с выражением крайнего удивления и радости:

– Я этого не ожидал. Это победа!

– Потрясающая победа, скажу я тебе, Линденберг. Он – представитель школы, которая опирается на мировую мудрость. Безусловно, в Писторисе мы потеряли великого врачевателя человеческого тела, но в докторе Кохе мы обретем врачевателя душ, первого богослова в Германии, на которого опирается церковь. Я надеюсь, ты изучил его научные памфлеты. Ни один ученый еще не обрушивался на своих противников с такими убедительными доводами, с такой силой божественного озарения.

– Кох Вимпина! – воскликнул Линденберг. – Тот самый ученый, который, со свойственным ему блестящим красноречием, установил в письменной полемике против Торибеуса число мужей святой Анны, бабушки Христа! [87] Доктор Мускулус читал это сочинение вслух на званом обеде при дворе. Ваша милость присутствовали там лично. А я, должен признаться, никогда еще не возвращался домой таким потрясенным и воодушевленным.

– Да, Линденберг, это тот самый богослов! Как видишь, мы еще не всюду опоздали! – воскликнул он торжествующе.

Тайный советник низко поклонился.

– Хочешь ли ты еще что‑нибудь сказать? В чем‑то еще меня обвинить? Скажи!

– Я могу лишь повторить то, что сказала ваша милость. Создание университета – это дело, которое затмит все остальные дела. Дух учености растечется оттуда по марке, как вода растекается по рвам и каналам, ведущим из богатой, полноводной реки. Он просочится сквозь сухую, засушливую почву и принесет плоды в виде дисциплины, вежливости, порядка и усердия. Это лучший способ ликвидировать раздоры, убийства и жестокость, о котором говорил ваш прославленный отец. Но это свершится лишь в том случае, если в самой реке будет чистая вода. Надо чтобы слова моего курфюрста были выгравированы на гранитной доске, висящей над дверью: «Высшая школа, основанная на мировой мудрости, – лишь только половина дела». Мой господин, никогда не позволяйте сияющему блеску показной праведности ввести вас в заблуждение, всегда призывайте только истинно верующих ученых, которые станут столпами церкви, а не только светской науки. Франкфурт расцветет лишь тогда, когда церковь обретет здесь опору, когда ученые начнут твердо придерживаться своих воззрений, неустанно занимаясь тем, что светским ученым кажется безумием. Где проходит граница между тем, что способен понять разум, что можно постигнуть через веру, и еретическим высокомерием, которое весьма распространено в нашей марке и от которого не свободно даже дворянство? Может быть, именно от этого и происходит достойное сожаления повреждение нравов.

Иоахим с трудом дождался, когда он закончит речь.

– Разве я с этим не борюсь?

– Ваша воля достойна всяческих похвал, ваша мудрость превыше всего, но змея знает все способы проникнуть в святилище. У кого хватит разумения проследить за всеми ее извилистыми ходами? Вы же сами говорили об аббате Триттхайме…

– Что?

– Он, безусловно, великий ученый. Я далек от того, чтобы сомневаться в том, что он верующий христианин. Но кое-кто считает, что для христианина он слишком поглощен естественными науками. Рассказывают о чудесных вещах…

– Я это знаю. Глупое простонародье считает, что каждый, кто пытается проникнуть в тайны природы, является волшебником.

– Даже в запретные тайны, ваша милость?

– Естественные науки нельзя ограничивать. Я искренне желаю этого, Линденберг. Есть еще скрытые тайны, которые мы должны извлечь из глубин природы, и тогда они засияют на солнце, подобно золоту. Ученые, проводящие изыскания во славу Божию, должны получить полную свободу. Их также следует защитить от простонародья. Это долг правителя. Я хочу света! Почему ты опускаешь глаза?

– Я поверю, что аббат Триттхайм не волшебник, раз ваша милость уверяет меня в этом…

– Он не больший волшебник, чем я [88].

– Не могу утверждать этого с уверенностью, но я слышал от надежных людей, что он по-своему трактовал библейскую историю про Иисуса Навина, остановившего солнце. Якобы на небе застыло лишь изображение солнца, но само оно продолжило свой бег.

– Триттхайм! Нет, этого не может быть. Даже наука не должна противоречить основам религии. Успокойся, Линденберг, я поговорю с ним об этом. Если это правда, он должен убедиться в ошибочности своих суждений.

– Он убедится, в этом я уверен. Ваша милость, может быть, я оскорбляю вас в ваших лучших чувствах, но я рассуждаю как обычный мирянин. Простите меня, будь я проклят, ничего не могу с собой поделать!

Юный курфюрст слушал советника с выражением растущего удовлетворения и вдруг схватил его за руку:

– Линденберг, я хочу тебе сказать…

Он оборвал себя на полуслове, как бы придя к внезапному решению, и поспешил к ореховому шкафу, богато инкрустированному слоновой костью. Но, отперев тяжелый замок, курфюрст остановился:

– Нет, не здесь. Я выскажу свое мнение завтра, перед всем двором.

Милостивым кивком головы он отпустил тайного советника, затем снова взял завещание отца и прочитал отрывок: «Наказывай льстецов, которые скажут все, что ты хочешь услышать, чтобы заслужить твою любовь, и ничего не сделают для блага страны. Если ты последуешь их советам, потеряешь здравый смысл. Речь льстеца подобна яду змеи, который незаметно проникает в сердце и вызывает смерть, прежде чем человек осознает это». Заперев пергамент в шкаф, курфюрст Иоахим произнес:

– Слава Господу, у меня есть советник, который мне не льстит.

Глава четырнадцатая

Сила убеждения

В Берлине настал большой базарный день. Но чем бы продавцы и покупатели ни были заняты, покупая и продавая, будь то сукна из Бранденбурга и Бурга, сапоги из Калау, сладкая выпечка из Шпандова, деревянные ложки, венчики или продаваемый вразнос сотовый мед из Бескова и Шторкова, имелась одна новость, которую передавали из уст в уста. Все и повсюду обсуждали, что люди курфюрста поймали рыцаря-разбойника, заковали в цепи и теперь он должен предстать перед судом. И разбойником оказался не кто‑нибудь, а фон Бредов, тот самый Бредов фон Хоен-Зиатц, которого все знали! Правда, о том, что именно он совершил, как его схватили и был ли он один или с подельниками, в Берлине и Кёльне слухи ходили самые разные. Всегда находились те, кто пугался больше других, услышав, что курфюрст в бешенстве, рвет на себе волосы и клянется, что повесит преступника на самой высокой виселице.

Часто горожане расходились во мнении относительно того, радоваться им или негодовать, поскольку многие сожалели о том, что Гётц фон Бредов был схвачен. Среди господ, приехавших из окрестных деревень, царило большее единодушие: у всех были хмурые лица. Эти люди шептались друг с другом по кабакам и харчевням, вращали глазами от ярости и грозно стучали по столам кулаками. Из уст их сыпались проклятия и угрозы в адрес курфюрста, часто кто‑нибудь сплевывал от злости или так ударял ногой о ножку стола, что та трескались. Для этих господ, да и для всех остальных, было великим благом, что рядом не оказалось доносчиков. Впрочем, даже если бы доносчики и имелись, их услуги вряд ли были бы оплачены, ведь предъявить они смогли бы лишь свои слова против чужих, а недовольных было ох как много! В итоге были бы составлены горы актов, а судебные процессы длились бы долгие годы, и не хватило бы ни чернил, ни бумаги во всей марке, чтобы все описать должным образом. Да что там говорить: в марке не нашлось бы столько тюрем, чтобы заточить в них всех несогласных.

Если же сказанное ими все же доходило до тайных советников, канцлеров или самого курфюрста, то каждый из них думал: слова – лишь ветер, он прилетает и улетает, и только дурень будет пытаться его поймать. Ничего худого от слов не случится. Но современники и потомки недаром прозвали курфюрста Иоахимом Нестором или Иоахимом Мудрым [89].

Тем временем из ворот Шпандова выехала сотня вооруженных всадников во главе с несколькими хмурыми дворянами – выглядели они совсем не дружелюбно. Это были Бредовы из Фризака со своими кузенами и вассалами. Все знали, ради чего они прибыли, и не порицали их за злые взгляды. Барабаны не били, командиры не посылали дозорных, чтобы следить за ними, и даже стража у ворот не хваталась за оружие. Бредовы направлялись домой, чтобы посоветоваться, как им поступить дальше. Это было доброе дело: пусть обсуждают сколько угодно, пусть решают, и только если они совершат что‑то нехорошее, их будут разыскивать и судить. Господин фон Линденберг наблюдал за ними из своего окна, и его бледное лицо не становилось от этого счастливее. Было видно, что он мало спал в эту ночь. Принесенный ему утром напиток так и стоял на столе почти нетронутым; его пестрое, роскошное платье придворного совершенно не соответствовало выражению лица. В дверь постучали, и вошел декан Старого Бранденбурга [90]. В его глазах, как и в глазах Линденберга, читалось нечто такое, что почти не требовало слов, – они и так понимали друг друга.

– Мы оба очень торопимся, – проговорил господин фон Линденберг.

– Я очень рад, что мой милостивый господин фон Линденберг должен нынче присутствовать при дворе, поскольку моя просьба не потребует от вас специального визита туда.

– Вы, как и я, знаете несгибаемый характер моего господина.

– Даже если господин фон Линденберг возьмется описать ситуацию несколько иначе? Мы собрали все доказательства, наши свидетели уже в пути и готовы подтвердить, что господин Готтфрид спал в ту ночь.

– Лучше сказать, что все видели, как он ложился спать и как встал поздно утром. Хотя наш канцлер ответит, что это ничего не доказывает, поскольку к такой уловке часто прибегают: вечером делают вид, что ложатся спать, а потом делают вид, что спокойно проснулись утром. На самом же деле ночью выскальзывают в окно, спускаются по веревке и находят в загоне уже оседланную лошадь. Даже если найдется тот, кто поклянется, что ворота были закрыты всю ночь, курфюрста это не убедит. Кстати, вы же знаете, чего стоят в судах показания слуг и друзей по таким делам.

– Мое свидетельство тоже? – проговорил священник, бросив на рыцаря острый взгляд. – Дело в том, что я только что из лазарета. Жалко было видеть благородного господина фон Краушвица, охваченного лихорадкой и невыразимым страхом и призывающего всех святых сжалиться над ним. Несмотря на его греховную натуру, Божья благодать внезапно проявила себя. Настоящей радостью было видеть такого грешника сокрушенным и кающимся. Стоя на коленях, судорожно сцепив руки, он…

– Господин декан, – прервал его рыцарь, вскакивая, – вы, как служитель церкви, знаете свои священные обязанности. Иоахим никогда не простит священника, нарушившего тайну исповеди, даже если от этого будет зависеть жизнь курфюрста.

– Юнкер доверил мне все, что знал, вовсе не на исповеди, а лишь как другу. Меня не связывает ничего, кроме моего собственного разумения. А я предпринимаю все необходимые шаги, исходя их собственного понимания дружбы и христианской веры, чтобы спасти жизнь и честь невиновного.

Они стояли друг против друга: рыцарь – скрестив на груди руки, а клирик – пряча кисти в длинных рукавах, – и обменивались внимательными взглядами.

– Говорите, – наконец совершенно спокойно произнес тайный советник.

– Судебная тяжба нашего соборного капитула, связанная с рыбным промыслом в Гавельских озерах, длится уже годами и может тянуться и дальше. Хотя я не сомневаюсь, что в конце концов монастырь выиграет дело, но пока, к сожалению, Гревениц принадлежит…

– А вам хотелось бы прямо сейчас иметь на вашем столе сладкого карпа, угря, карася и судака, господин декан! Я всего лишь опекун детей рода фон Гревениц.

– Но вам, как человеку справедливому, явно претило бы защищать неправду. От имени невинных малышей вы могли бы…

– Это слишком большая плата!

– Вы должны все взвесить и решить, чем следует пожертвовать, а что приобрести. Я говорю не от своего имени, а от имени вышестоящих, передавших мне в этом вопросе полномочия.

Тайный советник помолчал.

– Подобная сделка была бы слишком выгодна для вас, а моя выгода более чем сомнительна, – наконец ответил он. – Рыба заставит лишь свидетеля говорить правильно – но где мне взять рыбу, чтобы заткнуть другие рты? Как вы понимаете, я не буду заниматься с вами торговлей. Вам надо добавить еще кое-что.

Декан, который до этого момента жмурился, теперь заинтересованно приоткрыл глаза:

– Говорите!

– Что касается Гётца, то все должно оставаться по-прежнему. Вам не кажется, что я тоже мог бы собрать доказательства? Я также мог бы предоставить свидетелей. Но я хочу, чтобы все произошло по другому сценарию. Пусть Гётц сам во всем признается.

Священник воззрился на рыцаря в крайнем изумлении. А господин фон Линденберг продолжил, как ни в чем не бывало:

– Неужели так трудно убедить его признать факт, за который ему не будет стыдно перед людьми? Разве торговец сам не обманывал покупателей и разве не сами они должны были бы вершить над ним правосудие? Более того, как я узнал, этот негодяй имел наглость украсть ночью кое-что из одежды господина фон Бредова, пока та сохла после стирки. Вы хотите сказать, что Гётц должен был к этому спокойно отнестись?! Если он признается, я буду его адвокатом перед курфюрстом. И неплохим адвокатом, поверьте мне. Таким образом, своим признанием он лишь поможет себе. Добавьте к этому его добрую репутацию, за него вступится все рыцарство. Заключение благородного рыцаря в крепость сроком на пару месяцев да штраф в несколько марок, который я за него заплачу, – и все будет улажено.

– Мой господин, но кто же сможет убедить его это сделать?

– Для чего же нужны лица духовного сословия, учившиеся логике и красноречию в Ингольштадте?

– Если он в своем уме, господин фон Линденберг…

– Решение не зависит от Гётца, оно зависит от вас и от того, в своем ли вы уме.

– Он слишком честен и правдив.

– А я и не хочу, чтобы Гётц лгал. Если бы он не спал, если бы знал, что торговец убегает с его штанами в руках, разве он не взбесился бы, разве не разбушевался бы, не сел бы на коня, даже без штанов, и не помчался бы за ним?

– Я так не думаю.

– Вот как мы договоримся: Гётц спал полных восемь дней. Так думаете вы, он, может быть, и я тоже, но разве человек ничего не делает во сне? Разве он не растет во сне, не видит сны, не двигается? Известны случаи, когда люди даже ходили во сне по крышам! Неужели так трудно убедить его, что он сделал то, что сделал бы, если бы бодрствовал? Достопочтенный, разве люди, подобные ему, не нуждаются в наставнике, ведь большинство окружающих лишь повторяет то, что им говорят другие? На чем была бы основана церковная власть, если бы в свое время церковь не взяла на себя опеку над неразумными? Нынешнее время приближает конец этой власти, поскольку некоторые миряне, образно говоря, уже достигли совершеннолетия и поумнели. Поэтому было бы хорошо, если бы церковь время от времени осознанно делилась тем, чем она не может владеть в одиночку.

– Господин фон Линденберг, мы хорошо понимаем друг друга, но задача…

– Это не так сложно, как кажется. Сможет ли Гётц быстро разглядеть искусно сплетенную паутину вашей речи? Нет! Оказавшись в ней, сможет ли он освободиться? Могло ведь так случиться, что он заснул, проснулся, а потом снова заснул. Ему эта версия определенно покажется правдивой, а мы получим то, что хотели. Во время заседания ландтага Гётц всегда говорил «нет», но маршал ландтага всегда так умел заманить его в ловушку своими речами, что он и сам не замечал, как говорил «да», а когда приходил в себя, то нужное решение уже было на бумаге и под ним стояло его имя. Я сейчас рассказываю вам достаточно банальные вещи. Так происходило во время каждого ландтага, и не пытайтесь меня уверить, что вы не умнее маршала – председателя нашего ландтага.

Рыцарь положил руку на плечо декана и посмотрел на него пронзительным и по-отечески добрым взглядом.

– Все так… но… его жена…

– Нас интересует только он. Его супруга находится в Хоен-Зиатце. Там ей безопаснее.

– Я постараюсь, – проговорил декан тихим голосом, – учитывая, что это все нужно для общего блага…

– Ради бога, приберегите эти рассуждения для ваших молитв. Теперь нам надо в Мюленхоф. Наш фогт фон Хойм впустит вас без колебаний. Нигде в нашей стране священнослужители не найдут запертых дверей. Я слышал, что придворный священник Мускулус уже у него. Говорите как Цицерон, как святой Иоанн, пойте как Орфей, но вы должны убедить его за час.

Декан уже собрался уходить, но в дверях рыцарь снова ухватил его за руку:

– Епископ Скультетус стареет. Мне никогда не нравилось, что сыну фермера, внуку силезского сельского старосты было позволено стать епископом Бранденбурга. Если я все еще буду иметь влияние на нашего курфюрста, знайте, что на эту высокую должность будет избран только представитель дворянского сословия. Господин фон Круммензее, вы можете рассчитывать на меня, – проговорил он, крепко сжав руку декана.

Рыцарь был бы доволен, если бы декан умел преодолевать препятствия, как ангел, шагая по небу, но дело в том, что на улице в это время собралась большая толпа, сквозь которую почтенный священнослужитель был вынужден пробираться, расталкивая ремесленников и торговцев, и в результате его путь к пленнику занял значительно больше времени, чем он предполагал. В это время придворный капеллан Андреас Мускулус, совсем еще молодой священник, по просьбе пожилой тетушки Гётца – госпожи фон Бредовой, проживающей в Берлине, – тоже отправился к ее родственнику, заключенному в тюрьму. Он должен был утешить несчастного и выслушать его исповедь. Они говорили друг с другом долго и обстоятельно, и Мускулус, в отличие от других священников, еще ни разу не остановил заключенного ни гневной бранью, ни сердитым взглядом, указывая тому на его греховность. Наоборот, он выслушал его так внимательно, как врач выслушивает больного, чье состояние ему кажется сомнительным, – прежде чем вынести вердикт, доктор должен определить все симптомы болезни.

– Тут не обошлось без Сатаны, – рассказывал заключенный, – ничего иного я не могу представить. За мной нет ни одной ошибки или греха. Боже мой, три недели, что мы сидели в ландтаге, мы ровным счетом ничего не делали, это знает каждый ребенок! Спросите кого угодно! Потом было застолье, мы пили за здоровье курфюрста и всей его династии, пока, конечно, могли стоять на ногах, но ведь это не грех! Что происходило по пути домой, я не помню. Затем мы приехали в Хоен-Зиатц, что я, напротив, помню отчетливо. Меня уложили спать, это было, должно быть, в воскресенье, восемь дней назад. Конечно, я не мог тогда пойти в церковь. Мое задержание связано с этим? Вы качаете головой. Ну так с тех пор я спал, пока меня не привезли обратно в Берлин. Мне тут кое-что пришло в голову: моя жена, Бригитта, хорошая женщина, но говорят, что она немного своенравна. Это как‑то связано с ней?

Священник снова покачал головой:

– Нет, корень зла не здесь. Напрягите вашу память, дорогой рыцарь. Вы видели сны?

– Возможно, но я просто больше ничего не помню. Впрочем, что любопытно, однажды мне привиделось, что перед моей кроватью стоит высокий человек в красном плаще, с большой блестящей шпагой под мышкой. Он спросил меня: «Зачем ты бываешь в Берлине?» Я сказал, что представляю там свои земли. А он поинтересовался, что я там делаю. Я ответил, что я там пирую, сплю, пью и произношу тосты. Он сказал, что для этого не нужна голова! А потом – швипп и швапп – взял и отрубил ее. Она закатилась под одеяло, так что мне было очень затруднительно снова ее поймать. Это были происки дьявольских сил?

Капеллан подумал и в очередной раз покачал головой:

– Нет, милый человек, Сатана так себя не проявляет. Я не говорю, что он никогда так себя не проявлял и никогда не проявит, но в данном случае на него это не похоже.

– А я уж стал сомневаться по этому поводу.

– Впрочем, дорогой господин фон Бредов, Сатана любит запутывать следы, чтобы было непонятно, где он прячется. Моя работа в том и заключается, чтобы преследовать его по пятам. Он вовсе не так силен, как думают богословы, и во всех делах уступает Богу. Он только дразнит и искушает род человеческий видениями, чтобы люди повсюду следовали за ним, растрачивая силы. А он, как хитрый полководец, бросает свои войска то на крепость, то просто на освободившуюся полоску земли, чтобы застать всех врасплох. Раз утвердившись, он побеждает и двигается вперед большими прыжками, как конь в шахматной партии. Далеко не всякий может его преследовать – для этого надо обладать большой ученостью.

Господин фон Бредов всплеснул руками:

– Бог оставил такую власть злейшему врагу рода человеческого!

– Для того чтобы победить его, хоть это очень нелегко, надо узнать и понять его проявления. Когда это произойдет, работа становится не такой уж и большой. Дома я мог бы показать вам карту или, скорее, генеалогическое древо, где через всю историю мира я проследил пути его следования. Прыжками, коварными ходами он увлекает за собой отдельных людей и целые народы. Надо отдать ему должное: Сатана – лучший знаток душ человеческих. Он льстит чувствам людей, их гордыне, тщеславию. И знает, как проникнуть в человеческое сердце! Он посылает туда своих лучших слуг и умеет перекрасить белое в черное, а черное в белое, чтобы поймать самых искушенных. То, что древние греки называли идеями, это всего лишь его происки. Когда они овладевают человечеством, земля превращается в поле, на котором он сеет и жнет, и под его серпом падают молодые люди, старики, семьи и народы.

– Боже, избавь нас от идей! – воскликнул господин фон Бредов.

– Вы правы, однако эта угроза находится не у нас. Он бросил якорь в другом месте, на другой земле, где так направляет человечество, что невозможно даже представить, что из этого выйдет, если власти наконец не обратят на это внимание. Это страшная сила, а люди лишь смеются, когда я им об этом рассказываю. «Не распаляйся!» – кричат мне насмешники. Вы, пораженные слепотой, облачаетесь по утрам в грех, как в одежды! Тяжесть этого греха окутывает вас, как хитон Деяниры [91], вы мечетесь и беснуетесь и, хотя все еще считаете себя свободными людьми и христианами, являетесь лишь рабами Вельзевула!

– Господи, да о чем это вы?

– Мой дорогой господин фон Бредов, вы ведь тоже наверняка позволяли себе поддаваться греху высокомерия? Меня не удивит, если вы носили широкие плюдерхозе…

– Я?! – воскликнул рыцарь. – Богом клянусь, никогда мое тело не облекалось ни во что подобное! Послушайте… – Он похлопал себя по кожаным штанам, но проповедник не дал ему договорить.

– Слава богу! Истинно говорю вам, те, кто носит плюдерхозе, будут особо наказаны Господом в Судный день. Я бы не удивился, если из-за этого ужасного, нечеловеческого одеяния солнце вдруг перестало бы светить, в полдень наступила бы ночь и вздыбилась бы земная твердь, а Господь наказал бы нас последним днем жизни [92]. Истинно говорю вам, что сам дьявол влезает в них. Даже в аду он не чувствует себя настолько блаженно и счастливо, как в этих штанах. Образ Божий – человека, созданного прекрасным, он превратил в чучело! В этом его наслаждение. О, если бы этому соблазну поддался кто‑то один, этого неразумного сторонились бы все, но ведь он становится приманкой для многих. Чем больше надуты его штаны, чем ярче их цвет, тем привлекательнее становится это создание для других. Чего стоят все прегрешения по сравнению с этими мешками пороков! Что такое коварная дудочка крысолова из Гамельна по сравнению с придворными, которые, следуя моде, превращаются в неуклюжих чудовищ! Почитатели этой одежды, стараясь превзойти один другого, полные радости, безумия и жадности, стремятся поскорее завладеть ею. И, не удовлетворившись одной парой, они приобретают еще и вторую. Пропавшие деньги, упущенный доход от земли и владений, потеря состояния ничего не значат по сравнению с разорением духовным. Как известно, хитон Иисуса Христа в Трире [93] не сшивался, а представлял собой целый кусок материи. Именно поэтому дьявол сотворил плюдерхозе из ста раз по сто кусков ткани посредством тысячи раз по тысяче уколов швейной иглой. Именно столько раз змеи в аду укусят несчастного грешника.

Узник уловил момент, пока говоривший переводил дыхание, чтобы наконец попробовать произнести то, что тщетно пытался донести до внимания священника. Он прекрасно понимал это состояние, когда собственные высказывания настолько вдохновляют, что начинаешь видеть и слышать только себя, реагируя на сказанное другим человеком, только если по-другому уже нельзя. Как много хотел бы рассказать благородный Готтфрид, коль уж речь зашла о старом добром обычае носить кожаные штаны! Он был полностью согласен с капелланом в том, что штаны должны повторять именно те очертания тела, которые были даны Господом. Подобная одежда охлаждает кровь и предохраняет от солнечных ожогов, самой природой она предназначена для благородного дворянина. Собеседник господина Готтфрида выразил полную поддержку в этом вопросе. Он выглядел как ребенок, который ожидал, что ему сейчас подсунут горькое лекарство, а вместо этого дали кусок сахара.

Тогда господин Готтфрид решил выступить еще и против одежды из сукна, объяснив это тем, что кожа должна соприкасаться с кожей, а не с овечьей шерстью. Суконные же наряды суть порождение жадности и хитрости богатых бюргеров, желающих при их помощи подчинить себе дворянство.

– Все эти подкладки, швы, бесформенный и мягкий материал…

– И это лишь начало, – прервал его Мускулус, так и не уступив инициативы в разговоре. В конце концов, он еще не успел поведать свою версию о происхождении плюдерхозе. – Вот представьте себе: отец семейства, например, весьма упитанный господин. Ему вполне подходят его суконные штаны. Но вот он умирает, а его сын, напротив, очень худой. Штаны повисают на нем мешком. Сын думает, что ткань‑то хорошая, тонкая, жалко будет такую резать да ушивать, и решает просто заложить побольше складок. Чтобы складки хорошо смотрелись, он фиксирует их пестрыми застежками. Получается великолепный наряд. Похожий есть у Ганса, но Петер так же богат, как и Ганс, разве он не достоин такого же! А Кристиан еще богаче – он добавляет еще десять элле длины. Вот они, дьявольские тропы на земле! Теперь один хочет перещеголять другого. Богатые не спасутся, ибо сказано: ни один богатый не войдет в Царство Небесное. Однако и бедняки хотят казаться богатыми: они голодают и занимают деньги. Пасть ада всегда широко раскрыта. Там, где правит глупость, разумный человек вынужден изображать дурака, чтобы его посчитали за умного. Итак, мой дорогой рыцарь, мы уже заблудились в пестрой, адской круговерти, которую устроил Вельзевул. Из нее нет выхода, как из горы Венусберг [94], вот и кружатся в ней графы и принцы, короли и императоры. Остается только, чтобы служители церкви тоже подходили к алтарю в объемных плюдерхозе. Если так будет продолжаться, люди скоро не смогут носить эти штаны самостоятельно. За каждым из них, словно за императором и императрицей, будут следовать пажи и слуги, чтобы нести их грехи и распутство. Но… у меня есть одно утешение…

У говорившего перехватило дыхание, и заключенный решил использовать подходящий момент:

– Господин придворный священник! На Божьей земле должна существовать справедливость. Если курфюрст…

– Да, если бы только курфюрст меня послушался, – перебил его капеллан, который уже успел отдышаться. – Но он не слушает, а улыбается, когда я в святом усердии пытаюсь его образумить. Так велико царство Сатаны, что даже наш благочестивый курфюрст оказался пойман в ловушку своих приспешников! Могу ли я проповедовать, могу ли я разоблачать с амвона пороки?! Я познакомил его с моей проповедью, он сказал, что она хороша, но не ко времени. Но ведь то, что хорошо для души, всегда ко времени. Он хочет, чтобы мои проповеди предоставлялись на рассмотрение теологическому факультету. Мне придется ждать, пока на Одере не откроется университет. О, дьявол порадуется данной ему передышке и воспользуется ею! А потом будет слишком поздно. Придется задействовать императора, святой отец в Риме будет метать молнии, в то время как сейчас хватило бы гневных слов, которые Господь вложил в уста простодушному священнику.

Какая польза была от этих речей почтенному господину Готтфриду? Сначала придворный капеллан попытался объяснить ему, каковы перспективы дьявола на земле, а потом вообще застрял в рассуждениях о вреде плюдерхозе.

– Но разве нет никакой надежды? – спросил господин фон Бредов, подразумевая решение собственного дела. Он справедливо полагал, что печься надо о себе, а мир сам о себе позаботится. Но придворный капеллан, напротив, думал не о том, кого ему надо было утешать, а о вопросах мирового масштаба.

– Да, – проговорил он, – я думаю, что ад исчерпал свою силу. Он бушует в ярости, а это верный признак того, что все близится к финалу. Так будем надеяться на всемогущего Бога и ожидать, что посланные дьяволом пышные штаны – это заключительное проявление темных сил на пороге последних времен.

– Последних времен! Я должен оставаться взаперти до тех пор? Какое мне дело до врага рода человеческого? Никогда я не пускал плюдерхозе на порог собственного дома!

– И вы, дорогой, удивляетесь обрушившимся на вас невзгодам?! Не по этой ли самой причине Сатана записал вас во враги? Он хочет вашего и моего падения, потому что мудрее змея. Когда я смотрю вниз с кафедры и вижу, как улыбается наш курфюрст, я знаю, что это враг рода человеческого тайком его щекочет. А когда курфюрст прикрывает рукой рот, неужели вы думаете, что это я заставляю его зевать? Когда, находясь при дворе, я хочу обратиться к нему, он меня избегает, а однажды я даже услышал, как он сказал: «Боже, опять этот болтун»! Вы полагаете, что я сплетник или что Иоахим считает меня таковым? Но подумайте: разве назначил бы богобоязненный и высокоученый курфюрст придворным капелланом сплетника? Сатана маскируется, принимает мой облик, облик курфюрста, ваш – и все только для того, чтобы сеять вокруг раздор, зловоние, суматоху, мрак, смятение и непонимание, чтобы ловить рыбу в мутной воде.

– Но скажите мне, как мне победить эту темную силу? И еще – как мне выбраться отсюда?

– Через покорность и терпение. Подождите еще полчаса, дорогой господин фон Бредов. Я пойду и принесу свою проповедь. Мы прочитаем ее от начала до конца. Тогда, укрепив нас, Господь укажет путь, чтобы вывести вас из заточения.

К счастью, через полчаса перед заключенным сидел уже не придворный капеллан, а декан Старого Бранденбурга и писал что‑то в документе, лежащем перед ним на столе.

Господин Готтфрид покорно восседал напротив него на табурете.

– Это все очень сложно! Получается, что я сам должен подписать этот документ?

– Подумайте, мой достойный друг, о том, что делали и как страдали христианские мученики. Они забывали обо всех земных благах. Их задачей было препятствовать беззакониям Сатаны и направлять все силы во благо собратьев-христиан.

– Ну, они хотели стать святыми. Но времена христианских мучеников прошли.

– Вот перо.

– Она действительно их стирала?

– В течение трех дней я своими собственными глазами видел, как они сохли на веревке!

– А как же Каспар? Подождите, выходит, ни один человек не может полностью доверять другому?

– Меньше всего следует доверять самому себе, мой дорогой друг. Как же плохо я себя чувствовал тогда в Новом Бранденбурге! Вы помните эту досадную историю? Люди видели, как из окна одного дома ночью вылезал мужчина. Дом этот принадлежал известному юристу, у которого была довольно милая молодая жена. Уже потом очевидцы описали этого мужчину. Оказалось, что он очень похож на меня. Заинтересованные свидетели тихонько последовали за ним и увидели, что этот человек остановился перед моей дверью. Возможно, это им просто показалось. Он вынул ключ, отпер замок. Они слышали, как он поднимался по лестнице, а потом увидели свет в моей комнате, где до этого было темно, и…

– Я хорошо помню эту историю, ситуация была довольно щекотливая.

– Она была замята благодаря доброте тогдашнего епископа, который считал, что в сомнительных вопросах следует отдавать предпочтение более деликатным решениям. Вы думаете, что свидетели, стоявшие у двери, говорили неправду?

– Так постановил церковный суд… Впрочем, я думаю, что они были искренне убеждены в своей правоте. Но кто же, черт возьми, был тот человек, который вылез из окна?

– Может быть, моя тень, может быть, я сам. Помню, как напряженно я думал о бедной женщине в ту ночь. Во время исповеди она описала мне свое несчастное положение. Мне казалось, что я слышу, как она плачет в ночи и сокрушается, ища, кто бы ей помог и защитил от грубого и вечно пьяного мужа. Мне очень хотелось прийти к ней, утешить ее. Поймите меня, все это было лишь в моем сне. Но враг рода человеческого парит над нашими снами, улавливая дуновения наших желаний, наших мыслей, прежде чем мы это осознаем. Во сне мы лишены свободы воли, а значит, полностью отдаемся его власти.

– Получается, что он может утащить нас прямо из постели?

Декан многозначительно кивнул и, поморгав, продолжил:

– Разве не преследует он души усопших, когда тела, еще теплые, лежат на смертном одре!

Готтфрид вздрогнул:

– С этим мы ничего не можем поделать!

– Вы не правы, рыцарь! Мы можем и должны охранять себя во сне. Расскажите мне, что вам снилось.

– Вам нужны сны, которые я видел на протяжении семи ночей?

– Бесспорно, когда вы спите, ваши мысли всегда о том, что для вас действительно ценно. Я имею в виду то, с чем вы никогда не расстаетесь. Теперь вам известно, как выкрали вашу вещь, как ее постирали, как она висела между соснами, качаясь от ветра, как она была забыта во время грозы, как плут украл ее и скрылся со своей добычей. О, наши чувства во сне необычайно яркие! Сатана, не оставлявший вас ни на миг, подкараулил момент, когда вы немного пришли в себя. Вы хватились пропажи, прокляли того, кто унес штаны, стали его преследовать, отобрали свою вещь и связали торговца. Вне зависимости от того, сделали вы это бодрствуя или находясь в состоянии сна, я не думаю, что вы совершили что‑то дурное. Но все же вы должны ответить за то, что совершили, поскольку вы – человек чести.

– Кто же тогда спал в это время в моей постели?

– Кому же это известно! Это такие деликатные материи, что вам не нужно слишком много о них думать. Вот место для подписи.

Узник подписал бумагу. Неудивительно, что все буквы вышли у него неровными и корявыми.

– Декан! – воскликнул Готтфрид. – Этот случай не выходит у меня из головы, я просто вне себя! Ведь если бы не было этой стирки, то и всей этой истории не произошло бы. Я даже не знаю, почему женщины все время что‑то стирают. Думаю, что в этом есть нечто дьявольское, в этом странном желании, чтобы все кругом было чистым. В общем, если бы не эта страсть, в мире было бы меньше лишений.

– Вы говорите истинную правду, – пробормотал декан, быстро складывая бумагу и пряча ее за пазуху. Он торопливо обнял друга и поспешил к выходу.

– Почему бы и нет? – произнес господин фон Бредов. – Несомненно, за всем этим стоит Божья воля.

Произнеся это, он удивился, что разговаривает сам с собой. Подобные рассуждения были совсем не в его стиле. Но уж так получается, что значительные события оказывают влияние даже на тех, кто может похвастаться твердым характером. Они подобны буре, которая ломает могучий дуб, корни которого подточены.

Господин Готтфрид потянулся, зевнул, прикрыв рот рукой, и упал на кровать. Благословенный сон вскоре избавил его от размышлений по поводу обрушившихся на него тревог и напастей.

Глава пятнадцатая

Истец и фаворит

В покоях курфюрста находились двое: торговец Клаус Хеддерих и хозяин этих покоев – Иоахим. Курфюрст стоял скрестив руки на груди, а лавочник простерся перед ним ниц.

– Встань немедленно! – проговорил Иоахим. – Если кто‑нибудь войдет, может подумать, что я пытаюсь изображать турецкого султана.

– О, проницательнейший господин, разрешите мне еще раз поклониться вам!

– Остальное ты вполне можешь сказать стоя.

– Вот так я и лежал, когда он толкнул меня сзади и, прежде чем я успел повернуться, прыгнул на меня с лошади, а я упал на спину. Я подумал, что у меня от его коленей сломается позвоночник. Следы от колец его кольчуги все еще видны на моей коже.

– На нем была кольчуга? Что дальше?

– Пока я лежал оглушенный, он связал мои руки за спиной. Возможно, нападавших было несколько, но утверждать не могу, так как после удара ничего не видел. Потом он решил заткнуть мне рот и стал чуть меньше давить на меня коленями, поэтому я почувствовал себя немного свободнее. Когда я увидел, что этот человек один, попытался вырваться, а он выругался и решил завязать мне рот кожаными ремнями. Я крепко сжал челюсти, но, стоило ему только убрать руку, как я закричал. Так как у него не получалось совладать со мной, не сняв латных перчаток, он избавился от них, и я тут же воспользовался этим, укусив его до крови за большой палец. Думаю, у него остался шрам.

– Новая улика, – проговорил курфюрст, что‑то помечая.

– Теперь, когда я был с кляпом во рту и не мог оказать сопротивления, он ударил меня, поскольку укус причинял ему сильную боль. У меня пошла кровь, а разбойник так встряхнул меня, что у него соскочило крепление на подбородке и кожаная шапка сбилась на затылок.

– Ее тоже нашли в камышах.

– Уже совсем рассвело, и мы, оказавшись лицом к лицу, смогли разглядеть друг друга.

– И ты сумеешь его опознать?

– Конечно! Если бы я видел его впервые, тогда бы еще были сомнения. К тому же, встретив человека в подобных обстоятельствах, вы его уже точно не забудете. Как я уже говорил, ваша милость, я часто видел его в вашем окружении.

Молодой князь, скрестив руки, смотрел прямо перед собой и от негодования покачивал головой.

– Будь проклята мысль, желающая запятнать благородные имена, будь проклято воображение, которое ищет жертв, не имея другого руководства, кроме болезненной подозрительности или молчаливого отвращения, с которыми правитель должен бороться, а не жадно искать для них пищу.

Расхаживая в волнении взад и вперед, он продолжал говорить сам с собой так громко, что торговец все слышал:

– И, в конце концов, это мог оказаться кто‑то из слуг, надевших господскую одежду.

Хеддерих покачал головой:

– Мы, ваши смиренные подданные, умеем отличать хорошо одетых слуг от знатных господ.

– И ты утверждаешь, что на тебя напал не рыцарь Готтфрид фон Бредов?

– Несомненно, Господь мне свидетель и блаженная Дева Мария, родившая нашего Господа и Спасителя! Клянусь Непорочным зачатием! Это могла быть его перчатка, его шапка, его кольчуга, но это не был он сам. Я хорошо его знаю, так как приезжаю в Хоен-Зиатц уже много лет, по крайней мере, раз в год.

– И все же твои показания отличаются от тех, что записал в протокол писарь из города Вердер.

– Милостивейший господин курфюрст, то, что зафиксировал писарь, может быть и верно, но все равно не может считаться безоговорочной правдой. Они пишут что хотят, это каждый ребенок знает.

Вошел камергер и вручил князю запечатанное письмо. Иоахим открыл его и прочитал. Его лицо выразило сильнейшее удивление. Он в некотором замешательстве смотрел то на торговца, то на полученную бумагу.

– Ты лжешь или у меня в руках ложное признание? Невозможно! Кто будет признаваться в том, чего не совершал?! И все мотивы перечислены вполне логично. Слышишь, Готтфрид фон Бредов признается, что это он гнался за тобой, настиг где‑то в районе Ферха и напал на тебя. Он молит о милосердии и хочет все возместить тебе. Что ты на это скажешь?

– Боже, господин мой! – проговорил торговец, сжавшись и глядя на письмо с такой опаской, словно перед ним лежал магический свиток. – Тут не обошлось без дьявольских козней, если он утверждает такое…

– Его подпись! Заверено фогтом из Мюленхофа.

– Мой господин, выбросьте эту бумагу!

– Его слово против твоего. Он, дворянин, обвиняет себя сам, а ты хочешь его оправдать? Но ведь известно, что никто не свидетельствует против самого себя. – Молодой курфюрст впился взглядом в стоящего перед ним человека. – Его показания содержат и обвинения против тебя, так что ты имеешь все основания замять это дело.

– Господи, это правда! Я снял штаны с веревки, но только потому что их забыли и потому что мне было холодно, вот я их и надел. Не стоило, конечно, их брать. Но со мной слишком плохо обошлись там, на реке. У меня и в мыслях не было…

– Ты сказал достаточно для того, чтобы начать тебя подозревать. Кто поручится, что враг одного из моих придворных не подкупил тебя, чтобы ты дал на него ложные показания? Люди – лукавые создания. Вот сознавшийся преступник, покорившийся моей милости, а с другой стороны…

Погрузившись в раздумья, Иоахим принялся ходить взад-вперед по комнате. Но вскоре до него донесся звук шагов, напоминающий журчание воды в ручье: в соседний зал заходили придворные. Курфюрста охватило беспокойство, он подумал, что знает их всех, но не может доверять никому. Впрочем, дело, похоже, решено, и бремя наказания не отяготит его. Какое ему дело до рыцаря из Хоен-Зиатца! Зато не будет дурного исхода, которого он так опасался: обвинение не падет на людей из его ближайшего окружения! В противном случае ему придется по-настоящему докопаться до истины. Несчастный торговец затих под его взглядом. Слова этого человека должны стать эхом желаний его господина. Почему же он все еще не принял решение? «Плох тот садовник, который топчет сорняки ногами только потому, что ему неудобно наклоняться, чтобы вырвать их с корнем. Я молод и успею выполоть всю крапиву и очистить свои сады!»

Он поманил торговца и велел ему встать на колени перед распятием.

– Слушай мой приказ и не смей нарушить его. Пройди через эту маленькую дверь и спрячься за гобеленом. Следи за теми, кого ты увидишь, и о себе тоже думай. Если в ходе самого тщательного расследования, которое я намерен провести, ты будешь изобличен как злобный и лживый клеветник, горе тебе! Имей в виду, что путь к виселице обычно пролегает через пытки. Я понимаю, что даже честные люди могут быть обмануты собственными чувствами. Однако даже невольное ложное обвинение – это пятно, которое невозможно смыть. Поэтому молись своему святому покровителю, чтобы он придал зоркость твоим глазам, и поклянись святым образом, что твои речи будут правдивы.

Торговец поклялся. Курфюрст жестом приказал ему уйти. За маленькой дверью открылся узкий и темный проход, ведущий через толстую стену в увешанный гобеленами Княжеский зал. Спустя всего несколько мгновений Хеддерих прибежал обратно с открытым от воодушевления ртом и сияющими глазами:

– Он там, господин, я видел его!

– Кого?

– Я не знаю его имени. Но я мог бы описать его. Он в фиолетовом одеянии…

Гневный взгляд курфюрста прервал говорившего:

– Возвращайся к себе! Я не хочу выслушивать твои речи! Я требую, чтобы ты сформулировал официальное обвинение, которое тебе придется произнести перед судом. Только так!

Придворные уже давно собрались в Княжеском зале. Там присутствовали советники, рыцари, священнослужители, а также бургомистры Берлина и Кёльна. Глядя на этих господ, можно было сказать, что при дворе они чувствуют себя не очень свободно и явно предпочитают тканевым камзолам изысканного кроя одеяния из кожи и меха, а также доспехи. Их лица, скрытые густыми и косматыми бородами, раскраснелись от солнца и выпивки, а глаза смотрели с разбойничьим прищуром.

Правда, некоторые из них уже начали привыкать к порядкам при дворе. Они вели себя несколько манерно, носили красивые пышные панталоны, обтягивающие дублеты и жабо, бороды их выглядели тщательно расчесанными. В любой момент они готовы были изящным движением приподнять береты со своих кудрявых голов, приветствуя вошедшего курфюрста. Эта часть придворных невольно оказывалась в первых рядах, тогда как другие казались вполне довольными тем, что их отодвинули на задний план. В своем присутствии во дворце они не видели много чести. Но времена постепенно менялись. Один из благородных господ демонстративно являлся исключительно через Одербергские ворота, сопровождаемый многочисленными слугами. Если его спрашивали, почему он, отправляясь ко двору, надевает длинную гербовую накидку, придворный отвечал, что это почетная одежда, которую носили его предки еще в те времена, когда Гогенцоллерны росли в лесу, подобно грибам. Но теперь он поднимался по лестнице, оставив накидку дома и надев дублет, доходящий ему лишь до пояса. Он проклинал себя за обезьянью повадку, но теперь сам был готов затеряться среди обезьян, чтобы только не выделяться из придворной публики.

Однако даже среди этой пестрой толпы никто не выглядел в прекрасном придворном платье изящнее рыцаря фон Линденберга. Никто не двигался легче и не казался более веселым и дружелюбным, даже по отношению к тем, кто осаждал его просьбами, а таковых было немало. Но сегодня он выглядел необыкновенно молчаливым и напряженным. Если его о чем‑то спрашивали, он отвечал настолько невпопад, что возникало сомнение, слышит ли он адресованные ему вопросы. Как только среди духовенства появился декан Старого Бранденбурга и издалека кивнул ему, лицо Линденберга изменилось. Он стал чрезвычайно любезен. Собеседник Линденберга попытался обратить его внимание на то, что священник на другом конце зала, судя по всему, хочет с ним поговорить. Однако рыцарь ответил, что ему некуда спешить и что он не настолько хорошо относится к священнослужителям, чтобы прерывать ради них разговор с дорогими друзьями.

Неспешно пробираясь к декану, Линденберг беспрестанно заговаривал то с одним, то с другим знакомым, а когда наконец до него добрался, обменялся с ним лишь парой коротких фраз. Но именно с этого момента господин фон Линденберг стал еще более радостным. Мало кто видел его при дворе в настолько лучезарном настроении.

Он присоединился к многочисленной группе лиц, собравшейся вокруг пожилого тайного советника фон Шлибена. Этот министр считался одним из самых осмотрительных государственных деятелей на службе у курфюрста и имел привычку следить не только за каждым словом, но даже за выражением лица. Окружившие его благородные господа очень хотели услышать, как пройдет закрытие ландтага и чтение постановлений и не скажет ли курфюрст сегодня что‑нибудь важное. Шлибен, придав лицу значительность, проговорил, что он не располагает точной информацией, но склонен считать, что все те, кто верно служат курфюрсту, будут довольны его милостивыми решениями.

Придворные отнеслись к его словам по-разному. Курт Шлабрендорф выразил сомнение, что решения устроят всех.

– Если это случится, то, пожалуй, в первый раз, – проговорил он, взглянув на господина фон Линденберга.

– Мне приятно читать постановления на закрытии ландтага, мой дорогой господин фон Шлабрендорф, – ответил тот. – И мне хочется надеяться, что они действительно будут справедливыми.

– А как насчет семи предложений по поводу налогов на неместное пиво? – спросил Эвальд Шенк.

– Они отклонены.

– Этого и следовало ожидать. Но как обстоят дела с нашими предложениями, которые были представлены маршалу после тяжелых обсуждений? – спросил Курт фон Шлабрендорф.

– Тоже отклонены.

– А как же вопрос потери прибыли нашими старыми торговыми городами и противостояния с Ганзейским союзом? – поинтересовался Виганд Альвенследен.

– Рассмотрение отклонено.

– Города Стендаль и Зальцведель опять будут негодовать и проклинать все на свете!

– Исключительно в патриархальных выражениях!

– Значит, все отвергнуто! – воскликнул фон Шлабрендорф. – Для чего же мы собирались?

– Или все же хоть что‑нибудь принято? – спросил Барделебен, когда заметил, что фон Линденберг порывается что‑то сказать.

– Его милость курфюрст заявил о готовности отремонтировать Собачий мост за счет казны.

– Собачий мост?! – отозвалось сразу несколько голосов.

– Что касается процесса, который длился тридцать девять лет – я имею в виду противостояние казначейства и рыцарства города Тельтова, – то здесь, господа, его милость курфюрст постановил, что укрепление грунта и строительство ограды будут произведены за счет казначейства, полностью добровольно, вне зависимости от того, как судебный процесс развивался до этого. Рыцарство в Тельтове может рассматривать это как особый знак княжеской милости и милосердия.

– Это, пожалуй, хорошо! – проговорил Фриц Крёхер, поглаживая рыжую бороду. – По крайней мере, собакам курфюрста больше не будет угрожать опасность утонуть.

Кое-что из этой беседы расслышал стоявший в отдалении почтенный старик с тростью в руках, который невольно повернулся в сторону говоривших. Старика, старшего из Бредовых, окружало несколько молодых людей из его рода, которые вели себя с ним нежно и благоговейно. Семья оказалась здесь в полной изоляции. Некоторые считали, что им вообще не следовало показываться при дворе. Однако господин фон Линденберг подошел к старому Бодо Бредову и попытался протянуть ему руку. Но старик сделал вид, что не понял этого жеста, и лишь крепче сжал руки на набалдашнике трости.

– Дело будет улажено без какого‑либо заметного ущерба для всех нас, – проговорил фон Линденберг. – Как я только что услышал, ваш кузен из Зиатца уже во всем признался. Разве здесь может существовать какая‑то опасность? Он ведь просто восстановил свои права, правда, несколько грубо.

– И теперь он приведен в цепях в узилище, – проскрежетал старший из Бредовых.

– Его милость, – тихо проговорил тайный советник, – выступит первым. Думаю, нас ожидает хорошая речь. Опираясь на кодекс Юстиниана, он покажет, как разграничить степень дозволенного и недозволенного при защите своих прав. Он будет рассматривать вопрос с разных сторон, цитировать юристов древности, разъяснять нам, что годится для христианского государства, а что нет. Когда курфюрст вдоволь насладится нашим изумлением и трепетом перед его ученостью, он передаст дело в тайный совет для его всесторонней оценки. Потом господин фон Шлибен все взвесит и обдумает, затем, со свойственной ему мудростью, разложит все по полочкам, то есть многоречиво объяснит всем, чего хочет курфюрст.

Старик Бодо стукнул тростью об пол.

– Господин Линденберг, помилуй меня Господь! – воскликнул он. – Многое бы я дал, чтобы у курфюрста были не настолько умные советники, – уже тише, себе под нос, пробормотал старик Бредов.

– Курфюрст!

По рядам собравшихся пронесся восторженный рев. В воздух взмыли шляпы, украшенные перьями, и береты. Иоахим следовал к трону через расступившиеся людские ряды. Лицо его было бледным, а глаза выглядели намного серьезнее, чем обычно. Испытующим взглядом он всматривался в лица придворных. Затем начал свою речь. Она была прекрасно выстроена, но в ней уже не чувствовалось того юношеского задора, к которому все привыкли. Он говорил об очевидных для его души вещах, которые другим казались чуждыми, далекими, смутными и туманными. Звучащие слова оставались для большинства лишь бессмысленными звуками. Казалось, Иоахим говорил для себя, а не для других, как будто отчитывался перед строгой, но невидимой силой.

Он говорил об университете, который хочет основать во Франкфурте, о том, что наконец устранены все препятствия, стоявшие на пути этого чрезвычайно важного дела. О том, что дело это, как он надеется, станет миссией, возложенной на него Богом, делом всей его династии. Он восстановит марку Бранденбург, эту древнюю землю, которая досталась немецкому населению. Его задача: поднять некогда процветавшие, богатые, славные и политые дорогой кровью предков земли. Преодолев дикость и разрушения, они станут здоровым и сильным членом Германской империи.

Марка должна восстать из варварства не через распри и войны, не через дикие случаи неповиновения, не через вольницу, которая презирает закон, и не через попытки уцепиться за старые дурные привычки. Она возродится через мирное подчинение правилам, через добровольное принятие их, через просвещение, распространяемое не только с помощью знаний, но и через благородные обычаи, которые должны усмирить невежество и злые помыслы, возвысить дух, чтобы он преисполнялся благородства. Иоахим назвал имена людей, которых пригласил и чья слава будет сиять по всей Германии. Курфюрст рассказал о своих надеждах на то, что свет разума, разгораясь над волнами Одера, охватит весь рейх, летя над Шпрее, Гавелом и Эльбой.

Прежде всего, он озаботился тем, чтобы найти людей, сохранивших дух Святой Церкви. Благодаря глубоким познаниям они могли бы сделать так, чтобы свет спасительной веры засиял во тьме. Этот свет необходим, поскольку дух, в одиночестве ищущий свой путь через темную пустыню, теряется и попадает на опасные окольные дороги. Это поняли отцы наших отцов, правители древности, чьи помыслы были подобны молоку и меду, цветущей и плодоносящей виноградной лозе. Иоахим вспомнил о высоких башнях и ажурных арках церквей, навеки вросших в местную рыхлую землю, о гордых монастырях Хорин и Ленин, о церквях и соборах Бранденбурга, Ангермюнде, Пренцлова, Хафельберга, Тангермюнде и других. Они станут опорой искусства, посвященного Господу, и науке, исполненной благочестия. Речь идет об искусстве и науке, которые угасли на два столетия, а теперь возродились, чтобы изумлять современников и потомков. Пользуясь тем, что вновь утвердился мир, следует созидать искусства, восстанавливать то, что пришло в упадок, и строить новое, чтобы оставить для потомков свидетельства и документы своего благородного и благочестивого существования.

Период истории, не оставляющий после себя потомкам никаких деяний в назидание и для подражания, подобен мертвой части тела, которую лучше было бы отсечь. Нельзя осуждать тех, кто просто молча трудится во благо Господа нашего и Искупителя, ибо они живут для Царствия Небесного, но тот, кого Бог послал на эту землю, дав ему силу, власть и средства, не должен расточать столь щедрый дар. Ему следует трудиться на этой земле для своего государства, поскольку посчитан каждый его час, каждое слово, каждая мысль и действие и даже волосы на его голове.

Напрасно курфюрст оглядывался вокруг себя! Кто‑то просто опускал глаза, а другие, хоть и смотрели на него, но было видно, что они ничего не поняли.

Он продолжил говорить. Ему не за что было хвалить подданных, но и ругать их за то, что они не поддерживают его более активно, тоже было бы неправильно. Лишь единственная горькая фраза сорвалась с губ курфюрста, но сказана она была так тихо, что никто не расслышал. К чему эта горечь, ведь она – яд, который не лечит, а лишь раздражает рану. Она обычно приносит больший вред тому, кто ее источает, чем тому, кому предназначена.

Иоахим рассказал о новом суде, который он учредит по воле императора в своих наследственных владениях. Все споры, которые раньше рассматривал император, теперь будут разбираться в судебной палате. Правосудие там станут вершить честные, специально назначенные люди, суд будет состоять наполовину из ученых мужей, наполовину из знати. У этих людей должно быть одинаково справедливое отношение к представителям разных сословий и уважение к личности. Они смогут судить даже его самого, если сочтут, что за ним имеется какая‑то вина. Затем он поклялся от своего имени и, как ему хотелось верить, от имени потомков, что никто не будет низложен и смещен лишь потому, что принял решение, которое не по душе курфюрсту, или посчитал справедливым то, что тот считает неприемлемым.

В том случае, если судья начнет подчиняться чужой воле, пусть даже императорской, закон окажется нарушен. Так было до прихода Христа, и, если мы вернемся к старому, это уже будет не германский закон, а турецкий, от которого Бог хранит нас, бранденбуржцев! Истинный судья должен держаться твердо и непоколебимо, ибо он слуга Господа нашего! Как и он, судья не должен бояться сильных мира сего.

Поднявшись с трона, Иоахим возгласил:

– Хочу, чтобы судьи открыто выступали против любого нарушителя законности! Девиз ученого Хеннинга Гёде [95], преподающего право в Виттенберге, стал и моим девизом: «Законы, которым не следуют, – это колокола без звона»! Поскольку я не должен потерпеть поражение в этом начинании, исключений не будет ни для кого из моих подданных, пусть даже они занимают самое высокое положение или близки моему сердцу, поскольку являются моими наиболее близкими друзьями.

Курфюрст спустился со ступеней трона и поманил некоторых своих подданных, включая старого Бодо, чтобы они подошли к нему поближе.

– Вы знаете, что меня печалит, что отравляет мой разум. Случилось нечто очень неприятное, и пусть простит меня Бог, я не смогу помиловать того, кто это совершил. Кто бы это ни был, на него не распространяется мое милосердие. С тем, кто навлек на себя позор, не может быть разговора. Это – правило моей жизни! Но кого бы это ни коснулось, когда мы его обнаружим, я накажу лишь самого преступника, а не его род. Поэтому нет нужды опускать глаза тому, кто знает, в чем виноват его родственник или друг. Если он сам чист перед законом, то и для меня он останется достойным человеком.

Курфюрст подал знак. К нему тут же подошел благородный юноша, держащий в руках подушечку, и опустился перед ним на колени.

– Пусть вперед выйдут те, кто был когда‑то награжден орденом Лебедя [96], – проговорил Иоахим.

Вперед выступили только трое или четверо стариков.

– Как мало вас! А ведь это такой хороший орден! Неужели дисциплина настолько упала или моих предков стали так мало ценить? А может, время изменилось, и то, что раньше было хорошим, теперь уже таковым не считается? Но ведь еще не прошло и восьмидесяти лет с той поры, как мой прославленный прадед Фридрих [97] учредил орден Лебедя! Где Бургсдорфы? – вскричал он, оглядываясь вокруг. – Хойм, Арним, Бартенслебен и Бодентайх, Бредов, Ягов, Шлибен, Керков, Альвенслебен, Круммензее, Шенк, Вальдов, Шуленберг и Шлабрендорф, все те, кто удостоился чести носить на груди образ Пресвятой Богородицы с лучами солнца вокруг головы и изображением луны у ног? Неужели теперь уже нет никого, кто стремится быть честным и кротким, кто старается уберечься от постыдных поступков, не посрамить честь своих товарищей? Никто больше не хочет давать обетов, что будет молиться Богородице на восходе и на закате, никто больше не нуждается в образе, напоминающем ему ежечасно о необходимости благодарить Бога за милость и искупление, совершенное Иисусом?

Вокруг стало тихо.

– Дай бог, – продолжал он, – чтобы время такого бесчестья прошло и больше не повторялось. Я хочу верить, что мои рыцари не изменят идеалам христианства! Если фундамент обветшал, я заложу новый.

Он подал знак канцлеру. Старый Шлибен развернул пергамент и зачитал документ.

Иоахим снова окинул взглядом собравшихся и кивнул мэру Берлина.

– Встань на колени! – приказал он. – Известия о твоем благочестивом правлении не прошли мимо меня. Ты основал лазарет и назначил вечное содержание госпиталю Святого Георгия и госпиталю «У трех лип». Каждое звено орденской цепи в виде пытаемого сердца символизирует человеческие немощи. И кому же еще носить такую цепь, как не тому, кто ежедневно протягивает руку помощи немощному и подает хлеб голодному? Возложите на Матиаса знак отличия рыцарей ордена Лебедя.

По залу прокатился ропот:

– Где его четыре поколения предков?!

– Он не дворянин!

– Таковы мои рыцари, – сказал Иоахим, – они все еще помнят орденский статут, но уже забыли, что я переделываю старый фундамент. Кроме того, я думаю, что тот достоен быть рыцарем Лебедя, кто милосердно подбирает на обочине поверженных, а не тот, кто избивает людей и оставляет их лежать на дороге.

Снова стало тихо, некоторые стояли опустив головы. Курфюрст махнул рукой старику Бредову:

– Что, урожай в Хафельланде был не особенно хорош?

Бодо, равно как и все присутствующие, удивленно посмотрел на курфюрста.

– Ты старательно сеял, – продолжал Иоахим. – В том, что зерно не взошло, нет твоей вины.

– Рожь взошла хорошо, милостивый господин, а вот овес и ячмень оказались попорчены сыростью и бурей…

– Ты сеешь нечто большее, чем рожь и овес, – прервал его Иоахим и положил ему руку на плечо. – Если не получилось поддержать в семье дисциплину и сохранить устои, то это не твоя вина. Даже самый лучший отец не сможет чего‑то добиться, если его не поддержат все его сыновья. И все же от меня не ускользнуло, как ты распоряжался в своем доме, как ты сопротивлялся грубым манерам, свойственным некоторым членам твоего семейства. Бодо Бредов, встань на колени! – проговорил курфюрст и взял с подушки второй орден.

Все взоры оказались прикованы к старому Бодо и Иоахиму – такого никто не ожидал.

Польский посланник, увидев в зале многочисленных Бредовых, спросил с удивлением, почему их не разоружат. Если бы у него на родине случилось нечто подобное и оказался бы обижен член такого большого клана, там бы позаботились, чтобы его родня находилась при дворе исключительно под присмотром. Господин Фриц Рор, обязанностью которого было всячески опекать посланника, лишь усмехнулся в ответ:

– У нас все не настолько плохо. – Затем он наклонился к поляку и шепнул ему на ухо: – Смотрите, он хочет переманить его на свою сторону. Интересно, попадет ли старик в расставленные сети?

– Сиятельнейший господин маркграф, я слишком стар, чтобы вставать на колени, – тем временем отвечал старший из Бредовых.

– Склоните голову, я не знаю более достойного претендента на этот орден!

Старик выпрямился. Все заметили, как задрожали его тощие руки, которыми он опирался на палку.

– Видит Бог, мой маркграф, я не могу. Сохраните эту цепь для тех, кто жаждет славы. Моя слава уже давно в могиле. Как мне вынести этот груз, связанный с тем, что, будучи обязанным вступаться за честь близких, сейчас я не могу ничего предпринять, чтобы вытащить моего родича из цепей и позора.

До этих слов все избегали представителей клана Бредовых, как избегают прокаженных. Однако, когда курфюрст обратился к Бодо, некоторые придворные подошли к Бредовым и украдкой пожали им руки, а те поблагодарили в ответ, кивнув и послав взгляды, исполненные приязни. Теперь же все снова отшатнулись от них и с тревогой смотрели на курфюрста и старика. Мало кого удивило, что Иоахим облагодетельствовал Матиаса рыцарским орденом. Он оказался рыцарем милостью курфюрста, не став равным другим. Но чтобы вассал осмелился отказаться от почестей, оказываемых курфюрстом, – такого еще не бывало! Это должно было вызвать гнев правителя. Но Иоахим только посмотрел на старика серьезными глазами и почти по-дружески махнул ему рукой.

– Ты прав: добрый человек должен радоваться вместе со своими родственниками, а когда они печалятся – скорбеть вместе с ними.

Он положил орден обратно на подушечку, словно приберегая для того, кто его отверг.

– Уилкин фон Линденберг! – провозгласил курфюрст, беря в руки третью подушечку.

Тихий вздох пронесся над собранием, все как будто ждали этого. Впрочем, трудно было сказать, была ли на лицах собравшихся написана только радость или еще и зависть.

– Чему вы радуетесь? – тихо спросил рыцарь, стоящий рядом с деканом Старого Бранденбурга.

Тот тщетно попытался прикрыть улыбку ладонью.

– Да вот просто радуюсь! – Декан торопливо скрестил руки на груди. – Счастье так редко улыбается тем, кто этого действительно заслуживает. Именно поэтому мы так радуемся, когда на неисповедимом Божьем пути вдруг встречается человек, достойный награды.

– Вы говорите о Линденберге?

Декан молча кивнул.

– Как только вы узнаете его так, как его знаю я… Тише, курфюрст о чем‑то говорит…

– Линденберг, я не хочу никого смущать, восхваляя тебя перед всеми, – проговорил Иоахим. – Что значит твой голос в совете и что ты сам значишь для своего правителя, очень хорошо известно тем, кто часто следовал твоим мудрым рекомендациям. Что ты для меня? Опора, к которой я прислоняюсь в часы уныния, дуновение свежего воздуха, когда меня окутывает нестерпимый зной, прохладный ветр, который будит меня, когда я от усталости погружаюсь в сон и не нахожу сил проснуться. Единственный среди всех близкий мне по духу человек, – прибавил он тише. – Ты тот, кто меня понимает, пусть все это слышат, пусть завидуют, такая зависть хороша, поскольку она вызывает желание подражать. Тебя я считаю честным человеком, потому что ты говоришь мне всю правду в лицо. Рыцарская добродетель не нуждается в орденах, она бесценна сама по себе. Поэтому я повешу тебе на шею эту цепь не в награду, это будет символ, означающий нашу духовную связь в течение, бог даст, долгой жизни. Встань на колени, рыцарь фон Линденберг.

Курфюрст хотел сказать что‑то еще и даже начал фразу, но так и не договорил, а Линденберг так и не встал на колени. Склонившись, он уже сделал шаг к курфюрсту, но вдруг остановился и замер. Побледнев, Линденберг воззрился на что‑то преградившее ему путь. Казалось, что он встретил привидение.

Остальные же видели всего лишь некрасивого человека маленького роста, стоящего позади курфюрста. Он напоминал петуха с воинственно поднятым гребнем. Его глаза сверкали, а оскаленные зубы заставляли вспомнить о диком звере, который приготовился к прыжку. Человек стоял сгорбившись и сжав кулаки.

– В чем дело, Линденберг?

– Какой‑то мошенник! Ваша милость, я не знаю, кто это…

– Ты дрожишь. Позовите моего врача!

– Это он! – завопил торговец. – Этот человек поймал меня, избил и связал. Клянусь Господом, так оно и было, господин курфюрст!

Только тут Иоахим заметил этого человека, выскочившего как черт из-под земли, чей голос, напоминавший воронье карканье, заглушал прекрасную музыку.

– Несчастный! Ты лжешь…

Внезапно Иоахим застыл, будто не мог отдышаться. Его красное от гнева лицо побледнело и стало белее, чем у его любимца. Прижав левую руку к груди, он с трудом вздохнул, и его взгляд остановился на рыцаре Линденберге.

Кругом раздались возгласы:

– Курфюрсту плохо! Доктора! Он сейчас упадет в обморок!

Другие, глядя на торговца, кричали:

– За волосы, за ноги вытащите отсюда этого проходимца!

Торговец трясся как в лихорадке. Но, взглянув на курфюрста, рухнул на колени и молитвенно сложил руки на груди:

– Пусть меня разорвет на части, если я вас обманываю!

– Курфюрст потерял дар речи! Этот человек колдун! – закричали придворные. – Тащите сюда этого ублюдка!

Наконец Иоахим махнул рукой. Речь вернулась к нему:

– Ответь этому человеку!

– Гром и молния! – закричал рыцарь Оттерштедт, обнажая меч. – Перед кем тут оправдываться?

– Перед тем, кто выдвинул обвинение.

– Отвечает ли луна, когда на нее лает собака?! – воскликнул Оттерштедт.

– Я… я не помню, чтобы когда‑нибудь видел этого человека, – заикаясь, пробормотал Линденберг.

– Уилкин Линденберг! Я готов отдать три года моей жизни, если это так. Посмотри на него внимательнее!

– Он нас околдует! – завопил Оттерштедт. – Не смотрите на него!

– Пес, проглоти свой язык, когда говорит твой правитель! – прокричал один из рыцарей торговцу, который открыл было рот, чтобы что‑то сказать.

– Ты ведь не знаешь его, Линденберг?

– Нет. – Он с усилием вытолкнул из себя это слово.

– Подними руку и поклянись!

Поскольку тайный советник поднял руку, как некоторым показалось, не слишком быстро, торговец успел продемонстрировать курфюрсту странный жест: не говоря ни слова, он открыл рот и сунул в него большой палец правой руки.

– Сними перчатки! – скомандовал курфюрст. – Если твоя правая рука такая, какой ее создал Бог, вложи ее в мою руку.

Рыцарь потянул перчатку, но казалось, что его сотрясают судороги. Наконец перчатка слетела, а вместе с ней упала на пол и окровавленная повязка. Большой палец все еще кровоточил.

Тихое дьявольское хихиканье торговца нарушило внезапно повисшую тишину:

– Рука рыцаря кровоточит!

Несколько секунд курфюрст и Линденберг смотрели друг на друга, затем рыцарь съежился, словно от луча Божьего. Он приоткрыл губы, но не издал ни звука.

– В цепи его! Судить! – крикнул Иоахим и, не удостоив никого взглядом, вышел из зала.

Глава шестнадцатая

Освобожденный и осужденный

По улицам торжественно вышагивали шестеро трубачей самого курфюрста. Они были одеты в нарядные воскресные ливреи, а мундштуки их труб горели серебром. Процессия остановилась на улице Мюленхоф, затем – на Мюлендамм, на Штраловер-Гассе и на Квергесхен, обошла вокруг церкви Святого Николая и, собирая вокруг себя толпы, направилась туда, где готовились чествовать и выпускать из тюрьмы благородного рыцаря Гётца фон Бредова. Многочисленные представители рода Бредовых приехали на празднично украшенных конях, гордой рысью, совсем не так, как въезжали в город в первый раз. Фогт фон Хойм с трудом сдерживал людей, собравшихся у решетчатых ворот. Все хотели увидеть собственными глазами этого добрейшего человека, который с кротостью агнца позволил связать себя, словно разбойника и убийцу, пав жертвой такой чудовищной несправедливости.

В своем нетерпении люди не задумывались о том, что ему еще должен сказать напутственное слово священник, да и покормить и напоить узника тоже не мешало бы. Поскольку он все не появлялся, толпа окружила его коня, приведенного двумя конюхами. Каждый стремился погладить животное, на котором была попона, украшенная перьями. Кто‑то из присутствующих посчитал, что подобной торжественной встречи явно недостаточно. Курфюрсту следовало бы приехать лично и не выпроваживать такого прекрасного человека из города, а отвезти его к себе в замок и принимать там неделю. Курфюрст мог бы сделать намного больше – так считали почтенные горожане, которых поддерживало и большинство благородных рыцарей.

Тот, кого это все непосредственно касалось, не видел, не слышал и не осознавал всей этой суеты. Как сказал декан: «Милость Божья явилась ему во сне».

Господин Готтфрид, действительно, еще совсем недавно спал, да, по чести сказать, все еще продолжал сомневаться в своем пробуждении.

– Но как все это могло со мной произойти?

– Всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится [98]. Господь вас спас за вашу слепую веру, именно потому, что вы отдались Божьей воле, мой достойный рыцарь, словно ребенок, который позволяет отцу решать за себя важные вопросы, поскольку не сомневается в его мудрости. Да, если бы вы опирались на житейское благоразумие, если бы воспользовались услугами адвоката, присланного вам родственником, если бы начали отпираться и спорить, вас стали бы допрашивать, и, кто знает, насколько мучительны были бы эти допросы. Сейчас вы валялись бы в заточении на гнилой соломе. Бог знает, чем бы все это кончилось. Но вы избрали лучшую участь: вы вверили себя Богу, в минуты душевных терзаний призвали на помощь церковь – и чудо свершилось.

– Истинное чудо!

– Вы не можете сомневаться в этом, не так ли? Судя по имеющимся доказательствам и по вашим собственным ощущениям…

– Я допускаю это…

Декан бросил на господина Готтфрида такой взгляд, который заставил его замолчать на полуслове:

– Церковь имеет сочувствие к слабым. Я не слушаю то, что сейчас нашептывает вам на ухо Сатана! Я знаю одно: вас убедили подписать признание. Вы хотите мне сказать, что, если с вами разговаривают так долго, вы поневоле подпишете что угодно, даже не понимая, зачем вы это сделали. Не правда ли, именно это прошептал вам в ухо Сатана? Я вижу, что ваши губы уже раскрылись, чтобы повторить его слова. Разве он не просил вас обвинить меня? Судя по тому, как вы покраснели, именно так все и было. Очнитесь, наконец! Отвергните обольстителя, который всегда подталкивает грешника к мысли, что в его бедах виноват кто угодно, но не он сам. Вы освободились от цепей, так не спрашивайте, почему да отчего. Это незаметные когти и крючки, которыми дьявол медленно подтягивает к себе грешников, лишая их спасения. Вы только что освободились от одних оков вовсе не для того, чтобы попасть в другие! Свободным останется только тот, кто полностью вверяет себя воле Небесного Отца, так заявляет церковь. Поэтому, мой прекрасный, дорогой господин фон Бредов, оставьте свои размышления, а думайте лишь о том, что вам предстоит, как вы будете с умилением в сердце благодарить Господа за чудесное спасение, как луч милосердия к Линденбергу…

– Скажите, пожалуйста! Линденберг – это тот, о ком я бы подумал в последнюю очередь!

– Вас это не касается! Не думайте о степени чужой вины. Истинно верующий христианин должен размышлять лишь о собственных грехах, чтобы не оставалось времени на осуждение чужих. Давайте же с умилением в сердце восславим святых заступников в усердной молитве.

Наконец молитва была закончена. Надо сказать, что господин Готтфрид, упав на колени, молился со всей возможной горячностью.

– Искренняя молитва, изливавшаяся из ваших уст, убедила меня, что Сатана больше не осмелится приблизиться к вам! Я хотел бы еще услышать обеты, которые нужны для полного освобождения вашей души. Да, дорогой господин фон Бредов, прошли те времена, когда благочестивый рыцарь, освободившись от тяжких лишений, тут же отправлялся в Иерусалим. Крестоносцы больше не встают под знамена с крестами. В ваши годы и при той немалой тучности, которую даровал вам Господь, паломничество в жаркую страну стало бы для вас слишком большим испытанием.

– Вы хотите отправить меня в паломничество в Святую землю?!

– Этого я вам как раз не советую. У вас собственная стезя. К тому же не хотелось бы заставлять плакать и прощаться с вами добрейшую госпожу Бригитту. Будет достаточно, если вы совершите паломничество в Вильснак [99].

– Все паломники – бездельники.

– В каком‑то смысле – да. К сожалению, облатки в Вильснаке пользуются дурной славой с тех пор, как этот еретик Гус написал о них в своей книге [100]. Печально, что всякая ересь, которую, как ты думал, уже искоренили, на самом деле оставляет после себя какой‑то ядовитый след. Ян Гус, по милости Божией, сгорел заживо, но сомнения, которые он породил относительно чуда в Вильснаке, никуда не ушли. Со всем моим сожалением, должен добавить, что даже святой отец был вынужден прекратить паломничество в этот город. У Вильснака были такие большие доходы, а теперь он остался на обочине.

– Да, многие говорят, что Вильснак наживал богатство бесчестным путем.

– Ящики для пожертвований повсюду пустеют, безбожников становится все больше. Я не хотел бы давать вам совет, дорогой рыцарь, знаю только, как поступили бы в ваших обстоятельствах очень многие. Обычно благородные господа норовят послать в Иерусалим своих представителей. Это стоит очень больших денег, даже если они не транжирят выданные средства и не пропивают все в пути.

Господин Готтфрид слушал все это крайне благосклонно, в этом вопросе он был полностью солидарен с деканом.

– Любое ваше пожертвование должно передаваться через надежные руки. В настоящее время средства собираются по всем христианским странам, чтобы восстановить храм Гроба Господня в Иерусалиме. Христианнейший король [101] добился у Великого турка [102] права восстановления храма. Вам остается лишь отправить свою лепту в Бранденбург, а уж мы соберем все при нашем соборе и отправим дальше.

Господин Готтфрид искоса взглянул на говорившего:

– В Иерусалим? Значит, средства не останутся в наших землях?

– Конечно, нет, тем не менее…

Казалось, господин Готтфрид разом очнулся. Он насмешливо посмотрел на священника:

– В Бранденбурге кое‑какие дела ведь тоже остались, не так ли? Так что лучше я вообще не буду отправлять деньги в Иерусалим.

– Если я вам предложу приобрести новый светильник для нашего собора, это покажется проявлением корысти с моей стороны. Но мы придумаем что‑нибудь, что облегчит вашу совесть. Мне вот пришло в голову, что в Риме собираются благочестивые люди, которые хотят проповедовать христианство язычникам в только что открытых землях и в Азии. Они собирают деньги для миссионерских целей. И что только эти святые люди не претерпевают от рук дьявола! Зной, холод, голод, жажду и даже мученическую кончину. Если бы мы только знали, как они жаждут в пустыне, каждая капля вина на наших губах становилась бы ядом. Как тут не пожертвовать посильно и от всего сердца! Какую лепту вы готовы внести…

– Я хотел бы обсудить это с моей супругой.

– Добрая женщина, если бы она знала, какие муки претерпевают взрослые и дети, вынужденные бегать босиком по раскаленному песку, она бы не задумываясь сняла с себя чулки и отдала бы их.

– Босиком?

– Да, в Индии все ходят босиком, при этом они искренне желают стать христианами! Разве не ужасно, что они терпят такие муки?

– У нас тоже хватает тех, кто ходит без чулок.

– Добрейшая госпожа фон Бредова наверняка соберет для несчастных увесистый тюк. А можно дать и деньгами. Думаю, что вы, мой дорогой друг Гётц, наверняка будете счастливы…

– Нет, – проговорил господин фон Бредов, глядя на декана и лучезарно ему улыбаясь, – я ничего не дам.

– Ничего не дадите? Мой дорогой…

– Давайте сначала подождем, пока у мальчиков и девочек в наших деревнях тоже появятся чулки. Но знаете что, декан? Я придумал, как мы поступим. Давайте выпьем с вами за благополучие бедных людей, которые обитают в тех дальних землях, в том числе и за тех, кто ходит босиком.

Декан весьма холодно отклонил приглашение. Вошел фогт фон Хойм и пригласил пройти в зал, где уже накрыли стол для господина фон Бредова. Готтфрид ел и пил в одиночестве, однако казалось, что это совершенно не портит ему аппетита. Правда, он считал, что хорошему обеду должна сопутствовать хорошая компания, но раз уж ее нет, это вовсе не повод отказываться от еды. Совесть его была совершенно чиста, и раз уж с ним поступили несправедливо, не было никаких причин изнурять себя голодовкой.

Тем временем фогт фон Хойм вернулся к декану. Он выглядел так, словно его постигло несчастье, от которого он все еще не может прийти в себя:

– Ради всего святого, скажите – что же будет с Линденбергом?

Декан пожал плечами.

– Такой важный господин – неужели он сознался?

– Он не должен был пересекаться с торговцем! Конечно же, тот вцепился в него зубами!

– Эта мысль вертится и в моей голове, как мельничное колесо. Линденберг был необычайно влиятелен.

– А теперь он меньше, чем ничто.

– Что же будет дальше? Этот человек мне всегда приказывал, кого надо схватить, а кого отпустить. Я знал, что поступаю правильно. Все это всегда подтверждалось приказом самого курфюрста. Я проникался его желаниями и настроением. А теперь все будет по-другому! Как вы думаете, кто придет на его место?

– Утверждают, что курфюрст хочет править в одиночку.

Фогт одарил собеседника удивленным взглядом:

– Вы просто не хотите мне сказать. Дорогой декан, я старый человек и хотел бы жить мирной жизнью. Пожалуйста, ради нашей долгой дружбы, намекните мне, когда вы что‑нибудь узнаете. Может, один раз я еще и угадаю, как надо поступить, но, если все вокруг меня будет постоянно меняться, я этого не вынесу. Вы говорите, что курфюрст хочет править в одиночестве, но, почтенный, я слишком стар, чтобы поверить в это. Должен быть еще кто‑то, кто станет поддерживать курфюрста и стоять за его спиной. Его могут звать Хайнц или Кунц, он может действовать грубо или тонко, тайно или на глазах у всего света. На такого человека можно равняться, его надо держаться, поскольку он знает, как лучше. Это более надежный способ, чем пытаться самому угадать волю правителя.

Тем временем с улицы раздались крики:

– Вот идет достойный человек!

– Такими должны быть все рыцари!

Так горожане прославляли господина Готтфрида. Люди шумели и восторженно махали шапками. Процессия в сопровождении шести трубачей прошагала по всем главным улицам обоих городов. Было похоже, что это праздник в честь всех Бредовых. Только один раз остановился господин Готтфрид, когда мимо него проехала повозка с сидящим на соломе преступником. Это везли в замок господина Линденберга. Одного ждали заключение, допросы и суд, а другого, исполненного радости, окруженного друзьями и музыкантами, ожидала свобода. Так иногда бывает в жизни: тот, кто раньше снимал шляпу и низко кланялся, выпрямляет спину и не кивает в ответ, а тот, кто задирал нос, утыкается подбородком в грудь и радуется, что получилось проскользнуть незамеченным.

Гётц фон Бредов никогда не любил Линденберга, но ему казалось неправильным, что один человек громко ликует, в то время как на другого обрушились все несчастья. Именно поэтому он заставил трубачей замолчать, приподнялся в седле, снял шляпу и не надевал ее, пока повозка не проехала мимо. Линденберг на приветствие не ответил.

Многочисленные Бредовы остановились на мощеной улице перед домом одного из них. Господину Готтфриду пришлось выпить целый золотой кубок вина, а старый Бодо жал ему руку и говорил, как он счастлив. Многочисленные кузены и неутомимые трубачи проводили его до самой окраины города через Шпандауские ворота [103]. Готтфрид думал, что уже этим вечером будет в Зиатце. Но каждый из кузенов посчитал своим долгом пригласить его к себе. Пришлось пообещать. Потом он подумал, что госпоже Бригитте придется подождать его до завтра. Однако тот, кто хочет пообщаться со всеми Бредовыми в Хафельланде, не может вернуться домой ни завтра, ни послезавтра.

Старый Шлибен очень неодобрительно отнесся к тому, что курфюрст собирается повторно встретиться с рыцарем Линденбергом, явно не желая, чтобы того судили. Общение с глазу на глаз может обернуться излишним милосердием по отношению к преступнику. Как и подобает хорошему советнику, Шлибен не утаил опасений.

Иоахим выслушал его спокойно:

– Итак, ты высказал свое мнение.

– Я так считаю, милостивый господин. Поскольку вы хотите судить его, не стоит разговаривать с ним наедине.

– Его будут судить, – ответил Иоахим. На губах его блуждала какая‑то странная улыбка, а выражение лица не понравилось старому советнику. Курфюрст ударил себя в грудь: – Я этого хочу!

Линденберг вошел и остановился неподалеку от двери. Курфюрст сидел в кресле, скрестив руки на груди. Когда он заговорил, его взгляд обращался то на окно, то на стену.

– Я вызвал тебя, чтобы ты не обвинил меня в том, что я оттолкнул старого друга, не выслушав его.

– Я мог ожидать, что мой господин и курфюрст поступит именно так…

Иоахим прервал его:

– Правосудие пойдет своим путем, не заблуждайся. Но лишь старый друг позволит другу сказать последнее слово.

– Эту духовную связь надо было разорвать, милостивый господин. Мое предчувствие не обмануло меня. Что‑то давило мне на сердце в течение нескольких недель. Но я ничего не предпринимал! Мое счастье было слишком велико, участь слишком завидна!

Иоахим бросил на него серьезный взгляд через плечо:

– Я вызвал тебя, чтобы ты мог защититься. Передо мной, а не перед законом.

– Я далек от того, чтобы отрицать свою вину, как обычный грешник. Так уж устроено в этом мире, что можно быть правым в собственных глазах и виновным перед законом.

– Ты думаешь о том, как выглядишь в своих глазах, а должен думать о том, как выглядишь в моих.

– Чтобы быть справедливым по отношению к Иоахиму Справедливому, я должен рассказать ему нечто более интересное, чем весь этот фарс. Мой господин уже знает Бредова, я имею в виду Готтфрида. Мне придется поведать вам одну историю, связанную с его кожаными штанами. Если бы у меня была охота шутить, я сказал бы, что его сердце безвозвратно отдано этим штанам. Я не хочу сказать о нем ничего плохого, он отличный человек. Но кто из нас застрахован от капризов и причуд? И, что самое обидное, такие причуды могут быть заразными! Для него эти штаны – талисман, амулет, как для других семей оружие, перстень, кубок, старинный флаг. Конечно, милостивый господин, когда я думаю об этом серьезно, не могу найти никакой связи между неодушевленным предметом и судьбой, которую определяют нам Господь Бог и его святые.

– Ты здесь не ради детских сказок.

– О, милостивейший господин, разве мы все не ведем себя порой, как дети, у которых разум прикипает к какой‑нибудь игрушке? Мы думаем, что погибнем, если у нас ее отнять. Готтфрид Бредов мог бы быть нам всем напоминанием о наших слабостях. То, что для других является пустяком, безделицей, имеет для него огромное значение. Если бы вы только видели это смятение, этот ужас…

– Где?

– Простите меня, я опережаю события. Я все еще очень взволнован и боюсь, что мой господин истолкует сказанное мной превратно. Дело было в Зиатце. Их у него украли – думаю, во время стирки. Он в это время спал. Вы бы видели, как они дрожали – его отважная жена, бедные дочери, – когда он проснулся, а пропажа все еще не нашлась. Признаюсь, все это было глупо с моей стороны. Я был сильно пьян – сказались вино, усталость, бессонная ночь. Прежде чем я осознал, что делаю, уже был в седле и преследовал вора. Разумные люди сказали бы, что я поступил весьма опрометчиво и мог бы предоставить другим право действовать. Но, на мой взгляд, это было бы совершенно неправильно. Хотел бы я, чтобы эти разумные люди оказались правы, а я ошибался. Но страсть взяла надо мной верх. Был еще и гнев на этого торговца тряпьем, я не отрицаю. Ведь он осмелился торговаться при милостивом господине в Саармунде. Негодяй, кажется, еще до сих пор считает полученные от вас деньги. Помните, как он тайком щупал, не стесаны ли серебряные монеты? Гром и молния! Меня уже тогда переполнял гнев! Я чуть было не забыл о присутствии моего милостивого курфюрста и не дал торговцу пощечину. Знаю, что это было оскорблением вашей милости, но у меня случаются такие дни, когда возмущение выходит из-под контроля.

– Это и есть твое оправдание?

– Я мог бы рассказать вам о месте с привидениями, но это прозвучит уже совсем глупо.

– Говори обо всем, что может оправдать тебя.

– Когда я заблудился возле Белица, вокруг меня витало какое‑то жуткое привидение. На ветке дерева плясала на ветру странная фигура! Да будет мне позволено сказать: это была та самая часть одежды, которую украли у доброго Гётца. Я бы еще мог ошибиться, но мой конь шарахнулся от нее в сторону. Штаны летели за мной через пустошь и повисли, зацепившись за сосну. Я хотел рассмеяться, но меня била дрожь. Бог мне свидетель, я понятия не имел в то время, что происходит в Зиатце! Если бы это было только видением! Я никогда особо не верил в приметы, но…

– Линденберг, это все, что ты хотел сказать в оправдание?

– Я жду вашего приговора.

– Ты осудил себя сам. Штаны ты оставил мошеннику, а вот его деньги забрал с собой.

Курфюрст не замечал ни бледности, покрывшей лицо Линденберга, ни того, как его покидало самообладание, как дрожали все его члены. Рыцарь упал в одно из кресел, поскольку силы оставили его. Он закрыл лицо руками и забормотал что‑то бессвязное в свое оправдание. Вдруг он умолк и упал на колени:

– Милосердия!

Когда Линденберг открыл глаза, Иоахим стоял в трех шагах от него, взгляд его голубых глаз был безжалостен, а голос звучал совершенно бесцветно:

– О милосердии не может идти речи. Ты получишь то, что заслуживаешь! Встань!

Линденберг вскочил:

– Вы говорите серьезно?

– Я когда‑нибудь играл с тобой?

– Зачем вы меня позвали сюда?

– Чтобы ты имел возможность защитить себя и спасти меня от терзаний.

– Гром и молния! Я не хочу в это верить! Не могу в это поверить! Из-за такого пустяка…

– Ты умрешь разбойником!

– И вы!

– Три шага назад, господин фон Линденберг!

– Из самого глубокого подвала башни я выкрикну вам это! Пройдя сквозь толстые стены, мой голос будет звенеть у вас в ушах! Не смейте! Вы слишком молоды, мы слишком стары. Ваш отец никогда не осмелился бы на такое, а ему было позволено многое. Я обнажил свой меч, но разве я поднял знамя мятежа? Я врывался в города? Наказывайте шайки грабителей, наказывайте тех, кто вооружается против вас, подавляйте мятежные города, но…

– Разбойники не останутся безнаказанными, тем более что среди них имеются мои тайные советники. У меня нет намерения спорить с тобой об этом.

– На мою защиту поднимутся другие рыцари. Это возмутительно! Меня хватают за то, что я обидел подлеца, мошенника, наглую сволочь, торгаша, разносчика, потомка крестьян, бедствие нашей страны! И все только затем, чтобы ощутить трепет от величия момента!

– Ради справедливости.

– Мертвое слово, не обладающее ни плотью, ни кровью, сухая форма, которую можно наполнить чем угодно.

– Довольно, господин фон Линденберг! Твою дерзкую угрозу я прощаю, поскольку она вызвана страхом смерти.

– Справедливость! Клянусь моим святым покровителем, кто бы говорил о справедливости, ведь вы к ней глухи! Давайте уж откровенно, как мужчина с мужчиной. Не воображайте, Иоахим, что кто‑то поверит в ваши чистые помыслы. Ради торговца проливать благородную кровь! Где же здесь справедливость? Черная, кипящая от гнева кровь снова соберется воедино, впервые со времен Креммер Дамма. Она просто ждет, где бы пролиться. Силы будут велики, вы этого не вынесете. Клянусь Всемогущим Богом, я говорю сейчас как ваш друг. Когда‑то «Ленивая Грета» разваливала стены, одну за другой, – мы привыкли к этим звукам. Если вы доведете дело до крайности, может быть еще хуже. Воробьев не страшно сколько угодно пугать горохом из трубочки, но бойтесь, коли поднимутся мужчины.

– Я встречусь с ними лицом к лицу. Тебе больше нечего сказать?

– Из того, что ласкало бы ваши уши? Нет! Я должен сейчас говорить красиво, чтобы это звучало трагично, чтобы польстить вам, чтобы ваши ресницы намокли, и вы, смахнув с них слезу, могли бы сказать себе, что вы растроганы. Я не хочу иметь с вами ничего общего. Не хочу быть мышью, с которой кошка играет, прежде чем задушить ее.

– Это будет всего лишь местью, Линденберг, за долгую игру, которую ты вел со мной.

– Будь проклят тот день, когда я это начал!

– Матерь Божья и все святые! Признайся, все твои красивые, звучные речи…

– Были отголосками ваших собственных…

– Клянусь кровью Искупителя, как бесстыдно ты признаешься в своем лицемерии!

– Я – просто человек, а вы – курфюрст. Могли ли вы претендовать на что‑то иное?

– Я хотел слышать правду.

– Все так говорят. Истина – горький напиток даже для простого человека, тем более для того, кто засыпает, убаюканный льстивыми песнями, и пробуждается от них же. Осмелившись показать истину один или два раза, ты встречаешь недовольство и видишь кислые лица, тогда ты начинаешь подслащивать эту горькую пилюлю, пока не станешь давать избалованным детям только сахар. Мы живем один раз, поэтому лишь идиоты готовы портить себе жизнь, покупая за ложь сладкий солнечный свет.

Иоахим откинулся на спинку кресла и снова закрыл лицо руками. Его мечта оказалась игрушечным мячиком в руках бессердечного мошенника!

– Не просите сердечности там, где хотите безукоризненного послушания. Ищите себе сторонников среди тех, кто вас окружает, лепите их из какой угодно глины – все равно они будут творением мастера. Они станут дышать, говорить, смотреть так, как угодно тому, кто их создал, но до тех самых пор, пока сами не станут господами. Вы можете думать, что они вам подчинены, но только пока в один момент не лишитесь плодов долгого труда.

– Пока рычащий зверь не обнажит зубы против коварного обманщика.

– Пусть! Думаете, я не хотел служить вам?! Каких долгих мук стоило мне красиво говорить, приятно пахнуть, всегда мыслить добродетельно! Я словно растягивал свое тело и мысли на пыточном ложе. Теперь все кончено!

– Ты оказался всего лишь грязной пеной. Мне приятно наконец‑то услышать правду.

– Хотите наслаждаться собственным совершенством, наблюдая за другим человеком, который остался верен своему естеству? Но не думайте, что, избавившись от меня, вы будете свободны. Возможно, вы встретите кого‑то более умного, более ученого, чем я. Он пробудет с вами подольше и станет сохранять осторожность даже во сне. Вы хотите правды? Скажите это вслух, и он станет каждый день забрасывать вас бескомпромиссной и неприкрытой правдой, как вы хотели. Благочестие? О, под вашими окнами соберутся толпы! Речи этих людей будут благоухать благочестием, они начнут трепетать от каждого нечестивого слова, которое услышат. Нет ничего проще, чем обмануть правителя, потому что он всегда хочет быть обманутым. Мой поводок порвался, потому что я задел им за острый угол. Другой надо будет держать не натягивая – так безопаснее.

– Нет, Линденберг, с этого момента я пойду один. Можешь смеяться надо мной. Господь Вседержитель, оставивший благодатный знак на моем челе, даст мне силы. Я больше не стану никому доверять, я буду сам себе советник.

– Тогда вас точно обманут. Обманут, даже если вместо вас был бы ваш отец Иоганн, с его рыбьей кровью. Он тоже делал вид, что не обращает внимания на то, что мы говорим, молча слушал и считал, что знает все лучше всех. Он шел своей дорогой, подчинив нас. В вас есть горячая кровь и страсти, представления и понимание собственной миссии. Вы хотите пройти по нашим головам, радоваться собственной высоте и нашей низости. Желая сделать из нас нечто добродетельное, вы забываете, что это будем уже не мы, не бранденбуржцы. Мы хотим быть теми, кем мы являемся. Сосуд опорожнен, теперь лишние слова не нужны. Думаете, кому‑нибудь из нас понравятся ваши игрушки? Если кто‑то откроет рот, чтобы сказать нечто восторженное, смело говорите ему в лицо: «Ты лжешь!» Можете при этом сослаться на меня! Нам нет дела до вашей латинской учености, ваших университетов, ваших таможенных правил, ваших верховных судов, конституции и всего того, чем еще набита ваша голова. Это все, может быть, и было бы хорошо там, где люди этого требуют, а в наших условиях из подобных вещей ни одной травинки не вырастет. Если хотите, чтобы бранденбуржцы были рядом с вами, вы сами должны быть бранденбуржцем, одной с нами плоти и одной крови. Вы должны биться и отдыхать вместе с нами, должны носить на себе наши знаки отличия, должны дурачиться и болтать с нами, быть с нами в веселии и в горе и не считать себя слишком утонченным для всего этого, не бояться ошибиться и согрешить.

– Ты считаешь, что твоя вина станет меньше, если ты предъявишь обвинение другому человеку?

– Каждый человек находится под гнетом долга. Тот, кто остужает свой пыл, поступает справедливо по отношению к самому себе, а тот, кто борется за успех, – по отношению к другим. Вы стремитесь к высоким материям, а я думаю о приземленном. Вы занимаетесь безумным делом, пытаясь исправить положение народа, а я действую, сообразуясь со степенью своего азарта. Я вижу разницу между вами и мной. И эту разницу я должен буду искупить, пожертвовав собственной шеей. Ваш народ искупит вашу вину.

Иоахим встал и заговорил без всякой страсти, в его глазах не было гнева, он лишь терпеливо и спокойно смотрел на собеседника:

– Сейчас ты хочешь казаться одним человеком, раньше ты был совсем другим. Где же ты настоящий? Расскажи мне, прежде чем расстанемся. Твоя защита хуже, чем совершенное тобой преступление. Я хочу быть для тебя лучшим защитником, чем ты сам. В этом ты сможешь распознать любовь, которой злоупотребил. Даже ложь может быть хорошим учителем. Любой, кто достигнет более развитого состояния так же искусно, как это сделал ты, ощутит себя совершенно по-иному. Он не сможет добровольно вернуться к прежней жестокости. Инстинктивно он будет стремиться к более благородным манерам, к возвышенным мыслям. Если это не сработает на уровне чувств, то сработает на уровне интеллекта, появится гордость за то, что ты лучше других. Линденберг, ты можешь загладить вину: верни мне лучшую версию себя. Когда вечером твоя тень скользнет мимо серой стены, когда я услышу твои шаги на винтовой лестнице, сделай так, чтобы я мог сказать себе: он заслуживал лучшей участи! Не оставляй мне в памяти эту ядовитую гадину, которая так ужасно обманула меня!

Линденберг ничего не ответил.

– Мы все дети греха без святого прощения, которое исходит не от нас. Отрекись от того, что ты мне говорил. Ты был лучшим! Я – твой судья – взываю к твоему разуму! Уилкин, невозможно представить, кто мог бы сравниться с тобой благородством нрава и образованием! Только в недобрый час зверь, бестия, сидевшая в тебе, вырвалась наружу. Скажи «да»!

– Должна ли эта моя исповедь быть условием помилования? Кому не хочется жить…

– Оставь это. Подобный вопрос даже не обсуждается!

– Тогда обращайте тех, кто хочет быть обращенными. Мне не нравится разговор с моим палачом, который выступает в качестве исповедника. Я не хочу хвалиться своими поступками, но и сожалеть о них не желаю тоже, по крайней мере, не в разговоре с вами. Вы посягаете на наши права, действуя более жестко, чем ваш отец. Будет ли удивительным, если мы восстанем? Вы хотите угодить черни за наш счет и получить таким дешевым способом репутацию праведника. Поскольку вы пока слишком сильны для нас, мы будем нападать на ваших ставленников. Вы взываете к моему разуму, а разум подсказывает мне, что прав тот, кто поступает не хуже и не лучше товарищей! Возможно, придет время, когда будут думать иначе, но я живу в своем времени. Я делаю то, что не считается плохим среди хороших людей. Глупец же хочет быть лучше тех, кто его окружает. Возможно, будущее будет принадлежать людям совсем другого типа.

– И ты грешишь против них. Мое сердце было наполнено теплотой, моя рука не несла зла. Я надеялся, что наполнен верой. Ты же эту веру разорвал в клочья. После тебя я никому не смогу довериться полностью. Когда я стану с тоской простирать руки к тому, в чьих благородных чертах будет светиться духовность, чьи красноречивые уста будут произносить высокие речи, между нами встанет твой грозный призрак. Но я обуздаю вас! Все непокорные будут бессильно корчиться под моими ногами, ибо со мной Бог! Но эта победа не обрадует меня, поскольку нет никого, с кем я мог бы разделить мою радость. Мои подозрения будут вечно ранить моих единомышленников. Ты несешь за это вину! С годами мое сердце покроется ледяной коркой, теплые чувства, если они еще останутся к тому времени, уже не проникнут в него. Я буду казаться всем угрюмым, жестким, возможно, несправедливым правителем. Меня, который хотел отдать всего себя ради счастья народа, не будут любить, а будут лишь бояться. Непонятый людьми, может быть, не понимающий их, я стану злобным и вспыльчивым, сделаюсь тираном. И это все – твоя работа!

– Спасибо за горький напиток, который вы даете мне перед моей последней прогулкой. Такова награда за все те часы, которые я провел с вами, чтобы снять печать забот с вашего чела.

– Ты получал за это вознаграждение!

– Я могу вернуть вам это горькое питье, пусть оно всю вашу жизнь отравляет каждую чашу сладкого вина. Почему вы выделили именно меня? Разве я единственный, кто может ночью оседлать коня, надвинуть шапку на лицо и отправиться на большую дорогу? Вам придется постоянно прислушиваться, бродить по коридорам замка и гадать, где в этот раз они орудуют клинками. Вам придется слушать их разговоры, привыкать к тому почетному имени, которым они вас назовут! Пусть осознание этого станет моим противоядием!

– Линденберг! – воскликнул курфюрст, когда рыцарь уже почти дошел до двери.

– Мне больше нечего сказать.

– Мне надо задать этот вопрос. У тебя были сообщники?

Рыцарь помедлил секунду и ответил:

– Нет!

– Думаю, что все же были.

– Не стоит их наказывать. Они так перепуганы. Вам их нечего бояться. Дайте им скрыться. А я хочу уйти с чистой совестью.

– Тебе нечего мне сказать? Ты не хочешь попросить о чем‑нибудь?

– О чем мне просить? У меня нет ни жены, ни ребенка. Какое мне дело до того, что останется после меня! Я хотел бы еще кое-что сказать… Вы хотите быть в полном одиночестве, никого не слушать, потому что один, другой, третий вас обманул! Тот, кто настолько переполнен Божией благодатью, считает, что ему для дыхания не нужно дуновение свежего воздуха. Он не глядит на краски цветов и зелень лугов, на синеву небосвода, потому что это – лишь обман чувств! Где вы хотите искать правду? Вы отталкиваете людей одного за другим, потому что они говорят не ту правду, которую вы хотите слышать. Один говорит слишком смело для вас, другой рассуждает как раб, третий преследует лишь корыстные цели, четвертый не понимает ваших высоких устремлений, пятый недостаточно часто ходит к обедне, шестой – дурак, седьмой – фанатик. Я знаю, что в каждом можно найти недостатки. Только, перебирая людей, как возомнившая о себе красавица, вы рискуете упустить всё и подобрать на улице первого встречного. Вы оскорбляете своим отношением знать, а ведь она очень злопамятна; вы обижаете бюргеров только потому, что они хотят не того, чего хотите вы. Вы желали бы воспитать духовенство, но оно не хочет становиться лучше. Где же ваши люди? Что останется, когда вы вычеркнете их, одного за другим, из круга вашего общения? Помогут ли вам ваши друзья из-за границы, если вы сами не знаете, что делать? Они не понимают наш язык! Когда они станут дрожать, как листья на ветру и ни одно из их заклинаний не сработает, кого вы позовете?

– Господа Бога!

– Он дает нам глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать. Он больше не разговаривает с бранденбуржцами посредством чудес. Вы не хотели слышать, не хотели видеть, когда это было нужно, теперь придется смотреть на тени на стене, внимать лишь ветру в коридорах. Того, кто посмел открыть рот, вы наказали, а это означает, что будет назревать недовольство! Даже курфюрсты должны откуда‑то получать информацию. Кому же нужен такой правитель, который считает себя настолько безупречным и умным, что не слушает никого? Вы станете добычей своего окружения, которое поглотит вас, как мучнистая роса поглощает свежезасеянное поле. Вредителей будет не поймать и ущерб не возместить! Когда, Иоахим, умолкнут все, кто должен был говорить, подумайте о том, кого вы с негодованием оттолкнули. Он говорил то, что вам не нравилось, но говорил не в гневе, а лишь потому, что хотел донести правду, потому что переживал за вас.

– Линденберг! – крикнул ему вслед курфюрст. – Если Господь забирает у человека самое дорогое, это означает, что он проверяет, возможно ли его причислить к своим избранникам. Ты украл у меня самое дорогое, что может быть у правителя: доверие, но я не сержусь на тебя, ты был Его орудием. Я мог бы почитать в тебе дух Божий, который говорит твоими устами, если бы не был курфюрстом и судьей. Я расстаюсь с тобой без обиды. Услышь мое желание и последнее напутствие на нелегком пути: умри, как жил, – как мужчина!

Курфюрст повернулся к тайному советнику спиной. Это была его последняя встреча с Линденбергом…

Глава семнадцатая

Ханс Йохем

Над землей нависло серое небо, но кто‑то этому был только рад: cлишком многое из происходящего хотелось упрятать под облачной пеленой и забыть навеки. Похоронные колокола звенели с утра до вечера в замках тех, кто был в родстве с Линденбергами, и стаи воронов кружили над Веддингом, усиливая траурную атмосферу. Были, впрочем, и те, кто, кажется, оставался в стороне от всей этой истории и продолжал жить, как и жил, но, когда наступала ночь, многие видели, как по пустошам мчались всадники в темных плащах, да так быстро, что потревоженные хищные птицы разлетались из гнезд. Что шептали эти люди тем, к кому устремляли они бег резвых коней, почему они скрежетали зубами, в чем клялись, воздевая руки к небесам, не слышали ни облака, ни тень, колеблемая ветром, между тремя перекладинами, ни курфюрст в своем дворце. Может быть, и к лучшему, что он этого не слышал!

Тихо было в Берлине, тихо было в Кёльне. Но все видели, что в покоях курфюрста Иоахима до глубокой ночи горит свет.

– Он не может уснуть, – шептали люди друг другу.

– Что же ему делать?! – обратился бургомистр Берлина к синдику [104]. – Он один, а противников его много, их не одолеть, как ни старайся!

– Не ведаю… Но рассказывают о странных и зловещих знамениях на небе, – проговорил синдик. – На собрании городского совета в Берлине так и не приняли решение о том, чтобы передать маркграфу послание с благодарностью за его справедливое решение и уважение к особому статусу преступника.

– Это гораздо худший признак, чем воронье в небе, – проговорил бургомистр. – С одной стороны, если горожане не имеют мужества высказать свое мнение, – это хорошо: править ими в этом случае легче. С другой – секретарь городского совета, весьма решительный молодой человек, отвел некоторых участников в сторону и указал им на то, что пришло время потребовать старые права, привилегии и свободы Берлина и Кёльна, которые когда‑то порвал на части Фридрих II своим железным зубом [105]. Он говорил, что теперешний курфюрст поссорился со знатью и ему не обойтись без помощи, а значит, пришло время напомнить о себе – сначала не очень громко, а потом во весь голос. Это уже опаснее, хотя, пока он говорил, слушатели один за другим расходились, качая головами. Тут же как? Ясно, что имеешь, но неизвестно, что получишь…

– Да, кум, – отозвался синдик, уже стоя на лестнице. – В наши смутные времена лучше синица в руке, чем журавль в небе.

– Тише едешь – дальше будешь!

– Если огонь не обжигает, то и тушить его не надо!

– Если ты повержен, то и лежать не зазорно!

– Тот, кто готов советовать всем вокруг, себе совета не даст!

– Кто на скрипке правду играет, тот скрипкой по голове получает.

– Много знаешь, мало говоришь!

– И кто он такой, наш курфюрст?! Рано пташка прощебетала, да погляди, как быстро устала!

Ни один народ не обладает таким запасом мудрости, как немцы, когда речь заходит о том, что все должно оставаться по-прежнему, так что если бы пословицы имели хоть какую‑то силу, мы бы до сих пор бродили по лесам босиком и ели желуди.

В деревнях было еще неспокойнее. Крестьяне покачивали головами, ничего толком не говоря, но вспоминая довольно мрачные пророчества. Сперва пролился кровавый дождь, который оставлял крестообразные потеки на шеях и руках, – его следы были видны и на дорогах. А еще однажды утром женщины и дети, собиравшие в лесу желуди и буковые орешки, прибежали в деревню с криками и плачем: на деревьях они увидели существ с огненными глазами и большими крючковатыми клювами. Подобных птиц никто не встречал в здешних местах; они хлопали крыльями так, что дрожал воздух. «Это буревестники. Они прилетели из-за моря, из Норвегии, – говорили старики. – Эти птицы появляются лишь тогда, когда грядет война».

Во дворах благородных домов слышались приглушенные перестуки молотов и звон доспехов, а по ночам, лязгая железом, подъезжали тяжело груженные повозки. Теперь старики смотрели друг на друга еще более обеспокоенно и говорили: «Это все приносит радость лишь благородным господам, а нам – одни страдания. Обитатели замка поднимут разводные мосты и, если буря не будет очень уж сильной, пересидят ее. А кто защитит наши соломенные крыши и глинобитные дома? Они сгорят и обрушатся, как только подует злой ветер!»

А еще поговаривали, что видели, как в полночь торговцы роются в своих наглухо занавешенных лавках: у кого были монеты, цепочки, кольца и броши, те складывали все это добро в глиняные горшки и уносили прятать. Позже, когда луну закрывали тучи, а в кронах деревьев начинал завывать ветер, они тихонько выкапывали ямы где‑нибудь в саду, между корнями старой груши, зарывали там эти горшки и произносили колдовские заговоры, чтобы никто не нашел их сокровища.

В замке Хоен-Зиатц тоже было печально, но отнюдь не тихо. Добрейшая госпожа фон Бредова, когда увезли ее супруга, плакала три часа. Ее дочери, служанки и слуги тоже рыдали, пока хватало сил. Кошки с изумлением взирали с крыш на то, что происходит в замке. Выли собаки.

– О, он никогда больше не вернется! – говорила со слезами на глазах благородная госпожа всем, кто подходил к ней, чтобы утешить.

Погоревав, она взяла миски с остатками еды, чтобы унести их в кладовку.

– Это была его последняя домашняя трапеза!

Но не успела она запереть кладовку, как ей пришлось ее снова отпирать, потому что в замок прибыли ландрайтеры [106] из Потсдама.

– Только их и не хватало! – проговорила хозяйка и распорядилась приготовить все для гостей, которым были не рады ни в одном доме.

Сидя за столом в зале, они пели и пили, дурачились и ругались, били кружки и тарелки. Служанки отказывались к ним выходить, если рядом не было госпожи. Что это была за ночь! Из лесу раздавались непонятные шорохи и крики, в зале бушевало веселье, а когда наконец все стихло, стали слышны стоны, доносившиеся из комнаты, где лежал Ханс Йохем. О нем говорили странные вещи: вел он себя совсем не так, как раньше, никто не понимал, вселился ли в него злой дух или все же добрый. К тому же рядом не было декана, который мог бы как‑то прояснить этот вопрос.

– Священников никогда не бывает рядом, когда они нужны, – заметила по этому поводу госпожа фон Бредова.

Некоторые думали, что крики Ханса Йохема звучат так, как звучит голос странствующего доминиканца, проповедующего во время поста. У неподготовленных людей разрывалось сердце и подгибались колени.

Умный слуга Рупрехт всю ночь пролежал на крепостной стене, глядя куда‑то вдаль. Люди говорили, что он выглядел словно человек, который хочет увидеть, как растет трава. Он ничего не отвечал этим глупым людям, ведь они не понимали, что его цели намного важнее. Когда рано поутру к нему пришла хозяйка замка, он лишь покачал головой:

– Что‑то грядет, госпожа! Такого со мной еще не было никогда в жизни. Когда в Стендале началась междоусобица, тоже шумели макушки сосен, но не так сильно. Этой ночью казалось, что гудит весь воздух и дрожат леса. А еще я услышал крик, от которого было больно ушам.

– Кто это кричал, Рупрехт?

– Морские вороны северной страны [107]. Они большие, как аисты, и сильнее орла, эти птицы защищаются от охотников, даже будучи подстреленными. Там, где они живут, все деревья сбрасывают зимой листья, опадает и вянет вся растительность. Они ловят рыбу в синих озерах. От них не спрятаться зайцу, они способны победить даже молодого оленя.

– Ты хочешь сказать, что по всем признакам грядет война?

Слуга опять покачал головой, но уже медленнее:

– Нет, перед войной эти вороны совершенно иначе бьют в воздухе хвостами. Да и что такое настоящая война? Ее не существует. А вот беспорядки и восстания грядут вне сомнения!

– О боже! Теперь все смутьяны устремятся в Берлин, туда, куда отвезли моего супруга!

– Устремятся, конечно, и, думаю, госпожа, это будет, пожалуй, хуже последней войны, потому что неизвестно, к чему приведет эта смута. Старики помнят, как, кажется, сто лет тому назад, точно так же, как и сегодня, в наши леса прилетели чужие дикие хищные птицы. Именно тогда в страну прибыл первый маркграф из Нюрнберга, и после этого восстали хафельландцы. Воздух стал черным от птичьих крыльев. Я вспомнил это, когда еще только начиналась стирка и на землю обрушилась буря. Нас, простых людей, это не коснется, восстанут рыцари, обитатели замков.

– Но, Рупрехт, как ты можешь быть таким суеверным! Добрый Господь создал птиц не для одних только дворян.

– Я понимаю, но почему он сделал их такими разными: ястребов, цапель, орлов, зябликов, голубей, чижей! Вот, к примеру, вороны, сидящие там, на сосне – ведь у них разума больше, чем у иных людей. Когда прошлой ночью от нас уезжал благородный рыцарь и с ним наш юнкер, за ними, кружа вокруг их голов, летела старая ворона с двумя воронятами. Я внимательно наблюдал за ними. Даже когда люди уже скрылись в лесу, вороны все еще летели за ними. Это теперь нам все стало понятно: юнкера Петера Мельхиора лихорадит, наш Ханс Йохем расшибся и сломал ногу, а про господина фон Линденберга я не знаю ничего…

– Постыдился бы, Рупрехт! А кстати, скажи мне, когда выводили из замка твоего господина…

– Они снова сидели в своих гнездах и разве что выглядывали наружу. Никто из них даже не шевельнулся.

– Боже милостивый, – проговорила госпожа фон Бредова, глубоко вздохнув и смахнув что‑то пальцем с глаз. – Мой бедный Гётц, где‑то он теперь? Он пропадет, если господин фон Линденберг не позаботится о нем. Боже, боже! Кто его там накормит и кто согреет, если ему будет холодно! Тебе надо отправиться в Берлин, Рупрехт. Следует доверху набить две заплечные корзины колбасами и взять с собой вяленого гуся. А потом ты найдешь господина фон Линденберга – не может же он поступить плохо по отношению к нам?! Я, правда, не особо на него рассчитываю… Но, надеюсь, что он сделает все, что сможет. А еще передай Гётцу его фризовый жакет и шерстяные чулки и, когда увидишь его, скажи ему…

Бедной женщине нужно было так много всего сказать и о многом позаботиться!

В то же самое время, пока благородная госпожа беседовала с Рупрехтом, магистр Хильдебранд закончил перевязывать бедного Ханса Йохема и направился к своей кляче, чтобы поехать домой.

– Да, он умрет, – проговорил добрейший доктор, – мы все так или иначе обязательно умрем, один раньше, другой позже. Но конкретно сейчас, милостивая госпожа, – обратился он к Бригитте, – еще не время покупать траурную одежду. Лучше подыщите серую, белую или коричневую, в зависимости от обстоятельств. Если он станет «серым братом» [108], придется купить серую рясу, если цистерцианцем – белую. Можете послать кого‑нибудь к моему шурину в Бранденбург, в лавке напротив Роланда [109] можно подобрать все, что нужно для светской и церковной жизни.

– Магистр, боже мой, я совсем не представляю Ханса Йохема среди духовенства!

– Это будет очень хорошо для всей семьи, милостивая госпожа, если один из вашего рода станет принадлежать к лицам духовного звания. У вас появится свой человек на все случаи жизни: для свадьбы, крещения, смерти, для всего, что бы ни случилось. А еще – для исповеди! Кому же нравится доверять каждому встречному капюшону то, что у него на сердце?

– Ханс Йохем будет сидеть в исповедальне?!

– Кто ж знает? Может, даже и в епископском кресле! Он будет хромать до конца жизни. Хромали многие епископы, курфюрсты, короли – и ничего не случилось. Мы все движемся в сторону могилы. Те, кто быстро бегает, приходят к ней быстрее, те, кто хромает, – медленнее.

Едва только магистр вышел за ворота, в зале снова послышался шум. В этот раз вся суматоха возникла вокруг Ханса Юргена. Из его руки сочилась кровь, а сам он требовал дать ему оружие и взывал к мести. Ни Рупрехту, ни самой госпоже фон Бредовой не удавалось успокоить разбушевавшегося юношу, не хватало лишь искры, чтобы разгорелся пожар. Кто‑то из гостей-ландрайтеров осмелился назвать Еву Бредову «ослепительной красоткой» или даже как‑то еще возмутительнее. Это дошло до Ханса Юргена, который не смог подобного вынести. Он так ударил кулаком по столу, что разбил себе руку, и теперь она была вся в крови.

– Негодяи! – кричали слуги. – Так обидеть нашу юную госпожу!

– Наш юнкер истекает кровью! – вопили другие. – Он ранен!

– Это он сам себя ранил, – успокаивал всех Рупрехт, одновременно поддерживая Ханса Юргена. – Просто ударился.

– Я хочу размозжить им черепа! – кричал Ханс Юрген, пытаясь дотянуться до стоявшего у стены древка алебарды.

– Ханс Юрген, мой мальчик! – взывала хозяйка замка, вцепившись в палку, которой он махал в воздухе, как копьем. – Не делай этого! Они люди курфюрста.

– Ужасно! – прошептал Каспар. – Эти люди грубы и нечестны. Они ненамного лучше судебных приставов.

Обычно Ханса Юргена было сложно вывести из себя – он напоминал колодец, из которого требовалось зачерпнуть несколько ведер, чтобы получить хоть немного воды. Но ландрайтеры, видимо, изрядно постарались: держа двумя руками перед собой древко, он ринулся на врагов, как река, несущаяся с гор.

– Гром и молния! Пошли вон отсюда! Я не посмотрю на то, что вы – люди курфюрста!

Но удара так и не последовало, поскольку, повернувшись, он заметил, что у него за спиной, уперев руки в бока, стоит Ева. «Ханс Юрген, что ты творишь? Уж не на меня ли ты замахнулся?» – казалось, говорил ее озорной взгляд. И что‑то еще было в этих глазах…

Древко на мгновение зависло в воздухе, а затем медленно опустилось. Ева подхватила его быстрым движением – и вот оно уже лежит на земле.

– Ханс Юрген, ты просто пошутил. Но штука зашла слишком далеко.

Ханс Юрген выглядел как человек, которого облили водой, но, должно быть, вода все же не была ледяной. Он не расстроился: ведь Ева схватила его за мочки ушей и подергала. Что она при этом говорила, никто не слышал, но, видимо, ничего плохого, поскольку лицо его становилось все более радостным.

Тем временем госпожа фон Бредова была далека от того, чтобы чувствовать себя спокойно. Супруга увезли бог знает куда и бог знает за что, замок наполнен ландрайтерами, которые все переворачивают вверх дном, повсюду ссоры, ругань и даже льется кровь, летают морские вороны, приезжает и уезжает доктор, племянник, ставший приемным сыном, лежит полуживой, а если выживет, возможно, станет монахом… Множество самых разных мыслей, способных вывести из себя даже самую выдержанную женщину, бродили в голове госпожи фон Бредовой. Казалось бы, куда уж хуже! Впрочем, оказалось, есть куда. Из комнаты, где лежал Ханс Йохем, раздался крик. Оказалось, что больной сорвал с себя повязку. К счастью, один из приехавших офицеров умел перевязывать раны и вернул все на место.

Хуже обстояло дело с Агнес, которая застыла, как каменное изваяние, и теперь стояла безмолвно у стены. Она видела кровь и раны Ханса Йохема, и это произвело на нее такое впечатление, что девушка все еще смотрела на мир остекленевшими глазами, не имея возможности пошевелить рукой или головой. «А вот это никуда не годится», – подумала госпожа фон Бредова.

Оцепенение постепенно прошло, но сердечко Агнес продолжало биться так сильно, что госпожа фон Бредова решила на всякий случай не отходить от дочери. На весь вечер она заперлась с ней в покоях, и Агнес сидела, положив голову на материнские колени. О чем они говорили, никто не знает. Но в конце разговора она поцеловала маме руку и проговорила:

– Да, матушка, так будет лучше.

– А завтра утром тебе не надо его видеть.

– Нет, матушка, – отвечала Агнес, – еще раз, еще один раз, я обещала ему это, я должна. Мы ведь больше никогда не увидимся.

Мать покачала головой, но не сказала «нет». Она поступила бы так же!

Вечером госпожа фон Бредова о многом говорила с верным Рупрехтом:

– Так будет правильно, Рупрехт, оставайся здесь. Каспар разберется с этим лучше. Сначала он отвезет моего ребенка в Шпандов, а потом доставит колбасы в Берлин.

– А юнкер?

– Пусть тоже поезжает в Шпандов. Так мы избавимся от него, чтобы не было новых конфликтов. – При этих словах госпожа фон Бредова глубоко вздохнула.

Уже собираясь уходить, мудрый Рупрехт заметил:

– Все равно все в Божьей власти. Человек хочет соединить какие‑то вещи между собой, а они разваливаются, а то, что он хочет разрезать, складывается само.

– Это было бы ужасно… – произнесла госпожа фон Бредова, но замолчала на полуслове и лишь сложила руки в безмолвной молитве.

Утром Агнес закончила читать длинную молитву и пощупала своей маленькой ручкой лоб больного, который сразу открыл глаза. До этого он метался в бреду и очень устал, поэтому лежал, бессильно откинувшись на подушку.

Через занавешенное окно в комнату уже проникали первые лучи, запел петух, а запряженные Каспаром лошади громко били копытами.

Агнес была одета в серое дорожное платье, на голове у нее красовалась шапочка с вуалью. Девушка уже выглядела как набожная монахиня, распрощавшаяся с миром. Но ее бледное лицо скорее напоминало не монашеский лик, а личико доброго ребенка.

Они смотрели друг на друга как двое добрых друзей, которым было хорошо вместе, но теперь пришло время расстаться. Ханс Йохем подал ей руку:

– Очень хорошо, что ты все еще здесь.

– Ты хотел рассказать мне о том, что ты видел в лесу…

– Ах, Агнес, у меня все еще плывет перед глазами, как если бы я очень давно ослеп, но вдруг прозрел и увидел только что взошедшее солнце, которое обжигает и светит в глаза. Это так хорошо и так больно!

– Какое счастье, что до тебя не добрались волки, пока ты лежал такой беспомощный!

Он глубоко вздохнул и начал свой рассказ:

– Боль была ужасной, а вокруг меня опускалась ночь. Кровь, вытекшая из ран, казалась бальзамом, который мягко покрыл все мое тело. Тогда я уже не слышал ни волков, ни хищных птиц, которые сидели на ветвях, хлопая крыльями, щелкая клювами и жадно глядя на меня огненными глазами. Вскоре они устроились на ночлег: опустили крылья, втянули головы и стали сонно покачиваться на ветвях. Казалось, все вокруг спит и покачивается: листья, кусты. Даже черви перестали грызть деревья, и лягушки умолкли. О, как бы я хотел тогда тоже заснуть, а потом случилось это…

– Ты очнулся?

– Думаю, что примерно это же чувствует человек, в которого ударила молния. Я не проснулся, ведь я не спал; но я не мог пошевелиться, хотя и не был связан. Это ощущение напоминало пробивающийся источник: он растекался, пульсировал и струился по моим венам. Я почувствовал и увидел то, что не могу выразить словами.

Агнес опустила глаза и покраснела от нахлынувших на нее эмоций.

– Что‑то лопнуло, словно железный обруч, стягивавший мою грудь. Я словно вознесся на высокую башню и далеко внизу разглядел дороги, поля, города, тропинки, по которым ходил. Я видел сквозь стены и горы. Воздух стал другим. Налетел ветерок, он, казалось, струился сквозь меня. С какой радостью я остался бы там! Все, что было до того, казалось глупостью, всего лишь тенью, которая исчезает, когда солнце поднимается на полуденную высоту. Мне хотелось лететь, но вместо этого я стал опускаться с прекрасных высот. И вот я опять лежал, распластавшись на камне. Мои конечности были необыкновенно тяжелы, а кругом властвовали ночь, пустыня и ужас. Хищные птицы по-прежнему спали, втянув шеи. Что меня мучило, что бушевало в моей голове? Круговерть, которая все не кончалась! В памяти всплыли все мои безумства, все глупые розыгрыши, которые мне казались забавными из-за пресыщенности. Я давно уже о них забыл, и вот теперь каждое мое суетное желание, каждая глупая шутка вспыхивали передо мной, словно какой‑то бездушный кобольд, развлекаясь, показывал мне эти картины. Вот передо мной мелькнули чьи‑то ноги. Их обладатель преследовал какую‑то перепуганную девушку. Она бросилась ко мне, она звала на помощь. О, так ведь это я сам и был тем преследователем, от которого в страхе бежала несчастная! Потом вокруг меня с жужжанием стал кружиться слепень, который становился все больше и больше, пока не превратился в теленка, которого я когда‑то дразнил и мучил. Откуда‑то прискакала почти загнанная лошадь. Бедное животное тяжело дышало, мне так захотелось остановить его, дать отдохнуть! Однако в бока лошади неустанно вонзались чьи‑то шпоры. Это были мои шпоры. Когда‑то я загнал ее до смерти, просто потому что у меня было хорошее настроение. По воздуху летали разноцветные головные уборы, кобольды подкидывали все новые и новые нарядные одеяния. Мне все время не хватало чего‑то особенно яркого, хотелось еще и еще. Я не уставал их менять. Потом какая‑то девушка с кудрявыми волосами пролетела мимо меня в быстром танце! Это была Адельхайд Марвиц, и я не мог отвести от нее взгляда. Меня затянуло в водоворот быстрого танца. Его мелодия все звучала и звучала без умолку. Хотелось, чтобы опять завыли волки, чтобы хоть что‑то нарушило дикое и колдовское однообразие этой музыки. И вот я уже скачу позади рыцаря фон Линденберга и его спутников, а на лбу у меня выступает от страха пот. Теперь‑то я точно знаю, как плохо все то, что они задумали, и все же я должен следовать за ними, а они смеются надо мной. Я снова не могу пошевелиться, а утреннее солнце освещает вершину прекрасной башни, и я с тоской протягиваю к ней руки, но какой‑то голос говорит мне: «Что тебе здесь нужно? Ты не можешь ее достичь, это – самое заветное твое желание, но ты его не достоин». Потом передо мной развернулось нечто похожее на пестрый ковер. Он становился все более ярким и широким, на нем появились ленты и буфы, и оказалось, что это те самые штаны, которые продавал торговец. Подул ветер, штаны надулись, стали огромными, как дерево, как дом, высотой до облаков. Из них начали выскальзывать штаны поменьше: одни, другие, третьи, маленькие и большие, десять, сто, тысяча! Все они принялись водить вокруг меня хороводы. Все ближе и ближе подступали они. Я едва не задохнулся от пыли, а из моего сдавленного горла вырывался крик о помощи. И снова голос ответил мне: «Зачем же тебе помощь, ведь ты испытываешь удовольствие от всех этих вещей! Все твои помыслы и стремления были суетны. Тот, кто проводит жизнь в погоне за пустыми удовольствиями, не может дышать нашим воздухом. Пыль, поднятая подошвами танцоров, – вот твоя атмосфера».

Проговорив все это, больной умолк. Он тяжело дышал, его губы беззвучно шевелились. Агнес молитвенно простерла над ним руки. Наконец речь вернулась к несчастному:

– Я видел тебя мысленным взором. Ты была в своей комнатке и молилась за меня. Потом выскользнула из постели, наклонились над кроватью сестры, чтобы удостовериться, что она заснула, затем встала на колени и начала молиться. Ветром распахнуло окно, ворвавшийся поток воздуха приподнял платок с твоего плеча…

Она попыталась прикрыть ему рот рукой:

– Пресвятая Богородица…

– Я уверен, что Она тоже все это видела и улыбалась тебе. Это Она тебя разбудила. Я был один, Агнес – кто бы услышал мою молитву! Святые покровители, помогающие другим грешникам, отвернулись от меня. Так бы я и лежал там, пока не остыла бы моя кровь или пока не пришли бы волки. Я мог бы уйти в вечность без покаяния, без великого знания. Меня спасла твоя беззаветная любовь. Ты прошла сквозь призрачные картины, как ангел с пальмовой ветвью. Ты взмахнула ею, и я смог помолиться, чтобы пропали уродливые видения. Ты протянула мне руку, и я снова задышал полной грудью, а потом я сумел подняться…

Он не слышал, как Агнес в ужасе просила его замолчать и не богохульствовать, сравнивая ее с ангелами. Только святые способны были показать дорогу к нему через лес и привести Ханса Юргена и Рупрехта. Она говорила, что он обязательно поправится, если… Но больной не понимал ее. Его сердце билось часто-часто, а лоб горел от жара.

– Карета запряжена. Я слышу, как переступают кони, – прошептала она. – Ханс Юрген тоже давно меня ждет.

– За что мне такое? – лихорадочно пробормотал Ханс Йохем. – Словно удар молнии, обрушившийся на пересохшую пустыню. О, Агнес, я не справлюсь один. Ты должна мне помочь.

– Не я, дорогой Ханс Йохем, молись Деве Марии. Она поможет тебе.

– Она уже помогла мне! Я пил благодать из полной чаши. Молиться следует за других, за тех, кто все еще жаждет, за несчастных, бредущих в пустыне. Они не знают, что с ними. Подозреваю, что они просто об этом не задумываются! Ни Ханс Юрген, ни отец, ни мать! Всю жизнь они живут как кроты. Самое страшное заключается в том, что они уже и не чувствуют жажды!

– Господь напоит их.

– Где тот, кто ударит посохом о скалу! Я как Моисей, поднявшийся на гору и многое там увидавший. Агнес, – мягко проговорил он, судорожно прижимая ее к себе, – не предавай меня! Я видел ту пустыню, что позади нас. Она выглядела ужасно. Бредущие по ней качались, как стебли на ветру; они ползали взад и вперед, как муравьи; они кружились и танцевали, как комары в лучах солнца. Словно звери, учуявшие пищу, они обращали свои лица к земле, но ничьи глаза не смотрели вслед солнцу.

Агнес попыталась успокоить больного и нежно уложила его обратно на подушки, отметив про себя, что его глаза горят каким‑то нездешним, лихорадочным блеском.

– Давай помолимся перед добрым Господом за тебя, Ханс Йохем, прямо сейчас. Я полагаю, святые смилостивятся над нами…

– Мы избранные! Когда мы молимся вместе, открываются врата Рая.

– Матерь Божия, прости его грех!

– Она улыбается нам… – Умиротворенное выражение на мгновение появилось на его лице. – Мы с тобой принадлежим друг другу, но мы не сразу поняли это. Мы были в пустыне. Пыль и песок могут застлать глаза даже избранным. Ты думаешь, что теперь уже слишком поздно? Нет, Агнес! Если ты будешь молиться в Шпандове, я тоже найду себе место. О, ты еще услышишь обо мне! Услышишь обо мне нечто! Ты услышишь, как я молюсь, увидишь, как я стою на коленях. Между нами рухнут стены. Мы будем смотреть влюбленными глазами друг на друга, как мученики на картинах…

– О Царица Небесная! Ханс Йохем, то, что ты говоришь, – тяжкий грех…

– Грех! – воскликнул он, и лицо его исказила совершенно безумная улыбка. – Он больше не имеет над нами власти. Мы избраны, мы призваны спасти остальных. Все плавают в море, где пустота… Смотри, смотри, вот всплывают пузырьки… Боже! Это мысли людские! Давай ловить рыбу… в сети или на удочку со сладкой наживкой… Агнес, посмотри, как тяжело мне тащить… Помоги мне… ну же… ну…

У нее так и не получилось его успокоить, но усталость сделала все за нее. Ханс Йохем выкрикнул еще что‑то бессвязное и потерял сознание.

– Агнес! – послышался голос госпожи Бригитты.

– Агнес! – повторил Ханс Юрген.

Она уже почти вышла из комнаты, но снова вернулась и, дрожа, поцеловала в лоб лежащего в беспамятстве юношу.

– Матерь Божия, не слушай его! Прости ему и мне наши прегрешения!

Глава восемнадцатая

Размышления

Когда большие колеса повозки увязали в глубоком песке, на помощь лошадям приходил Каспар: он спрыгивал на землю и погонял то буланого, то пегого, называя их всякими шутливыми именами. Ханс Юрген, напротив, был серьезен: он ехал рядом с повозкой и, склонив голову, слушал кузину.

Иногда ему казалось, что Агнес старше своих пятнадцати как минимум лет на десять. Поначалу она много плакала, и это вполне устраивало Ханса Юргена, потому что у него не было ни малейшего желания занимать кого‑то дружеской беседой. Но после того как Агнес наконец осушила слезы, она заговорила настолько рассудительно, что Ханс Юрген вынужден был признать, что посвящение себя Господу любого делает более серьезным. Она рассказала ему о том, как ей тяжело далось расставание с дорогой мамой, с сестрой и друзьями. Но теперь все позади, и она искренне рада произошедшему, поскольку отныне сможет служить им всем по-настоящему.

Сначала Ханс Юрген не понял ее речей: что она могла сделать для людей в Хоен-Зиатце, будучи запертой в монастыре? Она же ответила, что будет день за днем молиться об их спасении.

– Да, это может оказаться нелишним, – проговорил Ханс Юрген, – если кто‑то из нашего рода примкнет к духовенству и помолится за нас, поскольку сами мы не успеваем это делать.

Агнес резонно ответила, что у каждого должно хватать времени для молитвы. Ханс Юрген поведал, что начинает работу с восходом солнца, а заканчивает с закатом. Выполняя поручения благородной госпожи, он вообще не может днем думать о всеблагом Боге, а к ночи уже очень устает. По мнению декана, молитвы должны быть оставлены на усмотрение священнослужителей. В противном случае для чего бы еще было нужно духовенство? А благодаря сверхдолжным заслугам святых может спастись всякий честный человек [110].

Агнес пришлось замолчать, так как она не хотела прослыть еретичкой. К тому же мысль о том, что она сама может стать святой и однажды добрыми делами спасти родных, показалась ей весьма заманчивой. Ее будущее положение подразумевало, что она тоже будет проповедовать. В конце концов, зачем бы тогда были нужны все эти кафедры, монахи-проповедники и священники, если бы святые исключительно через свои добрые дела позволяли мирянам спасаться? И тут она вспомнила, как напоследок Ханс Йохем говорил о потраченной впустую жизни и о легкомысленном отношении к ней. Будучи доброй девушкой, она не мешкая постаралась направить мысли своего кузена в нужное русло, однако по его ответам поняла, что у него абсолютно не было склонности к благочестивому образу жизни.

– То, что ты говоришь, Агнес, абсолютно справедливо. Я уже и сам подумал о том, что во всей этой истории много всего неправильного. Но милостивый Господь устроил так, как надо: Ханс Йохем сломал ногу, а мне пришлось искать кожаные штаны. Итак, Бог в милосердии своем сделал так, чтобы мы не совершили никаких грехов. Господь, несомненно, устроил все наилучшим образом, лучше, чем мы с Хансом Йохемом могли бы придумать. Конечно, в противном случае Ханс Йохем не ломал бы себе ногу, но ты сама говоришь, что это испытание было послано для его спасения и поэтому он должен славить Бога. Почему бы и мне не славить Бога? Хотя, если задуматься, получается, что прославлять я должен скорее сам себя. Мне кажется, что лучше вообще об этом не думать и оставить все как есть.

Агнес попыталась что‑то объяснить своему кузену, но выяснилось, что очень сложно научить тому, в чем еще и сама не разобралась. Беседа перетекла в спор – они принялись судить о том, должен ли каждый человек думать за себя сам, а именно: каким образом, в каких случаях и до каких пределов? Под конец они сошлись во мнении, что в юности эти размышления не так уж и нужны, если только ты не хочешь податься в священники. Впрочем, Ханс Юрген согласился признать, что с возрастом вполне можно поразмышлять на эти темы.

Внезапно молодой человек хлопнул себя по ляжкам:

– Агнес, меня осенило: твой отец тоже не больно‑то размышляет на все эти темы. Как ты думаешь, из-за этого он не попадет в рай? Ведь он такой же хороший христианин, как и все другие.

Агнес задумалась:

– Знаешь что? Мама думает за него. Милостивый Господь вполне мог так устроить, что, когда двое женаты, один помогает другому и супруги получают милости за то хорошее, что сделал каждый из них для другого.

– А должен ли каждый из них нести ответственность за сотворенное другим зло?

Агнес не знала, что ответить, и обещала спросить у своего духовника.

– Но, если кто‑то живет один и никак не становится благочестивым, ему, пожалуй, придется очень трудно, – проговорил Ханс Юрген.

– Конечно. – Агнес сразу подумала о Петере Мельхиоре. – О боже! Ханс Юрген, будь осторожен, чтобы не стать одним из них. Сколько труда святых должно быть потрачено на спасение подобных людей!

Она сложила свои маленькие ручки под плащом, решив в свободный час помолиться за Петера Мельхиора, которого она, вообще‑то, терпеть не могла.

– Храни меня Господь, я, кажется, что‑то понял, – выразил Ханс Юрген очередную пришедшую ему в голову мысль.

– Вот видишь, кузен, ты уже начинаешь что‑то понимать! Это очень хорошо!

– О нет, Агнес, это только лишь мое предположение. Про Петера Мельхиора мы все знаем, каков он. Но декан! Разве ты не слышала, как твоя мать говорила, что в нем сидит дьявол? У него сейчас нет жены, которая может спасти его молитвой. И он достаточно взрослый, чтобы думать о благочестии.

У Агнес даже голова разболелась от всяких нахлынувших мыслей. Она не могла отрицать, что декан, будучи лицом духовного звания, тем не менее, не является образцом благочестивого поведения. Она подумала, что милостивый Господь, может быть, слишком снисходителен к нему. Декан говорит так много хорошего и назидательного для других, при этом сам ничего доброго и достойного не совершает.

Ханс Юрген покачал головой:

– Того, кто думает иначе, чем он, декан считает неправым, будь то епископ или хоть сам папа римский! Тут уж, Агнес, ты меня не разубедишь.

Агнес заявила, что все равно он спасется, поскольку является каноником, а значит, другие каноники молятся за него. Но Ханс Юрген возразил, что на свете существует слишком много каноников, поступающих не по чести, и, если двое праведников будут молиться за одного грешника, у них времени не останется молиться за остальных людей и за самих себя. Агнес склонила свою маленькую головку: она не могла спорить со столь логичными высказываниями своего кузена. В то время почти в каждом доме, деревне или городе духовенство подвергалось критике. Даже дети позволяли себе весьма рискованные высказывания.

– Ханс, ты должен жениться! Это будет лучше всего.

– Я, Агнес… я не хочу жениться.

– У тебя должна быть хорошая жена, которая позаботится о твоем спасении так, как моя мать заботится об отце.

– Нет, не надо… Теперь уже все кончено, Агнес.

– Я не говорю, что ты это должен сделать сейчас, возможно, когда станешь старше, Ханс Юрген. Ты не будешь принадлежать к духовенству. Ханс Йохем уйдет в монастырь, а к тебе Ева относится очень хорошо, я знаю это точно.

– Не говори глупостей, Агнес. Я тоже так раньше думал, но оказалось, что все пошло иначе. Когда господин фон Линденберг захотел отвезти меня в Берлин и представить курфюрсту, со мной еще могло произойти что‑то хорошее, у меня были свои планы. Но Бог распорядился иначе…

– Разве не к лучшему, Ханс Юрген? У тебя чистая совесть. К тому же разве ты не слышал? Утверждают, что господин фон Линденберг в Берлине попал в беду. Жена мэра, от которой мы это узнали, не совсем поняла, в какую именно беду, но с ним явно произошло что‑то плохое. Но, если тебя не представит господин фон Линденберг, то это сделает кто‑то еще. Вот, например, господин фон Рохов из Плесы – отличный вариант. Если ты правильно его попросишь, он возьмет тебя с собой и представит при дворе. Просто надо следить за собой, не задирать нос, не скрежетать зубами, не смотреть косо на того, кто тебе не нравится. Ты должен стать немного дружелюбнее. Иногда ты ведешь себя как самый настоящий медведь. А может, тебя пригласят на охоту вместе с курфюрстом, и тебе не придется особо думать о хороших манерах.

– С курфюрстом! Я лучше буду обжигать кирпичи. Я свободный человек, сын дворянина. Ну уж нет! Служить тому, кто бросил твоего родственника в тюрьму! Даже если бы это не был отец Евы, он…

– Ханс Юрген, его скоро освободят. Отец точно не сделал ничего плохого.

– Как бы то ни было! Именно курфюрст заточил его в темницу. Да, так и есть! Я никогда этого не забуду. Он – мой враг! Он и его слуги! Если бы это зависело от меня, то Венцеля, Конрада и всех прочих следовало бы научить хорошим манерам. Это точно, не будь я Ханс Юрген!

– Боже, помилуй нас, ведь тогда прольется кровь!

– Ну а какой смысл крови течь в теле? Кровь должна литься! Если благородные господа примут все это как должное, если не восстанет наш клан в Хафельланде, я сам выступлю в военный поход. Соберу свои пожитки и поеду туда, где идет война: к померанцам или к полякам, мне все равно. Вооруженный всадник понадобится везде. Главное, чтобы можно было биться с курфюрстом!

Агнес не видела ничего дурного в том, что Ханс Юрген станет наемником и будет сражаться против курфюрста. Правда, получалось, что биться ему придется против своей собственной земли, на стороне врага. Впрочем, важнее было выступить против собственного врага. Кроме того, весьма похвально, что он собирался защищать честь ее отца, честь своего и ее рода. Но именно сейчас ей это казалось не совсем правильным, хотя она толком и объяснить не могла почему. Оставалось лишь просить Ханса Юргена подождать с его решением и не спешить. Она не могла оформить свои мысли даже для себя и совершенно не понимала, как все это объяснить ему. Некоторое время они молча ехали рядом, пока она вдруг не вспомнила, как при предыдущем курфюрсте осудили одного благородного господина, который вторгся на территорию своей земли вместе с отрядами чужеземцев. Его осуждали все. Не помогло даже то, что он заранее отправил письмо, объясняющее его поступок.

Ханс Юрген вынужден был признать, что смертный приговор, изгнание или темница ничем не помогут его роду. Все так и есть, но должен же быть способ защититься, если тебя обидели! Потому что должна быть справедливость, ведь курфюрст оскорбил весь клан. Стало быть, должен найтись человек, который в ответ оскорбит самого курфюрста.

Будущей святой все это тоже казалось совершенно справедливым. Но молодые люди никак не могли понять, каким образом можно было бы осуществить все это на практике.

– Знаешь что, – проговорила Агнес, – как только ты проводишь меня до Шпандова, скачи во Фризак к старому господину Бодо. Он умный, он все тебе объяснит и расскажет.

Ханс Юрген озадаченно почесал затылок. Такой расклад ему тоже не очень понравился. Все свои планы он предпочел бы реализовывать самолично. Однако взявши на себя руководство и привлекая других людей, можно навредить всей семье. Так же считала госпожа Бригитта, и он был склонен с этим мнением согласиться. Впрочем, дело касалось каждого, а значит, и обсуждать его все же надо было совместно.

– Каспар, что ты там насвистываешь? – спросил Ханс Юрген, отвлекаясь от своих размышлений.

– Просто я вспомнил старую историю, юнкер, про мышей и кота. Как‑то мыши собрались на совет. Надо было решить, что сделать, чтобы кот не подкрадывался к ним неожиданно и не хватал их за хвосты. Спустя время кому‑то из них, самой умной, пришло в голову, что нужно привязать к хвосту кота колокольчик, тогда врага будет слышно издалека. Идея была неплохой, но вот с реализацией возникла проблема. Ни одна мышь не соглашалась подкрасться и привязать колокольчик к хвосту кота. Вот я и подумал, как иногда бывает: решаешь все сообща, вроде и идея хороша, но, глядишь, чего‑то не хватает. Ух ты! Вы только посмотрите!

Он указал хлыстом куда‑то в сторону. Над соснами пролетела стая черных морских воронов. Они разевали клювы и шевелили когтистыми лапами.

– Скорее всего, крупный норвежский окунь даже думать не думал, что его съедят. У рыб, несомненно, тоже был совет, когда прилетели большие птицы и набили свои клювы добычей. Рыбы ведь только кажутся немыми, но они разговаривают, просто мы их не слышим. Однако не нашлось ни одной рыбы, которая захотела бы повесить птицам на шею колокольчик. Смотри-ка, что это? Позади всех тяжело летит большая птица, она тащит зайца.

– Это большое несчастье для лесных животных, что морские вороны прилетели сюда из своей ледяной обители, – проговорил задумчиво Ханс Юрген.

– Все обстоит совсем не так, юнкер! Не было бы этих, прилетели бы другие хищники. Пока это плохо лишь для наших ястребов, поскольку они мешают им охотиться. Для каждого зверя всегда найдется тот, кто сильнее, тот, кто съест более слабого. Он наполнит свой желудок, но и на него найдется свой охотник. Так уж заведено в природе.

Ханс Юрген возразил, что самые большие хищники в воздухе, на земле и в воде все же сумеют уцелеть.

– Их убьет охотник. Можно подумать, я не знаю, как ловят кита.

– Но охотник – человек.

– Конечно! Я, юнкер, рассуждаю так, как рассуждают простые люди. Думаю, что и у людей все происходит ровно так же, как у животных: один сидит на плечах другого. На плечах мальчишки-певчего сидит регент, на плечах регента – тот, кто его контролирует. Как он там называется? Эта система работает как для детей, так и для взрослых. Например, дворянин сидит на плечах крестьянина, курфюрст – на плечах дворянина, император – на плечах курфюрста, а папа – на плечах императора. А на плечах папы, я так думаю, – сам милосердный Господь. Теперь они говорят, что повсюду должно главенствовать право. Только кто даст право цыпленку, если оно есть у ястреба?

– Ты только что сказал, Каспар, что Бог стоит выше папы, выше всех, значит, он и установит для всех справедливость, – проговорила Агнес.

– Ну да, против этого я ничего не имею. Бог, конечно, лучше знает, почему аист ест лягушку, а крестьянин должен отправляться на войну, если поссорятся феодалы. И он знает, зачем рыцарю идти на суд курфюрста, где его обезглавят. Так происходит, потому что все изначально заведено именно таким образом, а иначе и быть не может. Кто бы что ни говорил о главенстве права. Будь я лягушкой и встреть я аиста, гуляющего по лугу, разве стал бы я надуваться и квакать: «Ты не имеешь права меня есть!» А еще я думаю, что, если бы я был дворянином, а курфюрст начал бы вымещать свою ярость на дворянском сословии, я не стоял бы перед своим замком, не трубил бы в трубу и не кричал бы: «Эй, курфюрст, я здесь! Соблюдай мои права!» Я бы поднял мост, опустил решетку, приспустил флаг и притворился бы, что сплю, пока все это не закончится. Не всегда бушует гроза, не всегда льет ливень – иначе как бы росло зерно?

– Но закон должен быть превыше всего, – неуверенно повторил Ханс Юрген. Он наконец начал понимать, что именно имел в виду его слуга.

– Конечно, юнкер. Но сейчас закон таков: кто сильнее, тот и прав. Придет время и для слабых, пока же остается только пригибаться да прятаться. Когда наш господин меня бьет – господи, как же больно бывает! Но я научился уворачиваться, и вроде все уже не так страшно. К тому же я знаю, что он потом искренне сожалеет. Бывает, что, поплевывая в меня сливовыми косточками, он интересуется, чего это я разворчался. Ну а если я продолжаю ворчать и не подхожу к нему, он сам идет ко мне, треплет меня за бороду и называет «проклятым своенравным парнем». А когда наступает вечер, я могу отдохнуть. Господин прямо так и говорит: «Не забывай о себе, Каспар!» Да, я с уверенностью могу сказать, что в Хоен-Зиатце у меня все складывается очень хорошо. А если я еще чего‑нибудь захочу, непременно это получу, правда, после хорошей взбучки. О, я мог бы получать намного больше, но ни один христианин не должен быть слишком требовательным. Сказали бы мне сейчас: Каспар, не хочешь ли съездить в Бранденбург на ярмарку, а если тебе попадется что‑то интересное на глаза, купи – ведь у тебя есть целый гульден. Только не говори об этом госпоже. Лучше лишний раз не болтать о подобных вещах! Но тут произошла вся эта история со штанами. Теперь уж не до поездок на ярмарку!

Вдали показались стены Шпандова. Путешественники поехали медленнее, поскольку будущая монахиня изъявила желание привести в порядок свой дорожный костюм. Тем временем Каспар бормотал себе под нос:

– Я уверен, что благородные господа должны относиться к курфюрсту ровно так же, как я отношусь к своему господину. Животные в этом плане намного умнее людей. Ни одна мышь не полезет в кладовку, не озаботившись тем, чтобы в стенах были лазы, через которые можно сбежать.

Ханс Юрген задумался.

У самых городских ворот Агнес пожала своему кузену руку:

– О, Ханс Юрген, ты знаешь, совсем недавно, пока мы были в пути, я очень боялась того момента, когда мне придется стать монахиней. Но сейчас я снова чувствую себя хорошо и у меня легко на душе. За этими стенами – Божий мир. Передай это всем домашним. А тебе, бедный Ханс Юрген, придется вернуться обратно в мир, полный несправедливости. Что ты хочешь там найти? Если не женишься, уходи тоже в монастырь.

Ханс Юрген ничего не ответил на это предложение.

– Агнес, сейчас я планирую поехать к кузенам во Фризак.

– Я не думаю, что они будут такими же надменными, как обычно. Несчастья умягчают сердца.

– Да, возможно, они будут более любезными. Из жалости! А я не хочу, чтобы меня кто‑нибудь жалел.

Едва карета пересекла висячий мост и остановилась под темными сводами, как слуга прокричал стражнику:

– Откройте, мы привезли к урсулинкам молодую госпожу фон Бредову!

– Проезжайте, – буркнул тот в ответ.

– О, Ханс Юрген, – с тревогой проговорила Агнес, когда карета мягко покатилась по немощеным улицам, – ты так вызывающе смотрел на стражника! Я испугалась, что он бросит тебя в темницу.

– Меня раздражали его курфюршеские доспехи.

– Смотри, Ханс Юрген, милый мальчик, чтобы с тобой не случилось несчастья. Семья и так уже достаточно пострадала.

Вскоре карета покинула городскую территорию и остановилась перед монастырскими воротами. Это был тревожный момент для Агнес Бредовой, ее сердце неистово забилось, когда слуга загромыхал дверным кольцом.

Мы не в силах описать ее прощание с кузеном и прощание с миром. Ясно лишь, что вне зависимости от того, собираешься ли ты жить в миру или в монастыре, прощание с близкими не должно быть долгим. Хансу Юргену разрешили сопроводить Агнес, чтобы представить настоятельнице. Под монастырскими сводами ей было дозволено сказать ему то, что она еще не успела сказать в пути, передать последний привет близким и запечатлеть последний сестринский поцелуй у него на челе.

Напоследок она повторила свою просьбу, сформулированную, как ей казалось, намного лучше там, под открытым Божьим небосводом, чем здесь, среди стен, где ее слова слушали многочисленные святые.

– Кузен, ты – человек чести, если у тебя не останется выбора и ты ничего другого не сможешь предпринять, обнажи свой меч против виновного. Господь простит тебе этот грех. Но, дорогой Ханс Юрген, не делай этого расчетливо и исподтишка, как советует Каспар. Может, он и прав, но ты, в отличие от него, не ждешь хозяйского наказания. Даже если тебе это покажется справедливым, не поступай с курфюрстом так, как он поступил с твоим родственником. Будь осторожен!

Ханс Юрген ударил себя в грудь:

– Я делаю то, что положено делать мужчине, а лгать я не умею. Клянусь, Агнес…

Она взяла его за руку, которую он уже поднял, чтобы в чем‑то поклясться:

– Ради бога, не давай клятв, потому что никто не знает, что может случиться. Но, дорогой Ханс Юрген, таким ты мне нравишься! Именно таким тебя должна видеть Ева.

Она быстро пожала ему руку, отвернулась и поспешила к двери, которая скрипнула петлями и захлопнулась за ней навсегда.

Глава девятнадцатая

Визит

Сначала госпожа фон Бредова была безутешна, но нельзя же грустить постоянно!

Рупрехт услышал в камышах крики чибисов.

– Это хороший знак, добрая госпожа! К тому же я пересчитал всех голубей – и ни один не пропал! Это означает, что в этот год в замке никто не умрет. А вечером того дня, когда Ханс Юрген поехал с Агнес в Шпандов, над замком пролетели три журавля. В журавлях, моя госпожа, есть что‑то особенное. Дикие гуси – глупые птицы, их ранний прилет означает лишь, что была суровая зима, а вот журавли – птицы умные. Они видят то, что сокрыто, а если заметят убийцу, летят за ним вслед. Да, есть в них что‑то загадочное, и когда они пролетают над домом, это большая честь.

Бригитта подумала, что чести‑то особой неоткуда взяться. Хозяин замка все еще в темнице, и в доме царит разруха, но умные птицы, должно быть, что‑то знают. Пришло письмо от декана, написанное, когда вся ситуация выглядела хуже некуда, поэтому в нем было много неясного, но утешительного. Он советовал ей не унывать, уповать на Господа, доверять ему, декану, и, может быть, все еще повернется к лучшему. А вскоре после этого в замок прискакал гонец от курфюрста. После того как он передал письмо командиру ландрайтеров, те стали настолько тихими, насколько раньше были шумными. Потом они молча собрались и уехали. Что за новости принес гонец, никто из обитателей замка так и не узнал.

Теперь дом был пуст. Госпожа фон Бредова осталась одна. Когда вся суета вдруг улеглась, она даже испугалась наступившей тишины. Слеза скатилась по ее щеке. Именно в этот момент перед ней в полной мере открылась вся глубина ее горя и безнадежность ситуации. Раньше просто не было возможности все осознать до конца.

– О боже мой! Что же делать? – проговорила добрая женщина и вытерла щеку фартуком.

Служанка Анна Сюзанна, которая до этого просто молча стояла рядом, лукаво взглянула на Бригитту:

– Благородная госпожа, нашего господина нет дома – мы могли бы заняться уборкой.

– Уборка! – При этом слове слезы на щеках госпожи фон Бредовой высохли, а на бледном лице заиграл румянец. Хозяйка вопросительно взглянула на свою догадливую служанку: – Какую именно уборку ты задумала, Анна Сюзанна?

– Генеральную, сверху донизу. На улице светит солнце, а значит, день будет теплым, и все быстро высохнет.

– Быстро высохнет, – повторила Бригитта, все больше воодушевляясь.

– У нас никогда не будет настолько подходящего дня, благородная госпожа.

– Возможно, ты права, но…

– Каспар тоже ушел. Мы‑то знаем, что он ни разу не удосужился подмести с той поры, как увезли хозяина…

– Ты права, Каспар – грязнуля, зато он верный.

– О, госпожа, а наверху‑то что творится! На что похожи дощатый пол и лестница! Ведь в помещения свободно залетают голуби, совы и воробьи, забегают кошки, когда господину приходит на ум их покормить! Там придется использовать не метлу, а мотыгу.

– Ты права, Анна Сюзанна! Но хозяин…

– Он тоже будет рад, если не застанет всего этого безобразия. Там невозможно спокойно спать. Так и есть!

Госпожа фон Бредова однажды обожглась на молоке и теперь готова была дуть на воду. Ее самоуправство уже довело всех до беды. Она чувствовала себя такой умной и благочестивой, но вот перед ней снова возникло большое искушение. А солнце светит ей в лицо так ярко и, кажется, говорит: «Я хочу высушить мокрые и чистые полы, дорогая госпожа фон Бредова!»

Был бы тут рядом священник, можно было бы его спросить.

– Когда хозяин уходил, он не оставлял каких‑то запретов. Ведь так? И не говорил напрямую, что уборка находится под запретом. Если бы он только знал, сколько грязи осталось после ландрайтеров! Обязательно следует все убрать, пока он этого не увидел.

– Он не должен видеть подобное, ты права. Ах, мой Гётц, знал бы он, что тут без него происходило!

– Хозяин обязательно вернется! Какой же он добрый! Конечно, когда не в бешенстве.

– Анна Сюзанна, а вдруг Гётц вернется прямо сейчас?

– Не беспокойтесь, госпожа, такого не будет! Если уж кого запрут в Берлине, то скоро точно не отпустят.

Госпожа фон Бредова взглянула на небо, где ярко светило солнце, и на метлы с ведрами, которые принесла проворная Анна Сюзанна. Наконец она шагнула в их сторону и неуверенно протянула:

– Ну пожалуй…

Солнце давно уже так не обласкивало своими лучами замок Хоен-Зиатц. И как зашевелились и забегали все вокруг, как споро поднимали ведро, которое раз за разом опускали в колодец, чтобы взять воды для уборки. Оказалось, что старый колодец совершенно обмелел! Впрочем, это не послужило препятствием, ведь были еще рвы и пруды. Все жители окрестных сел – конечно, те, у кого имелись руки и ноги – должны были черпать воду и носить ее в замок. Вот теперь к госпоже фон Бредовой вернулся ее всегдашний деловой настрой. Она поспевала всюду и все замечала. Все видели, как глупая вендская служанка вылетела за дверь вместе со своим ведром после того, как неосторожно попробовала вылить воду внизу, в зале. Ведь всем известно: дома строятся снизу вверх, но убирать их надо сверху вниз.

Слуги и служанки поднимались по лестнице длинной вереницей, держа в руках ведра и метлы, щетки и скребки. А потом закипела работа: используя не только руки, но и ноги, все что‑то скребли, оттирали и драили. Только после этого было позволено начать выливать на пол воду из ведер. Это было прекрасное зрелище, когда вода ручьями разбегалась по иссохшим половицам. Никто не может остановить две вещи во вселенной: время и воду. Остается лишь пользоваться кратким мигом.

Бойкие служанки уже успели помыть все до самой лестницы, ведущей в зал. Можно только порадоваться, что в Хоен-Зиатце все делается совсем не так, как в других местах, где служанки начинают работу со всем усердием, но потом быстро устают. Здесь же все знали, что работают во славу Божью, хотя это не избавляло их от замечаний госпожи, если она видела отсутствие усердия. Сама же госпожа фон Бредова, закатав юбку до колен, размахивала метлой взад-вперед, как рыцарь копьем на поле боя.

– Лей! – командовала госпожа, и служанки, которым не надо было повторять дважды, выливали на пол всю воду одновременно. Вот это был водопад! Жаль, что такая слаженная работа оказалась прервана из-за того, что кто‑то вошел в зал.

– О, это вернулся наш юнкер! – воскликнула Анна Сюзанна.

– Ханс Юрген? Уже?

«Ханс Юрген никуда не убежит, а вот вода убежит точно», – подумала госпожа фон Бредова, работая на верхних ступенях лестницы, в то время как юнкер рассказывал что‑то, стоя на нижней ступени. До нее долетали лишь обрывки фраз. Что нового он мог ей поведать? О том, как отвез ее дорогую доченьку в Шпандов. Она и так знала, что все прошло благополучно. Медведи тут не водятся, а как только вы оказываетесь за воротами Шпандова, то и вовсе все опасности остаются за спиной.

Размышляя подобным образом, госпожа фон Бредова даже прикрикнула на Ханса Юргена, чтобы он не стоял на дороге и не мешал. Она и не заметила, что юнкер указывает на что‑то находящееся за пределами помещения. Правда, бедный юноша и сам толком не знал, что видит. Еще бы – ведь на него вылили почти полное ведро воды! Чтобы понять, что же именно он разглядел, ему потребовалось откинуть со лба мокрые пряди, которые залепили глаза.

Тут уж и госпожа Бредова поняла, что снаружи что‑то происходит. Она оперлась на метлу и перевела дыхание. До ее слуха долетел звук охотничьего рога.

– Кто же это? – спросила она озадаченно.

– Тетя, там всадник…

– Нет, их там двое, – возразила она.

Действительно, теперь все разглядели двоих скачущих всадников, впереди которых быстро, как молнии, мчались прекрасные стройные гончие.

– Я их встретил по дороге. Один из них говорит, что он курфюрст, но я в это не верю, – послышался голос Ханса Юргена.

На пороге застыл блистательный рыцарь в зеленом одеянии, с охотничьим рогом в руке. Казалось, его несколько удивила открывшаяся перед ним картина. Если рыцарь был просто удивлен, то благородная госпожа казалась по-настоящему ошарашенной! Она застыла и стояла неподвижно, как статуя Роланда в Бранденбурге, с той только разницей, что Роланд никогда не открывал рот от удивления, не смотрел настолько пристально своими каменными глазами, не краснел и не бледнел так, как это делала наша госпожа фон Бредова. Метла выпала у нее из рук, она попыталась распустить узлы и пряжки, которыми подвязала юбку, чтобы ее не замочить. Однако, поскольку она делала все в спешке и смятении, у нее это получилось так же неловко, как в свое время у Ханса Йохема, когда он пытался избавиться от «заколдованных» торговцем штанов. Затем она пригладила волосы, которые растрепались во время работы, впрочем, прическа от этого не стала лучше.

– Что за… – сорвалось было с ее губ, но благородная госпожа вовремя опомнилась и проглотила часть слов, которые никак не должны были вырваться из уст столь утонченной и набожной особы. Служанки лишь смогли разобрать, что она на одном дыхании сумела призвать святую Екатерину, святую Варвару и святую Урсулу. По крайней мере, так им послышалось.

– Это курфюрст!

Ханс Юрген устремился навстречу высокому гостю. Он сделал это не совсем добровольно, поскольку поскользнулся на мокрой ступеньке. Его движение получилось не такое свободное, как у птицы, скользящей по небу, но скорее как у пули, которую выбросило из ствола, или как у кегли, сбитой шаром игрока. За ним последовала благородная госпожа, которая пролетела мимо посторонившегося Ханса Юргена и буквально пала на колени.

– Сиятельнейший господин маркграф, милостивейший господин курфюрст! Не обращайте внимания на служанок, мерзкие девчонки налили тут столько воды. Я хотела сказать, что мой муж невиновен! Мы все – невиновны… Я столько раз говорила служанкам, чтобы они не лили много воды, но они продолжают это делать! И именно сегодня! Господи, слишком много всего произошло в эти дни!

– Благородная госпожа, прошу прощения, что явился в столь неурочный час, – проговорил высокий гость, улыбаясь. В следующее мгновение курфюрст Иоахим, которого фрау фон Бредова чтила чуть менее сильно, чем Господа, оступился в луже и чуть не разделил судьбу бедного Ханса Юргена.

Испытывая страх и почтение перед столь важным гостем, госпожа не услышала тех слов, которые вырвались из его уст, поэтому продолжила свою речь:

– Слишком много всего, ваше сиятельство, свалилось на наши головы! Мой муж за всю жизнь даже маленького ребенка пальцем не тронул, настолько он кроток и набожен. Если кто‑то утверждает обратное, он дурной человек. Милостивый курфюрст сам может удостовериться: мы ничего не скрываем. Вы можете залезть во все углы и закоулки замка.

Далее госпожа чуть было не сказала о том, что положение курфюрста позволяет ему совать свой нос в дела подданных сколько угодно, но вовремя осеклась и испуганно замолчала.

– Я не беспокоил вас до сего момента, – быстро проговорил Иоахим, – и пришел в качестве гостя, но извините, если мое присутствие нежелательно.

– Нежелательно?! – воскликнула она. – Этот дом всегда открыт для нашего курфюрста. Никто не посмеет сказать, что ваше присутствие в доме Бредовых нежелательно. Просто солнце сегодня светило так ярко, и Анна Сюзанна сказала мне, что делать уборку лучше сейчас, а не во время грозы.

Кто же станет упрекать бедную женщину в том, что ее мысли окончательно перестали поспевать за языком? Даже от самой лучшей хозяйки, которая всегда ко всему готова, сложно требовать полного самообладания в тот момент, когда к ней в дом приходит благородный господин со звездой на груди, а ее руки по локоть засунуты в ведро с водой.

При этом от знатного гостя зависит судьба ее мужа и одного из сыновей. Возможно, сам факт уборки замка возвысит ее супруга в глазах курфюрста. Ведь первое впечатление так важно, особенно если учесть, что над головой ее мужа все еще висит судный меч.

Вот как все было сложно! Надо ли удивляться, что и в мыслях госпожи фон Бредовой не было ясности?

Собственно, курфюрст Иоахим Нестор этого и не требовал:

– Я знаю, что для верных мне людей мой визит не может оказаться нежелательным. Разве что чуточку несвоевременным, моя дорогая госпожа фон Бредова, – улыбнулся он.

– О милостивейший господин! Ваша нога, нога! Вода! Но не подумайте, это чистая вода из канавы.

Дело в том, что одна из водяных струек, сбегавших по выщербленным камням лестницы, намочила курфюрсту подошвы его сапог. Опустив голову, чтобы посмотреть на сапоги, Иоахим наконец заметил, что благородная госпожа все еще стоит на коленях в сырости. Прежде чем она успела что‑то сообразить, он галантно подхватил ее и поставил на ноги.

– Очень жаль, что мне пришлось побеспокоить достойную супругу моего дорогого и верного вассала во время такого похвального занятия, более того, просить о гостеприимстве. Погода нынче прекрасная, я с удовольствием бы проехался с хозяином замка по его лесу, в то время как добродетельная хозяйка руководит уборкой. А усталым охотникам не требуется слишком много удобств: простой ночлег да приветливые лица хозяев.

Госпожа Бредова подумала, что для господина, пришедшего в дом к своим вассалам, курфюрст просит удивительно мало. Однако, когда речь зашла о ночлеге, на ее бесхитростном лице отразился испуг.

– Но ведь замок весь мокрый!

– Думаю, маленькую сухую комнату вы для меня отыщете, а если нет, то сгодится конюшня или сарай. Усталый охотник спокойно засыпает даже под небесным пологом, который раскинулся над ним по воле Божьей. А где же господин Готтфрид?

Госпожа Бредова пристально взглянула на него:

– Господин, как вы можете так смеяться над нами? Вы лучше нас знаете, где он. Мой муж не появлялся дома уже четыре дня, – проговорила она и закрыла глаза рукой.

– Значит, все так и есть, как он мне рассказал, – проговорил курфюрст, глядя на Ханса Юргена.

Тот выпрямился и угрюмо посмотрел в ответ. А госпожа Бригитта вдруг осознала, что появление Иоахима в замке, похоже, свидетельствует о том, что все оборачивается в лучшую сторону. К тем, кого Иоахим хочет осудить, он посылает своих слуг, которые стучат в ворота одетыми в железо кулаками. Судья не будет сам переступать порог осужденного! Ее ноги подогнулись, и она снова попыталась упасть на колени. Иоахим опередил благородную госпожу, подхватив ее под руку:

– Поэтому я направил своих вестников с их хорошими новостями вперед, но вот сделать так, чтобы несправедливость забылась и была прощена, – это уж моя забота! Я готов заявить прямо сейчас, что Гётц невиновен! Он уже три дня пребывает на свободе, а виновные наказаны.

– Свободен!

Госпожа фон Бредова возрадовалась всем сердцем. Ей хотелось броситься к курфюрсту, взять его руку и прижать к своим губам. Она еще не поняла, чего ей хочется больше: все обсудить или упасть в обморок. Ее сердце неистово колотилось от счастья, но все же госпожу Бригитту не оставляло ощущение неправильности происходящего. Ведь на лестнице стояли служанки, грубые девицы, с ведрами, с метлами, с открытыми ртами, и таращились на курфюрста, как на диковинного зверя. Не хватало еще, чтобы они снова начали поливать его из ведер! У них бы это хорошо получилось! После такого приема замок пришлось бы сровнять с землей! А тут еще Ханс Юрген стоит как вкопанный и не шевелится. Наконец она сообразила, что надо делать:

– Это ваш милостивый курфюрст! Встаньте все на колени и поблагодарите его, как велит наш долг… – Тут она замялась, поскольку не могла сформулировать, за что именно его следует благодарить.

– Я ни перед кем не преклоняю колени, – проговорил Ханс Юрген и выпрямился.

– Этот не преклонит, – сказал курфюрст, – уж я вам точно говорю! Это ваш парень, такой дерзкий?

Госпожа посмотрела на юнкера с таким опасением, как смотрит декоратор на дом или башню, которую он воздвиг на сцене и которая должна рухнуть по его команде. На самом деле Ханс Юрген вовсе не чувствовал себя настолько уверенным. Более того, достаточно было малейшего толчка, чтобы он все же склонился перед курфюрстом. Но благородная госпожа сама все испортила:

– Милостивый господин, не гневайтесь! Наша семья и так достаточно настрадалась. Это не наш сын. Это сын наших родственников, он сирота. Одному Богу известно, почему в его характере нет ничего ни от меня, ни от моего Готтфрида. У нас есть воспитанник и получше, но он сломал ногу. Вот он бы сразу преклонил перед вами колени. Этот тоже хороший мальчик, но причиняет нам много душевной боли, а его глупость и упрямство в конце концов нас погубят.

Внезапно Ханс Юрген сделал шаг вперед и с вызовом посмотрел на курфюрста:

– Господин курфюрст, да простит меня Бог, я не могу! Конечно, я это сделаю, если в противном случае навлеку беду на своих родственников. Но почему я должен стоять на коленях? Это должен делать тот, кто согрешил, или тот, кто просит о чем‑либо. Я ни в чем не провинился, и я не хочу ни о чем вас просить. Господин Гётц, мой дядя, не сделал ничего дурного, тетя тоже ничего худого не сделала, здесь никто ни в чем не провинился. Вы облечены властью, вы курфюрст, я говорил вам то, что думаю, когда мы с вами только встретились. Я еще не знал, кто вы такой, и вы слушали меня, еще не зная, кто я такой. Если бы это было не так, я пал бы сейчас на колени. Мне это было бы нетрудно, и я бы сделал это от всей души. Ведь вы – властитель наших земель и имеете право повелевать, а мы должны подчиняться. Если вы прикажете встать на колени, я это сделаю, но не по доброй воле, накажи меня Бог!

Госпожа Бригитта подумала, что вот теперь‑то Ханса Юргена точно отправят в Шпандов и там повесят. Против первой части она даже и не возражала бы. Но вместо этого Иоахим взял Ханса Юргена за локоть и вытащил из лужи, стоя в которой тот уже успел промокнуть сам и забрызгать все вокруг, поскольку во время своей речи не стоял спокойно на месте.

– Да, мальчик неуклюж, теперь я и сам это вижу, госпожа фон Бредова. А тут еще и незваный гость вроде меня норовит нарушить привычный уклад жизни. Я считаю, что нам надо удалиться на некоторое время, чтобы не испытывать вашего терпения и дать вам время привести все в порядок. Я пока осмотрю окрестности замка, а Ханс Юрген меня сопроводит.

О том, что еще произошло в тот день в замке Хоен-Зиатц, пусть вам расскажет тот, кому это интересно. Нас же ждут более важные события, которые уже начали происходить и не могли быть остановлены.

«Стало быть, журавли все правильно предсказали», – подумал Рупрехт.

– Вот истинный правитель, – проговорила госпожа, как только пришла в себя окончательно. Для этого мнения она имела все основания, поскольку известно, что чем меньше человек старается пустить пыль в глаза, тем больше в нем величия.

Тем временем курфюрст бродил со своими спутниками по окрестностям замка с таким видом, как будто ему предстояло увидеть нечто необыкновенное, затмевающее все, что он видел до сего момента. Затем он вдумчиво объяснил прибывшему с ним рыцарю фон Хольцендорфу, какая часть кладки была сделана вендами, а какую построили германцы. После того как он обошел стены со всех сторон, Иоахим решил перед вечерней трапезой еще немного прогуляться за пределами замка, благо солнце уже касалось верхушек сосен. На обратном пути курфюрст заметил бледного, больного Ханса Йохема, сидевшего в комнате у окна. Иоахим пришел к нему и попытался утешить, говоря, что Бог любит того, кому посылает испытания. Он пообещал несчастному, что, когда тот станет клириком, лично будет следить за тем, чтобы церковные чины не миновали его, и позаботится о его образовании. Безумный взгляд больного юнкера действовал на курфюрста угнетающе, поэтому, проговорив все это, он поспешил выйти наружу.

Обитатели замка не знали, чему удивляться больше: присутствию курфюрста в гостях или тому масштабу деятельности, которую развила благородная госпожа. Все, что было необходимо, даже то, что казалось непосильным для человека, – делалось. Никто не может быть везде одновременно, но у нее получалось: она была на кухне, в зале, приводила в порядок гардеробные и тут же убегала в подвал. Теперь в коридоре, ведущем в зал, было сухо, пахло осенней свежестью, полы были посыпаны мелким белым песком, а в камине, распространяя приятное тепло, потрескивали еловые поленья. Добавленные в них янтарь и пряные травы давали приятный аромат. На влажные ступени были постелены ковры, а перила лестниц украсили зелеными ветками.

Посреди зала был накрыт стол, на котором красовался свадебный сервиз госпожи и серебряный канделябр. Помимо этого, все было уставлено мисками и бутылями.

– Вот так надо, – проговорила госпожа фон Бредова и, вздохнув, в изнеможении упала в кресло.

Она позаботилась обо всем: на улице ждала кровать, которую должны были внести, когда курфюрст поест. Дело в том, что зал оказался единственным сухим помещением в целом замке. Да, она позаботилась обо всем, кроме себя. Вот госпожа фон Бредова только что спокойно сидела, положив руки на колени, и вдруг увидела себя со стороны: наряд все тот же – подвязанная узлом юбка, закатанные рукава – и ко всему прочему неопределенная прическа. Вскрикнув, госпожа бросилась вон из зала, а курфюрст тем временем уже скакал на коне по разводному мосту.

Все уселись за стол. Молодой правитель, который только что был так мил и приветлив, молча хмурил лоб, глядя на богатое угощение. Может, ему не понравилась еда или вино? Может, не хватало хозяина замка? Или его настроение испортилось из-за того, что на горизонте померк солнечный свет? Присутствующие решили, что курфюрста просто сморила усталость. Однако его оруженосец, когда выходил на улицу освежиться, рассказал, что с того момента, как случилась вся эта история с Линденбергом, его господин сам не свой и мрачнеет каждый вечер после наступления темноты.

Рыцарь фон Хольцендорф был вынужден произнести слова благодарности вместо своего господина:

– Госпожа, мой милостивый господин с любовью и благодарностью воспринимает то, как тепло вы его приняли и какой почет оказали. Так бывает не всегда, когда, утомившись на охоте, без приглашения приходишь в чужой дом. Привыкаешь довольствоваться малым. Но в этом доме мы нашли достойный прием и оказались на пиру, подобном свадебному.

Эти слова заставили госпожу зардеться, поскольку она надела парчовое платье, в котором стояла когда‑то перед алтарем, да и красиво сидевший на ней крылатый чепец, отороченный пухом, тоже был еще из тех времен.

Ничего этого курфюрст не замечал. Его отстраненность показалась обитателям Хоен-Зиатца еще более странной, чем его прежняя приветливость. Когда госпожа, приседая в глубоком реверансе, подавала ему на блюде выпечку или серебряную чашу с вином, он едва притрагивался губами к угощению и тут же ставил его обратно.

– То, что я не смогла пригласить за стол к господину достойного собеседника, не прощу себе до конца жизни, – шепнула госпожа Бригитта оруженосцу. Говорить с курфюрстом напрямую она уже не осмеливалась. – Но за кем нам послать? Здесь нет ни одного здравомыслящего человека.

Иоахим поднял голову:

– А где молодой человек? Где парень, которого я встретил в лесу и который показал мне дорогу сюда? Я его больше не вижу…

В качестве меры предосторожности госпожа фон Бредова отправила Ханса Юргена на ближайший хутор, чтобы он встретил Еву, у которой там были дела, и проводил ее до дома. Госпожа решила про себя, что непокорность в отношении знатных господ еще никого не доводила до добра. Даже если Ханса Юргена до сих пор не повесили, это еще ни о чем не говорит, – шутить со знатью не стоит. Поэтому, несмотря на то что к этому времени юнкер уже вернулся, госпожа решила, что будет лучше перестраховаться. Исключительно из добрых побуждений она позволила себе сказать неправду.

– О, светлейший господин, он очень устал, поскольку ему пришлось проделать сегодня большой путь. Я решила…

– Не дать ему отдохнуть как следует, – с улыбкой прервал ее Иоахим и бросил на стол салфетку. – Я буду очень благодарен, если милая хозяйка позволит своему гостю тоже отправиться отдыхать. Я устал не меньше, чем ваш племянник. Но завтра, госпожа фон Бредова, покажите его мне. Нам нужно закончить разговор, который начался, как ни странно, в лесу.

После этих слов курфюрст опять уставился перед собой, опершись на руку. Было видно, что его голова снова наполнилась тяжелыми мыслями.

Из оцепенения его вывел тонкий и благозвучный голос:

– Не угодно ли вам будет, милостивый господин?

Он вздрогнул и очнулся: перед ним стояла прелестная девушка с серебряным тазиком в одной руке и серебряным кувшином в другой. Через ее руку было переброшено белоснежное полотенце. Она налила воду в миску, и яркий румянец покрыл ее лоб и щеки. Иоахим благосклонно окунул пальцы в воду и ополоснул их под струей воды из кувшина. Он с благодарностью взглянул в голубые глаза девушки. Это был взгляд приязненный, но не влюбленный.

– Пусть луч милосердной Божьей любви очистит тебя и меня, как эта вода очищает мои окровавленные руки.

– Это не кровь, милостивый господин! – Она покраснела еще больше, оттого что осмелилась противоречить.

– Разве нет? Мне кажется, что кровавые пятна уже никогда не смоются с моих рук.

– На самом деле ваши руки чисты. Это всего лишь отблеск света факела, светлейший господин. Завтра, при дневном свете, вы увидите, что никаких пятен нет.

– Чисты, как твое лицо, как твои голубые глаза? О, если бы всегда вокруг меня все было так светло! – Проговорив это, курфюрст отправился отдыхать.

А для добрейшей госпожи фон Бредовой трудный день и не думал заканчиваться. О том, каким он был и что она еще успела сделать с вечера до поздней ночи, можно было бы написать целую книгу. Если Бог даст сил, а мои читатели не сильно утомятся, то госпожа Бригитта как‑нибудь сама расскажет об этом особом дне, как, бывало, она рассказывала о нем своим внукам и всем, кто приходил к ней в гости. Но о ее главном деянии вcе‑таки стоит упомянуть: с помощью слуг она сумела внести в зал кровать и накинуть на нее балдахин так, что курфюрст ничего не заметил. А когда он лег и уснул, они тихонько вынесли стол, бутылки и миски, свечи и факелы, котлы и кресла… Все это было проделано без шума и стука. Потом она украсила зал коврами и гобеленами, изысканной посудой и подвесными светильниками, и он приобрел настолько роскошный вид, что Иоахим, проснувшись, подумал, что находится в своей собственной спальне. Первая его мысль была о том, что без колдовства тут не обошлось, поскольку естественным образом сотворить такое было просто невозможно. Глаза госпожи фон Бредовой загорались, когда она вспоминала, как, присев перед курфюрстом в глубоком реверансе и потупившись, она проговорила:

– С вашего разрешения, милостивый господин, эта волшебница – я.

Мы не знаем, что снилось курфюрсту в благоухающем янтарем зале замка Хоен-Зиатц, но спал он крепко. Его правая рука свесилась с кровати. Когда хозяйка замка на цыпочках спустилась по лестнице, чтобы посыпать тлеющие угли янтарем и благовониями, огонь вспыхнул, и ей тоже показалось, что рука курфюрста стала кроваво-красного цвета. Бригитта тихонько выскользнула из зала, у дверей которого стоял охранник, опирающийся на алебарду. В его бдительности хозяйка замка не сомневалась.

– Я не пущу в зал ни одного незнакомца, ни один волосок не упадет с его головы, – произнес охранник голосом Ханса Юргена. – Стану удерживать злодеев до тех пор, пока он не проснется и не будет в состоянии себя защищать.

На голове юнкера красовался железный бургонет – в этот раз надетый именно так, как положено. Поверх доспехов была наброшена выцветшая отцовская гербовая накидка, а на боку висел длинный меч. Тетушка сама достала его и вручила Хансу Юргену с напутствием, чтобы он достойно сослужил свою первую настоящую службу.

– Я желаю этого всем сердцем! – воскликнул юноша и чуть тише добавил: – По крайней мере, в этот раз мне не придется охранять штаны!

Было далеко за полночь, когда госпожа фон Бредова наконец позволила себе немного отдохнуть, если это можно было назвать отдыхом. Она легла в постель наверху, в просохшей до приемлемого состояния комнате своего супруга. Решили, что Ева будет спать в той же кровати. Сейчас девушка читала перед распятием вечерние молитвы, а госпожа Бригитта размышляла о том, что места в кровати более чем достаточно, но заснуть ей мешают мысли, которые никак не выкинуть из головы. Они мелькают, словно знамя Хоенлоэ [111], которое колышется над постелью каждый раз, когда ветер задувает в поврежденные ураганом окна. Все ли удобно разместились? О боже! Господин фон Хольцендорф вынужден ночевать в сарае! Правда, на одной из лучших постелей, но все же такой важный господин – и в сарае! Затаит ли он на нее зло? Но ведь он сам отказался от других условий. Затем пришли мысли о Гётце. Где он сейчас? Возможно, с кузенами в Хафельланде. В этом случае он ни в чем не нуждается. Ничего страшного не произойдет, даже если Каспар его не встретит. Мысли госпожи Бригитты потекли куда‑то совсем в другую сторону: почему‑то ей вспомнилось, что Каспар любит кровяную колбасу. Потом ей подумалось, что было бы здорово, если бы он добыл на охоте гуся. Какое было бы счастье! Помечтав о гусе, она принялась сокрушаться, что Гётц попал в такую передрягу. Хорошо, что все закончилось так, как закончилось. Курфюрст все‑таки очень добрый господин! Возможно, он несколько близорук и не все видит из того, что творится вокруг. Вот если бы Гётц тоже был таким добрым! Впрочем, следует довольствоваться тем, что имеешь.

А вот интересно: дворец курфюрста тоже моют? Бригитта не очень хорошо представляла, как там все происходит, но решила, что без уборки им точно не обойтись. Эта мысль крепко застряла у нее в голове. А если курфюрст возвращается домой слишком рано и лестница вся залита водой, что делает его супруга? Ерунда! Госпожа фон Бредова повернулась на другой бок. Супруга курфюрста никогда не станет суетиться. И вообще, у него еще и супруги‑то нет. Но фигура молодой жены курфюрста так и стояла перед ее мысленным взором. Вот она, ожидая наверху лестницы, тревожно наблюдает за возвращением своего господина. Странным образом супруга курфюрста оказалась похожа на ее дочь Еву.

Бригитта всплеснула руками: «О Дева Мария! Спаси меня от греха!» За окном закричали совы, выгнанные из комнаты во время уборки, а в голове госпожи фон Бредовой зародилась новая мысль. Она подумала о Линденберге. Она уже в общих чертах знала об этой истории и ее печальном финале. Раньше не было времени думать об этом, и лишь теперь, оставшись в одиночестве, она осознала произошедшее. Такой милый, добрый, славный господин, ее родственник – и такой ужасный конец! Она ясно увидела кружащих ворон, услышала их карканье. Госпожа Бригитта закрыла глаза и спрятала голову под одеяло. На самом деле не таким уж хорошим был Линденберг; он гладко говорил, и кожа у него казалась гладкой, но сердце его было не очень‑то склонно к дружбе. Позаботился ли он о ней хоть раз до того момента, пока, спустя годы после их последней встречи, ветер и непогода не привели его в этот дом? А еще именно из-за него началась вся эта история. Все вдруг встало на места. Линденберг хотел соблазнить ее приемных детей и навлек на ее Гётца несчастье. О, этот человек был злым, одержимым дьяволом.

Она уже догадывалась об этом, когда он, будучи красивым молодым господином, заигрывал со всеми подряд девушками, а не только с ней. Однако госпожа Бригитта, будучи женщиной доброй, никому не пожелала бы такого ужасного конца. Если бы у Линденберга был страх Божий… К тому же его испортила придворная жизнь! Ее Ханс Йохем тоже хотел оказаться при дворе. Господь, по милости своей, наказал его за это! Он обрел страх Божий вместе со сломанной ногой. А бедная Агнес будет молиться в монастыре за всех. Монастырь, правда, уж очень беден. Сможет ли она постоянно питаться этими рыбными блюдами? Госпожа фон Бредова не видела связи между рационом и благочестием, поэтому считала, что кормить в монастыре должны хорошо. Настоятельница там не строгая, так что можно будет время от времени посылать ребенку что‑нибудь вкусное.

А декан, помнится, хотел оформить в монастыре капеллу [112] в честь святой Агнес. Однако настоятельница отвергла грешные деньги – хотя не разумнее ли использовать полученные бесчестным способом деньги для хороших целей, чем для плохих? Они же не виноваты в том, что декан выиграл их у Линденберга. Госпожа фон Бредова задумалась, насколько ее желания согласуются с голосом совести. Если капеллу в честь святой Агнес построят на деньги Линденберга, в ней каждый день будут служить по три мессы в память о том, на чьи деньги она основана.

Постепенно мысли госпожи Бригитты стали успокаиваться, подобно затихающей буре, веки сомкнулись, а дыхание выровнялось. Но лишь одна мысль не давала ей покоя: что будет с Хансом Юргеном? Курфюрст никогда не простит ему строптивости. Наверняка все закончится достаточно плачевно!

Курфюрст заворочался и закашлялся – дым от янтаря душил его. Услышав это сквозь сон, госпожа Бригитта встревожилась: «Святая Катарина! Он задохнется в нашем доме, а нас объявят убийцами!» Ей снилось, что она призывает гостя не беспокоиться – сквозняк скоро унесет весь дым через вентиляционные отверстия и лестницу, но какая‑то невидимая сила не давала ей пошевелиться и стискивала горло. Ей снилось, как курфюрст вскочил, распахнул дверь и увидел, что вызвавшийся оберегать его покой стражник спит на посту. Ох, дерзкий парень! Вместо того чтобы охранять своего господина, он просто уснул! «Ханс Юрген! Ханс Юрген! – звала она во сне, а вокруг колыхалась невесть откуда взявшаяся толпа. – Милосердия, милосердия! Мой бедный Ханс Юрген!» Но все тщетно – и вот он уже болтается на виселице.

– Ханс Юрген! – В спальне послышался еще один голос, но уже наяву и совсем не тревожно и не пронзительно. Это Ева, еще не проснувшись окончательно, весело и радостно воскликнула: – Ханс Юрген, давай! – и проснулась от собственного крика.

Проснулась и госпожа фон Бредова. Мать и дочь резко сели в постелях и удивленно уставились друг на друга при свете лампы, которую Ева забыла погасить. Они обе видели сны, обе видели их об одном и том же человеке, но какими же разными эти сны были!

– О, бедный мальчик! Какой ужасный сон! Как жалко его, ведь он был так добр к тебе, – пробормотала Бригитта.

Ева отвечала ей сонным голосом:

– Это действительно сон! Но он очень хороший: Ханс Юрген играл в пятнашки с курфюрстом, а потом они стали закидывать друг друга румяными яблоками…

– Сон предвещает беду Хансу Юргену, – проговорила мать.

– Нет, благо, – отвечала Ева.

Они поспорили еще некоторое время, пока окончательно не осознали комичность ситуации. Тут уж им обеим не удалось удержаться от смеха. А потом они еще долго болтали, и Ева поведала матери о том, что рассказал ей Ханс Юрген, пока они шли домой с фермы: как он встретил странного охотника, оказавшегося курфюрстом, и многое другое. Вскоре Бригитта мирно уснула, улыбаясь во сне, а Ева тихонько поцеловала ее. Затем, улыбнувшись, она легла и накрылась одеялом с головой.

Глава двадцатая

Два разных пробуждения

– Скажи, что ты думаешь, – обратился курфюрст к своему спутнику, когда они проезжали через еловый лес.

Небольшая свита отстала, повинуясь его сигналу. Был ранний утренний час, туман еще только начинал рассеиваться, обещая погожий день.

– Вы хотели исправить то плохое, что совершили. Но…

– Продолжай. Сейчас нам никто не мешает, а я в настроении тебя выслушать.

– Вы, должно быть, полагаете, что нет большой разницы, что слушать: крики дятла, сойки или вороны – так почему бы не послушать Ханса Юргена?

– То, что я думаю, это мое дело. Я хочу услышать твое мнение.

– Ну, господин курфюрст, вы же знаете, что я думал о вас до того, как узнал, что встреченный мною охотник – это вы.

– Я избавлю тебя от повторения. Но что ты думаешь теперь?

– Вы приехали, поскольку сильно опозорили моего дядю. Я не верю, что вы просто заблудились на охоте и нашли нас случайно.

– Юноша, ты обвиняешь своего курфюрста во лжи?

– Нет, просто в городе при дворе принято говорить не то, что думаешь. Это каждый знает.

– А что, если именно по этой причине я и приехал в Хоен-Зиатц? Мы сейчас находимся не при дворе, а среди благословенного леса, на воле. Ты не должен скрывать свои мысли.

– Если кто‑то кого‑то обидел, а потом обидчик приходит в дом своей жертвы, ест за ее столом и спит в ее покоях… Я не знаю, возможно ли таким образом исправить совершенное.

– Ты вырос среди медведей? Разве ты не знаешь, в чем разница между сюзереном и вассалом?

– Кожа у одного и второго чешется одинаково, к тому же вассал не хуже сеньора знает, что такое честь.

– Представь себе, что ты находишься на моем месте. Так получилось, что ты обидел вассала, чужого тебе человека, и ты испытываешь желание загладить свою вину. Что бы ты стал делать? Подумай.

– Действительно, вам тяжело. Но, если бы я кого‑нибудь несправедливо отринул от себя, я сделал бы все, чтобы вернуть его обратно, даже если бы это было не по закону, я обращался бы с ним как с владыкой, как бы ни было мне тяжело при этом, что бы ни говорили люди…

– Подумай, Ханс Юрген, не сделал ли я больше того, о чем ты говоришь?

Ханс Юрген задумался:

– Да, именно так вы и поступили. Именно поэтому вы отправились в наш лес почти без сопровождающих, вошли в наш дом и переночевали там без свиты. У вас не было никакой необходимости оставаться на ночь. Если бы вы поели и выпили на закате, то отлично добрались бы до Гольцова, где Роховы приняли бы вас намного лучше, чем мы. Но вы остались, чтобы продемонстрировать нам свое доверие. Однако лично для меня этот ваш жест не так уж и важен, поскольку каждый ребенок знает, что мы не могли вас убить, более того: ни один волос не мог упасть с головы нашего гостя. Я сам стоял у ваших дверей на страже всю ночь. То, что вы сделали, похвально, но теперь вы ждете, что все мы должны падать ниц от удивления и неожиданности, переполняясь чувством благодарности по отношению к вам. Вот такие у меня мысли по этому поводу.

Иоахим некоторое время ехал молча.

– Ты думаешь, что я не благодарен тебе за твои слова?

– Возможно, но как же странно все устроено на свете! Кто‑то встречает в жизни обиды и притеснения: я говорю о дяде и обо всей нашей семье. Кажется, что притесняющий должен лишиться покоя, поскольку несправедливо обидел честных людей. Однако выходит чаще всего наоборот: обидчик даже получает удовольствие. Священнослужители все равно гарантируют ему райские кущи, благодарят его и превозносят за благородство и великодушие, вне зависимости от того, каким человеком он был. А тот, кого оскорбили, должен сдержать свою боль и сделать вид, что он удивлен, счастлив и благодарен, что все обернулось именно так. Вот какое странное разделение существует в этом мире.

Курфюрст молча смотрел на юношу. Казалось, он хочет спросить, может ли Ханс Юрген что‑то ему предложить.

– Хотел бы ты быть курфюрстом?

– Не знаю, – произнес Ханс Юрген. – Сначала я должен был бы научиться.

– Нас никто не учит. Как Господь дает, так оно и есть!

– Все же, думаю, хорошо, что Бог не дал мне этого. Пожалуй, мне меньше всего хотелось бы оказаться на вашем месте.

– Стало быть, ты больше не завидуешь тому удовольствию, которое я, как ты считаешь, испытываю, обижая хороших людей или когда люди меня хвалят и мною восхищаются?! Признаюсь тебе: есть и другие вещи в моей жизни, которым не приходится завидовать.

Какое‑то время они ехали в полном молчании.

– Ты хорошо умеешь читать чужие мысли, – снова начал Иоахим. – И, наверное, мечтаешь: вот бы нашелся кто‑то, кто прочитал бы твои!

Ханс Юрген вздрогнул и покраснел. Он думал о том, что окружающие и не предполагают у него наличие собственных мыслей. Ему очень не хотелось бы, чтобы курфюрст заглядывал ему в сердце.

– Теперь я могу сказать еще и о том, что означает румянец на твоем лице. Хотя ты стоял на страже у моей двери, пока я спал, а сейчас сопровождаешь меня и обнажишь свой меч, если на меня кто‑нибудь нападет, но в глубине души ты расстроен и думаешь о том, как бы это все изменить. Ты вспоминаешь, как слушал в Шпандове в таверне воинственные речи, как собрался потом ехать во Фризак к своему крестному отцу, чтобы спросить у него совета, как тебе шепнули, что совет, который он даст, тебе не понравится. Ты думаешь о том, как в ярости скакал домой и в голове твоей рождались дикие мысли. Ты гадал о том, стоит ли тебе идти на службу к померанскому герцогу или дожидаться подходящего момента в этих землях. Ведь тебя переполняло ликование от мысли, что ты обнажишь свой меч и будешь сражаться в яростной битве против твоего курфюрста. Так тоже можно стать рыцарем, а уж какое уважение ожидает тебя по возвращении домой! Вот почему, по твоему мнению, можно было бы нарушить верность своему сюзерену. Не так ли, Ханс Юрген?

Ханс Юрген опустил голову, а его руки безвольно повисли. Но он заставил себя взглянуть Иоахиму в глаза, чтобы убедиться, что тот действительно читает его мысли.

– Вы все знаете, господин.

– А еще одна птичка напела мне, что ты в ту ночь тоже хотел отправиться грабить торговца и был при этом весьма дерзок. Хорошо, что сильная духом женщина отправила тебя в другое место. Ай, ай, такой смелый, а что внутри?

– Господин курфюрст, я не могу лгать! Вы все верно сказали. Вы отрубите мне голову, как Линденбергу? Такое происходит и с более достойными, чем я, людьми.

– Ты отдаешь себя на мой суд?

– Если так надо, я предпочту решить все быстро, а не колебаться. Лучше рано покинуть с честью этот мир, чем жить долго, но без чести.

– Этот случай не должен тебе стоить головы. Иначе получилось бы, что я должен был бы наказывать всех тех, кто думает обо мне плохо или еще только замышляет что‑то против меня. До этого не дойдет, поскольку в этом лесу не хватит шестов, чтобы насадить на них головы таких людей. Но ты отдал себя на мой суд и теперь уже не свободен, а становишься моим слугой. Ты караулил меня там, в Хоен-Зиатце, теперь будешь караулить меня во дворце в Кёльне. Хорошенько подумай, Ханс Юрген, что это значит – защищать твоего господина. Мне даже не нужна от тебя клятва в верности, мне нужна лишь твоя рука!

Рука Ханса Юргена слегка дрожала, когда он пожимал руку своему курфюрсту. Конечно, он не верил в то, что лишится головы, но не мог даже предположить, что ему будет позволено пожать руку курфюрсту. Юноша почувствовал, что преисполняется воодушевлением, и ему начали мерещиться в туманной дымке между елями самые разные образы. Вот появилась его кузина Агнес, она стояла, подняв палец вверх. Он обещал ей не искать службы при дворе, а теперь все‑таки нашел ее, сам не зная как. Потом он увидел Еву. Как озорно она улыбалась, когда он утром выезжал вместе с курфюрстом! Она дразнила его и не захотела поцеловать на прощание. Ева сказала, что у него теперь будет другая радость. При этом она не имела в виду, что это плохо. Кстати, о чем она могла так долго наедине разговаривать с курфюрстом за утренней трапезой? И почему они оба так странно посмотрели на него, когда он вошел?

Пока Ханс Юрген предавался размышлениям, курфюрст молчал. Он считал, что правильным будет, если первым заговорит юнкер.

– Господин курфюрст, теперь, став вашим слугой, я обязан быть верным и уважительным, что естественно. Однако если я буду иметь мнение, отличное от вашего, да не будет мне это поставлено в вину!

– Ты волен иметь свое собственное мнение.

– Должен ли я высказывать его вслух или держать при себе?

– Если тебе станет слишком трудно, говори вслух, но только когда мы одни, как сейчас, в лесу.

– То, что я хотел ехать с господином фон Линденбергом, было с моей стороны ошибкой, я уже давно это понял. Наказав меня, вы поступили бы справедливо. Но был ли мой гнев в отношении вас неправомерен, я не могу сказать до сих пор. Когда я услышал, что говорят в Шпандове… О боже! Да у меня в груди все закипело! Какое счастье, что вы не встретили меня в лесу тогда! Это было бы несчастьем для нас обоих. Именно тогда я впервые в жизни испытал настоящую ярость.

– Когда мы встретились, ярости в тебе еще было достаточно, просто ты не узнал меня.

– Я увидел у вас изображение красного орла [113] и понял, что вы знатный господин.

– Ханс Юрген, – проговорил Иоахим, – обещай мне одну вещь. Это не приказ, а, скорее, хороший совет. Если ты встретишь кого‑то незнакомого, придержи свои мысли при себе, пока не узнаешь, с кем разговариваешь.

– Должен ли я говорить вам все, о чем мне станет известно?

– Если ты посчитаешь это необходимым или тебе станет известно о заговоре против твоего господина.

– Многие вас не поддерживают, господин курфюрст.

– Я знаю это.

– Все намного серьезнее, чем вы думаете. В некоторых местах вам было бы опасно называть свое имя… – Ханс Юрген запнулся, было видно, что он борется с собой. – В Шпандове, как я слышал, из-за смерти фон Линденберга у вас появилось много врагов, которые поклялись вам отомстить.

– Просто вино развязало им языки.

– Обязан ли я назвать имена этих людей?

– Нет, – ответил Иоахим после некоторого размышления. – Мысли являются собственностью каждого. И даже если их высказывают вслух, они опасны лишь для того, кто не уверен в себе. Я в себе уверен. Пусть говорят свободно, это их право. Я знаю этих людей и читаю их мысли, как прочел твои. Ты думаешь, что ты прав. Но я тоже убежден в своей правоте! – Он ударил себя в грудь. – Что ж, посмотрим, чье убеждение сильнее. Кто‑то должен править, а Бог и судьба распорядились так, что бразды правления находятся у меня. Я сумею наказать их, если потребуется, но оставлю в покое, если… если против меня будут направлены только слова.

– Господин, – произнес Ханс Юрген после некоторой паузы, – на вашем месте я бы не разъезжал в это время по стране с такой маленькой свитой.

– Если ты знаешь что‑то и молчишь, это будет считаться изменой.

Пока юнкер отвечал, Иоахим пристально смотрел на него. Но вскоре на его лице появилась презрительно-сочувственная улыбка: он услышал лишь об отдельных отчаянных планах и высказанных угрозах.

– Ничего, кроме жалких вздохов бессилия! Надо положить этому конец! Они неспособны на большее! Я предоставлю их самим себе! Одним взглядом я разрушу эту паутину, это осиное гнездо пустых желаний. На их слова, которые носятся вокруг меня, как летучие мыши или каркающие вороны, я отвечу своим словом. Оно, как солнечный луч, распугает эту нечисть. Помни, Ханс Юрген фон Бредов, я их не боюсь, это они должны научиться иметь страх передо мной! Они должны бояться и чувствовать, как стучат их зубы. Они должны уползать в свои норы, когда я повышаю голос, когда я просто появляюсь перед ними, не показывая свою истинную мощь. Впрочем, довольно! Не надо портить прогулку упоминанием этих людей.

Было прекрасное утро, солнце рассеяло туман и уже пригревало сквозь верхушки сосен. Всадники остановились на возвышенности.

– Ты достаточно проводил меня, – проговорил курфюрст. – Возвращайся, поговори со своей семьей, а завтра я жду тебя в моем замке на Шпрее. Сегодня ты еще вольный человек, Ханс Юрген, а завтра уже будешь моим слугой. Если есть у тебя еще что‑то на сердце, что ты хотел бы высказать, пока не стало поздно, скажи это вслух.

– Мой господин, я уверен, что Ева вам много чего про меня наболтала.

– Госпожа Ева фон Бредова находится под моей особой защитой, помни об этом. Со временем я позабочусь о том, чтобы благонравная дева получила хорошего мужа, которого она заслуживает. Я сам хочу сообщить ей об этом. Ты же станешь моим слугой, и тебе еще предстоит многое совершить, чтобы заслужить шпоры. На нее ты должен смотреть с благоговением.

Мысль о том, что он должен смотреть на Еву с благоговением, показалась Хансу Юргену очень странной. А курфюрст тем временем словно ждал, что он о чем‑то его попросит. Но о чем и для кого он должен попросить? Для себя? Но теперь он и так будет служить курфюрсту. Для приемной матери? Она позаботится о себе сама. А как быть с его приемным отцом, господином Готтфридом? Как ему поможет то, что Иоахим переночевал в его замке, пока его не было дома? Ханс Юрген попробовал объяснить свою мысль. Получилось несколько неловко, но Иоахим понял его и ласково проговорил:

– Я уже подумал об этом. Он будет иметь почет, как того заслуживает человек, который сам добровольно взял на себя вину за злодеяние, чтобы спасти другого. Если он откажется принять должность при дворе, где мне нужны такие люди, я думаю, что позволю ему стать избранным маршалом ландтага. Он не всегда во всем соглашается со мной, но ему нравится порядок.

Ханс Юрген уже давно повернул к дому, потрясенный теми чудесами, которые случились с ним за последнее время, когда на пути курфюрста и его спутников возник оседланный конь. Он заржал, радуясь тому, что теперь не одинок в этих лесах. Поприветствовав таким образом проезжающих, животное продолжило пастись.

– Встретить лошадь без седока – плохая примета!

– Только если седока убили на ней, – отвечал Хольцендорф. – Сам по себе конь опасности не несет. Вероятно, его владелец спит где‑нибудь неподалеку.

Так оно и было. Владельца коня обнаружили на солнечном склоне. Человек лежал на мягком песке, и покой окружающей природы отражался на его полном умиротворения лице. Веки были плотно сомкнуты, казалось, что спящий прислушивается к песням, которые пели над ним качающиеся сосны. Солнечные лучи, то проглядывая сквозь ветки, то исчезая, играли на его лице в прятки.

– Посмотри, не ранен ли этот человек, – сказал Иоахим.

Громкий раскатистый храп вырвался из могучей груди. Похоже, что с незнакомцем все было в полном порядке. Он повернулся на бок, чтобы солнце не светило в глаза, и подложил руку под щеку.

– Он кажется хорошим человеком.

– Господи помилуй! Если мне не изменяет зрение, – воскликнул фон Хольцендорф, – это наш хозяин замка, господин Готтфрид из Хоен-Зиатца. Конечно! Вот его кожаные штаны!

Иоахим редко улыбался, но в этот раз, когда рыцарь спросил, не следует ли ему растолкать спящего, курфюрст расплылся в улыбке и покачал головой:

– Он так сладко спит! Все, что я мог бы ему сказать и предложить, было бы не лучше его снов.

– Но мы выполним свой христианский долг, поймав его коня, чтобы он был рядом, когда хозяин проснется.

Однако конь пришел сам и теперь с интересом поглядывал на хозяина, словно проверяя, не проснулся ли тот. Курфюрст и его спутники оставили спящего – как оказалось, заботу о нем было на кого возложить.

– Прочь! – Господин Готтфрид слегка шлепнул по морде коня, который его обнюхивал, и снова закрыл глаза.

Над ним трепетал в деревьях ласковый ветерок, под ним потрескивала сухая хвоя, а как благоухали черничные кусты, аромат которых может учуять лишь тот, кто в них лежит! Солнечные лучи пригревали тело и становились все теплее и теплее, зря пытаясь проникнуть через закрытые веки, муравьи на его ногах тщетно старались прокусить оленью кожу штанов. Господину Готтфриду снился прекрасный сон. Мы не будем о нем рассказывать: пусть это останется его тайной. Когда он окончательно проснулся, рядом с ним кто‑то сидел. Было видно, что человек этот сидит давно и ему очень хорошо.

– Каспар, что ты тут делаешь? – спросил господин Готтфрид.

– Ем.

Это уже точно не был сон. Каспар нарезал своим ножом редьку, сыр и хлеб, а рядом с ним стояла открытая корзина с колбасами.

– Каспар! У тебя есть колбаса?

– Да, господин.

– Каспар, а не пора ли обедать?

– Это зависит от многих вещей, господин. Для голодных приходит время обеда, а для тех, кто хочет спать, продолжается время сна.

Это был серьезный вопрос, требующий решения. Готтфрид еще с удовольствием поспал бы, но солнце стояло прямо над головой. Казалось, что оно смотрит ему в глаза так же пристально, как это любит делать его жена, когда бывает права, а он нет. Да и конь уже бил копытом и ржал, а запах колбас полностью затмил запах трав.

– Как долго я спал?

– Не знаю, господин.

Готтфрид протер глаза и незаметно придвинулся поближе к корзине.

– Откуда ты тут взялся, Каспар?

– Меня прислала госпожа. Я должен был отнести вам колбасы. В Берлине вас не было. Но здесь тоже хорошее место, чтобы их съесть.

– Ты прав, – сказал Готтфрид и потянулся за колбасой.

Когда он приканчивал вторую, вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего полудня. Известно, что как только вы открываете ворота воспоминаниям, их поток резко возрастает и остановить его становится очень сложно. И сколько же всего вспомнилось к тому времени, как исчезла третья колбаса!

– Кажется, я проспал здесь всю прошлую ночь, Каспар!

– Должно быть, так и есть, – согласился тот. – Это была хорошая ночь, звезды так и сияли.

– Да, я замерз. Разве хозяйка не дала тебе с собой мой утренний напиток?

– Дала. Он в другом коробе, там, где гусь.

– Дай сюда. Здесь действительно отличное место, чтобы позавтракать.

Гётц заметил, что гусь уже слегка прокис. Однако слуга заверил его, что в жизни вообще бывает мало совершенного. Готтфрид снова оперся на локоть, посмотрел на солнце, на текущий ручей, на сосны и кусты, в которых запутался ветер, и о чем‑то задумался. Если господин фон Бредов о чем‑то задумывался (особенно после того, как выпил), слуга Каспар на всякий случай пугался и готовился к худшему.

Внезапно Готтфрид воскликнул грозным голосом:

– Они были постираны в реке!

Каспар быстро вскочил на ноги, а левой рукой невольно прикрыл спину. На этот раз его спине, вероятно, не поздоровилось бы: кто ж думает о том, чтобы засунуть фризовую тряпку под куртку, когда ты мирно едешь из Берлина в Хоен-Зиатц. Но в побоях, как и в ударах судьбы, есть какая‑то неопределенность: они обычно приходят, когда их меньше всего ждешь. Примерно так произошло и сейчас, только наоборот. Верный слуга уже склонил свою спину, чтобы принять полагающееся положение, но господин даже пальцем не шевельнул. Он оперся щекой о ладонь и заговорил тоном, весьма удивившим слугу:

– Видишь ли, Каспар, если бы она их там не постирала, ничего бы этого не случилось.

– Этого бы точно не случилось, господин!

– И всего того, что с этим связано.

– И многого другого.

– Она хорошая женщина, Каспар!

– Безусловно!

– Если бы только не эта ее ужасная привычка все мыть и стирать. Я даже не знаю, где она такого нахваталась.

– Думаю, от госпожи Лизы из Гютергоца, ей это тоже нравится.

– Они меня выручили, мои штаны! И сносу им нет! Мой двоюродный брат Бальтазар из Вагница мне сразу сказал: «Они выглядят как новые! Совсем как новые!» Меня выручило то, что, когда меня пришли забирать, штаны уже были на мне.

– Так и было.

– И Хеддерих их тоже носил.

– Потому и уцелел!

– Меня заставили подписать это признание. Родня, живущая в Ландине, считает, что сам дьявол преследовал меня.

– Так это и было!

– Но никто ничего не мог со мной поделать.

– Истинно, мой господин.

– Один умный человек в Шпандове сказал мне, что со временем все меняется, приходится наступать и отступать.

– С кожей все происходит ровным счетом так же, как и с людьми, господин. Молодая тянется, старая сжимается. Но бывает кожа совсем иного рода.

– Каспар, никто больше не увидит, как ее стирают в воде и как она сжимается при сушке.

– Ни одна душа, господин. В вашу честь трубили шесть труб, я слышал об этом в Берлине. Некоторые даже вам завидовали.

– И двоюродные братья уже тоже начинают завидовать. Видел бы ты это! – Готтфрид усмехнулся. – Рассказы об оказанных мне почестях передавали от одного дома другому. Правда, я уже не помню, в каких домах я был. Что обо всем этом говорит Бригитта?

– Что она может сказать… Кстати, Агнес отвезли в Шпандов.

– Агнес! Дорогое дитя!

– Она станет монахиней. И еще из новостей: скоро будем резать свиней.

– Забавно узнать, что делается дома, пока тебя нет. – С этими словами господин Готтфрид встал и всунул ногу в стремя. – Как же долго меня не было дома, Каспар!

– Мы будем там через час, господин!

– Через час – как странно! – проговорил господин Готтфрид, устроившись в седле. – Много часов составляют день, а много дней – месяц, а много месяцев – год, а годы сливаются во множество лет. Странно это, Каспар, если задуматься. Иногда мне кажется, что множество лет подобны часу, а иногда – что час подобен многим годам.

Верный слуга и его господин ехали бок о бок, и Каспара не покидало волнение. Странно, что господин не побил его, как обычно. А теперь он едет весь погруженный в себя и размышляет вслух. Скорее бы завершилась вся эта история, приключившаяся с его добрым хозяином!

Внезапно господин Готтфрид посмотрел на свои руки в кожаных перчатках и, засунув большой палец в рот, покачал головой:

– Каспар, Каспар! Мне кажется, я наконец сформулировал мысль.

– Ну и славно. – Каспар протер глаза.

– Я понял! Каспар, грядут плохие времена.

– Вполне возможно! Над нашим домом журавли пролетали.

– Будут войны и восстания. Противники курфюрста уже вооружаются, я должен идти с ними. Теперь все прояснится. Где я был прошлой ночью? Верно-верно! Я помню! Обнаженные мечи скрещивались над чашами. На столе стоял череп. Копкин придерживал меня за руку, когда я клялся. Вульф больше не мог стоять и не мог произнести слова клятвы, поэтому он просто прикусил перчатку, чтобы вспомнить обо всем, когда проснется. Я поступил так же. Да, да, все так и было! Я даже слышал волчий вой с той стороны, где было тело Линденберга. Когда все начнется, мне надо быть с ними.

– Курфюрст – сильный владыка. Он укусит любого, кто на него залает.

– Они тоже будут кусаться. – Рыцарь все больше сосредотачивался на мысли о будущей войне. – С волками жить – по-волчьи выть. Хотя, может быть, до этого и не дойдет. – Господин Готтфрид подпер рукой подбородок. – Мы хотим судить его за то, что он приговорил к смерти благородного господина. Возможно, что‑то получится. Иначе, Каспар, затрещат наши собственные кости. Это будет очень серьезная война. Во имя всех святых, хватит спать! Каспар, ты меня слышишь? Госпожа ничего не должна об этом знать!

Глава двадцать первая

Иоахимка, мы тебя поймаем!

«Я попал в осиное гнездо. Я точно это знаю. Подходите! Вот моя рука, вот моя грудь, мое лицо открыто. Я тоже хочу взглянуть вам в лицо. Почему у вас не хватает мужества? Что вы жужжите, как насекомые в туманной дымке? Ваши отцы однажды все же решились. Это был важный шаг. За моих отцов принял решение Бог. Почему у вас нет той силы духа, какая была у ваших стойких предков? Для вашего самосознания это даже страшнее, чем для ваших прав», – так рассуждал курфюрст, беспокойно расхаживая взад и вперед. Он остался один, слуга зажег свечи и поспешил выйти. В это время курфюрст никого не терпел рядом с собой. Однако в зале только что находились бургомистры двух городов и несколько советников. «Эти главы городов, хочется верить, любят меня, – думал курфюрст. – Я не сделал им ничего плохого, в отличие от моих предков. Но они боятся мне сказать о своих нуждах! К чему эти неясные, туманные и робкие намеки? Если я напрямую задаю вопрос, эти люди трепещут, как дым на ветру, и застывают в страхе передо мной. Слова замирают у них на устах. Они не дают ответов на вопросы, поскольку ничего не знают. Даже если бы они что‑то знали, у них не хватит смелости сказать. Они растеряли ее за эти годы. Боже всемогущий, я знаю, что взял на себя великую миссию поднимать эту опустошенную страну. Мне предстоит глубоко врезаться в ее плоть, отчего обязательно появятся раны. Есть ли у старого варварства силы? Почему они не проявляются? Почему бы моим врагам не выйти на бой открыто и не встать по-мужски друг против друга? Я люблю сопротивление, оно укрепляет мою силу. Я люблю серьезную, честную, открытую борьбу, в которой решение принимает Бог. Если они выиграют…»

Он прервал свои размышления. Разве он осмелится не подчиниться Божьей воле в том случае, если победят они? Даже самые смелые не любят проигрывать.

– А тут еще это! – воскликнул он, принимая из рук посыльного письмо и ломая на нем княжескую печать с гербом. Письмо было от дяди, маркграфа Фридриха Старшего [114] из Байройта:

«Опять шлю вам мои предупреждения и предостережения! Направляю к вам почтеннейшего графа фон Гиха! [115] Господин граф фон Гих известен вам как представитель старинного дворянского рода, владелец прекрасного родового замка во франконских горах [116], имеющий почетную должность моего посланника. Он донесет до вас мою волю так же, как делал это прежде, после смерти вашего прославленного отца, до той поры, пока я не посчитал, что у вас достаточно благоразумия, чтобы править самостоятельно. Приготовьтесь принять его достойно».

Курфюрст отбросил письмо и рухнул в кресло. Его взгляд метался по темным углам комнаты со сводчатым потолком.

«Кто интригует против меня? Кто призывает помощь из Франконии, кто пытается давить на меня, взывая к авторитету маркграфа? Письмо немое, оно не даст ответа. И даже если бы я спросил самого маркграфа, он ответил бы уклончиво, не сказал бы ничего конкретного. Мне кажется, я окружен оборотнями, они вьются вокруг меня, как летучие мыши под темными сводами, – все здесь, но никого не видно. Все рычат и скалятся, но стоит на них взглянуть, как сразу прячут зубы и начинают улыбаться. Эти люди склоняются передо мной в почтительных поклонах. Возможно, я ошибался – ведь я еще молод! Возможно, я действовал слишком поспешно и позволил себе увлечься. Если бы они обладали смелостью, если бы задуманное ими дело было таким же хорошим, как мое, то нашелся бы хоть один человек, который смог бы выступить против меня. Я мог бы разгневаться, осудить, наказать. Так нет! Никто не решится пойти на риск ради хорошего дела, не решится пожертвовать собой ради того, что для него свято! Ничего, я один справлюсь со всеми вами!»

В комнате было сильно натоплено, жар шел от большой черной печи, уставленной множеством фарфоровых декоративных фигурок. Иоахим открыл окно, чтобы подышать свежим воздухом, однако и там не нашел прохлады. Над городом висело марево. Шпрее вяло текла у подножия стен, пара звезд едва отражалась в ее черной воде.

Прохожих на мосту почти не было. Вот на противоположном болотистом берегу остановился человек, ведущий в поводу двух верховых лошадей. С ним заговорил другой человек, закутанный в плащ, лицо которого скрывала шляпа с перьями. Поговорив, незнакомец отправился по мосту в сторону замка; через некоторое время за ним последовал человек с двумя лошадьми. Курфюрсту показалось, что он ведет коней слишком осторожно.

Ночной воздух ничуть не освежил Иоахима. Он снова сел за письменный стол и решил заняться чтением, но мысли его витали очень далеко. Он подумал о своем дяде Фридрихе, чье письмо лежало перед ним. Как счастлив тот был среди своих высокогорий, в зеленых лесах, где плещутся бойкие ручейки, шумят на склонах ели, а утреннее солнце блестит на кручах и отражается на стенах прекрасных замков! «Как хотелось бы избавиться от этой тяжелой работы! Но она не только тяжелая, но и почетная», – ответил он сам себе и в который раз потянулся за отцовским завещанием. Иоахим читал и перечитывал знакомые строки: «Я служу только тебе и выполняю все, лишь подчиняясь твоему приказу».

Иоахим свернул пергамент и стал перелистывать лежащие перед ним записи. Так продолжалось до тех пор, пока мрачные мысли снова не захлестнули его. Он отложил перо и откинулся на спинку кресла.

«Одна надежда на грядущее Рождество! Я никогда так не стремился к тому, чтобы отпраздновать его в тихом уединении. Мне надо достойно подготовиться к великим трудам во Франкфурте. Если после Нового года, как обещал, приедет мой друг аббат… – Иоахим закрыл лицо обеими руками. – Мой друг! Друг ли? Он друг моих знаний, моих стремлений, почестей, которые я ему воздаю, пес на цепи, виляющий хвостом, боящийся, что я его ударю. У меня нет друга! Линденберг, ты отмщен! Оказалось, что ты был прав. Ты говорил, что правитель, который никому не доверяет, кроме самого себя, неминуемо попадет в лапы ко всякому сброду. Я больше не доверяю никому. Они все притворяются. Их слова – только эхо моих слов. И если они немы, то какой же длинный шлейф преступных мыслей тянется за ними! Ты обвиняешь меня. Ты тоже слышишь мой плач? Но я мог бы относиться к себе снисходительнее, я должен был бы обманывать себя, чтобы и дальше звучала в ушах сладкая мелодия твоих слов! Я мог бы повлиять на исход дела, просто чтобы спасти тебя для себя. Ты больше не был опасен. Музыкальная шкатулка, играющая мелодию, не умеет лгать. Она поет так, как я ее настроил. И разве это преступление – слушать ложь, которая уже не может обмануть? Всегда ли эта ложь ядовита? Может быть, она – благотворный яд, бальзам для покрытых коркой ран. Под его действием они открываются и снова кровоточат от грубой руки правды. Всемогущий Бог, к какой же истине следует стремиться?»

Следующая мысль заставила его вздрогнуть: «Если бы я заглянул в сердца окружающих меня людей и их мысли предстали бы передо мной как открытая книга! Господи, спаси меня от такого! В этой неспокойной жизни у меня не было бы ни минуты покоя. Мне пришлось бы спать в доспехах и, едва встав, обнажать меч! Благотворный туман, которым Господь застилает наши глаза, дает нам ровно столько света, сколько мы можем вынести! Правдив только свет звезд. Но читать его могут лишь немногие. Другое дело – притворство! Я ненавижу притворство, и все же я хотел бы, чтобы его было больше, больше сладкого самообмана, помогающего хоть ненадолго забыть о реальности».

Тускло мерцали оплывшие свечи. Кругом было безлюдно и тихо. На башнях пробило полночь. Курфюрст дремал, откинувшись на спинку кресла.

«Поздно, дело уже сделано», – прошептал он одними губами; глаза его были закрыты, но фигуры, посещавшие его каждую ночь, представали перед его внутренним взором. Грудь курфюрста вздымалась, он слегка приподнял руку и судорожно сжал кисть. Ему мерещилось, как призрак рыцаря поднимается по винтовой лестнице и идет по длинному коридору. «Почему, почему ты всегда приходишь с пустыми глазницами, Линденберг! Ты обвиняешь воронов или меня? Твои глаза так блестели, когда ты был жив. Я не боюсь тебя. Зачем ты подкрадываешься, как вор? Зачем стоишь у дверей?»

Привидение не исчезло. Это было нечто большее, чем призрак. Все чувства Иоахима обострились. Он приподнялся, опираясь на подлокотники, прислушался и вдруг вскочил с криком:

– Мария, святой Иосиф, что это?

Зрачки Иоахима расширились. Он ясно расслышал за дверью скрежет и царапанье, потом раздался звук, словно на пол бросили какой‑то маленький предмет, затем послышался топот ног – кто‑то убегал по коридору. Курфюрст хотел дернуть за шнур звонка, но решил, что уже слишком поздно. Схватив канделябр, он бросился к двери и распахнул ее. В конце длинного коридора мелькнула и пропала темная фигура. «Убийцы!» – хотел крикнуть курфюрст, но голос его подвел. Огонь свечи выхватил белую надпись на ореховой двери. Мел, которым были написаны слова, валялся тут же, на полу. Иоахим прочитал:

Не долго тебе, Иоахимка, красоваться в седле,

Поймаем тебя – и будешь болтаться, как вор, в петле!

Внизу раздался цокот лошадиных копыт – незваный гость торопился покинуть двор. Курфюрст бросился через комнату к окну. Он успел заметить, как по мосту проскакали два всадника. За мостом в это время проходила веселая компания, возвращавшаяся с хмельной пирушки. При свете их факелов он смог различить лишь смутные очертания фигур всадников. Они вихрем промчались сквозь толпу гуляк – и вот уже топот их коней донесся с Одербергерштрассе.

Если бы Иоахим, судорожно дергая за шнурок колокольчика, взглянул на себя в зеркало, он отпрянул бы от него в ужасе: слишком уж походило его отражение на призрачный лик. Не бывает у живых людей настолько бледной кожи и таких вытаращенных от ужаса глаз. Звон колокольчика не принес ему успокоения. На лице курфюрста появилось выражение отчаяния: весь его вид, казалось, говорил: «Кого я зову? Есть ли у меня здесь хоть один сторонник?» Стража, должно быть, спала. А может, в коридоре вообще забыли расставить охрану? И неужели звук приближающихся торопливых шагов, который он слышал, свидетельствует лишь о том, что к нему уже идут убийцы? Его рука невольно потянулась к кинжалу, висящему на поясе справа, но он тут же торопливо опустил руку, словно устыдившись этого движения. У него было другое оружие.

Вбежавшие слуги пришли в замешательство, увидев своего господина, на чьем лице читался страх.

– Кто стоял сегодня на страже?

– Рыцарь фон Оттерштедт.

– Где он?

Чего хотел от них повелитель, почему взгляд его был так дик и безумен? Казалось, что он и не ждет ответа на свой вопрос. Махнув рукой, Иоахим разрешил им уйти.

На пороге появился тайный советник фон Шлибен, который хотел выяснить, что потревожило курфюрста. Уж не измена ли? Курфюрст сидел в кресле и выглядел совершенно измученным, его строгий взгляд буквально пронзил советника и заставил его застыть на пороге.

– Светлейший господин, я пришел не вовремя…

– Вы застали меня бодрствующим. Пусть они знают, что так будет всегда!

– Значит ли это, что мой милостивый господин предполагает…

– Оттерштедта лишить возможности служить мне впредь. Моя милость более не распространяется на него. Ты должен его найти. Следуй за ним по пятам! Я хочу знать, где он прячется. За его голову будет назначена хорошая цена! Обещаю, что он сполна заплатит за содеянное. Я не позволю играть с собой! Горе тому, кто осмелится обращаться со мной как с мальчишкой.

– Господин, я только что слышал…

– Ты колеблешься? Ты тоже с ними? Да ты дрожишь!

– Нам не догнать Оттерштедта. Его ждали оседланные кони. Он уже скачет со своими людьми к родственникам Минквицам, в Лаузиц [117].

– Это ты подготовил для него коней? О, я тоже умею изображать изумление. Кто еще в этом замешан? Лучше спросить, кто не замешан. Подними руки! Они тоже белые от мела?

– Я стою здесь перед вами и рассказываю обо всем, что знаю, поскольку вижу в этом свой долг. Клятва, данная моему курфюрсту, заставляет меня действовать именно так. Мне только сейчас сообщили о том, что произошло. Бунтовщики попытались выдвинуть обвинение против вашего высочества на вольном суде. Все оставалось в тайне до сегодняшнего вечера, пока гневные речи не выдали некоторых заговорщиков. Они заявили, что их надежды рассыпались в прах. Эти слова были донесены до меня верными людьми.

– Вольный суд отказался меня судить?

– Они отговорились тем, что не имеют таких прав.

Иоахим зловеще засмеялся:

– Я хочу объявить о своем праве судить того, кто апеллирует в моих землях к суду, не получившему моего покровительства. Сюда будут относиться все суды, не имеющие доверенной грамоты от самого императора. Может, они захотят пожаловаться ему на меня?

– Я не знаю намерений бунтовщиков.

– Но кто эти недовольные? Назови их.

Тайный советник пожал плечами.

– А как же твой долг? Твоя клятва? Я должен быть удовлетворен ответом! – Иоахим вскочил.

– Казнь Линденберга всем принесла много боли.

– Это все, что ты мне можешь сказать? Перед собой ты видишь того, кто испытывает эту боль постоянно.

– Да будет мне позволено сказать моему сиятельному господину: речь пойдет о чем‑то большем чем боль. Многие не поддерживают ваши решения, число недовольных велико, очень велико!

– Ты говоришь об этом только сегодня! Почему ты не посмел сказать этого раньше? Почти рядом со мной разбойничают и грабят, ложно обвиняют в этом честного человека, кто‑то чертит своей преступной рукой угрозы на двери моей опочивальни, а ты, мой первый советник, поклявшийся служить мне верой и правдой, демонстрируешь свою верность тем, что не называешь мне имен заговорщиков. Возьми, наконец, на себя ответственность, господин фон Шлибен!

– Если правители примутся наказывать всех, кто молчит и выжидает, вместо того чтобы говорить неприятные вещи, у них не останется ни двора, ни совета, ни министров.

– И все же насколько вы все готовы подчиняться? Какая радость для ваших душ в том, чтобы сеять подозрения и надеяться получить личную выгоду? Сейчас вы солидарны, потому что один покрывает другого. Этот человек, Оттерштедт, мне даже дорог – он хоть на что‑то осмелился. Дикое безумие в его преступном мозгу вспыхнуло, как пламя, которое уже невозможно укротить. Когда его голова будет торчать на шесте, я, пожалуй, кивну ему. Я люблю горячих людей. Вы не такие – вы как огонь, что слабо тлеет под пеплом. Невозможно вечно держать глаза открытыми, невозможно уследить за всеми языками пламени. Я уверен в том, что одолею огонь, который разгорается передо мной, но кто защитит меня от того, что тлеет за моей спиной?!

Советник низко поклонился и заметил, что раз милостивейший господин не испытывает больше к нему доверия, будет справедливо освободить его от службы и избрать на его место кого‑то более достойного.

Злая ухмылка скользнула по губам Иоахима:

– Это то, что я ожидал услышать. В твоих словах нет лжи, но и правды нет тоже. Пришедший тебе на смену не будет лучше тебя. Ты останешься на своем месте. Кто уехал вместе с Оттерштедтом?

– Говорят разное. Однако точно никто не знает.

– Я мог бы догадаться – некто неизвестный! Нужно найти этого неизвестного, разгадать его тайну. Кто взял на себя охрану замка?

– Конрад Бургсдорф.

– Если он будет писать пламенные послания на стене, ему следует надевать перчатки. Однажды следы мела на пальцах могут его выдать.

– Боже мой, что же будет дальше! – воскликнул фон Шлибен. Он никогда не видел своего господина в таком болезненном возбуждении.

– Только Высший суд, Шлибен, защитит меня! Если мои слуги настолько сонливы, чтобы следить за преступниками, Бог найдет других мстителей за оскорбленное достоинство правителя. В Саксонии тоже есть суды. Я не успокоюсь, пока голова Оттерштедта не будет торчать на пике над воротами Берлина. Я должен это сделать для себя и во имя того, кто был мне дороже, чем я сам. Я должен это сделать в назидание всем вам: преступник будет наказан, каким бы высоким ни было его положение, каким бы сильным ни было его влияние, сколько бы друзей ни просило за него.

– Мой милостивый господин, какие ужасные заблуждения беспокоят вас! Ваш народ – я это могу сказать точно – хороший и верный, а если среди знати и есть недовольные…

– Вот теперь все правильно. Теперь ты на верном пути. Выскажись, излей долго скрываемое недовольство! Вот это я люблю. Обвини меня открыто, от всего сердца. На этом самом месте стоял и говорил со мной другой человек. В тот момент, когда смерть была с ним рядом, он больше не принимал меня за ребенка. Это были обвинения, высказанные одним человеком другому человеку, и я с удовольствием их выслушал. Его губы теперь бледны, его дыхания больше нет, его сердце остыло. Он больше не может говорить. Теперь ты выступаешь вместо него, ты продолжаешь его речь. Будь его защитником! Пусть твои уста, подобно вулкану, извергают огонь! Обвини меня в жестокости, в самодурстве, в безрассудстве, защити рыцарей от их курфюрста! Извлеки на свет Божий упоминание о неотъемлемых правах, которые я хочу разбить и растоптать, убеди меня в моей неправоте! Тебе не причинят вреда, если ты изольешь на меня свой гнев в виде тысячи проклятий! Нет, я буду слушать каждое твое слово, как влюбленный слушает шепот возлюбленной.

– Господин! Светлейший курфюрст, милостивейший мой господин, пусть застынет язык, который осмелится на такое. Я далек от…

Князь презрительно усмехнулся:

– Тогда чего же ты все еще стоишь? Иди домой! Уже поздно. Проверь в детской комнате, не соскользнуло ли одеяло с твоих малышей. Ночи становятся холодными.

– Похоже, у него лихорадка, – пробормотал тайный советник, выходя из комнаты. – Нужно послать за лекарем, чтобы он дежурил возле его постели.

Но Иоахим не велел беспокоить лекаря. Вскоре после того как министр ушел, в комнате уже стоял срочно вызванный Ханс Юрген фон Бредов и ждал поручения, пока курфюрст что‑то писал за своим столом.

Когда он закончил и запечатал письма, юнкер убрал их в кожаный мешочек, спрятанный на груди. Затем внимательно и почтительно выслушал указания курфюрста. Закончив, Иоахим положил ему руку на плечо:

– Тебе не нравится, что ты на службе?

– Я был свободен.

– Даже служение, – сказал Иоахим, – становится удовольствием, если человек подлинно свободен. Об этом поговорим в другой раз, когда узнаем друг друга лучше. Не правда ли, в глубине души ты все еще обижаешься на меня?

– С моей стороны было бы лицемерием это отрицать.

– Это все, что я хотел услышать. А теперь поезжай, Ханс Юрген. Но поспеши вернуться, потому что ты мне нужен здесь, рядом со мной.

Когда юнкер направился к выходу, курфюрст долго смотрел ему вслед:

– Благословенная Царица Небесная, не пропадет тот правитель, который видит вокруг себя искренних людей. Образованные – все предатели. Может, хоть этот юноша оправдает мои надежды!

Глава двадцать вторая

О греховности воровства

На Хоен-Зиатц опустилась ночь. Добрейшая госпожа фон Бредова стояла в темноте и смотрела, как работал в маленькой кузнице Каспар. Слуга стучал молотом и не видел госпожи, не слышал, как тревожно стучит ее сердце. А она стояла, крепко сжав пальцы рук.

«Что‑то случится!» – шептала она в тот раз, когда господин фон Линденберг уезжал из замка. Теперь же ей казалось, что должно случиться что‑то более страшное.

Госпоже фон Бредовой еще никогда не жилось в собственном доме так плохо. Хозяин в эти дни казался сам не свой. Он просто смотрел в стакан и не пил того, что было в нем налито. Он по-прежнему ворчал, но, когда Ева гладила его бороду, не смеялся, как обычно. Госпожа фон Бредова никогда еще не готовила пшенную кашу так вкусно, как сейчас. Она добавляла в нее корицу, сливочное масло и раскаленный жареный лук. А муж копался во всем этом ложкой и, немного поев, принимался тяжело вздыхать. Почему же супруг грустит? Раньше, если он и бывал в плохом настроении, то вскоре снова становился весел. Его всегда можно было рассмешить. И еще: Гётц никогда ничего не скрывал от своей супруги. Но теперь он уезжал в лес или в гости совершенно один, а она не знала, куда именно едет ее муж. Бывало, что он сидел в комнате, подперев голову рукой, и размышлял, а она не знала – о чем. Приезжали какие‑то всадники, говорили с ним наедине. Он посылал Каспара, чтобы тот передавал сообщения, а кому они были адресованы, она тоже не знала.

Вчера, когда госпожи Бригитты и ее дочери не было в замке, опять приходили поздние гости, которые утверждали, что они охотники, но среди них не оказалось ближайших соседей. Лица некоторых были полностью скрыты. Потом они выпивали в зале, как это делают добрые люди, но двери были заперты, а слуг не пускали. Каспар ждал, но никого так и не позвали. Слышался стук кружек, приглушенный шепот и дикие проклятия.

Когда совсем поздно госпожа Бригитта с дочерью вернулись из гостей домой, странные визитеры уже ушли, а хозяин замка лежал в своей постели. Но в замке царила какая‑то тяжелая атмосфера. Возможно, этому способствовали мрачные мысли его обитателей. А может, всему виной было то, что хозяйка впервые за двадцать лет почувствовала, что настал конец ее безраздельной власти.

Госпожа Бригитта уже знала больше, чем ей следовало бы знать. В Гольцове до нее дошли разные слухи, и Рупрехт, который вез свою госпожу домой, подтвердил их – ведь галки и вороны напели ему многое. Когда карета госпожи прикатила на лужайку перед замком, она увидела уезжающих гостей, и гости эти ей совсем не понравились.

А еще, проезжая мимо деревенской харчевни, она заметила в освещенном окне местных парней, тех, кого хозяин только в крайнем случае отпускает с пашни. Они пили и что‑то горячо обсуждали. Потом эти люди тоже куда‑то уехали. Заплатил ли им кто‑то или нет, они не говорили. Но откуда бы это в карманах наибеднейших крестьянских сыновей позвякивали гульдены?

Каспар ударил молотом по шлему, лежащему на наковальне, и затянул глумливую песню, которую когда‑то пели про герцога Ханса фон Сагана [118], который спасся бегством и с трудом нашел себе в марке приют:

Кто разжигает меж граждан войну,

Будет опять у беды в плену.

И все, что случится этой порой,

Как герцог Ханс он увидит спиной.

– Что за глупую песню ты поешь, Каспар? – спросила госпожа.

Он вздрогнул от неожиданности, но быстро взял себя в руки:

– Кто‑то спел, а другие теперь повторяют, госпожа.

– Зачем повторять то, что поют уличные мальчишки? Ты сильно спешишь, Каспар?

Слуга покосился на нее и кивнул.

– Уже завтра?

Он подумал и снова кивнул.

– Каспар, ты верный слуга, но верный слуга должен делать все, чтобы его господин не пострадал.

– Верный слуга должен делать то, что хочет его господин.

– Даже если господин… – она сделала паузу, – стал другим, не таким, как был?

Он кивнул.

– Но что, если все движется к какому‑то ужасному исходу? Если он доверился дурным людям? Если его снова поймают? Каспар, что будет с тобой, что будет со всеми нами?! В песенке о герцоге Хансе не о нас ли поется?

Слуга отложил шлем и взял наплечник, но потом отложил в сторону и его. С ним тоже что‑то происходило.

– Госпожа, вы все правильно говорите, но уже ничего не изменишь. Это должно случиться.

– Почему это должно случиться? Каспар, ты что‑то знаешь?

– Да, госпожа.

– Тебе нельзя рассказывать о том, что эти люди замышляют против курфюрста?

– Да, мне нельзя об этом говорить.

– Даже о том, что твой хозяин заодно с этими людьми?

– Не то чтобы он был заодно, просто теперь ему нельзя уйти.

– Каспар! Это очень серьезно, и, если что‑то случится, все не закончится так хорошо, как в прошлый раз. Тогда он был так же невинен, как ягненок в утробе матери, а теперь?! Каспар, тот, кто остановит его, сделает благое дело.

Слуга швырнул заготовку в угли так, что искры полетели во все стороны.

– Ах, госпожа, боюсь, что уже поздно! Уже заварилась такая каша, что теперь остается ее расхлебывать. Мы не должны были позволять ему ехать в Хафельланд одному…

Добрая госпожа схватила его за рукав рубашки:

– Каспар, мы все‑таки должны его вытащить.

– Бык бежит туда, куда его гонят.

– Мы что‑нибудь сделаем, ты и я.

– Не я, госпожа.

– Ты мне лишь немного поможешь.

– Нет! Я поклялся ему.

– Каспар! Конечно, это было бы безбожно – выступать против своего господина. Но если это делается во благо, то Бог закроет на это один глаз. Ведь он – Благой Господь!

Слуга покачал головой:

– Обстоятельства сильнее нас.

– Ты понимаешь, что наш господин будет брошен в тюрьму, наш замок сровняют с землей, а мы, Ева и я, погибнем?

Каспар вытер глаза рукавом:

– Я этого не увижу. Если хозяев обезглавят, то слуг просто повесят.

Он вернулся к работе, стараясь отогнать от себя мрачные мысли. Но госпожа Бригитта, не обращая внимания на удары молота, продолжала размышлять.

– Ты хороший и верный слуга, – сказала она. – На твоем месте я поступила бы так же. Но я его жена и должна заботиться о нем, мы поклялись, стоя перед алтарем, что будем оберегать друг друга от бед. Тебе надо рассказать мне все, что знаешь. Я твоя госпожа и могу тебе приказать делать то, что не запретил делать твой господин. И тебе не нужно скрывать свои мысли, если я тебя о чем‑то спрошу, потому что слуге следует печься о своих господах.

– Пожалуй, – согласился Каспар.

– Он уезжает утром?

Слуга посмотрел на нее с сомнением:

– Не знаю, можно ли мне это говорить.

– Я спрошу тебя по-другому. Ты должен мне сказать вот что: господин завтра остается дома?

– Этого мне не запрещали говорить. Нет, завтра он не будет сидеть дома.

– Не вернется ли он завтра или послезавтра?

– Кто знает, когда он вернется.

– Берет ли он с собой тебя и Венцеля, а из деревни Юргена, Штефана, Ханса и двух близнецов?

– Ну, если вы и это знаете, госпожа, можете меня и не спрашивать.

– А в оружейной уже висят кольчуги, колеты, плащи, шлемы, копья и топоры, которые вы наденете?

– Так вы и это знаете?

– Как ты думаешь, Каспар, что если бы я взяла Рупрехта и еще пару крепких парней и приказала бы им осторожно очистить весь арсенал, да так, чтобы никто ничего не заметил? А потом я велела бы вывести из конюшни лошадей. Все острое и железное мы погрузили бы на телеги и ночью уехали бы в Гольцов. Рохов хорошо ко мне относится. Надеюсь, он не с ними. К тому времени, когда твой господин проснется, нас бы уже и след простыл. Думаю, тогда он все‑таки не сможет уехать. Тебя там быть не должно, твое дело только сказать, что ты об этом думаешь.

– Накажи меня Бог, госпожа, но я обязан быть там! Если бы я увидел это, я бы выскочил во двор, пока вы еще не успели все собрать. Я гремел бы решеткой и кричал бы во все горло, пока хозяин не проснулся бы.

– Ты бы кричал? Тогда нам пришлось бы заткнуть тебе рот.

– Но я бы, черт возьми, сопротивлялся!

– Тогда тебя следовало бы запереть.

– Я кричал бы, чтобы хозяин меня услышал.

– Ну если бы тебя заперли здесь, в кузнице, ты мог бы кричать во всю глотку, никто бы не услышал.

– Вам это не поможет, госпожа! Он прикусил свою перчатку, чтобы не забыть наутро, в чем именно поклялся. Уж о перчатке‑то я могу рассказать, он не запрещал мне этого делать. Господин обязан пойти со всеми. Если он проснется и увидит, что на нем только его штаны, то перепрыгнет через стену, раз другого выхода не будет. В деревне найдет и лошадей, и отчаянных парней. Уж всю деревню‑то вы не можете взять с собой в Гольцов. Он уедет в любом случае, я ведь знаю, каков он, мой господин.

– Каков он… – повторила госпожа. – Каков, Каспар? Здорово он тогда напился?

– Ну, вернувшись домой, господин почти сам преодолел половину пути, поднимаясь по лестнице. Мне нужно было придерживать его лишь на последних ступенях.

– Он много говорил?

– Не так, как епископ Бранденбургский [119], когда напьется, но это звучало очень похоже.

– Когда ты оставил его, он спал?

– Как крот.

– И когда, думаешь, он проснется?

Слуга выглядел смущенным:

– Если солнце не разбудит его, то… не знаю, можно ли мне об этом говорить…

– Тогда, получается, что ты должен будешь разбудить его. Не забывай об этом, Каспар. Это приказ твоего господина, а ты тут со мной болтаешь. Живо, живо за работу! Не поднимай глаз – еще надо многое наверстать перед тем, как пойдешь будить его. Тебе твоя госпожа приказывает!

Когда слуга покорно принялся досыпать и растапливать уголь, он услышал позади себя грохот тяжелого засова.

– Так и думал, что она меня запрет. – Он быстро отложил в сторону шлем, кузнечный молот и бросился к маленькому окошку. Но в нем лишь на секунду мелькнуло лицо хозяйки замка, и тут же захлопнулись толстые дубовые ставни, а потом их приперли уложенной между скобами толстой палкой. Через маленькую дырочку в стене до него донесся голос:

– У тебя есть с собой что‑нибудь поесть?

– Есть, госпожа, в корзине припасены редька, сыр и хлеб.

– Прибереги это, чтобы не остаться голодным.

– Я буду кричать, госпожа, это мой долг.

– Сначала поработай, а потом уже кричи, – раздалось в ответ. Потом она прикрыла отверстие, бросив перед ним несколько связок соломы, и с немалым усилием подкатила к двери большой камень. Она была уверена, что Каспар не станет ломать толстую, тяжелую дверь, но осторожность не повредит.

В ту ночь госпожа фон Бредова снова стала хозяйкой дома, а для недостаточно проворных слуг настало тяжелое время. И тот, кто раньше радовался своему отъезду с хозяином, теперь был счастлив потрудиться под началом хозяйки. Кто знает, смог ли бы хозяин подбодрить всех настолько хорошо.

Работа шла споро и была похожа на какой‑то праздник или развлечение, когда каждый старается сделать свое дело быстро, бесшумно и раньше других. Из сарая выкатили повозки, из оружейной и зала принесли щиты, шлемы, доспехи, копья и топоры. Все это было проделано с великой осторожностью. Вещи обернули в солому или одеяла. Даже лошади, казалось, все поняли. Без единого звука они позволили вывести себя из конюшни, запрячь в повозки или оседлать. Словом, все произошло тихо и быстро, как в сказке. Только время от времени вопили коты, да из комнаты хозяина замка доносился храп господина Готтфрида. Слуга Каспар, будучи верным своему слову, тоже трудился как мог: он кричал с периодичностью один раз в пять минут. Ему никто не мешал, но Каспар все равно делал это очень осторожно, словно ночной сторож, который желает обозначить свое присутствие и в то же время не хочет разбудить спящих людей.

Все было готово, решетка поднята, мост опущен, служанки насыпали поверх него солому, чтобы повозки не гремели. Несколько факелов, которые были нужны для того, чтобы не укладывать вещи в темноте, уже успели потухнуть. Только звезды некому было погасить.

У добрейшей госпожи фон Бредовой перехватывало дыхание от усталости. Где только она не побывала за этот час, где только не работала рука об руку с прислугой: она наставляла и приказывала, заботилась о тех, кто уезжает, и о тех, кто остается. Она справилась со всем, да еще и без единого громкого слова, хотя всегда считала, что Бог дал человеку голос для того, чтобы им пользоваться. Но самое трудное было еще впереди: требовалось неслышно вернуться домой. Повозки уже подъезжали к воротам, когда госпожа негромко позвала Еву. Как дрожали материнские руки, когда Бригитта обняла дочь! Вскоре внизу у лестницы остался только слуга Рупрехт.

Мать и дочь уже были наверху перед дверью, где горел маленький светильник. Сердце Евы затрепетало, когда она, заглянув в замочную скважину, решилась тихонько приоткрыть дверь.

Мать остановила ее:

– Страшно, побудем здесь еще немного, Ева.

– Он крепко спит.

– Нет, Ева, подожди. – Бригитта обняла и поцеловала дочь.

– Если это будет сочтено грехом, то уж больно тяжелой выходит эта жизнь! Не все в ней должно считаться грехом!

– Не все! Ты, мама, правильно сказала!

– Определенно.

– Давай снимем обувь.

– Моя дорогая девочка, если нас услышат, нам конец! Мать не должна подталкивать дочь на злые дела. Впрочем, я лучше расскажу об этом на исповеди.

Решив на этом закончить благочестивые рассуждения, обе наконец‑то сняли обувь и тихо проскользнули внутрь покоев.

Верный Рупрехт смазал дверные петли, и они лишь немного поскрипывали. Ева старалась держать руку перед лампой, чтобы не потревожить спящего светом. Светильник был аккуратно помещен в тень за кроватью, а мать с дочерью помахали друг другу руками, выразив таким образом поддержку.

– Ева, – прошептала госпожа Бригитта, – если он проснется и вспылит, беги отсюда прочь. Я все улажу сама.

Ева ничего не ответила, но было понятно, что мать она не бросит и никуда не побежит.

Как спокойно спал господин Готтфрид, как размеренно и деловито он храпел! Судью, который когда‑то собирался вынести ему, закованному в цепи, приговор, следовало бы привести к этому ложу и спросить: может ли преступник так спокойно спать? Это не были звуки, беспорядочно вырывающиеся из стесненной груди, это не было прерывистое дыхание человека, осознавшего весь ужас содеянного. Нет! Это была спокойная и мощная демонстрация здоровья организма. Храп исходил из глубины души, как подтверждение того, что здесь все в порядке, что этому человеку не снятся сны, а если и снятся, то они являются редким проявлением стабильности в мире, раздираемом противоречиями.

Господин Готтфрид спал на спине, его сильные руки были закинуты за голову. С тяжелого одеяла до пола свисало красивое тканое покрывало. Предок господина Готтфрида, сопровождавший в Тироле Людвига Баварского [120], привез его с собой в качестве подарка от августейшей принцессы – госпожи Маргарет, прозванной Маульташ. В те дни, когда рыцарь спал беспокойно, покрывало, а иногда и одеяло сползали на пол. Госпожа посчитала для себя добрым знаком то, что сегодня все лежало так, как будто Каспар только что укрыл своего господина.

Но где теперь искать то, что им нужно? Внезапно мать и дочь взглянули друг на друга, улыбнулись и обе указали на один и тот же предмет. То, за чем они пришли, господин Готтфрид сунул себе под голову!

Увы, ловкий вор сумеет выкрасть даже подушку из-под головы. Словно что‑то подозревая, Гётц обмотал штанины вокруг руки, да еще и зафиксировал их ремнями. Впрочем, кому бы понадобилось красть у него штаны! В лагере на войне я бы никому не советовал это делать. Уж больно чутко он спал и быстро вскакивал при звуках походной трубы! Но и в собственном доме добрейшему господину Готтфриду это мало помогло, ибо женская хитрость всегда торжествует над мужским благоразумием!

Бригитта немного приподняла светильник, а Ева легонько погладила пальчиком отцовскую бороду. Он счастливо улыбнулся. «Коняга, ну что тебе надо?» – дружелюбно пробормотал Готтфрид и повернулся на бок, высвободив одну руку. Петля второго ремня тоже оказалась ослаблена.

Сложно описать словами, как, затаив дыхание, Ева нежными, словно крылышко эльфа, прикосновениями поддерживала голову господина Готтфрида. Удобнее он не мог бы лежать на самой мягкой подушке, а Бригитта осторожно протаскивала у него из-под головы нужную ей вещь. Наконец она взяла ее в руки и только теперь позволила себе дышать. Голова спящего мягко соскользнула обратно на подушку. Заговорщицы переглянулись. Получилось!

«И это тоже надо взять!» – подумала госпожа Бригитта, увидев у стены рыцарский меч. Но Ева ухватила ее за руку: «Мама, ты не возьмешь отцовский меч!» Нет, свободный человек не мог оставаться без своего меча, даже если был риск, что он может обнажить его против своего господина. В то время это было ясно всем, и добрейшая госпожа фон Бредова покраснела из-за того, что чуть не совершила такое недостойное деяние.

Повозки уже выехали за пределы двора, и лишь несколько всадников ожидали тех, кто отстал. Наконец в темноте появились фигуры госпожи и ее дочери. Бригитта еще раз взглянула на силуэты башен. Храбрая женщина слегка вздрогнула, когда мимо нее прошмыгнула и остановилась у решетки длинная фигура Рупрехта. Благородная госпожа мысленно пообещала Богородице в Цеденике, что, если все пройдет хорошо, у нее появится новый покров с золотой бахромой. Послышался тихий голос Евы:

– Сестра Агнес будет молиться за нас.

Слуга осторожно опустил решетку и закрыл снаружи ворота.

На коленях, под плащом, госпожа Бригитта держала украденное. Ночью в лесу было очень страшно, и в голову ей приходили тяжелые мысли. Но вскоре усталость взяла свое, и она задремала. Внезапно ее подбросило, поскольку повозка наехала на корень. Спросонья Бригитта вцепилась в то, что прятала под плащом. Хотели ли штаны ускользнуть от нее, словно змея, или это к ним тянется с голых деревьев длинная черная рука? А может, он проснулся раньше времени, перепрыгнул через стену и гонится за ней! Как она будет смотреть ему в глаза! А вдруг эти злые люди уже идут за ним и она сейчас их встретит? Сто самых разных «а вдруг» терзали бедную женщину. Скорее бы ей услышать, как лают собаки в Гольцове! Если бы нашелся хороший человек, которому она смогла бы доверить свой ценный груз! Эти мысли давили на нее, как кусок свинца. Иногда в пути ей в голову приходила мысль о том, что надо было все отдать Рупрехту, а уж он бы доставил сверток в Гольцов. Но что бы там сказали, если бы прибыли штаны господина фон Бредова отдельно от своего хозяина!

Вскоре в тихом ночном лесу послышался стук копыт. Мимо проскакал одинокий всадник. «Слава богу! – подумала госпожа фон Бредова. – Он просто едет мимо». Там, куда он направляется, находится Хоен-Зиатц. Только бы всадник не повернул в нашу сторону! Но почему Ева оглянулась и смотрит ему вслед?

– Ханс Юрген! – прозвучал в ночи светлый и радостный голосок.

Это действительно был Ханс Юрген собственной персоной, дорогой, добрый Ханс Юрген! Ева, милое дитя, разглядела его сквозь ночь. Как тепло пожала благородная госпожа руку своего приемного сына! Ему даже пришлось перегнуться через борт повозки, чтобы она могла схватить его за голову и крепко поцеловать. Он же счел приличным и благородным поцеловать также и свою кузину Еву. После того как это произошло, Бригитта подумала, что будет неплохо, если дочь тоже его поцелует. Друг, появившийся в ночном лесу, почти то же самое, что друг, пришедший на помощь в беде.

Казалось, в темном лесу вдруг зажегся яркий свет. Ханс Юрген медленно ехал рядом с повозкой и рассказывал свои новости, а они, в свою очередь, – о том, что было известно им. Ханс Юрген больше не был тем Хансом Юргеном, которому можно было поручить какую‑то ерунду. Курфюрст велел ему добраться до Померании, а затем до Мекленбурга и выполнить его особые поручения. И теперь, направляясь в Лаузиц, он ехал из дворца епископа Бранденбургского в Циезаре, с тем чтобы потом вернуться в Берлин. Он отлично справился со всеми своими поручениями и по дороге как раз планировал заглянуть к своим родным в Хоен-Зиатц.

– Нельзя сейчас этого делать, Ханс Юрген, – проговорила госпожа, но вдруг замолчала и задумалась.

Она заставила Рупрехта остановить повозку и спрыгнула на землю. Всадник тоже спешился. Разговаривая, они несколько раз прошлись взад и вперед и, казалось, пришли к какому‑то соглашению. Было видно, что госпожа очень довольна.

Сразу же после этого она сложила кожаные штаны в мешок, а Ханс Юрген сунул туда же дядину кольчугу и кожаную шапку, надежно все упаковал и привязал к своей лошади. Напоследок госпожа Бригитта обратилась к Хансу Юргену:

– Когда ты будешь говорить с милостивейшим курфюрстом, думаю, тебе удастся подобрать нужные слова. Объясни про дурных людей, с которыми мог бы уехать твой дядя. И поклянись, что его с ними нет. Покажи его шапку, кольчугу и все то, что он никогда не снимает. Я посылаю все это милостивому курфюрсту в знак того, что мой супруг невиновен. Пусть вещи моего мужа будут у него, чтобы никакой дурной человек не воспользовался бы ими, свалив все на моего Гётца. Эти вещи станут подтверждением его лояльности.

Вскоре Ханс Юрген снова сидел в седле, а госпожа заняла место в повозке. В старых хрониках ничего не говорится о том, наклонился ли он еще раз, чтобы поцеловать на прощание кузину. Но известно, что, когда он двинулся в путь, выражение его лица было очень довольным. А Еве казалось, что сухие деревья в лесу расцвели и кругом поют соловьи. Что же касается госпожи Бригитты, то она сказала себе: «Слава богу, я избавилась от них, и теперь все будет хорошо».

Глава двадцать третья

Кёпениковские пустоши

– Все это неспроста, – сказал один из всадников, проезжавших через Кёпениковские пустоши серым утром.

Было промозгло, и ветер швырял в лицо первый колючий снег.

Двое путников были рыцарями и, судя по коротким мечам, рубахам из бычьей кожи, волчьим шкурам и предательски поблескивающим кольчугам, торопились они явно не во дворец и не на свадьбу. Утро выдалось таким же холодным и недружелюбным, как и их лица. Таясь, они пробирались по едва заметной дорожке. Когда лес поредел, они остановились, словно к чему‑то прислушиваясь. Вдалеке послышался приглушенный стук копыт. На другой стороне открывшейся перед рыцарями поляны показалась глинобитная хижина. Ее истерзанную ветром кривую крышу постепенно заносило снегом.

Один из рыцарей, глядя на эту крышу, заметил:

– Смотри-ка, Ведиго, она совсем побелела.

Его напарник стряхнул капли со своих рыжих усов:

– Она не останется белой. Снег растает вокруг трубы. А потом солнце довершит начатое – и он вообще исчезнет.

– А вдруг снег не успеет растаять? К девяти тут уже будет наш гость.

– И что мы станем делать?

– Дальше начнутся большие проблемы! Придется прыгать по веткам, как белкам, чтобы не оставлять следов. Тем семидесяти, которые приближаются сюда со всех сторон, придется делать то же самое. А еще может подняться сильный ветер, и они нас не найдут. Это будет ужасно, тогда все пойдет наперекосяк.

– Причина нашей встречи настолько приятна, что они нас обязательно найдут.

– О, эта сладкая причина! – прорычал второй рыцарь. – Пусть для курфюрста она станет горькой и кислой! Когда Каспар Фланц подаст знак, засвистев птицей, дело будет сделано. Он больше не вернется к себе во дворец.

– Мордио! – Второй рыцарь потряс мечом. – Только в этот раз без трусости!

– Ты еще в чем‑то сомневаешься?

– Что касается людей благородных – нет. Но в таких делах далеко не все проявляют сплоченность. Неудачи уже были.

– Почему ты такой подозрительный, Адам! Наши слуги уже прошли через огонь и воду. Что остается сыну крестьянина, чей дом превратился в пепел, а на поле выросла крапива? Думаешь, для него лучше собирать чертополох на полях и ходить за плугом, чем мчаться с нами через пустошь? Сатана не мог бы пожелать себе лучших товарищей, чем бранденбургские крестьяне, у которых ничего нет за душой, а впереди маячит свободная жизнь. У меня есть пара молодчиков: их шкуры стали крепкими, как продубленная солнцем и ветром бычья кожа, а жилы затвердели, словно железо. На них можно положиться. Если не привязывать кормушку слишком высоко, все люди оказываются хорошими.

Рыцари постепенно приблизились к хижине, намереваясь оказаться там первыми, но, к своему удивлению, обнаружили на тропинке свежий конский след.

– Надо быть осторожными, – сказал Ведиго и спрыгнул с лошади.

Он привязал ее к дереву и стал подкрадываться к дому сзади. Однако через какое‑то время он, улыбаясь, вернулся к своему спутнику и прошептал ему имя, которое у того тоже вызвало улыбку на лице. Вскоре внимание двух рыцарей привлекло прибытие других всадников. Все они подъезжали с одинаковой осторожностью, пользуясь неприметными окрестными тропами. Их лица закрывали маски, на некоторых были надеты старые шлемы с опущенными забралами. Каждый из собравшихся имел прекрасное вооружение. Судя по внешнему виду, эти люди были примерно равны по своему положению. Но в каждой группе обязательно имеются вожди и начальники, а там, где их не назначают, они появляются сами. Собравшиеся подходили друг к другу, обменивались приветствиями и рукопожатиями. Постепенно образовался большой отряд. Из всех выделялся человек, чью гордую осанку не мог скрыть меховой плащ. Он помахал рукой своему помощнику, одетому в черную рубаху из бычьей кожи, который разъезжал между группами всадников, давая указания.

Часть вооруженных людей разбрелась по лесу. Некоторые, не слезая с коней, остановились на краю поляны и чего‑то ждали. Другие объединялись в группы и, забыв об осторожности, громко что‑то обсуждали.

– Небеса и ад! – воздев обе руки, воскликнул глухим голосом человек в овчинном тулупе. – Они могут нас услышать. Нам надо вести себя тише!

Но его доводы, казалось, никого не убедили: шум и крики становились все громче. Часть недовольных отделилась от общей массы.

– Я так и думал! – воскликнул один из присутствующих. – Всегда найдутся умники, склонные к предательству. Кто же будет рисковать своей головой просто так?

– Просто подожди, пока не придет Оттерштедт, – отвечали ему.

– Его дело – мутить воду при дворе.

– Кристоф, имей терпение!

– Доверься, уступи, подожди – так все время говорят. Если этого не случится сейчас, черт возьми, я ускачу в Кириц! Давайте держаться друг за друга! Красиво звучит, да не всегда так выходит! Собака лишь лает, а волк глотает. Как нам дальше жить? Локти будем кусать, если не воспользуемся теперешней возможностью! У меня больше нет ничего, поэтому я здесь. Только и остается военная служба.

– Нас всех одолела нужда. Богатые господа…

– Если дела пойдут плохо, будет не оправдаться. Нас повесят. А если дела пойдут хорошо, их карманы наполнятся, нам же ничего не останется, как только ругаться. Я продал последнюю корову, чтобы купить оружие, и теперь я должен ждать ландтага. А тут начинается болтовня, говорят: это нужно для порядка. Мне не нравится это слово. У меня живот начинает болеть, когда я это слышу.

– Господа хорошо оплатят наш труд. В деньгах не будет недостатка.

– Это означает, что, если ты будешь хорошо изображать слугу, тебе хорошо заплатят. Курфюрст тоже платит своим людям. Вот так бедняки и теряют свою свободу. Столько хороших людей в марке стали слугами!

– Тот, у кого ничего нет, должен служить тому, у кого что‑то есть. В мире по-другому не бывает.

– Хорошо, коли было бы по-другому, – отозвался Кристоф.

Поднявшийся ветер и снежный шквал заставили собравшихся торопливо переместиться под крышу. Низкая комнатка хижины, возможно, никогда не видела такого живописного собрания в своих обветшалых стенах. Ее оконные проемы были заткнуты тряпками, а земляной пол от сырости местами напоминал болото. Из кирпичной печи не только шло тепло, но и вырывался дым. Из обстановки были только грубые скамьи и столы, кровать с пологом да шкаф, в котором виднелись надколотые стаканы и кувшины.

Обитателей этого весьма скромного жилища было всего двое: одноглазый хозяин, чье лицо не вызывало доверия, более того, оно казалось весьма коварным, и некий человек, спавший на скамье под толстой волчьей шкурой. Рыцари и крестьяне входили и стряхивали с одежды прямо на пол снег, который сразу начинал таять, только добавляя жилищу сырости.

– Глупо! – Предводитель, которого остальные звали Вигандом, плюхнулся на скамью с такой силой, что под меховым плащом звякнуло оружие. – Глупо в такой момент заниматься выяснением отношений. Говорю вам: если мы не будем держать себя в руках, то наверняка проиграем, даже если добьемся на какое‑то время успеха. Вы думаете, его легко поймать? И вообще, если мы не будем действовать умело, Иоахим окажется просто веткой, которую оторвали от дерева, а само дерево продолжит расти и еще посмеется над нами. Сто лет назад все было иначе, но наши отцы все равно проиграли. Теперь же под деревом наросли столетние корни. При наших отцах Германия была совсем другой, а теперь за курфюрстом поддержка большинства и могучий император. Если мы сейчас не примемся за дело со всей осторожностью, если не перетянем симпатии на свою сторону, доведем эту плохую пьесу до самого скверного и самого жалкого конца. Мы были бы сумасшедшими, безумными, если бы настроили против себя города. А пока, если думать о том, что еще предстоит сделать, на ум приходит лишь одно: проще хлебным ножом зарезаться, чем выполнить ту работу, которая нам предстоит. Давайте посмотрим правде в глаза: сейчас важно отдавать, а не брать. Если бы наши отцы тогда не испортили отношения с городами, они в конце концов поднялись бы и встали с нами плечом к плечу, и «Ленивая Грета» не рычала бы под стенами наших замков, а завязла бы в песке. Мы гнали бы нюрнбергцев, на пару с выходцами из Хоенлоэ, до тех пор, пока у них не пропало бы всякое желание воевать.

– «Если бы не испортили» не означает «не испортили», – проговорил один из присутствующих.

Речь предводителя, казалось, не произвела на большинство сильного впечатления.

– А что же было делать с «кровью Вильснака»? – произнес первый оратор, облокачиваясь о стол рукой в латной рукавице. – Кто не улавливает требования времени, тот упускает пользу момента. Что мы обретем, когда поймаем его? Кровь закипает у вас в сердце при мысли о том, что не свершится месть! Я вас прекрасно понимаю. Но ведь получается, что вы можете думать лишь о сегодняшнем дне? Завтрашний день сокрыт от вас?

– Говори, говори, Виганд! – послышались голоса.

– Объединятся города, князья, император, империя – и все против нас. Неужели вы думаете, что саксонцы, померанцы, мекленбургцы, магдебургцы промедлят послать против нас войска? О, у нас хорошие соседи! Где наши крепкие замки, где толстые стены, за которыми мы можем смеяться в голос? Вы хотите рискнуть, поставив на карту все?

– Виганд прав! – сказал кто‑то. Остальные молчали.

– Я знаю, о чем говорю. Знаю, что Иоахим только что отправил гонцов к померанцам, ко всем князьям вокруг, чтобы заключить договор против бунтовщиков, как он нас называет. Каждый союзник будет стремиться выследить, схватить и судить тех, кто участвует в заговоре, на какой бы территории они ни находились. Если о нашем деле станет известно, все скажут, что мы – рыцари-разбойники, которые только и делают, что мстят. А вы хотите большего, господа, вы хотите отомстить за давно умерших предков, которых объявили плохими. Вы хотите восстановить свои права, которые даровал вам Бог, а князья из Нюрнберга отняли их у вас.

– Это то, чего мы хотим! – воскликнул Ведиго, ударив себя кулаком в железную грудь. – Эта земля была нашей, дороги и улицы принадлежали нашим отцам, мы в своем праве. Вернуть отнятое – вот чего мы хотим. Бог укажет нам для этого нужный момент. Для чего все эти разговоры?! Они только охлаждают горячую кровь. Что будет, то будет.

– Все знают, что мы здесь собрались не для того, чтобы поесть молочной каши, – вмешался третий участник собрания. – Она может оказаться настолько горячей, что обожжет нам рот. Довольно разглагольствовать! Мы поклялись, и среди нас нет ни одного клятвопреступника.

– Что нам до городов? – подключился еще один из присутствующих. – Их жители, как жирные барсуки в своих норах, счастливы, что их оставили в покое. Если их запугать, они отдадутся на волю обстоятельств. Но по-настоящему они не поддержат нас, а если бы и поддержали…

– То на нашей стороне оказалась бы сила, которая высоко бы нас вознесла, – вмешался предводитель. – Ради бога, послушайте меня! Горожане ворчат. Поверьте, в городах тоже тлеет недовольство. Осталось лишь как следует разжечь там огонь. Если мы завоюем города, не все, а только лучшие, можно будет сказать, что восстала вся страна, поскольку уже невозможно было терпеть несправедливость. Наше дело получит огромную поддержку. В империи вызовет уважение тот факт, что целая страна восстала и стряхнула с себя всех этих наместников. Вернула ли Австрия себе Вальдштетте? Там объединились все: крестьяне, горожане, дворянство. Разве наше дело не стоит того, чтобы мы отдавали свои жизни, один за другим, умирая на виселицах, лишаясь добра, крови и жизни? Раньше фогты, которых сажали в марках императоры, были не так уж и плохи. Потом они становились все хуже, хуже и хуже. Баварцы и люксембуржцы не желали нам помочь, мы должны были помогать себе сами. Когда мы обнажим мечи, докажем, что у нас еще осталось право помогать себе! Осмельтесь, друзья, произнести это вслух! Кто осмелится, тот и победит! Считайте, что он уже лишился власти, этот странный, упрямый мальчишка, который больше не хочет быть фогтом империи, который беззастенчиво попирает наши законы, уставы, наши старые права, который проливает благородную кровь из-за всяких глупостей, который хочет навязать нам свои прихоти. Считайте, что он уже проиграл! Протестуйте, пусть звучат тысячи голосов, пусть будут написаны тысячи писем, рассылайте их по всему рейху, поднимайте несогласных, но старайтесь не попасться сами. У него нет детей, нет братьев. Пока против нас не выступил франконский клан, мы полностью владеем ситуацией, мы сильны и едины.

Было что‑то притягательное в тех образах, которые вызывал в памяти оратор. Замолчали даже самые большие скептики. Были, правда, и те, кто по-прежнему считал, что империя не потерпит подобных выступлений, а император их не допустит.

– Если мы подчинимся, нас не ждет ничего хорошего! – воскликнул Виганд. – Законы пишутся победителями. Мы побьем первых пришедших на поле боя и подождем остальных. Если бы сто лет назад Путтлицы, Кицовы, Роховы, Бредовы оставили города в покое, вместо того чтобы ощипывать их, у нас не было бы нюрнбергцев между Эльбой и Одером, а были бы свои династии и свободные города. Когда дело доходит до собственного спасения, поздно не бывает никогда. Повсюду в империи имеются князья, которые хотели бы возвыситься, поработить свободную знать, подчинить города. Но, с другой стороны, не так это и просто. Посмотрите на возникшие союзы в Швабии, Франконии и в Пфальце. Зиккингены, Берлихингены, Кронберги, Брёмзеры еще сопротивляются. Они еще принесут много проблем князьям. Что же мы, хуже? Да, хуже, если у нас не хватает смелости мечтать о лучшей доле! Вы говорите, что у нас нет замков на скалах. Но ведь у нас есть болота, леса, овраги, озера и наша отвага. Если сомневаетесь, посмотрите на наших восточных соседей. Вот где свобода! Вспомните, что в ваших жилах до сих пор течет славянская кровь ваших пращуров. У поляков тоже есть король, но горе ему, если он посягнет на права дворян. Мы согласны терпеть маркграфов, избранных нами самими. Дворяне имеют свои права, при этом более влиятельные покровительствуют тем, кто нуждается в защите. Но ни один правитель не смеет подчинять свободного человека своими произвольными предписаниями. Что нам мешает присоединиться к могущественной свободной Польше, если Германский рейх отвергает нас, если он не рассматривает нас как сводных братьев! Друзья, там, где на карту поставлена свобода, кривая сабля оказывается так же хороша, как и прямой клинок!

– Оттерштедт до сих пор не пришел! – крикнул один из присутствующих. Он уже несколько раз в нетерпении подходил к двери. – Многие из тех, на кого мы рассчитывали, не явились.

Рыцарь пересчитал по пальцам отсутствующих, называя фамилии влиятельных семейств:

– То, что ты сказал, потрясло меня, Виганд, это правда, но какой в сказанном смысл, если отсутствуют Путтлиц, Редер, Рохов, Бредов, Альвенслебен?

– Сначала буря только гоняет пыль, и лишь потом срывает крыши. Начнем. Если получится, не сомневайтесь: на жатву подтянутся и остальные. Так устроен мир. Единственное, что имеет значение, – это чувствовать себя достаточно сильным, чтобы стать первыми.

Кто‑то составил список присутствующих. Но предводитель быстро разорвал бумагу:

– Не надо ничего записывать! Обойдемся без имен.

Он бросил бумагу в печку и не сводил с нее глаз, пока последний лист не свернулся в пепельную трубочку. Некоторые улыбнулись такой предосторожности.

– Мы среди своих.

– Бумага не нужна там, где союз скрепляется кровью и честью. Мы ведь все тут друг друга знаем? – Он обвел взглядом присутствующих. – Не так ли, Ханс Зарнеков? А ты, Петер Людке из Красного замка?

В ответ последовали кивки и рукопожатия.

– А это кто там за печкой?

– Это Гётц фон Бредов из Хоен-Зиатца! – рассмеялся Ведиго.

– Какого черта он спит!

– Он пришел смертельно уставший где‑то с час назад. Хозяин говорит, что как только он вошел, так сразу и упал на скамью.

– Ты уверен?

Ведиго указал на кожаный шлем и слегка улыбнулся:

– Кто в стране не знает кожаной одежды Гётца!

– Это хорошо, – сказал Виганд. – Во время нашей первой встречи он очень напился. Я сомневался, что Гётц фон Бредов придет сюда трезвым.

– А я бы и не поклялся в том, что он сюда пришел трезвым, – засмеялся один из заговорщиков.

– Достаточно того, что он пришел к нам, это уже очень много значит. Возможно, он не будет настолько покладистым, когда проснется, – тихо добавил Виганд.

Снаружи раздался радостный оклик, бряцание доспехов, ржание коней, а в следующее мгновение внутрь дома ворвался рыцарь и быстрым движением снял с головы шлем. Это был Оттерштедт.

– Он приближается! – Глаза Оттерштедта закатились, как у сумасшедшего, грудь вздымалась, дыхание перехватило.

– Приближается?!

– Час назад он миновал Кёпениковские ворота. Это я еще с Вальдека разглядел. Он летел, как ветер, а когда был возле трех дубов, Каспар Фланц подал сигнал – начал свистеть в свой свисток.

– Передохни!

– Мы можем опоздать!

– Сколько с ним сопровождающих?

– Не стоит упоминания. С ним лишь Хайнц фон Редерн, Каспар Кекериц. Еще он взял с собой померанского посланника Ханса фон Панневица, а чтобы время летело незаметно за приятной беседой, прихватил своего дорогого епископа Скультета. Вдесятером мы легко справимся с ними. Но он двигается не там, где мы его ожидали, а по Дятловой канаве.

– Это вносит в наш план некоторые изменения.

– Вам придется разделиться, – проговорил Оттерштедт. – Одна группа пойдет направо, к Шпрее, вторая – налево, к болотам. Через час он будет у нас в сетях. Давайте немного выпьем, надо себя подкрепить.

– Что потом?

– Помоги себе сам, и Бог поможет тебе, – ответил Оттерштедт, поднимаясь с места. Он сорвал с себя невзрачную меховую накидку, скрывавшую его доспехи, и вытащил свой меч. – Я выйду с ним на бой: мужчина против мужчины, так будет лучше всего.

– А что творится в Зонненвальде?

– Никлас Минквиц вместе со своими кузенами уже рассчитали, когда будет безопаснее всего застать врасплох Фюрстенвальде [121].

– А Биркхольцы?

– Они все больше пугались по мере приближения решающего дня. Убеждали меня красивыми речами и забрасывали мудрыми советами, рассказывая, что Иоахим – могущественный курфюрст, а их планы связаны лишь с тем, чтобы противостоять епископу Лебуса [122]. Когда, как и где они думают справиться со своим врагом, если учесть, что Иоахим обязательно вмешается? Разрази их гром небесный! Во всем остальном они ведут себя так же. Мне оставалось только оседлать коня и отправиться сюда подышать свежим воздухом. Почему ты улыбаешься?

– Потому что у нас есть такие надежные союзники. Или ты думаешь, что, когда мы его пленим, они откажутся от своих сомнений и станут вести себя словно улитки, прячущиеся в раковину?

– Пленим?! Каким образом?

– В марке еще остались башни. Его можно будет переправлять из одной крепости в другую, чтобы никто не знал о его местонахождении.

– А дальше?

– Если он откажется внимать нашим предложениям, то всегда сможет переселиться на один этаж ниже…

– До каких пределов?

– Что ж тут непонятного?

– Пока не окажется совсем под землей?

– Именно, но не сейчас, Оттерштедт. Еще не время.

– Почему нет? Пусть палач сделает свое дело.

– Хочешь, чтобы тебя таскали по улицам, как Кунца фон Кауфунгена? [123] Похищение курфюрста?! К черту эти глупые и половинчатые меры! Его надо держать в башнях, а не в подземельях. Право дышать воздухом свободы в мире, созданном Господом, еще надо заслужить на вольном суде.

– Оттерштедт, обуздай свою ярость!

– Я не желаю с ней бороться!

– Мы испортим все дело…

– Что мне до этого! Я привык иметь дело не с политикой, а с людьми. Он – мой враг, мой смертельный враг. Я ненавижу его, ненавижу так, как никого другого в этом Божьем мире. Он убил моего друга, который был близким другом и ему тоже. Чуму и смерть я призываю на голову того, кто мне захочет помешать! Я его низложу! Это мое последнее слово!

– Остерегайтесь его, когда все начнется! – прошептал руководитель заговора своему доверенному лицу.

Именно в это время снаружи был подан сигнал к сбору. Рыцари стали выбегать на улицу, да так, что задрожали стены прогнившей лачуги.

– Готтфрид! Господин Гётц фон Бредов, вставайте! – крикнул один из тех, кто покидал дом последним. Он подошел к спящему и как следует встряхнул его. Однако тот поднялся лишь тогда, когда дом покинул последний из заговорщиков. Оглядев опустевшее помещение, он кинулся к окну и прислушался. Убедившись, что на поляне не осталось ни одного рыцаря, выбежал во двор, вывел из конюшни своего коня, вскочил в седло и так сильно пришпорил бедное животное, что на его боках показалась кровь.

Напрасно изумленный хозяин хижины кричал ему вслед:

– Нет, добрый рыцарь! Не прямо, так вы слишком быстро до него доберетесь, вам надо левее, через лес!

Всадник должен был его услышать, но не услышал, а вскоре и конь, и его седок скрылись из вида. Все произошло слишком быстро – быстрее, чем хозяин успел насчитать тридцать ударов собственного сердца.

– Может быть, это и Бредов, – проговорил он задумчиво, – но это точно не Гётц из Хоен-Зиатца.

Глава двадцать четвертая

Проповедник

– «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, не стоит на пути грешных и не сидит в собрании развратителей»! Но я приветствую юношу, лежавшего на совете грешников и внимавшего речам заговорщиков! Вы, набожные прихожане, видели этого избранного юношу, которого я хотел бы назвать новым Давидом, ибо Господь призвал его быть спасителем нашей земли, избранником Божьим, человеком, сохранившим для нас драгоценную жизнь. Вы видели, как час тому назад он стоял на коленях, этот мальчик, взявший в руки пращу, повергшую наземь великана. Он преклонил колени, будучи ребенком, а встал уже рыцарем. Слава Господу! Он сотворил великое через малое! Возвысил малых и низложил великих и сильных! Хвалите же Его во весь голос в благодарственных гимнах!

Так в воскресенье начался молебен в церкви Святого Николая в Берлине. Он был посвящен счастливому спасению и сохранению жизни курфюрста. Проповедь произносил декан и проповедник из Старого Бранденбурга, приглашенный в гости, чтобы заменить заболевшего священника и выступить перед берлинцами. В переполненной церкви стояла такая тишина, что было слышно дыхание прихожан.

– Там лежал юноша, – продолжил проповедник, как только стихли звуки пения, – его сморил сон после долгой, долгой поездки, которую он совершил, исполняя волю своего господина, что послал его в отдаленные земли с поручением, несущим благо для всей страны. Юноша беспокоился, хватит ли ему сил доехать до господина в тот день. Он вез важное сообщение и думал о том, что надо поторопиться, поскольку назавтра курфюрст, возможно, куда‑нибудь уедет и не получит срочной вести. Но у юноши кончились силы. Он хотел лишь немного отдохнуть, но незаметно для себя заснул. Почему он ослаб, почему заблудился в лесу, почему заехал на пустошь, где обычно не ездил? Наверняка юноша, как и мы, задавался этим вопросом. Но мы знаем ответ. Это был перст Божий! Господь сделал его слабым, заставил заблудиться, но, как оказалось, направил в нужную сторону. Юноша решил поспать лишь час, а проспал два или три. Затем был разбужен архангелом Михаилом, которому он помолился перед сном, с тем чтобы проснуться вовремя. Подвел ли его святой архангел Михаил? Ты так думаешь? Или ты? Пропустил ли он нужное ему время? Истинно говорю вам, ангелы знают, когда человек должен проснуться, а когда заснуть. Истинно говорю вам, если бы он проснулся и вскочил, мы не увидели бы его сегодня посвященным в рыцари, а увидели бы его окровавленное тело, упавшее на землю под ударами злодейских кинжалов. Кто из вас, будучи полон рвения и желания служить, поняв свою оплошность, не вскочил бы, не бросился бы за дверь, не оседлал бы своего коня? Но, быстрый и стремительный во всякое другое время, юноша крепко спал. Это святые наслали на него подобие сна, чтобы он мог слышать разговоры нечестивых. Какое море непостижимых чудес открывается перед нами! Почему именно на том самом месте, где его охватила непонятная слабость, собрались злобные заговорщики? Случись все немногим раньше или немногим позже – и тебе, мое дорогое отечество, пришлось бы облачиться в траурные одежды из-за гибели нашего курфюрста. Там, в монастыре Ленин, Сатана уже разомкнул своими когтями склеп, однако архангел Михаил снова запер его, наложив железную печать. Но как получилось, что нечестивые заговорщики ослепли, как могли они не распознать чужого в спящем человеке? Замаскировался ли он, изуродовал ли себя? Нет, он лежал совершенно невинно, но святые, парившие над ним, преображали его на глазах. Но почему разбойники не растолкали его, почему не разбудили? Разве не должно было возникнуть у них подозрение, как оно возникло бы у самых простодушных, если бы они собрались ночью вместе для черного дела, а среди них спал бы тот, чьего лица они не видели? Вопрошайте, вопрошайте целую вечность. Верующие не спрашивают, они знают, что Господь не обидит того, кого избрал стать спасителем Израиля. Не спрашивайте, как могло получиться, что, когда он настиг эту дикую вооруженную толпу убийц, скакавшую во весь опор, он, двигаясь той же дорогой, прошел сквозь них, как дуновение ветра сквозь колосья. Никто ничего не увидел, не почувствовал, не услышал. Лишь дрожь пробежала сквозь толпу. Его конь, измученный шпорами, ронял кровавые капли и тяжело дышал. Он упал бы, если бы ангелы не поддерживали его. В лесу юноша нашел своего курфюрста в окружении лишь нескольких спутников. Они беспечно веселились, предвкушая добрую охоту. Наш верховный правитель беседовал с благочестивым епископом Бранденбургским, да ниспошлет Господь ему долгую жизнь. Несомненно, их речи были глубокомысленными, мудрыми и благочестивыми. Но вот они видят изможденного всадника. Его конь падает, и юноша вместе с ним, но все‑таки находит в себе силы подняться. Протянув руки, юноша хочет заговорить, но голос не повинуется ему. Но вот наконец мысли, которые мучают его, превращаются в слова: «Назад! Беги, курфюрст! Предатели и убийцы подстерегают тебя в лесу!» Благочестивый епископ Скультет подгоняет коня своего господина: так внушил ему Господь. Но о чем же думает наш светлейший повелитель, когда кони уже приближаются к воротам? Он поворачивается навстречу врагам: «Курфюрст не должен убегать от убийц, наоборот, он должен отправиться на их поиски!» Кто осмелился бы удерживать правителя в его праведном гневе? И вот случайность, в которой заключена мудрость этого мира, приводит к Кёпениковским воротам триста закованных в сталь рыцарей, которых собрал для тренировки Курт Шлабрендорф. Кто еще не видит архангела Михаила с пламенным мечом, тот увидит просто доблестный отряд, волей случая выступивший на спасение своего курфюрста. Взгляните на их сверкающие панцири, на их щиты и шлемы, мерцающие среди вересковых пустошей. Вороны всполошились при виде этого воинства, а семьдесят убийц его даже не заметили. Олени в страхе бежали от лязга стальных доспехов, от шума и топота тысячи двухсот копыт, зайцы от ужаса бросились врассыпную, разлетелись птицы, а разбойники ничего не слышали. Они позволили себя окружить, словно глупые животные.

Семьдесят кинжалов, семьдесят мечей, семьдесят боевых топоров, семьдесят отчаянных злодеев не устояли перед такой силой. Они позволили себя поймать, связать и повести на суд, без единого удара меча. Кто ослепил, ошеломил, парализовал задумавших убийство нашего курфюрста, убийство, которое должно было бы перевернуть нашу империю с ног на голову? О Берлин, Берлин, великий, богатый, грешный город! Если бы карающая длань, что способна ослеплять, оглушать и парализовать всех твоих жителей, поднялась бы угрожающе над тобой, все грешники, живущие в тебе, возопили бы, ослепшие и оглохшие, пока ангел не занес бы свой огненный меч над их головами. Вам следовало бы упасть на колени, изнемогая от чувства вины, поскольку посланцы Его гнева уже здесь! Разве буря не разметала крыши ваших домов, не загнала на сушу морских воронов и не столкнула их в схватке с галками, разве не прошел кровавый дождь в Пригнице, Уккермарке, Беллине, Тельтове и Барниме? Тебе, тебе и тебе падают кровавые пятна на воротник и на шею! О, не оглядывайся на соседку, я вижу эти следы на твоей собственной коже. Смотрите в оба, раскройте уши, знамения страшны, чаша гнева переполнена! О возлюбленное чадо, не упускай ни часа, ни минуты, ибо они драгоценны. Моли святого покровителя этого храма, моли, чтобы святитель Николай заступился за тебя перед Пресвятой Богородицей. Слышу, слышу! Снова звонит похоронный колокол, снова ведут тебя в последний и трудный путь. На колени все! Молитесь! Молитесь и о себе тоже, ибо и в ваших сердцах могли проскальзывать злые помыслы против нашего богоспасаемого курфюрста. Не только неугомонные хозяева замков, не только осквернители нашей земли замышляют его погубить. Загляните в глубины своих сердец, вы, богатые и дерзкие, не находите ли там мятежных мыслей? Истинно говорю вам: нет худшего преступления, наравне с ересью и непослушанием Богу, чем злословить на правителя, которого Он поставил над вами. Для чего Он его поставил? Я объясню. Как церковь и ее священники думают и заботятся о спасении ваших душ, так и князь должен думать и заботиться о вашей земной жизни. Вы охвачены этой божественной благодатью заботы. Он думает за всех и знает все лучше вас. С сокрушенным сердцем, имея избыток этой благости, божественной благодати, ты будешь славить Господа, но губитель душ уже шепчет тебе на ухо: зачем ему думать за меня, я и сам могу думать за себя! В конце концов, вы ведь лучше знаете, что именно вам нужно. Разве это не то, что он вам нашептывает? Не говорит ли он и о старых правах и свободах? Нет? О ваших предках? У вас забрали право казнить и миловать своих подданных. Налог на пиво слишком высокий. Фогт слишком строгий. Пошлины слишком велики. Я слышу все, что он вам шепчет. Он кричит, чтобы вы постоянно чего‑то требовали! Да, требуйте, и побольше, – тот, что с козлиными ногами, с усмешкой записывает каждое ваше слово и ничего не дает вам взамен. Его пасть открывается, я вижу, как из нее брызжет слюна. Берлин, Берлин! Только бы не предвещал твой смертный час похоронный звон! Вы, создания с нежными душами, вы, прекрасные дамы, которые слышат голос Божий, даже когда он звучит мягко, как вечерний ветер! Вы спасаете не только себя, вы осмеливаетесь делать это ради своих супругов, сыновей и братьев. Вы защищаете их от искусителя, одергиваете их, ведь сопротивление власти, установленной Богом, – это возмущение и против Бога. Я взываю к вам! Кровавый дождь уже прошел. Если он пойдет вновь, это будет дождь всепожирающего огня!

Domine salvum fac regem! [124]

Никогда еще в берлинской церкви Святого Николая не раздавался настолько громкий скрежет зубовный, никогда не звучали такие искренние рыдания.

– Что это была за проповедь! Какой удивительный проповедник! – проговорила жена бургомистра, когда все расходились по домам.

Ей вторила госпожа супруга первого советника:

– Вот это была речь! Видно, что человек понимает в проповедях!

– Впрочем, много ли поймут грешники, – посетовала госпожа супруга бургомистра.

– Тело, как и душа, имеет свои потребности, – не согласилась супруга советника, – но эти потребности сводятся к тому, чтобы…

– Чтобы, например, купить себе новые плюдерхозе, – перебила супруга бургомистра. – Мне сказали, что на самом деле такая пышная одежда считается чем‑то неприличным.

– Конечно, но мы должны уважать власти и все, что с ними связано. Мой муж заказал себе такие. Проповедник, на мой взгляд, тоже должен думать о чем‑то подобном.

– Но, с другой стороны, что могут значить любые штаны по сравнению с огненным дождем! Он пронзал нас своими словами насквозь, с головы до ног. Казалось, что искры уже трещат на оконных стеклах. Нам нужен такой красноречивый пастырь!

– Он должен обосноваться у нас, когда старый епископ умрет.

Супруга бургомистра добавила тихонько:

– Мне надо поговорить с мужем.

Бургомистр и советник шли позади своих жен, опустив головы.

– Мы больше от него не избавимся, – сказал бургомистр. – Женщины не оставят нас в покое.

Советник тихо вздохнул:

– Теперь все решилось. С дворянством покончено навсегда. Если декан из Старого Бранденбурга осмеливается говорить так, значит, рыцарство находится на последнем издыхании. Я не особый его сторонник, но, в конце концов, мы тоже к нему относимся. Все могло бы решиться и лучше.

Тем временем декан, раскинувшись после проповеди в мягком кресле, предавался размышлениям о том впечатлении, которое он произвел, выступая перед своей паствой. Когда вошел юнкер Петер Мельхиор, он сделал лишь едва заметное движение, чтобы встать. Впрочем, вошедший тоже весьма условно обозначил свое дружеское расположение. Декан скорее имел вид судьи, который собрался выслушать признание преступника, но не с тем, чтобы утешить, а, напротив, вынести обвинительный приговор.

– Это то, что я должен был сказать, господин юнкер фон Краушвиц! И вы еще смеете обсуждать мою проповедь, хотя вас на ней не было!

– Вспомните, – проговорил юнкер, – когда Ведиго сделал мне предложение, я поехал в Бранденбург и изложил вам суть дела. Я попросил вашего совета относительно того, поддерживать ли мне этот план. Вы покачали головой и ответили, что это щекотливое дело и неизвестно, выгорит ли оно. Потом, подумав, вы сказали, что не знаете, должен ли ваш ответ быть положительным или отрицательным. Взглянув на меня, вы пожали мне руку. Именно в этот момент вошел хормейстер Сюдов. Он все слышал.

Декан провел рукой по лицу:

– Сюдов все слышал. Так вот о чем вы беспокоитесь. Сюдов, верно! Впрочем, это хороший человек. Если его не спросить, он и не будет ни о чем болтать. Присаживайтесь, господин фон Краушвиц. Даже самые бдительные христиане не располагают всей полнотой информации о том, что способен натворить Сатана. Например, он часто вкладывает в наши слова совсем иной смысл, и другие, услышав нас, понимают сказанное совсем не так, как мы предполагали. Одни слышат сказанное так, другие – иначе. Но, знаете, когда вы выезжали с Линденбергом…

– Не говорите об этом, – побледнел юнкер. – Я пришел не затем, чтобы это обсуждать.

– Все получится очень удачно для нас обоих, если мы будем молчать о том, что знаем. Особенно для вас, – проговорил декан и удобно расположил свою ногу над угольной жаровней. – Зачем же вы пришли?

– Декан, – проговорил юнкер, сжимая свой берет, – от страха волосы встают дыбом.

– Так надо их расчесать.

– Снаружи растет лес из виселиц, эшафотов и кольев! Каждый день ловят кого‑то нового. Их толпами выводят на казни. Что делать: бежать или оставаться?

– Я остаюсь.

– Мне надо спрятаться…

– Разве вам грозит опасность? Вас ищут? – спросил декан с надменной улыбкой. – Дворянство должно надеть другое платье, дорогой, старое уже не годится. Это лучший совет, который я, как друг, могу дать вам. Пойдите к своему портному и спросите его о последних модных тенденциях. Даже если поначалу вам будет некомфортно, все равно придется в этом ходить. Вы человек, который в конце концов может понадобиться везде. Да, дорогой юнкер, – сказал декан, который рассчитывал в ближайшем будущем стать прелатом, и покровительственно положил свою руку на плечо Петера Мельхиора, – оставайтесь. Если я подумаю об этом прямо сейчас, все сложится для вас очень удачно. Пришло ваше время. Научите свой язык завязываться узлом, а свою спину изгибаться, как это делает угорь. Дворяне всегда будут нужны при дворе, но только без железных доспехов, без тайных мыслей. С такими покончено. Дворянство должно ходить в школу. То, чему не хотел учиться Хансик, теперь должен освоить Ханс.

Что еще сказать про Петера Мельхиора? Он последовал данному ему совету: не сбежал и не спрятался. Пожалуй, на этом моменте нам можно будет с ним расстаться.

В тот же воскресный день в Берлин въехал высокий, гордый рыцарь со своей пышной свитой – граф Гих. Его лицо было бледным, глаза от увиденного пылали гневом. Его удручало то, что он видел: длинные ряды виселиц и, казалось, ухмылявшаяся голова, насаженная на железную решетку над Кёпениковскими воротами. Это была голова Оттерштедта. Мимо всадников проехала телега с отрубленными конечностями. Это были конечности Оттерштедта.

Граф Гих предстал перед курфюрстом Бранденбурга в сияющих серебряных доспехах, поскольку являлся не просто гостем, но еще и посланником своего сеньора, маркграфа Фридриха Старшего. Представитель родного брата Иоганна Цицерона желал беседовать с племянником своего сеньора. В нем бурлил гнев, не только потому, что он принадлежал к свободному дворянскому роду, но и потому, что считал все происходящее бесчеловечным. Не все послы так говорят с правителем, в руке которого еще не остыл меч палача. Придворные слушали его речи с ужасом и одновременно с тайной радостью.

– Господи, направь мои стопы в Священную Римскую империю! Пока же я ехал по стране, где приговоры, похоже, выносит турецкий султан и приводят в действие его палачи!

– Вы говорите с курфюрстом Бранденбурга, господин граф фон Гих, – прервал его Иоахим, – с курфюрстом, которому принадлежит эта земля, полученная от императора Священной Римской империи. И курфюрст этот судит у себя по закону, равному для всех.

– Означает ли это равенство перед законом то, что можно всех судить одинаково, а благородных дворян вздергивать на виселице перед всем народом, как какую‑то голытьбу? Княжеская кровь и власть обязаны своим существованием немецкому дворянству, и именно на него должны опираться князья, если они хотят выстоять перед чернью. Мой господин счел своим долгом сообщить обо всем этом своему племяннику, которого он освободил от своей опеки, поскольку считал его вполне самостоятельным. Должен ли он теперь обратиться к императору, чтобы ему вернули регентство, к которому мой благочестивый господин никогда не стремился? Он пришел к осознанию того, что некоторые правители способны стать пагубным примером для других. Любой властитель, пренебрегая дворянством, пренебрегает собой, разрушая престиж дворянства, губит свой собственный престиж. Он подрывает священные устои, на которых все основано, бунтует против своей крови, оскорбляет себя самого, ибо он всего лишь немецкий дворянин, который оказался счастливее других. Тот, кто был один из многих и стал господином, не должен забывать людей, подобных ему по крови и происхождению. Так говорит моими устами ваш дядя.

Граф фон Гих, вероятно, ожидал, что курфюрст рассердится и напомнит о злодеяниях Оттерштедта. Но Иоахим просто дал ему договорить и ответил спокойно, почти улыбаясь:

– Вы ошибаетесь, граф фон Гих. Скажите моему дорогому дяде, что я не проливал дворянской крови. Те, кого я передал палачу, были ворами, разбойниками и убийцами [125]. Я ценю дворянство так же высоко, как только его может ценить курфюрст. Обязательно передайте это моему возлюбленному дяде. Скажите ему также, что я вырос за те годы, что мы не виделись. Я стал достаточно взрослым и могу ходить один, мне больше не надо ни на кого опираться. Я скорблю по поводу тех правителей, которые перед своим народом чувствуют себя настолько слабыми, что используют дворянство вместо костылей. А что до остального, то доложите дяде: я не зря изучаю в свободное время юридическую литературу. Оттуда я узнал, что законы в марках отличаются от законов во Франконии. Возникло недопонимание, которое заставило уважаемого графа фон Гиха совершить столь долгое и трудное путешествие, о чем я очень сожалею.

Посланник, который прежде казался на голову выше курфюрста, уменьшался с каждым словом, пока не стал ниже Иоахима.

– Больше ни слова! – шепнул графу один из придворных. – Сегодня все слова уже будут бесполезны.

– Он ужасен в своей веселости, – ответил граф.

Второе поручение он решил отложить на другой день. Требовалось добиться того, чтобы отныне не проливалась дворянская кровь. Курфюрст был необыкновенно общителен и беседовал о пустяках, как будто только они одни и занимали его сердце.

Придворным стало не по себе.

– Мы никогда его таким не видели, – перешептывались они. Им стало намного легче, когда курфюрст их наконец отпустил.

– Нет никакой надежды, что у вас что‑то получится, – сказал один из них франконскому посланнику.

Граф покачал головой:

– И все же в одном он прав: воздух здесь другой, не такой, как в империи. Если тут начать что‑то строить, следует заложить другой фундамент и устроить все по-другому. Может получиться большое здание! Конечно, мы этого уже не увидим.

– Что же это будет? – пробурчал придворный с угрюмым лицом. – Все становится лишь хуже и хуже. Если дворянам окончательно запретят выходить из домов на улицы, они превратятся в чернь, не знающую ни чести, ни обычаев, в таких же, как все. Портные, ландскнехты и конюхи, те, что валяются по канавам, уже вызывают уважение бедного люда. Много где говорят о торговце лошадьми по имени Кольхазе [126]. Посмотрим, будут ли потом прославлять наступившие времена.

Многие слышавшие эту речь подошли и пожали оратору руку. Они качали головами и соглашались с ним: «Он прав, наступают смутные времена».

Молодой курфюрст сидел в своем кабинете и улыбался. Было в его лице что‑то такое, что поразило Ханса Юргена. На всей его фигуре лежал какой‑то неземной отблеск. Впрочем, Ханс Юрген затруднился бы сказать, связан ли этот отблеск с райскими кущами.

«Никто из них не дотягивает до Линденберга! – думал Иоахим. – Я одинок. Ты полагаешь, я не сумею закончить того, что начал? О, тусклая, слабая тень когда‑то живого человека! Но и твоя тень благоговеет перед властью, осеняющей меня. Я хочу выполнить то, что задумал, и я сделаю это. Я самодостаточен, потому что стою на более высоком уровне, чем кто бы то ни был. Ханс Юрген станет защищать меня от острия кинжала, стрел, пущенных из засады, мушкетных пуль. Бог послал мне его. Пусть он будет моим надежным инструментом, но пусть не воображает, что сможет стать чем‑то большим. Бог ниспошлет мне ангелов и озарит меня своей мудростью. Мне нужны слуги, с которыми я могу поболтать, но не нужны советники. Роль советника я всегда буду выполнять сам».

Курфюрст встал и подошел к столу, на котором находились изображения небесных сфер и астрономические инструменты. Здесь Иоахим с придворным астрологом, знаменитым Карионом [127], имел обыкновение заниматься различными исследованиями. Положив руку на карту звездного неба, он ответил странной улыбкой на собственный невысказанный вопрос:

– Те, кто придет после меня, тоже добьются успеха. Карион предсказал, что мой род ждет успех, такой великий, что даже вообразить его было бы с моей стороны самонадеянно. Я счастлив и уверен в результатах. Я знаю, что это правда.

Глава двадцать пятая

Жизнь – это мечта

Ну что ж, остается пожать руку каждому, кто был с нами все это время, и сказать: «До свидания!» Ведь если есть желание и мужество, не стоит исключать возможность встречи с теми, кто стал нам дорог. Путешествие, которое отделено от нас годами, все еще далеко от своей цели. Достижение этой цели было и остается нашим главным намерением. Но у каждого отрезка пути тоже должен быть итог, именно к нему мы сейчас и подошли. Занавес опустился, скрыв от нас великие исторические события, героев и королей в их величественных одеждах. Остались лишь те, чья судьба всегда была лишь игрушкой в руках людей, осененных властью. Ее величество история надменно проносится мимо них, а вот поэзия, может быть, из духа противоречия, старается уделить внимание их тайнам.

Солнце уже высоко стояло в небе и мирно заглядывало вглубь дворов Хоен-Зиатца. Но открывшаяся ему картина была довольно непривычной. Из труб не поднимался дым, не звучала благочестивая утренняя молитва или громкие проклятия слуг. Даже собаки не лаяли. Только завывали коты, да порхали над крышами голуби.

Совсем иначе солнце светило на Ханса Юргена, когда он мчался на измученном коне по Кёпениковской пустоши. И уж совсем печально смотрело оно на ужасный предмет, лежащий перед воротами. Дело в том, что с их решетки упала голова несчастного казненного рыцаря. Да простят мне мои читатели эти подробности! По крайней мере, я постараюсь провести вас как можно быстрее мимо этого страшного места. Солнце ярче восходит над чем‑то великим, но картины повседневности тоже удостаиваются его благосклонного внимания.

Теперь нам предстоит вспомнить тот момент, когда хозяйка замка со своей семьей тайно бежала в Гольцов.

Время уже приближалось к полудню, когда солнечный луч, проникнув через одно из полукруглых окошек, упал на нос господина Готтфрида. То ли от жара, то ли от желания чихнуть хозяин замка проснулся и подпрыгнул на постели так резко, что на миг лишился всей величественности. Все вокруг него закружилось. Он стоял прямо посреди комнаты, упираясь пальцами в потолок. Для этого руки потребовалось лишь слегка вытянуть вверх. Господин Готтфрид коснулся своего носа, усов, бороды и обнаружил, что растительность на его лице слегка подпалилась. Видимо, оконное стекло было отшлифовано так, что приобрело свойства линзы. Впрочем, эта неприятность случалась с ним и раньше, поэтому он не слишком расстроился, а лишь привычно зарычал:

– Опять эта проклятая ведьма, эта…

В следующее мгновение он замолчал и даже побледнел. Дело в том, что, протянув обе руки перед собой, он ничего не обнаружил. Готтфрид приподнял подушку и опять ничего не нащупал. Он сбросил с постели одеяла, перину, даже солому – и снова ничего не нашел. Благородный господин потер лоб, подозревая, что все еще не проснулся. Но нет, это был не сон.

– О боже мой, надо их найти! Они пропали! – вскричал он.

– Пропали! – отозвалось эхо.

Он распахнул окно, и двор сотрясся от могучего крика:

– Бригитта! Каспар!

Ответом ему было лишь хлопанье голубиных крыльев. Что это такое?! Где они прячутся? Насколько мог, он протиснул свое крупное тело в узкое окно, но и тогда не увидел ничего, кроме пустынного двора. Повсюду стояла жуткая тишина. Почему над конюшней не поднимается пар? Где Нимрод, который должен сидеть на цепи? Рядом с цепью лежал лишь пустой ошейник. Не было даже свиньи, которую он всегда видел по утрам роющейся у дуба. Он напряг слух. Лишь изредка казалось, что откуда‑то издалека доносятся какие‑то странные глухие звуки. Господин Готтфрид готов был снова закричать, но, не издав ни звука, закрыл рот. Кому же понравится кричать, когда тебя никто не слышит? По коже Готтфрида забегали мурашки, но виной тому был не только страх, но и холод свежего ноябрьского утра – он высовывался из окна точно в таком виде, в каком его создал Бог. Господин фон Бредов мерз и ничего не мог с собой поделать.

Вскоре его охватила ярость. Хорошо, что хоть меч по-прежнему висел на стене. Готтфрид вырвал его из ножен и уже собрался сбежать вниз, но, к счастью, взгляд его упал на большое тирольское покрывало. Он обернул его вокруг себя, оставив свободной лишь одну руку, и стал удивительно похож на римского императора. В таком виде господин Готтфрид бросился к двери.

В коридоре и на лестнице было так же тихо, как и во дворе. Никто не топал, не дышал, не ходил. Готтфрид стучал в разные двери рукоятью меча и нигде не получал ответа. Толкнув пару из них, Готтфрид заметил, что кровати этой ночью оставались нетронутыми. Господин фон Бредов понял, что попал в очень неприятное положение. Конечно, он не замерзал и не голодал в одиночестве, и все же обдумать свое положение ему требовалось.

Упершись острием боевого меча в половицу, господин Готтфрид совсем уже было приготовился к тому, чтобы немного поразмыслить, как вдруг мимо него вверх по лестнице промчался кот с жареным цыпленком во рту. Где нашелся один цыпленок, там могут найтись и другие, подумал господин Готтфрид и весьма поспешно спустился в зал. Поискав в очаге цыплят, он нашел там лишь пару слабо тлеющих угольков. Впрочем, Готтфриду сразу стало легче на душе: в этих горящих угольках он увидел проявление деятельного человеческого труда.

А вскоре все‑таки обнаружились и его вкусные плоды. Большой стол был накрыт, словно только и ждал его. Даже кресло, укрытое овечьей шкурой, оказалось подвинуто именно так, как он любит. Посреди стола возвышался огромный говяжий окорок, а рядом с ним притулились тарелки с сосисками и тушеными гусями, выпечка, хлеб, сыр, горшок с маслом, плетеные миски с репой, яблоками, грушами, черносливом, сваренные вкрутую яйца и еще много всего, чем может поделиться кладовая, если замковое хозяйство организовано, как надо. Кроме еды, нашелся кувшин эля и бутылка медовухи. Стоящий рядом винный кубок, казалось, на что‑то намекал. Фон Бредову не пришлось долго озираться: на скамейке он увидел целый бочонок мальвазии с завинченным краном и маленькой мисочкой под ним.

Все, должно быть, стояло на столе достаточно длительное время. Небольшой беспорядок среди закусок, очевидно, объяснялся тем, что коты не теряли времени зря. Именно в этот момент господин Готтфрид увидел двух из них, кравшихся вдоль стены. Надо было скорее садиться за стол, чтобы не делить с ними вкусную снедь.

Гётц быстро обернул вокруг шеи платок и схватил большой нож, готовясь к приятной работе. Глаза разбегались. Он даже на мгновение растерялся: взять ли сначала гуся или все же ветчину? Как бы то ни было, час с небольшим господин Готтфрид чувствовал себя вполне сносно: ни отсутствие собеседников, ни тревожные мысли совершенно не беспокоили его. Когда же он на мгновение откинулся назад и оперся о стол правой рукой с зажатым в ней ножом, это не означало, что трапеза закончена. Просто ему понадобилось сделать то, что в Хоен-Зиатце называлось «выдохнуть».

Пивная кружка была пуста, в бутылке с медом тоже уже показалось дно. Господин Готтфрид поглядывал на бочку с мальвазией и думал: «Было бы неплохо, если бы бочонок сам пришел ко мне. Тогда не нужно было бы вставать». Хотя откуда вообще пришла мысль о том, чтобы встать из-за стола? Хозяин замка принялся размышлять об этом. Но, как известно, одна мысль влечет за собой другую. Так уж заведено в мире, хотя этому многие сопротивляются со всем свойственным им благоразумием.

Почему бочонок с мальвазией все еще был не рядом? Потому что стоял на скамье. Почему он стоял на скамье? Потому что его туда поставили. Кто его туда поставил? Ведьмы? Маленький народец или кто‑то еще? Все вокруг, безусловно, выглядело как проявление волшебства. Но господин Гётц никогда не позволял себе попасть под действие колдовства. Разве он забыл все молитвы? Или совершил какой‑то страшный грех? А может, все, что он видит вокруг, не более чем сон? Готтфрид попытался положить свободную руку на сердце, но она тут же незаметно соскользнула на живот. Нет, это был не сон. Однако ему срочно нужно было запить вареные яйца именно мальвазией.

Еще раз посмотрев в сторону бочонка, господин Готтфрид внезапно увидел нечто заставившее его застыть на месте. Его рот приоткрылся, а глаза побелели от ужаса.

– Гром и молния! – сорвалось с его губ. – Даже выпить не успел! А теперь уже и не успею! Слишком поздно!

– Еще не поздно! – отозвался приглушенный голос.

Перед рыцарем застыла фигура, вид которой выстудил в его жилах все тепло, вызванное пивом и медом. Бледный призрак, явившийся Гётцу, был закутан в белые одежды. Лишь после того как привидение назвало себя, несчастный узнал в мрачной тени собственного племянника.

– Еще не поздно, дядя, но скоро будет поздно.

Рыцарь уронил нож.

– Капли стекают в море, мгновения и часы убегают в вечность. Кто зачерпнет каплю, тот поймает упущенное мгновение! Скоро будет слишком поздно, но славы достойны те, кто еще попытается остановить время.

– Мальчик мой, ты ли это?! – Как же обрадовался Готтфрид, когда из его груди вырвались хоть какие‑то слова.

– Я не тот, кого ты имеешь в виду, дядя. Мой дух выглядывает из разбитой оболочки. Это свободный дух говорит с тобой.

– Садись, Ханс Йохем, – выдохнул господин Готтфрид. – У тебя же нога сломана. Ты устанешь стоять.

Ханс Йохем покачал головой. Слова дяди вызвали на его лице лишь болезненную улыбку: приглашение выглядело так, словно живой человек предлагал что‑то покойнику.

– О, если бы ты, дядюшка, устал от себя самого, от своей долгой жизни, тогда была бы надежда, что ты снова проснешься.

Готтфрид лишь вздохнул.

– Ты подобен глубокому колодцу, в котором бил родник, пробивающийся на поверхность. В нем отражались солнце и звезды, но стены колодца были плохо укреплены камнями, и с каждым годом все больше песка и земли сыпалось в воду, пока источник не иссяк. Звезды больше не отражаются в нем, а ведро не черпает из него влагу. Но верный своему долгу хранитель колодца все продолжает опускать в него ведро и доставать песок, надеясь найти источник жизни. Дядя, я буду зачерпывать песок из твоего источника, из твоей груди!

Господин Гётц мысленно призвал на помощь всех ангелов и своего святого покровителя. Остекленевший взгляд больного, казалось, проникал в его грудь, а также в желудок.

– Вы думаете, что живы, но вы все уже мертвы. Вы дышите, но ваше дыхание дает лишь застой, а застой – это смерть. О, посмотри на свое тело: какое оно большое, какие гигантские у тебя конечности!.. А где же ты держишь свою душу? Она исчезла, как крупица соли, брошенная в котел с кашей. Ты хотел бы похвалиться, что без греха, но не делай этого, ибо даже грех лучше небытия. Ты не грабил вдов и сирот, не хулил Бога и святых Его, не лжесвидетельствовал и не оставлял людей без дома, на улице. О, если бы ты делал все это, было бы лучше, чем не делать ничего. Ты мог бы искупить свой грех, и чем тяжелее он был бы, тем большую благодать ты бы снискал. Тогда, может быть, в тебе вспыхнул бы божественный свет и ты возродился бы из руин святым.

Готтфрид фон Бредов – и вдруг святой?! И все же Гётц готов был пообещать этому бледному визитеру все что угодно, лишь бы только освободиться от хватки больного, которого трясло, как в лихорадке.

– Дядя, дядя! Даже грех не прижился в тебе. Как пламя, которое не нашло себе пищи среди камней, он не смог зацепиться за что‑нибудь живое. Ты дожил до дня, когда солнце напрасно восходит над тобой, птицы напрасно поют для тебя, напрасно звонят колокола. Гром Божий прокатился над твоей головой и застал тебя спящим. Встань, посмотри на себя и спроси: кто я? Кусок земли, которому придали человеческую форму. Ты чувствуешь боль, но ведь даже червь корчится, когда ему больно. Ты радуешься, но моя собака тоже прыгает вокруг меня от радости. Но куда же делась твоя бессмертная душа? Ты ешь, пьешь, говоришь, сражаешься, защищаешь свое тело одеждой, а душа спит. Несчастный, как длинна нить твоей жизни, а куда же деваться мысли, когда тело обратится в прах?! Ищи в ночной темной пустыне маленькие огоньки. Я взял три или четыре. Ах, какая огромная пустыня позади тебя, и нет в ней ни одного огонька! Если разбудит тебя звук труб, напрасно откроешь ты глаза, поскольку не увидишь света. Твой разум рассыпается, и нет у тебя проводников, нет идей, ведущих тебя в вечность. Я разбужу тебя, мой бедный дядя. Я буду зачерпывать, сверлить, резать, вырезая тебя ножом из безжизненной массы…

– Иисус! Мария! Святой Иосиф! – воскликнул хозяин замка, когда племянник протянул к нему руки. Рыцарь сидел, крепко втиснутый между столом и стулом, он даже не смог бы выхватить своего меча. Да и кому нужен меч, если предстоит борьба с тем, кто требует твою душу!

Однако упоминание святых имен, должно быть, все же помогло. Внезапно рядом с бледным призраком появился кто‑то черный. Этот некто вид имел самый малопривлекательный: лицо его было измазано копотью, волосы свисали, как у кобольда, выскочившего из-под земли. Часть этой земли осталась на ладонях. Он крепко обнял больного сильными руками и произнес:

– Юнкер, вы все еще слабы, вам надо в постель!

В следующее мгновение бело-черные видения исчезли из поля зрения.

Полуденное солнце ласково светило в открытую дверь, во дворе кудахтали куры, а гусь с любопытством выглядывал из-за крыльца. Двое, находившиеся в зале, смотрели друг на друга. Это были господин Гётц фон Бредов и его слуга Каспар. Поскольку никто не пришел, чтобы освободить его из кузницы, Каспар был вынужден освободить себя самостоятельно. Он не сумел выломать дверь, запертую госпожой, и решил пойти другим путем, прорыв себе путь под ней. Возможно, он мог бы сделать это быстрее, потому что был силен как бык, но у него имелись причины не особо торопиться.

– А теперь скажи мне, Каспар, что это вообще такое? – проговорил Гётц, стряхивая с плеч своего слуги последний комок земли.

– Да вот, – ответил тот, почесывая за ухом.

– Здорово же он меня напугал! «Скоро будет поздно»! – воскликнул Гётц.

– Я тоже так думаю, господин, что теперь уже слишком поздно.

Хозяин замка побледнел. Внезапно он вспомнил, где должен быть в это время. Если бы слуга знал, какое действие возымеют его слова, никогда бы их не произнес.

– Если соберетесь и не пожалеете шпор, может быть, сможете догнать. Я только не знаю, получится ли, – ведь лошади тоже нет.

Господин Готтфрид, казалось, услышал только первые слова. Он подпер голову рукой и задумался:

– Как мне собраться? Что ты по этому поводу думаешь? Каспар, ты ведь иногда думаешь?

– Если мне прикажут.

– Вот и я говорю. То, что он сказал, проняло меня до печенок.

– От беспокойства очень помогает выпивка.

Гётц кивнул в знак одобрения. Вино было сладким, но вместе с тем в его вкусе почувствовалась какая‑то горечь.

– У меня как будто горло перехватило! Мне даже показалось, что я стою в этом сухом колодце, о котором говорил племянник.

– Так помогите же себе! Меня вот заперли, а я вырыл глубокую яму и выбрался.

– Но ты ведь не видел в этой глубокой яме языков адского пламени? А меня он именно ими и пугал.

– Нет, я там видел только солнечный свет, когда прокопал ее насквозь. Тут уж дело пошло быстрее.

Добрый господин покачал головой: никогда еще он не был утром, да еще после хорошей выпивки, настолько унылым. Никогда, даже в самом кротком настроении, он не смотрел на своего слугу таким добрым и задумчивым взглядом.

– Каспар! Если бы он только не сказал о колодце! Бог знает почему, но с тех пор, как он это произнес, все во мне зашевелилось.

– Вы слишком мало выпили.

– А как он смотрел на меня остекленевшими глазами! Я чувствовал себя словно во время той междоусобицы при Шторкове. Помнишь, когда к вечеру меня занесло песком, и я лежал раненый, а рядом никого не было? Я думал тогда, что наступил мой последний день. Но мне казалось, Каспар, что впереди еще что‑то будет!

– Еще что‑то будет, – отозвался слуга.

– Надо же, Каспар! Ни разу в жизни не слышал про такое: сравнить душу с иссохшим колодцем! Я больше не смогу ходить мимо колодцев, не освежив водой кожу.

Каспар немного подумал и сказал:

– Знаете, милостивый господин, думать, конечно, хорошо. Но некоторым людям лишь кажется, что они думают, просто потому что у них в голове гудит. А то еще, бывало, улавливает человек, сам не зная как, чужие мысли и потом поклясться готов, что они его собственные. Поэтому не будет таким уж большим несчастьем, если кто‑то вообще не станет думать. И потом, я полагаю, что для всех такое занятие просто не подходит. Например, что же начнется, если крестьянин будет размышлять: почему это юнкер сидит в замке и пьет, а он должен голодать и мучиться жаждой? Или нищий начнет задумываться: почему он должен ходить голым и попрошайничать, а горожанин замотан в шерстяные одежды до самых ушей? Или что будет, если господин отправится на войну, а его слуги примутся размышлять о собственных душах, а не об интересах господ? Священники получают десятину, но я хотел бы посмотреть, как бы они ее получили, если бы каждый пекся о своей душе самостоятельно. Однако если бы они не получили десятину, то подняли бы крик. А в стране, над которой разносится их крик, наступает мор, интердикт [128] и всякие другие беды.

Господин Готтфрид кивнул в ответ, но так и не понял, откуда Ханс Йохем мог набраться подобных мыслей.

– Знаете, господин, было время, когда капуцины рассказывали в проповедях, как важно держать пост, а у людей животы пели, как барабаны. Потребовалось много времени, чтобы люди снова подняли головы. Юнкер Ханс Йохем смеялся в то время, когда простые люди вопили и кричали. Вот он и получил наказание: просто одному такой удар приходится по коже, а другому под кожу. В первом случае все сразу видно, а во втором – нет. Помните, когда в Руппинскую башню ударила молния? Все искали, где горит, и не могли найти. А огонь тихонько тлел до тех пор, пока на третий день стропила не запылали и огонь не прожег крышу. У юнкера пламя тлело три месяца.

– Каспар, если бы такое случилось со мной!

– Для Бога нет ничего невозможного. Я думаю, вы позволите Ему позаботиться о себе. Все, что Он дает, человеку не нужно менять. Иначе зачем бы Он приготовил это для нас? Стол не накрывают напрасно, а вино не выносят из погреба для того, чтобы оно испарялось. Завтра тоже будет день. Довольствуйтесь тем, что у вас есть: лучше синица в руке, чем журавль в небе.

В этот раз мальвазия показалась господину Готтфриду вполне сладкой. Он подал слуге руку («Все равно никто не видит!» – подумал он) и приказал сесть рядом с ним, на углу стола. И вот уже прекрасная мальвазия оказалась в руках Каспара! Впрочем, все было не зря. Эти двое нашли друг друга. Хозяин становился все счастливее, а слуга все печальнее. Наконец, Каспар вытер пальцем глаза.

– Теперь мир перевернется с ног на голову. Что же это творится? Похоже, с моим хозяином покончено, – он произнес это тихонько, почти про себя.

– Каспар, о чем ты там бормочешь?

– О, я расстроился из-за бедных цыплят! Кто положит им корм?

Готтфрид неплохо относился к людям, но животных любил почти так же сильно.

– Бедные птички голодают. Это все из-за Бригитты! Черт возьми, она забыла о цыплятах! Кстати, где она?

Слуга застыл на некоторое время. Если вы не привыкли лгать, то любая ложь может быть опасной.

– Она скоро придет!

– Придет, но… – медленно проговорил хозяин замка.

Было видно по его полуоткрытому рту, что он пытается сформулировать длинный-длинный ряд вопросов. Тогда верный слуга, отпив вина, наполнил до самого верха для своего господина самую большую чашу. Губы рыцаря расплылись в довольной улыбке. Чего не хватало этой картине тихой радости, так это завершающего развлечения. И вот мы уже видим благородного рыцаря и его слугу среди кур и цыплят. Они бросают крошки и счастливо улыбаются, наблюдая за тем, как птицы подбирают корм.

– Цып-цып, – это были последние слова, которые с трудом произнес добрейший господин Гётц.

А ведь если бы его разбудили вовремя и не похитили штаны, сейчас он рысью мчался бы по Кёпениковской пустоши, закованный в стальные доспехи.

Солнце уже клонилось к закату. В это время тот, кто мирно дремал, возможно, уже не сидел бы верхом на коне, держа в руке меч, обагренный кровью курфюрста. Со связанными за спиной руками он брел бы, склонив голову, к воротам Берлина, в окружении издевающейся над ним черни.

Блажен тот, кто имеет верную жену! Она бодрствует, когда муж спит, она думает за него, когда сладкое вино туманит его мозг, и действует за него, когда на пороге беда.

Именно такая верная и добрая женщина осторожно заглянула в окно. Каспар радостно помахал ей рукой. Должно быть, он услышал, как скрипнули ворота. Теперь во двор заглядывало еще много любопытных голов. Господин Готтфрид ничего этого не видел.

В окно снова светило солнце, когда служанка приоткрыла дверь спальни и крикнула:

– Господин, пора вставать!

Едва проснувшись, Гётц пошарил вокруг себя и обнаружил кожаные штаны. Он недоверчиво осмотрел их со всех сторон. Это были они! Готтфрид зажмурился и снова посмотрел на них – они никуда не делись. Потер лоб, но они по-прежнему были тут.

– Каспар! Бригитта!

– Что с тобой, мой Гётц? – отозвалась госпожа, запыхавшись после быстрого подъема по лестнице. Она выглядела такой бесхитростной и преданной.

– Кажется, я все еще сплю! – проговорил господин Гётц.

– Все будет хорошо, – ответил слуга, который, казалось, совершенно не понял вопроса своего господина: «Ведь правда, еще не слишком поздно?»

– Гётц, я зажарила поросенка, чтобы ты мог слегка перекусить с утра. Если спустишься прямо сейчас, у него будет идеальная хрустящая корочка. А еще тебя ждет пшенная каша и компот из слив.

Поросенок и пшенная каша – что может быть лучше! А на дворе свинья подкапывала дерево, из конюшни поднимался пар, и на плечах господина Гётца было не тирольское покрывало, а шерстяной камзол. Потом появилась Ева. Она поцеловала отцу руку, а затем поцеловала еще в щеку и пожелала доброго утра. Супруга пододвинула его стул к столу, чтобы он мог сесть и насладиться замечательной дымящейся едой.

– Я думал, ты… – начал было хозяин замка, но супруга перебила его, сообщив, что жаркое стынет.

Во всем, что касается домашнего хозяйства, муж должен слушаться жену, поэтому следующий вопрос он попытался задать, когда уже наполовину обглодал поросенка.

– Я думал, ты ушла. Все ушли.

– Да, мы уходили, вернулись домой, когда стемнело. Ты уже спал.

– Хорошо! – Господин Готтфрид на мгновение забыл о поросенке и цербстском пиве; он откинулся назад и взялся обеими руками за лоб: – Да как же так получилось, что я ничего не помню? Мальвазия, глубокий колодец…

– Отец, тебе все это приснилось. – Ева погладила пальчиками его бороду.

– Но…

И вдруг господин Готтфрид вскочил на ноги. Все были крайне удивлены, когда он поспешил прочь из зала. Но госпожа успела шепнуть дочери:

– Я ее постирала и отгладила.

Рыцарь вернулся с кожаной перчаткой в руке. Он осмотрел ее, ощупал, покачал головой, а потом опустился на стул:

– Сейчас все это – тоже сон! Прекрасно! Он мне не кажется неприятным. Но хоть бы это был не сон! – прибавил он, тревожно оглядываясь по сторонам.

Нет, это был не сон. Жена казалась такой милой и доброй, Ева – такой оживленной, а поросенок – таким нежным, что таял во рту! Гётц и не помнил, когда последний раз ел с таким аппетитом. Но что‑то все же изменилось, что‑то случилось с господином Готтфридом. Теперь он мог часами сидеть обхватив голову руками, глядя в одну точку и качая головой. Он с удовольствием слушал, когда госпожа рассказывала ему про Ханса Юргена, о том, как их приемный сын спас жизнь курфюрсту, как тот посвятил его в рыцари, несмотря на столь юный возраст, как об их племяннике говорили во время проповеди в Берлине, как курфюрст взял его в свою свиту и обещал о нем позаботиться. Со временем Ханс Юрген станет большим господином. А то и незаменимым человеком при дворе. Госпожа весело смотрела на Еву, а та краснела, но продолжала улыбаться.

Господин Готтфрид выслушал все это спокойно и сказал:

– Хоть бы и это не оказалось сном.

Ночью хозяин замка, спавший раньше так крепко, что его не могли разбудить громовые раскаты, просыпался от малейшего шума и жаловался, что упал в глубокий колодец. Госпожа его утешала, а он замолкал, но, если прислушаться, можно было различить его тихий плач и слова, которые он повторял:

– Увы, уже слишком поздно…

Затем пришли морозы, а с ними в Хоен-Зиатц нагрянул рыцарь Ханс Юрген. В солнечные дни молодежь каталась на коньках по замерзшим лугам, и господин Готтфрид с супругой наблюдали за ними со стены.

– Посмотри, Гётц, как деликатно Ханс Юрген поддерживает Еву. Кто бы знал тогда! Если они будут так танцевать при дворе, как сейчас делают это на льду, все скажут: «Какая красивая пара!»

– Пара! – воскликнул Гётц. – Дети! Они еще даже не умеют думать!

«Что будет, если и дальше так пойдет», – беспокоилась госпожа фон Бредова. Иногда она сожалела, что с ними не остался декан. Он мог бы убедить Гётца в том, что человек, не размышлявший всю жизнь, не должен начинать это делать так резко. Ее Гётц пережил цепи, тюрьму, позор, а теперь угасает от мыслей.

Как‑то в их дом приехал утешитель – дорогой гость из Шлезингена, рыцарь Ханс фон Швайнихен. Этого рыцаря знали все – ведь он объехал весь мир. Ханс фон Швайнихен всегда вышагивал впереди, а его слуга сзади. Если же рыцарь слегка пошатывался в седле, слуга старался держаться к нему поближе.

Второго такого человека, как этот рыцарь, не рождалось на свет. Однажды он четырнадцать дней подряд проводил интереснейшее исследование на тему «Как следует пить настоящему аристократу», а когда протрезвел, записал выводы в свой дневник, где их можно прочесть и сегодня. В этом дневнике было много интересного и нужного: в частности, в конце каждого года он записывал, сколько стоили на рынке рожь и овес.

С господином Гётцем Ханс фон Швайнихен подружился в Котбусе [129], на одном из праздников, который устраивал курфюрст. После доброй попойки их обоих отнесли в одну комнату и уронили в одну постель. Они поклялись, что никогда не забудут такого конфуза. И вот теперь господин Ханс фон Швайнихен направлялся в город Цизар, чтобы навестить своего соотечественника – епископа Скультета, пригласившего его на добрую пирушку. Но сначала он хотел поговорить со старым другом.

В замок пришла великая радость, и госпожа фон Бредова с супругом не отпускали его две недели. А уж о том, сколько было выпито и говорено добрыми друзьями, легче подумать, чем рассказать. Никого на свете не было счастливее госпожи фон Бредовой, когда она снова увидела мужа таким оживленным. Правда, она боялась, что, когда дорогой гость уйдет, Гётц снова погрузится в уныние. Она сообщила о своих опасениях благородному рыцарю и спросила у него совета: что нужно для того, чтобы всегда оставаться в хорошем расположении духа, как и подобает дворянину, и при этом не предаваться лишним размышлениям.

– Дорогая госпожа фон Бредова, – авторитетно проговорил господин Ханс фон Швайнихен (он вообще всегда говорил очень авторитетно), – то, что мы получаем в жизни, имеет источник не человеческий, но божественный. Если у меня была хорошая пирушка, значит, так устроил Господь. Он же устроил так, что я соединился в браке с моей любимой супругой, ведь иначе я не сумел бы набраться смелости и сделать ей предложение. До этого я никогда не мог раскрыть рта перед разными другими красивыми и благородными дамами, которые мне нравились гораздо больше, чем она. Именно Бог отверз мне уста, так же как раньше закрывал их. То же касается моих размышлений и записанных умных мыслей. Так что не беспокойтесь, благородная госпожа, совсем не беспокойтесь об этом. Если господин Готтфрид стал задумчив, значит, так устроил Бог. А если в мире все начнут думать сами за себя, то мы, как добрые христиане, должны будем и в этом случае признать, что так захотелось Богу.

Пока шел этот разговор, Ева провожала через лес Ханса Юргена.

– Все твои мечты исполнились. Чего еще ты мог бы сейчас пожелать?

Он молча шел рядом с ней, ведя на поводу своего коня. Потом, почесав за ухом, он внимательно посмотрел на нее.

– Ну ты и медведь ворчливый! Разве ты все еще не удовлетворен?

– Да, Ева, все еще.

– Вспомни, как ты стоял у реки на страже, – она решила не уточнять, что именно Ханс Юрген охранял, – а теперь ты являешься кем‑то вроде тайного советника при нашем курфюрсте!

– Ева, я имею в виду, что у всего есть две стороны. С одной стороны все выглядит так, а с другой – иначе. Посмотри на старые сосны. Теперь, когда на них падают лучи закатного солнца, они так красиво освещены сверху донизу, словно у них розовые стволы. Так и хочется прикоснуться к ним пальцем, чтобы он тоже покраснел. Но, стоит солнцу сесть, они станут серыми и скрипучими, и нужно быть вороной, чтобы наслаждаться ими.

– Курфюрст всегда добр к тебе, Ханс Юрген. Он в твоем присутствии просто расцветает. Ты сам мне это говорил.

– Это так, Ева. Но когда тебе постоянно кто‑то улыбается, становится не до смеха! Ты права, я могу говорить о том, о чем думаю. Или, как он выражается, щебетать, насколько позволяет клюв. Наши настроения могут не совпадать, наши мысли тоже могут не совпадать. Мне не все нравится, и это бывает достаточно часто. Думаю, было бы справедливо, если бы он сказал мне, что я в этом не разбираюсь и поэтому должен заткнуться. Это правда, я еще многого не понимаю, но хочу научиться, и он мог бы объяснить мне получше, если я не прав. Но он дает мне болтать, а потом смотрит на меня сверху так дружелюбно и покровительственно, как солнце глядит на мельничное колесо. Мне кажется, я слышу: «Собачка научилась лаять! Чудо, что мне, такому всезнающему, приходится слушать ее голос!» Видишь ли, Ева, иногда я чувствую себя так странно: в моем сердце не сосны с блестящей на солнце корой, а, скорее, скрипящие ветки и орущие вороны. Любой человек – творение Бога, как и он. Чего не видит один, всегда увидит другой. Поэтому никто не должен думать, что другой человек слишком примитивен и не в состоянии чему‑то научить. Мнение другого человека, даже если он не говорит красиво и не обладает таким высоким интеллектом, все же значит больше, чем скрип мельничного колеса.

Когда рыцарь Ханс Юрген сел на коня и поскакал между высокими соснами, лицо Евы осветилось, то ли от лучей вечернего солнца, то ли от той радости, которую она испытывала, глядя ему вслед. Но что это? Что за кобольд учинил с ней такое озорство? Лицо милой девушки, смиренно сложившей на груди руки, вдруг озарилось озорной улыбкой, заигравшей на ее розовых губах. Она повторила слова курфюрста: «Собачка научилась лаять?» Испугавшись самой себя, она замолчала и, как бы желая загладить свою вину, послала Хансу Юргену воздушный поцелуй:

– О, милый Ханс Юрген, как же я люблю тебя!

Но этих слов он уже не расслышал и лишь видел, как она, приподнявшись на цыпочки, махала платком, а потом – шляпкой с пером, пока он не скрылся из виду. Она долго стояла посреди пустошей, словно прислушиваясь к пению вечернего ветра, играющего в верхушках деревьев. Другая бы испугалась, а она лишь все радостнее улыбалась, расслышав в гудении пчел, в журчании ручьев, бегущих меж поседевшего вереска, звуки свадебной мелодии, которую напевали ей добрые духи.

На этом наша книга заканчивается. Еще много чего должно случиться с нашими героями, но это произойдет позже, и это будет совсем другая история.

Конец

Примечания

1

Плюдерхозе – очень широкие сборчатые штаны с напусками, перевязанные поперечными лентами.

2

Автор – Бёррис Фрайхерр фон Мюнхгаузен, перевод Евгения Лукина.

3

Хафельланд – регион земли Бранденбург. (Здесь и далее, если не отмечено отдельно, примечания переводчика.)

4

Заухе – возвышенность в земле Бранденбург.

5

Декан – должность священника, выполняющего административные и пастырские функции в приходе.

6

Юнкер – общее название для представителей поместного дворянства в сельских районах Германии. В основном, но не обязательно термин применялся по отношению к прусской знати.

7

Второзаконие, глава 25, стих 4. Похоже, госпожа Бредова просто просила таким образом не мешать ей делать свое дело и не лезть с глупыми вопросами.

8

Бранденбургская марка – одно из наиболее значительных княжеств в Священной Римской империи, существовавшее с 1157 года до роспуска империи в 1806 году.

9

Золль (нем. Zoll) – устаревшая мера длины. Каблуки благородной госпожи были погружены в землю примерно на один с четвертью сантиметр.

10

Майле (нем. Meile) – устаревшая мера длины; в разное время и в разных землях Германии майле определялась по-разному. В данном случае, скорее всего, речь идет о расстоянии примерно в 7500 м.

11

Монастырь Ленин (нем. Kloster Lehnin) – католическое аббатство, располагавшееся в немецком городе Клостер-Ленин в земле Бранденбург.

12

Похоже, госпожа Бригитта имела в виду слова Екклесиаста, но не очень точно их передала.

13

Мюггельзее – самое крупное из берлинских озер. Его максимальная длина – 4,3 км, а ширина – 2,6 км.

14

Гётц – вариант уменьшительной формы имени Готтфрид. Собственно, так и звали господина фон Бредова, супруга госпожи Бригитты.

15

Иоганн Цицерон – курфюрст Бранденбурга с 1486 года, женился на Маргарите Саксонской в 1476 году. Прозвище Цицерон получил за прекрасное знание латыни и любовь к гуманитарным наукам. Был врагом рискованной политики, однако, настояв на строгом соблюдении законности, сумел подавить самоуправство и произвол рыцарей. Он – отец юного курфюрста Иоахима, о котором идет речь в этом романе.

16

Маршал – такое звание носил человек, возглавлявший местный законодательный орган – ландтаг.

17

Фризак – город в земле Бранденбург.

18

Элле (нем. Elle) – старинная немецкая мера длины, равная приблизительно 0,5–0,9 м.

19

Имеется в виду Кёльн-на-Шпрее – город, некогда существовавший на территории современного Берлина. Находился на острове Шпрееинзель и в позднем Средневековье слился с Берлином.

20

Крахт относился к так называемым баронам-разбойникам. О них будет рассказано ниже.

21

Иценплиц тоже относился к так называемым баронам-разбойникам.

22

Фуз (нем. Fuss) – устаревшая мера длины. Ее размер очень широко варьировался в разных землях. В Пруссии он составлял 31,3 см.

23

Кнехт Рупрехт – видимо, один из дохристианских домашних духов. В дальнейшем стал считаться спутником святого Николая, антиподом доброго рождественского дарителя и грозой непослушных детей.

24

Фрау Харке – мифическая великанша, о которой существует множество сказаний. В частности, в Хафельланде находится большой гранитный валун, который фрау Харке намеревалась метнуть в церковь Святой Марии в Бранденбурге. Однако камень выскользнул у нее из рук, не причинив церкви вреда. Решив отомстить непокорной глыбе, фрау Харке принялась лить на нее воду и продолбила в граните большое углубление.

25

Гавел (нем. Havel) – река на северо-востоке Германии, правый приток Эльбы.

26

Женский головной убор, складки которого возвышались в виде крыльев или большого банта.

27

Юлий Цезарь, описывая лошадей галлов, упоминал, что часть из них произошла от «плохих и уродливых» германских пород.

28

Шу (нем. Schuh – башмак) – старая мера длины, равная в данных землях 283 мм. Более новое ее название – фуз (нем. Fuss – нога).

29

Гольцов – город земли Бранденбург.

30

Рекан – город земли Бранденбург.

31

Пресвятая Дева (лат.).

32

Кекериц и Людериц – легендарные бранденбургские рыцари-разбойники (раубриттеры). Впервые само определение «раубриттер» появилось в немецких рыцарских романах в XVIII веке, хотя явление уходит своими корнями в Средневековье. Так назывались рыцари, участвовавшие в нападениях на проезжавших поблизости от их замков купцов и путешественников. В условиях ведения средневековых войн то, что сегодня назвали бы грабежом, тогда являлось не более чем осуществлением рыцарем своих законных прав или общепринятым методом ведения войны. Раубриттеры Кекериц и Людериц, а также Крахт и Иценплиц упоминаются в книге Теодора Фонтане «Путешествие через марку Бранденбург» (Берлин, 1882 г.). Именно имена последних двоих и упоминала несколько ранее благородная госпожа Бригитта в разговоре с деканом.

33

Бад-Вильснак – город в земле Бранденбург.

34

Название «венды» встречается еще у античных авторов. Известно, что в Средние века оно стало собирательным для соседних с немцами славян. Дело в том, что история Германии неразрывно связана с историей славянских племен, которые заселяли территорию современной Восточной, Северной и отчасти Северо-Западной Германии, а также часть Баварии и Тюрингии. В частности, во время раскопок, начавшихся после окончания Второй мировой войны в землях Бранденбург и Мекленбург – Передняя Померания были обнаружены десятки крупных славянских поселений, деревень и замков VII–XII веков. О самом широком распространении славянского населения, в частности на землях востока Германии, говорит и большое число слов с корнем «венд», сохранившееся в немецком языке: вендграбен (могила), винденхайм (родина), виндишланд (земля вендов) и т. д. Немецкая экспансия X–XII веков привела к постепенному вытеснению и ассимиляции славян.

35

Фридрих Первый (1371–1440) – первый представитель династии Гогенцоллернов, который правил маркграфством Бранденбург.

36

«Ленивая Грета» – средневековая крупнокалиберная пушка, отлитая из бронзы в 1409 году. В 1414 году Фридрих I Бранденбургский позаимствовал ее в Мальборке. Пушка сыграла важную роль в преодолении сопротивления местного рыцарства.

37

Битва при Креммер Дамме – сражение 1412 года между войсками Бранденбурга, куда входили наемные войска из Франконии, и войсками Померании-Штеттина, которые и одержали победу. Это был лишь один из многих эпизодов, связанный с длительным противостоянием маркграфства Бранденбург (позже – курфюршества Бранденбург, еще позже – Прусского королевства) с герцогствами Померании. Конфликты из-за территориальных претензий и статуса Померании длились начиная с XII века. В XVII веке Померанская династия прекратила свое существование, однако конфликт продолжился уже между Бранденбургом – Пруссией и Швецией.

38

Йоханнес фон Гогенлоэ – один из трех командующих франконскими войсками Бранденбурга. Все трое утонули во время битвы, будучи сброшенными с дамбы.

39

Швабы – народное название черных тараканов в Германии. Интересно, что у нас рыжих тараканов именуют прусаками.

40

Щипец – верхняя часть, главным образом, торцевой стены здания, ограниченная двумя скатами крыши. Типичен для средневековых зданий Центральной и Северной Европы.

41

Приблизительно на 14 см.

42

Имбирный суп состоял из пива, муки, яиц, имбиря, с добавлением мускатного ореха, соли и сахара.

43

Der Teufelsberg (нем.) – Чертова гора.

44

Шепель (Der Scheepel, нем. устар.) – мера сыпучих тел; в Пруссии равнялся приблизительно 55 л.

45

Шпандов – славянская крепость, построенная примерно в VII–VIII веке. В XIII веке Шпандов получил права города. В XIX веке изменил название на Шпандау, а в XX веке вошел в состав Берлина в качестве одного из районов.

46

Согласно преданию, святой Христофор взялся нести через реку младенца Христа и ощутил, что его ноша неимоверно тяжела, почти неподъемна для человека.

47

День памяти преподобного Галла, просветителя Швейцарии, отмечается в западной традиции 16 октября.

48

Христианский праздник, отмечаемый 1 ноября в честь всех святых церкви, известных и неизвестных.

49

Морген – мера, первоначально означавшая площадь, которую может вспахать один человек с утра до полудня. В зависимости от качества почвы и прочих факторов эта величина колебалась от 0,33 до 1,07 га.

50

Бургграф – должностное лицо, назначавшееся королем (или епископом) в средневековых городах на территории Священной Римской империи.

51

Курфюрста Бранденбурга Фридриха I фон Гогенцоллерна (1370–1440) встретили в Бранденбурге с большой неприязнью. Ему не желали присягать рыцари, восставали и города. Во главе недовольных стоял Дитрих Квицов. С трудом Фридриху удалось добиться мира. Квицов и другие рыцари вынуждены были бежать.

52

Курфюрст Бранденбурга, сын Фридриха I – Фридрих II Железный Зуб (1413–1471), который продолжил политику своего отца по ограничению автономии дворянства.

53

Курфюрст Бранденбурга Альбрехт III Ахилл (1414–1486), брат Фридриха II. Господин фон Линденберг обыгрывает прозвища двух братьев-курфюрстов.

54

Бургонет – сильно вытянутый назад закругленный шлем, снабженный жестким или подвижным назатыльником.

55

Гербовая накидка – просторная безрукавка с изображением родового герба.

56

Страшное чудовище, которым пугали детей. Изображалось в виде человека в капюшоне. Думается, изначально под этим словом подразумевались мамлюки – сарацинские воины, набираемые из диких племен.

57

Кобольды – духи-хранители подземных богатств в мифологии народов Северной Европы, не самые добрые к людям персонажи фольклора.

58

Распространенное среди некоторых европейских народов суеверие, что уродства у детенышей сельскохозяйственных животных появляются из-за пагубного влияния луны.

59

Согласно поверьям, «ведьмин час» – это время между тремя и четырьмя часами утра, связанное с различными сверхъестественными явлениями.

60

Швилох – крупнейшее естественное озеро в Бранденбурге.

61

Светские владения архиепископа магдебургского находились на территории современных земель Саксония-Анхальт и Бранденбург. Магдебургское архиепископство состояло из нескольких не связанных между собой территорий.

62

Видимо, имеются в виду события 40‑х годов XV века, когда часть территорий Мекленбурга отошла Бранденбургу, а бранденбуржцы получили право наследовать власть в Мекленбурге в случае смерти последнего представителя мекленбургского княжеского рода по мужской линии.

63

Вердер – город в земле Бранденбург, находящийся в 35 км от Берлина.

64

Речь идет о том, что предок Ханса Юргена примкнул к Бранденбургскому округу Ордена братьев иерусалимского госпиталя святого Иоанна Крестителя, одному из старейших и влиятельнейших рыцарских орденов.

65

Часть владения монастыря Ленин.

66

Святой Рох – католический святой, живший, согласно преданию, в конце XIII – первой половине XIV века. Получил известность как защитник от чумы.

67

Нордмарка («Северная марка») – область на севере Саксонии, откуда в XII веке маркграф Альбрехт Медведь начал захват земель к востоку от Эльбы и германизацию населения.

68

Оттон I Бранденбургский (1128–1184) – сын Альбрехта Медведя, второй маркграф Бранденбурга.

69

Иоанн Креститель, предсказавший пришествие Мессии, жил в пустыне аскетом. В иконописи его принято изображать с длинными волосами и бородой, в накидке из грубой верблюжьей шерсти или одетым в звериные шкуры.

70

Губерт – христианский святой, который в VIII веке стал первым епископом Льежа. Традиционно считается покровителем охотников. В одном из эпизодов его жития описана встреча юного Губерта на охоте с оленем, у которого между рогами был сияющий крест. С этого события началось религиозное обращение Губерта. Образ оленя с крестом на голове используется и поныне, в частности на этикетке немецкого ликера «Егермайстер».

71

Фриз – старинная грубая ворсистая ткань, похожая на байку.

72

Речь идет о католической святой Елизавете Венгерской (Тюрингской), дочери венгерского короля Андраша Второго, которая жила в XIII веке и прославилась тем, что весьма активно помогала неимущим. Семья ее венценосного супруга не одобряла такого поведения. Однажды Елизавету подкараулили, когда она несла хлеб и деньги, чтобы раздать нищим. У Елизаветы потребовали признания в том, что она регулярно посягает на имущество супруга. И что же? В руках святой оказались лишь алые и белые розы.

73

На протяжении веков город Бранденбург, лежащий на реке Гавел, представлял собой три отдельных поселения: Старый город, Новый город и район Бранденбургского собора.

74

Коричневое масло во французской кухне называют beurre noisette, что означает «ореховое масло». Ореховый вкус и темный цвет получается за счет особого способа подрумянивания сливочного масла.

75

День памяти святого Мартина Турского празднуется 11 ноября и завершает сельскохозяйственный год. Во время праздничных застолий полагается вкушать фаршированных гусей. В народе считалось, что гуси выдали святого, спрятавшегося в сарае от тех, кто хотел избрать его епископом. Существует и иная версия: гуси подняли гвалт во время одной из проповедей Мартина, и тот приказал сделать из них жаркое.

76

Зельцер – естественным образом газированный, слегка алкогольный фруктовый напиток. В современной культуре скорее коктейль на основе газированной воды и алкоголя, но во времена герра фон Бредова – что‑то вроде выдержанного, но легкого сидра, настоянного на травах, в частности на полыни.

77

Фогт (фохт) – особый чиновник в средневековой Германии и Швейцарии, являвшийся наместником императора.

78

Дублет – плотно облегавшая торс мужская одежда, получившая распространение в Западной Европе с XIV века.

79

«Железная дева» – средневековое орудие пыток и смертной казни.

80

С XII века маркграфство, а позже курфюршество Бранденбург находилось в затяжном конфликте с соседним герцогством Померания из-за приграничных территорий и из-за статуса Померанского герцогства.

81

Франкфурт-на-Одере действительно получит такой университет. В 1506 году по распоряжению курфюрста бранденбургского Иоахима I Нестора будет основан Европейский университет Виадрина.

82

Автор использует подлинные выдержки из завещания курфюрста Бранденбурга Иоганна Цицерона.

83

Нестор из Герении, легендарный царь Пилоса, персонаж «Илиады» и «Одиссеи». Упоминается как мудрый советчик.

84

Вольные суды (вемгерихты, фемгерихты) возникли в XIII веке в Саксонии, а позже распространились и в других немецких землях. Вольные суды признавали себя зависящими непосредственно от императора. Их появление было связано с усилением феодальной раздробленности в Германии и, как следствие, ослаблением императорской власти. Произвол мелких феодалов подготовил почву для появления подобного рода организаций, которые устрашали почти так же, как и неотвратимость приговоров, приводившихся в исполнение многочисленными людьми в разных землях. По преданию, кроме повешения в арсенале вольных судов имелся такой способ казни, как «поцелуй Девы», когда несчастного заталкивали в статую Святой Девы и перемалывали заживо посредством деревянных валов, усеянных острыми клинками.

85

Симон Писторис Старший (1453–1523) – магистр философии, доктор медицины. С 1501 по 1508 год, то есть уже после событий, описываемых в романе, исполнял обязанности личного лекаря Иоахима Нестора, сыграл важную роль в основании франкфуртского университета Виадрина, название которого происходит от латинского Viadrina, что означает «на Одере».

86

Конрад Вимпина (настоящее имя Конрад Кох; 1460–1531) – немецкий католический богослов и гуманист периода ранней Реформации. В 1506 году доктор богословия Вимпина стал основателем и первым ректором университета Виадрина. Последовательно выступал против учения Мартина Лютера.

87

В XI веке католическими теологами была создана концепция trinubium, согласно которой святая Анна была замужем трижды и имела трех дочерей по имени Мария. Эта концепция была позже отвергнута католической церковью.

88

Триттхайм превосходил своих современников в знаниях, в том числе в астрономии, физике, химии и медицине, многие будут считать его и его ученика курфюрста колдунами. (Примеч. авт.)

89

Впрочем, Фридрих Великий впоследствии скажет, что свое прозвище Нестор он получил без всякой на то разумной причины, как и Людовик XIII – свое прозвище Справедливый. (Примеч. авт.)

90

Теперь один из районов Бранденбурга на Гавеле.

91

Согласно античному мифу, Деянира, обманутая кентавром Нессом, пропитала его кровью хитон своего мужа Геракла. Кровь оказалась настолько ядовитой, что Геракл умер в страшных мучениях.

92

Почти дословно взято из реальной проповеди, посвященной напоминанию и предупреждению о греховности дьявольских штанов. (Примеч. авт.)

93

В IV веке Елена Равноапостольная отыскала на Святой земле многие реликвии, связанные с обстоятельствами жизни Иисуса Христа. Ею же было обретено его одеяние – хитон, перевезенный позже в город Трир.

94

Венерина гора – название, которое носят многие горы в Германии, оно упоминается в сказаниях и народных песнях. Считалось, что в таких горах обитает языческое божество, владычица подземного мира. Люди, которые попадают в такие горы, уже не могут выбраться. Они проводят дни в наслаждениях, ожидая дня Страшного суда и лишая себя вечного блаженства.

95

Сохранилось изображение Хеннинга Гёде, выдающегося ученого-юриста. Оно было найдено на бронзовой табличке, принесенной в замковую церковь Виттенберга, возможно, по обету, ради исцеления или в качестве благодарности за исполнение какой‑либо просьбы. Это рельеф «Коронование Девы Марии» – одно из самых красивых произведений великого Петера Фишера, мастера бронзового и латунного литья. Хеннинг Гёде с семьей изображены коленопреклоненными, слева от Святого семейства. Фигуры поражают рафаэлевским благородством и красотой. (Примеч. авт.)

96

Орден Лебедя – один из старейших бранденбургских духовных орденов, куда могли входить лица обоего пола. Знак отличия, связанный с этой организацией, состоял из фигуры белого лебедя с раскинутыми крыльями, которая крепилась к овальному медальону с изображением Богоматери, соединявшемуся с цепью, тринадцать звеньев которой были выполнены в виде сердец, зажатых между двух противопоставленных пил (средневековое пыточное орудие бремза). Каждая из деталей ордена имела символическое значение, связанное с христианским мировоззрением.

97

Имеется в виду Фридрих I Бранденбургский (1397–1427).

98

Лк. 18: 10–14.

99

Город в земле Бранденбург.

100

В Средневековье во многих городах происходили «чудеса» кровотечения из гостий (облаток). Священный хлеб был богат крахмалом и беден кислотами, что давало хорошую среду для развития бактерии prodigiosum, бактерии «чудесной крови» (Wunderblut). На хлебе внезапно появлялись красные пятна, которые становились все больше, заливая хлеб «кровавым» слоем. Средневековая легенда гласила, что в 1384 году в городе Вильснаке сгорела церковь, но найденные на месте церкви облатки чудесным образом не пострадали, и в середине каждой из них появились капли крови. Римские папы Евгений IV и Николай V подтвердили, что это чудесное явление. Вильснак превратился в очень крупный центр паломничества, и в честь «кровавых» гостий построили церковь Чудесной Крови Святого Николая. Идеолог чешской реформации, ректор Пражского университета Ян Гус был в Вильснаке, убедился в том, что «чудо» не настоящее, более того, написал трактат о том, что в таинстве причастия может быть только невидимая кровь Христа. Когда Ян Гус за свою деятельность, не имеющую отношения к вышеописанным событиям, был приговорен к сожжению, его обвинители, среди прочего, припомнили ему и эту «евхаристическую ересь». Констанцский собор 1415 года постановил, что «все его книги должны быть сожжены, его память – проклята, а душа ввергнута в ад».

101

Франциск I (1494–1547) – французский король из династии Валуа. Титул «Христианнейший» был присвоен ему папством.

102

Сулейман I Великолепный (1494–1566) считается величайшим султаном из династии Османов. При нем Оттоманская Порта достигла апогея своего развития.

103

Шпандауские ворота – не сохранившиеся до наших дней ворота в составе средневековой городской стены Берлина.

104

Синдик – термин, применяемый в некоторых странах к правительственному должностному лицу, с различными, в том числе судебными, полномочиями.

105

Имеется в виду Фридрих II Железнозубый (1413–1471), двоюродный дед Иоахима Нестора.

106

Ландрайтер – должностное лицо с надзорными функциями, ревизор. Также ландрайтер занимался доставкой официальных уведомлений, далеко не всегда позитивных.

107

Незнакомый с морскими птицами, Рупрехт говорит все о тех же буревестниках, каким‑то шальным ветром занесенных в эти края.

108

«Серыми братьями» называли католический нищенствующий монашеский орден францисканцев. В ранний период монахи этого ордена носили серые рясы. В Германии больше было распространено название «босоногие».

109

Статуя Роланда – памятник рыцарю с обнаженным мечом. Подобные фигуры встречались преимущественно в городах на севере и востоке Германии. Наличие подобной статуи говорило о том, что город обладал правом самостоятельно вести торговлю.

110

Сверхдолжные заслуги – понятие, введенное в Средние века в католическое богословие. Согласно учению Римско-католической церкви, многие великие святые для своего спасения трудились сверх меры. Им достаточно было бы сделать гораздо меньше усилий для получения жизни вечной, но они продолжали множить добрые дела, оставив церкви целую сокровищницу заслуг, которыми она могла распоряжаться по своему усмотрению. С понятием «сверхдолжные заслуги» связано такое явление, как «индульгенция», когда за определенную сумму человек мог купить часть сверхдолжных заслуг, чтобы избавиться от кары за свои собственные грехи.

111

Дом Хоенлоэ – немецкая княжеская династия, управлявшая частью Священной Римской империи без какого‑либо вмешательства местных властей и подчинявшаяся непосредственно императору.

112

Капелла – в данном случае отдельное пространство в храме, посвященное какому‑либо святому.

113

Красный орел является старейшим геральдическим символом Бранденбурга.

114

Фридрих I Старший (1460–1536) – маркграф Бранденбург-Ансбаха, с 1486 года – маркграф Бранденбург-Кульмбаха. Приходился старшим сыном курфюрсту Бранденбурга Альбрехту III (Альбрехту Ахиллу Бранденбургскому) и братом Иоганну Цицерону. Из-за расточительного образа жизни наделал долгов и в конце концов был смещен собственными сыновьями. Тринадцать лет провел в заточении.

115

Семья Гихов впервые упоминается в документах в XII веке. Известно, что в описанное в романе время один из Гихов был женат на сестре рыцаря-разбойника Ханса Томаса фон Абсберга и часто предоставлял ему убежище в своем замке.

116

Подразумевается замок Крегельштайн, чьи руины находятся сейчас городе Холлфельд. Он расположен среди горного ландшафта, типичного для Верхней Франконии.

117

Лужица, Лузания, Лаузиц – регион, расположенный на части территорий нынешних Саксонии, Бранденбурга и Юго-Западной Польши.

118

Иоганн II (Ханс фон Саган по прозвищу Жестокий; 1435–1504) был последним герцогом княжества Саган, выделившегося в XIII веке из герцогства Глогау. Его правление отмечено враждебными действиями против соседей, а также набегами на города. Он узурпировал чешскую часть герцогства Глогау, но вынужден был бежать в результате осады войсками венгерского короля Матьяша Корвина, который назначил своего незаконнорожденного сына Яноша Корвина герцогом Глогау. Оставшись без владений, Ханс фон Саган во главе наемной армии опустошил еще множество городов и деревень. В 1498 году курфюрст Бранденбурга Иоганн Цицерон предоставил ему право проживания во Франкфурте-на-Одере. Это положило конец беспорядкам, творимым «странствующим» герцогом.

119

Речь идет об Иерониме Шульце (Иерониме Скультете; 1460–1522), епископе Бранденбургском и Хафельбергском, влиятельном советнике Иоахима Нестора. Он известен тем, что на сейме в Вормсе в 1521 году безуспешно пытался убедить инициатора Реформации Мартина Лютера отказаться от своих идей.

Примеч. авт.: Скультет был прекрасным оратором и мог произносить речи на религиозную тематику в течение трех часов, если хорошо выпил, а также когда бывал трезв.

120

Речь идет о Людовике IV Баварском (1282–1347), императоре Священной Римской империи, чей сын, герцог Баварии Людовик V, был женат на Маргарет Маульташ (1318–1369), последней правительнице независимого Тирольского графства. Брак был заключен при весьма скандальных обстоятельствах, поскольку, пользуясь поддержкой Людовика IV и тирольского дворянства, Маргарет изгнала из Тироля своего предыдущего супруга Йоханна Хайнриха, объявив, что они фактически не состояли в брачных отношениях. Папа римский воспользовался этим инцидентом, чтобы опорочить своего противника, императора Священной Римской империи, и ослабить его позиции в Европе. Отсюда понятно появление в хрониках нелестного для Маргарет прозвища – Маульташ. Оно может иметь отношение к характерной особенности внешности правительницы, поскольку маульташенами в Баварии называют крупные пельмени, похожие на набитую щеку. Существует и интерпретация прозвища, связанная с обозначением порочной женщины. Доподлинно неизвестно, как выглядела Маргарет на самом деле: на прижизненном изображении черт лица не разобрать, а написанная уже в XVI веке Квентином Массейсом картина «Уродливая герцогиня» считается портретом Маргарет без должных на то оснований.

121

Фюрстенвальде – город в Бранденбурге, основанный в середине XIII века на месте еще более древнего поселения, у брода через реку Шпрее. С конца XIV века хорошо укрепленный и богатый Фюрстенвальде стал резиденцией епископов Лебуса.

122

Епископство Лебус существовало с XII по XVI век. Было основано польским герцогом Болеславом III Лебусским. С XIV века входило в сферу влияния маркграфов и курфюрстов Бранденбурга, а с 1424 года – в церковную провинцию Магдебург.

123

Кунц фон Кауфунген (1410–1455) – немецкий рыцарь и военачальник, ветеран Гуситских войн, сражался на стороне Фридриха II, курфюрста Саксонии, против его брата, герцога Вильгельма III во время Саксонской братоубийственной войны. Война за территории продолжалась пять лет и не имела явного победителя. После ее окончания Фридрих II не признал заслуг своего рыцаря, не компенсировал ему потерю имущества. Оскорбленный Кунц фон Кауфунген похитил двух сыновей Фридриха II, за что был обезглавлен. Его имущество конфисковали, а семейный замок разрушили.

124

Боже, храни императора! (лат.)

125

Подлинный ответ, зафиксированный в исторических источниках. (Примеч. авт.)

126

Согласно устному преданию, в 1532 году Кольхазе направлялся из Кёльна на ярмарку в Лейпциг, когда на него напали слуги саксонского дворянина Гюнтера фон Защвица и отобрали у него лошадей. Кольхазе потребовал, чтобы Защвиц выплатил ему крупную сумму денег в качестве компенсации. Не получив ее, он обратился за помощью к курфюрсту Бранденбурга Иоахиму I Нестору. Тот тоже не смог помочь. Тогда Кольхазе бросил вызов не только своему обидчику, но и всей Саксонии, мотивируя это тем, что саксонский суд не сумел ему помочь. Кольхазе собрал вокруг себя банду головорезов и стал бесчинствовать, сжигая саксонские деревни и грабя города. Лишь в 1540 году Кольхазе был схвачен и колесован в Берлине.

127

Иоганн Карион (1499–1537) – немецкий астролог, известный также своими историческими трудами.

128

В Римско-католической церкви временное запрещение всех церковных действий и треб, налагаемое папой или епископом. Интердикт мог быть наложен на население целого города или даже страны.

129

Город земли Бранденбург, расположенный на реке Шпрее.

Content

Виллибальд Алексис
Штаны господина фон Бредова

Предисловие переводчика

Сага о кожаных штанах

Глава первая Осенняя стирка

Глава вторая Признание

Глава третья Мостки

Глава четвертая Торговец и буря

Глава пятая Замок Хоен-Зиатц

Глава шестая Поздний гость

Глава седьмая Плохой совет

Глава восьмая Ужасное открытие

Глава девятая Трое всадников

Глава десятая Слуга Рупрехт бредет сквозь лес

Глава одиннадцатая Монастырь Ленин

Глава двенадцатая Пробуждение

Глава тринадцатая Курфюрст и его тайный советник

Глава четырнадцатая Сила убеждения

Глава пятнадцатая Истец и фаворит

Глава шестнадцатая Освобожденный и осужденный

Глава семнадцатая Ханс Йохем

Глава восемнадцатая Размышления

Глава девятнадцатая Визит

Глава двадцатая Два разных пробуждения

Глава двадцать первая Иоахимка, мы тебя поймаем!

Глава двадцать вторая О греховности воровства

Глава двадцать третья Кёпениковские пустоши

Глава двадцать четвертая Проповедник

Глава двадцать пятая Жизнь – это мечта

Примечания