Павел Пепперштейн

Странствие по таборам и монастырям

В чужой монастырь

со своим уставом не лезь.

Поговорка

Я уеду в дальний табор

Цыганочку просватаю.

Песня

© П. Пепперштейн, 2024

© А. В. Марков, статья, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава первая

У стен монастыря

– Известно ли вам, прекрасные дамы, старинное русское выражение «подвести под монастырь»? Ну конечно, оно вам известно! По глазам вашим сияющим вижу, что вы отлично осведомлены о том, что именно данное выражение означает. В наше время говорят кратко: подставить. Вовлечь кого-то в серьезные проблемы, причем тот, кто подставляет, не становится сам по себе источником этих проблем, однако осознанно или случайно приближает подставляемого к такому источнику. По-английски глагол «подставить» соответствует глаголу to frame – «взять в рамку». Монастырь тоже есть своего рода рамка. Раньше я по наивности полагал, что выражение «подвести под монастырь» исторически связано с тем обстоятельством, что монастыри на Руси, как, впрочем, и во всем христианском мире, использовались в качестве тюрем. Но эта версия – ошибочная, – так говорил Мельхиор Платов, сидя на веранде недорогого итальянского ресторана и обращаясь к трем превосходным молодым женщинам, которые волею судеб делили с ним квадратный столик, покрытый бязевой скатертью в крупную красную клетку.

Мельхиор пил кьянти в ожидании ликующего мига, когда благая рука официантки поставит перед ним тарелку, до краев наполненную пылающими спагетти. Он обожал острое. Трудно было разыскать более страстного поклонника индонезийской кухни, из чего можно сделать вывод, что он не был завсегдатаем того ресторанчика, где мы застаем этого необузданного человека в самом начале нашего повествования, которое в целом посвящено будет отнюдь не ему.

Тем не менее факт остается фактом: именно этот человек с исцарапанным лицом, в разорванной одежде, с темным кровоподтеком на одной из скул, вальяжно развалившийся в плетеном кресле, – именно он встречается нам в начале того пути, который мы назовем странствием по таборам и монастырям. Вас не расстроила эта встреча? Да, мало радости в этом человеке. Не то чтобы Мельхиор Платов был персоной скверной или пустой, напротив – достаточно добрый и вполне честный парень, к тому же эрудит и работяга, славный педантичный говорун и прочее, но живущие в его душе агрессивность и вспыльчивость заставляют нас искренне пожалеть о том, что мы встречаем его в начале нашего пути.

Его разорванная чуть ли не пополам одежда была дорогой и модной – он обожал ввязываться в драки, и совершенно неожиданно мог полыхнуть в нем гнев. Впрочем, в отношении своих друзей и знакомых он всегда бывал ровен, сердечен и даже несколько подобострастен, но любое колкое замечание или даже просто проявление неполной учтивости со стороны незнакомца или группы незнакомцев он воспринимал как призыв к битве. И он молниеносно бросался в бой, если видел перед собой людей сильных и угрожающих, он кидался на задир с такой откровенной готовностью, похожей на с трудом скрываемую радость, что сразу же рождалось подозрение, что он только этого и ждал. В такие моменты у его друзей возникало неприятное чувство, что долгие, любезные и по-своему даже напыщенные беседы, которые он с ними вел, были для него лишь средством убить время в ожидании очередной нелепой стычки с каким-нибудь озлобленным прохожим или неприветливым охранником. Сидя с ним в кафе или блуждая по улицам, заходя в кинотеатр или же выходя из мраморных вестибюлей научно-исследовательских институтов, тусуясь с ним на бирже или на рейве, встречая его в кулуарах власти или же в муаровых коридорах безвластия, его друзья и подруги с тревогой замечали, что, поддерживая с ними разговор, даже роняя кое-какие дельные или занятные замечания, вызывающие на его собственном лице подобие кроткой и несколько опустошенной улыбки, Мельхиор в то же время с какой-то сонной злобой оглядывался вокруг, словно выискивая у себя за спиной или же за спинами тех, с кем он общался, потенциальных обидчиков и грубиянов. Именно их он по сути желал встретить вместо тех многочисленных друзей, которым он готов был заранее простить любой проступок, любую выходку, любую дерзкую или унижающую его шутку. В драках он не взвешивал ни свои силы, ни силы противников, из-за чего часто бывал бит, впрочем, безудержная отвага и космическая злоба заменяли ему силу. Он никогда и нигде не учился драться и, по сути, драться не умел, не занимался ни восточными, ни западными боевыми искусствами, но ярость вспыхивала в нем так внезапно, что он способен был причинить обидчикам серьезные физические увечья, даже если их было много или же они не на шутку превосходили его своими боевыми качествами.

В силу этих обстоятельств друзья не слишком любили его, хотя его отзывчивость, его готовность помочь, его обширные знания и умеренное остроумие не вызывали сомнений. Да, нам не совсем повезло, что мы видим этого драчуна в самом начале нашего непростого пути, но зато в его компании мы встречаем трех прекрасных дев, причем прекрасны не только их лица и тела, но еще прекрасны их души, излучающие ароматы более тонкие и волнующие, чем духи, которым эти девушки отдавали предпочтение. К тому же эти три молодые женщины принадлежали к разным народам. Три страны, подарившие им жизнь и родной язык, словно бы приложили особое усилие, чтобы выпестовать существ, воплощающих в себе именно тот тип красоты, который мог послужить манифестацией их национальных идей.

Таким образом, они напоминали флаги своих стран, гордо развевающиеся на фоне синего неба. Но сейчас, выслушивая тираду Мельхиора о выражении «подвести под монастырь», эти три молодые женщины выглядели несколько смущенно и озабоченно.

Дело в том, что все они познакомились с Мельхиором утром этого самого дня и еще ничего не знали о его характере. Утром, разговорившись с ним в холле отеля, они подумали, что это вполне приличный и даже элегантный молодой человек, видимо, интеллектуал и кладезь знаний, влюбленный в историю городов. Мельхиор сообщил им такие неожиданные сведения о громоздившемся напротив их отеля соборе, что тот даже показался им пикантным, и они охотно приняли приглашение нового знакомого отужинать вместе в итальянском ресторанчике на набережной. Девушки явились на встречу, обойдясь без кокетливых опозданий. Точно вовремя явился и Мельхиор. Таким образом, они узрели его у входа в ресторан, но не успели они радостно приветствовать друг друга, как случилась одна из тех быстрых и редких драк, к которым Мельхиор привык, как люди привыкают к своему отражению в зеркале, но девушки к подобному оказались не готовы, и краткий эпизод, молниеносно превративший одежду Мельхиора в колыхающуюся рвань, поверг их в состояние шока. Тем более что на этот раз Мельхиор подрался не с мужчиной.

В ту минуту, когда Мельхиор галантно распахнул перед барышнями дверь недорогого ресторана, какая-то старуха внезапно нарисовалась за его плечами. Ее всю трясло, лицо ее перекосилось, словно ей в ухо капнули уксуса. Указывая на одну из девушек трясущимся белым пальцем, на кончике которого красовался медный наперсток, старуха крикнула резким, визгливым голосом:

– Пиздосранка! Пиздосранка рваная!

Показалось, что этот крик еще не успел дозвучать, а Мельхиор (прежде чем он сам что-либо сообразил) уже нанес в плоский старухин живот столь страшный удар, что старуху отбросило и шмякнуло о колючую бетонную стену. Тут бы ей и конец, но она, презирая собственную ветхость, сразу же разогнулась и с гибкостью и свирепостью камышовой кошки бросилась на Мельхиора, вцепившись ему в лицо. Они упали и покатились по земле, но испуганные девы не увидели конца этой схватки: они юркнули в приоткрытую дверь ресторана и поспешно углубились в его незатейливые пространства: демократическая публика, мирно поглощающая спагетти, унылые запахи кухни – все это теперь показалось им уютным, привычным, защищающим, словно итальянский ресторан – это семейные шлепанцы всего человечества. Все это словно бы стало во весь рост, чтобы заслонить их от хаотического ужаса спонтанных потасовок, от ужаса старух в светло-серых приталенных пальто с траченными молью меховыми воротниками, от ужаса непредсказуемых представителей слишком уж сильного пола, чьи боевые реакции опережают любое движение разума. Между тем в ресторане никто не вскакивал со своих мест: происшествие у входа осталось незамеченным. Сразу же появился и Мельхиор, весь изорванный, с расцарапанным до крови лицом, но совершенно спокойный и даже, кажется, довольный. Он вальяжно уселся вместе с девушками за столик, щелкнул пальцами, подзывая официантку, и быстро заказал еду и красное вино. Оставив эпизод со старухой без комментариев, он пригубил из возникшего перед ним бокала и заговорил о «подведении под монастырь», сопровождая свою речь кроткой, умиротворенной и вежливой улыбкой, которую можно было бы счесть даже заискивающей, если бы не присутствующая в ней оцепенелость. Говорил он по-французски, и, конечно же, двум из его собеседниц оказалось совершенно неведомо русское выражение про монастырь, однако третья девушка была русская, и именно на нее указывала старуха своим медным перстом, и она до сих пор оставалась бледна и ошарашена инцидентом. А между тем ее действительно небесная красота и абсолютная ясность ее охваченных страхом детских глаз – все это вопиюще контрастировало с грязным воплем безумной старухи. Да, эту девушку атаковали, но жестокость, с какой ее стали защищать, испугала ее больше, чем само нападение. Ее подруги отходили от шока быстрее с помощью красного вина. Эти три девушки давно бы уже нервно закурили свои тонкие сигареты, но суровые правила Евросоюза запрещают курить в кафе, а выйти они не решались, опасаясь увидеть там старуху или, того хуже, труп старухи.

– О чем это вы? – вдруг произнесла русская девушка на своем родном языке. – О чем это вы говорите? Уж не хотите ли вы сказать, что это я подвела вас под монастырь? Я, что ли, вас подставила? Кто была эта женщина? Что это вообще за сцена?

– Я ее не знаю, – невозмутимо ответил Мельхиор, продолжая изъясняться по-французски. – Эта дама, возможно, ментально нездорова. Вы меня никак не подставляли, а вот она действительно подвела меня под монастырь: под монастырь вашего неудовольствия. Она выставила меня перед вами в невыгодном свете, потому что каким светом ни освещай парня с расцарапанной физиономией и в изодранной одежде, этот свет по-любому окажется невыгодным. К сожалению, в наше время ментальные заболевания распространились в катастрофических масштабах, хотя говорят о них меньше и осторожнее, чем говорили раньше. Особенно подвержены безумствам люди пожилые, а почему, собственно? Ответ прост: мозг человеческий – это своего рода электрический господин, не так ли? А когда этот электрический господин становится на колени перед электрическим господином другого типа, тогда мозг становится рабом, он заболевает, потому что функция его – господствовать, а если он впадает в рабство, то это надлежит считать болезнью. Старики так тесно прилепились к компьютерам, что слово «мудрость» нынче звучит как злая шутка. Эта пожилая дама, видно, слишком много времени провела в сети, вот и сошла с ума. Человек в сетях – как пойманная рыба: таким рыбкам либо вся дорожка в суп, либо они гниют с головы. Однако впредь эта компьютерная наркоманка вас не побеспокоит.

– Вы убили ее? – спросила девочка из Японии.

– Господь с вами! Впрочем, вы юный бумажный цветок и, наверное, обожаете русскую литературу, поэтому думаете, что все русские только и делают, что убивают старух.

– Вы имеете в виду Достоевского? – спросила японка, которая действительно обожала русскую литературу. Мельхиор попал в точку в данном случае. Он вообще временами попадал в точку, в десятку, в яблочко, хотя чаще поджидало его райское развитие событий, и тогда он попадал пальцем в небо.

– Отчего же только Достоевского? А Пушкин с его «Пиковой дамой»? А Гоголь и его старуха, превращающаяся в панночку? А Хармс и его практика конвейерной дефенестрации старух? А? Что? У нас климат суровый, особенно раньше, до экологической катастрофы, зимы лютовали, грозили люду гладом и хладом, да и переход от зимы к весне давался нелегко. Зима считалась старухой-колдуньей, и в начале весны ее ритуально убивали: отсюда вся эта тема.

– Сейчас лето. Явно не сезон убивать старушек, – едко заметила юная англичанка.

– Поэтому я ее и не убил, – ответил Мельхиор. – Эх, попадись она мне весной…

Он изображал человека непринужденного, шутливого, но тайный его педантизм (возможно, оборотная сторона его необузданных приступов агрессии) все же присутствовал в нем.

– Да, я собирался ведь рассказать вам, откуда на самом деле взялось это выражение – «подвести под монастырь». В старинные времена существовал на Руси такой особенный литературный жанр – духовные стихи. Жанр устный, народный. Стихи эти – довольно длинные песни-поэмы, нечто вроде баллад религиозного содержания, в них шла речь о чудесах веры, о деяниях византийских, египетских и русских подвижников, об исцелениях больных, о добрых и раскаявшихся разбойниках, злых духах, о воскресении мертвых, о внезапной кротости диких зверей, о превращениях, которые происходят с душой человеческой во время долгих скитаний к святым местам. Баллады эти передавались устно, и по традиции пели их на церковных празднествах исключительно бродячие слепцы, собирая за это подаяние. Слепцы-певцы путешествовали всегда с поводырем – обычно это бывали мальчишки, с коими слепец делился своей добычей. Так они скитались от монастыря к монастырю, поспевая к праздникам, благо праздники случались часто. Прибыв на место, слепец усаживался за монастырскими стенами и запевал свою песню. Должно быть, голоса их не всегда звучали приятно, но подавали им не за приятность голоса, а за трогательность содержания. Но если слепец жадничал и ссорился со своим поводырем, то у тех на такой случай имелся особый тип мести. Когда слепцу требовалось облегчиться, он просил мальчика-поводыря отвести его куда-нибудь в кустики, как принято говорить. Чтобы совершить то дело, которое делают в кустиках, следовало отдалиться от монастыря, однако если слепец проявлял к своему поводырю чрезмерную жадность или злобность, тогда тот в отместку подводил его под самые монастырские стены. Слепец начинал делать свое дело, и тут же на него налетали стражи или монахи или прочий гневный люд: могли избить, могли и убить. Вот это и называлось «подвести под монастырь».

– Наслаждайтесь вашей пищей, – едко отреагировала англичанка, тем более что как раз в тот момент всем принесли еду. Англичанка (ее звали Рэйчел Марблтон, 20 лет) заказала спагетти с морепродуктами. Сама она тоже была прекрасным морепродуктом: на ее мраморной коже словно бы осела океанская соль, в серых насмешливых очах отражались колониальные горизонты, темно-зеленый свитер был усеян одинаковыми кораблями, заблудившимися среди тех течений, что вечно влекут мертвых моряков. Мельхиор Платов ей уже вполне определенно не нравился. «Вульгарный и педантичный мачо, псевдоинтеллектуал, обогащенный достаточно отталкивающим шизопроцессом. Пошловат, самоуверен, закомплексован, как все русские», – таков был диагноз этой юной леди в данном случае.

Тасуэ Киноби, 21 год, заказала пиццу. Но она к ней даже не притронулась, а неотрывно смотрела своими черными блестящими глазами в лицо Платова. Этот человек внушал ей страх более глубокий, чем способен был внушить ее подругам – нежным европеянкам. При этом она понимала, что если захочет, то сама может испугать его так чудовищно и глубоко, что его жесткие волосы оловянного цвета в одну секунду сделаются седыми. Но она не собиралась этого делать. Платов казался ей демоном, духом горного храма, а это означало, что в лице этого чужестранца она видела родного брата. Два года назад, когда она прочитала всего Достоевского, не побрезговав даже дневниками и письмами, она также решила, что этот русский писатель вряд ли был человеком. О таких людях ее учитель, профессор Сенобу, говаривал: «Духи болот и омутов, влюбленные в высокие небеса».

А русская девушка Зоя Синельникова (19 лет) вообще не думала о Мельхиоре, она думала о неведомой старухе. Заказала она салат с руколой и белым сыром, и пока ее ровные белоснежные зубы пережевывали пряные листы руколы, взгляд ее блуждал где-то в области окна, за которым серела мокрая Ницца.

Тютчев написал:

О, этот Юг, о, эта Ницца!

О, как их блеск меня тревожит!

Но Зою тревожила не сама Ницца, а старуха, внезапно на нее напавшая. Старуха в целом выглядела как заурядная безумная кликуша бомжового типа, и если бы подобный экземпляр атаковал Зоеньку на родной земле, она бы не удивилась. Но явление такого существа в Ницце, в теплой, влажной и вальяжной Ницце – это напоминало галлюцинацию. Здесь случаются свои бомжи и безумцы, однако эта была из России – и каким только ветром ее занесло сюда?

Зоя попыталась вспомнить лицо старухи – отдельные черты ей рисовались отчетливо: горящие глаза, трясущийся рот, вязь морщин, опрысканных дождем, но все это не складывалось в цельный портрет. Старуха вроде бы высокорослая, по-своему явно мощная, в сером длинном приталенном пальто с крупными пуговицами, а шею ее обнимал меховой воротник, сшитый из шкурки какого-то жалкого животного; на голове ее, кажется, было нечто вроде шляпки, но не совсем шляпка, и еще… И еще, кажется, у нее были крупные красные руки, впрочем, это могло почудиться.

И Мельхиор Платов, и три его собеседницы прибыли в Ниццу на семинар, посвященный истории европейской литературы. Мельхиор слыл знатоком самых различных вещей, и все же на этот семинар его занесло более случайным ветром, чем трех девушек, которые – все трое – всерьез решились посвятить свою жизнь истории еврословесности.

У Зои Синельниковой старуха не вызвала никаких литературных ассоциаций, Рэйчел Марблтон сочла ее одной из бесчисленных волн в океане русского хаоса (давно уже выплеснувшегося за старинные границы Российской империи), зато впечатлительной и мистически настроенной японочке эта ветхая, но упругая колдунья показалась самой Европейской Литературой, на свидание с которой Тасуэ явилась на юг Франции. Именно такой она себе и представляла эту Литературу – злобной, безумной, бездомной нищенкой, не знающей ни границ, ни пределов, атакующей из-за угла, легко терпящей поражение; словесностью, наделенной морщинами, острыми когтями и медными зубами, наполненной до краев своими прошедшими минутами и веками, о которых сама она маразматически забыла: поверхность ее лица так скукожилась, что казалась мозгом, и этот внешний поверхностный мозг, мозг кожи, помнил о прошлом вместо внутреннего мозга, который обо всем предпочел забыть.

Старухи вроде этой обычно встречаются у входа в храмы, но заурядный итальянский ресторан – это тоже храм – храм, где люди, поедающие спагетти, вспоминают о том, что когда-то в незапамятной древности они были птицами, даже птенцами, жадно выхватывающими из родительских клювов белых извивающихся червей. Поэтому столь окрыленно почувствовала себя юная Тасуэ, когда она ушла оттуда и в одиночестве спустилась к морю.

Глава вторая

Цыганский Царь

Мельхиор Платов водил знакомство с множеством людей, однако он совсем не знал и никогда не встречал одного персонажа по кличке Цыганский Царь.

Цыганский Царь родился в Харькове, вырос в детском доме и о родителях своих не имел никакого представления, но кто-то сказал ему, что они – цыгане. Не найдя тому никаких доказательств, кроме этих слов, брошенных кем-то, этот человек поначалу назвал себя просто Цыганом, а затем стал именоваться Цыганский Царь – видимо, в силу того, что ему не чужда была мания величия. Никто из настоящих цыган не подозревал о том, что у них имеется царь, – Цыганский Царь с настоящими цыганами по жизни не пересекался и вообще редко покидал свою квартиру. Жил он в узком конструктивистском доме, кажется, в молодости был математиком, но заболел алкоголизмом, да еще в тяжелой форме, так что даже на мир чисел, уравнений он стал смотреть сквозь бутылочное стекло.

Под влиянием горячительных напитков Цыганский Царь так быстро деградировал и опустился, что даже соседи и собутыльники уже не называли его Цыганским Царем, а стали звать его сокращенно Це-Це, имея в виду те ядовитые проявления его распадающейся личности, которыми бывший математик наполнял свой конструктивистский дом. Впрочем, и сами соседи и соседушки попались так себе – все как на подбор жирные, мясистые (хотя постоянно жаловались на полуголодное существование), въедливые, склочные, самолюбивые и шумные параноики. Серый город Харьков лежал на их душах, как бетонная плита. В этом городе, казалось, никто и никогда не любил другого человека, все обожали только себя, ну еще, может быть, любили или ценили отдельные проявления реальности: кто-то ценил гантели, другой уважал мотоцикл или сало, третий неровно дышал к фотографиям юных обнаженных девушек, сосущих чей-нибудь хуй, пятый слыл филателистом или доминошником, шестой обожал спортзал, ну и, конечно, все любили деньги самой честной и искренней любовью, какая только случается. А вот Це-Це любил библиотеку. Книг птичьего и древесного типа, святых продолжателей дела листвы – этих книг он уже давно не читал, хотя именно они и населяли его самое любимое пространство – библиотеку технологического института (в народе – техноложку). Читал иногда электронные, хотя от экранчика у него болели глаза, а также порою, когда не случалось собутыльника, бухал под аудиокниги, под дебилистические голоса актеров-чтецов.

Тем не менее Це-Це почти каждый день приходил в библиотеку и сидел там в тишине, делал вид, что читает. Ему было хорошо среди книг, которых он не знал.

Выдавались периоды, когда совсем уж не было денег, и в те дни Це-Це оставался трезв. Трезвость действовала на него превосходно: его лицо, которое в пьяном состоянии казалось обосранным птицами, очищалось, в глазах появлялся свет, а на пухлых губах начинала блуждать шаловливая улыбка. К сожалению, это длилось недолго. Шаловливость улыбки и временная ясность мыслей – все это быстро приводило к новому опьянению. Пьяный Це-Це являл собой зрелище донельзя мрачное и отталкивающее. Из каждой поры его тела начинал сочиться странный, слегка инфернальный пот, глаза вылезали из орбит и наполнялись ужасом, все в нем раскисало и расклеивалось, дикая паранойя, подозрительность и страх овладевали им. Он забивался в свою комнату, где потолок напоминал географическую карту из-за сырых и ржавых пятен, образовавших сложнейший узор из островов, континентов и прочего. В этом состоянии Це-Це сидел за компьютером, вперясь невидящим взором в экранчик. Мертвенный синеватый свет освещал его лицо, казавшееся полновесным воплощением страдания.

Зачем он так терзал себя ядовитыми напитками, которые не столько пьянили его, сколько молниеносно превращали в шлак? Делал он это по наивности: ему казалось, Цыганский Царь должен быть постоянно и великолепно пьян. Если бы он только знал, что даже слово «пьяный» к нему не клеится, скорее уж «безумный», «истерзанный», «уничтоженный». Но покорность шаблону доходила в нем до черного экстаза, и этим он мало отличался от своих соседей по конструктивистскому дому.

И тут вдруг произошло интересное событие: Цыганский Царь впервые познакомился с настоящими цыганами. Почему-то, считая себя цыганом, он никогда толком цыган не видел. Точнее, видел, конечно, и нередко (кто же не видел цыган?), но не общался с ними. Подходили к нему, как и к прочим людям, цыганские женщины в просторных тряпках, предлагали гадать, но Цыганский Царь неизменно отвечал, что срать он хотел на будущее.

А тут вдруг он познакомился с такими цыганами, о существовании которых он прежде и не подозревал.

Дело свершилось так: он сидел как обычно, вытаращившись, в своей квартире, и тут раздался дверной звонок. Полагая, что это пришли Фрол и Август, двое его непутевых товарищей по алкогольному фронту, а также надеясь, что они пришли с пузырем, Це-Це поспешно распахнул дверь. Если бы он был пьян, то проявил бы бо́льшую осторожность, а тут душа его жаждала пития, и он не нашел времени спросить, кого там принесло.

За дверью стояли вовсе не Фрол и Август, а двое холеных молодцов, обликом совершенно необычные для Харькова. Смуглые, худые, подтянутые, в строгих черных костюмах, белоснежных рубашках и галстуках. Один из них держал в руке солидный чемоданчик с золотыми замочками. Це-Це в полубреду решил, что это заблудившиеся американцы, а поскольку гости молчали, в упор глядя на него своими черными глазами, он в смятении начал подыскивать английские слова:

– Э-э… What are you looking for, gentlemen? – наконец выдавил из себя Це-Це.

– Позвольте зайти? – спросил один из незнакомцев на чистом русском. – Мы к вам, если вы не против.

– Кто… Кто… – захлебнулся Це-Це. Вся его паранойя взорвалась в его мозгу, как газовый баллон. Це-Це решил, что сейчас его убьют, а зачем, собственно, – тут начинался сад ветвящихся тропок. Незнакомцы уверенно зашли, брезгливо глянули на интерьер. Один из них подошел к столу, водрузил на его поверхность свой чемоданчик, щелкнул замком… Чемоданчик открылся, и тут Це-Це решил, что, наверное, он допился до чертиков, только чертики пришли в приличных костюмах, с серьгами в смуглых ушах, выглядывающих из-под завитков иссиня-черных волос. В чемоданчике сверкали и переливались, словно драгоценные камни, самые различные стеклянные емкости с алкоголем. Лежала бутылка водки Tzar, вся в орлах и коронах, недавно ее достали изо льда, даже кое-какие островки наледи сохранились на ее алмазных боках. Рядом янтарно светилась бутыль с виски Johnnie Walker, где распиздяй в красном фраке и белых штанах уже пару веков гуляет неведомо куда, бодрый, задорный, как и пристало демонам, увлекая за собой в ад наивные души. Вслед за Прогуливающимся звенел привет из Франции, обретающий форму коньяка самого что ни на есть элитного (что, впрочем, не делает его элитарным). Еще две французские бутылки тесно прижались друг к другу, словно любовники одного роста: сухое красное и сухое белое. С краешка еще примостилась текила, одетая в красную шляпу. На оборотной стороне чемоданной крышки в специальных карманцах сидели хрустальные стопки и бокалы. Имелась также легкая закусь: маслины, сыр бри, орешки…

Витязь в черном костюме, секунду поколебавшись, вытянул из чемоданчика водку и лучистую стопку, наполнил до краев и протянул в сторону Це-Це со словами: «Не желаете выпить?».

Це-Це крупно вздохнул и простер руку в сторону рюмки. Но он не успел принять рюмку своей волнующейся рукой: незнакомец оступился, задев черным ботинком стопку старых журналов, в результате хрустальная стопка выпала из его смуглых пальцев и покатилась по грязному полу.

– О, простите! – воскликнули оба хором. Тут же подскочил второй и, видимо, желая загладить промах первого, оттер того в сторону и извлек откуда-то со всей внезапностью зеленоватую толстожопую и длинногорлую бутылку шампанского.

– Водка – это не торжественно! – сухо провозгласил он. – Шампанское! Шампанское! – и он стал ловко отвинчивать от шампанской головки проволочный намордник.

– Шампанское так шампанское, – согласился Це-Це, вроде бы даже на каком-то уровне смиряясь с тотальной непроясненностью ситуации.

Хлопнуло, освобожденная пробка ударилась в географический потолок, пышная пена обильно хлынула на белые манжеты и черные рукава. Незнакомец откупорил праздничный шипучий напиток хоть и элегантно, но неудачно. Он весь оказался обрызган, досталось и грязному паркету, в комнате повис сладко-кислый запах – приторный, легкомысленный, новогодний… Только вот в бутылке ничего не осталось. Смуглый франт с досадой швырнул ее в угол и стал вытирать пальцы бумажным платком. Второй поспешил ему на помощь и наклонился над чемоданчиком.

– Скажите, – поднял он на Це-Це свои серьезные, даже мрачные глаза, – у вас есть соль и лимон? – в руке он вертел бутылочку текилы.

– Соль есть, а лимончика нету, – произнес Це-Це, с трудом ворочая языком. – Но можно без него…

Он не успел договорить, а гость уже убрал текилу обратно в чемоданчик.

– Без лимона ее не пьют, – сказал он строго. – Как насчет виски?

– Отчего же нет? – пролепетал Це-Це. – А кто вы такие?

В ответ на этот вопрос повисла пауза. Один из гостей взял с буфета пачку дешевых сигарет «Ватра» и хмуро закурил. Второй поднял со стола открытый чемоданчик, поднес его бережно, как младенца, к открытому окну и вдруг хуйнул его вниз из окна вместе со всем его драгоценным содержимым. Внизу брызнуло стекло и сразу же завопили соседские голоса.

– Пить спиртное вы больше не будете, – сообщил пришелец. – Никогда, ни единой капли за всю оставшуюся вам жизнь.

– Значит, жить недолго осталось, – подытожил Це-Це (выброс чемоданчика в окно возбудил в нем злую отвагу).

– Ну, это вы зря. Жить будете долго. Может, даже очень долго. И, возможно, счастливо. Вот только жизнь ваша будет протекать без алкоголя. Вы цыган?

– Да, – Це-Це выпрямился.

– Правда ли, что вы называете себя Цыганским Царем?

– Называю.

– Почему?

– Потому что я и есть Цыганский Царь.

– Откуда вам это известно?

– Мне об этом космос рассказал.

– Космос?

– Да, космос.

– И вы ему доверяете?

– Абсолютно.

– Цыганским языком владеете?

– Нет.

– Английским, кажется, владеете?

– A little bit.

– Какие еще знаете языки?

– Украинский. А вы, ребята, кто такие вообще? Если вы по задолженности, так я с Бузыкиным говорил, он сказал, базара нет.

– Мы оплатили ваши долги.

– О! Вы кто вообще-то?

– Называйте нас Фрол и Август. Вы ведь ждали Фрола и Августа? Вот к вам и пришли Фрол и Август, – смуглый усмехнулся.

– Вы чеченцы?

– Мы цыгане.

– О! Братья, значит, по кровушке-коровушке.

– Насколько нам известно, вы не располагаете никакими доказательствами, которые могли бы подтвердить тот факт, что вы действительно цыган.

– В плане земного существования не располагаю. Зато космос мне рассказывал, что я – самый главный цыган Вселенной.

– Кажется, вам почти ничего не известно о народе, который вы так космически и необдуманно возглавили? – Август с пресной иронией усмехнулся и неожиданно добавил: – Я, знаете ли, учился в Кембридже, это старое гнездо сумасшедших и фриков. Вы напоминаете мне некоторых кембриджских преподавателей, хотя на вас и обоссанные треники вместо профессорской мантии. Но профессорская мантия вам не представляется, полагаю, достаточно возбуждающей. Вас влечет царская, не так ли?

– Царская мантия мне не нужна, я и так царь, – ответил Це-Це холодно. – Если какую мантию я бы и счел достойной себя, то разве лишь мантию Солнца, что сшита из кипящего газа.

– Да, запросы у вас… – покачал головой Фрол Второй. – Мания величия, да?

– Вы потеряли букву «т». Мантия Величия, о которой мы с вами беседуем, превратилась у вас в манию величия. Но если уж речь о мании, а не о мантии, то в словосочетании «мания величия» советую вам поменять слова местами. Не мания величия, а величие мании. Ясно?

– Куда уж яснее, – кивнул Фрол Второй. – Только будь вы хоть солнышко ясное, красное, распрекрасное, своим ликом великое, в газовой мантии, в короне из протуберанцев, все равно вы останетесь одним из никчемных обосранцев. И никакой вы не цыган, скорее всего. Лицо у вас не цыганское, честно говоря. Впрочем, пока нам так и не удалось установить, кто были ваши родители. Так что неизвестным остается ваше происхождение. Но мы выясним. Мы все выясним, не сомневайтесь. Мы уж точно настоящие цыгане. И, в отличие от вас, не бредим о своем народе, а стоим на страже его интересов и его безопасности. Мы, цыгане, народ без страны, без территории. Но это не означает, что мы слабы. Миф о том, что мы хаотичны, архаичны и неорганизованны, для наших соплеменников – хорошее прикрытие. Но и у нашего народа имеются спецслужбы, его сберегающие. В наше суровое время без этого нельзя. Мы с Августом – сотрудники цыганских спецслужб. Вам пока рано знать, как называется наша структура, но могу вас заверить, что она работает на современном уровне. За вами мы давно наблюдаем. Согласитесь, нет ничего странного, что нас заинтересовал человек, много лет подряд называющий себя Цыганским Царем. Наш интерес к вам особенно обострился, когда мы узнали, что Цыганский Царь – математик, и даже очень талантливый математик. Однако до самого последнего времени вы нам были не нужны, тем более что вы деградант, по сути дела. Но это можно и нужно исправить. Вы нам понадобились. А поскольку кроме нас вы никому в целом мире не нужны и никто вас не защищает, соответственно, вы полностью в наших руках. У вас выбор простой, как и всегда случается, когда кого-то навещают двое в черных костюмах. Либо вы будете во всем следовать нашим указаниям, и тогда вас, возможно, действительно ждут величие и даже, может быть, мантия: правда, не из кипящего газа, а всего лишь навсего подделка из златотканой парчи и горностая ценой эдак в семьдесят тысяч евро, только и всего. Если же вы станете нос воротить от всего этого, выебываться и не слушаться нас, тогда с вами произойдет досадное совпадение. Ясно? И ни капли алкоголя больше! Вы все поняли? А сейчас нам самое время откланяться – к вам идут новые гости.

За хлипкой дверью раздавались гвалт и топот многих ног, поднимающихся по лестнице. Дверь (она оставалась не заперта) распахнулась, и в квартиру ввалились соседи с нижнего этажа, уже вполне пьяные, один из которых угрожающе размахивал отбитым горлышком от бутылки Johnnie Walker. C ними вместе вошли подлинные Фрол и Август, краснорожие, растрепанные, несущие два портвейна в руках.

Цыгане в черных костюмах ловко и молниеносно просочились сквозь эту спонтанную толпу и исчезли. На прощанье Август Второй прожег хозяина небрежной квартиры черным гадательным взглядом и со значением произнес:

– До новой встречи, Ваше Величество.

Глава третья

Францисканка

В тот день, когда Цыганский Царь принимал у себя сначала двух холеных самозванцев в черных костюмах, а затем возмущенных и пьяных соседей с нижнего этажа, в чью шумную группировку затесались ненароком царские приятели Фрол и Август – подлинные Фрол и Август, столь же пьяные, но отнюдь не возмущенные, в тот день (который, кстати, выдался жарким, оголтелым и утомительным) на другом конце сварливого города Харькова происходили съемки фильма. Съемки эти происходили, впрочем, и в предшествующие дни, даже месяцы, да и вообще съемки данного фильма тянулись и кипели к тому моменту уже в течение нескольких лет. По всему Харькову только и разговоров было, что об этих съемках, потому как фильм снимался на чрезвычайно широкую ногу – можно даже представить себе ногу мамонта или какого-нибудь еще более гигантского существа, настолько масштабно велись съемки.

Снимал один молодой и амбициозный режиссер по имени Кирилл Прыгунин – имя это может навести на мысль о человеке прыгучем, шумном и легкомысленном, но режиссер Прыгунин таким не был. Скорее наоборот, человек он был весьма вкрадчивый, въедливый, кропотливый, влюбленный в труд, целеустремленный, последовательно-честолюбивый, внимательный, с тихим голосом и тихой поступью, в маленьких очках на вечно бледном и влажном лице, чье выражение обычно казалось сдержанно-усталым и сдержанно-злорадным. Беседуя (а беседовать он любил), он взирал на собеседника словно бы из норы, причем у собеседника возникало чувство, что там, в норе, готовится для всех какой-то огромный, восхитительный и отвратительный сюрприз. Таким именно сюрпризом и должен был стать грандиозный фильм «Курчатов», посвященный великому физику-ядерщику, одному из зловещих гениев двадцатого века, чей мозг (курчавый, как и все прочие мозги) напрямую связан с идеей взрыва, уничтожающего земной мир. Впрочем, Прыгунина отчего-то мало интересовало возможное уничтожение мира: как все люди, усматривающие подлинное величие искусства в омерзительном, он верил, что мир бессмертен и неуязвим в силу своей глубочайшей чудовищности. Наивность – удел всех демонов, поклоняющихся злу с той же слепой и простодушной верой, с какой хиппи целует обоссанный цветок. «Зло спасет мир!» – веруют эти существа, веруют со всем возможным фанатизмом, а те неверующие люди, которые помогают этим верующим демонам, делают это не только из прагматических соображений, но также рассчитывают на то, что если зло вдруг и не сможет спасти мир, то хотя бы пропитает его насквозь настолько глубоко и полновесно, что об этом мире можно будет не сожалеть, когда пробьет его роковой час. Поэтому Прыгунин сосредоточился не на бомбе и не на тех интересных мутациях, которые способен породить высокий уровень радиации, – нет, он сосредоточился на воображаемом космосе советского научно-исследовательского института секретного типа – их называли «ящиками», и Прыгунин в своем фильме желал показать этот ящик в качестве ящика Пандоры, наполненного отнюдь не золотыми пандами, а монстрами, чья кошмарность не нуждается в повышенном радиационном фоне.

Что еще можно сказать о Прыгунине? Как ни уклоняйся от этой задачи, а все же следует дать ему максимально подробную характеристику, и вовсе не потому, что он так уж интересен, а потому, что этого требует от нас дальнейшее развитие событий, хотя в событиях этих названный кинорежиссер и не будет принимать никакого участия. Зачем же тогда нужно подробное описание Прыгунина? Зачем? Это станет понятно впоследствии, когда в нашем повествовании прозвучит ключевая фраза «Боги, я не слышу вас!» Слова эти произнесет вовсе не Прыгунин, и, тем не менее, в тот миг, когда эта фраза действительно прозвучит (а она еще не прозвучала; пока она всего лишь начертана небрежным почерком на плотном листке небольшого блокнота в твердой обложке светло-охристого оттенка, помеченной следующими надписями:

DERWENT

CLASSIC BOOK

HARD BACK SKETCH BOOK

CARNET À DESSIN CARTONNÉ

GEBUNDENES SKIZZENBUCH

CUADERNO DE ESBOZO DE TAPA DURA

ALBUM PER SCHIZZI CON COPERTINA RIGIDA,

впрочем, мы еще вернемся к обложке данного блокнота, потому что на ней, ко всему прочему, еще обозначена карта некой местности (Keswick), о которой нам придется высказаться более подробно), итак, когда эта фраза прозвучит, причем прозвучит из уст существа гораздо более занятного, чем кинорежиссер, из уст существа женского пола, одетого в грубую бурую францисканскую рясу, подпоясанную морским канатом, и когда эта фраза (то ли магическая, то ли трагическая) повиснет в открытом воздухе, питая этот воздух оттенками девичьего голоска, тогда режиссер Прыгунин, случайно услышав эти слова, испытает шок столь глубокий, что происхождение этого шока не понять, если под рукой не окажется хотя бы наброска (sketch, Skizze, schizzp) к психологическому портрету данного режиссера, отдающего все свои силы то ли магическому, то ли трагическому искусству кинематографа.

Поэтому что бы еще такого психологического сказать о нем? Пожалуй, следующее: многие его знакомые были совершенно убеждены, что источник неуемной творческой энергии этого щуплого и бледненького очкарика кроется в сложных отношениях с отцом, тоже кинорежиссером, по имени Марк Прыгунин. Вот этот Марк, в отличие от сына, вполне соответствовал своей фамилии: слыл человеком прыгучим, веселым, шумным. Нижняя часть лица Марка была постоянно зашторена большими седыми усами, поэтому когда он шутил, никто не знал, улыбается ли он, вообще никто никогда не видел его улыбки, хотя все подозревали, что она постоянно цветет под усами. Сверху же Марк был абсолютно лыс; такие головы вообще-то принято сравнивать с бильярдными шарами, но здесь следует иметь в виду, что на бильярдном этом шаре лучились огромные, янтарные, веселые глаза. Делал он всю свою жизнь мультики, будучи классиком этого жанра, и мультиков выпустил сотни, кажется. Счастливое или же несчастное детство миллионов советских детей наполнялось до краев счастливыми зайчатами, ворчливыми ежатами, крикливыми гусятами, грациозными оленятами, проказливыми лисятами, неотесанными волчатами, мишутками-сладкоежками, стрекотливыми стрекозами, бодливыми козлятами, трудолюбивыми бобрятами, вылупленными котятами, прыгливыми щенятами, неловкими жирафятами, оторопелыми тигрятами и прочими уютными ребятами – миллионы детей их обожали, ну а некоторые раздражительные или депрессивные их, как водится, ненавидели, а еще большее количество людей вообще их не замечали, и, тем не менее, все эти плоские, цветные и вертлявые существа составляли неотъемлемый и неистребимый фон массового существования. Даже распад СССР и исчезновение могучей советской культуры не внесли изменений, поскольку детство – наиболее консервативная область, и даже такие глобальные трансформации, как крушение империй или гниение утопических горизонтов, не в силах выкорчевать из детского употребления подобных героев ушедшего дня. Детям подавай и нового ежика, и старинного: они с равным восторгом уколются их иглами.

Все эти мультипликационные животные составляли огромную радостную толпу, и все они были порождениями Марка Прыгунина, и в этой толпе нарисованных отпрысков Марка затерялся его единственный физический сын – бледный, ущемленный и тоскующий Кирюша. В детстве Кирюша пытался собирать марки, но быстро забросил, а когда он подрос, то оказался страстным любителем всего жуткого, гнилого и отвратительного, – так он, видимо, пытался доказать себе, что все эти лисята и ежата – ложь, что их не существует, что мир – это триллер, а не мультик, но зато в этом кошмарном мире живет реальный, немультиплизированный Кирюша, единственное законное порождение своего веселого отца.

И все же он любил их, этих лисят и ежат, хотя никогда никому в этом не признавался. Да, он любил их страстной и трепетной любовью, и, представляя себе свою старость, он думал о том, что когда-нибудь, уязвив человечество чередой своих омерзительно-гнойных фильмов, он снимет под самый занавес просветленный мультик про беспечные игры лесных зверей – так, как делал его отец.

Забегая немного вперед, скажем, что он не осуществил своего намерения снять мультик. Более того, он даже не смог закончить фильм «Курчатов» – Кирилла Прыгунина, к сожалению, убили на съемках курчатовского фильма. И тот, кто убил его, станет одним из главных героев или, точнее, антигероев нашего повествования.

Глава четвертая,

в которой хотят убить, но не убивают

Да, не рисованные волчата, а большие, мокрые, взмыленные, оголодавшие черные волки и волчицы лавиной хлынули из своих мерзлых лесов, хлынули со своих мохнатых угрюмых гор, хлынули из скальных расщелин, хлынули из смертных бездн, хлынули с озаренных луной полей. Они шли по снегу, подернутому хрустким и скользким настом, и когти их скрипели по ледяным коростам, а открытые пасти роняли пузырчатую пену, волчий сок, ядовитую слюну людоедства. Эту слюну срывал с их черных губ и белых клыков холодный и острый ветер, бросая ее на кору деревьев, где она застывала барочными сложными сгустками, как паразитарные лепные украшения стынут на мраморных колоннах.

Долог голод зимних лесов, где не встретишь белых сов, и этот долгий голод гнал их вперед в низинную тьму, гнал их вперед в поисках съедобного врага, гнал их в черную ночь, где не видно ни зги, гнал их в хищную стынь, где промозглые стонут мозги. О-о-о, не спрашивайте, сколько их было! М-м-м, не спрашивайте, сколько их стало! Р-р-р, не спрашивайте, сколько их стыло! С-с-с, не спрашивайте, сколько их выло! Не золотой ордой, не печенегами, не готами, не гуннами рвались они в бой: хуже, хуже, хуже! Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч огромных стай надвигались с гор, из пустошей, от буреломов и круч. Клыки их светились во тьме, как клинки наступающей армии, и этот белесый костяной свет кричал и рычал о том, что каждый узревший его станет костью столь же ясной и чистой, как эти клыки. Они бежали вперед, а добыча все не встречалась на их голодном пути.

Голод прожаривал их бегущие тела на медленном ледяном огне, они стремились все быстрее, вожделея к дальним деревням, где они надеялись вволю потешить свое людострастие.

И вот, наконец, в непроглядной тьме заблестели далеко внизу несмелые мерцания деревень, и волки ускорили свой и без того быстрый бег. Эти волки знали о себе, что они каннибалы до мозга костей, и хотя они готовы были сожрать в тех дальних деревнях весь скот, готовы были не побрезговать кошками и собаками, но в основном они мечтали о людях – начиная от нежных и деликатесных младенцев, сервированных в колыбелях, и заканчивая черствыми стариками и старухами, затаившимися на своих затхлых печных лежанках. О, какой могучий аппетит, какое могучее человеколюбие сотрясало мохнатые быстролапые тела!

Появились среди дикого края первые вестники человечьей жизни – сначала обозначилась среди снегов обледенелая дорога, а затем передовые отряды волчьей рати встретили на этой дороге странное крестообразное дерево, на котором висел голый истерзанный человек, уронивший на плечо усталую голову с волосами, провитыми колючим терновником.

Приседая на задние лапы, пружиня, оскалив жадные пасти, волки завертелись вокруг дерева, в глазах их зажглись искры, но сразу же угасли от разочарования: нюх сообщил им, что здесь только древесная плоть. Да, человек оказался деревянным, а они еще не знали, что такие люди бывают, но они уже неслись дальше, обтекая распятие со всех сторон.

И вот они достигли деревень и шквалом полетели на низкорослые строения: они влетали и протискивались в мелкие окна, вдребезги разбивая их слюдяные покрытия, изукрашенные инеем. Они с размаху перескакивали заборы, лбами выбивали двери, валили на землю высокие ворота, врывались в амбары и коровники. В домах пылали очаги, стояли уютные вещи и вещицы, и здесь было множество людей, но – о, ужас! О, страх и трепет! – все они оказались ненастоящими, как тот деревянный на дороге. В креслах сидели ватные мужики, сшитые из пестрых мешочков, наполненных песком. На лавках возлежали соломенные хозяюшки в ярких распластанных платьях, с нарисованными лицами. В люльках висели, слегка покачиваясь, неподлинные младенцы, представляющие собой плотные свитки тканей, обмотанные косынками и пуховыми платками. Встречались даже металлические старики, слегка тронутые ржавчиной. Все эти куклы и истуканы словно для издевательства щеголяли в ярких и разноцветных одеяниях, местами даже драгоценные шелка, покрытые узором из свастик, снежинок и хризантем, облекали их неподвижные фигуры, сообщая им красоту, которая не могла порадовать волков. Не нашлось в этих селениях ничего хотя бы слегка съедобного – ни круп, ни мешков с картошкой, ни хлеба. И ни единого живого или падшего существа – ни одной собаки, ни одного трупа, ни цыпленка, ни подпольного мышонка, ни единого даже запечного сверчка!

И тогда волки осознали, что они обречены, что всех их ожидает голодная смерть, и они ощутили всю полноту безысходного отчаяния, и никогда еще черные небеса не слышали воя столь пронзительного и безутешного, как тот, что вознесся в этот час над проклятыми селениями!

Такой сон увидела японская девушка Тасуэ Киноби в парадной приморской Ницце, и случилось это в ночь, которая воспоследовала за тем влажным днем, когда она и две ее приятельницы отужинали с Мельхиором Платовым в скромном итальянском ресторане.

Следует отметить, что сон этот не показался ей кошмаром, и проснулась она свеженькой, радостной и окрыленной. Она вышла на балкон своего отельного номера. Над морем поднималось солнце. Тасуэ улыбнулась и подумала о том, что ее новый русский знакомый, наделенный слегка компьютерным именем Мельхиор Платов, чем-то ей все же приглянулся, и она сказала себе, что с удовольствием продолжит общение с этим молодым и весьма образованным человеком.

Глава пятая,

на кресте распятая

Солнце в то утро встало, к счастью, не только в Ницце, но также и в Харькове. И хотя Харьков и расположен гораздо севернее Ниццы, солнце в этом украинском городе пылало спозаранку намного жарче и ярче, чем даже на морском юге Франции. Таковы уж температурные капризы наших светлых ненормальных дней. Но несмотря на жар шара, Цыганский Царь крепко и увлеченно спал в своей грязной квартире на окраине Харькова. Не знаем уж, что бы это значило (да и вообще не знаем, означают ли что-либо подобные неуловимые обстоятельства), но ему привиделось продолжение того самого сна о волках, который видела в минувшую ночь Тасуэ Киноби.

Он наблюдал (словно бы замороженными глазами), как черные волны волчьих стай минули одинокое распятие на дороге, он созерцал их свирепый поток, несущийся в потемках в сторону потемкинских деревень, мерцающих своими слабыми ложными огоньками в ледяных чернильных колыбелях. Когда волчьи стаи растаяли во тьме, он видел, как деревянное лицо, увенчанное ржавым терновым венцом, вдруг словно бы с трудом повернулось вслед волкам. Лицо это было грубо вырезано из цельного дерева и когда-то раскрашено, но теперь уцелели только лишь островки потрескавшейся краски: след румянца, выцветшие потоки крови, стекающие из-под терний, когда-то алые, а теперь темно-серые. На древесном лице приоткрылись глаза, чьи зрачки сновидцу не удалось рассмотреть во тьме, но ему почудилось, что слеза скатилась по длинной деревянной щеке – слеза не водянистая и соленая, какими плачут люди, а густая, смолистая и хвойная, какая пристала усталому дереву.

Давно Цыганский Царь не испытывал религиозных чувств, а тут вдруг испытал, к тому же весьма обостренно. В своем сновидении он почти отсутствовал – то ли он был исхудалым волком, отбившимся от стаи, то ли полупрозрачным сгустком человекообразного пара – волк или сгусток, но он преклонил свои сновиденческие колени перед распятием – Цыганский Царь поклонился до самой мерзлой земли распятому Царю Иудейскому. Лицо его в тьме сна обильно увлажнилось слезами, и отчего-то эти слезы приносили ему блаженство, лишенное привкуса слезной горечи, эти слезы казались ему сладкими, как детский эклер, и присутствовало в этих слезах ощущение полета в невидимом пространстве, а они все струились по каскадам его лица, пролагая сквозь это неизвестное ему самому лицо оросительные каналы, подобные тем, что пролагает мелиоратор сквозь засушливую пустыню, намереваясь превратить ее в аграрный рай. Нечто раннесоветское было в этих слезах, нечто от трудового порыва худых и загорелых мелиораторов, нечто родственное конструктивистской архитектуре того дома, где жил Це-Це, – узкого серого четырехэтажного дома с большими грязными окнами, возведенного в двадцатые годы двадцатого века. Словно в каждой из слезных капель отразился этот дом, окутанный тьмой: в этой сверкающей темноте летала светлая сущность этого утопического строения, чья рациональная продуманность давно лишилась смысла, и теперь этот дом стоял, как ветхий физик-ядерщик, гений ясного ума, впавший в маразм на глазах у изумленных сотрудников. Этот дом на окраине Харькова казался чудом, которое случилось давно и никого не смогло спасти, и тут вдруг Цыганский Царь резко пробудился в одной из душных и сияющих комнат этого дома. Пылкий пыльный свет этого утра так обездоленно контрастировал с холодной и сладкой тьмой его сна, что Це-Це зажмурился, а затем вновь открыл глаза. А глаза у него были круглые, крупные, светлые, словно бы застекленные и всегда глубоко потрясенные, как если бы он впервые приземлился на поверхность планеты, чье существование полностью перечеркнуло все его прежние представления о Вселенной – представления, которые складывались в его сознании долго, нелегко и были приняты близко к сердцу. И вдруг все эти предрассудки относительно устройства Вселенной взорвались и исчезли, уступив место свету столь откровенно летнему, что Це-Це не выдержал и снова зажмурился, молниеносно проваливаясь обратно в свой охлаждающий сон. И снова он, сгусток или волк, или слезный каскад, стоял на призрачных коленях перед распятием в предначальной горной тьме (которая на этот раз объяснялась еще и тем, что Це-Це перед очередным скоропалительным засыпанием успел накрыть свое лицо черной футболкой), снова холодные конструктивистские слезы ниспадали с его ресниц. Он забыл свои страхи, потому что его оберегал сам Великий Оберегающий Всех Деревенеющих на дорогах, он хотел вознести молитву, но мысленно произнес вместо нее следующий стишок, подсунутый ему мозгом:

Долго мы сушили кошку,

Давай теперь намочим ее немножко.

Дачи, детские прыгалки, тропинки, самокаты, увеселения, крапива, белые пухлые линии, оставленные самолетами в небе… Неправда, что он не смог вспомнить молитв. Просто этот стишок и был молитвой. Молитвой, где дело не в словах, где могут быть любые слова – совершенно любые слова.

Це-Це опять проснулся от того, что кто-то сдернул с его лица футболку. Он казался себе заплаканным, но, проведя рукой по своему лицу, он убедился, что увлажняет его лишь пот. Над ним стояли Фрол и Август, его подлинные приятели и собутыльники, а не те подозрительные красавцы, которые накануне нагло присвоили себе их имена. Эти были беспечные, краснорожие, робкие, нахальные, ворчливые, вечно бухие или жаждущие пьянства, их души развевались на ветру, как детские распашонки, настолько крепко зацепились они за младенчество железными алкогольными коготками.

В коготках, точнее в руках, эти ребята держали стол. Приглядевшись, Це-Це узрел вполне приличный, среднего размера письменный стол из темного дерева, годов эдак сороковых-пятидесятых двадцатого века, не слишком массивный, если иметь в виду те представления о массивности, какие бытовали в те массивные времена, но все же довольно солидный, сверху обитый сукном, с бронзовыми ракушками на замках ящиков.

– Неплохо, – отметил Це-Це со знанием дела (он разбирался в мебели).

– Вставай, – хмуро отреагировал Август. – Потащим его в Курчатник.

Курчатником в городе называли не институт имени Курчатова, а его странного двойника – гигантское, наполовину бутафорское, но по-своему грандиозное здание, которое возвел на окраине Харькова кинорежиссер Кирилл Прыгунин специально для своего дорогостоящего фильма «Курчатов».

На съемках этого фильма тусовалось, паслось, кормилось и подкармливалось несметное множество харьковчан, вот и Це-Це с друзьями не раз уже добывали себе скромный заработок, выискивая и доставляя в Курчатник мебельные объекты советских времен, которые требовались для антуража.

Не прошло и сорока минут, как они уже вносили мебельный объект советской эпохи на широкий, залитый солнцем и суетливо-людный двор Курчатника.

Глава шестая,

в которой не хотят убить, но убивают

Как и всегда бывает на съемках большого кинофильма, во внешнем дворе Курчатника присутствовала атмосфера, напоминающая, должно быть, двор армейского штаба в разгар войны. Постоянно въезжали и выезжали самые разнообразные машины, начиная от сверхсовременных фургонов и заканчивая древними «Эмками», «Победами» и «Паккардами», входили и выходили лица группами и поодиночке, у всех проверяли пропуска и специальные удостоверения на нескольких пропускных пунктах, ходили охранники с рациями (хотя лица у них были не вполне рациональные), разгружались и загружались какие-то ящики, порою даже металлические и сверхтяжелые, – их быстро вносили в Курчатник и выносили из него. Там имелся еще и внутренний двор, но туда попасть имели возможность только те, кто снимался в фильме или же непосредственно был вовлечен в съемки. Снаружи Курчатник выглядел как крепость, громоздящаяся посреди гигантского двора, – таким он и был по сути дела, крепость – исследовательский институт. Если нечто там и исследовалось, то разве что мир духовных и физических уродств, якобы присущих советским ученым. Кинорежиссер Кирилл Прыгунин придумал не только лишь необычный фильм – этим он не ограничился. Сам процесс съемок также должен был стать по его идее чем-то необычным и новаторским. Огромное количество людей, приглашенных сниматься в этом фильме, должны были месяцами жить внутри Курчатника, не покидая его даже на короткое время; они жили в этом огромном якобы институте, как в монастыре, общаясь лишь друг с другом, и в этом изолированном мирке для их существования были созданы условия, о которых Прыгунин полагал, что они воспроизводят советскую жизнь в научном ящике.

– Куда стол заносить? – громким и злобным голосом спросил Август у женщины в очках, которая бесцельно металась по двору.

– Сюда, сюда, сюда! – заверещала она, пребывая как бы в припадке.

Ребята внесли стол в гигантское помещение, где находились, ходили и бегали множество людей.

Тут же перед ними как из-под земли совершенно бесшумно возник кинорежиссер Прыгунин, единственный и единоличный деспот этого искусственного царства. Это было так странно, так невероятно – все равно как сразу же встретить короля где-нибудь в хозяйственной подсобке или кладовых королевского дворца, куда заносят метлы, лопаты или репу. Никогда раньше они его вблизи не видели и не разговаривали с ним. Це-Це попытался отойти в сторону с хмурым и величественным лицом. Он сам страдал манией величия, сам был царем, поэтому других царей и властителей недолюбливал. Однако Прыгунин резко схватил его за рукав и не дал стушеваться.

– Как вас… вы кто? – спросил он, блестя своими немного ежиными глазками из-под очков.

– Вот стол доставили антуражный, – встрял Август и расплывчато добавил: – Вещь родная, из министерства.

– Из министерства… – повторил Прыгунин, как под гипнозом, быстро обегая взглядом лица тех, кто принес стол. – Очень хорошо. Очень, очень хорошо. Вам заплатят. Стол подходящий. Отличный стол. – Прыгунин при этом на стол даже не взглянул, зато постоянно поглаживал его суконную поверхность своей маленькой белой квадратной ладошкой. – А вы… Вас как зовут?

Его крошечные блестящие глазки уперлись в лицо Це-Це.

– Меня зовут Цыганский Царь, – с достоинством ответил Це-Це.

– О! Цыганский Царь. Мда… Это очень и очень… Мне сегодня звонили из Москвы, предупредили, что вы должны появиться. Однако и даже очень неплохо, если взглянуть изнутри! Очень и очень отлично. У меня тут уже есть кое-какие цари и князья, и даже ценные экземпляры попадаются. Имеется Царь СССР – слыхали о таком? Очень и очень интересный человек. Есть Император Антарктиды. Есть Король США. Есть несколько Председателей Земного Шара. Только что прибыл Советский Князь. Есть Король Африки. Обещал приехать даже Император Космоса. Есть Властитель Времени и Принцесса Пространства. Есть Царствующий Президент 1966 года, а это особо ценно, так как у нас здесь сейчас, во внутренней зоне, протекает именно этот год – 1966-й. И вам в него предстоит окунуться, Ваше Величество.

– Я бы предпочел 1666-й, – ответил Це-Це с холодком.

– Да? Ну, не в этом фильме. Закат эпохи барокко – ну да, я вас понимаю, это очень и очень апокалиптично, но мы снимаем фильм о советском гении, о советской науке закрытого типа. Это один из советских невозможных оборотов речи. Разве бывает наука закрытого типа?

– Только такая и бывает, – сказал Це-Це.

– Да? Вот как? Ну да, конечно. Очень и очень неплохо, что вы явились. Меня предупредили, что придет Цыганский Царь и принесет письменный стол. Помните, как у Цветаевой? «Вас положат – на обеденный, а меня – на письменный…» У нас тут, впрочем, уже немало таких столов, так что полсотни Цветаевых можно разложить, если потребуется.

– А когда расчет по столу? – поинтересовался Август. – Вещь-то родная, из министерства.

– Расчет завтра, а хотя бы даже и сегодня, но позже. Деньги, впрочем, вы прямо сейчас получите, сразу же после того, как вас переоденут и загримируют. Только это будут другие деньги. Не самостийные гривны, а советские рубли. Помните их? Рублики желтые, трешки зеленые, пятерочки синие, червонцы красные, с Лениным. Во внутренней зоне института ходят только такие деньги, и все расчеты советскими купюрами. Там есть и буфет, и столовая, водочка, сосисочки, икорка кабачок – и все по советским ценам, то есть очень и очень недорого. Покушаете, выпьете при желании – и не разик, и не два! Все вкусненькое, как в аду.

При упоминании о водочке Фрол и Август оживились. Они вовсе не рассчитывали проникнуть во внутреннюю зону, где жизнь текла по воображаемым советским законам 1966 года. Контакт с ретробухлом им улыбался. А вот Це-Це остался странно бесстрастным.

Вчера, когда пришли Фрол и Август с портвейном, случилась с ним мистическая вещь – он к портвейну не притронулся. И сегодня спиртного вовсе не хотелось. Вдруг он понял, что бухать не станет ни за бесплатно, ни за советские рубли, ни за украинские гривны. Выходит, угрожающие джентльмены в черных костюмах, так называемые Фрол Второй и Август Второй, действительно были цыганами и вполне владели своими племенными навыками – гипнозом, заговором, магией. Це-Це понял, что его заколдовали и теперь он действительно больше бухать не сможет никогда – ни капли до конца жизни. В нем не было на самом деле ни капли цыганской крови, никакими магическими талантами он не владел, поэтому все это его немного пугало и тревожило, хотя в целом неожиданное и резкое избавление от пристрастия к алкоголю следовало, видимо, считать благом, если не чудом.

Одновременно его психический фон также изменился: обычно его сильно качало между паранойей и манией величия, а тут он ощущал себя вдруг ровно, и даже странное и ничем не объяснимое поведение режиссера Прыгунина и его слова о том, что ему звонили из Москвы с сообщением, что сегодня в Курчатник придет Цыганский Царь, – все это его не встревожило, хотя никто в мире не мог знать, что Це-Це сегодня пожалует сюда. К письменному столу он прямого отношения не имел, и Фрол и Август явились к нему спонтанно с требованием помочь им нести стол, а Це-Це, в свою очередь спонтанно и случайно на это повелся, хотя вполне мог бы и послать своих друзей куда подальше, подвернись другое настроение.

К тому, что их собираются гримировать и переодевать (а это означало участие в съемках), никто из них не был готов, но Фрол и Август предвкушали алкоголь по советской цене, а Це-Це, в свою очередь, всегда полагал, что весь мир втайне интересуется его персоной и всегда интересовался, но до поры до времени скрывал свой грандиозный интерес.

– А зачем, собственно, вы собрали здесь всех этих фантомных царей, самозванцев, сумасшедших, страдающих манией величия, и прочих фриков? – спросил Це-Це, обращаясь к кинорежиссеру с таким независимым, трезвым и снисходительным видом лица, как если бы сам он не имел никакого отношения к перечисленным созданиям. Но, как сказано в стишке:

На дне мироздания

Лежало создание.

И в этом создании

Сидело сознание.

Сознанье со знанием дружбу водило,

Сознание знанию верно служило.

Но вдруг испарилось надменное знание,

И вдруг одиноким осталось сознание.

Тогда задрожало, всплакнуло

создание

На темном, заброшенном дне

мироздания.

– Я вам расскажу. Здесь все непросто, – ответил кинорежиссер. – У меня тут не только лишь восседающие на незримых тронах и распухающие до размеров космоса, есть и уменьшающиеся, тающие: Принц Атома, Принцесса Волна и Княгиня Частица, Король Кварк и Королева Нейтрино. А впрочем, неважно. Сейчас нет времени на все эти россказни, хотя каждый из них по-своему очень и очень… Сейчас немедленно одеваться – и в гримерную! Стол возьмите с собой. Повторяю: стол должен находиться при вас постоянно.

Прыгунин внезапно исчез, но нашими друзьями сразу же плотно занялись его сотрудники. Сначала явились две пухлотелые близняшки в возрасте, в очках, устало-ехидные, с крошечными коротко остриженными головками на толстых телах. Они привели наших героев в огромный гардероб, где висели только советские одежды: там Це-Це переодели в некое подобие академика конца сталинской эпохи: серый костюм, галстук с квадратиками, вязанная на спицах жилетка под костюмом со стеклянными гранеными пуговицами, маленький черный берет, войлочные туфли, очки в светло-янтарной оправе с простыми стеклами. Затем его загримировали, состарив. Лицо натерли каким-то желтым составом, от чего оно как бы съежилось, волосы аккуратно расчесали и мазнули по ним седой краской. Под носом появились крошечные седые усы, а на подбородке возникла столь же крошечная бородка, тоже седая, но не лишенная упрямства.

Все это, как ни странно, сообщило Царю младенческий и жалкий вид: с него слетела его осанка самодержца, присущая ему, когда он щеголял в черной футболке (на груди бежала стая волков под луной) и гороховых мешковатых штанах с крупными полурваными карманами на коленях. Теперь из зеркала на него смотрел сумасшедший, извращенный маразматик из разряда тех, что заводят девочек в подъезд. Но жирные близняшки полагали, что именно так, а не иначе должен выглядеть советский академик-ядерщик, вообразивший себя Царем Всех Цыган.

В том же духе одели и загримировали Фрола и Августа, только роли им причитались помоложе (хотя возрастом они превосходили Це-Це). В приличных белых рубашонках с галстуками, заправленными в треугольные вырезы джемперов-безрукавок, они должны были изображать ассистентов Цыганского Царя, но их красные лица и соломенные волосы в сочетании с этим прикидом придавали им вид не столько советских лаборантов, сколько английских футбольных фанатов из провинции, прилично одевшихся для визита в паб и еще трезвых, но при этом в их скромном ретроспективном одеянии, в их причесанных вихрах – во всем этом сквозило обещание, что паб будет разнесен вдребезги.

Затем им сообщили, что во внутренней зоне запрещается употреблять современные словечки (кто-то даже раздал им список запрещенных к употреблению современных слов, занимающий в распечатке четыре листа). Была еще серия подготовительных процедур, которые они прошли, как спящие. Их заставили подписать документ о неразглашении, где они обязались хранить в тайне все увиденное, услышанное и пережитое во внутренней зоне, причем за нарушение этого правила им обещали расстрел. Ребята весело подписались, полагая, что документ, конечно же, бутафорский: бумага была помечена какими-то советскими штампами и датирована одним из летних месяцев 1966 года.

Наконец их подвели к пропускному пункту, где осуществлялся переход во внутреннюю зону. Здесь стояли охранники уже не в современных униформах. Впрочем, 1966 году эти униформы тоже не соответствовали: охранники были одеты как энкавэдэшники времен Большого террора – подпоясанные гимнастерки, синие галифе, фуражки с синими околышами. В тридцатые годы двадцатого века люди в таких униформах были вестниками смерти, гостями из мрака, но с течением десятилетий эта униформа не выдержала конкуренции на подиуме зла и стушевалась перед лицом более эффектной формы, которая сидела на принципе зла как влитая, черная, гестаповская, шедевр фабрики великого кутюрье Хуго Босса. Но фильм должен был называться «Курчатов», а не «Менгеле» и не «Вернер фон Браун», поэтому люди в черных униформах здесь не водились. А зря. По сути, если вдуматься, если, что называется, копнуть до основания, то придется согласиться с тем, что в каждом полноценном кинофильме, вне зависимости от сюжета, должен присутствовать хотя бы один человек в униформе СС, точно так же как в каждом полноценном фильме должны быть поцелуй, выстрел, дождь, часы, обнаженная девушка, поезд, бокал на просвет, туча, вокзал, флаг, струйка крови, проезжающий автомобиль, объятие, отражение в очках, улыбка, труп, взрыв, всадник, ощерившийся зверь, рабочие, несущие лист стекла, надпись, сделанная на зеркале губной помадой, титры, название, старуха, дерево на ветру, окно, стон, падение с большой высоты, ребенок, монокль, небоскреб, мелкое животное, колонна, волосы, луч и надпись The End.

Впрочем, Цыганскому Царю было нассать на обоссанного Босса, ему на всех боссов было нассать, и мундиры легендарных служб ужаса его никогда не радовали и не возбуждали. И вообще, если вы решили, что это повесть о кино, то вы глубоко ошибаетесь. Нашему повествованию просто придется последовать за Цыганским Царем во внутреннюю зону огромного бутафорского ящика, где никогда не расщепляли атом. И все же некая радиация присутствовала в воздухе – такую радиацию, пожалуй, не засечет счетчик Гейгера, разве что счетчик Хайдеггера смог бы ее засечь, да еще чувствительный к флюидам зла юродивый заходил бы ходуном – а во внутренней зоне псевдо-Курчатника собрали целую коллекцию таких юродивых, и все они так или иначе ходили ходуном. Всех этих сочных фриков (чья природная патология умело подогревалась искусственной ситуацией, созданной для них кинорежиссером) Це-Це еще не видел, но он уже чувствовал их близость в пространстве. Но его не трясло, даже не потряхивало: сердце неожиданно оказалось заключено в алмазную скорлупу невозмутимости. Откуда бы взяться такой скорлупе? Неведомо.

И все же Це-Це не без трепета переступил границу, отделяющую мир живых от мира символических мертвецов, под угрюмым и цепким взглядом рослого цербера в гимнастерке и синих галифе, которому Цыганский Царь предъявил бутафорский пропуск. Неторопливо изучив пропуск, псевдочекист распахнул перед Це-Це облезлую деревянную дверь, похожую на дверь клозета в старой коммуналке. С образом выдающегося научно-исследовательского института эта дверь никак не вязалась.

Це-Це шагнул внутрь, сжимая в руках потертый кожаный портфель, который ему вручили. Внутри царила атмосфера почти откровенно тюремная: мрачные узкие коридоры, стены, выкрашенные до середины темно-бурой, а сверху – синей краской, тусклые лампы, цедящие свой свет сквозь решетчатые намордники. Чекисты стояли навытяжку на сгибах и в изломах коридоров.

Це-Це бы, возможно, совсем скис от всего этого, но за ним шли Фрол и Август, которые несли стол.

Из тьмы выступило им навстречу чье-то лицо – лицо женщины… даже девушки, видимо, молодой, но отмеченной генной деформацией: лицо напоминало осетра или птицу. Тонкий костистый нос словно бы увлекал за собою вперед прочие ее черты, влажный безвольный рот старательно произносил слова, но трудно было понять их, когда же иссякала потребность в словах, рот оставался растерянно приоткрытым, а на дне этого рта узко и ровно лежал не вполне человеческий язык. Большие выпуклые глаза взирали совершенно отстраненно, шея была слегка изогнута, как гриф скрипки, – словом, она принадлежала к тем птицеголовым существам, которые встречают умерших на границе мира теней. Она проводила их к лунному окошку, где чьи-то руки выдали им энное количество советских денег (это были копии, сделанные на цветном принтере), а также каждому причиталась коробочка папирос «Север», где над синими ледяными горами восходило синее солнышко, и спички, произведенные на спичечной фабрике «Гигант» в городе Калуге. Все эти ностальгические объекты не вызвали ностальгических чувств. Наивный кинорежиссер, придумавший этот маскарад, полагал, видимо, что папиросы давно ушли в прошлое, но Це-Це с друзьями, как и прочие парни из украинских и южнорусских городов, спокойно курили папиросы в реальной современности, добавляя в табак немного плана или же забивая гандж в пустые гильзы чистяком. Вот разве что «Север» действительно не попадался в продаже, исчезли «Казбек» и «Герцеговина Флор», но оставались еще на радость молодежи «Беломор», «Ялта», «Сальве», «Богатыри» и даже появился новенький остроумный «Порожняк» – папиросы без табака, в красно-желто-зеленых или черных коробках с серебряным паровозиком.

Затем птицеголовая девушка проводила их в «отдел кадров» – здесь все выглядело как в 1937 году, только портрета Сталина не хватало: за широким столом, в свете зеленой лампы сидели два пожилых кагэбэшника с усталыми лицами и прихлебывали чай из стаканов в подстаканниках. В этом кабинете Це-Це попросили заполнить гигантскую анкету с десятками биографических вопросов, но он не стал этого делать – игра не увлекала.

– Я родился в Тибете, в цыганской семье, вскоре после рождения взошел на цыганский престол в Лхасе, и к этому мне добавить нечего, – сказал он шутливо, отодвигая от себя анкету. Кагэбэшники стали злиться и что-то бормотать про тюрьму, которая имеется у них здесь для таких вот дерзких шутников, но фарс пресекся очередным появлением Прыгунина – тот быстро вошел, одетый не по-советски, а в своей обычной одежде.

– Потом, потом… – раздраженно махнул он рукой поддельным пожилым кагэбэшникам (эти, впрочем, явно были когда-то подлинными). На Прыгунина они взирали так, как если бы он и был портретом Сталина, которого здесь так не хватало.

Прыгунин, как уже отмечалось, не производил впечатление прыгучего существа, он появлялся незаметно, тихо, быстро – выныривал, как выпадает из тьмы скомканная бумажка или измятый носовой платок, но перед ним словно бы скакали невидимые прыгучие мячи – оранжевый, лиловый и зеленый. Этих мячей не существовало в действительности, так что непонятно, отчего они окрашивались в столь определенные цвета. Схватив Це-Це за локоть с некоторым подобием трепета, кинорежиссер повлек его куда-то.

– Процедура регистрации в отделе кадров необходима, но ее можно слегка отложить, – шептал он доверительным говорком. – Сначала вам надо осмотреться, посетить буфет, познакомиться с товарищами, с коллегами… Ну и, конечно, закусить и пропустить рюмочку с дороги.

Что означало это «с дороги», оставалось неясным: видно, кинорежиссер забыл, что Цыганский Царь из местных, харьковчанин, ему чудилось, что Це-Це прибыл издалека, возможно, прямиком с вершин Тибета, где его короновали на царство.

– Я не пью, – произнес Це-Це.

– Как это не пьете? – Прыгунин даже замер, и его бледные щеки задрожали. – Совсем?

– Совсем, если речь об алкоголе.

Это сообщение отчего-то очень расстроило режиссера.

– Скверно… Вот это очень и очень скверно. Ведь вам надо как-то сработаться с коллегами, войти в коллектив. Ну и войти в роль – алкоголь растормаживает, группирует, объединяет людей, открывает душу, раскрепощает, придает индивидуальным повадкам яркость, выпуклость. Алкоголь сообщает людям кинематографичность, если уж это не профессиональные актеры. А у меня тут профессиональных актеров нет. Я на съемках данного фильма использую принцип реалити-шоу – все снимается скрытыми камерами, действующие лица должны забыть, что они на съемочной площадке, забыть о том, что они снимаются в фильме. Они должны просто жить – жить и поступать спонтанно. Сценария, по сути, нет, лишь рамка. Поэтому буфет, где наливают, – эпицентр. Туда мы и направляемся. Кстати, ваши ассистенты, товарищ Цыганский, уже там и хорошо вливаются в коллектив, общаются с другими товарищами. Здесь яркие личности, кстати. Немало и звезд – любые, кроме актеров: ученые, музыканты, художники. Да ведь и водка там по советской цене. Надо выпить за встречу. А иначе как-то не по-советски получится.

– Хоть бы даже и по тибетской, – отреагировал Це-Це (он сам был потрясен своей стойкостью, но здесь ему не нравилось, уже отчетливо хотелось съебнуть). Мы, цыгане, алкоголь не употребляем.

– Да? Вот как… Я не знал. Это очень и очень… неожиданно.

– А как вы хотите? Мы народ без территории, без собственной государственности – но это не значит, что мы архаические распиздяи. Мы всегда трезвы. Тем более я царь и стою на страже интересов и безопасности моего народа.

К этому моменту они вышли из темных переплетений бутафорских коридоров на широкий и длинный внутренний двор Курчатника. Этот двор ничем не напоминал внешний. Он был без людей, устлан гравием, вдали стояла белая «Эмка», из бордовых стен повсюду выступали массивные изваяния золоченых атлетов, протянувших над двором свои мускулистые руки, сжимающие факелы, модели атома, свитки и условные книги с пустыми золотыми страницами. Одна из рук держала даже небольшой цветной курчавый атомный гриб, похожий на кочанчик цветной капусты. Эстетика вообще никак не попадала в советскую, тем более шестидесятых годов. Скорее это напоминало монументальный бред в духе Саддама Хусейна или еще каких-то провинциальных диктаторов. Це-Це даже рассмеялся. Он хорошо знал, что такое настоящий научно-исследовательский институт советского покроя, сам в таком работал когда-то.

Прыгунин от этого смеха совсем скис. Кстати, судя по характерному блеску его зрачков, кинорежиссер алкоголем тоже не баловался, предпочитая занюхать белую дорожку.

Кокаина серебряной пылью

Все дорожки мои занесло…

– Буфет там, – указал режиссер вглубь за двери, откуда слышались нестройные голоса. – Идите туда, выпейте хотя бы томатного сока, что ли.

С этими словами он исчез за какой-то дверью.

У входа в псевдонаучное питейное заведение Це-Це увидел знакомый ему письменный стол, который они с Фролом и Августом сюда притащили. На нем сидели уже несколько человек, оживленно общаясь. У всех в руках блестели солидные граненые стаканы с водкой и томатным соком. Некоторые отважно курили крепкие папиросы «Север». Слово «товарищ» (обладающее несколько змеиным свистящим звучанием) слышалось то и дело, причем это слово вызывало каждый раз взрывы веселого или циничного смеха.

– Быстро эти товарищи отвыкли быть товарищами, – отстраненно подумал Це-Це, взирая на веселящихся (отстраненность объяснялась его новым отношением к алкоголю). – Товарищами они быть перестали, но господами от этого не сделались. А кто же они такие? Точнее, кто мы такие? Граждане? Да какие в пизду из нас граждане? Чуваки и чувихи, вот кто мы такие. А еще мы челы, пассажиры, штымпы, фраера, братухи и сеструхи, пурицы, атаманы, командиры, молодые человеки, девочки и мальчики, шефы, дядьки и тетки, папани и мамани, папаши и мамаши, мужчины и женщины, уважаемые, кентяры, брателлы, перцы, телки, родненькие, пизды и хуи, пидоры и бляди, леди и джентльмены, старики и бороды, барышни и мадамы, сестры и братья, отцы и матери, девушки и парни – короче, мы предпочитаем половые различия социальным, мы живем под знаком своих гениталий, мы ебемся как дышим, а дышим как ебемся. Какие же мы после этого товарищи, господа или граждане? А я вот царь – и поэтому не ебусь. Не царское это дело – ебаться.

Такие вот матерные и вместе с тем целомудренные мысли посещали голову Це-Це, когда он наблюдал стайку хохочущих девушек, обряженных в уродливые ретроплатья, но все равно хорошеньких, с ярко накрашенными губами, в бордовых беретках – здесь вообще щедро был представлен бордовый цвет. Может, лучше сказать «бардовый», недаром в Тибете мир мертвых называется Бардо. Девушки сидели на столе, болтали ногами в бардовых туфельках и взрывались хохотом каждый раз, когда их называли «товарищ». Смешил их высокий юноша, изуродованный одеждой и гримом. Одели его под дебила-переростка – в коротковатые идиотские штаны и сандалии, в омерзительную цветастую рубашонку. Здесь он должен был изображать сына Курчатова, а тот, кажется, был дебилом. А может быть, у Курчатова вообще не было детей: отсутствующие дети иногда могут казаться дебилами.

Играющий эту роль юноша дебилом не был даже отчасти, но тем не менее присутствовала в нем также некая генная деформация, чем-то напоминающая о птицеголовой девушке, что встретила их на границе мира теней. Юноша был очень высокий, крупноликий, большеголовый, болезненный на вид, с высоким бледным лбом и мокрым подвижным ртом, в крупных очках – да, собственно, он не нуждается в описании: лицо это известно всем жителям тех стран, где изъясняются по-русски, Коля Воронов, знаменитый певец и музыкант, суперзвезда в свои юные годы, а ему едва стукнуло девятнадцать. Причем звездой он стал уже в тринадцать, резко взлетев на небосклон альтернативной попсы с мегахитом «Белая стрекоза любви»:

Белая стрекоза любви,

Стрекоза в пути,

Белая стрекоза любви,

Стрекоза, лети!

Он появлялся на экранчиках компьютеров в виде странного мальчика-ботана, отличника консерватории, доказав, что болезненность вполне может обворожить массы, и с тех пор белая стрекоза любви продолжает свой полет, а за ней летят новые хиты эксцентричного очкарика, вроде:

Мы слушаем музыку в формате midi,

Мы классные ребята, мы впереди!

Це-Це вошел в буфет и сразу же увидел своих друзей, Фрола и Августа, они уже были пьяны. Вообще здесь было полным-полно людей, и, кажется, они веселились от души. Интерьер пестрел всеми цветами, все было облицовано разноцветной плиткой. Наверное, здесь собрались все эти экземпляры, о которых говорил режиссер: Царь СССР, Император Антарктиды, Король США, несколько Председателей Земного Шара, Король Африки, Император Космоса, Властитель Времени и Принцесса Пространства, Царствующий Президент 1966 года, Принц Атома, Принцесса Волна и Княжна Частица, Король Кварк и Королева Нейтрино. Но усталый харьковчанин Це-Це не желал присматриваться к яркой поросли персонажей. Он замкнуто пил томатный сок.

Вскоре к Це-Це, сидевшему между Фролом и Августом, приблизился мелкотравчатый человечек, чье лицо представляло собой мужской вариант птицеголового существа, но при этом еще и насыщенный невероятной злобой. Впрочем, он был вежлив и предупредителен и, если не считать бисерного пота, струившегося по его лицу, суховат. Троекратно употребив слово «товарищ», он пригласил наших героев на «небольшую ознакомительную экскурсию по лабораториям института». Коричневый костюм, странно на нем сидевший, казалось, достали из гроба.

Человечек опять увлек их в лабиринт темных бутафорских коридоров, порой им встречались словно бы картонные лестницы, а по сути, конечно, бетонные, увлекающие их куда-то на нижние этажи этого вымышленного ада: здесь должны бы царствовать тьма и скрежет зубовный, но тьму здесь не могли допустить: ведь все происходящее фиксировалось скрытыми камерами и превращалось в материал для будущего фильма. А скрежет зубовный присутствовал: его время от времени производил их клювастый и тревожный провожатый. Несмотря на тесноту и ступенчатость пространств, где они пробирались, Фрол и Август отважно тащили свой письменный стол, словно он сделался их знаменем. От них сильно пахло водкой по советской цене: этот же запах источался потным клювом провожатого.

То, что здесь называли лабораториями института, на деле представляло собой череду пространств, охваченных бредом. Люди здесь изображали некую деятельность, по сути же кривлялись, но не радостно и окрыленно, а судорожно и подавленно: казалось, они надели отравленные маски, и яд этих кривляний теперь пробирал их до костей.

В одной из комнат их встретила плотная китаянка лет сорока пяти, одетая в синий китель времен Мао, но изъяснявшаяся на беглом английском, она провела их сквозь ряд железных кроватей больничного типа, к которым подсоединялись сотни проводков, тянущихся к неким приборам (или, скорее, то были муляжи приборов). На кроватях никто не лежал, но на этих койках должны совокупляться одновременно различные парочки, а приборы будут то ли фиксировать уровень их сексуального возбуждения, то ли перекачивать энергию, выделяемую множеством половых актов, в специальные баллончики, которые затем… Це-Це не стал вслушиваться в этот бредок.

Далее пространства шли за пространствами, они становились все теснее (так что с возрастающим усилием приходилось протискивать сквозь них письменный стол), и везде кто-то копошился, словно бы стирая различие между словами «эксперимент» и «экскременты». Це-Це начал слегка отключаться, как бы на ходу погружаясь в сон. Ему отчего-то все здесь казалось нудным, тупым и тошнотворным. В глубине души Це-Це любил и уважал науку, а ее мрачно-карикатурная имитация его не забавляла. Но, к сожалению, здесь творился не балаган, как он думал, а хуже балагана. Откуда-то снизу проникал флюид глубинного извращения – извращения более тяжелого, глубокого и страшного, чем прыгунинское. Це-Це все еще надеялся, что бродит по воплощенным фантазиям кинорежиссера, но уже ощущал, что кто-то совершенно другой, кто-то совершенно непохожий на Прыгунина ворочается и крякает за кулисой этого тусклого театра, некто немыслимо тяжелый, как гигантский слиток чугуна, кто-то тяжкий и немного живой просунул сюда свою невесело кудахчущую и безутешную мысль. Последующее трагическое развитие событий доказало ему, что это чувство его не обмануло.

Горькие и надломленные испарения… Темные и осторожно-дерзкие испарения мыслей гигантского слизняка.

Вдруг на входе в очередное пространство их клювастый провожатый неожиданно оживился, его словно бы подключили к электричеству, в усталых и пьяных его глазах зажглось воодушевление – оказалось, они вступили в его личный лабораторный отсек. Здесь стоял какой-то аппарат, отдаленно напоминающий старинное фотографическое устройство, предназначенное для изготовления дагеротипов, впрочем, изрядно одичавшее, как вилла, к которой пристроили множество самопальных сарайчиков. Из вязких потусторонних пояснений птицеголового следовало, что это машинка для измерения и фотографирования ауры. Тут же выяснилось, что птицеголовому незамедлительно требуется измерить и сфотографировать ауры новоприбывших. Человечек (к нему следовало обращаться «товарищ Ладов») засуетился вокруг аппарата, подключая к нему какие-то проводки, извлекая карточки со стеклянными пластинами. В аппарате затеплился синий свет, текущий из поразительной трубочки.

– А теперь, товарищ Цыганский, извольте занять вот этот стульчик и пожалуйте сюда свою руку: сейчас воспоследует небольшой укольчик – маленькое бо-бо во имя науки.

– Какой такой еще укольчик? Никаких укольчиков себе я делать не позволю, – категорически и громко произнес Це-Це.

– Да не беспокойтесь, товарищ! Мне всего лишь нужна капля вашей крови! Это необходимо для того, чтобы наш аппарат сделал снимок вашей ауры, – потусторонний обитатель уже тянулся к Це-Це, сжимая в руках извивающуюся пластиковую трубку, подсоединенную к аппарату, которая завершалась металлической иглой. Це-Це резко отдернул руку и почти оттолкнул от себя птицеголового.

– Аура у рабыни Изауры. Никаких проницаний поверхности, ясно? Еще заразу занесете.

Волна поразительной загробной злобы прокатилась в глазах Ладова.

– Значит, отказываетесь? – спросил он с дергающимся лицом, но как-то и обрадованно.

– Наотрез.

– Это очень плохо, товарищ. Для вас. Как же так? Вы только что прибыли в коллектив и что же? Сначала вы отказались выпить водки с коллегами, теперь жалеете для науки ничтожную каплю крови. Так не поступают советские ученые.

Товарищ Ладов всосался в темноватый угол помещения, где висел на сине-зеленой стене старинный чугунный телефон, какие бывали на старых подлодках. Там птицеголовое существо, покрутив диск, стало переговариваться с кем-то, роняя слова в свинцовый раструб. Посовещавшись, Ладов подавил свою злобу и опять сделался сдержанно любезен.

– Ну что же, товарищи, продолжим нашу ознакомительную экскурсию. Вас приглашают на нижний этаж, соответствующий максимальному уровню секретности. Призываю вас быть предельно внимательными в отношении инструкций. Не забудьте взять с собой стол.

Они прошли по коридору, и вдруг перед ними открылась просторная комната грузового лифта. Ребята внесли туда стол, Ладов нажал на кнопку, и железная комната поплыла вниз, издавая скрежещущий стон сожаления.

Плыли они довольно долго, настолько, что скрежет и плач лифта успели показаться им извечными, бесконечными, как муки грешников в римской религии, но, видно, в утешение зыбким и страдающим душам, на стене железной кабинки кто-то нацарапал по-русски японское хокку:

Эй! Ползи, ползи!

Веселей ползи, улитка,

На вершину Фудзи!

Наконец двери лифта открылись, и они снова понесли свой стол, уже почти как крест, сквозь лабиринт коридоров, опять зловещих коридоров.

Но на этот раз коридоры были не бутафорские. И хотя ряженные чекистами статисты по-прежнему стояли на каждом углу, но за их спинами чернела старая кладка. Здесь пахло ржавчиной, камнем, плесенью – запахи настоящего подземелья. Видимо, Курчатник, как мрачная, но все же воздушная постройка, возвышался над подземным базисом: нечто, видимо, когда-то военное, возможно, бункер или секретная тюрьма.

Одна старуха так высказалась о процедурах на грязевом курорте: «Лежишь вся в грязи, а на тебя смотрит ангел». То ли старухе так понравилась девушка в белоснежном медицинском одеянии, надзирающая за ходом процедуры, то ли она имела в виду нетварного ангела, сотканного из небесной доброты, – не знаю. Здесь, в этих подземных капиллярах, каждый человек ощущал себя лежащим в грязи, в глубокой, черной и вязкой, всхлипывающей и рыдающей, в грязи несвободы и обездоленности, но на каждого словно бы взирал невидимый ангел. А может быть, и не на каждого, может быть, только Це-Це ощущал на себе взгляд невидимого ангела. Более того, ему казалось, что этот ангел скоро сделается видимым. Своим предвосхищающим взором он уже видел ангела – ангел выглядел как девушка лет семнадцати, белокурая, бледная, напоминающая фарфоровую статуэтку, но отчего-то одетая в грубую монашескую одежду, в бурую рясу францисканского ордена, подпоясанную морским корабельным канатом.

Их привели в место, куда сходились несколько длинных коридоров: здесь над головами тянулись ржавые животы каких-то труб, вдоль стены журчала тяжелая глинистая водица, протекая по бетонному желобу, да и по самой стене там и сям струилась вода, оставившая на камнях тысячи красноватых железистых линий. В этом техноготическом уголке подземная тоска особенно больно сжимала сердце. А также неприятно давило на сознание особо плотное присутствие статистов в униформах НКВД.

Напротив влажной стены стояло побывавшее в бою кресло в стиле рококо с золоченными львиными лапами вместо ножек. Цветастая спинка была исполосована саблей – видно, кто-то упражнялся или гневался.

В кресле сидел еще один актер в униформе внутренних дел, этот, кажется, тянул на майора (Це-Це не очень разбирался в знаках служебного различия давних годов), но лицо закрыто маской Атома – условный научный цветок с прорезями для глаз. Перед майором стоял небольшой столик, застеленный светлой тканью, на котором лежал маузер и стояла хрустальная пепельница. Майор курил папиросу «Север».

– Вы вот полагаете, товарищ Цыганский, что у нас тут все театр да театр! – неожиданно обратился к Це-Це птицеголовый Ладов. – Или же все кино да кино. Думаете, что здесь у нас можно фривольничать, а с вами будут миндальничать, но это вы ошибаетесь, уважаемый товарищ. Никто не позволял и не позволит вам пренебрегать нормами и правилами, установленными в нашем институте для блага советской социалистической науки. Тем более что работаем мы здесь сами знаете на какое дело: на дело высочайшей секретности, на дело высочайшего воинского значения. Взгляните на маску, закрывающую лицо майора, и этот символ напомнит вам, какая именно степень сознательности от вас требуется. Этого офицера внутренних органов у нас так и называют – майор Атом. А еще его называют Атомарный Вес. Вес атома. Известно вам, сколько весит атом? Столько же, сколько и человеческая жизнь. Майор Атом вершит здесь суд над нарушителями, вредителями и вражескими лазутчиками. Когда вам говорили в отделе кадров, что у нас здесь в институте имеется внутренняя тюрьма, знаете ли, с вами не шутили. А вы думали – шутят. Но нет, не шутили. Вы уже в ней находитесь. И когда вы подписывали документ, где сказано, что разглашение секретных сведений карается расстрелом, вы думали, что это шутка. Но все же нет – не шутка. Расстрел не может быть шуткой, дорогой товарищ Цыганский. Вы должны это осознать, для этого я и привел вас сюда. Нам известны ваши научные достижения, вы – блестящий ученый, тем бо́льшая ответственность лежит на вас, очень многое будет зависеть от вашего умения владеть собой. Исходя из этих соображений, руководство приняло решение о том, что вы должны присутствовать при настоящем расстреле, который состоится незамедлительно. Чтобы больнее ранить ваше сердце, чтобы обжечь вашу память, мы выбрали на роль жертвы существо, прекрасное обликом, – девушку безусловной красоты. К тому же еще и нежного и хрупкого телосложения. Почти детского. И все же она – враг. Если на ваших глазах убьют подобное создание, от такой травмы вы не скоро отделаетесь, правда же, товарищ Цыганский? Взгляните, как она мила!

Где-то грохнула и лязгнула железная дверь, послышались какие-то крики, топот: из глубины коридора двое чекистов волокли белокурую девушку, которая что-то невнятно и гулко выкрикивала и, кажется, пыталась вырваться. Чекисты подтащили ее к ржавой стене. Майор Атом потушил папиросу в граненой пепельнице, взялся за маузер и прицелился в девушку.

Цыганский Царь и его друзья Фрол и Август взирали на все это, оцепенев. Они, конечно, понимали, что вся сценка разыграна для скрытых камер, что никакого расстрела не будет, да и зачем, собственно, нужно кому-то на самом деле расстреливать прекрасную девушку, почему-то обряженную во францисканскую рясу цвета земли, подпоясанную корабельным канатом? Но девушка то ли слишком хорошо играла свою роль, то ли действительно поверила, что ее собираются не на шутку расстрелять, то ли она была не совсем в себе, но крики ее и метания полны были неподдельного отчаяния и ужаса. Рыцари зажглись в ребятах, как электрические лампочки зажигаются в мятых гаражах: похуй, кино или нет, обижают или просто играют, похуй все, но девушку надо защитить. Не боясь показаться дураком, Це-Це подошел к девушке и оттолкнул одного из охранников, одновременно прикрыв собой юную францисканку от наведенного дула маузера.

– У вас тут полный дебилизм творится, – только и смог он сказать. – И фильмец вы снимаете отстойный.

Тут же рядом с ним встали плечом к плечу, как истые казаки, Фрол и Август с вылупленными пьяными глазами, светящимися от радости.

– Мы граждане независимой и свободной Украины и полноправные обитатели две тысячи десятого года! – провозгласил Август.

– Хватит… хватит… – послышался вдруг голос кинорежиссера. Це-Це вначале подумал было, что говорит сам воздух, но режиссер Прыгунин вдруг выступил во плоти из темного коридора. Выглядел он как-то трагично, был бледен, а голос его приобрел болезненную звонкость. Он напоминал горбуна в позолоченном кафтане, играющего в лондонском театре в какую-нибудь из особенно суровых зим, какие редко являются берегам Темзы, – казалось, ему только что всадили стилет в зелено-золотое основание горба: это должен был быть театральный стилет на пружинке, но чья-то злая рука заменила его в театральной суете на настоящий – и горбун умирает, но, как подлинный актер, он преодолевает свое последнее содрогание ради того, чтобы выговорить свою реплику до конца.

– Хватит… Это всего лишь кино, успокойтесь. Эта сцена очень важна, и ради нее отступлю от собственных принципов и попрошу вас сыграть все заново. Все шло отлично, если бы не ваши глупые слова про независимую Украину и про две тысячи десятый год. Итак, оставьте девушку у стены, а сами вернитесь туда, где стояли, – режиссер властно махнул белой ладонью, указывая всем на их места. Внезапно францисканка запрокинула к сводам свое снежное личико, и подземную тишину рассек ее звенящий полудетский голос:

– Боги, я не слышу вас!

По всей видимости, эта девушка, несмотря на свою красоту, была слегка блаженной или юродивой, а может быть, ужасы харьковского подземелья исторгли из ее груди этот вопль. И еще раз она выкрикнула эти слова, указывая почему-то на Прыгунина, а что уж там скрывалось в интонациях ее крика – безутешное ликование, космический упрек, веселие панка или скорбь христианки, бывшей язычницы, потерявшей множество богов, – неведомо.

Прыгунин в ответ на этот крик словно бы треснул, как старинный стеклянный предмет. Еще сильнее в нем проступил лондонский горбун, подмороженный зимою давно ушедшего века.

– Ну ладно, хватит… – произнес он решительно. – Вы что, вообразили, что вас тут по-настоящему расстреляют? Пистолет бутафорский, он производит не выстрел, а только лишь звук выстрела, так что довольно истерик. Мы тут кино снимаем, понятно? Или нет? Возьмите себя в руки, девушка, и сыграйте, что вас расстреливают. Довольно истерик. Это же не трудно – просто упадите как подкошенная, когда хлопнет выстрел, вот и все дела. Это очень и очень просто. Ладно, если вы так уж боитесь, то давайте меня расстреляют первым, чтобы вам затем было спокойнее.

Он оттолкнул девушку в рясе и встал у стены, лицом к майору Атому.

– Стреляйте же, – распорядился режиссер. – Нам надо поторопиться…

Майор в маске поднял маузер, прицелился в грудь Прыгунину и выстрелил.

Отзвук выстрела оглушил подземелье, и тут же все увидели, как кровь заливает зеленую с золотым выцветшим узором рубаху режиссера, как валится навзничь тело, оставляя на ржавой стене алый след. К нему бросились – пуля пробила его насквозь.

Кто-то подменил бутафорский маузер на настоящий, заряженный боевыми, чья-то злая, осторожная и тихая рука сделала это.

Майор сорвал с себя маску, под которой обнаружилось красное невинное лицо.

Второй – бутафорский – маузер нашли неподалеку: он лежал на полу в полутьме, омываемый подземным ручейком.

Произошло убийство. Сознательное и запланированное – кто-то подменил пистолет. Но кого хотели убить – режиссера или францисканку? Однако все происходящее снималось скрытыми камерами из разных точек пространства. Людям, которым будет поручено расследовать это преступление, видимо, предстоит подробнейшим образом изучить весь материал, отснятый в подземелье. Но… убийство и так – весьма загадочная штука, и оно мгновенно обрастает иными загадочными обстоятельствами. Вот одно из них: выяснилось, что все камеры устанавливались только в верхних, бутафорских слоях Курчатника, что же касается каменного подземелья, то здесь не было ни единой камеры. Расстрел не снимался. Он просто случился.

Что с нами станет, если из сетей

Вдруг вырвется свирепая планета?

В тот светлый сад – пристанище теней,

Теней, что не боятся света.

Как нам смеяться в тот зеленый час,

Когда весна встает на горло песне?

Но каждый где-то сумочку припас,

А в сумочке – запас. С ним интересней.

Боезапас для ужасов войны,

Боезапас, когда сойдутся рати.

И ангел ангела на бой зовет из тьмы

И точит меч у краешка кровати.

Я с вами не пойду на ваш последний бой,

Я буду спать и видеть сны на круче,

Но рати не вернутся вспять домой,

И флаги черные народ припас на этот случай.

Народ запаслив. Знает, как солить,

Как квасить и морить в своих святых закрутках.

Закрутит сто миров, чтобы потом их слить

И покурить в весенних промежутках.

Сквозь падающий мир идет веселый поезд,

Курортник крестится на белый циферблат.

А ты усни. Усни, совсем не беспокоясь.

А утром будем пить зеленый шоколад.

Накроют на веранде, и черники

Крестьяне дряхлые нам в шапках принесут,

И ветер будет биться над святыней дикий,

Играя флагами над головами Будд.

И флаги черные вдруг с пестрыми смешались,

Победа с поражением – друзья,

И нам с тобой осталась только шалость,

Хотя мы воры, совы и князья.

Глава седьмая

Князь Совецкий

Мертвое тело Прыгунина зачем-то сразу же подняли и положили на тот самый письменный стол, который словно бы специально для этой ритуальной цели с таким загадочным упорством волокли сюда Фрол и Август. Це-Це наблюдал, как струйки крови стекают по потемневшей древесине, а одна из струек – самая яркая, самая юркая – даже забралась в один из ящиков стола, который оказался чуть приоткрыт. Так забирается извивающаяся, нежная, южная, почти бесплотная и бесполая рука вора в карман туриста-ротозея, то есть того, кто «зияет ртом» и этим зияющим ртом созерцает руины империи, что задохнулась от пыли много веков назад.

Цветаева написала: «Вас положат – на обеденный, а меня – на письменный». Она, надо полагать, имела в виду, что те люди, которых после смерти кладут на обеденный стол, представляют собой своего рода еду, а еда исчезает быстро. Те же, что лежат на письменных, напоминают письма – они плоские, сухие, медленнотленные и содержат в себе сообщения, доступные многократному прочтению и многократному истолкованию.

Но в наше время уже никто не пишет таких писем, письма нынче электронные, и сгорают они даже быстрее, чем растворяется пища в желудках или же в мусорных баках. Поэтому нет больше никакой чести в том, чтобы лежать на письменном, – все равно что лежать на подставке для компьютера. Нет в этом отныне ни чести, ни нетления. Все равный тлен: и обед, и письмо. Только обед иногда бывает вкуснее и необходимее. Как ни крути, человеку иногда позарез нужно отобедать. Обедает за обеденным (обыденным) столом обычно семья или компания, все галдят, кидаются хлебными шариками, свет ослепительный льется в гигантские окна, ниспадает от люстр и нагих лампочек, светя сквозь жалюзи и гардины: духи воздуха влекут на своих горбах полные корзины веселья! А за письменным, как правило, сидит одинокая сова, хлопает своими глазищами, перья на ней тяжелы, как доспехи утопшего ратника, а вокруг иные письменные столы, а вокруг-то, прости Господи, офис.

Поэтому путешествие вслед за письменным столом, как за саркофагом, привело нас в некие околоадские пространства, а полети мы за столом обеденным, особенно если он овальный, красного дерева, с тонкими ампирными ножками, то он воспарил бы вместе с нами в просторы высокие и разреженные, где встретишь лишь альпинистов, ангелов и авиаторов.

В последующие дни Мельхиор Платов водил дружбу с японкой. Они гуляли на морском берегу, купались, ходили в кино, обедали за различными обеденными столами и столиками, рисовали на пляжном песке иероглифы и русские буквы, включая даже крестоносную букву «ять», давно вышедшую из употребления. Конференция, посвященная европейской литературе, закончилась, все разъехались, а они остались. Ницца их, видимо, не раздражала.

Да и вообще их ничего особенно не раздражало. Нрав Мельхиора смягчился под влиянием девичьей красоты и дальневосточного такта. Японка очаровала его, хотя иногда он думал, что было бы еще романтичнее прогуливаться вдоль длинных волн в компании трех разноплеменных девушек – японки, англичанки и русской. Но Рэйчел Марблтон вернулась в Лондон, а Зоя Синельникова улетела на Канары, где было у нее назначено свидание. Таким образом, Тасуэ и Мельхиор остались вдвоем, что в целом их совершенно устраивало.

Как-то раз он рассказал ей об одной семье, с которой водил дружбу. Эту семью Мельхиор почитал экзотической. Рассказ получился красочный, богатый деталями и описаниями приключений, но японка, которая обычно внимательно внимала платовским речам, на этот раз случайно задумалась о чем-то постороннем и пропустила рассказ мимо своих изящных ушей. Ей некстати вспомнился горный храм, маленькая буддийская святыня на севере, куда она с родителями как-то раз ездила на маленьком забавном ядовито-зеленом автомобильчике, когда ей шел одиннадцатый год.

Ей вспомнился силуэт темно-серого каменного Будды, на чьих могучих плечах лежал слой тонкого снега. На фоне слезного и тучного неба ветер трепал флаги – пестрые, белые, черные полотнища с большими иероглифами…

Именно там, в этом маленьком храме при горном монастыре, она впервые и встретила Мельхиора Платова. Так ей казалось. Она знала, что там и тогда он не был человеком, – возможно, он был камнем или флагом, возможно, бронзовым гонгом, или промозглым ветром, или белым котенком, сидящим на снегу и в задумчивости кривящим свой разочарованный розовый ротик. Котенок, ветер, гонг, флаг, камень – лишь временные облики, не более и не менее ценные, чем нынешний человеческий облик Мельхиора – достаточно молодой, отчасти перечеркивающий сам себя, угрюмо-модный, нелепый, ладный, оцепенело-подвижный, многозначительный. Тасуэ Киноби полагала, что все эти облики скрывают горного духа по прозвищу Флегматичный Психопат. А впрочем, Мельхиор был на всех уровнях полностью расторможен, а погодка в Ницце в ту пору стояла совершенно летняя и приветливая.

Такие вот мысли некстати или кстати (неизвестно) владели сознанием Тасуэ в тот момент, когда Мельхиор рассказывал ей об экзотической семье, с которой дружил, поэтому она пропустила рассказ мимо ушей. Но важны в данном случае не фантазии Тасуэ и даже не рассказ Мельхиора – важен тот факт, что она пропустила рассказ мимо ушей. А в каком смысле важен этот факт? Он важен именно так, как важна осанка сановника, который входит с мороза в присутственное место.

Семью, о которой рассказал Мельхиор, звали князья Совецкие. Они происходили из русского княжеского рода Совецких, рода очень древнего и записанного в Бархатную книгу, но при этом захудалого и малоизвестного – он пришел в упадок еще при воцарении Романовых и с тех пор не оправился, а при последних пяти государях представители этой семьи часто влачили существование столь жалкое, что князьями их величали разве что из верности традициям сословного общества. Тем не менее Совецкие служили и воевали офицерами во всех русских войнах, и вплоть до отречения на станции Дно еще сохранялись за ними где-то глухоманские угодья, в центре коих среди буреломов теплился дремотный городок Совецк, когда-то дотла сожженный Батыем и с тех пор похожий на головешку. Места были действительно богаты редкостными белыми совами, а также необычайно крупной черникой, а более ничем. Сова, любимая птица богини Афины, давшая роду имя и застывшая навсегда на их фамильном гербе (как, впрочем, и на гербе городка), сыграла с князьями злую шутку. В 1917 году произошла революция, власть стала называться советской, а различие между словами «совецкий» и «советский» пишется, но не слышится. Так князья Совецкие стали фонетическими тезками новой власти, и это не нравилось никому: ни самой новой власти, ни тем, кто от нее страдал или с ней боролся.

Городок Совецк получил новое красное имя, совершенно непохожее на прежнее, хотя местные жители и шутили, что достаточно было бы поменять только одну букву, и древний Совецк превратился бы в советский Советск. Но, видимо, проще поменять имя целиком, чем изменить в нем одну лишь букву, поэтому название «Советск» досталось другим городам.

В любом случае князья Совецкие к своим родовым землям больше никакого отношения не имели – их выплеснуло за границу вместе с белой армией. В эмиграции они имели достаточно много неприятностей в связи со своей фамилией, которая, как ни крути, звучала как «Советские», что многим людям царапало ухо, особенно в странном сочетании со словом «князь». Тем не менее фамильная гордость не позволяла им отказаться от этого имени, и тень белой совы по-прежнему падала на их лица. Василий Совецкий, побывав на германском фронте, затем служил у Деникина, после – у Врангеля, а потом покатился той дорогой, которой катилась тогда изрядная часть русской дворянской молодежи, – Константинополь, Белград, Прага и, наконец, Париж. В Париже князь Василий водил такси, слегка сутенерствовал и в результате женился на молоденькой проститутке, доченьке казака. Эта юная чернобровая казачка оказалась ему превосходной и верной женой, матерью княжеских детей, а ее простонародный донской выговор князя Василия никогда не раздражал, даже напротив – возбуждал.

Деятельность князя развивалась в дальнейшем главным образом по криминальной линии, и, говорят, он даже стал налетчиком, но не настолько был удачлив, как того требует данное дело, так что проводил время по большей части не в их квартире на Boulevard Sébastopol, а в тюрьме, где жена его заботливо навещала. Несмотря на обстоятельства, она все же очень гордилась тем, что стала вдруг княгиней, и в свободное от воспитания детей время вышивала серебряной нитью, причем вышивала в основном белых сов: квартирку Совецких из-за этого называли Совиное Дупло, совы здесь были повсюду: совы на занавесках, совы на скатертях, совы в полете, совы, сидящие на ветвях, совы, увенчанные княжескими коронами. Совят у них уродилось четверо, а последний, самый младший совенок появился на свет в тот печальный день, когда немцы оккупировали Париж. Крестили его Георгием, но, разделавшись с детством, он называл себя Жоржем, а потом взял себе псевдоним Жорж Планктон. С младых ногтей (или лучше сказать – когтей?) Жорж Планктон ошивался в парижских кинотеатрах, продавая воздушную кукурузу и страстно взирая на экран. Он выучился на киномеханика, затем на кинооператора и вскоре, как принято выражаться, «сросся с камерой» – почти так же намертво, как сросся с ней его отец, но только Василий срастался с тюремной камерой, а молодой Жорж – с той, которая стрекочет и снимает на пленку. Стояли бурные шестидесятые, и Жорж Планктон им целиком и полностью соответствовал. Впрочем, он, как правило, уклонялся от горячих политических и философских дискуссий, что кипели в ту пору среди его сверстников, тем не менее иногда представлялся как Планктон-Совецкий и пытался играть роль prince sovietique, говоря всем, что приехал из Москвы, хотя на самом деле никогда не бывал в Советском Союзе. В шестьдесят восьмом он бегал по парижским улицам, снимая горячие кадры демонстраций и уличных стычек. Парень он был рисковый, как и все его предки, лез чуть ли не под танки, бывал жестоко бит полицией и заслужил в артистической среде репутацию лихого молодца. И все же революция его не слишком манила, она ведь пыталась нечто изменить в подлинной реальности, а Жоржа больше интересовала неподлинная. Поэтому влек его не Советский Союз, а Голливуд – туда он и метнулся при первой же возможности, надеясь на интересную работу. Но обрел он в Америке не работу, а нечто иное. Да и не до работы ему там стало. На Венис-бич он в первый раз съел ЛСД и с тех пор сделался страстным обожателем этого препарата. Среди галлюцинаций сошелся он там с одной начинающей актрисой, американкой французского происхождения, и, конечно же, ее звали Люси – как же еще ее могли звать? Lucy in the sky with diamonds – так пели «Битлз», шифруя анаграмму LSD, да и многие тогда называли это вещество «Люси», то есть «свет», и Люси Таусманн искренне считала себя женским воплощением психоделического света. Она была ослепительно красива и талантлива, кажется, во всем, кроме актерского мастерства, к тому же приходила на пробы в нереально вынесенном состоянии – короче, через два года парочка вернулась в Париж, окончательно утвердившись во мнении, что галлюцинации круче кинофильмов.

Возвращение Жоржа в Париж совпало с моментом, когда князя Василия выпустили в очередной раз из тюрьмы, таким образом, Планктон-Совецкий встретился с отцом, которого не видел до этого лет десять, и встреча прошла на редкость удачно, хотя Планктон был возвышенно-невменяем в те дни, он весь лучился и хрустел, и казалось, что его с ног до головы осыпали воздушной кукурузой вперемешку с мелкими бриллиантами. Несмотря на свою предельную обдолбанность (а может быть, именно благодаря ей) сын произвел на отца хорошее впечатление.

– Ты под кайфом, сынок? – спросил князь Василий, пригубив красного вина. – Это дело достойное. Ну а как насчет фраеров пощипать, чтобы плыла капуста на кайф?

Жорж фраеров пощипывать не стал и в дальнейшие годы пользовался сдержанной финансовой поддержкой отца. Отец показался ему похожим на персонажей Жана Габена – солидный седовласый вор.

К счастью, князь Василий был русский, а не француз, иначе не избежать бы Жоржу тяжелой отцовской оплеухи вроде тех, что так щедро раздает Жан Габен в черно-белых фильмах. С объективной точки зрения Жорж представлял собой бездельника и торчка, то есть вполне непутевого сына, но князь Василий к объективности не стремился, к тому же почитал себя не буржуа, но аристократом, поэтому лихая непутевость сына ласкала его фамильную гордость. Глядя на длинные волосы Жоржа, на его горящие глаза и архаические побрякушки, висящие на его теле, князь Василий механически полагал, что сделаться хиппи – по сути то же самое, что уйти с цыганским табором, а это поступок вполне традиционный для русского барина. Князья же Совецкие к этому всегда имели особое предрасположение, все им казались тесны рамки обычных дворянских занятий: военная служба тешила их только во время войны, а в мирные дни тяготила, чиновники и дипломаты из них получались скверные и небрежные, охоту не любили, помещичьи аграрные заботы тоже не увлекали, к изящной словесности или к искусствам склонности не имели, поэтому время от времени уходили ночевать с пестрыми кибитками, а бывали среди них и такие, что становились монахами или лесными разбойниками, а один Совецкий, по слухам, сплавлял лес по Енисею, что есть занятие совсем не княжеское.

Вскоре случилось какое-то нелепое и весьма неряшливо подготовленное нападение на банковскую машину, в результате чего погибли инкассатор и полицейский, и хотя князь Василий никогда не унижался до мокрых дел, посадили его надолго – так надолго, что, выйдя вновь на свободу, старик смог познакомиться со своими взрослыми внучатами.

Как-то раз, находясь под воздействием излюбленной лизергиновой кислоты, Жорж и Люси целую ночь напролет развлекались в ванне, погрузив свои голые и сплетенные тела в сверкающую воду, и результатом этих русалочьих игр стала беременность. Вскоре выяснилось, что в ту самую ночь в доме неподалеку, тоже в ванне умер Джим Моррисон.

Люси и Жорж любили Моррисона как бога, совпадение сочли мистическим, и когда у них родилась двойня – девочка и мальчик, – они назвали их Джим и Ванна. Дети родились на удивление крупные, здоровые и благообразные, и в дальнейшем, подрастая, Джим и Ванна постоянно сохраняли эти качества – высокий рост и красоту. Все у них было длинное и светлое: руки, ноги, лица, волосы, пальцы, языки, даже уши.

Едва успев испытать радости и тревоги полового созревания, они влюбились друг в друга, и с тех пор слово «инцест» вызывало у этих непомерно раскованных двойняшек счастливый смех. Через некоторое время Ванна родила мальчика, заявив всем, что отцом его стал один прохвост, чье имя она не считает нужным помнить. Что же касается ее брата Джима, то он через некоторое время усыновил своего племянника, который на самом деле приходился ему биологическим сыном.

Мальчонку крестили в парижской русской церкви, и записан он был Федором, но родители (а вслед за ними и все остальные) звали его Тедди, а все потому, что Джим обожал Сэлинджера и желал назвать своего сына в честь таинственного всезнайки, описанного этим автором в одном из его рассказов. Этим именем Джимми неожиданно попал в точку, да еще в такую сияющую точку, что всем оставалось только изумляться подобному предвосхищению. Дело в том, что Тедди Совецкий оказался со временем поразительно похож на мальчика Тедди из рассказа Сэлинджера, и вскоре в нем обнаружились те же самые загадочные свойства, которыми обладал этот вымышленный затворником ребенок.

Внешне Тедди Совецкий был бледен, худ, хрупок и вообще вид имел болезненный, хотя на самом деле никогда ничем не болел. Глядя на его замкнутое, словно бумажное лицо с острым носиком и синими тенями под глазами, с его узкими и бескровными губами, которые не любили улыбок, можно было подумать, что этот малыш способен не на шутку простудиться от легкого сквозняка или слегка промокших ботинок, на самом же деле Тедди мог выйти из дома в разгар зимы совершенно голым и босиком пройтись по снегу, не разбирая троп и дорожек, ступая прямо в глубокий снег, доходящий ему до его внешне хрупких коленок.

Он изумлял и даже пугал взрослых и другими паранормальными проявлениями: мог съесть яйцо вместе со скорлупой, мог, не морщась, держать в руке раскаленные ножницы, мог расслышать фразу, шепотом произнесенную в соседнем доме. Видимо, все же инцест – не шутка, так что, может, и зря так хохотали над этим словом его родители-близнецы. Долго, слишком долго Тедди не начинал говорить, но зато когда заговорил, то сразу же стал изъясняться вполне по-взрослому, свободно пользуясь теми тремя языками, что витали вокруг его ушей, то есть французским, английским и русским. При этом он говорил разными голосами, воспроизводя интонации самые неожиданные. Вскоре обнаружились в нем и телепатические способности: он поражал и тревожил разных людей, легко угадывая их мысли и иногда отвечая на те фразы, которые не были произнесены вслух. Короче, юный князь Совецкий, последний отпрыск древнего рода, был существом экстраординарным и даже феноменальным. Впрочем, он был малообщителен, иногда совершенно и подолгу молчалив, свои странные способности не афишировал и чем старше становился, тем тщательней скрывал свою необычность. Тем летом 2010 года, когда Мельхиор Платов рассказывал об этой семье своей подруге-японке, прогуливаясь по набережной Ниццы, Тедди должно было исполниться тринадцать лет.

– Так с кем из них ты дружишь? – спросила Тасуэ, пропустившая в целом рассказ мимо ушей.

– По возрасту я зависаю где-то между Джимом и Тедди. Но дружу с Джимом. И с Ванной, – ответил Мельхиор. – С удовольствием дружил бы и с Тедди, но слово «дружба» как-то не вяжется с этим малолетним экстрасенсом. Тедди кажется мне очень замкнутым ребенком. Кто знает, что из него вырастет? Может быть, он станет великим целителем? Может быть, заложит новую религию? Может быть, в нем дремлет чудовище, от которого весь мир содрогнется? Даже не знаю. Его кое-кто побаивается. Но только не Джимми! Джимми в восторге от сына и носится с ним как с писаной торбой. Впрочем, присущая им обоим скрытность позволяет им избежать какого-либо общественного внимания. О способностях Тедди не знают ни публика, ни административные власти.

– Кто же о них знает?

– Только друзья Джима и Ванны, такие как я. Небольшой круг верных приятелей и приятельниц. À propos…

Глава восьмая

Приятель и Ницца. Анимация

Мельхиор осекся на полуслове, потому что вдруг пред ним предстали те, о ком он рассказывал. Они в этот момент поравнялись с иллюминированным порталом большого кинотеатра, где, как выяснилось, проходил в эти дни небольшой фестиваль анимационных фильмов. Портал был декорирован гигантскими фигурами мультипликационных персонажей, а у самого входа стояли четыре живые человеческие фигуры, одетые в черное. Их черная одежда выделялась на фоне ярких героев рисованного экрана, более того, если присмотреться, можно было заметить, что эти четверо не только одеты в черное, но у каждого из них на рукаве была повязана траурная лента.

Двое мужчин, высокий и среднего роста, мальчик лет тринадцати и высокая женщина, точнее старуха. Именно последняя из этих фигур – старуха – заставила Тасуэ уставиться на эту группу испуганными и изумленными глазами: это была та самая старуха, что атаковала Зою Синельникову у входа в итальянский ресторан. Ошибиться было невозможно – это была она, хотя теперь ничего бомжового или кликушеского более не просвечивало в ее облике: она стояла прямо как скала, вытянув вдоль тела руки с огромными красными пальцами, одетая в солидное, даже дорогое черное платье.

Лицо старухи тоже напоминало обветренную приморскую скалу, на чьих уступах гнездиться могут только чайки и скорбь. Рядом со старухой стоял полный лысый невысокий человек с пышными усами и крупными янтарными очами, которые казались заплаканными. Это был Марк Прыгунин, знаменитый мультипликатор, только что прибывший из Москвы после похорон своего сына Кирилла, погибшего на съемках фильма «Курчатов».

Следующим в этой короткой гирлянде персонажей возвышался светловолосый и длинноликий господин, безупречно облаченный в черную униформу СС, с той только разницей, что фашистская символика заменена была здесь знаками моря: вместо орденов на черном кителе блестели яркие веточки кораллов, а на шелковой нарукавной ленте место свастики занимала океаническая ракушка – аммонит.

Рядом с ним стоял, глядя куда-то в сторону, хрупкий и угрюмый мальчик в черной футболке и черных широких штанах.

Все четверо узнали Мельхиора одновременно, но реакция воспоследовала разная: на лице старухи ни одна морщинка не дрогнула, мальчуган вдруг быстро перекрестился, эсэсовец просиял белозубой улыбкой, а лысый усач порывисто шагнул к Мельхиору, крепко его обнял и внезапно горько расплакался, уронив ему на плечо свою круглую, как бильярдный шар, голову.

– Они убили… – шептал он сквозь слезы. – Они убили Кирюшу… Кирюшеньки… Кирюшеньки больше нет…

Эта новость застала Мельхиора врасплох. Последнюю неделю, увлекшись прекрасной японкой, он не заглядывал ни в интернет, ни в газеты, ни разу не включил телевизор, пребывая в неведении о новостях.

А новости оказались мрачные. Убили Кирюшу Прыгунина, которого Мельхиор знал чуть ли не с младенчества. Когда-то малышами они вместе надували воздушные шарики, пускали мыльные пузыри, гоняли мячи, вращали глобусы – короче, развлекались с предметами шарообразной формы.

– Как это случилось? Кто это сделал? – спросил Мельхиор.

– На съемках. Прямо на съемках. Они репетировали сцену расстрела в подземной тюрьме, один актер выстрелил в Кирюшеньку. Пистолет должен был быть сценический, а оказался настоящий. Кто-то подменил пистолет. И вот… Нет с нами больше Кирюшеньки… И никто не снимет те фильмы, о которых он мечтал, которые задумывал. Джимми и Тедди расскажут тебе больше, они были там, на этих съемках.

– Кира пригласил нас с Тедди сыграть эпизодические роли, – сказал Джим Совецкий, в свою очередь обнявшись с Мельхиором. Затем, будучи вежливым и светским человеком, он повернулся к японке и произнес по-английски:

– Извините, что мы все кудахчем на нашем родном языке, у нас случилось большое горе. Это Марк, у него убили сына.

Японка выразила свои соболезнования.

– А это Тедди. А это…

– Меня зовут Новогодняя Старуха, – произнесла старуха, пожимая руку Тасуэ и при этом твердо глядя в ее черные глаза.

– Как?

– Новогодняя Старуха.

Глава девятая

Сказки Новогодней Старухи

Фестиваль рисованных фильмов, проходивший в Ницце, посвящен был главным образом достижениям советской мультипликации за весь период от возникновения СССР вплоть до так называемой перестройки. Показывали черно-белые мультики времен войны с фашизмом, мутноватые, рваные, но величественные. Нарисованный Гитлер корчился на экране, давясь колючей красной звездой. Показывали хокусаевские сталинские сказки, плавные, озвученные мистическими голосами, где ландшафты, березы и лебеди вылетали из широких рукавов русских боярынь. Показывали разбитные и звенящие мультики времен оттепели шестидесятых годов, бодрые, как удар кукурузного початка о начищенный черный ботинок. Показывали ворчливые и самокритичные мультики брежневской поры, где популярный водяной пел скрипучим голоском:

Я водяной, я водяной,

Никто не водится со мной.

Эх, жизнь моя – жестянка,

Да ну ее в болото!

Позднее это зачарованное болото, наполненное волшебными, разочарованными и остроумными существами, стали отождествлять с квазиполитическим словечком zastoj.

Но застой закончился, начался отстой. Мир нарисованных и подвижных существ рухнул в преисподнюю рекламы, пропитал собой клипы. На этом фестивале, в самые первые его дни, Марк Прыгунин (еще не знавший тогда об убийстве Кирюши) произнес речь, и некоторые аспекты и детали этой речи, безусловно, бросают пестрый свет, похожий на отражение цветного мультфильма в мокрых черных резиновых сапогах, на хитросплетение событий, которое нам предложено изложить в повествовании, названном «Странствие по таборам и монастырям».

Глава десятая

Невидимый солдат

Сделавшись случайным свидетелем странного убийства кинорежиссера Прыгунина, Цыганский Царь испытал острую вспышку паранойи. На следующий день после злополучных событий он не выходил из дома, даже с кровати не вставал, причем, несмотря на жару, завернулся зачем-то в несколько одеял, что превратило его в своего рода шелкопряда в коконе. Он с удовольствием и в самом деле стал бы шелкопрядом, но не мог, а вместо этого лежал неподвижно, потел и терзался самыми жуткими мыслями. Сто тысяч чудовищных подозрений и гипотез посетили его мозг. То ему казалось, что убийство Прыгунина как-то связано с цыганскими спецслужбами (а он казался себе завербованным этими спецслужбами, о существовании которых еще три дня назад не подозревал), то ему мнилось, что обвинят в убийстве именно его, или же он утверждался во мнении, что силы, уничтожившие Прыгунина, обязательно оборвут и его собственную жизнь, которая скромно забилась в кокон, ушла под пласты войлока и шерсти. Они, эти неведомые и беспощадные они, хотят во что бы то ни стало прервать его жизнь, которая ничего не желает, ничего не требует, ни на что не претендует, они хотят прервать жизнь, которая готова отказаться от короны, от легенды, от галлюцинации, готова свернуться и завернуться сама в себя – жизнь, которая желает быть кроткой, чтобы не стать краткой. Так он пролежал весь день, но когда повеяло ночной прохладой, в голове у него стало немного проясняться, и несколько более реалистичные мысли явились в его сознании. Во-первых, он сообразил, что раз произошло убийство, значит, будет и следствие, и, скорее всего, в ближайшее время его вызовут для дачи свидетельских показаний, и этого хотелось бы избежать. Во-вторых, кому бы ни пришло в голову его разыскивать, искать его будут именно здесь, по месту прописки.

– Надо уехать, – сказал он себе и встал.

Он открыл платяной шкаф, где много накопилось одежды и обуви – в основном совершенно ненужные вещи. Там разыскал он пару чужих резиновых сапог, в одном из которых лежали его паспорт и маленькая, но все же кое-какая сумма мятых денег.

Засунув все это в карман куртки, Це-Це вышел из квартиры, не обременившись никаким подобием сумки или рюкзака. Подался он прямиком на вокзал, быстро купил плацкартный билет на ближайший поезд, уходящий в южном направлении. И через очень недолгое время он уже ехал на юг вместе с поездом, набитым множеством других людей – спящих и бодрствующих, пьяных и трезвых, которые так же всей своей массой стремились к югу, и не потому что их кто-то преследовал, не потому что с ними произошли какие-то подозрительные события, а лишь потому что стояло лето и наступила пора отпусков и каникул, и людям хотелось отдохнуть, окунуться в море, полежать на горячем песке, укрепить здоровье детей или же напиться вдрызг в приморском заведении.

В этом поезде среди человеческой сгущенности, волн детских капризных вскриков он словно бы очутился в длинной коллективной комнате, впитавшей в себя атмосферические фрагменты всех коллективных комнат, какие только можно вообразить себе в нашей бывшей стране: от ясельных зальчиков, залитых младенческим абрикосовым светом, и вплоть до казарм, тюрем, больниц.

Здесь паранойя покинула его и сменилась безутешным и абсолютным отчаянием. Он лежал на боковой поездной полке одетым, не сняв даже куртку, потому что ему казалось, что, несмотря на удушливую вонь и духоту, какие-то длинные извивающиеся сквозняки язвительно терзают его страдающее тело. Он отчетливо ощущал, что нечто обрушилось в его душе, но что именно обрушилось и почему оно вдруг рухнуло и рассыпалось? Он не знал, что именно обрушилось и рассыпалось, знал только, что и до этого момента это нечто существовало в нем в весьма шатком состоянии, это нечто напоминало высокую стопку книг, нестойкую в силу того, что внизу лежали книги небольшого формата, сверху же громоздились слои тяжеловесных фолиантов. Эта стопка была обречена на падение, как, впрочем, и каждая человеческая жизнь. Ему вспомнилась концовка горестного стихотворения, которое написал Гумберт Гумберт, герой набоковской «Лолиты»:

Икар мой хромает, Долорес Гейз,

Путь последний тяжел. Уже поздно.

Скоро свалят меня в придорожный бурьян,

А все прочее – ржа и рой звездный.

Гумберт умирал, потому что его Лолита убежала от него, но у Цыганского Царя не было даже утраченной Лолиты, у него вообще никогда и ничего не было: не было родителей, не было возлюбленной, не было даже врагов. Никто никогда не преследовал его, и сам он никогда никого не преследовал.

У него не было даже свободы, потому что нечто невидимое постоянно сдавливало и сжимало его со всех сторон. Невидимое. Да, пожалуй, все было в его жизни, просто оно пребывало невидимым. Ведь неправда, например, что у него не было родителей, – они были, иначе бы он и вовсе не появился на свет, просто он их никогда не видел. Соответственно, у него были невидимые мать и отец. Он никогда не встречал ни одного своего родственника, но, видимо, толпы невидимых родных постоянно теснились вокруг него. Неправда, что у него не было возлюбленной, у него имелось множество невидимых возлюбленных. Следовало сделать всего один шаг, чтобы окончательно воплотиться в этом невидимом мире – самому стать невидимым. Но разве он и так не был невидимым?

Все существующее в действительности непрочно, зыбко, текуче, и ни на кого нельзя опереться. Душа человеческая опирается лишь на несуществующее, ибо пустота – единственный надежный фундамент, на котором человек возводит строение своей души. Этот парень вообразил себя Цыганским Царем, опираясь всего лишь на случайно брошенное кем-то и ничем не обоснованное заявление, что его родители были цыганами. Скорее всего, некто просто пошутил – во внешности Цыганского Царя, во всяком случае, не наблюдалось ничего цыганского. На самом деле он понимал, что к цыганам не имеет никакого отношения. Но цыгане – народ без территории, без страны, и тем самым они чем-то родственны тому гигантскому, молодому и в то же время уже вымирающему народу, который тоже оказался народом без территории, – народу советскому. Это народ с самой необычной судьбой – он родился и тут же умер, умер ребенком, а ведь известно, что души умерших детей святы и попадают в рай. И все же все люди, родившиеся в Советском Союзе, и даже дети их, и даже внуки их – все они до сих пор часть этого несуществующего народа, и это обстоятельство, безусловно, определяет не только лишь земное существование этих миллионов, но также их загробную жизнь.

В какой-то момент Цыганский Царь все-таки уснул, и ему приснилось, что по вагонам сквозь спящих и бормочущих людей пробирается невидимый солдат. Солдат без облика и без армии, солдат вне мира и войны. Он сам и был этим невидимым солдатом, дезертировавшим с невидимого фронта. Он был этим солдатом всегда, он стал им задолго до того, как воцарился над невидимыми кочевыми кибитками, задолго до своего появления на свет, задолго до того, как люди завелись, будто плесень, на поверхности ювелирной планеты. Невидимый солдат существует с тех незапамятных времен, как в мире появилась соль, он, собственно, и есть желание соли – антижажда, отраженная в кристаллах, та химическая нехватка, та потребность, что заставляет животных преодолевать значительные расстояния с одной лишь целью – лизать соль. В Тибете яки проходят сотни километров, стремясь к твердому и слоистому соляному озеру. Так и солдат – он всегда просит соль дать.

Це-Це проснулся на рассвете, когда красные лучи восходящего солнца пробивали поезд насквозь, окрашивая в кроваво-золотой цвет псевдотрупы спящих людей, распластавшихся на своих полках в самых откровенных позах: дети чмокали и урчали во сне, приоткрыв свои влажные рты, женщины озабоченно хмурили брови в ответ на свои сновидения, которые не освобождали их от повседневного страха за детей, юные девушки доверчиво переплетались с простынями, как с любовниками, мужики храпели и рычали, не пробуждаясь, выставляя напоказ огромные животы, живущие собственной и независимой жизнью (в отличие от их обладателей, эти животы не спали, продолжая сражаться с поглощенной пищей и алкоголем), старики и старухи цепенели, уткнув в сырые вагонные подушки свои морщинистые лица, словно кротко целуя весенний подмокший снежок на своих будущих могилах, и только Це-Це бодрствовал в этот ранний час, одинокий, как Христос среди спящих апостолов.

Це-Це любил всех этих людей, но не слишком любил свою любовь к ним: он считал свою любовь к людям бездеятельной, ненужной и чересчур хрупкой, временами он даже усматривал в этой любви элементы непозволительной роскоши, в глубине души он полагал, что его самого, по сути, нет, а они есть, и он не знал, полезна ли тем, кто есть, любовь того, кого нет. Он был невидимым солдатом, а слово «солдат» на самом деле происходит не от слова «соль», а от слова «один» (solo), и хотя народ и говорит, что один в поле не воин, но народ неправ, потому что слово «соль», как и сама соль, рождается (выпаривается) солнцем, а слово «солнце» (sole) также происходит от одиночества – собственное сияние обрекает светило на то, чтобы казаться одиноким воином в полнеба, но когда сияние слабнет, тогда мы видим множество солнц. Таким образом, одиночество всегда иллюзорно, его не существует; а значит, оно – удел несуществующих, к коим Це-Це причислял и себя.

За окошком поезда одинокое красное солнце вставало над солончаками, над мелкими и безжизненными водоемами, получившими название «гнилое море», – к вагонным смрадам примешивался запах сероводорода, тухлая вонь, пропитавшая собой эти края.

Поезд внезапно остановился, хотя никакого селения или станции не виднелось. Никто не проснулся. За разбитым окошком двое разбитных загорелых мальчиков орали, размахивая двумя огромными плоскими засоленными рыбинами, напрасно пытаясь привлечь внимание спящих к своему товару. Це-Це вышел в тамбур покурить. Закурил суровую «Ватру». Дверь поезда была открыта и задвинута ведром.

Це-Це спрыгнул на хрустящую насыпь, грубо оттолкнув мальчугана с рыбиной, произнося магическое слово «отвали».

После чего он пошел куда-то в глубину просторного, плоского и мертвенного ландшафта. Здесь не тот был юг и не то море, куда стремились будущие отдыхающие. Здесь ничего не было, и сюда никто не стремился. Здесь его никто искать не станет, да его нигде никто искать не станет. А впрочем… Он вспомнил холеные цыганские лица Августа Второго и Фрола Второго. Эти ребята могут, наверное, и здесь разыскать. Це-Це вдруг рассмеялся и ударил ногой по сухой земле.

Цыганские спецслужбы! Хуйня полная. Ни на секунду не поверил он в реальность цыганских спецслужб. Це-Це цыган не знал, но был убежден, что они слишком мудры, чтобы обзавестись таким параноидальным излишеством, как спецслужбы. Спецслужбы нужны властям, а у цыган нет властителей, за исключением одного одинокого царя-солдата, курящего «Ватру». «Ватра» – не ватрушка.

Но кто же, однако, убил Кирюшу Прыгунина? Да мало ли кто мог его убить? Убивают обычно из-за денег, а съемки фильма – пусть и не нефтяная биржа, но денег там вращается немало. Возможны завистники молодого таланта. Возможна всегда ревность. Возможны сумасшедшие люди, одержимые страстью к убийствам. Возможна, наконец, трагическая случайность. Возможна даже шутка, хотя это вряд ли.

Глава одиннадцатая

Шутка и мундштук

Я знаю много разных мотивов для убийства:

в девяти случаях из десяти это материальная заинтересованность, иногда ненависть, часто любовь, но шуток еще никогда не было.

Жорж Сименон. Мегрэ и дело Сен-Фиакр

У совершенно спокойного человека могут быть нервные ноги.

Там же

– Кто же, однако, убил Кирюшу Прыгунина? – спросил Мельхиор Платов, обращаясь к своему приятелю Джимми Совецкому.

Они беседовали наедине, вполголоса, в том самом дешевом итальянском ресторанчике, где и началось наше повествование. Снаружи опять шел дождь, и в этот час они оказались здесь единственными посетителями. Они сидели друг напротив друга за столиком, застеленным скатертью в крупную красную клетку. Никакой еды не заказали, а только лишь бутылку простого красного вина.

– Да мало ли кто мог его убить, – ответил Джимми. – Убивают обычно из-за денег, а съемки фильма пусть и не нефтяная биржа, но денег там вращается немало. Возможны завистники молодого таланта. Возможна всегда ревность. Возможны сумасшедшие люди, одержимые страстью к убийствам. Возможна, наконец, трагическая случайность. Возможна даже шутка, хотя это вряд ли.

– Ну это вряд ли, – возразил Мельхиор.

– Да, маловероятно. Хотя когда Сэгам убил Уорла Таппертройма, это была в каком-то смысле шутка.

– Я бы это шуткой не назвал.

– А как бы ты это назвал? У Сэгама не имелось никаких мотивов, он даже не испытывал ни капли неприязни к Таппертройму. Он убил его просто так, для забавы, чтобы всех удивить.

– Сэгам – настоящий трахнутый ублюдок.

– В Америке ты так не говорил, Мельхиор. В Америке ты говорил, что Сэгам – классный парень.

– Сожалею о своей тогдашней тупости. Честно говоря, Джимми, я с удовольствием забыл бы обо всем, что было в Америке. Я бы все свои бабки отдал (хотя отдавать особо нечего), чтобы навсегда забыть эти имена: Дален, Франковский, Сэгам, Таппертройм, Тачев, Кэчуотер…

– А Мардж Блум? Ты и ее хотел бы забыть?

– Да, ее тоже.

– Она ведь тебя так любила, Мельхиор.

– И я ее любил. Но мы уже не в Америке, Джимми. Мы с тобой вернулись в родную Европу, здесь нам и место. Пора, говорю, забыть о том, что с нами происходило в Америке.

– А я вот не хочу ни о чем забывать, Мельх.

– Я слышал, тебя ведь и самого чуть не пристрелили, Джим. Надеюсь, тебя это чему-то научило?

– А чему это может научить? Осторожности? Но спасает не осторожность, а случайность, воплощающая в себе волю богов. Меня вот спас мундштук.

– Мундштук?

– Да, мундштук. В меня стреляли ночью, в саду, когда я вышел покурить. В ту ночь стояла непроглядная тьма. В меня стреляли через ограду сада, целясь в огонек от сигареты. В тот вечер старик Эснер подарил мне мундштук – длинный, черепаховый. Эснер сказал, что чем длиннее мундштук, тем меньше вред, причиняемый сигаретой. Я тогда не придал значения его словам, вышел покурить, стою, пялюсь в темноту, шарю по карману в поисках сигарет и зажигалки, – и тут рука моя вдруг находит в кармане этот мундштук. Ну я и решил испробовать его. Если бы я закурил ту сигарету без мундштука, то стал бы трупом. Пуля свистнула совсем близехонько от моей головы.

– Ого. С тех пор, полагаю, ты куришь сигарету исключительно через мундштук?

– С тех пор я вообще не курю.

– Понимаю. И все же кто убил Кирюшу Прыгунина?

– Не знаю.

– Так узнай.

– Как же мне прикажешь узнать об этом?

– Будто ты сам не догадываешься, как узнать. Спроси своего сына Тедди, он ведь все знает.

Князь Совецкий встал, возвысившись, словно колонна, над клетчатым столом.

«Вот ведь верста коломенская, – подумал Мельхиор, глядя на него. – Все в нем длинное: ноги, пальцы, нос, лицо, шея, даже уши. Поэтому длинный мундштук спас его. Закон формального единства».

– Тедди знает все, – сказал Джим, – он может ответить на любой вопрос. Может… Но захочет ли?

– Ты его отец, спроси его.

Совецкий медленно и отрицательно покачал своей длинной головой.

– Нет, Мельхиор. Я принципиально никогда не пользуюсь медиумическими талантами своего сына. Спроси его сам об этом, если хочешь.

– Спрошу, – пообещал Мельхиор, подумав.

– Спроси, может быть, он и ответит тебе. Мой сын – существо таинственное и непредсказуемое. А теперь я, отец дельфийского оракула, прощаюсь с тобой, о взыскующий правды. Увидимся позже, аллигатор.

– Прощай, светлейший князь. Передавай привет темноте.

Глава двенадцатая

Рыжая тьма

«Жители уединенного анклава, посвятившие себя исключительно задаче достижения духовного и телесного совершенства, вдруг сталкиваются с гигантскими полчищами голодных и непримиримых лисят. Представим себе табор в пустыне, табор, живущий по законам справедливости и добра, и вдруг рыжая пустыня вокруг табора оживает и превращается в море злых лисят: лисята, еще не взрослые, но уже свирепые и острозубые, уже не находящие себе пропитания, наступают.

Англия никогда не была табором, живущим по законам справедливости и добра, к тому же здесь особым почитанием пользовалась охота на лис, а ныне английское современное искусство превратилось в гнилую рану, чьи болезнетворные миазмы отравляют собой весь мир…» – так думала Рэйчел Марблтон, которую профессиональные обязанности привели в Современную галерею Тейт на открытие выставки произведений братьев Дерека и Диноса Чепменов.

Дерек и Динос родились близнецами, и это уже третья пара близнецов в нашей истории, а если история столь богата близнецами, это означает, что повествованию есть что скрывать, ведь близнецы рождены, чтобы хранить тайны, причем далеко не только лишь свои собственные. Так же как и в случае Джима и Ванны Совецких, родители их были хиппи, но отнюдь не княжеского, а самого что ни на есть рабочего происхождения.

Британский пролетариат – самый старый на свете, и в некотором смысле он сделался приютом вырождения даже более специфического, чем британская аристократия. Этот пролетариат в свое время оказал колоссальное влияние на судьбы всего человечества: английские рабочие ломали станки, а потом сами сделались чем-то вроде ржавых и ядовитых машин. Они вдохновили Маркса, породили рок-музыку, коммунизм и фашизм – тоже детища этих сырых и туманных фабрик, и впоследствии на влажном гумусе английских индустриальных городов произросло множество ярчайших субкультурных грибов, увенчанных ядовито-пурпурными, ядовито-розовыми, ядовито-изумрудными шляпками. От денди-аристократа до рабочего-панка. От Бонда до Вивьен Вествуд. Эта яркость, эта пролетарская извращенность, эта брутальность, лишенная витальности, эта мокрая некрофилия и культ жестокости, выносливости, спорта и безрадостного, скупого, но по-своему эстетского и обаятельно оголтелого выебона, all those multicoloured faces ofbritishness – все это объясняется недостатком солнечного света, дождями, серым небом и потребностью подавать сигналы в тумане. Нечто подобное (только в восточной формулировке) можно найти в Японии, недаром эти две островные цивилизации симметрично зависли по обеим сторонам Евразии, как автономные уши, подслушивающие все, что под солнцем зреет на бескрайних просторах континента.

Англия – это болезнь, и болезнь заразная. Возможно, дело не в геноме англичан, а в духе самих этих островов: уже сейчас ясно, что если бледнолицые вымрут все до одного на Британских островах, то ничего не изменится: представители других рас сделаются покорными носителями и распространителями модной болезни, имя которой britishness. Есть в этом вирусе победоносность: fashion не в Версале родился, а на подмостках плебейского шекспировского театра. Да и Голливуд там же родился, а не с калифорнийской секвойи свалился.

Поэтому неудивительно, что братья Чепмен во всех своих интервью всегда подчеркивали свое пролетарское происхождение, одновременно недвусмысленно намекая на то, что они – плоть от плоти английского народа.

Рэйчел Марблтон, юная жительница Лондона и чистокровная британка, выпускница Голдсмитского колледжа, всего лишь несколько раз за свою короткую жизнь покидавшая пределы туманных островов, неторопливо, с истинно лондонской прохладцей перебирала в своем сознании эти и другие соображения, бродя по ярко освещенным залам галереи Тейт. Она была настроена критически в отношении своей страны, как и пристало современной и интеллектуально насыщенной девушке, но сквозь все эти самокритичные мысли просвечивали, конечно же, бессознательная национальная гордость и тайный патриотизм. Тайное обожание в адрес родины – обожание прохладное и извращенное, но от того, по сути, еще более стойкое и преданное.

Сама юная Рэйчел была словно бы написана кистью сэра Данте Габриэля Россетти или же Берн-Джонса, мрамор ее фамилии отражался во мраморе ее лица, а тяжелые ее волосы обладали столь роскошным темно-рыжим цветом, цветом обугленной меди, что невольно хотелось назвать их «рыжая тьма». Этот ржавый, медвяно-горячий, переходящий в раскаленное сияние металлический блеск мрачных недр контрастировал со светлым, искренне-холодным и вечно удивленным взглядом прозрачно-серых глаз, ее тонкую бледную переносицу украшала скромная россыпь золотых веснушек, которые при определенном свете начинали казаться красными на белой коже, как микроскопические капли крови на белой чашке, ее узкие щеки окрашивались почти младенческим ясным румянцем, рот был маленький и по-детски строгий, причем верхняя губа, как на всех девичьих портретах прерафаэлитов, слегка выступала над нижней. Что же касается подбородка, то он при всей своей античной красоте явно свидетельствовал о том, что Рэйчел Марблтон, подающая надежды в качестве молодого критика и эссеиста, – человек не целиком и полностью взрослый.

Тем не менее к своим девятнадцати годам Рэйчел уже опубликовала кое-какие статьи под различными псевдонимами в различных журналах, посвященных современному искусству, а также была автором небольшой авторизованной биографии Мэри Шелли, вышедшей отдельным изданием. Здесь она шла по стопам самой Мэри, которая в столь же юном возрасте написала своего «Франкенштейна». Книжку о Мэри Шелли задумчивая Рэйчел считала медовым месяцем в истории своего брака с английским языком, а к данному брачному союзу она относилась серьезно. Однако никто не похвалил ее книжку о Мэри, озаглавленную Between Love and Horror, – книжку, которую она сама так любила, в то время как ее статьи о современном искусстве хвалили многие, хотя у нее самой эти статьи вызывали скорее раздражение и удивление.

Впрочем, пусть мы и упомянули об удивленном выражении ее светлых глаз, однако это удивление относилось скорее к британской мимике: на самом деле Рэйчел трудно было чем-то удивить. Она вполне могла бы гордиться своими крепкими нервами, если бы ей захотелось гордиться именно этим, но ей никогда не приходило в голову строить свою гордыню на подобном фундаменте. Происходя из обеспеченной семьи, она не отличалась капризностью, была хоть и несколько несобранна и рассеянна, но зато трудолюбива до ярости – настолько, насколько ярость вообще могла обнаружиться в ее хладнокровной и нежной душе. Она казалась воплощением английской красоты даже в самые мрачные дни, а сейчас стояла жара, но и лондонская жара приносила пользу ее красоте, ведь она носила в своих зрачках некоторый запас светоносного льда, о котором грезят все, измученные жарой. Летний зной не помешал ей явиться на открытие выставки Чепменов в черном платье, впрочем чрезвычайно легком и простом, которое неплохо сочеталось с ее оранжевыми ботинками. Губы она никогда не красила, они и без этого отличались вызывающей яркостью (что странным образом дисгармонировало с ее внутренним и тайным равнодушием к сексу), но сегодня она слегка омрачила цвет своих губ прикосновением тусклой помады, а все потому, что на эту выставку она пришла не просто так – ей предстояло написать статью для лондонского журнала Elephant.

Впрочем, первую часть своей статьи она уже написала, теперь ей предстояла вторая. Статья должна была называться Weak and Strong Faces of Britishness. Соответственно, и мысли Рэйчел вращались вокруг тем, которые она беспечно, но не легкомысленно затронула. В этой статье она собиралась сравнить творчество одной не слишком популярной художницы по имени Анна Вероника Янсен с произведениями корифеев арт-рынка Чепменов. Анна Вероника Янсен производила стеклянные кубы, заполненные искусственным туманом.

Рэйчел симпатизировала Анне Веронике (хотя бы потому, что та была женщиной), а Чепменов слегка презирала, но она была слишком англичанкой, чтобы позволить себе прямое выражение своих симпатий и антипатий. Да и статья посвящалась в конечном счете различию между понятиями «англичанин» и «англичанка». Поэтому первую часть своей статьи, посвященную Анне Веронике Янсен, она решила написать в тонах фальшивого пренебрежения, говоря о ней как о «слабой», женской и туманной стороне английского духа, а вторую часть – в тонах опять же фальшивого восхищения мужскими дерзостью, шаловливостью и агрессивностью, в данном случае на примере «сильных» мужчин-близнецов британского покроя. Но она надеялась, что читатель поймает посланный ею флюид и почувствует нежность к туманному пути, к иллюзорной слабости, одновременно ощутив тошноту и усталость от внутренне гнилых, пустых и болезненно раздутых мужских похождений и побед.

Чтобы избежать недопонимания, следует сказать, что, хотя мы и употребили в отношении Рэйчел такие выражения, как «холодность» и «равнодушие к сексу», она не всегда была такой. В возрасте пятнадцати-шестнадцати лет она влюблялась, и весьма пылко, как в мальчиков, так и в девочек, а также иногда и во взрослых женщин и мужчин, и случались переживания, глубоко вовлекавшие в свои сети не только ее душу, но и ее подрастающий организм. Она родилась в Кесвике, в сердце Камбрии, где добывают черный графит (отсюда, возможно, ее любовь к тексту), но в середине детства оказалась в Лондоне и с младых ногтей по самые младые уши погрузилась в столичные тусовки. Однако в восемнадцать лет она твердо сказала goodbye наркотикам, а с ними ушли в прошлое и порывы страсти, поэтому к девятнадцати годам она казалась себе вполне наполненной остывшим опытом, который задним счетом решила считать травматическим. Однако остается открытым вопрос, был ли этот опыт и в самом деле травматическим или только казался таким в том обратном зеркальце, куда убегают пройденные пути.

Остается только добавить, что ее дядя, Уильям Парслетт, у которого она квартировала в Лондоне, был существом в сексуальном отношении стопроцентно замороженным, хотя и писал чрезвычайно непристойные полотна, столь разнузданные, что Рэйчел приходилось гадать: то ли дядюшкины сексуальные фантазии томятся под чудовищным спудом и способны прорваться в реальность лишь на холсте, то ли дядюшка – просто хладный сом, владеющий устаревшей кистью, старающийся быть порнографичным лишь затем, чтобы казаться себе и другим современным. При этом он никак не мог избавиться от манеры письма, впитавшей в себя все самое неприятное, что есть в живописи Люсьена Фрейда и Фрэнсиса Бэкона, но не впитавшей в себя, увы, никаких достоинств, свойственных упомянутым художникам. Короче, всех тошнило от его картин, и он уже лет десять как не мог продать ни одного своего холста, оставаясь напыщенным, язвительным и мелочным господином с кирпичным румянцем на худых щеках и длинной седой челкой, наполовину скрывающей его светлые равнодушные глаза.

Она бродила по белоснежным и ярко освещенным залам галереи Тейт, бродила среди скульптурных групп, созданных Чепменами-близнецами, внутренне, видимо, сросшимися друг с другом наподобие сиамских: тема сиамских сросшихся и одинаковых тел их откровенно волновала: в основном скульптуры в начале экспозиции представляли собой крупные группы и связки телесно сросшихся голых девочек-подростков, одетых лишь в тяжелые модные ботинки, девочек с одинаковыми кукольными полнощекими лицами, с одинаковыми челками, одинаковыми обиженно надутыми губами. Нередко из лиц, плеч, округлых животиков и коленок этих невзрослых девчат произрастали взрослые и возбужденные фаллосы: это был мир глубоких мутаций, мир ветвящихся тел, живущих по неведомым растительным законам радиоактивного времени. В уголке одной из зал лежала на полу пластиковая, натуралистически выполненная голова мужчины, у которого вместо носа торчал стоящий член. Рэйчел знала, что это портрет одного лондонского галериста, который чем-то не угодил Чепменам, и этой скульптурой мстительные близнецы расквитались с обидчиком.

Белоснежные и ярко освещенные электрическим светом залы следовали один за другим, в последующих залах висели офорты Гойи из серии «Ужасы войны» – изысканные и карикатурные изображения, романтические грезы о всевластии отвратительных воспоминаний, свидетельствующие о той истине, что всего лишь один ночной кошмар может перечеркнуть всю историю человечества.

Эти изысканно и галлюциногенно начертанные жестокие сценки были испоганены грубыми руками Чепменов, которые приобрели офорты Гойи на аукционе, а затем покрыли их каракулями, напоминающими рисунки детей, страдающих афазией или заторможенным развитием. Братья Чепмены вовсе не страдали заторможенным развитием, напротив, были хитры, сметливы, просты духом, современны и прагматичны. Покрыв офорты Гойи черными каракулями, они затем продали их уже в качестве собственных произведений по цене, почти втрое превосходящей те суммы, которые они потратили на приобретение офортов испанского классика. То, что они проделали с оттисками Гойи, было еще не столь жестоко, поскольку здесь они обрушивали свой вандализм на произведения хоть и ценные, но все же отпечатанные некоторым тиражом. Однако этим они не ограничились. В следующей зале размещалась экспозиция акварелей Гитлера, которые Чепмены опять же приобрели на аукционе, а затем, по своему обыкновению, продали за сумму, к которой пристроился дополнительный ноль. Они накликали этот лишний ноль, нарисовав на оригиналах Гитлера простодушные, почти детсадовские солнышки, радуги, цветы, птичек и веселые разноцветные облака, после чего произведения Гитлера пережили нетелесную и телесную трансформацию, сделавшись произведениями Чепменов и при этом значительно подскочив в цене. Чепмены дали этому проекту длинное и ясноглазое название: «Если бы Гитлер был хиппи, как бы мы все были счастливы!»

Невозможно поспорить с этим эйфорическим заявлением, но в следующем зале висела на белой стене одинокая картина, которая причинила Рэйчел душевную боль.

Это было очередное приобретение Чепменов (братья обожали аукционы) – подлинное полотно кисти Питера Брейгеля Младшего «Голгофа». Великий фламандец сделал три варианта «Голгофы»: один из них был приобретен Чепменами и испоганен по их обыкновению. С акварелистом Адольфом Гитлером братья обошлись относительно нежно, пририсовав лишь солнышки и цветочки, с Гойей поступили строже, замарав его офорты черными маразматическими каракулями, но по отношению к картине Брейгеля близнецы проявили нешуточную жестокость. Их тяга к омерзительному словно бы вырвалась из-под спуда – впрочем, насчет спудов Рэйчел уже привыкла сомневаться благодаря своему дяде Уильяму Парслетту. Возможно, модные Чепмены имитировали свою глумливость так же, как немодный Парслетт имитировал свою развращенность.

Как бы то ни было, братья надругались над картиной Брейгеля по полной программе: они исковеркали лица всех персонажей, пририсовав им свиные хари и трупных червей, вылезающих из глаз. Так поступили они с разбойниками, фарисеями, апостолами, легионерами, не пощадив и Христа. Рэйчел стало вдруг до боли жаль несчастную картину Брейгеля, жаль растерянного Христа, которого словно бы приговорили к удвоенному унижению и к еще одной казни, жаль злобную толпу, жаль святую Веронику, печально взирающую на свое оскверненное сокровище, жаль аграрную даль, где громоздились синие скалы с замками, гигантскими мельничными жерновами, посиневшими от своей удаленности в пространстве, и хрупкими виселицами, торчащими на горизонте, как сухие болотные цветы.

Надругавшись над этой картиной, Чепмены надругались над молодым сердцем – сердцем Рэйчел Марблтон. Рэйчел пришла сюда, чтобы написать о Чепменах статью, но она никак не ожидала, что испытает по отношению к ним ненависть. Это чувство ненависти не было приятным или бодрящим, это была безысходная, униженная, даже надломленная ненависть – но от того еще более острая. Эта ненависть застигла ее врасплох, как застигла ее врасплох сама эта истерзанная картина Брейгеля, истерзанная, как Христос, на ней изображенный. До сего дня она полагала, что неплохо знакома с творчеством Чепменов, но эта работа стала сюрпризом. Отвратительным сюрпризом.

Внезапно почувствовав себя скверно не только душевно, но и физически, Рэйчел торопливо перешла в следующий зал, одновременно пытаясь справиться с гадостным ощущением, которое вряд ли могло ей помочь в ее работе над статьей.

В следующем зале, который был предпоследним и огромным, громоздилась самая грандиозная, самая трудоемкая и кропотливая, самая гигантская и значительная работа Чепменов – инсталляция «Ад». В полутьме этой огромной залы стояло множество стеклянных витрин, подсвеченных мягким золотистым светом. Витрины смыкались друг с другом краями, образуя сложный лабиринт, по которому следовало бродить, вглядываясь в то, что творилось в витринах. Там тысячи маленьких фигурок – размером не более классических детских солдатиков – испытывали адские муки в адском ландшафте. Жертвами и терзаемыми грешниками в этом аду были фашисты, то есть фигурки, одетые в немецкую нацистскую униформу. Терзали их нагие мутанты и мутантши, мутантята и мутантессы – существа, представляющие из себя уменьшенные подобия чепменовских скульптур: ветвящиеся, многоглавые, многоногие, мультигенитальные, отчасти сросшиеся друг с другом создания подвергали фашистов бесчисленным мукам и терзаниям: они протыкали фашистов, потрошили, распинали, жгли, сдирали с них кожу, извлекали из них внутренние органы, сваливали расчлененные фашистские тела в глубокие рвы, прессовали их в брикеты, запекали в инфернальные пироги, перемалывали их на кровавых мельницах…

Наклоняясь к золотистым витринам, можно было в деталях рассмотреть тщательно выстроенные мизансцены этих чудовищных мук; на фоне сцен массового истребления эффектно выделялись одинокие казни: фашистский генерал в распахнутой шинели, стоящий на вершине горы и скорбно взирающий вниз, куда низвергалась лавина искромсанных воинов его дивизии: у генерала еще сохранялся телесный фасад, увенчанный орденами и скорбящим лицом, но со стороны спины он был уже почти полностью изъеден и сожран ловкой мутантессой-девочкой, у которой имелось восемь стройных, вполне модельных ножек. Можно было рассмотреть также распятого на кресте Гитлера, а у подножия креста сидел трогательный плюшевый мишка, побуревший от потоков крови вождя.

Всматриваясь во все эти игрушечные ужасы, Рэйчел постаралась отвлечься от тягостного впечатления, вызванного испоганенным Брейгелем, и отчасти это ей удалось. Сейчас ее обрадовала бы встреча с кем-нибудь из друзей, но никто из приятелей не подвернулся. Официант с двумя подносами в руках остановился возле нее: она приняла одной рукой холодный полный бокал, а другой – ракушку с паштетом, пронзенную розовой шпагой. Сделав микроглоток, она перешла в следующий – и последний зал.

В этом последнем зале выставки с ней произошло нечто, для нее не вполне характерное – она познакомилась с молодым человеком. Не то чтобы она гнушалась случайных знакомств с молодыми людьми, но, безусловно, не принадлежала к числу энтузиасток, влюбленных в данную форму общения.

Работа Чепменов, размещенная в последнем зале, называлась «Конец веселья». Данное произведение завершало собой выставку: видимо, намекалось, что вся выставка – это чистое веселье, и вот он – его конец. Зал был ярко освещен белоснежным электрическим светом, достигавшим почти хирургической интенсивности. Стены оставались белы и чисты, а в разных точках пространства застыло штук десять скульптур в человеческий рост, мастерски сделанных из цветного пластика и изображающих (со всей физиологической дотошностью) нацистов, одетых в полную униформу СС, но с совершенно сожженными лицами. Смотреть на них было страшно, поэтому Рэйчел ничего другого не оставалось, как обратить свой взгляд на лицо единственного кроме нее живого человека, оказавшегося в этом зале. Это был ладный молодой человек, который, как ей показалось, несколько потерянно слонялся среди пластиковых нацистов. Одет он был в черное, но не в униформу СС, а в модный, очень узкий пиджак с рукавами, собирающимися в гармошки, в жеваную черную рубаху без воротника и весьма узкие черные штаны. На шее болтался серебряный кулон-пистолет.

– Я смотрю, эти ребята спалились вчистую, – произнес незнакомец, указывая на эсэсовцев.

Он говорил как американец. Черные крашеные волосы недавно встретились с гелем, небольшие холеные баки на висках. Пахнет Armani. Красавчик, пожалуй. Достаточно стандартный тип для модного вернисажа. Рэйчел никогда не нравились такие ребята.

– Вас они не пугают? – спросила она.

– Меня – нет. А вас пугают?

– Да. Они страшные.

– Это же просто пластик. К тому же они трахнутые нацики, им и по заслугам.

– Вы из Штатов?

– Да, из Нью-Йорка. Я аукционист, работаю на нью-йоркский филиал аукционного дома Christie’s.

– Продаете агаты?

– Агаты? Да, и агаты. Меня зовут Морис Сэгам, а друзья зовут меня просто Мо.

Лицо американца пребывало в простодушном спокойствии, но этот молодой человек обладал нервными ногами: он постоянно раскачивался, приплясывал, переступая с носка на каблук, пощелкивал подошвой о мрамор. Взгляд же его оставался при этом внимателен и нейтрален до тех пор, пока Морис Сэгам не разразился улыбкой, которая показалась Рэйчел неожиданно хищной и детской, обнажающей как бы голодные клычки лисенка-сорванца. Да и в глазах холеного Мо вдруг зажглось нечто, напоминающее о толпах беспощадных лисят, пожирающих всех людей, сохранивших в своих сердцах благие намерения.

Глава тринадцатая,

в которой все бродят в тумане

Впервые в своей жизни человек, самовольно назвавший себя царем всех цыган, вступил на путь бродячего существования. До этого самозваный властитель кочевников был человеком оседлым, более того, он был человеком квартиры – квартиры крайне неуютной и запущенной, но обладающей собственной душой – душой руины несостоявшегося будущего. И тут Це-Це вспомнил, что еще молод, а значит, пора в бега, поскольку бегство – это естественное состояние молодости.

Вначале он перемещался пешком, следуя между пучков чахлых трав, серебрившихся, как седые волосы, но не от инея, а от соли, осевшей на стеблях. Затем ему посчастливилось украсть велосипед. Произошло это, когда он проходил маленьким и совершенно сонным селением. Здесь травы уже не серебрились: он удалился от солевых озер и заливов.

Деревушка спала глубочайшим сном, утопая в желтом и зеленом свете, она казалась апофеозом миролюбия, но носила сугубо военное имя – Фронтовое.

В данный момент здесь проходил фронт полуденного сна. Люди не встречались на пути, только белые утки и гуси прохаживались ковыляющими процессиями, но даже они молчали, никто не крякал и не гоготал, и издали казалось, что водоплавающие птицы бредут с непроницаемыми лицами и закрытыми глазами.

Це-Це зашел в кусты поссать, и в зарослях открылась ему скромная лужайка, где возлежал в траве достаточно свежий, томный, согретый солнцем, сухой и даже никем не обоссанный матрас, приветливо укутанный тенью кривых фруктовых деревьев.

Це-Це лег и уснул. Спал он крепко, как убитый, и проснулся в состоянии одновременно убитом и просветленном. Спать днем в таких случайных местах, у дороги – в этом всегда содержится некая духовная опасность, если засыпающий трезв. Пьяному все трын-трава, а трезвый человек хрупок, как хрустальная ваза, – этим он и дорог Господу.

Проснувшись, он услышал недалеко от себя чьи-то голоса. Переговаривались две девушки или девочки, причем совсем близко. Це-Це осторожно приподнялся на локтях и взглянул сквозь сплетенные ветки кустов. Действительно, две девушки стояли у калитки в деревянном заборе – одна лузгала семечки, опираясь спиной о ствол тополя, другая сидела рядом на корточках, по-пацански, и курила сигарету.

– …А Машка, блядь такая, говорит: та я ебу…

Расслабленный просветленно-ленивый матерок порхал возле их припухших губ, словно летний ветерок. Рядом лежали их велосипеды: один старый, с пятнами ржавчины, другой новый, сверкающий, белый, усеянный яркими и выпуклыми наклейками. По виду девочек невозможно было определить, какая из них – хозяйка старого, а какая – нового велосипеда, да Цыганскому Царю и не пришло в голову определять: совершенно неожиданно сексуальное возбуждение овладело им. Давно он не испытывал этих ощущений, они показались ему непривычными, загадочными. Все в этих девушках было пьянящим: смуглые тонкие пальцы, держащие сигареты, семечка, сползающая по щеке, беспечный и звонкий полусмех, спирально изогнутые тела и переплетающиеся ноги, словно им хотелось заплести в косичку все свое тело.

Затем вскрикнула иссохшая калитка, и девушки удалились в глубину желторослого садика, где белел домик. Велосипеды они необдуманно оставили у забора.

Напрасно они поступили так. Цыганский Царь (которого они не видели и не подозревали о его существовании) быстро вышел из кустов, оседлал один из великов и, не оглядываясь, уехал из селения. Никто его не окликнул, никто за ним не погнался.

Он выбрал белоснежный велосипед, модный, новейший, усеянный наклейками, и, рассекая теплое пространство вдоль тополей, он ожидал, что наказание последует, но оно не последовало.

Этот эпизод показался ему мистическим. Он не ожидал от себя такого деяния, а также не верил, что этот поступок может остаться загадочно и воздушно безнаказанным.

Скорее всего, он причинил дикую боль хозяйке велосипеда, для которой этот белоснежный и сверкающий агрегат составлял, вне всякого сомнения, предмет гордости и обожания, но он не чувствовал угрызений совести.

Страстное желание, испытанное им в отношении хозяйки велосипеда, оправдывало его в собственных глазах. Ему мнилось, он совершил нечто цыганское и стал ближе к своему воображаемому народу. Уж если не хватило молодечества погадать красной девице, то хотя бы коника белого увел под уздцы.

Он слышал, что цыгане в прошлые века славились конокрадством, а велик – наследник коня в глазах всадника и всадницы.

На украденном белом коне, который иногда казался белой стрекозой любви благодаря своему тихому молочному стрекотанию, Цыганский Царь мчался по просторам, высветленным зноем, – травы напоминали ему выбеленные солнцем волосы обворованных девушек. Закон формального единства (по-научному, закон морфогенетического резонанса), тот самый закон, который заставил длинного князя Совецкого воспользоваться длинным мундштуком (что сберегло длинную княжескую голову от короткой пули), заставил Це-Це на следующий день встретить автофургон, внешне перекликающийся с его велосипедом, – этот автофургон тоже был белоснежным, сверкающим и покрытым яркими наклейками и изображениями. Фургон стоял у обочины трассы, по которой несся трассирующий снаряд – Цыганский Царь. Снаряд затормозил, чтобы попросить сигарету у компании развеселых девушек и парней, которые с хохотом высыпали из фургона и теперь покупали персики у персиковой старухи. Бабки с персиками стояли во множестве вдоль трасс, выползая из своих кочевряжистых домиков с грудами ароматных плодов бессмертия на продажу. Сами эти приземистые женщины также казались бессмертными в силу здорового климата этих мест, и их лица, несмотря на морщины, были того же цвета, что и плоды.

Це-Це получил сигарету и персик. Персик съел сразу и жадно, а сигаретку заложил за ухо.

– Модный велик, – с одобрением произнес парень в пестрой рубахе и солнечных очках, который, судя по его беспалым перчаткам, был водителем автофургона. – Куда путь держишь, чувачок? Не направляешь ли ты часом свои стопы в сторону Республики Радости?

– Направляю, – ответил Це-Це сквозь персик. – Куда же мне еще их направлять-то?

По наивности Це-Це подумал, что парень имеет в виду нечто абстрактное, некий общечеловеческий горизонт светлых вер и упований, а может быть, даже и нечто вроде счастливого загробного персикового мира, но тут сказались годы его харьковской алкогольной изоляции: он не знал, что Республика Радости – это гигантский рейв, расцветающий в начале каждого августа у моря, неподалеку от того места, где они в данный момент находились.

Парень по-своему истолковал слова Цыганского Царя.

– А вот и наш паровоз туда летит, в коммуне остановка. Залазь, чувак, вместе с велосом – подбросим. Там у нас уже два велоса едут.

Паренек сиял улыбкой, а также зеркальными линзами, где отражался Цыганский Царь с персиковой косточкой в руках.

Парень в зеркалах был, как выяснилось, диджеем Коммунистом (впрочем, он, кажется, никогда не читал Маркса, а прозвище свое получил по каким-то внеполитическим причинам), и он следовал в Республику Радости вместе с автофургоном и компанией, состоящей из четырех очень веселых девочек и двух внешне замороженных, но внутренне тоже очень веселых мальчиков. Еще с ними ехал совершенно крошечный и совершенно тихий старичок-толстячок, судя по глазам, совсем не в этом мире обретающийся, о котором рассказали дорогой, что он служил священником в каком-то глухом углу, а потом вдруг сошел с ума и теперь тусуется с молодежью. Этому блаженному и беспризорному старичку Коммунист даже выправил липовые бумаги, из коих следовало, что старик приходится Коммунисту двоюродным дедушкой и находится у него на попечении. Коммунист и правда пекся о старике и всюду возил вместе со своей командой, как битлы возили с собой безумного дедушку в фильме A Hard Day’s Night. Этот человек-амулет всем дико нравился, все его обожали, и он всех обожал. В фургончике все обожали всех. Атмосфера любви, совершенно непривычная для Це-Це, начала медленно проникать в его мозг. Она казалась ему столь же поразительной, как соль на травах или как безнаказанное умыкание белого велосипеда.

– Как тебя зовут? – спросила его одна из девушек.

– Меня зовут Цыганский Царь, – ответил Цыганский Царь.

– Разумное имя, – заметил на это мудрого вида парень с выбритой налысо головой и татуировкой в виде скарабея на макушке. – Это имя говорит о том, что ты не считаешь себя цыганским царем. Ведь если бы ты считал себя цыганским царем, ты выбрал бы себе другое имя. Например, ты назвал бы себя Мельхиседек – так звали вечного цыгана из романа Маркеса.

– Хоть я Маркса не читал, но Маркеса обожаю, – откликнулся на это диджей Коммунист, не отрывая взгляда от бегущей навстречу дороги.

– Маркес тоже был коммунистом, – сказала одна девочка.

– Зато у Маркса была пиздатая борода, – заметила другая.

– Борода у Маркса была охуенная, – отозвался парень со скарабеем на темени.

– Так все же пиздатая или охуенная у него была борода? – хохотали девочки.

– Борода у Карла Маркса была мегапиздатая и мегаохуительная, – торжественно провозгласил Коммунист, не оборачиваясь.

– Да не может такого быть, чтобы цыганского царя звали Цыганский Царь, – педантично продолжал развивать свою мысль парень-Скарабей. – Ты скромный и трезвый человек, иначе звался бы Мельхисидеком. «Цыганский царь Мельхисидек» – это звучит! А друзья и подруги звали бы тебя просто Мельх.

– Мельх! Мельх! – звенел по фургону упоенный и серебряный смех веселых девушек.

Так, подружившись, со смехами и хохотами, то и дело врубая различный музон, куря сигареты и болтая, домчались они до места, и вскоре Цыганский Царь узрел грандиозные врата из ракушечника, к которым поднималась гигантская лестница из плит, по чьим слоновьим ступеням струились туда и обратно ярко одетые и взбудораженные человеческие существа. А за вратами вздымались лазерные лучи, уходящие в бездонное потемневшее небо, и там эти лучи бродили, становясь невидимыми и потерянными, пытаясь найти нечто крошечное, точечное, как острие иглы, пытаясь нащупать свою микроскопическую цель, заброшенную в далекие ледяные просторы. За вратами большой рейв, где работало одновременно около пятнадцати танцполов с постоянно сменяющимися диджеями, сотрясался и вибрировал, вырабатывая из смешанной массы электрических звуков нечто вроде гигантского электрического купола или пузыря, что воспарял над рейвом, как ядерный гриб, а его основание утопало в потоках и вихрях разноцветного тумана.

Вскоре Цыганский Царь уже самозабвенно танцевал в этом пестром тумане, и другие танцующие, скачущие, гнущиеся и ликующие тела вокруг него выступали из тумана и таяли в нем. И теплое плоское море с таинственным одобрением взирало своим единственным и всеобъемлющим соленым глазом на прыжки и вращения тел и лучей, на озаренные постройки, на куполообразные платформы в море, возведенные лишь для звука и танцев.

Море одобряло деятельность специальных машин, предназначенных для того, чтобы заполнять туманом пространство танцполов, сладковатый запах этого дискотечного тумана смешивался с соленым дыханием волн, и море, великое море, желая принять участие в радостном упоении танцующих, медленно гнало к берегу йодистые скопления своего собственного тумана, поглощающего далекие огни. Утром, когда сияние рейва погасло, остался только бесцветный морской туман, нежно и отстраненно обнимающий все на свете. И в этом тумане, словно выброшенный волнами Одиссей, спал на песке Цыганский Царь, который танцевал всю ночь.

То утро Рэйчел Марблтон встретила также на пляже, в курортном городе Пуле. Ее белая кожа, как часто бывает у рыжих, не переносила загара, поэтому она полулежала под тентом в тени с ноутбуком на коленях. Утро в Пуле выдалось отнюдь не туманное, а очень жаркое и ясное, людей было очень много, но Рэйчел сосредоточенно перечитывала начало своей статьи, где она писала о работах Анны Вероники Янсен.

Глава четырнадцатая

The Twin’s Kiss

Всем хорош монастырь, да с лица —

пустырь и отец игумен, как есть, безумен.

Иосиф Бродский

Рэйчел Марблтон не планировала в ближайшее время обзавестись любовником, но так случилось, что она вдруг близко сошлась с Мо Сэгамом. Впрочем, что следует понимать под выражением «сойтись близко»? Если подразумевать секс, то он, безусловно, играл важную роль в их отношениях, хотя, возможно, и не решающую. Сэгам понравился Рэйчел в качестве любовника, она также находила некоторые его замечания неожиданными, а некоторые повадки – загадочными, но в целом она о нем ничего не знала и отдавала себе отчет лишь в том, что парень этот соткан из некоего оголтелого и мрачного веселья; его словно бы постоянно переполняла тайная радость, столь яркая и брызжущая, что ее неустанно приходилось держать в тисках. В остальном молодой человек был хорош собой, энергичен, в меру галантен, совершенно не навязчив, совершенно не склонен к искренним разговорам и сердечным излияниям, явно богат, гибок, прост в общении, в чем-то даже извилист, бодр, непринужденно корректен, отчасти даже скромен, никаких павлиньих хвостов не распускал, но не эти достоинства очаровывали Рэйчел, а странное ощущение, что сквозь этот приличный облик падает небоскреб или же нечто иное терпит крушение: Сэгам носил с собой неуловимый запах катастрофы, в нем что-то постоянно обрушивалось и рассыпалось в прах, оставаясь при этом неизменным, бодрым и гибким.

Сэгам снимал пятикомнатную квартиру в курортном городе Пуле с большим полукруглым балконом, выходящим на море, с балконом, о котором он говорил, что это идеальное место для ее работы над статьей о Чепменах. Этот балкон, а также тент на пляже, морской воздух и возможность пожить вне Лондона – все это действительно помогло Рэйчел в ее работе над статьей. В остальном же она осуждала расточительность Сэгама, недоумевая, зачем ему нужны пять больших белоснежных комнат, обставленных исключительно белыми диванами и белыми овальными столами, на чьих сияющих поверхностях никогда не водилось никаких предметов, даже ваз с цветами, хотя цветы в сочетании с приморским светом, несомненно, внесли бы некоторую праздничность в этот вальяжный и безжизненный интерьер. Но Сэгам не любил цветов, ему просто нравилось большое светлое пространство, и Рэйчел в конечном счете вынуждена была признать, что эта пляжная квартира представляет собой, поскольку лето выдалось жарким, превосходную оболочку для их августовских отношений.

Рэйчел много работала над текстом.

– Говорят, все, что не убивает нас, делает нас сильнее. Но это вздор. Все, что делает нас сильнее, убивает нас. Процессы протекают одновременно, – заметил Сэгам как-то раз, постучав холеным ногтем по серебристому ноутбуку Рэйчел.

– Ты имеешь в виду, что моя работа над статьей убивает меня? – спросила Рэйчел.

– В некоторой степени. Но мне нравится, что ты так убиваешься.

В ответ Рэйчел прочитала ему некоторые фрагменты из ее незаконченной статьи о Чепменах.

– Отлично, – высказался Сэгам. – Чувствуется ненависть. Это хорошо. В первой части статьи, где ты рассуждаешь о работах этой художницы, заполняющей все туманом, в принципе нет ничего, кроме изысканного пустословия. И туман. Я, конечно, понимаю, что твоя мысль в том, что туман – сила, а ложь в тумане – сила вдвойне, и к тому же это британская национальная фишка, как ты утверждаешь. Возможно, оно так и есть, не знаю. Я-то простодушный янки, поэтому люблю ненависть. Наверное, это потому, что я так и не смог никого возненавидеть. – Острое и смуглое лицо Сэгама затуманилось печалью, как будто он действительно горевал о том, что так и не смог никого возненавидеть.

Рэйчел решила, что этот разговор был столь доверительным, что после этого ей следует пригласить Сэгама на чай к себе домой, то есть в дом ее дяди Уильяма Парслетта, где она жила.

Она представила молодого человека своему дяде. Худой и сутулый Парслетт пригласил их в студию, где долго и уныло рассуждал о капризах арт-рынка и о капризных качествах масляных красок. Сам он был человеком совершенно не капризным, если не считать тех капризов воображения, что выплескивались на его полотна.

В этой студии произошел эпизод, который увидело только старое тусклое зеркало в ореховой раме. Зеркало висело на стене, отражая рабочие столы, где, словно трупы воинов в униформах разных полков, рядком лежали полувыдавленные тюбики красок. Рэйчел поднялась в свою комнату, чтобы поговорить с кем-то по телефону, а Парслетт показывал свои рисунки, доставая их из плоских ящиков графического стола.

В тот момент, когда художник наклонился к нижнему ящику, Сэгам, стоя у Парслетта за спиной, вдруг проворно выдернул из кармана продолговатую статуэтку из слоновой кости, изображающую худого и высокого ангела с одним крылом. Сжав ангела в кулаке, Сэгам всплеснул рукой – из основания статуэтки вдруг выплеснулось сверкающее лезвие пружинного ножа. Сэгам сделал пируэт ножом в воздухе – словно птичка порхнула над костлявой и согбенной спиной Парслетта, облаченной в красную рубаху.

И секунды не прошло, как лезвие, встретившись лишь с воздухом, опять исчезло в теле ангела, а ангел вернулся в карман черного модного пиджака, и Сэгам стоял с самым невинным и внимательным видом, когда художник вновь повернулся к нему, держа в руках большой рисунок на ватмане, извлеченный из нижнего ящика графического стола.

Парслетт заметил некую игру света, отразившуюся на поверхности бумаги в тот момент, когда он доставал рисунок.

– Денек сегодня, как у импрессионистов. Блики, блики… – хладнокровно произнес живописец, глядя в лицо Сэгама своими совершенно светлыми и совершенно прозрачными глазами.

– А за бликами – лики! – весело подхватил Сэгам, одарив художника своей фирменной обаятельной улыбкой голодного лисенка. При этом он галантно указал рукой на полотна, как бы имея в виду лики персонажей Парслетта, хотя на полотнах присутствовали не столько лики, сколько туши – будучи чрезвычайно худым человеком, Парслетт любил изображать обнаженных людей в теле – женщин и мужчин с крупными животами и тюленьими складками на коже. В данный момент он протягивал Сэгаму рисунок, сделанный на ватмане акриловыми красками, изображающий двух мужчин-близнецов, взасос целующих друг друга. Близнецы были немолоды, толсты, лысоваты, с седыми висками. Они ничем не отличались друг от друга, словно два целующихся отражения. Парслетт изобразил их голыми по пояс, с изрядными выпуклыми животами – он считал себя мастером изображения стареющей плоти, виртуозом синеватых вен, засушенных и красноватых локтей, мастером жилистых шей и седого пушка на ушах.

– Ого, близняшки, кажется, не на шутку увлеклись! – заметил Сэгам.

– Я собираюсь сделать этот сюжет маслом на холсте, в большом формате, – заявил Парслетт. – А вот уже готовый большой формат. Если вы мне чуть-чуть поможете…

Вдвоем они перевернули большой холст на подрамнике, который стоял лицом к стене. Это была недавно законченная Парслеттом картина, уверенно написанная пастозными мазками с преобладанием мертвенных зеленовато-желтых цветов, изображающая голую пышнотелую женщину лет пятидесяти, которая сидела, оседлав диванную подушку, и внимательно рассматривала пронзительно фиолетовый фаллоимитатор, зажатый у нее в руке. За ее спиной синел бассейн. У женщины было строгое лицо в очках, напоминающее о взыскательных учительницах и об ответственных смотрительницах музеев. Женщина взирала на пластиковый член, как смотрит директриса школы на хулигана.

One Hour Before She’ll Die. «За час до ее смерти». Так называлась картина.

– Лицемеры из Сохо будут в шоке, – равнодушно произнес Парслетт, и по выражению его лица нетрудно было догадаться, что эти «лицемеры из Сохо» давно уже стали для него абсолютной абстракцией, не вызывающей никаких чувств.

Рэйчел тем временем позвонила своей подруге Алисе Лессерс. Алисе она задала один вопрос.

А после Рэйчел спустилась в студию с подносом, на котором стояли чайник и чашки.

В ту ночь она осталась в Лондоне, где накопилось много дел и встреч, а на следующее утро, завтракая с дядей, она спросила его о впечатлении, которое произвел ее новый друг.

Завтрак живописца состоял из кукурузной каши, телятины, подогретого ржаного хлеба и трех бутылок безалкогольного пива. Дядя допивал последнюю бутылку пенистого, но не вполне пьянящего напитка, когда прозвучал ее вопрос.

– У меня возникло ощущение, что твой друг очень хотел бы кого-нибудь убить, – ответил Парслетт, спокойно нанося масло на хлеб с тем же выражением невозмутимого отчаяния, с каким он наносил его на холст.

– Думаю, большинство современных мужчин, а также немалое количество современных женщин лелеют и подавляют в себе это бессознательное желание, – сказала Рэйчел.

– Возможно. Но так же возможно, что твоему американскому другу уже случалось осуществлять свое, как ты выразилась, бессознательное желание.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ничего, Рэйчел. Вне всякого сомнения, это очень приятный молодой человек. Я полагаю, будет очень неплохо, если ты почаще станешь приглашать его к нам на чашку чая.

Сэгаму тоже понравился визит к Рэйчел домой. Можно сказать, что это приглашение на чай тронуло его сердце, и он вознамерился преподнести своей подруге особенно волнующий подарок.

– Поздравляю тебя с окончанием работы над статьей о Чепменах, – сказал он ей, когда они стояли ветреным вечером на полукруглом балконе, подставив лица полудождю, который решил зачем-то увлажнить море в темноте, причем Сэгам курил сигарету (а он курил всегда только одну сигарету в сутки). – Ты столько времени им посвятила, а ведь даже не знаешь лично этих ребят. Я-то их знаю неплохо. На мой вкус, довольно милые ребята (sweet guys), но кто сказал, что воевать стоит только с плохими парнями? Иногда с хорошими воевать интереснее, чем с плохими. Как бы там ни было, ты объявила им войну, так не хочешь ли провести вечерок в их компании? Вот приглашение на закрытый ужин в Тейт – это ужин в честь Чепменов, они отмечают свой день рождения, а также выставку, круг будет самый узкий: Чепмены с семьями, директор галереи, куратор, пара арт-критиков, парочка модных фриков, кто-то из коллекционеров, китайский художник, ну и мы с тобой в качестве цукатов на торте.

Сэгам протянул Рэйчел узкий твердый конверт с приглашением.

Это приглашение застало Рэйчел врасплох. Ее статья для журнала Elephant была закончена, и она собиралась с наслаждением забыть навсегда о глумливых и сметливых близнецах. Но этому просветленному намерению не суждено было сбыться – Рэйчел предстояло запомнить Чепменов навсегда.

Засыпая в ту неспокойную ночь, прислушиваясь к неспокойному морю, ощущая в своем существе смесь тревоги и приятного измождения после секса с приятным ей американцем, Рэйчел вспоминала о своем телефонном разговоре с подругой. Алиса Лессерс имела репутацию страстной обожательницы Достоевского. Конечно, Рэйчел желала услышать ее очаровательный голос, который она любила всем сердцем, но прежде всего ей требовалось задать Алисе один-единственный вопрос.

Она считала свою статью о Чепменах законченной, но медлила отсылать текст в редакцию журнала. Одна деталь тревожила ее воображение и не давала ей покоя. Эта деталь вначале казалась ей ничтожной и грубо анекдотической, она представлялась ей просто шуткой в духе намеренно плоских шуток Чепменов – так шутят потомственные пролетарии, каждым словом подчеркивая и выставляя напоказ свою простоту и тем самым давая понять, что раз уж их простота столь щедро демонстрируется всем желающим ее узреть, значит, кичатся ей люди, по сути, не такие уж простые, а даже наоборот, весьма ушлые и таинственно-проницательные.

В принципе, таких деталей в работах Чепменов было рассыпано множество – почему ей врезалась в память именно эта? Речь шла о сущей мелочи. Речь шла о ссущей мышке. О ссущей маленькой мышке с изогнутым хвостиком.

В главе «Рыжая тьма», описывая мимоходом инсталляцию Чепменов «Ад», мы не упомянули об этой мышке, не заметили ее. А Рэйчел заметила.

В главе «Рыжая тьма» имеется следующая фраза: «Можно было рассмотреть также распятого на кресте Гитлера, а у подножия креста сидел трогательный плюшевый мишка, печальный teddy bear, побуревший от потоков крови вождя».

Да, действительно, распятого Гитлера можно было рассмотреть, и Рэйчел Марблтон его рассмотрела, склонив свое прекрасное лицо к одной из золотистых витрин. И возле крошечного плюшевого мишутки, что пропитался кровью фюрера насквозь, она увидела еще одного персонажа – мышку, которая, изогнув хвостик, ссала на лапку игрушки.

Да, эта мышка отчего-то засела у нас в голове. Работая над статьей, она постоянно вспоминала о мышке, хотя изначально не собиралась даже упоминать о ней. Но мышка вместе с ее издевательским изогнутым хвостиком снова и снова возникала перед ее внутренним взором. Эта мышка была панком, не более чем глумливым панком, но Рэйчел (повинуясь, как сказали бы в девятнадцатом веке, «инстинкту молодости») искала выход из того ада, где она оказалась по милости близнецов. Она понимала, что выход из этого игрушечного, но безысходного и эластичного ада может быть только точечным, микроскопическим – это может быть только боковая лазейка. И ей почудилось, что мышка – это и есть выход.

Отчего-то ей казалось, что все это как-то связано с Достоевским, что сама мышка представляет собой скрытую цитату из русского классика. Смутное воспоминание брезжило в ее мозгу – возможно, именно у Достоевского она когда-то вычитала сказку о том, как чья-то душа выбирается из ада, ухватившись за тоненький хвостик мышки.

– Не мышка, а луковка, – сказала ей на это Алиса Лессерс. – Ты все перепутала. У Достоевского луковка. В одном из романов («Братья Карамазовы», кажется) рассказывается история о том, как душа грешницы пытается покинуть ад, уцепившись за луковку, протянутую ей с небес.

– Ну да, конечно, луковка, – согласилась Рэйчел. – Это и логично. Ведь Достоевский – русский ортодокс, а там все молятся на золотые луковки церквей.

– А мы что, значит, на мышек молимся? – спросила Алиса.

– Мы, протестантские девочки, молимся на петушков, – ответила Рэйчел.

Фраза прозвучала двусмысленно, даже порнографично, и девушки радостно расхохотались.

Глава пятнадцатая

Республика Радости

Говорят, золотой или ржавый петушок появился на шпилях протестантских церквей как упрек Риму: его силуэт должен напоминать о предательстве святого Петра, считающегося основателем папского престола. Христос сказал Петру: «Истинно говорю тебе: трижды отречешься от меня прежде, чем запоет петух». Протестанты полагают, что они предали предателя. С тех пор они показывают петушка Риму, то есть, говоря по-русски, показывают хуй.

Ну а в других странах петухи орут просто так и, кажется, никого этим не упрекают, разве только пугают нечистую силу, которая обязана при этом крике раствориться и истаять. Различные призраки, демоны и недотыкомки (если вспомнить это старинное слово, означающее тех, к кому невозможно прикоснуться, то есть буквально «неприкасаемые», но не в социально-кастовом смысле, а в значении указания на бесплотную физиологию данных – или, скорее, неданных – существ), а также текучие мертвенные кони, зависающие над ночным ландшафтом, – все они не любят солнце, но обитатели Республики Радости явно не принадлежат к этим антисолнечным существам, и хотя ночью они не спят и могут показаться яркими и полуголыми призраками, танцующими в разноцветном тумане, но рассвет не пугает их, он не заставляет их исчезнуть, напротив, все словно бы рождаются заново на этих танцевальных рассветах.

Когда небо над рейвом начинает светлеть, когда гаснут лазерные лучи, когда детское красное солнце является и повисает над зеленовато-лимонным горизонтом (при том что, если ночь была лунная, в этот миг еще можно увидеть луну, которая улыбается солнцу тающей улыбкой) – в эти минуты достигает пика экстаз танцующих: на всех танцполах загорелые руки взлетают вверх, приветствуя солнце, и рейверы приобретают вид пляшущих нацистов, делающих жест «Хайль!», впрочем двумя руками одновременно в виду своего круглого, пылкого и сияющего фюрера.

Сколько раз я сам приветствовал новорожденное солнце этим жестом, который в данных ситуациях, конечно же, полностью освобождается от своего политического или исторического содержания.

Люблю я приветствовать так и великое море, и, преданно глядя на его далекие синие волны, свободные от кораблей и катамаранов, фанатически вглядываясь в соленую даль, которая не желает в себе ни единого одинокого паруса, я шепчу: «Море – мой фюрер!»

Цыганский Царь, которого сюда привели хаотические пути его бегства от несуществующей опасности, сделался гражданином Республики Радости на целый месяц, да, собственно, Республика и существует лишь один месяц в году.

Весь август он беспечно танцевал у моря, не боясь ни Рима, ни солнца, ни цыганских спецслужб, ни недотыкомок, ни даже самого себя. Он словно бы перескочил из одного бытия в совершенно другое: первое напоминало скрежещущий механизм, наполненный опасностями и поломками, механизм, внутри которого он существовал в качестве гарантийного человечка, самозабвенного человечка, обуянного страхом и скукой. Он жил, как ненужный биоэлемент, забытый в утробе робота, и тут вдруг он сбежал из утробы робота, и открылось ему другое бытие, оказывается, тоже возможное на земной коре: эластичное, легкое, просторное, привольно сочетающее в себе культ ночи и культ солнца. Его роман с алкоголем так и не возобновился, по-прежнему он не мог выпить ни капли, хотя вокруг лились рекой веселые напитки, но здесь присутствовали во множестве иные пьянящие субстанции, к которым относились прежде всего музыка, простор ночного неба, таинственное море, лучи, разноцветный туман и, конечно же, девушки, сделавшиеся русалками этого тумана, этой прибрежной территории, девушки, скачущие, струящиеся, бродящие, загорающие днем и угорающие ночами.

Еще недавно он не мог вообразить себе никакой дружбы, кроме как с той разновидностью существ, которую он именовал «мои товарищи», но которую честнее было бы назвать «собутыльники». Теперь же все как будто обернулось к нему дружественной стороной: все с ним общались непринужденно, как будто знали его с младенчества.

Собственно, все происходило воздушно, текуче и без усилий: само собой так вышло, что жил он в Замке, – просто потому, что там поселился Коммунист с его компанией, а Цыганский Царь как бы вошел в эту компанию – и это, опять же, совершилось само собой, просто уже тем фактом, что его подвезли в белом автофургоне. Он не знал, за что они его полюбили, но, видимо, полюбили его за то, что, едва увидев их, он сразу же сделался так беспечен, что ни разу не спросил себя, за что они его полюбили.

Замок оказался обширным строением из ракушечника. Это был действительно замок: с крепостными стенами, с воротами, с широким внутренним двором и с единственной кубической башней, над которой развевался оранжевый флаг Республики Радости.

Здесь обитало множество людей: компании и отдельные личности приезжали, уезжали, смешивались, разъединялись. Ночами музыка сотрясала толстые замковые стены, сложенные из пористого песчаного камня, напоминающего обликом местный хлеб, тоже светлый и пористый. Эти светлые стены возведены были недавно, но в свете длинных и трепещущих огней они иногда казались древними.

Вытянутые и извивающиеся тени падали на стены, черные и белые собаки лежали кренделями, подняв к небу свои нередко встревоженные головы, девушки бегали по галереям замка, прижав к сердцам элементы своих нарядов, потому что все они собирались идти танцевать, но основной вопрос заключался в том, как одеться сегодня, – и они забегали друг к другу, чтобы показать ту или иную вещь или примерить одеяние подруги. Все это дело замедлялось хохотом, разговорами, пряным дымом, поцелуями, трапезами – эти легконогие девочки-эльфы постоянно хотели есть и ели много и жадно, но это пищевое буйство не оставляло следов на их стройных загорелых телах.

В конечном счете после долгих выборов наряда он часто оказывался минимален и вполне мог состоять из очень небольшой юбки и столь же небольшой футболки (поскольку ночи стояли жаркие), но некоторые девы особенно тщательно подбирали ту или иную деталь – кулон с лицом мухомора или браслет с курящими трубку черепами: эта деталь должна была сообщить, что носительница этого элемента, кроме того естественного и светозарного соблазна, что излучало ее слабо одетое и переполненное летом тело, способна также на соблазн несколько более абстрактный, требующий одновременно полной отдачи потоку чувств и полной от этих чувств отстраненности. И в тот миг, когда баланс между отдачей и отстраненностью, между пафосом и хохотом, между беспечностью и озабоченностью, в тот миг, когда этот зыбкий баланс окончательно устанавливался в воображении августовских модниц, тогда наконец наступало время идти танцевать.

Замок располагался на отшибе от основной территории Республики Радости, что представляла собой огороженную полоску пляжа, где светился и гремел рейв. От замка к Республике Радости пролегала пыльная дорога, местами петляющая сквозь темные пустоши, исполненные стрекотом кузнечиков. Узкие микроскопические овраги, извивы пути, бродячие собаки и мифы о змеях – все это давало повод Цыганскому Царю сопровождать девушек с фонариком. И он охотно совершал с ними, да и один, этот путь туда и обратно. И не только лишь Цыганский Царь, но и множество иных людей струились туда и обратно этим путем, а что касается Це-Це, то он уже не отделял себя от этой дороги, над которой постоянно висели клубы полупрозрачной песчанистой пыли, предвосхищающей пеструю мглу танцполов. Они выходили за пределы замка, и, как только захлопывалась за их спинами замковая калитка из листовой стали, сразу же обрушивалось на них гигантское черное небо, наполненное звездами.

Вокруг во тьме земля хрустела своими камнями, травами, песчинками и цикадами, становилось так темно, что в это нельзя было поверить, но повсюду распространялись потоки интенсивного звука, включая чьи-то голоса, изредка трезвые, но чаще восторженные или растерянные.

Вливаясь в крик насекомых своими шушуканьем и щебетом, сжимая ладони друг друга и отпуская их, освещая себе дорогу белым пятном фонарика, они шли в темноте, ощущая с одной стороны плоскую местность, где лежало кладбище, возвышалась забытая труба, где зияло сухое пространство, но на горизонте близ моря вздымались уже расходящиеся лучи, и издалека летела им навстречу смесь звуков, вырабатываемых волевым усилием закованных в броню диджеев, презирающих в глубине души все черные автомобили, несущиеся по ночным дорогам. Но гуляющие и бредущие не могли пренебречь черными автомобилями, которые фанатично рассекали рассеянную тьму детективным светом своих фар, – этими черными зеркалообразными представителями мира транспорта не следовало пренебрегать, им следовало уделять пристальное внимание, хотя бы потому, что люди, управляющие этими приземленными звездолетами, далеко не всегда находились во вменяемом состоянии: иногда их души требовали бешеной скорости. Поэтому счастливая дорога, наполненная смехами и эльфическими шелестами, называлась «дорогой смерти» – говорили, что здесь нередко гибли случайные прохожие, но ни одного конкретного случая никто назвать не мог, кроме слухов о человеке по имени Корней, которого антрацитовый «Ниссан» уничтожил здесь пять лет назад. Неизвестно, существовал ли в самом деле злополучный Корней, но на этой дороге сложился культ этого парня: на бетонных стенах неизвестных строений, на недостройках и железных мятых заборах – всюду виднелись надписи: KORNEY, «Мы не забудем тебя, Корней!», KORNEY FOREVA, KORNEY IS NOT DEAD и даже загадочное «Корней, мы отомстим за тебя!» Видимо, смутная тяга к корням воплотилась в этом культе Корнея, во всяком случае, на ржавом и заброшенном газетном киоске (внутри которого вечно лежала ржавая тень еще одного несуществующего человека – продавца газет) можно было прочитать стишок:

Не руби своих корней —

Заповедал нам Корней!

Поскольку никто не знал, как выглядел Корней, он постепенно превратился в условного мультипликационного персонажа с головой в виде черного квадратика и с угловатыми синими ножками. Этот персонаж встречался там и сям, он соседствовал с реалистически изображенными лицами других погибших героев – Боба Марли, курящего гигантский джойнт, Че Гевары в революционном берете, Джима Моррисона, Джона Леннона в круглых очках, которого (в силу счастливого движения истории) некоторые юные обитатели Республики Радости доверчиво принимали за Гарри Поттера.

Но чем ближе дорога подбиралась к морю, тем больше становилось прохожих и все меньше упоминаний о Корнее на стенах. В пятне фонарика можно было встретить или невменяемого мальчика, разговаривающего со своими наручными часами, или девочку в пушистых розовых наручниках, вперившуюся своими яркими зрачками в заросли мелкой придорожной малины, чьи листья и твердые ягоды побелели от пыли. Но все же имя KORNEY еще вспыхивало на стенах в хаосе иных надписей, и этому имени радостно салютовали счастливые компании, гроздьями свисающие из зеркальных «Ниссанов».

Девушки с визгами протягивали к этому имени свои водорослевые руки в светящихся браслетах, а их смуглые пальцы, выбрызнувшиеся изнутри автомобилей, сжимали плещущие на ночном ветру флаги Республики Радости и желтые чемоданчики, обрызганные мерцающей росой – слезами их хохота. Дорога постепенно обогащалась источниками света, и фонарик на некоторое время становился не нужен. Дорога вступала в полосы оживления и светской хищности, вращающейся возле маленьких старых магазинов, пережаренных кофеен и фруктовых развалов.

Но фонарику еще предстояло сослужить важную службу, потому что их ждал впереди самый темный участок пути – это был очень узкий и длинный проход между глухими кирпичными стенами, и идти приходилось, постоянно встречая идущих навстречу во множестве, а поскольку тьма здесь стояла непроглядная, все идущие по традиции приставляли светящийся диск фонарика к подбородку, подсвечивая свои лица снизу, что превращало их в музейные маски, плывущие, как плошки с пламенем плывут по языческой реке. Миновав этот коридор между мирами, радостные выходили на простор, где до самых Великих Врат раскинулось убитое, истоптанное тысячами ног поле, где горели костры. Среди костров процветало торжище наподобие дикого базара перед вратами монастыря в разгар священно-радостных монастырских праздников. Витало здесь нечто от варварского будущего, наступающего после крушения городов.

Совсем другое будущее, нежели то просветленно-упорядоченное, разумно обдуманное будущее, которое не состоялось и оставило на память о себе лишь странные постройки, удерживающие на своих огромных пыльных окнах драгоценные клочья исчезнувших атмосфер. К таким постройкам, безусловно, относился дом на площади Восстания в Харькове, где квартира Цыганского Царя теперь пустовала без него, живя жизнью вещей и освещений.

Глава шестнадцатая

Припадок

– Ну что ж, если принимать в расчет британскую сдержанность, концовка очень энергична, – сказал Сэгам, ознакомившись с завершенной статьей Рэйчел, что произошло в тот самый день, когда должен был состояться ужин в Тейт, посвященный дню рождения Чепменов.

Рэйчел и Мо собирались на ужин, а утро выдалось яркое и энергичное. Рэйчел дописала статью и прочитала ее Сэгаму.

– Тебе хотелось бы убить этих ребят? – спросил Сэгам, наливая себе оранжевый сок.

– Что?

– Я спрашиваю, тебе хотелось бы убить этих ребят? Братьев Чепменов, то есть.

– Нет, конечно. С чего это ты?

– Ну не знаю. Твоя статья звучит как приговор.

– Ничего подобного! В жизни не писала ничего столь лишенного категоричности. Где это ты там усмотрел приговор? Всего лишь летние порывы мысли, спровоцированные жарой и профессиональным долгом. В конце концов, я просто выполняю заказ журнала. Если слону хочется наступить на раздвоенную крысу, пускай наступит.

– За это выпью стакан оранжевого сока! – сказал Сэгам и выпил сок, что, хотелось бы верить, принесло ему подлинное наслаждение, потому что сок был холодный и кислый, а взгляд Сэгама в тот момент блуждал по раскаленному пляжу, где рядком лежали загорающие, словно тюбики масляной краски на рабочем столе Уильяма Парслетта.

Ужин в Тейт оказался не столь малолюдным, как предсказывал Сэгам. Присутствовало человек семнадцать, все сидели в белоснежной комнате за длинным белоснежным столом, причем комната с этим столом была предназначена для особенно значительных ужинов, но одновременно она же была инсталляцией, созданной молодым китайским художником и имевшей, как и всякое произведение искусства, свое название. Инсталляция называлась «Комната для особенно значительных ужинов – 2010».

Китайский художник, создавший эту комнату, присутствовал на ужине, и он оказался самым заметным и разговорчивым среди собравшихся.

Можно даже сказать, что молодой китаец был несколько развязен вопреки общей репутации китайцев, зарекомендовавших себя людьми дисциплинированными и скрытными. Но этот вел себя в стиле «душа нараспашку» и, видимо, оказался чувствителен к воздействию превосходного вина – во всяком случае, он громко шутил, громко и с кудахтаньем хохотал, странно извивался, кидался в женщин хлебными шариками и бумажными фигурками, сложенными из салфеток, а также время от времени резко откидывался назад, делая вид, что сейчас свалится со стула от хохота.

Это развеселое поведение китайца контрастировало с несколько зловещим, но элегантным шармом его инсталляции «Комната для особо значительных ужинов – 2010». В этой комнате не было ничего, кроме белоснежного пола, длинного белоснежного стола с двумя рядами белоснежных стульев, но по этой белизне время от времени скользили красные лазерные лучи – пятна кровавого света бродили по скатерти, а иногда зажигались в центре лба того или иного из сидящих за столом, так что каждый мог ощутить, что его взяли на прицел. В целом комната выглядела так, будто ее в любой момент могут расстрелять множество снайперов, как это часто случается с комнатами для особо значительных ужинов в фильмах в жанре экшен.

Красные пятна света, превращающие всех в мишень, давали гостям пищу для множества шуток, и кинематографический саспенс в сочетании с вином действовал как яркая специя на стерильном фоне интерьера, что разогревало кровь женщин и добавляло остроты в застольную беседу. В добавление к этой пряности еда была исключительно индийская, а подавали ее три индуса, одетых во все белоснежное, словно три дервиша-брамина.

Братья Чепмены, виновники торжества, скромно сидели во главе стола, привлекая к себе внимание лишь тем, что пили пиво вместо вина. Кажется, они радовались, что пьяный китаец фонтанирует шутками, поскольку это препятствовало молодому, но совершенно седому господину, у которого были красивое лицо и длинная шея, не вполне пригодная для землянина, поддерживать с братьями разговор, который седовласый красавец, видимо, очень стремился не прерывать, но эта непрерывность разрушалась под натиском пьяного китайца, что вызывало небольшие удовлетворенные улыбки на слегка усталых лицах Чепменов.

В целом душевное состояние людей, собравшихся за этим ужином, казалось довольно расслабленным, непринужденным и даже приятным. Никого не тревожили и не печалили ни красные лучи, ни развязность китайца, ни даже навязчивость еще одной особы по имени Глэдис Пиллс, которая всех постоянно фотографировала. Эта Глэдис считалась совершенно невыносимой, но гениальной в своем деле, настолько гениальной, что не принято было раздражаться и закрывать лицо рукой, если Глэдис целилась вам в лицо своим объективом, блестящим и пристальным, как и ее светлые безумные глаза.

Сидя за этим столом, Рэйчел чувствовала себя крайне странно. Отчего же? Вино – превосходное, пища – хоть и острая, но чрезвычайно нежно изготовленная, беседы живые. Но ее не занимало ни средневековое лицо истерички Глэдис (которую она слишком хорошо знала), ни бронзовое лицо Сэгама, сидевшего напротив, Мориса Сэгама, который привел ее сюда и которого она почти не знала. Она не в силах была сосредоточиться ни на скромных Чепменах (которые выглядели действительно как sweet guys), ни на пригожем и разбитном китайце, который уже несколько раз посылал ей через стол бумажную ласточку. Не привлекли ее внимание и коллеги арт-критики, чьи имена она знала и уважала, и в другой раз с удовольствием поддержала бы с ними непринужденную беседу, но не теперь.

Теперь же ее неожиданно поглотило наблюдение за двумя людьми, которые оказались ее непосредственными соседями по столу. Это были мать с сыном.

По правую руку от Рэйчел сидел мальчик лет тринадцати в простой черной футболке. Рэйчел не ожидала встретить здесь детей. Ей было известно, что оба брата Чепмены – отцы, но они явились на ужин без детей, а только с женами. Впрочем, следует ли считать тринадцатилетнего человека ребенком?

Очень многие девочки и некоторые мальчики в этом возрасте вполне сойдут за взрослых, но это не имело никакого отношения к хрупкому и угрюмому подростку, который сидел справа от Рэйчел. Его тело и лицо оставались детскими, словно бы ему едва исполнилось одиннадцать, но, встретившись с ним взглядом, Рэйчел обнаружила взгляд более чем взрослый. Присутствовали в этом взгляде некоторые холодность и усталость, полное отсутствие любопытства, а также, пожалуй, присутствовал некий надлом, но как будто очень древний надлом, случившийся несколько тысячелетий тому назад и заваленный каменными или ледяными глыбами. А также присутствовал в этом взгляде покой, но не покой достигнутого равновесия, а скорее покой гигантской и тяжеловесной книги, которой совершенно наплевать на факт собственного существования.

На Рэйчел этот ребенок не обращал особого внимания, он, кажется, всецело был увлечен едой. Прежде Рэйчел Марблтон не доводилось видеть, чтобы столь хрупко сложенные дети поглощали столь невероятное количество пищи. При этом тщедушный подросток не проявлял никакой видимой жадности: он просто съедал блюдо за блюдом, неброско, с оцепенелым и бесстрастным личиком. Белоснежные индусы, демонстрируя высокий уровень такта и обходительности, постоянно и незаметно пополняли тарелку юного обжоры пряными лакомствами, что же касается остальных гостей, то и они проявляли должный уровень такта, и никто словно бы не замечал вспышки детского аппетита, несколько выходящего за рамки приличий. Даже китаец, уж на что он был раскован и падок на рискованную простецкую шутку, ни единым взглядом или словом не отметил странную прожорливость ребенка. Возможно, в Китае такое поведение детей вызывает лишь уважение – об этом Рэйчел не знала, и вежливое поведение гостей не удивляло ее, но зато ее безмерно поражало полное безразличие, проявляемое матерью подростка в отношении столь загадочного и безудержного чревоугодия ее сына. Дама не сделала ребенку ни единого замечания, не подтолкнула локтем, не бросила ни одного осуждающего либо ограничивающего взгляда, вместо этого она живо поддерживала разговор с другими гостями, время от времени одаряя их лучезарной улыбкой. Сама она при этом в течение ужина съела лишь яблоко.

Между тем это была молодая женщина баснословной красоты, причем красоты весьма необычной (как показалось Рэйчел), лет не более тридцати, что говорило о том, что она в очень юном возрасте произвела на свет своего сына, сделавшегося страстным ценителем индийской кухни.

Заметив, что Рэйчел оцепенело смотрит на лицо ее сына, по которому в этот момент полз красный луч, добираясь до его отстраненного глаза, молодая дама обратилась к Рэйчел, пользуясь тем, что затылок ребенка склонялся над едой, и она могла вести разговор над его головой.

– Вам не кажется, что эти лучи могут принести вред зрению? Искусство иногда бывает опасно для здоровья, особенно если речь идет о не вполне взрослом организме.

– Думаю, не больше вреда, чем на обычной дискотеке, – ответила Рэйчел неуверенно.

– Меня зовут Ванна Совецкая, – представилась дама, одарив Рэйчел обворожительной улыбкой. – А это мой сын Тедди. Как же так получается, Мо, – обратилась она через стол к Сэгаму, как к старому приятелю, – выходит, ты скрывал от нас очаровательную подружку?

– Скрывал-скрывал, а потом взял и показал, – сказал Сэгам, ощерившись.

– А по-моему, это не подружка, а прекрасная пагода, где живут ласточки! – заявил китаец и метнул в Рэйчел еще одну бумажную ласточку, состроив при этом гротескную похотливую гримасу. Его ужимки намекали на то, что он – простодушный монах из монастыря Шаолинь, пьянствующий в горной харчевне в ожидании того мига, когда враги нагрянут в харчевню, и тогда он сможет проявить чудеса боевого искусства.

Но Рэйчел не могла оторвать взгляд от рук обжорливого мальчика – обычных детских рук, тонкопалых и бледных, но орудующих ножом, вилкой или ложкой с какой-то удивительной быстрой плавностью, с удивительной отточенностью, не вязавшейся с небрежной угловатостью подростка. Рэйчел не могла отделаться от ощущения, что она видит эти руки сквозь стекло, сквозь тонкое зеленоватое стекло, но ведь не было там никакого стекла, кроме разве что бокалов со сладким и соленым ласси, которые Тедди то и дело осушал. Ванна Совецкая тем временем затеяла с Рэйчел необязательную беседу, но Рэйчел с трудом осознавала смысл ее слов и отвечала почти наобум – слишком гипнотизирующе действовал на нее малолетний гурман, хотя он не смотрел на нее, но нечто необъяснимое и незримое источалось его щуплым плечом. Впрочем, и Ванна не была чужда тому необъяснимому и незримому, что заставляло Рэйчел цепенеть. Трудно сказать, почему так случилось, но Рэйчел ощутила нечто вроде влюбленности в длинное лицо этой дамы, в ее удивительные глаза, огромные и лучезарные, в ее овальные бледные губы, выговаривающие английские слова лениво и вопросительно, причем слышался франко-американский акцент – так, наверное, изъяснялся бы Эркюль Пуаро, переселись он из своей родной Бельгии не в Лондон, а, скажем, в Филадельфию.

Все в этой даме было длинным и светлым: волосы, зачесанные назад, узкое, но все же просторное лицо, сверкающие глаза, шея былинной лебедушки, княжеский нос, являющий собой образец самой изысканной лицевой архитектуры, а также last, but not least, – руки, обходящиеся без колец, с неимоверно длинными пальцами, которые еще более удлинялись холеными и узкими ногтями цвета льда. Наряд дамы состоял из платья, сшитого из грубой серой ткани наподобие мешковины, а на ее голых плечах лежала абстрактная накидка, сверху бархатистая, серо-стальная, а с испода – испуганно-розовая, как кожа побледневшего от ужаса Наф-Нафа, прячущегося в крошечном, но чистом и опрятном домике. Бриллиант сиял в ее правом ухе, словно третий глаз, а левое ухо (при том, что ее уши продолговатой плавностью своих линий посрамили бы фараона) щеголяло простодушной стразовой серьгой в виде стеклянного рубина ценой в один евро.

– Тедди, хватит жрать! – внезапно сказал Сэгам, улыбаясь учтивейшей улыбкой. – Отвлеките его там чем угодно, иначе он лопнет. Попросите его предсказать что-нибудь из будущего, что ли. Знаешь, Рэйчел, Тедди умеет круто предсказывать будущее. Он родился в Филадельфии, поэтому мы называем его «филадельфийский оракул», но он и любого дельфийского за пояс заткнет.

– Лопну? Ты сказал, я лопну? – переспросил Тедди, внимательно глядя Сэгаму прямо в глаза.

– Ну да, как воздушный шарик. А что? Разве плохо? Хлоп – и все дела. Лучше предскажи какое-нибудь будущее, не хочешь?

– Я не лопну, – произнес Тедди.

Рэйчел впервые слышала его голос – обычный, детский, тусклый, еще не сломавшийся голос.

– Предсказание! Мы ждем пророчества! – Сэгам, кажется, подтрунивал над подростком.

– Я не лопну. Вот вам и пророчество, – ответил Тедди.

– А кто лопнет? Кто лопнет? Предреки, кто лопнет?!

По телу Сэгама пробежала какая-то микроскопическая конвульсия – то ли от любопытства, то ли от сарказма, то ли от возбуждения, то ли от дикой радости по поводу удачно складывающегося вечера.

Тедди вдруг медленно перевел взгляд своих крупных янтарных очей с лица Сэгама на лицо Рэйчел.

– Кто лопнет? – сонно повторил он несколько другим голосом, словно бы в его простом детском горле поселилась на несколько секунд заброшенная, но недобрая старушка. – Кто лопнет? Годика через два здесь, в Лондоне, ломкая евреечка-наркоманка Эми Уайнхаус, которую вы все нынче так обожаете, умрет. Она склеит тапки от передозировки, а ее место займет тупая, жирная, белокурая Адель. Эта пухлая идиотка споет как минимум одну гениальную песню под названием «Падение небес». И эта песня будет звучать в очередном кинофильме про Джеймса Бонда. В этом кинофильме в туманном и пустынном родовом гнезде Бондов в старинном поместье Skyfall среди болот английская королева испустит дух на руках изможденного агента. Еще через год во время концерта Адель будет убита на сцене стрелой, пущенной из зала. Оперение стрелы будет в форме сердца с надписью LOVE разноцветными буквами, а на смертоносном и разящем острие стрелы будет укреплена микробомба. И тогда убитая Адель действительно лопнет, то есть взорвется прямо на сцене. Вот кто лопнет, отвечаю на ваш вопрос, Морис Сэгам, если уж вы так любопытствуете. Боги, я слышу вас! – и Тедди неожиданно одарил Сэгама его же отзеркаленной улыбкой, скопировав ее с поразительным проворством: словно бы бронзовая мордочка голодного лисенка отразилась в лице белого фарфорового совенка, пучеглазого, но непростого.

В этот момент индусы внесли два небольших белых торта, похожих на совершенно заснеженные зиккураты, обросшие горящими свечами. До этого все сидели в мертвенно-ярком свете неонового плафона, но тут свет погасили, остались только огоньки свечей и нервно блуждающие красные лучи, а Глэдис Пиллс громогласно объявила всем, что намерена задействовать вспышку на своей камере, чтобы запечатлеть момент, когда братья Чемпены задуют свечи. Она также в категорической форме потребовала от братьев выпить на брудершафт и поцеловаться взасос – этот снимок она планировала поместить на обложку какого-то серьезного философского издания. Покладистые близнецы не стали отпираться, тем более Глэдис пользовалась уважением как маститый фотограф, и еще большим уважением пользовался русско-немецкий мыслитель, едко влюбленный в современность, чью новую книгу Глэдис собиралась украсить обложкой с фотографией целующихся близнецов. В церковном свете двух пылающих тортов братья осушили свои пивные бокалы, шагнули друг к другу, обнялись и в охотку поцеловались – словно хитрец-работяга, так и не задувший свои сорок с лишним свечей, впился губами в губы собственного отражения.

В этот момент полыхнул flash, и одновременно красный луч угодил Рэйчел в левый глаз, а в голый локоть ее правой руки остро ткнулась очередная бумажная ласточка, пущенная китайцем. И сразу же что-то ударило, грохнуло, брызнуло, покатилось. Братья-близнецы, не размыкая объятий, покачнулись и косо рухнули на край стола, и сразу же два обнявшихся тела тяжело соскользнули на пол, увлекая за собой торты, свечи, бокалы, крики…

К ним бросились, вспыхнул неоновый свет. Но близнецы были мертвы.

Спустя шесть часов Рэйчел впервые стала свидетельницей припадка – такие припадки иногда случались с Морисом Сэгамом в преддверии рассветов. Вряд ли юная англичанка способна составить медицински подкованное описание этих припадков Сэгама. Но в интересах нашего повествования заполучить именно медицински грамотное и максимально ответственное описание его припадков. Поэтому покинем на время юную англичанку, чтобы дождаться того мига, когда другой персонаж, обладающий должным медицинским образованием, снабдит нас описанием припадков Сэгама настолько подробным и тщательным, чтобы мы могли без зазрения совести ознакомить с этим описанием как бесчувственную публику, так и безумное научное сообщество.

Глава семнадцатая

Приключения желтого чемоданчика

Где двое или трое собраны

во имя Мое, там Я посреди них.

Евангелие от Матфея

Символом, гербом и знаком Республики Радости был и остается желтый чемоданчик. Существует детская повесть шестидесятых годов под названием «Приключения желтого чемоданчика», и это очень увлекательная повесть, в которой желтый чемоданчик постоянно ускользает от своего хозяина, игриво переходя из рук в руки в духе просветленных фантазий того времени. Снят и фильм по этой повести, под тем же названием, причем он снискал популярность не меньшую, чем сама повесть.

Вдохновившись то ли фильмом, то ли повестью, создатели Республики Радости и сделали желтый чемоданчик своим символом. Республика родилась, как Венера на картине Боттичелли. Она родилась под знаком ветра и моря, ее истоком были спонтанные вечеринки серферов, любителей волны и обожателей легкого паруса, которые не прочь были потанцевать южными ночами, когда им поневоле приходилось отдыхать от своих парений на водах. Но постепенно эти пляжные ночные дансинги превратились в огромный августовский рейв, который оброс стенами, зиккуратами, флагами, фейерверками, пропускной системой, охранниками, правительством, ритуалами, легендами… Так и возникла Республика Радости, но почему желтый чемоданчик?

Фрейд сказал бы, что любой чемоданчик – символ женской сексуальности. На жаргоне советской шпаны позднесоветских времен грубое слово, обозначающее L’origine du monde (источник мира), заменялось более косвенным прозвищем «черный чемодан». Глупо употреблять неотесанные и неприятно звучащие слова в отношении предмета столь нежного и значительного. Впрочем, в выражении «черный чемодан» присутствует не грубость, а скорее защитная ирония, скрывающая весьма прозрачной пеленой глубокий страх перед непроницаемой тьмой источника жизни. Неизвестно, что или кто скрывается в чемодане, – так дело обстоит как с точки зрения древних охотников, так и с точки зрения дворовой шпаны. А в советские времена все классы общества проницали друг друга до основания, и все были дворовой шпаной, точно так же как все были номенклатурщиками, пролетариями, бомжами, инженерами, мажорами, колхозниками, профессорами, солдатами, сумасшедшими, уголовниками, древними охотниками, дружинниками, диссидентами, уборщицами, хиппарями, мусорами, балеринами, физкультурниками, монахами… От этой прозрачности классов еще нечто уцелело на наших территориях (где нынче старинная церковь в день престольного праздника больше напомнит о советских временах, чем бывшее здание райкома), но, к сожалению, эти осколки психоделической откровенческой соборности – тающее сокровище, и скоро каждый класс сделается так же одинок и замкнут в себе, как было во времена больного поэта Некрасова, когда он умирал на утоптанном диване, высунув из диванных подушек свое сухое лицо истерзанного идальго, сжимая исхудалыми пальцами свое последнее сокровище – охотничье ружье, из которого этот садист прежде бил птицу.

А чемоданчика при нем не нашлось, чтобы высоколобый Некрасов смог прихватить его с собой в то безвозвратное странствие, которое сулило ему горячие гречишные поля и рослых иномирных крестьянок, отирающих жемчужный пот труда с медных своих лбов. Там, среди зноя вечной аграрной страды, гигантский иссиня-ледяной старик по прозвищу Мороз Красный Нос раскроет ему свое крестообразное объятие, объятие-распятие, украшенное по краям инистыми рукавицами. Там высоколобый поэт сможет наконец разузнать, кому на Руси жить хорошо: тому, кто живет на изнаночной стороне бытия! Тот, кому на Руси жить хорошо, – он один, один-одинешенек, но многолик или же обладает таким лицом, о котором можно сказать, что так же как луг расцветает тьмой цветов, так и это лицо расцветает тьмой улыбок, и каждая улыбка шепчет:

Грабили нас грамотеи-десятники,

Секло начальство, давила нужда…

Все претерпели мы, божии ратники,

Мирные дети труда!

Мирные дети труда самой смерти улыбаются вокруг него снопами и жницами, скопцами и жрицами. В них нет ничего пугающего, это не evil dead, это добрые православные мертвецы, которые, чтобы помочь живым, сделались цветами и автомобилями, киосками и компьютерами, ушанками и танками, и обледенелыми санками, и дорогами, и недотрогами, огородами и распашонками, и баклашками, и лопатами-замарашками, а также мостами, отелями, «Макдоналдсами», поездами, самолетами, бирюзой, аэропортами, заводами, шахтами, биржами, алмазными приисками, нефтяными скважинами, бассейнами, мраморными ваннами, электростанциями, танцполами и лазерными лучами, более того, они сделались самим желанием, струящимся между телами мужчин и женщин и сливающим их воедино, дабы рождались и умирали новые тела. Считай, кто народился, тот и помер, а кто помер, тот и народился, поэтому народ и состоит из необозримой массы усопших с добавлением некоторого количества живых, живых еще и живых уже, а также народ величаво включает в себя поручиков Киже, то есть людей нерожденных или вымышленных, которые никогда не бывали ни живыми, ни мертвыми, – целые полки, батальоны, дивизии, армии, армады таких поручиков живут в черных Кижах аграрного рая, в обугленных теремах, откуда открывается славный вид на раздолье.

Прости мне, труба, что меня так звала

В атаку, в атаку подняться,

Отважно и честно идти на врага

Иль мертвым на поле остаться.

Прости, командир, я не слышал приказ,

Не вышел на праведный бой,

И я не увижу сияющих глаз,

С победой вернувшись домой.

Прости мне, чужбины враждебный уют,

Мой долг боевой не оплачен,

И вдовы твои не меня помянут

Протяжным и лающим плачем.

Прости, дезертир, что с тобой не ушел

Таиться в гниющих амбарах.

Прости, арестант, что не вышло с тобой

Мне мерзнуть на лагерных нарах.

Прости мне, любимая, я не любил

Тебя, потому что не знал.

Прости меня, фильм, ты огнями светил,

Но я не вошел в кинозал.

Прости мне, предатель, что я не делил

С тобой твою горькую боль.

Прости мне, Создатель и плоти, и сил,

Что я не спустился в юдоль.

Не знаю ни вашей зимы, мертвецы,

Ни вашего лета, живые,

В раю нерожденных я вижу лишь сны

Святые, святые, святые…

Все эти нерожденные, все эти герои, скрывающиеся за шторками повествования, все эти загвоздки и зигзаги – все это отбросим в сторону, как золотую кочергу. Золотая кочерга – что может быть прекраснее?! Но золотой кочергой невозможно ворошить угли. А угли придется поворошить основательно, даже если это будет зола чепменовского ада, – все придется разгрести, потому что улики скрываются под золой. Зола, зло, золото, злаки – они скрывают улики златотканными и злорадными покровами, и нужна чугунная кочерга, чтобы разворошить эти залежи золотой парчи. Но мы доберемся до улик, потому что улики – это улочки, бегущие к истине. Представьте себе улочки портового города, ну хотя бы Лиссабона. В дождь они ниспадают к морю, как потоки черной икры: зернисто льются их ликующие булыжники мимо кофеен, винных заведений, похожих на шкафы, освещенные изнутри коричневыми лампами, чей жареный свет давно слился в единое целое с запахами сардин и маслин. А завсегдатаи этих надтреснутых заведений истуканами стоят у дверей с небольшими стаканами в руках, с лицами равнодушных бонапартов, взирающих на море с той холодностью, что выдает истинно приморского жителя. Улочки стекают мимо пышных отелей с длинными янтарными окнами, выплеснувшими на мокрые тротуары свои мокрые ковры, усеянные вензелями. Улочки бегут вниз вслед за дребезгливыми трамваями, доставляющими к морю светящуюся пустоту, улочки вздымают свои хребты, чтобы потом смиренно пасть ниц у соленых лестниц приморских королевских дворцов, столь жадно и порнографично вылизанных атлантическим ветром, что пестрый мрамор их стен давно стал мокрым зеркалом, отражающим лишь огни далеких кораблей.

Да, Карл Маркс и Рэйчел Марблтон правы были лишь отчасти, когда они утверждали, что дворцы, гаджеты, вещи и угодья суть вампиры, пожирающие души своих владельцев. С одной стороны, оно так и есть, с другой же стороны, как говорил один польский мореплаватель, «чем ближе к Востоку, тем больше чудес». Вампир – это тоже чудо, правда, чудо не из приятных, но когда чудес становится больше, когда их становится действительно много, тогда вампир теряется в праздничной толпе, которой наплевать на вампира просто потому, что она сама – мегавампир.

В этой веселой толпе никто не осудит некоторых улыбчивых людей за то, что они – носители небольших чемоданчиков. Они не просто владеют ими, как иные собственники владеют сараем или чуланом, – они ими гордятся, они всюду таскают их с собой, они любуются их яркостью, потому что чемоданчики, все как один, должны быть ярко-желтыми!

Не только древние мужчины, но и древние женщины страшились пещерной тьмы. Все пребывают в страхе перед собственным истоком, а ужас, испытываемый обитательницами некоторых забытых островов в отношении собственных детородных органов, иногда достигал столь космического накала, что это безусловно оказало влияние на архитектуру ныне разрушенных и засыпанных землей храмов. Они боялись черного чемоданчика и черного квадрата, но боги иногда бывают улыбчивы, и всегда есть место и время для эйфорических трансформаций – лучи радостного и многоцветного света летят из пещеры, где ранее жила тьма. Страх гибнет под натиском радости. И черный чемоданчик превращается в золотой ларчик, в зачарованную шкатулку, в янтарную комнату, пронизанную откровенным солнцем пляжей. Или же он становится легкокрылым желтым чемоданчиком из оттепельного фильма. А черный квадрат превращается в золотой шар.

Желтый чемоданчик хранит в своих закругленных уголках стремление черного квадрата к золотому шару, и если рейвер прибывает в Республику Радости, отяготив свою загорелую руку желтым чемоданчиком с закругленными уголками, тогда он проскальзывает на территорию Республики бесплатно и гладко, как шар, тем же, кто прибыл без чемоданчика, требуется виза ценою в сто евро. Виза представляет собой пластиковую идентификационную карточку (чьи закругленные уголки и лимонная желтизна перекликаются с цветом и формой чемоданчика): эту желтую карточку обычно носят на шее болтающейся на пестрой ленте, в момент же прохождения через пропускной пункт, приложив карточку к считывающему устройству, вы можете увидеть собственное лицо на экранчике компьютера – внутри, на территории Республики, вы уже нигде не встретите этого лица.

И вот вы проходите насквозь мистический пропускной пункт под пристальными взглядами пограничников Республики Радости, одетых в модную черную униформу с оранжевыми повязками на рукавах, – эта униформа ничем не напоминает травматически-роскошную униформу СС, и в целом охранники Радости походят скорее на суровых сторожей фруктового сада, и каждый проникающий в Радость ощущает в какой-то степени радостную незаконность своего проникновения, и хотя пропускной пункт представляет собой огромное архитектурное сооружение (собственно, это самая массивная постройка на территории Радости, напоминающая ископаемый зиккурат времен расцвета ацтекской цивилизации), но все же эти Великие Врата кажутся вступающему щелью в заборе, куда она или он проскальзывают украдкой, с воровской, нагло-веселой и детской дерзостью подростков Адама и Евы, крадущих золотые яблоки незнания. Ручьи и потоки счастливых Адамчиков и Евушек, которым вдруг взяли да и простили слегонца их детские игры с фруктами, стекают по великодержавным ступеням зиккурата (надвратный аккуратный зиккурат – аккурат совпадающий по своей архитектуре с формой строгих белых тортов, на которых братья Чемпены так и не задули огни свечей), сливаются в реки, текущие одновременно во всех направлениях, а реки впадают во вращающиеся озера танцполов. Здесь человеческие волны нанизываются на стаи лазерных лучей, лучей-мечей, лучей-игл, которые, как взгляды воскресшего Лазаря, бродят в облаках, берут на просвет чьи-то очи, обводят пузырчатым контуром гибкие тела танцующих дев. Взгляды лазерного Лазаря, лучезарные и зернистые дороги света, по которым движутся от мозга к мозгу, от пространства к пространству флотилии и эскадры микроскопических алых лодок и ангельских яликов. Здесь в каждом теле скрывается лето, но лето собирается отлететь.

Августейший и густой август то ли медленно, то ли скоропалительно созревал к своему завершению, он таял, как желто-зеленая таблетка на горячем и шершавом языке. Радость, конечно, бывает вечной, но не в земной юдоли, которую еще называют «Долина Ю».

Тем более что в этом году Республика Радости должна была прекратить свое существование на неделю раньше обычного срока – то ли по экономическим, то ли по еще каким-то причинам. На 23 августа назначено было торжественное закрытие рейва, отмечаемое по традиции особенной прощально-оголтелой вспышкой веселья, а также роскошными салютами, лазерными шоу и работой лучших диджеев. А за день до этого, 22 августа, должно было состояться не менее значительное событие – избрание Президента Радости, которому предстояло стать символическим лидером Республики вплоть до следующего лета, а в завершающую ночь новоизбранный Президент Радости воспарял над рейвом на воздушном шаре, чтобы сверху окинуть коронованным взором океан своих ликующих и танцующих подданных.

На большом воздушном шаре

Мандаринового цвета

Мы с тобой проводим это лето…

Лето 2010 года выдалось отвратительно жарким. Везде горели леса, люди слабого здоровья умирали от зноя в больших городах, а воздух над проспектами пропитан был едкой гарью тлеющих торфяных болот. Все везде задыхалось и не находило себе места, но только не у моря. Хотя и здесь жара каждый день стояла зашкаливающая, но Цыганский Царь как-то даже не заметил этого. Во-первых, он отлично переносил жару и даже любил ее, а во-вторых, просыпался он здесь в час заката, а засыпал после рассвета, к тому же он занимал прохладную комнату в замке, чьи толстые каменные стены надежно защищали от зноя, комнату просторную, но с крошечным оконцем (в котором едва могло уместиться лицо), выходящим в ароматную и травянистую местность, где лежало кладбище, где возвышалась забытая труба, где зияло сухое пространство. В этой комнате ему сладко спалось в часы жары, поэтому он не обратил внимания на пылающий ужас этого лета.

Но 22 августа он впервые с того дня, как прибыл сюда, проснулся относительно рано – около полудня, и сразу же ощутил в воздухе, втекающем в оконце, легкий, но все же пьянящий привет скорой прохлады. В этот день жара впервые ослабила свой натиск. Девушка, чей наряд состоял лишь из светящихся браслетов на смуглом узком запястье, сидела на его кровати и грызла персик.

Она была очень худой и акробатически свернулась на белой простыне в подобие грызущего кренделька, постоянно переплетающего свои медвяные конечности, а взгляд ее устремлялся в оконце, где лежало кладбище, возвращалась забытая грусть и охуевало сухое пространство. Цвет ее кожи совпадал с цветом съедобного шара, который истребляли ее белоснежные зубы, а цвет ее глаз совпадал с окрасом охуевшего сухого пространства, лежащего за оконцем под золотым солнцем.

Из душевой кельи слышался шум воды, и эта вода отчего-то разливалась большой лужей по комнате, по каменным плитам пола, и, возможно, сигареты, брошенные возле кровати, погибли. Вытянув одну ногу, девочка издавала шлепающий звук ударами пятки, внимательно взирая на пальцы собственной ноги, смоченной прозрачными каплями небольшого потопа. В разных точках комнаты лежали персики, что придавало пустынному и не вполне достроенному помещению вид спортивной площадки, где идет игра с некоторым количеством румяных мячей.

В обществе эльфоподобной приятельницы, прекрасной эльфетки (набоковское слово «нимфетка» здесь бы показалось тяжеловесным), Це-Це позавтракал персиками, которые оказались твердыми, как репа, но сладкими до небесной дрожи. Завтрак каким-то образом затянулся часа на три, но, если вдуматься, никто не согласился бы отложить этот завтрак на завтра. По истечении этих трех часов Це-Це как-то внезапно оказался за стенами замка на уже упомянутой нами пыльной дороге, ведущей в страну Радости, и он шагал по ней, пребывая в самом возвышенном состоянии, как бы паря над самим собой в синем, слегка ветреном небе. Прозрачные завихрения пыли то зависали, то неслись над дорогой, и призрак Корнея, должно быть, блуждал в этом сухом тумане среди других пестрых тел. Це-Це прошел мимо старого магазина, где паслось стадо харлеев, на чьих седлах восседали жирные люди в черных пиратских косынках, всосался в узкий проход между разрисованных стен. Здесь под ногами хрустели битые стекла и пластиковые емкости, но никто в этот час не освещал свои лица светом фонарика: лица были и без того освещены и опалены солнцем. Впервые Цыганский Царь проходил здесь днем. Тела некоторых идущих навстречу блестели влагой – они уже успели искупаться в море, с их волос текла соленая вода, на их ресницах лучились соленые кристаллы, а на мокрых плечах лежали отяжелевшие полотенца с изображениями дельфинов, морских звезд, пирамид, русалок, тигров, Майклов Джексонов…

И вот Цыганский Царь вышел на простор, где до самых Великих Врат раскинулось истоптанное тысячей ног поле, где горели костры, где восточные люди жарили мясо с такими же угрюмыми и значительными лицами, с какими они жарят мясо везде, и липкий пряный дым от жаровен смешивался со сладкими и горькими благовониями, воспаряющими над множеством курильниц.

Цыганский Царь пошел сквозь строй палаток и ларьков, где продавали все возможное и мелко-пестрое. Сидящие на земле люди предлагали ему предсказания и обереги, юркие девушки, одетые сестричками милосердия, вразнос торговали сводящими с ума специями, продавцы кукурузы приоткрывали крышки над чанами, где варились початки, и рекламой этому товару служил сладковатый пар. Некие почти библейские группы людей в пончо и без играли на тамтамах, барабанчиках и варганах, отдельные мистики снисходили до губных гармошек, изредка слышался звук дудука, которому охотно вторили чайки, время от времени совершающие полукруглый полет над местностью. Но нежность пляжного песка все отчетливее проступала под ногами, пляж вытеснял рынок своими ленью и негой, близилось море и, еще не достигнув Великих Врат, шествующий к Радости вступал на просторное песчаное пространство, где уже никто ничем не торговал, где люди просто вращались среди собственных течений, сбивались в стайки, сидели и лежали на песке, спали, прикрыв головы рюкзаками и капюшонами, или просто смотрели в небо, раскинувшись самоуверенной свастикой на путях струящихся туда и обратно прохожих, среди которых все чаще встречались энтузиасты с желтыми чемоданчиками в руках.

Цыганский Царь не обладал желтым чемоданчиком, он в нем не нуждался: во-первых, ему нечего было в нем хранить, во-вторых, для проникновения на заповедную территорию Радости он располагал магнитной карточкой на пестрой ленте, причем не лимонной, стоящей сто евро, а карточкой почти апельсинового цвета, которые выдавались бесплатно всем тем, кто в Республике не отдыхал, а работал: диджеям, барменам, техникам звука и света, музыкантам, продавцам пиццы, профессиональным танцорам и прочим трудящимся Радости. Обладать апельсиновой карточкой было почетно, и Цыганский Царь с гордостью носил ее на своем голом по пояс теле рядом с нательным крестом, хотя карточка досталась ему по счастливой оплошности – просто потому, что его сочли парнем из команды диджея Коммуниста.

Поднявшись по циклопической лестнице из ракушечника, влекущей его к пропускному пункту, Це-Це взглянул мимоходом на свое лицо, и вот уже спускался по другую сторону Врат по симметричной лестнице, откуда открывался радостный вид на озаренную солнцем территорию Радости, над которой плескались флаги.

Впервые Цыганский Царь оказался здесь днем, и он даже сам не заметил, как уже плавал в сияющем море, плескался, как флаг, он нырял и снова выныривал, видя далеко вокруг себя на водной синеве белые яхты, где отдаленные люди танцевали и стреляли в небо из бессмысленных ракетниц, выпускающих петарды, почти невидимые при пылающем солнце.

Многие дансили уже и на танцполе «Медуза» – это был круглый танцпол, выдвинутый в море. «Медуза» представляла собой вечно звучащий остров, накрытый ячеистым полушарием в духе Бакминстера Фуллера, а над полушарием вечно рдела огромная кровавая надпись BURN, рекламирующая энергетический дринк, а заодно горение на жертвенном огне жизни.

И люди жгли, зажигали и отжигали, горели, сгорали и угорали прямо под пламенеющим солнцем, они, как водорослевые рощи, гнулись и трепетали под ветром звуков, а окончательно испепелиться им мешали сотни тысяч острых морских брызг, которые милосердный ветер бросал на их тела. Многие танцевали уже прямо в море, и Цыганский Царь с наслаждением влился в ряды тех, кто решил стереть различие между танцором и пловцом. Он скакал среди волн, прыгал, извивался, стучал кулаками по водам, вздымал до небес веера сверкающих брызг, он изобретал движения одновременно плавательные и пляшущие, он обретал штормы, ураганы и водяные бездны, предназначавшиеся лишь для него и весело низвергающиеся на его собственную мокрую голову. Он становился океанским атомным взрывом, создающим новые океаны. И таких богов, танцующих на пике силы и беспечно творящих новые водяные миры, вокруг него было немало, и все вместе они сливались в единую божественную сущность, йодисто резвящуюся без изъяна и цели. Голые танцующие русалки с «Медузы» махали ему наполовину опустошенными бутылками шампанского и медными баночками с жертвенными энергетическими напитками, которые они сжимали в высоко поднятых руках, а особенно рьяные девчата бросались на решетчатую конструкцию и повисали на ней влажными обезьянками, бешено раскачиваясь, и каждому виделись такие девичьи существа, что танцевали, как под гипнозом, равномерно совершая неизменный набор движений, неподвижно вперившись великими отважными зрачками в одну точку, где горизонт становится горящим зонтом.

А Цыганский Царь превращался в цунами, пользуясь тем благодатным совпадением, что «цунами» начинается с той же буквы, что и его имя. Он становился подлинным Це-Це – Центробежным Цунами, которое невзначай разрушило Республику Радости, но сразу же воссоздало ее в виде миллиарда Радостных Республик, разбрызгиваемых по всем уголкам космоса. Це-Це был подлинно счастлив в тот миг. Музыка, море и автономный маленький мир на берегу, живущий по своим собственным законам, – все это настолько опьяняло его сердце, что он испытывал эффект безграничной свободы, той самой безграничной и несбыточной свободы, которую всегда жаждал. Он испытывал эффект коронации в недрах свободы.

Пенную, жемчужную, кружевную, изумрудно-сапфировую корону творил он себе ударами ладоней о волны. Он полностью ощутил, что наконец-то стал тем, кем был по сути вещей: истинным и несамозванным царем невидимых морских цыган, влекущих свои незримые кибитки над тысячами океанических степей. Он стал государем цыганских вороватых чаек, второпях крадущих серебряную рыбу из карманов моря. Ведь если есть морские фашисты – мультяшки, акулы и скаты в карикатурных униформах СС, значит должны быть и морские незримые цыгане, возвеличившие свой принцип скитания до масштабов океанических течений и ветров. И даже резвящаяся в водах свита морского царя, даже античные хохочущие тритоны, нереиды и дельфиноиды, многочисленные существа с водорослями в волосах, дующие в морские раковины, даже все эти создания, оседающие солеными каплями на роскошной коже его галлюцинаций, – даже они обрастали цыганскими элементами: из-под зеленых волос тритона блестела серьга, а на склизких плечах нереид встречались татуировки, изображающие табуны украденных коней.

Эй, цыганочка, царевна из кибитки,

Разбросай свои кибитские пожитки!

Отчего на твоем простеньком колечке

Все насечки, детка, да насечки?

Первая насечка – то отец мой, Острая Стрела.

А вторая-то насечка – мать моя, перепелка в жите.

А третья-то насечка – старшая сестра,

Что, бывало, жемчуг слизывала с нити.

А четвертая насечка – это белый волк,

Белый волк в пустом и снежном поле,

А пятая насечка – это полк,

Полк солдат, навеки погребенный в соли.

А шестая-то насечка – это ветер.

Ветер, пролетающий над светом.

А седьмая-то насечка – это дети,

Мои дети, что родятся летом.

А восьмая-то насечка – это Бог.

Мой Господь, что все грехи сокроет!

А девятая насечка – это стог,

Где любились, барин, мы с тобою.

А десятая насечка – мой сужоный князь.

Буду с ним до алого рассвета,

И тебя он, барин, свалит в грязь

Выстрелом простого пистолета.

А одиннадцатая насечка – это стон,

Стон мой, барин, над твоей могилой.

А двенадцатая насечка – это сон:

Сон о том, что ты воскреснешь, милый.

Натанцевавшись, Цыганский Царь долго лежал на воде, и волны передавали друг другу его живое, но самозабвенное тело, а он смотрел на поток последовательных птиц, который пересекал небо наискосок. Отсюда было не разобрать, какие это птицы, но они летели по четко установленной прямой линии, держась друг за другом с единообразной скоростью, и изредка доносилось издали их то ли курлыканье, то ли плач, то ли небесное хихиканье.

Наконец Царь выполз на берег, радостно изможденный своим экстазом. Голый новорожденный, он лежал в песке, все еще окутанный пеной и слизью безграничного материнского тела. Между тем вокруг него проходило множество загорелых ног: вассалы Республики в изобилии прибывали на территорию, одетые уже не совсем пляжно, потому что солнце готовилось к исполнению своего коронного перформанса под названием «Закат», а также все ожидали еще одного любимого ритуала – церемонии выборов Президента Радости.

Це-Це не слишком был осведомлен о политической системе Республики Радости, но избрание президента происходило по заведенному порядку, приблизительно следующему: вначале каким-то образом из числа самых красивых, веселых и растанцованных девушек выбирали четырех самых красивых, веселых и растанцованных, и они назначались Принцессами Радости. Каким образом такой элемент монархии, как принцессы, сочетался с демократической структурой Республики – неизвестно, но это отсутствие политической логики никого не смущало. Каждый год четырьмя принцессами становились разные девушки, и каждый раз им вместе с титулом присваивались имена: принцесса Мэри Мэд, принцесса Люси Скай, принцесса Кока Из и принцесса Настя Бриллиант.

Неизменные прозвища принцесс складывали в английскую сакральную фразу Mad Sky Is Brilliant («Безумное небо великолепно»). Данная мантра безусловно напоминает выражение «увидеть небо в алмазах», ну и, конечно, Lucy in the Sky with Diamonds, а также нельзя исключить из ассоциативного ряда «Лучшие друзья девушек – это бриллианты», но в конечном итоге все эти заключительные фразы стягиваются к главной мантре «Ом мани падме хум» – «Мудрость в цветке лотоса».

Каждая из четырех принцесс должна была выдвинуть своего кандидата или свою кандидатку в президенты: уже через несколько минут они собирались торжественно представить свой выбор населению Республики. Функции президента заключались в одном: излучать максимальные объемы радости. Исходя из этого, граждане Республики должны были оценить четырех претендентов на президентский престол. Фактически единственными настоящими избирателями в Республике были обладатели и носители желтых чемоданчиков. Все остальные со своими лимонными либо апельсиновыми магнитными карточками должны были ощутить себя гражданами второго сорта в миг выборов, потому что сами выборы совершались самым простым и древним способом. Каждый из четырех кандидатов имел право на выступление перед толпой, после чего те из толпы, что обладали чемоданчиками, выходили и ставили свой чемоданчик перед полюбившимся претендентом. Кто из четырех набирал больше чемоданчиков, тот и побеждал на выборах, после чего победителю торжественно вручали золотой чемоданчик – пусть и не ядерный, но все же не слесарный.

Все это происходило в самом центре территории на круглой площадке, известной под названием «Четыре столба» или просто «Столбы», потому что на ней с четырех сторон действительно возвышалось нечто вроде четырех дольменов. Число четыре пронизывало собой эту церемонию. У подножья каждого из четырех столбов находился примитивный трон из ракушечника, на тронах восседали Принцессы Радости, а у ступеней тронов располагались четыре остроконечных шатра из парашютного шелка, где до поры до времени скрывались претенденты на престол.

Глава восемнадцатая

Еще одни мы

Рэйчел могла бы бесконечно отвечать на вопросы полиции. Пожалуй, ничто не скажет о Рэйчел больше, чем фраза «Рэйчел могла бы бесконечно отвечать на вопросы полиции». Но полиция задавала какие-то тусклые вопросы, как показалось юной обожательнице детективов, хотя речь шла об убийстве – ведь не могут же два разных человека, пусть и братья-близнецы, внезапно умереть по естественным причинам, целуя друг друга в губы?

Действительно, полиция обнаружила следы яда в бокалах Чепменов. Оставался открытым вопрос, не сами ли они решили так патетически уйти из жизни, но подобное было совершенно не в духе покойных. Чепмены были простые, витальные, трудолюбивые, честолюбивые, деньголюбивые, задиристые, впрочем, отличные мужья и энтузиастичные отцы – дела их шли превосходно, семьи процветали, дети радовали, к тому же они получали искреннее наслаждение не только от творческих удач, славы и рабочего процесса, но и от того шока, в который их язвительные (как им казалось) творения повергали кудахчущую публику. Короче, не имелось у них ни причин, ни эстетических оснований для самоубийства.

Однако если их отравили, значит, сделал это либо кто-то из присутствующих гостей, либо один из официантов-индусов. Ситуация складывалась если и не в духе Чепменов, зато вполне в духе Агаты Кристи, и это Рэйчел очень возбуждало. Что касается Сэгама, то после злополучного дня рождения Чепменов и странного припадка, который он претерпел в ту ночь (наблюдение за этим припадком нечто перевернуло в душе Рэйчел, несмотря на то что нервы у нее были крепкие), Мо не проявлял к смерти Чепменов особого интереса. Впрочем, он тоже, как и Рэйчел, вежливо и старательно отвечал на вопросы полиции, стремясь ничего не упустить, но в целом это дело его вроде бы не занимало, а должно бы занимать, ведь они все оставались под подозрением. Но Сэгам делал вид, что дела аукционного дома Christie’s для него важнее ситуации в духе Агаты.

– Скажи, Мо, не ты ли отравил Чепменов? – как-то раз спросила его Рэйчел, когда они загорали на балконе.

– Нет, не я, – ответил Сэгам.

– У тебя есть предположения, кто это мог сделать?

– Предположения? Не люблю предположений, – заявил Сэгам, и Рэйчел не решилась продолжить обсуждение этой темы. После припадка она считала, что Сэгам – парень довольно нервный.

Естественно, Рэйчел не исключала возможность, что Мо все же отравил Чепменов, но в целом полагала, что это вряд ли. В глубине души она ждала, что расследование вот-вот будет изъято из рук заурядных полицейских личностей, и этим делом наконец займется гениальный и капризный частный сыщик, в котором сольются воедино Дюпен, Холмс, Пуаро, отец Браун, Мегрэ, мисс Марпл и Ниро Вульф. Но никто подобный не появлялся, а заурядные личности продолжали маячить.

Особа окружного следователя Уоррена казалась совершенно стертой. Еще более тусклым светом (вопреки своей фамилии) мерцал некто Джаспер Йеллоу, относящийся, кажется, к структурам Интерпола. Присутствовала также чернокожая красавица с тонкими чертами лица по имени Ома Ра, представлявшая то ли легендарные британские спецслужбы, то ли лигу «Женщины в защиту близнецов», то ли какой-то ночной интернет-портал, выходящий прямиком в звенящий космос. Несмотря на загадочную и даже по-своему прекрасную внешность, Ома Ра проявляла себя совершенно тупой и постоянно задавала одни и те же вопросы, причем ответы на эти вопросы она, судя по всему, тут же забывала, и в целом Рэйчел посетило подозрение, что Ома Ра любит курить крепкий стафф. Рэйчел лень было вникать в специфику этих персон, и, беседуя с ними, она скучала. И все же она была готова бесконечно отвечать на вопросы полиции, ее даже слегка потряхивало от лихорадочного стремления помочь следствию. Видимо, этот энтузиазм родился из смутного чувства вины: ведь она только что написала статью, направленную против близнецов, а затем, словно двуличный агент, явилась на день рождения этих людей, которые ее не знали и не подозревали в ней неприятеля, – явилась из праздного желания взглянуть на живые объекты своей критики, а стала свидетельницей их гибели.

Статью свою она в Elephant так и не отослала, и это повредило ее профессиональной репутации, зато Глэдис Пиллс, которую Рэйчел после одного неприятного лесбийского брейкдауна считала истеричной идиоткой, ликовала: ее фотография (целующиеся близнецы за секунду до гибели) облетела все средства массовой информации и, кажется, даже вошла в историю фотоискусства. Цены на работы Чепменов, и без того высокие, еще подросли, и это давало намек на мотив в отношении двух-трех личностей, присутствовавших на ужине. Но уж больно хлипко и наивно выглядели эти соображения.

Рэйчел хотелось, чтобы полицейские задавали ей гораздо больше вопросов, ей хотелось, чтобы они, как опытные психоаналитики, заставили ее вспомнить каждую деталь, которая ускользнула от ее внимания на ужине в Тейт. Да, было нечто, нечто неопределенное, нечто ускользнувшее – но не вполне ускользнувшее. Нечто она видела, но не заметила, и все же это нечто запало ей в душу, как забытое слово, которое вертится на языке, но ухватить его не удается. Это нечто тревожило воображение Рэйчел, и ей хотелось, чтобы полицейские заставили ее реконструировать это забытое нечто, что скребется своими коготками в дверь ее памяти. Коготками? Да, коготками. Но полицейские не годились на роль психоаналитиков, их вопросы не наводили ее на нужные воспоминания, они только ватно бродили вокруг да около, и казалось, что ее ответы нужны им не для установления истины, а только для заполнения каких-то нудных бумаг.

Опрашивали ее всего пару раз и очень недолго, но затем Уоррен позвонил и заявил, что хочет встретиться в кафе, чтобы уточнить некоторые детали. На встречу он явился в сопровождении неожиданного русского старичка, прибывшего из Москвы.

Этот старичок был когда-то знаменитым московским следователем, и он вдруг скромно и тихонько прилип к данному расследованию, как прилипает белая салфетка к грязному сапогу. А произошло это неброское прилипание на основании двух писем, которые старичок привез с собой из Москвы, чтоб ознакомить с ними британских коллег.

Старик получил по обычной почте два письма, в которых точно назывались время и место двух убийств, а также имена предполагаемых жертв. Оба письма были отправлены из Парижа на московский адрес старого следователя, но старик в это время путешествовал по Индии и получил оба письма с опозданием. Тем не менее даты на почтовых штампах свидетельствовали, что письма были доставлены по адресу до того, как эти убийства совершились. Обе записки блистали лаконичностью. На одном листке значилось:

KIRILL PRYGUNIN

July 22 2010

Charkov, Ukraine

На листочке из другого конверта тем же почерком от руки было написано:

DINOS AND DEREK CHAPMAN

August 22 2010

London, Great Britain

В качестве обратного адреса был указан L’hopital ephemere, Monmartre. Не так давно по этому адресу действительно существовала больница – L’hopital ephemere – обширный комплекс построек, обнесенный массивной стеной, по архитектуре напоминающий византийский монастырь. В начале нулевых годов, вскоре после образования Евросоюза, эфемерную больницу снесли, и теперь там располагается блок относительно новых жилых домов, соседствующих с полузабытым кладбищем Монмартра.

Первое письмо было доставлено по адресу бывшего следователя в конце мая, второе – в конце июля, то есть уже после первого убийства, когда российский кинорежиссер Прыгунин погиб на съемках в этот самый день, что был упомянут в письме, поскольку кто-то подменил бутафорский пистолет на настоящий.

Оба письма, а также адреса на конвертах были написаны от руки, как уже было сказано, причем написаны прописью, как писали когда-то школьники в старинных школах.

Эти письма связали воедино убийство Прыгунина в Харькове и убийство Чепменов в Лондоне. Некто знал о том, что эти убийства должны произойти, и этот некто решил предупредить об этом именно старого московского следователя по имени Сергей Сергеевич Курский. Старик располагал обширными связями в частности, кто-то из руководства Скотленд-Ярда был ему другом, поэтому поступило распоряжение не препятствовать русскому специалисту в его стремлении участвовать в следствии.

Сам же русский специалист считал это дело почти очевидным. Впрочем, не совсем. И все же, он полагал, число подозреваемых сократилось до двух. Этими двумя были актер и коллекционер Джим Совецкий и его тринадцатилетний сын Тедди, ведь только эти два человека присутствовали как на съемках в Харькове, так и на ужине в Тейт. То, что письма с предупреждениями посылались из Парижа, также указывало на эту семью: Совецкие жили в Париже. Автором писем могла быть Ванна Совецкая, мать подростка, но это была лишь свободная гипотеза Курского.

Наконец, на семью Совецких указывало и то, что письма с предупреждениями были отправлены именно Курскому. Курский, так же как и Совецкие, происходил из древнего княжеского рода, собственно, из рода князей Курбских (буква «б» потерялась в каких-то совецких передрягах). По всей видимости, он был единственным отпрыском русского княжества среди известных криминалистов, и это могло кому-то запасть в душу в недрах странного семейства князей Совецких. К тому же Курскому было известно, что эти Совецкие приходятся ему отдаленной родней. Кажется, он даже мимоходом встречался с кем-то из этой семьи на одном из дворянских собраний, куда Курский попал случайно, так как он о себе говорил всегда, что он человек стопроцентно советский, борец за социалистическую законность, и к феодальным встречам относился с такими же скукой и отвращением, как к театральным постановкам.

Оставалось, однако, ответить на следующие вопросы: во-первых, кто из Совецких убийца (или же отец и сын выступили соучастниками?), во-вторых, каков мотив этих убийств, в-третьих, кто автор писем и зачем они были посланы?

Британские коллеги смотрели на соображения Курского сквозь пальцы. Конечно, они учитывали возможную связь между харьковским и лондонским убийствами и не собирались игнорировать наличие писем-предупреждений, и все же занимались они именно делом Чепменов и в целом склонны были воспринимать это дело как изолированную закваску, на которой затем, при удачном стечении обстоятельств, могло бы пышно взойти тесто их служебных карьер. Чепмены были в Лондоне знаменитыми личностями, а на убийство Кирюши Прыгунина британским копам было насрать с высоты Тауэрского моста. Работал талантливый капитан Уоррен, работал скромный и тихий Джаспер Йеллоу (считавшийся среди специалистов гением своего дела); работала Ома Ра (вопреки впечатлению, которое эта девушка произвела на Рэйчел Марблтон, молодая сотрудница убойного отдела отнюдь не была тупой и вовсе не убивалась наркотиками: ее сонный цейлонский взгляд и внешность парящей бодхисаттвы скрывали крайне проницательную, принципиальную, трудолюбивую и наблюдательную особу).

Уоррен, Йеллоу и Ра не спешили соглашаться с мнением русского специалиста, что список подозреваемых можно ограничить семьей князей Совецких. Британцы по-прежнему считали, что разрабатывать надо всех присутствовавших на ужине, а также и тех, кто на ужине не присутствовал, но имел на Чепменов серьезный зуб. А таких людей обнаруживалось немало. Чепмены были мстительными и обидчивыми задирами, людьми хваткими, алчными и брутальными – соответственно, нажили себе врагов. Оба брата с юности занимались боксом, выглядели бугаями и любили пускать в ход кулаки. В своих делах также были резки и ни с кем не миндальничали. К тому же они работали в эстетике эпатажа, и, безусловно, имелось море людей, оскорбленных или, наоборот, возбужденных их творениями, а среди них, само собой, можно было предположить множество религиозных фанатиков, сектантов, экзальтантов и психически нездоровых персон.

Среди присутствовавших на ужине также имелись люди, чье отношение к Чепменам могло быть, мягко выражаясь, двойственным. Таким человеком прежде других мог оказаться сам сэр Николас Сорела, директор Современной галереи Тейт, господин солидный и весьма известный в мире искусства, который, собственно, и был инициатором злополучного ужина. Еще свежим в памяти у всех оставался скандал, случившийся несколько лет назад на присуждении премии Тернера. Чепмены были одними из соискателей премии, но ее присудили другому художнику. Во время церемонии сэр Николас подошел к Чепменам и произнес фразу: «Надо уметь проигрывать», за что мгновенно получил удар в лицо, опрокинувший его навзничь. Об этом инциденте говорил весь Лондон, но удивительно, что пострадавший не только не подал в суд, он, напротив, приложил максимальные усилия, чтобы замять дело. Более того, после удара он проникся к Чепменам поразительной симпатией и вскоре предложил братьям сделать представительную выставку в своей галерее. Скорее всего, сэр Николас поступил так из любви к искусству, и, по всей видимости, когда речь шла о его профессиональном чутье, он способен был стать выше личных обид. И все же нельзя было исключить, что оскорбление, нанесенное аристократу публично двумя возомнившими о себе плебеями, не было им забыто.

А Глэдис Пиллс? Все, кто ее знал (а ее знали все), отдавали себе отчет в том, что эта истовая фотоморгана готова отравить кого угодно за один исторический кадр, а тут еще полиция выяснила, что Глэдис уже более месяца как покинула лесбийскую стезю и живет теперь с тем самым лондонским галеристом, над которым Чепмены поиздевались, выставив его портрет в виде отрубленной головы с членом вместо носа.

А парочка арт-дилеров, наваривших на смерти Чепменов кругленькие суммы?

А Морис Сэгам, персонаж с отнюдь не кристальной репутацией, аукционист и специалист по антиквариату, помогавший Чепменам скупать старинные картины, которые они затем марали своими каракулями?

А его подруга, некая Марблтон, которая, оказывается, ненавидела Чепменов за истерзанного Брейгеля?

И, наконец, самые деликатные и сокровенные, но всегда представляющие наибольший интерес с точки зрения полиции – ближайшие родственники и наследники, в данном случае жены близнецов Сесили и Линда Чепмен: обе присутствовали на ужине, обеим переходило все имущество погибших, а уж какие обиды эти две женщины могли таить на своих, возможно, не всегда ласковых мужей – об этом пока что оставалось только гадать.

Ну и еще оставалась самая маловероятная, но в то же время самая романтическая версия, восходящая прямиком к истокам английского имперского детектива, версия, овеянная океаном и затрудненным дыханием королевы Виктории, версия в духе «Лунного камня» – индусы. Причем не только официанты в белом, но также повара и все, кто работал на кухне, а там все были индусы и все в белом.

Философски настроенная Ома Ра (чьи предки происходили из тех же приблизительно краев, что и официанты с поварами) даже высказала предположение, что все эти индусы – брамины, которым закон предписывает носить белое, и что они убили братьев потому, что восприняли чепменовских многоруких, многоглавых и многоногих мутантов как глумление над индуистскими богами, которые также нередко обладают множеством голов, лиц, рук и ног.

В таком пышном цветнике подозреваемых Совецкие выглядели бледно. Хотя Джим и Тедди присутствовали как при лондонском, так и при харьковском инцидентах, однако это не означало (по мнению британских коллег), что они ответственны за эти убийства. Мотив не прослеживался ни в отношении Чепменов, ни в отношении Прыгунина. Тедди вообще был ребенком, и никто никогда не примечал в нем ни какого-либо интереса к личностям погибших, ни навязчивого любопытства в отношении убийств в целом. Что же касается его отца Джима Совецкого, то о нем отзывались как о добром светском парне, большом шутнике и забавнике, пробовавшем свои силы в качестве актера в юмористических театральных постановках. Как с Прыгуниным, так и с Чепменами его связывали приятельские отношения, вроде не отягощенные ни совместными делами, ни прежними обидами, ни завистью. У Прыгунина было много друзей, а вот о Чепменах этого не скажешь: вспышками беспочвенных теплых чувств к кому-либо они не страдали, однако Джима и Ванну Совецких отчего-то любили. Они даже подарили Совецким (которые пытались коллекционировать, но не располагали большими деньгами) несколько своих рисунков, что было поступком исключительным для Чепменов. Обычно они никому не дарили своих работ. В данном случае речь шла о шести графических листах, датированных 1999 годом и изображающих похождения клоуна-убийцы.

Возможно, Чепмены любили Джима и Ванну за то, что те тоже были близнецами, однако мало ли на свете близнецов? Даже особенная красота и обаяние, безусловно присущие Джиму и Ванне, в данном случае вряд ли могли играть решающую роль, потому что Чепмены не очень жаловали людей красивых и обаятельных, скорее, их влекло все странное и патологическое. Впрочем, нельзя исключить, что в брате и сестре Совецких скрывалось нечто странное и патологическое.

Насчет патологий вопрос открытый, а странного в Джиме и Ванне было немало. Многим казалось странным, что Джим усыновил сына Ванны, а также наводило на некоторые подозрения то обстоятельство, что красивые и рослые брат с сестрой стабильно обходятся без супругов и постоянно держатся вместе. Полицейские насторожились бы еще больше, если бы знали, что Тедди – их общий сын не только юридически, но и биологически. Впрочем, Тедди был внешне не похож ни на отца, ни на мать – это избавило брата и сестру Совецких от чрезмерных подозрений в кровосмешении.

Полиция не знала о факте инцеста, но некоторые близкие друзья Совецских знали. Знали об этом и Чепмены. Им было известно, что Тедди – плод кровосмесительной любви Джима и Ванны, но заинтересовал Чепменов не сам факт кровосмешения (явление нередкое как в литературе, так и в реальности), а необычайные способности Тедди. Образ божественного мутанта, состоящего из нескольких сросшихся тел, чудовищный транскорпус (межтело), многоного наступающий обитатель постчеловеческого будущего – подобные ожидаемые существа не были для внешне брутальных близняшек из Лондона лишь спекуляцией, рассчитанной на нервозную публику. Мутанты волновали их всерьез.

Подросток Тедди не интересовался Чепменами, зато Чепмены весьма заинтересовались подростком Тедди после того, как они побывали на приватном вечере, состоявшемся два года назад в Нью-Йорке, когда Тедди согласился продемонстрировать некоторые из своих способностей избранному и очень узкому кругу друзей своих родителей. Тедди тогда было всего одиннадцать, но он смог не на шутку поразить воображение узкого круга. На этом вечере в Нью-Йорке присутствовал и Морис Сэгам (именно он и познакомил Чепменов с Совецкими), и именно после этого вечера в Нью-Йорке у Сэгама и начались те загадочные припадки, один из которых Рэйчел наблюдала в ночь после убийства близнецов.

Чепмены скрывали под грубой оболочкой впечатлительные сердца – Тедди потряс их. Пусть он и не ветвился десятками рук и ног, пусть его детское тело не обрастало множеством фаллосов и он не мог похвастаться очаровательными вагинками на локтях, коленях и затылке, пусть у него была всего лишь одна голова, но нечто в нем безусловно и пугающе присутствовало от тех мутантов, которым, как полагали Чепмены, принадлежит будущее. После вечера в Нью-Йорке Чепмены стали проявлять в отношении родителей Тедди поразительную дружественность, в целом им не свойственную. Тогда-то и случился акт дарения графической серии о клоуне с зашитым ротиком.

Близнецы Дерек и Динос Чепмены всегда хотели встретиться с Богом. Но верили они только в богов будущего. Два года назад будущее помахало им ладошкой.

* * *

В один из дней Курский вошел в кабинет Уоррена с бесстрастным, но все же торжествующим видом.

– Я не позволяю себе надеяться, дорогой капитан Уоррен, что мне достаточно будет пожелать вам доброго утра, чтобы развеять ваше хмурое настроение. Однако превосходные новости, полагаю, станут более эффективным средством, – обратился Курский к действительно внешне угрюмому хозяину кабинета, изъясняясь на аккуратном и старомодном английском, которым до сих пор пользуются живущие в Калькутте дряхлые внуки колониальных офицеров. – Моя гипотеза подтверждается. Мы имеем дело с убийцей близнецов. Только что мне сообщили из Москвы, что у Кирилла Прыгунина есть брат-близнец. Сам покойный режиссер не знал об этом, считал себя единственным ребенком в семье. Брат Кирилла еще в младенчестве был передан на воспитание в другую семью; он, по-видимому, жив. В данный момент устанавливается его местонахождение.

– Ну и что? И это вы называете превосходными новостями? – мрачно отозвался Уоррен, на которого «эффективный энергетик» явно не оказал никакого радующего воздействия. – Да вы лучше на это гляньте! – он кивнул на файлы, разбросанные по поверхности его рабочего стола. – Вот, например, – он указал на пухлую папку. – Медицинская карта сэра Николаса Сорелы. Удар, нанесенный Дереком Чепменом, перебил лорду носовую перегородку и вызвал микросотрясение мозга, а ведь речь идет о шестидесятилетнем человеке. К сожалению, последствия этого удара оказались весьма серьезными для здоровья сэра Николаса. Врачи осторожны в суждениях, но есть вероятность, что агрессивная выходка Дерека Чепмена в конце концов будет иметь для сэра Николаса довольно неприятные последствия. Что скажете? Серьезнейший мотив, не так ли? Это вам не какие-то мистические игры близняшек, размножающихся над бескрайней Россией, как бабочки-капустницы. А вот это как вам понравится? – Уоррен потряс в воздухе другим файлом. – Китайский художник, присутствовавший на ужине в Тейт. Талантище, между прочим. Из молодых да ранних. Китайцы все на свете изобрели, вот и наш парень очень разносторонний. Он не всегда был художником. Учился в военно-медицинском подготовительном училище в Шанхае, работал на фармацевтическом предприятии, уволили за пьяную драку. С детства занимался восточными боевыми искусствами. Служил десантником в армии КНР. Затем три года жил в Лос-Анджелесе – за эти три года его шесть раз штрафовали за жестокое обращение с животными. Соседи жаловались в полицию, что Чжу Бацзе истязает свою собаку. Собака в результате сдохла, соседи убеждены, что Чжу ее отравил. Сначала занимался лазерными и световыми шоу на танцевальных вечеринках, но после удача ему улыбнулась, и он сделался успешным художником. Два года просидел на стипендии в Германии, посещал лекции в школе новых медиа в Карлсруэ. Там снова штрафы за жестокое обращение с животными. Теперь третий год в Лондоне – дела нашего Чжу идут в гору. Участвует в значительных выставках, приобретает известность. Крайне честолюбив, напористый трудоголик. Регулярно употребляет кокаин и пользуется услугами садомазохистских заведений. Среди проституток получил кличку Piggy Man, потому что во время сексуальных игр он всегда надевает маску свиньи.

– Что, безусловно, связано с его псевдонимом, – отметил Курский.

– Что? Откуда вам известно, что это псевдоним?

– В Китае имя Чжу Бацзе известно каждому ребенку. Это странствующий монах с головой свиньи, драчун и обжора – персонаж старинного эпического романа «Путешествие на Запад». По этой книге в Китае снято множество игровых и анимационных фильмов.

– Вот как? И о чем идет речь в этом романе?

– В этом романе, написанном в шестнадцатом веке неким У Ченъэнем, группа буйных персонажей под предводительством Царя Обезьян совершает паломничество из Китая в Индию, в монастырь Громовых Раскатов, чтобы встретиться с Буддой и доставить в Китай священные буддистские книги. Пережив множество приключений и боевых стычек с оборотнями и горными духами, герои достигают монастыря Громовых Раскатов, встречаются с Буддой, после чего все они погружаются в нирвану. Никто не возвращается в Поднебесную с ценнейшими для империи священными книгами.

– Понятно. Проходимцы прикарманили дорогостоящие книги и свалили с ними в нирвану. Так всегда и бывает, но не это важно, Курский. Важно другое. Этот китаец много лет бредил Чепменами. Они были его кумирами, ясно? А люди иногда убивают своих кумиров. Вслед за близняшками Чжу вступил на путь арт-вандализма. Скупал, например, старинные китайские вазы и публично превращал их в осколки. Рисовал каракули на старинных свитках. Парень, говорю, страстный, но головастый, хоть и считает свою голову почему-то головой свиньи. Ну, ему виднее, как говорится.

– Покойные Чепмены, кстати, любили пририсовывать персонажам на старых картинах рожи тухлых свиней.

– Вот именно. Год назад Чжу сделал большую инсталляцию в Париже, которая имела впечатляющий успех. Выставка называлась «Тайная армия императора: тысяча ядов». Чжу заказал тысячу флаконов из матового стекла – каждый флакон представлял собой полую стеклянную статуэтку, воспроизводящую того или иного воина из знаменитой армии терракотовых фигур, найденных в могильнике императора Цинь Шихуанди. Внутрь флакончиков Чжу якобы поместил тысячу ядовитых субстанций. Каждый флакон был снабжен этикеткой с названием яда и табличкой с описанием, как именно данный яд воздействует на человеческое тело. Чепменов отравили внутри инсталляции «Комната для особо значительных ужинов – 2010», автор которой – Чжу. Именно он устанавливал алгоритм движения красных навигационных лучей, по очереди ослепляющих на мгновение всех присутствующих за столом. С Чепменами он до этого особо значительного ужина не встречался, однако страстно мечтал о знакомстве с ними по свидетельству сэра Николаса, который планирует у себя в Тейт большую выставку работ Чжу. Сэр Николас выдал Чжу пригласительный билет на праздничный ужин в Тейт, причем билет на две персоны, но Чжу явился один, хотя у него есть постоянная подруга, молодая художница из Гонконга, и нам достоверно известно, что она весьма желала попасть на этот ужин. Нам рассказали, что у китайской парочки даже возникла размолвка из-за этого ужина, но Чжу проявил упорство в своем нежелании взять с собой на ужин подругу. С чего бы это? Не оттого ли, что он не хотел впутывать близкого человека в то рискованное дело, которое он затеял? Он всем уши прожужжал о своем восхищении Чепменами, но явился на престижный ужин, нанюхавшись кокаина и опрокинув несколько шотов в барах, которые попались ему по пути. Хотел снять волнение перед убийством? На ужине он словно бы не обращал внимания на своих кумиров, с которыми так мечтал познакомиться, демонстративно флиртовал с женщинами и вообще вел себя развязно. А между тем такое поведение, как все утверждают, совершенно не свойственно Чжу – обычно он бывает на людях вежливым и сдержанным. А не угодно ли выслушать несколько цитат из интервью с китайским талантом? В последний год он давал много интервью.

Вот, например: «Люди, чей пример непосредственно вдохновил меня на занятия искусством, – это британцы братья Чепмены. Их искренняя ненависть к романтическому образу художника вызывает у меня глубокое восхищение. Мое сердце наполняется счастьем, когда я мысленно называю этих великолепных братьев своими учителями».

Трогательно, а, Курский? А вот другая цитата: «Каждый подлинный художник в глубине души мечтает убить своего учителя. Убийство любимого учителя, если бы какой-либо художник отважился на это, стало бы величайшим шедевром в истории мирового искусства».

Цитаты из разных интервью, но если смонтировать их вместе, получается интересненько.

– Художники часто привлекают к себе внимание публики эпатирующими, но пустопорожними высказываниями.

– Согласен, звучит как пустой базар. Но вот еще цитата, посерьезнее: «Мои предки изобрели порох для радостных фейерверков, но люди Запада превратили наше веселое изобретение в орудие истребления. Теперь мы приходим с Востока на Запад, чтобы превратить ваши самые невинные, самые праздничные, самые развлекательные мысли в ужас и смерть».

– Глубоко, но неубедительно.

– Не впечатляет? Вас трудно пронять, а, Курский? Болеете за вашу единокровную команду Совецких, и китайский след вас не волнует?

– Я уже сказал вам, дорогой Уоррен: как в Харькове, так и в Лондоне убийство совершил один из Совецких, Джимми или Тедди. Или же они были сообщниками.

– И все это лишь на основании того факта, что отец и сын присутствовали месяц назад при инциденте, случившемся на Украине? Чжу Бацзе на съемках в Харькове не было, зато одна его близкая подруга – тоже художница китайского происхождения – там была. Речь идет о некой Ши Тао, известной также, как Биттер Пампкин. Тоже яркая творческая личность. Она лет на десять постарше Чжу, живет в Лос-Анджелесе. В период, когда Чжу Бацзе обитал в городе ангелов и плохо обращался там со своей собакой, Ши Тао поддерживала с ним тесные дружеские отношения. Оба снимали жилье по соседству и виделись почти каждый день. Каждый день в течение трех лет – это близкая дружба, не так ли?

Ши Тао красотой не блещет, однако она женщина с харизмой и весьма образованная. Два высших образования – медицинское и философское. Она считает себя художницей, но занимается, по сути, чем-то вроде физико-социальных экспериментов. Она исследует энергию, выделяемую человеческими существами в момент секса. Разное количество пар совокупляются одновременно, чаще всего это происходит в пространствах, специально для этого подготовленных, и там некие загадочные наполовину фиктивные приборы (их Ши конструирует своими руками) производят некий загадочный анализ магнитных полей или чего-то такого.

Она опубликовала книгу под скромным названием Sexual Energy. Дама по-своему смелая и не лишенная своеобразного фанатизма. Если они с Чжу – единомышленники, она могла совершить убийство в Харькове по согласованию с ним.

– Верите в мафию китайских художников?

– Не верю. Верю просто в китайскую мафию. Но Ши и Чжу – все же близкие друзья. А как вы относитесь к птицам? – бесстрастно спросил Уоррен. – Конкретнее, к ласточкам. Обожаете? Ничего, что бумажные? – англичанин решительным движением локтя очистил свой рабочий стол, достал большой конверт и вытряхнул на блестящую рабочую поверхность небольшую стаю бумажных ласточек.

– За ужином Чжу делал ласточек и отправлял их в полет в направлении прекрасных дам. Мы нашли одиннадцать ласточек. Здесь – десять. А вот одиннадцатая, – Уоррен извлек из ящика прозрачный пакетик и помахал им в воздухе. – Видите, точно такая же ласточка, как и прочие. Но разница есть – она не из салфетки, а из более плотной бумаги. И вот еще: в нашей лаборатории на этой бумаге обнаружили пыль от того ядовитого порошка, что высыпали в пивные бокалы Чепменов. Как вам это? Чжу принес яд, завернутый в этот сложенный бумажный листок, – видите, эта ласточка раньше была сложена иначе? Она была самодельным конвертиком. Когда внесли торты, когда погасили свет и все встали со своих мест, Чжу незаметно высыпал яд в бокалы близнецов, а затем, чтобы избавиться от уличающей бумажки, он сделал из нее ласточку и пустил ее вслед прочим.

Курский на просвет изучал пакетик с бумажной ласточкой.

– Полагаю, китайца хотели подставить, – сказал он. – Убийца сделал из бумаги, в которую был завернут яд, ласточку, чтобы подозрение пало на Чжу. Но Чжу Бацзе невиновен. Он действительно преклонялся перед Чепменами и теперь тяжело переживает их смерть.

– Упрямый вы человек, – покачал головой Уоррен. – Ну что же, может вы и правы. За ваше упорство вот вам подарок. Сейчас до неба подскочите от счастья. Совецкие исчезли. И Джим, и Ванна, и Тедди. Со вчерашнего дня их местоположение неизвестно.

Курский сдержанно улыбнулся.

А Рэйчел Марблтон в ту ночь увидела сон. Во сне она и Морис Сэгам присутствовали на погребении Чепменов. Церемония похорон, как ни странно, происходила в ее родном городе Кесвике (в Камбрии название этого города произносят «Кезик»), на старинном кладбище возле собора, где маленькой девочкой она любила лежать жаркими полуднями на замшелых древних надгробных плитах, прятаться за покосившимися каменными крестами, целовать скорбных ангелов в прохладные бронзовые губы. Вот и сейчас, в сновидении, на этом древнем кладбище было, как в детстве, тепло – рыжее солнце залипало в тенетах ярко-красных микроскопических пауков, которые застыли на ворсистых стеблях в ожидании мух и лучей. Изумрудно-золотая листва столетних дубов плескалась и шептала в потоках ветра, прилетающего с озера Деруэнт. Слезы счастливого узнавания увлажнили глаза Рэйчел – сладостный уют детства просочился сквозь ее взрослые дни, как янтарная смола проступает сквозь окостеневшую кожу дерева: она вспомнила свое шуршащее детское платье, вспомнила вкус лимонного джема, свой тогдашний смех, свои тогдашние слезы… Здесь она впервые целовалась, здесь выкурила первый джойнт. Все так заросло. Она знала, что где-то в садах ковыляют лягушата, она знала, что царственные улитки извлекают из панцирей свои влажные тела, покрытые древними письменами. В сильном ручье пыльного летнего света страшная процессия пробиралась между надгробий, на которых острая трава торчала, как волосы, вставшие дыбом от ужаса. Отвратительные фавны на ветвящихся копытах, высокорослые, высокопарные, потные, надломленные горем, влекли многочисленными руками белый обеденный стол – вполне элегантный обеденный стол, овальный, на тонких белоснежных ножках, местами облепленных позолоченными водорослями. Стол заменял собой гроб, на его полированной поверхности лежал общий труп Чепменов – огромное единое нагое тело о двух головах, тело, проросшее членами, испещренное вагинальными отверстиями, тело со множеством рук и ног, которые все были мускулистыми, но они веерами бессильно свисали со стола, а мертвые многопалые ладони задевали за стебли травы, равномерно вздрагивая при равномерном движении фавнов.

Рэйчел хотела бы убежать, но ей предстоит произнести надгробную речь. Она подходит к белоснежному овальному столу, на котором возлежит нечто ужасное. Рядом с ней Сэгам в строгом черном костюме, он выглядит рассеянным. Она видит старенького священника, которого знала в детстве. Его очки блестят солнечным лучом, он улыбается несколько беспомощной и потерянной улыбкой, его личико сморщилось, как печеное яблоко, кажется, он ослеп и не видит гибких нагих мутантесс, которые гибко возлагают к его потрескавшимся ботинкам пышные надгробные венки с парчовыми лентами.

Рэйчел произносит следующие слова:

– Я – нить, связующая воедино бусины драгоценного ожерелья. Пока существует единство ожерелья, важна только нить, но стоит ей порваться, и она становится ненужной, тогда как бусины, даже рассыпавшись, сохраняют свою лучезарную ценность. Даже если на каждую бусину наступить сапогом, даже тогда их осколки могут быть взяты на просвет, они сверкают достойно и займут достойное место в сокровищницах детей, ворон или соек. Все люди – тайные двойники друг друга, кроме тех, у кого есть явный двойник. Кроме близнецов. Все живые существа могут быть алхимически смешаны воедино и слиты в единое всеобщее существо, и только близнецы составят нерастворимый остаток. Они обладают телесным зеркалом, и поэтому они – препятствие на пути глобализации.

Произнеся во сне эту речь, мистическую, но с неожиданным политическим вывертом в качестве концовки, Рэйчел чувствует стыд за сказанное. «Я совершенно глупа!» – думает девушка.

– Милочка, вы сказали прекрасные слова! Вы тронули мое сердце, – слышит она рядом с собой старческий дамский голос.

Обернувшись, Рэйчел видит, что сама английская королева Елизавета Вторая почтила своим присутствием погребальную церемонию. Это и неудивительно, ведь Чепмены были национальным достоянием. Но ужас состоит в том, что сама королева также подверглась мутациям – ее лицо проросло слоновым хоботом. Впрочем, обладание столь могучим и гибким органом радует королеву – она вальяжно поводит слоновым отростком, состроив на самом конце хобота нечто вроде бантика-кулачка, в котором она сжимает английский флажок. Словно Древняя Индия, когда-то охваченная британским владычеством, проросла сквозь лицо королевы, как мощное экзотическое растение прорастает сквозь асфальт, как индийские боги прорастают сквозь чепменовских мутантов.

Английский флаг никогда не выйдет из моды, этот красно-белый восьмиконечный крест на синем поле – основание мира fashion. В белых морщинистых руках (или это белые морщинистые перчатки) королева сжимает до боли свежий номер журнала Elephant, на обложке – фотография целующихся близнецов, сделанная зоркой камерой Глэдис.

Рэйчел осознает себя на грани обморока во сне, эта девушка так прекрасна, так счастлива, она так любит свою страну, но, кажется, ее юность может спрятать свое серьезное и спящее лицо в пышную зеленую траву.

Сэгам берет ее за локоть и уводит куда-то. Они идут по коридорам отеля на площади Пикадилли: бесконечные белые коридоры, устланные убитыми зелеными и красными коврами, впереди постоянно идет какая-то пара в черном – худой темноволосый мужчина и девушка с темно-рыжими волосами.

– Кто эти люди? – спрашивает Рэйчел.

– Еще одни мы, – отвечает Сэгам.

Глава девятнадцатая

Вечеринка в Нью-Йорке

Табор уходит в небо —

Старая, пошлая тема.

Черный маленький домик

На ослепительном склоне.

Если меня ты встретишь,

Ты мое пальто не узнаешь,

Хотя с ним ты знакома лучше,

Чем с моим ослепительно наивным взглядом.

Табор уходит в небо,

Робот уходит в табор.

– Дай-ка, барин, я тебе погадаю.

Будущее сладкое, как арбузик, тебе нагадаю.

– Возьми, цыганочка, мою серую перчатку —

Погадай по ее замшевой ладошке!

Полицейские судили да рядили, всматривались в детали и строили предположения. Курский считал, что убийца – Тедди, а ведь он еще ничего не знал о необычайных свойствах этого подростка. Ни он, ни его британские коллеги не знали также о приватной вечеринке в Нью-Йорке, состоявшейся 10 сентября 2008 года (то есть за два года до описываемых событий), где подросток Совецкий впервые продемонстрировал избранному кружку гостей кое-что из области своих поразительных возможностей.

На одной из улиц, соединяющих Бродвей с меланхолическими рощами Центрального парка, притулился между небоскребами псевдоготический особняк – он может показаться крошечным среди своих гигантских соседей, но на самом деле это весьма просторный четырехэтажный дом со стрельчатыми окнами, возведенный в те зрелые времена, когда среди паровозов прогрессивного XIX века вдруг случился в европейских городах рецидив архитектурной готики, – этот рецидив подарил миру больше готических зданий, чем смогли подарить все Средние века. Дом родился в 1870 году, и выстроил его один швейцарец, переселившийся в Америку.

Этот господин по имени Ульрих Таппертройм осуществил в Штатах свою то ли швейцарскую, то ли американскую мечту, то есть сделался богат. Но как ни высоки нью-йоркские небоскребы, а швейцарские Альпы повыше них будут, и любовь к ним не растаяла в сердце удачника. Он подумал о своих соотечественниках, желающих пойти по его следам: для них он и построил этот дом в качестве своего рода странноприимного приюта для швейцарских переселенцев в Америку.

Предполагалось, что швейцарец без средств, приехав в Штаты, может пожить в этом доме, пока не встанет на ноги. Сейчас этот особняк принадлежит Швейцарскому институту, и он так и стоит, ожидая всеми своими благоустроенными комнатами швейцарских странников, но почти всегда все эти комнаты остаются безлюдны, хотя в них поддерживаются идеальные чистота и порядок.

Швейцарцы в наше время – люди состоятельные и самостоятельные, и если кому из них и вздумается переехать в Нью-Йорк, то вряд ли этому отпрыску Гельвеции понадобится квартирка в унылом и задумчивом дворце, родившемся из благородного порыва Ульриха Таппертройма. Да и не все знают про это место, если не считать нью-йоркских обожателей альпийского горлового пения: эти бывают здесь часто, потому что в небольшом концертном зальчике, составляющем ground floor здания, регулярно проходят концерты вокальных коллективов, состоящих из краснощеких уроженцев самых высокогорных кантонов. Дом этот носит имя «Юнгфрау» в честь великолепной горы, на чьих льдистых склонах лорд Байрон и Карл Маркс в разное время жили в одном и том же бревенчатом домике. Этот домик и сейчас там, он до сих пор принимает гостей (заиндевевших лыжников) и угощает их морковным тортом и горячей водкой. Столь же радушен и чист душой и дом «Юнгфрау» в Нью-Йорке, но мало кто пользуется его готическим радушием.

Ванна и Джим вели непоседливый образ жизни. В основном обитали в Париже, будучи, однако, швейцарскими поданными, словно тот зловещий герой мистера Достоевского, который повесился на чердаке одного из его романов. В период с мая 2007 года и до самого наступления 2009 года они жили в Нью-Йорке, занимая втроем со своим сыном Тедди достаточно комфортные и почти бесплатные апартаменты из четырех комнат на четвертом этаже дома «Юнгфрау».

Все эти полтора года никто не пользовался другими комнатами этого особняка, никому почти не нужного, несмотря на то что он был по-своему прекрасен и располагался прямо в лакомом сердце «Большого яблока» – впрочем, у яблок нет сердец, они бессердечны, и даже черви, их грызущие, в некотором смысле сердечнее их самих.

Такими романтическими сердечными червями и воображали себя Джим и Ванна, они были общительны, полны горячими и холодными планами и жадно вгрызались в плотную плоть Нью-Йорка. Впрочем, они оставались все же не совсем одни в доме «Юнгфрау» – в подвальных помещениях особняка уже много лет жил одинокий и крайне нелюдимый швейцарец. За полтора года они встретили его лишь трижды, и он каждый раз тенью проскальзывал мимо них, вытаращенный, всклоченный, с шепотом Grüsslach на пересохших губах. Они и вовсе не ведали бы о его существовании, если бы Макс фон Аар не играл на скрипке, но он играл в своем подвале, словно дикий Шерлок Холмс, возненавидевший расследование преступлений. Он наполнял старый дом прекрасными, плачущими, страдающими звуками. Поэтому остроумный Джимми называл особняк «замок с призраками» или же «дом с привидениями», а мечтательная Ванна любила декламировать вслух своим глубоким, нежным, слегка сонным голосом царскосельское стихотворение Ахматовой:

В том доме было очень страшно жить,

И ни камина свет патриархальный,

Ни колыбелька моего ребенка,

Ни то, что оба молоды мы были

И замыслов исполнены,

Не уменьшало это чувство страха…

Теперь ты там, где знают все, скажи:

Что в этом доме жило, кроме нас?

Она лежала в продолговатой ванне из матового стекла, вытянув в зеленой теплой воде свое светлое длинное тело, сжимая длинными бледными пальцами белоснежный томик Ахматовой, а Джимми нередко сновал вокруг с камерой, снимая красивую и голую сестру.

Задумавшись, Ванна могла уронить книгу в ванну, отчего та становилась еще приятнее, а стихи звучали, как письмо, найденное в бутылке. Волосы Ванны стекали в воду, и она воображала себя Офелией среди плывущих цветов и осоки. Ее голос, загипнотизированный собственным звучанием, повторял: «Теперь ты там, где знают все…» А иногда, словно оговорившись, она произносила: «Теперь здесь тот, кто знает все…» Эта оговорка зажигала отчего-то счастливую улыбку на ее лице, и Ванна смеялась.

Ванна и Джимми были так сильно влюблены друг в друга, и это интенсивное состояние не покидало их уже так много лет, что в конечном счете их сознание оказалось несколько изможденным и как бы блаженно истерзанным непрекращающимся трипом любви, – из-за этой поглощенности друг другом они никак не могли сфокусировать внимание на своем ребенке, хотя редко с ним расставались. Они смотрели сквозь пальцы на странности малыша, но в какой-то момент им показалось, что их пальцы, сквозь которые они взирали на сына, превращаются в сияющие когти меднокрылых инопланетян. Все же, как они ни оттягивали эту минуту, но им пришлось осознать, что Тедди – это пиздец, выражаясь по-русски. Осознав это, они дико и необузданно обрадовались и даже ушли на неделю в пьяный загул, но затем взяли себя в руки.

Совецкие слыли людьми светскими, они не были бы собой, если б не подумали сразу же о своих друзьях.

Вообще-то характером они отличались скрытным, но только не в отношениях с близкими друзьями. Им страстно хотелось поделиться с приятельским кругом своим наивным открытием, что их сын представляет собой странный океан неизведанных чудес и возможностей. Однако до поры до времени это их страстное желание наталкивалось на непроницаемый отказ подростка демонстрировать кому-либо свои способности. Только после того, как Тедди исполнилось одиннадцать, родителям удалось уговорить его на «скромный вечер, потрясающий взрослые души». Тедди согласился на этот вечер взамен на одно обещание, данное ему родителями. Об этом обещании мы расскажем позже.

Старый следователь Курский безмерно обрадовался бы, узнай он о том, что на этом вечере присутствовали не только Чепмены, но и Кирилл Прыгунин. Но Курский пока что не подозревал о том, что жертвы харьковского и лондонского убийств знали друг друга. Прыгунина привел Мельхиор Платов, Чепменов – Морис Сэгам. И Чепмены, и Прыгунин фигурировали в качестве селебрити – в целом Совецкие неровно дышали к знаменитостям и водили дружбу и с гораздо более звездными личностями, но в тот вечер звезды поднимались из земли. Кроме Чепменов и Прыгунина явились «свои», то есть люди одной компании, с которой Ванна и Джим близко сошлись в тот период.

Как описать эту компанию? Случаются дружеские кружки, которые не так-то просто поддаются описанию. С одной стороны, эта компания чем-то напоминала банду золотой молодежи – казалось, что их свела вместе склонность к прожиганию жизни, развлечениям, буйным выходкам, а также безудержному пьянству и оголтелому употреблению наркотиков. Однако эти ребята не все были молоды – затесался в компанию и шестидесятилетний. А также, поскольку бо́льшая часть были американцы и люди, имеющие отношение к деньгам, причем почти все – авантюрного склада, соответственно, под завесой веселого прожигания жизни они постоянно мутили какие-то дела, иногда даже сообща и порознь удавались серьезные мероприятия, приносящие немалый доход, но бывали и сверкающие провалы – впрочем, участники этой компании нередко обнаруживали себя в таком цветущем состоянии духа, что не могли отличить провалы от удач.

А поскольку приключенческие порывы некоторых членов кружка не всегда умещались в рамки закона, чрезмерное цветение духа нередко забрасывало компанию в опасные ситуации. Но почти все они были молодые, борзые, хваткие, веселые, хищные, скучающие – и ловко выворачивались из самых стремных ловушек жизни. Брат и сестра Совецкие страдали наивностью – вливаясь в эту компанию, они не отдавали себе отчета в том, насколько эти разбитные люди опасны.

Душой и героем этой компании, безусловно, был Морис Сэгам – красавчик, хулиган, знаток антиквариата, забавник, заводила, в тинейджерстве торчок-терминатор, выросший в чрезвычайно холеного и изворотливого денди-психопата. Этот человек умел придать жизни своих приятелей феерический flavour сумасшедшего луна-парка. За это его и любили.

Но, скромно держась в тени фонтанирующего Сэгама, существовал в этой компании ее подлинный хозяин – шестидесятилетний Эснер. Он мастерски играл роль простодушного, богатого и стареющего спортсмена, щедро приятельствующего с лихой молодежью. Но на самом деле в этом мускулистом седовласом и ясноглазом яхтсмене и ныряльщике, в гостеприимном хозяине тусовочного ранчо в Калифорнии – во всех дружелюбных ипостасях Эснера скрывался хитрый, отважный и опытный авантюрист-манипулятор. Точнее, он полагал себя таковым, но был ли он таковым на самом деле?

В этой тусовочке почти каждый мнил себя смелым авантюристом-манипулятором, но проблема состояла, пожалуй, в том, что в своем праздничном отношении к жизни эти ребята не отнеслись с достаточной серьезностью к тому факту, что некоторые веселящие и сильнодействующие вещества действительно воздействуют сильно. Короче, все они в какой-то момент слегка сошли с ума по химическим причинам, поэтому, по сути, их уже никто не мог считать авантюристами, ведь настоящий авантюрист и пройдоха должен пребывать в ясном уме. А наши резвящиеся игруны даже не заметили собственного превращения и продолжали резвиться, хотя их авантюры и шалости постепенно приобретали все более отъехавший характер.

Группа злых, игривых и практичных хулиганчиков вдруг взяла да и увязла в потоках верескового меда, струящегося из царства фей.

Поскольку компания была по преимуществу мужской, она постоянно обрастала девушками – случались среди них восхитительные модели с ломкой походкой, случались проститутки и шарлатанки, актрисы и йогини, бизнес-леди и эмо-эльфы, воровки и левые экстремистки – но всех уносил ветер, однако была одна красавица, ставшая неотъемлемым человеком этой компании, – Мардж Блум, прекрасная и отчасти непостижимая Мардж Блум, которая, словно стрелка по циферблату, переходила от одного участника компании к другому, сохраняя ко всем ним внешнюю холодность и безразличие.

Почему Мардж любила этих людей – неясно, казалось, что ей с ними скучно: она отстраненно восседала на их шумных и непредсказуемых сборищах, которые легко могли закончиться оргией или дракой, или медитативной прогулкой в рассветном лесу. Она не смеялась их шуткам и как будто думала о чем-то своем, но тем не менее по каким-то причинам придерживалась этой компании. Ну и прочие – Тачев, Кэчуотер, Дален, Франковский, Платов. И, наконец, Уорл Таппертройм, самый слабый и жалкий элемент этого кружка, некто, олицетворяющий собою обреченную особь, – преждевременно облысевший и располневший от крэка парень, страдающий хроническими депрессиями, иногда переходящими в легкое слабоумие. Этот Уорл приходился потомком благородному Ульриху, построившему дом «Юнгфрау». Мать его, Карин Таппертройм, занимала пост директора Швейцарского института в Нью-Йорке, и именно благодаря хлопотам Уорла брат и сестра Совецкие и пользовались бесплатными апартаментами в готическом особняке.

Все эти люди (Чепмены, Платов, Прыгунин, Сэгам, Мардж Блум, Эснер, Дален, Тачев, Кэчуотер, Франковский и Таппертройм) явились в дом «Юнгфрау» к восьми часам вечера 10 сентября 2008 года.

В большой комнате с вытянутыми стрельчатыми окнами вопреки обыкновению им не предложили горячительных напитков, только прохладительные. Еще не вполне стемнело, в помещении царила мистическая полутень с пестрыми отблесками уличных рекламных мерцаний. За окнами шелестели деревья, чьи кроны были насыщены светящимися лампочками – словно кто-то решил подсветить каждый изумрудный лист. В комнате же лучился только одинокий светильник в форме статуи Свободы из матового стекла.

Тедди скромно сидел на пластиковом стуле возле светильника. Остальные полулежали на длинных белых диванах, издающих липкий всхлип, если с них резко встать. Впрочем, с этих диванов трудно было резко встать.

Джимми Совецкий стоял рядом с сыном, покусывая костяшки своих длинных ледяных пальцев и улыбаясь, одетый в новую белую рубашку с принтом, изображающим лицо Чарльза Мэнсона, в канареечного цвета штанах и серебряных кроссовках. Иногда ему хотелось казаться попугаем и модным клоуном – почти всегда. Он вроде бы колол лед для безалкогольных коктейлей, но как-то постоянно застывал, забывая про это дело.

– Все вы знаете моего сына Тедди, – начал он, подбрасывая на ладони осколок ледяного шара и улыбаясь чуть ли не до ушей. – Но его застенчивость, естественная в этом возрасте… Разумеется, это дело конфиденциальное. Впрочем, кредит доверия – это… Сами знаете… Тот волшебный мир, который… Все мы в детстве читаем сказки, но… Я назвал своего сына не в честь Теодора Рузвельта и даже не в честь того плюшевого мишутки, которого мы с Ванной, бывало, облизывали нашими детскими язычками. Amen. Я назвал его в честь Федора Достоевского, но еще более – в честь всезнающего ребенка из рассказа Сэлинджера. Все мы любим литературу за то, что литература любит нас. Топ-топ-топ – к нам бегут секреты из будущего! Мы держимся за нить, пробираясь по жизни, пока нас этой же ниткой не задушат… Очень рад видеть вас всех! Вы все превосходно выглядите, все такие загорелые и одухотворенные – ну да, лето выдалось жаркое. В благодарность за ваш свежий вид хочу напомнить вам, что мы живем в мире чудес. Смешно звучит? Совсем не смешно. Совершенно не вижу в этом ничего смешного.

Говоря о том, что ему не смешно, Джимми чуть было не расхохотался. Но все понимали, что ему действительно не смешно. Равнодушная и замкнутая детская личина сына странно контрастировала с широкой улыбкой отца.

После не вполне ясных отцовских слов заговорил Тедди. Все внимали ему с изумлением: они полагали, что знакомы с ним, но прежде никто из них не слыхал от него иных речей, кроме скупых детских фраз, не украшенных ни капризностью, ни воображением, ни какими-либо иными отличительными свойствами. Тедди казался им иллюстрацией к словосочетанию «замкнутый ребенок», не более. Тедди сказал:

– Не стану спрашивать вас о том, что означают слова «знать все». И так ясно, что эти слова не значат ничего, поскольку никто не понимает, что такое «знать», и тем более никто не подозревает, что есть такое «все». Поэтому оставим эту тему за рамками нашего вечера, ведь как бы мы ни старались, эта тема так или иначе останется за рамками вашего вечера. Сосредоточимся лучше на более скучном, но более очевидном словосочетании – «ведать будущее». Вопросы, адресованные духам на спиритических сеансах, говорят нам: многие люди бессознательно уверены, что их будущее известно душам умерших. Откуда бы взяться такому представлению? К сожалению, мне слишком хорошо известно, откуда берутся такие идеи. Но не будем об этом. Я ребенок не капризный и к тому же начисто лишенный фантазии. Тому, кто знает все, неведома игра воображения: такова плата, мистер Платов. В этом смысле я мертв, и мне, как и всем мертвым, известно ваше будущее. Но не стану же я смущать вас всех прорицаниями?! Не будет ли нелепо летом в Нью-Йорке проходить сквозь стены, левитировать, растворять в воздухе материальные объекты, рассказывать о строении Вселенной, угадывать невысказанные мысли, сбрасывать с себя кожу, превращаться в монстра или в дюймовочку? Для таких штуковин есть Голливуд, не так ли? Я уже сказал, что полностью лишен воображения, – это чистая правда, поэтому, думая о том, чем мне развлечь вас, я не нашел иного ответа, кроме самого банального: встреча с умершими. Это подходит для жаркого лета: умершие несут с собой прохладу. Кого из них вы хотели бы видеть?

– Мы на спиритическом сеансе? – спросила Мардж Блум.

– На подобные вопросы Иисус Христос, как правило, отвечал: «Ты говоришь». Это означает: «Твой вопрос да будет тебе ответом». Некоторые оттенки вашего смелого голоса, мисс Блум, сообщают нам всем, что мы не иначе как на спиритическом сеансе, хоть на дворе не серебряный век, не алмазный и даже не бронзовый. Вам хочется увидеть кого-либо из прохладных? Я могу познакомить вас с вашими кумирами.

– Я хотела бы видеть Энди Уорхола, – сказала Мардж. Некоторые оттенки ее смелого голоса свидетельствовали о том, что она скучает.

Но в следующий момент, к большому сожалению, она перестала скучать.

Тедди встал, поднял со стола светильник в форме статуи Свободы и прошел в дальний угол комнаты, где стояло белое кресло. В мертвенном свете Свободы все увидели, что в этом кресле сидит человек с белыми крашеными волосами, в темных очках, одетый в черную водолазку с закрытым горлом и черные узкие джинсы. Все они могли бы поклясться, что этого человека там не было, когда они входили в комнату. Узкие туфли из кожи черной кобры слегка блестели – казалось, он шел сюда, ступая по лужам осетровой икры, и множество икринок-бусинок осело на пузырчатой поверхности его обуви. Лицо у него было слегка припухшее, картофельное, бледное, как бы осыпанное мукой. Никаких эмоций оно не выражало, человек сидел неподвижно, производя впечатление хрупкого и исхудавшего, впрочем, не слишком изможденного.

Воздух в комнате поражал своей нейтральностью. Не ощущалось ни могильного холода, ни таинственной запредельной прохлады, о которой говорил Тедди. Впрочем, и без того было прохладно – работал кондиционер. Ничто не говорило о том, что здесь присутствует воскресший мертвец, кроме некоторого сходства с фотографиями Уорхола, но никто из присутствующих никогда не видел Энди живым, поэтому сходство показалось всем не вполне ярким. Тем не менее все оцепенели, в комнате повисло непроницаемое молчание, нарушаемое лишь приглушенной какофонией автомобильных сигналов за стрельчатыми окнами. Только Джимми сдавленно хихикал, продолжая кусать свои длинные белые пальцы, – такими пальцами обладал персонаж по имени Сахар из пьесы Метерлинка, который время от времени отламывал кусочки своих белоснежных пальцев и угощал ими ребятишек: пальцы состояли из прессованного сахара и слегка искрились.

– Вопросы к мистеру Уорхолу? – спросил Тедди, обводя присутствующих равнодушным взглядом желто-зеленых глаз.

В ответ никто не проронил ни слова.

– Мардж, вы желали видеть Энди Уорхола. У вас есть что ему сказать? – обратился Тедди к Мардж Блум.

Мардж молчала. Гости оставались столь же неподвижными и тихими, как и воскресший Уорхол в белом кресле. Тедди, по-видимому, утомился ролью модератора дискуссии, поэтому тоже молчал. Впоследствии некоторые из присутствовавших спорили друг с другом о том, сколько времени они все так просидели в тишине, – выходило по разным расчетам что-то около получаса, хотя большинству показалось, что прошло несколько минут.

Ничего не происходило. Всех как бы заморозило.

– Ли Харви Освальд! – вдруг прозвучал среди молчания резкий голос Сэгама, в котором прозвенели не вполне нормальные звоночки.

– Вы хотите видеть Ли Харви Освальда, предполагаемого убийцу президента Джона Кеннеди? – осведомился Тедди.

Сэгам молчал, но Тедди, не дожидаясь ответа, прошел в другой угол комнаты, держа в руках светящуюся Свободу. Длинный белый пластиковый шнур от светильника уныло влачился за ним по старинному дубовому паркету. В том углу тоже стояло белое кресло, и там, как выяснилось, тоже сидел некий человек. Этот держал глаза закрытыми и улыбался. Маленькая упорная задумчивая улыбочка с оттопыренной честолюбивой нижней губой одиноко зависла на бледном полуспящем лице. Человек был одет в нечто вроде тонкого красного скафандра с крупными пластиковыми налокотниками и наколенниками, на груди – подобие защитного экрана из красной дубленой кожи с золотыми круглыми заклепками по краям. На руках – тонкие чешуйчатые перчатки цвета крови дракона, поверх перчаток пальцы унизаны хромированными перстнями. Лицо с высоким лбом, выдающим склонность к раннему облысению (которому в случае Освальда не суждено было состояться), переполнялось каким-то даже светом тайного блаженства. Такое блаженство присуще шизоидам: пристально вглядываясь в эпицентр своей сущности, они обнаруживают в этом эпицентре собственную миссию, имеющую форму хрупкой, но точной конструкции. Шизоид знает, что он способен быть специалистом, что в нем достаточно точности, чтобы со всей дотошностью осуществить техническое обслуживание данной конструкции, напоминающей ружье с оптическим прицелом, укрепленное на трехногом штативе.

Фотографии Уорхола чаще попадались на глаза присутствующим, чем фотографии Освальда: единственная фотография, которая запомнилась всем, – это та, где Освальду стреляет в живот Джек Руби на пороге полицейского участка. На этом историческом снимке лицо Освальда искажено страданием, и его трудно узнать. И все же сходство человека в кресле с Ли Харви Освальдом показалось всем гостям отчего-то более несомненным и тревожным, чем в случае с Уорхолом. Однако оцепенение не схлынуло, и опять никто не откликнулся на призыв Тедди адресовать мистеру Освальду какие-либо вопросы. Как ни странно, ни у кого не нашлось вопросов к мистеру Освальду. Никто даже не спросил: правда ли, что вы убили президента Кеннеди, мистер Освальд? Никто не вспомнил о Кеннеди. Все сидели, завороженно созерцая двух пришельцев, спокойно коченеющих в своих белых креслах.

Вместо ответов и вопросов блики на стеклах очков Уорхола и отблески на латах Освальда медленно и оторопело вливались в их сознание. Напряжение как-то нарастало и ничем не разрешалось. Становилось страшно от невозможности что-либо сказать или сделать. И тут коронный миг трепетных фильмов настал, полоснув всех по нервам холодной и огненной бритвой: старые высокие белые двери комнаты вдруг резко распахнулись. Макс фон Аар стоял на пороге с всклокоченным рыже-седым костром волос над запрокинутой головой. Его косматая борода торчала наподобие окровавленного топорика (она была красноволосой), а глаза, вылупленные, дикие и бледные, сияли, как две подвальные луны. Швейцарец был закутан в плед, несмотря на лето, в одной руке он держал скрипку, в другой – смычок. И только сейчас все осознали, что дом полнился скорбными скрипичными звуками, которые резко оборвались в миг появления Уорхола.

– Das sind Schatten der Schatten! – произнесли сухие губы человека, который по каким-то причинам решил жить в подвале.

Только после того, как прозвучали эти слова, Мардж разразилась визгом.

Живой человек, восставший не из гроба, а всего лишь из подвала, напугал всех больше, чем призраки двух знаменитостей. Когда взгляды гостей отвлеклись от экстатического лица Макса, белые кресла были пусты. Призраки (или псевдопризраки) исчезли.

Вечер затем еще слегка продлился, но уж совсем бестолково. Мы уже упоминали наивность Совецких. В еще большей степени они отличались смесью глубокомыслия и легкомыслия: глубокомысленны бывали их речи, но поступки всегда сверкали поразительным легкомыслием. Безусловно, этот вечер стал самым легкомысленным поступком в истории их легкомысленных деяний. Последствия вечера оказались странны: у Сэгама начались непонятные припадки перед рассветами, Чепмены и Прыгунин, как люди творческие, были впечатлены и даже воодушевлены, Мардж Блум резко оборвала общение со всей этой компанией, Платов незамедлительно уехал в Париж и также оборвал все контакты с компанией. Остальные какое-то время продолжали общаться.

Хуже всех отреагировал Уорл Таппертройм: он уже не вылезал из депрессий, злоупотреблял наркотиками и алкоголем и через несколько месяцев застрелился на ранчо Эснера, сразу после Валентинова дня, оставив записку, в которой заявил, что жизнь оказалась омерзительным спектаклем, в котором для него не нашлось даже самой омерзительной роли. По другой версии, его пристрелил Сэгам.

Через месяц после этого самоубийства или убийства близ того ранчо кто-то стрелял в Джимми Совецкого в темноте, но только выбил сигарету изо рта. После этого происшествия даже такие легкомысленные люди, как Совецкие, поняли, что пора делать ноги, – и тоже вернулись в Париж вместе со своим удивительным сыном. Франковский и Кэчуотер демонстрировали злой скепсис в отношении вечеринки у Совецких. Они часто говорили друзьям, что Джимми никак не может удовлетворить свою страсть к дешевым театральным постановкам, но на этот раз спектакль вышел особенно тупым, а два актера, нанятые на роль призраков, во-первых, не блистали сходством со своими историческими прототипами, а во-вторых, оказались не способны к каким-либо запоминающимся проявлениям. Тачев, Дален, Эснер и Сэгам воздерживались от комментариев.

Но имелся один человек, на которого вечер у Совецких оказал поразительное и положительное воздействие. Этим человеком был Эрик Дален – после 10 сентября 2008 года он расцвел, словно роскошный парковый куст. Все, кто встречал его на тусовках, видели, что он наполнен какой-то розовой и простодушной силой, глаза его постоянно лучились радостью. У всех его знакомых возникло ощущение, что в душе этого человека внезапно распахнулась золотая дверца, и для него начался долгий, личный, таинственный праздник.

А что же наш приятель Мельхиор Платов? Как на него повлияла вечеринка в Нью-Йорке? Надо признать, в целом она повлияла на него неплохо. Правда, он некоторое время печалился по поводу своего расставания с Мардж, но, кроме этих естественных эмоций, никакие депрессии, припадки или галлюцинации его не посещали. Он оставался оживленным, бодрым, разговорчивым, в меру модным, в меру деловитым. Он даже испытывал некоторый прилив сил, впервые за несколько лет отказался от прожигания жизни и с увлечением отдавался своей профессиональной деятельности, а он был адвокатом, специализировавшимся на вопросах, касающихся очень крупных денежных состояний, вокруг которых, разумеется, то и дело вспыхивают непростые споры. О вечеринке в Нью-Йорке он никому не рассказывал, но, видимо, она так же поразила его, как и прочих. Во всяком случае после возвращения во Францию он собрал в своей парижской квартире на улице Жана Гужона коллекцию статуэток, изображающих статую Свободы. Среди статуэток попадалось немало светильников. При этом друзья Платова обратили внимание на то, что он последовательно уклоняется от поездок в Штаты. Даже если этого требовали интересы работы, он посылал туда кого-нибудь другого. Мельхиор обитал во Франции, но он был русский, а русский человек не любит жить без русских и советских песен. После вечеринки в Нью-Йорке Мельхиор особенно полюбил одну советскую песню шестидесятых годов. Собственно, песня возникла в 1964 году, и в этой песне, исполняемой прочувствованным и человечным голосом Марка Бернеса, выражалась советская реакция на трагическую гибель президента Кеннеди:

Колокола в Америке рыдали

И птицы замедляли свой полет,

А статуя Свободы, вся седая,

Печально по Америке бредет.

Она бредет средь сумрака ночного,

Покинув свой постылый постамент,

И спрашивает горько и сурово:

Американцы, где ваш президент?

Ответьте, величавые секвойи,

Ответьте, небоскребов этажи:

Как ты могла, Америка, такое?

Как ты могла, Америка, скажи?!

Опять на пикники спешат машины,

Опять Бродвей огнями разодет,

Но вы ответьте прямо, как мужчины:

Американцы, где ваш президент?

Ты подними свой факел к небосводу,

Заговори, как женщина и мать,

Простреленная статуя Свободы,

И прокляни свободу убивать!

Американцы, что же с вами будет?

Задумайтесь хотя бы на момент!

Пусть ваша совесть вас ночами будит:

Американцы, где ваш президент?

Эта песня – один из советских шедевров, да и голос Марка Бернеса превосходен. Он включает в себя весь спектр советских сакральных интонаций: от пронзительной нежности до праведного гнева, от иудейского жара до карельского холода, от византийской уклончивости до варяжской прямоты. Массы американцев, которых Россия заподозрила в грехе цареубийства (что и не странно: Россия сама многократно совершала этот грех), уличаются в неумении скорбеть. Россия должна обучить американцев священной науке скорби, причем голос России обращается только к мужчинам-янки (ответьте прямо, как мужчины): они – Эдипы, они убили своего избранного царя-отца, чтобы овладеть телом матери – Свободы.

Но голос России, чьи вибрации подкреплены ядерным арсеналом, способен пробудить материнское сердце в каменной груди Свободы.

Платов слушал любимую песню дома, отдыхая после работы, глядя на десяток фигурок, изображающих статую Свободы. Некоторые из фигурок казались седыми, потому что были осыпаны клейкой серебряной пылью. Платов представлял себе, как седая Свобода бредет по ночному Нью-Йорку, заглядывая в стрельчатые окна своими каменными глазами.

Слушал он эту песню также в наушниках, слушал в самолетах и автомобилях: он постоянно курсировал между Францией, Россией и Швейцарией, поскольку на него свалилась одна сложная, но увлекательная и даже авантюрная работенка. Адвокатская контора в Женеве, на которую работал Платов, попросила заняться разбором дел, связанных с наследием трех крупных российских олигархов. Все трое в разное время потеряли контроль над своими делами, а затем и вовсе исчезли при таинственных обстоятельствах. От каждого остался клубок проблем и финансовых тяжб. Один их них слыл страстным обожателем писателя Набокова, за это и получил прозвище Набок. На симпозиум в Ницце, посвященный европейской литературе, Мельхиор приехал с единственной целью – встретиться с одним специалистом по Набокову, с которым исчезнувший олигарх состоял в переписке. Платов надеялся разузнать у этого человека кое-какие детали относительно личности исчезнувшего богача.

С набоковедом он поговорил, а потом еще и познакомился с тремя очаровательными девушками… Но три прекрасные девушки – это одно, а три олигарха – это совсем другое.

Глава двадцатая

Дальнейшие приключения желтого чемоданчика

Цыганский Царь присутствовал при церемонии выборов Президента Радости. К его немалому удивлению, президентом стал тот самый блаженный старичок, который служил человеком-амулетом в компании диджея Коммуниста. За недели, проведенные в Республике Радости, Цыганский Царь видел этого старичка нечасто. Случалось, Це-Це поглощал пищу за щедрым столом Коммуниста, где порой неброско присутствовал и старичок.

Впрочем, присутствие было хотя и неброское, но ощутимое: старичок словно бы светился и на всех вокруг отбрасывал блики своего невидимого веселого света. Улыбка не сходила с его яблочного лица. Президентство в Республике Радости досталось ему не зря: этот человек действительно излучал радость – ровную, сияющую и незыблемую, как Китайская стена. О нем ходили слабые, но светлые мифы: постригся в монахи в северном монастыре, пил горькую, добрался до чертиков, творил непотребные художества, был выгнан из обители с позором, после бомжевал, пробавляясь попрошайничеством и мелким воровством. Скатываясь вниз по наклонной и слякотной плоскости, Тит (так его звали) пребывал в глубоком внутреннем сне, а проще говоря, ничего толком не соображал от пьянства и скитаний по задворкам реальности. Печаль обреченно мерцала на его задубевшем лице. Вскоре он сильно поранил ногу, и не прошло и дня, как уже метался в жару, лежа на тряпье в одном нищем подвале, где собралось много его собратьев. Кто-то причитал, кто-то молился, кто-то с остекленевшим любопытством наблюдал за агонией, но все понимали, что человек отходит. Но вдруг из среды наблюдающих выдвинулся один худощавый субъект невысокого роста, который до этого сидел с полностью равнодушным и как бы задумчивым видом.

Этот некто приблизился к умирающему и положил ладонь на его лоб. Тит сразу же перестал метаться и уснул. Он спал много часов подряд. Ему приснилось, что его простили и получено разрешение игумена на возвращение в монастырь. Тит дико рад, но долго не может найти обитель: то он видит издали свой монастырь, но когда добирается к вратам, оказывается, что это завод, выпускающий плюшевые игрушки с начесом, то монастырь обнаруживается в совершенно неожиданном месте, например в ящике заброшенного платяного шкафа, где пахнет ладаном и старыми газетами. Или же выясняется, что монастырь теперь объединен с ракетной базой, и все монахи срочно проходят курс обучения по обслуживанию ракетных установок. И все же после странных скитаний Тит находит родную обитель на северном озере: он узнает свинцовую тяжеловесную водичку, заросли осоки, прямолинейные сосны, свежеобструганные беседки, тропы, парники… Он узнает древние стены, святую надвратную икону… Слышит гулкие удары колокола, призывающего к обедне. С изумлением Тит осознает, что в его монастыре теперь спасаются животные, в том числе довольно экзотические. Он видит пингвина на паперти храма, видит львов, медленно бредущих по монастырскому двору, видит молящегося енота, видит горилл и лемуров, сжимающих горящие свечи кожистыми пальцами, видит индийского слона с иконой в центре лба, который хоботом благословляет и осеняет воздушным крестом толпу иноков, облеченных в пушистые, складчатые, оперенные, чешуйчатые рясы. Выводки волчат, лисят, совят склоняются в молебствиях. У всех животных человеческие глаза, блистающие незыблемой верой.

Тит проснулся и понял, что лицо его орошено не холодным потом, а радостными слезами продолжающейся жизни. Он исцелился, причем не только телесно, но и душевно. Впрочем, «исцелился» – слабо сказано. Просто нечто невероятное произошло с ним. Произошло воскресение – если не из мертвых, то из полумертвых, и воскресший ничем не напоминал прежнего человека. То ли бесы, каким-то образом угнездившиеся в нем, были изгнаны, то ли исцелилась психическая болезнь, тянущаяся еще с младенчества, то ли просто он перестал быть человеком. Впервые с того дня, когда совершилось его изгнание из монастыря, он смог мысленно прочитать молитву, и это была молитва ко Святому Кресту:

Да воскреснет Бог, и да расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящим Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняяй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу диаволю, и даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата. О Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь.

Даже тени не осталось от его мечты вернуться в монастырь. С бомжами он больше не тусовался – после воскрешения он сделался слишком радостным для этих сумрачных обитателей социального дна. Теперь его тянуло к людям молодым и веселым – к ним он теперь был ближе душой. Веселье ему отныне никогда не надоедало, он смеялся до упаду любой шутке, но сам не шутил. Впрочем, он не нуждался в шутках, чтобы переполняться радостью, словно хрустальный бокал лимонным соком.

Кроме трапез у Коммуниста Це-Це видел Тита однажды на задворках Большого Экрана – там один парень, ответственный за аппаратуру, крыл матом свой компьютер. Внезапно улыбающийся Тит возник за спиной компьютерщика, и губы старичка шепнули:

– Не ругай машину.

С этими словами Тит наклонился и перекрестил ухо возмущенного раба. Но как так случилось, что Тит-Иерарх (так его иногда величали) сделался кандидатом в Президенты Радости, выдвинутым на соискание президентского чемоданчика самой принцессой Настей Бриллиант, – этого Це-Це не знал.

Первым своего кандидата представила толпе принцесса Мэри Мэд. Это была обворожительная девушка в одеянии феи: на ее голых плечах сидели большекрылые бабочки, усыпанные золотой пылью, в волосах лучились звезды, на ногах – нечто вроде волшебных башмачков на каучуковой подошве с искрящимися оранжевыми шнурками, в руках она сжимала бузинную палочку с золотыми ободками. Даже глаза ее казались золотыми, настолько она была весела.

Когда принцесса Мэри приблизилась к шатру, где скрывался человек, которого принцесса хотела видеть Президентом Радости, все затаили дыхание.

И вот принцесса откинула полог из желтого шелка, и толпа восхищенно встрепенулась и расцвела рукоплесканиями и возгласами. Из глубины шатра выступила девушка, являющая собой абсолютную копию принцессы. Те же ликующие глаза, та же самая воздушная улыбка, чающая великого праздника. Те же золотые длинные волосы, рассыпающиеся крупными ювелирными завитками, источающими медвяный свет. Тот же наряд феи, та же бузинная палочка в руках. Кандидаткой принцессы Мэри была ее сестра-близнец – равнопрекрасная Энни Мэд.

Люси Скай не уступала в красоте и обаянии праздничным близняшкам Мэд. Можно даже сказать, что красота ее была более витальной и разящей, при том что Люси обладала гибким и словно бы отполированным телом богини-гимнастки, столь смуглокожим и сверкающим, что это позволяло ей полностью обходиться без одежд. Ее темные ароматные волосы были провиты живыми и умирающими цветами – сложными и загадочными знаками, начертанными кое-где светящейся кистью: эти знаки казались прилетевшими из глубокой древности, возможно, из времен дочеловеческих рас. Лицо Люси Скай чудилось одновременно младенческим и дочеловеческим, но дикие и упоенные ее очи пели зыбкую песню о будущем, где не будет ничего, кроме летающих цветов, хохота и до боли прозрачных слез. Она словно бы только что смеялась и только что плакала, словно только что она ныряла в колодец и взбиралась на гору, словно бы только что она сосала материнскую грудь и прыгала через скакалочку, словно бы только что она прорубала себе путь среди седых лиан и пауков, словно бы только что она сделалась черной колибри и дочерью архиепископа, словно бы только что зародились все миры, словно бы только что она перешагнула через горящий мост, словно бы только что опрокинулся белый столик и прибыл белый кролик, обронивший перчатки и веер. Все были не на шутку заинтригованы, и среди радостных царило любопытство – все хотели знать, кого нагая принцесса сулит им в президенты.

Люси одним рывком распахнула кандидатский шатер, и всем предстала чернокожая русалка, с ног до головы покрытая белыми морскими раковинами.

Третья принцесса Кока отточенно и колко танцевала, изгибая свое стройное и узкое тело, затянутое в белоснежный эластичный скафандр. Верхняя часть ее лица была закрыта огромными зеркальными очками, отражающими сетчатые купола, изогнутый пляж, овальное море, вихрящийся персиковый закат, ее губы выражали нечто вроде капризности небес – это была принцесса на горошине, но при этом горошиной был маленький сверкающий земной шар с очаровательным тайником внутри.

Ее кандидатом оказался великан-травести по прозвищу Алебастровая, его, или лучше сказать ее, знали все: никто не мог соревноваться с Алебастровой в танце, она не знала усталости и рубилась на танцполах все ночи подряд, безоглядно даря электрическим пляскам свое невероятно мощное и накачанное тело, облаченное в женские тряпки. Говорили, что и в сексе Алебастровая проявляла такие же бешеную неутомимость, дикий азарт и царственную всеядность.

Четвертая Принцесса Радости по имени Настя Бриллиант представляла собой привет издалека, долетающий до кипящего летнего пляжа из совсем иных миров: из мира сказочной зимы, из мира заснеженных лесов, из мира ледяных корост, лучащихся миллиардами алмазных искр, она была приветом из прохладного космоса, где обитают блуждающие сугробы. Будучи самой младшей из четырех Принцесс Радости, Настенька сохраняла на своем лице отпечаток снежного детства, отсвет глубокого морозного сна, сна предрождения, приносящего сладостный отдых и хрустящее воскресение из мертвых. Ее лица словно бы не коснулись палящие лучи апокалиптического лета – оно оставалось белоснежным, и только щеки алели детским румянцем Севера. На ее голове сиял большой алмаз в форме снежного кристалла, и от этого эпицентра льдистой свежести множество мелких кристаллов разбегались по ее одеянию, представлявшему собой, вопреки лету, некое подобие полушубка и некое подобие валенок. Принцесса-снегурочка, младшая дочурка в сказочной семье, она, словно бы не просыпаясь, приподняла полог серебристого шатра, и оттуда показался очень небольшой старичок, округлый, улыбающийся – всем даже пригрезилось, что он в снегу.

Те из радостных, что обладали желтыми чемоданчиками, стали выходить вперед, и каждый ставил свой чемоданчик у ног полюбившегося претендента. Пока это действо длилось, ласковый даб баюкал пляж, а солнце быстро падало за горизонт. После подсчета чемоданчиков выяснилось, что победителем стал Тит-Иерарх, просветленный старичок-амулет.

Республика Радости существовала более пятнадцати лет, и каждое лето избирался новый президент. В предшествующие годы люди с желтыми чемоданчиками вряд ли сделали бы такой выбор, но данное лето отличалось тайным и катастрофическим сумасшествием, которое подспудно пропитало соленый воздух Радости. Все организмы на каком-то уровне паниковали от небывалой жары, поэтому выбрали леденящую принцессу и заснеженного кандидата.

И вот наступила последняя в этом году ночь существования Республики – ночь грандиозного праздника перед прощанием. Ночь, когда такие слова, как «минимал техно», «дабстеп», «итало-диско», «ай-ди-эм», «прогрессив хаус», «синтипоп», «электроклэш», «индастриал», «нойз», «нью-рейв», «хип-хоп», «этнотранс», «драм-н-бэйс», «арктик эмбиент», «амнезия-рок», «гранж», «лаундж», «панк-рок», «готик-метал», а также такие слова, как «звезды», «спагетти», «песок», «поцелуй», «кукуруза», «сигарета», «кроссовки», «коктейль», «прыжок», «прибой», «привет», «всплеск», «вспышка», «стон», «клип», «трип», «тупость», «восторг», «презик», «мобила дебила», «миропомазание», «супертрип», «смех», «счастье», «страх», «воцарение», «Карелия», «Кесвик», «фотомяч», «грув», «драйв», «диффузия», «Катманду», «супернебо», «лайтбокс», «винтаж», «суперсчастье», «кипяток», «скипетр», «скипидар», «Скуби-Ду» – в общем, все эти слова, да и вообще все слова стали прозвищами одного единственного невидимого, но могущественного бога по имени Звук.

В эту ночь новоизбранному Президенту Радости предстояло подняться над рейвом на воздушном шаре, чтобы сверху приветствовать своих подданных. В ожидании этого торжественного мига Це-Це и его подруга-эльф, взявшись за руки, брели по железной конструкции, напоминающей длинный железнодорожный мост, протянувшийся параллельно линии прибоя, – по этому мосту можно было бродить, глядя вниз сквозь его решетчато-ячеистую сквозную структуру на танцующих под мостом, на бары, на Черное море в легком туманце, на лучи и на железно-светящиеся скульптуры: одна из них изображала огромного комара-робота, вонзившего глубоко в песчаную землю свое стеклянистое прозрачное жало, где вместо крови пульсировал красный свет. Жало напоминало шприц: комар словно бы делал инъекцию пляжу, вводя в него дозу кровавого света. Легкокрылая подруга Це-Це сохранила светящийся браслет на запястье, кроме того, на ней появились кое-какие необременительные элементы одежды, а также яркий и довольно вместительный рюкзачок за спиной.

Они пребывали в рассеянно-возвышенном состоянии, хотя уже некоторое время напряженно искали тубзик, который девушка-эльф желала посетить. Тубзики здесь обладали обликом космических ракет, к которым подбирались железные лесенки, но каждая ракета собрала вокруг себя уже некоторую очередь стремящихся стать космонавтами, и, к тому же, эти туалеты в ракетах сделаны были явно не без ошибок, поэтому изнутри ракеты наполнялись вонью. Они прибились к компании, где каждый ожидал своей очереди, надеясь поскорее добраться до вонючего космоса. Компания прикалывалась над вонью, свиристела, чирикала и хлопала крыльями – эти пестро одетые ребята и девчата изображали птиц. Один долговязый и остроносый мальчуган расхаживал походкой аиста, одна девочка куковала, словно лесная кукушенька, другие изображали перепелок, павлинов, куликов, глухарей, сов, попугаев. Но их птичий гомон поглощался грохотом музыки. Сквозь этот гром жалобно пробивалась тоненькая мелодия рингтона – это звонил мобильник в рюкзаке девочки-эльфа. Она извлекла его – светился и дрожал, как и все здесь.

– Oh you… Hi, we are at the farm for exotic birds right now... – выкрикивала девочка-эльф в телефон, пытаясь перекричать шквал музыки. Но тут же связь прервалась, и девушка отчего-то бросила мобильник вниз с железной лестницы – он упал в песок и еще пытался мерцать и верещать, пока на него не наступила чья-то босая нога.

Девушка наконец скрылась в ракете, где уже навоняла стая птиц, и через минуту вышла оттуда, чтобы жадно вдохнуть открытый воздух, наполненный запахами йода, соли и сладковатого дискотечного дыма. Казалось, она на грани обморока, но Це-Це смотрел на свою подругу вытаращенными и изумленными глазами: она поменяла одежду. Теперь на ней было нечто длинное и мешковатое – видимо, она извлекла это одеяние из рюкзачка. Це-Це не сразу осознал, что это за одежда, и только затем понял: грубая бурая ряса францисканского ордена, подпоясанная корабельным канатом. Юная монахиня со светящимся браслетом на руке вышла из вонючей ракеты слегка заплетающейся походкой – у нее закружилась голова от смрада, а Цыганский Царь только теперь признал в своей эльфийской подруге ту загадочную францисканку, которую пытался защитить на съемках в Харькове.

Даже не удивительно, что он не узнал ее: одеяние францисканки как будто превращало ее в другого человека.

Загадочность, естественным образом присущая эльфийке (беспечной и уверенной в себе лучнице из лесов Эльсинора), сменилась загадочностью юродивой: она приблизила к лицу Цыганского Царя свою нежно-лопоухую голову, окруженную нимбом из светлых и легких волос. Всего лишь минута в космическом корабле, предназначенном для нужд испражнения, – и она изменилась полностью: губы казались теперь искусанными, зрачки – болезненно-расширенными, а взгляд словно бы чего-то искал за спинами людей.

Тревожно и изумленно всматриваясь куда-то мимо его плеча, францисканка приблизила губы к его уху, и он расслышал ее шепот: то ли растерянный, то ли растерзанный:

– Боги, я не слышу вас!

Це-Це хотел было что-то сказать, он хотел схватить ее за руку (ему казалось, она вот-вот упадет), но не сделал этого, потому что увидел, как в зеркальных зрачках францисканки восходит гигантское оранжевое солнце. Он резко обернулся – за его спиной, в эпицентре Радости, надувался огромный оранжевый воздушный шар.

В этот миг небо расцвело салютом, и состояние радостной невменяемости овладело всеми. Что может быть эксцентричнее салюта при всем его простодушии? Сердца людей словно бы зафутболили в небо, а вслед за их улетающими сердцами неслись их лучезарные крики. Что можно сказать? Можно только молитвенно и пьяно повторять сакральную фразу, составленную из имен четырех принцесс:

MAD SKY IS BRILLIANT

И вот уже гигантский светящийся апельсин величественно воспарил над рейвом – президентский воздушный шар, уносящий в своей корзине маленького машущего ладошкой старичка по имени Тит, нового Президента Радости.

Одной рукой воскрешенный монах приветствовал танцующие массы, в другой руке он высоко поднимал блещущий золотой чемоданчик – символ верховной президентской власти.

Все запрокинули лица. В тысячах зрачков взошло оранжевое солнце. Пляшущие и застывающие, достигающие просветления на танцполах и достигающие помрачения в барах, лежащие в песке и целующиеся в плетеных корзинчатых избушках, предназначенных для секса, – все взирали вверх с верноподданным обожанием. Волна нешуточного коллективного экстаза прокатилась по территории праздника. Все словно бы оказались на границе немыслимого счастья, и уже занесена была массовая нога, чтобы сделать шаг и перенести всех в незыблемо счастливые угодья, но этому шагу не суждено было состояться, впрочем, Це-Це и без того казалось, что он сходит с ума, и все предметы странно двоились и троились в его восприятии. Казалось, еще секунда – и Республика Радости превратится в Эмират Счастья, но что-то случилось. Как бы огромный вздох остановил могучую волну: три апельсиновых шара в черном лучащемся небе покачнулись и покатились куда-то в глубину тьмы, извлекая из бархатной плоти небес снопы искр и огромные языки пламени. Не три, а один пылающий шар стремительно несся в сторону моря. Завыла как будто стая волчат, затем лопнуло сто тысяч мячей, лязгнуло сто тысяч мечей, застыло десять тысяч очей. Одетый пламенем шар уменьшился, затем метнулся по изломанной линии и упал в море. Цыганский Царь отчего-то тоже упал и полз на карачках, цепляясь холодными пальцами за ячеистую решетку мостков. Его, кажется, сбила с ног метнувшаяся стая птиц – охваченные паникой курлыкающие люди в оперенных одеяниях. Це-Це не заметил, как вскочил и уже бежал куда-то. Он пытался найти францисканку в этом визжащем хаосе, но сильно ударился о какую-то железную перекладину и забыл о ней.

Все бежали в разных направлениях или стояли в оцепенении. Це-Це тоже то застывал, то бежал, а куда – не знал. В какой-то момент его накрыло слепящим лучом, потом луч уполз, и Це-Це осознал, что вместо лазерного луча его прожигает насквозь чей-то взгляд. Взгляд тянулся издалека, но был настолько заряжен, что легко мог поспорить с лучом. Це-Це пришлось повернуться, прежде чем он обнаружил источник этого взгляда.

Человек, одетый в яркие шорты и столь же яркую рубаху с попугаем, стоял в отдалении и пристально смотрел на Це-Це.

В отсветах всех огней с трудом виднелись его смуглое лицо, черные курчавые волосы. Блеснула сережка в ухе. Це-Це узнал его сразу же, несмотря на расстояние, – Август Второй. Человек, навеки разлучивший Цыганского Царя с алкоголем, опирался о тростниковую стойку бара и, не поддаваясь всеобщей панике, спокойно потягивал виски из заледеневшего стакана. Он казался невозмутимым, но взгляд его долетал до Цыганского Царя, как отравленная стрела.

Весь ужас, вся паранойя, забытая за недели танцев, – все это сразу же всколыхнулось в душе Цыганского Царя. Вот он – конец веселья, как сказали бы Чепмены. Словно бы сквозь весь этот счастливый и густой август проступил Август Второй – иной, совсем иной август взглянул на Царя жгучими глазами. Этим черным, пристальным и скорбным взглядом смотрел на него сквозь разорванную пелену счастья тот август, где горели леса, где смрадно тлели торфяные болота, где пожилые, слабые и болезненные люди десятками умирали в злачных городах, насквозь пропитанных злобой и гарью.

– Бежать! Бежать отсюда! – только одна мысль ярко сияла во тьме царского ума.

Це-Це сбежал по ацтекским ступеням пропускного зиккурата – кто-то бежал ему навстречу, кто-то бежал вместе с ним, так же, как и он, в панике покидая территорию Республики Радости. За ее стенами не все знали о гибели оранжевого шара – кто-то спал в песке, кто-то кружился вокруг своей оси, кто-то миролюбиво ревел мотоциклом. Какой-то тип с желтым чемоданчиком в руках тщетно пытался открыть дверцу белого «Мерседеса». Он топтался, звенел ключами, время от времени роняя их в песок и выкрикивая: Oh fuck! В глаза Це-Це бросились розовые и абрикосовые наклейки, надписи и рожицы Скуби-Ду на блестящей поверхности «Мерседеса». В невменяемости ему показалось, что этот белый автомобиль с яркими стикерами на дверцах продолжает линию белоснежных транспортных средств, которым Це-Це теперь придавал мистическое значение. Номера были иностранные, со звездным кружком Евросоюза.

– Увезите меня отсюда. Быстро и куда угодно, – сказал Цыганский Царь, подходя к незнакомцу. То ли это была просьба, то ли приказ – неясно.

Человек с желтым чемоданчиком повернул к Цыганскому Царю свое пьяное веселое лицо.

– Скуби-Ду! Щенята спешат на помощь! Залезайте, если вам не страшно, что за руль воссядет drunken man! – незнакомец обнажил в улыбке образцовые зубы.

Он был здоровый, толстый, широкоплечий, кирпично-загорелый, лет двадцати восьми на вид, но уже совершенно лысый. Явно иностранец, причем скорее американец, чем европеец. По-русски изъяснялся бегло, словоохотливо, со слабым акцентом, но явно любил вворачивать американские слова, давая понять, что вовсе не косит под местного. Он даже жевал bubble gum, что уже было совершенно лишним. Лицо такое, о каком хочется сказать «кожаное лицо», хотя, если вдуматься, всякое человеческое лицо – кожаное. Но здесь наличествовало лицо из двух сортов кожи – сверху оно было красновато-блестящее, словно кресло, а в нижней части – матово-замшевое, как переплеты старинных книг. Глаза светло-зеленые, неприхотливые, невменяемые. Одет в широкую рубаху цвета кофе, в который добавили ложку молока, а также в еще более широкие парусиновые штаны цвета молока с добавлением капли кофе. Наконец он справился с замком и втиснулся на место драйвера, оживленно вращая своей могучей шеей.

Иностранец рванул так резко, что Це-Це влип в кресло, и от этого он почему-то сразу уснул.

Он обладал способностью внезапно засыпать, когда ему становилось страшно по жизни.

Видимо, спал он долго. Проснувшись, он обнаружил, что они несутся уже не сквозь пыльную ночь, а сквозь сияющий день. Водитель оброс зеркальными очками, подробно отражающими надвигающееся пространство. Но в остальном он не претерпел изменений. Даже запах алкоголя, отчетливо от него исходивший, не ослабел. Но вел он свой мерседес весьма уверенно и вообще чувствовал себя вполне в своей тарелке. Он постоянно что-то говорил, по всей видимости, упиваясь своим владением русской речью.

– Morning. Как спалось, чувак? Sweet dreams and stuff? Зюссе тройме, как у нас говорят.

– Что? Вы американец?

– О да! Вообще-то я швейцарец. Мои предки швейцарцы, как сыр, но родился я в Штатах. В детстве, правда, пожил в Альпах, вдохнул этот spirit. Высокие Альпы – это incredible, чувак, это просто вынос мозга, я те пиздеть не буду, воздух трясти не люблю попусту, понял? Бывал в тех краях?

– Нет.

– O heilige Bergen! Там круто, знаешь. Но у меня американский паспорт, так что я американец. Зео. Зео Таппертройм.

– Тео?

– Не Тео, а Зео. Странное имя, да? Все потому, что родители нам попались сумасшедшие. Нас с братом (мы близняшки с ним были) нарекли Зевс и Уорлд, то есть Зевс и Мир, прикинь. Я – Зевс, а он – Мир, походу. Говорю же, ебнутые на всю голову. Но так уж вышло, что меня все зовут Зео, а его – Уорл, только не зовут, а звали. Понял, чувак? Нет больше брата.

– Он умер?

– Умер? Его убили, парень.

– Соболезную. Это случилось недавно?

– Недавно. Его застрелил один осатаневший придурок в компании других придурков. Им удалось выдать это за самоубийство. Они заставили брата написать письмо о том, что жизнь, мол, – это отстойный спектакль, в котором ему не досталось даже самой отстойной роли. Они продиктовали ему это письмо, Уорл бы так никогда не сказал, не его стиль. Заставили написать это письмо, а потом пристрелили. Такие вот ребята.

– Это было в Америке?

– В Америке, чувак. В Калифорнии, на ранчо одного говнюка, next day после Валентинова дня, вот так вот. Слушай, мой брат был джанки, он висел на всем, на чем можно висеть, он был социопат и страдал депрессиями, ты понял, да? Но он был моим братом, и я нутром чую, что его убили. He was my twin-bro and now he’s gone, fucking shit! Я знаю, что его убили. Я видел этого оторвыша Сэгама, эту гиену ебанутую!

– Сэгам?

– Да, Морис Сэгам. Ты это имя запомнишь на всю жизнь, а иначе ты – зироу, понял? Это он убил моего брата. Убил, и только потому, что его черт под руку толкнул. А черт, он известно каков – the innocent little boy. Там, в этой компании фриков, народился у них один монстр-малолетка. Родители его – близнецы, он их вроде как обожает, а всех прочих близнецов уничтожает. Не своими руками, ясен перец. Зачем ему свои рученьки детские марать? Убивает, как орешки щелкает, а все не своими рученьками святыми да светлыми. Listen, he can do terrible things. Really. Oh my God, give me a break. He’ll fuck the world, I tell you. But I don’t care about the world, I care about my bro. Did you get it? Why did they kill him? Because of me, can you understand it? They killed him cause we were twins, understand? Они убили его, потому что у него был я. Они убили его за то, что он был близнецом. Уж не знаю, что там у них – секта или банда, но Уорл дружил с подонками. Знаешь, чувак, он был несчастным парнем, мой брат. И вовсе не гадина Сэгам был его проклятьем, и не школьник-медиум. Я был его роком, его тяжелым роком. Любишь Оззи Осборна? По нему фанатеет английская королева, но меня больше прет от Rammstein. Давай вот эту песню послушаем – Mutter! Mutter-r-r! Мать наша возглавляет Швейцарский институт в Нью-Йорке, она всегда была двинута на мистике, на всяких архетипах долбаных. Прадед наш, по слухам, лечился у доктора Юнга, это был такой Swiss medical man, типа шамана or something. Головастая тварюшка. Mutter-r-r! Знаешь, жизнь – несправедливая штука. Бывают близнецы, которые делят поровну счастье и горе, но у нас с Уорлом все было не так. Мне всегда доставались все ништяки, ему – все говно. Все, чего ему не хватало, перепало мне, понял? Он был трусом, я – смельчаком, он терзался сомнениями, а я на них срал. Его никогда не любили девушки, а я перетрахал три континента, и гордиться тут нечем. And so what? Все мы сходим с ума на веки вечные в тот момент, когда понимаем, откуда детишки берутся, не так, что ли? Mutter-r-r! Наш отец своими руками сплел ивовое гнездо – оно висело в саду, подвешенное к ветвям секвойи, – лежа в этом гнезде, матушка и родила нас с Уорлом. С детства я ловил на себе его тусклый и завистливый взгляд. Иногда я был жестоким с ним: меня бесили его слабость, его тугодумство, его трусость, его тараканы в голове. Позже бесила его зависимость от кайфа. Я говорил ему, что он шлак, балласт, безвольный гной. Теперь сердце плачет, когда вспоминаю все это дерьмо. Честно, я был говенным братом, но, знаешь, лучше бы они убили меня, а не его. Для них же лучше. Уорл не стал бы мстить за брата, а я буду. Сэгам не знает, какой я, он лишь видел меня мельком: видит, еще один Таппертройм, чистая копия его приятеля. Он подумал, наверное, что и характер у меня такой же мягкий, как у Уорла. Но, знаешь, чувак, у меня характер не мягкий. Характер – он как хуй: то мягкий, как перчатка, то твердый, как скала. У меня всегда стоит. Если честно, я чокнут на девчонках.

– Your Russian is unbelievably fluent.

– Thanks. Cause life is fluent as well, that’s why. Я русский бы выучил только за то, что на нем разговаривал Ленин. Да, Ленин был крутой чувак, ничего не скажешь, поставил весь мир на уши. Я здесь уже лет десять тусуюсь. Первый раз я сюда попал по детскому обмену, в детский лагерь. Мне здесь понравилось, запомнились эти края, и потом, уже взрослым, стал приезжать часто. У меня здесь и бизнес, и развлечения, и девчонок красивых тут море. И все очень любят иностранцев. Всем нравится американский хуй, твердый, как доллар.

– А какой у тебя бизнес? – поинтересовался Це-Це, который в этот момент чувствовал себя невменяемым гостем из космоса и поэтому с особым старанием поддерживал характерную для землян беседу.

– Oh my fuckin’ business! Слушай, я ведь не поведусь на то, чтобы гнить в каком-нибудь сраном офисе сраного банка. Я люблю веселую работу и веселые бабки. Мой бизнес? Ну ты и спросил, чувак. Ты, видно, круто повеселился в Республике Радости, откуда теперь делаешь ноги. Понравилась Республика? Вот эта вот Республика Радости – она и есть мой бизнес. Republic of Joy, isn’t it wonderful? Я и еще несколько человек – мы владеем этой Республикой. Дело не слишком прибыльное, но и не убыточное. Зато веселое. Впрочем, я из этого дела все равно ухожу. Это мое последнее лето в этих местах.

– Почему?

– Много будешь знать, чувак, слишком скоро станешь суперстар! Мне теперь не до радости, понял? У меня другое на уме. Месть. The sweet revenge. Говорят, месть – это блюдо, которое подают холодным. Ну не знаю, по мне, так оно и горяченьким неплохо.

– Ты хочешь отомстить людям, которые убили твоего брата?

– Угадал, чувак. Хочу отомстить.

– Собираешься в Штаты?

– Нет, все совершится на местности. Они уже здесь. Желторотый монстр и гиена Сэгам – они оба уже здесь. Считай, я уже вишу у них на хвосте.

– Ты видел их?

– Нет, но я чую их запах. Убийцы близнецов – они пахнут свежестью, почти как подснежники. То, что произошло вчера… Ты же видел это, правда? Вся власть в Республике принадлежит нескольким людям (один из них – я), а Президент Радости – фигура совершенно декоративная, и, тем не менее, они убили именно его.

– Но почему?

– Потому что произошла ошибка. Республика Радости – это бизнес, а все такие штуки, как выборы президента, – это развлечения, подобно различным играм, в которые мы когда-то играли в детском лагере. Выборы – фикция. Мы всегда заранее знаем, кто станет президентом. Если честно, чувак, мы обычно продаем это место, и платят неплохо – спецбонус для особенно родных клиентов. В этом году все было условлено, и мы уже получили деньги, но в последний момент произошла какая-то херь, путаница какая-то. Я еще не разобрался, как этот шит случился, а вообще-то президентом должна была стать Энн Мэд, и они вместе со своей близняшкой-сестрой Мэри должны были вчера подняться на воздушном шаре. Их папан неплохо пробашлял эту невинную игру в президентство для любимых дочурок. Бомба была в президентском золотом чемоданчике. Ты понял, да? Они хотели убить этих чувих, этих близняшек, а старичок стал президентом по оплошности. Но теперь вся эта хрень уже не имеет значения: им не уйти. Сам разгневанный Зевс висит у них на хвостике. Зевс отомстит за убитый Мир.

– Ты хочешь завалить их?

– Слушай, парень, у вас тут принято исповедоваться случайным попутчикам. Хорошая штука, не надо тратить бабло на психоаналитиков. Пользуйтесь, недолго осталось. Скоро мы вас научим держать язычок на замочке, не верить никому, но при этом ежедневно стучать на себя в Сети под строгим взглядом электрогосподина. Однако я все тебе выложил, как залупленный, а ты молчишь, значит. Ты кто и че у тебя за расклад?

– Я цыган. И так вышло, что я царь всех цыган Земли. Возможно, моя власть распространяется и на внеземных цыган, но я не знаю, существуют ли таковые. Расклад такой: у меня на хвосте висят цыганские спецслужбы.

Зео неожиданно свернул с трассы на боковую дорогу, иссохшую и пологую, которая, неторопливо извиваясь, тянулась по склону между огромными белыми валунами – их разбросало здесь то ли древнее извержение вулкана, то ли крушение мезозойского ледника, то ли буйные кентавры, метавшие скалы в богов. Дорога привела их к низкорослому сосновому лесу, где Зео остановил машину.

– Брейк, – объявил он. – Ты крейзи, и надо тебе пожрать. It looks like you took too much, man. You should take care about your health or you’ll die like a fly under the foot of marble sculpture. Ты воздух, воздух-то вдохни! Чуешь, какой? М-м-м, это как в наших Альпах. Сосна и горный хрусталь. Я узнаю этот дух – горы шлют мне привет! Они недалеко. O heilige Bergen!

Вытянув с заднего сиденья желтый чемоданчик и еще какой-то кожаный мешок средневекового вида, Таппертройм бодро потопал к лесочку. Це-Це плелся за ним, пытаясь закурить сигарету, но хрустально-хвойный ветерок (которым так восхищался Зео) тушил огонек зажигалки.

Все деревья в сосновом лесу явно были высажены одновременно, и все сосны были невысокие, одинаковые, приветливые. Зео выбрал место в тени, положил на хвойную горячую и ароматную землю свой желтый чемоданчик, застелил его сверху желто-черной газетой «Секундочка», достал из мешка лаваш, копченое мясо, помидоры, белый сыр, термос с чаем и продолговатую стальную флягу. Звук отвинчиваемой крышки звонко разнесся между деревьями, долетел запах крепкого алкоголя.

– Кирш. Вишневая водка. В наших горах мы называем это «лыжная вода», – прокомментировал Таппертройм и сделал глоток.

Це-Це от «лыжной воды» отказался, но жадно жевал хлеб и сыр. Они полулежали на ковре, сотканном из хвойных игл, – этот ковер покрывал собой землю в лесочке. Несмотря на вкрадчивый ветерок, закурились две сигареты, посылая в безоблачное небо два косых, быстро улетающих дымка. Подкрепившись, иностранец явно ощутил себя вальяжно – он распластал по неродной ему земле свое могучее тело, увенчанное небольшой лысой головой, которая смотрела в небо зеленым, мутновато-радостным взглядом. Казалось даже, что он полностью забыл о существовании Це-Це, – видимо, мысли его совершили восхождение на целый ряд альпийских вершин.

– Эй, чувак… Как тебя, значит, звать-то? Джипси Кинг? Отличное у тебя имя, чувак, не хуже моего. Буду для краткости звать тебя Джип или Джи Кей, если не возражаешь. Це – это звучит, как имя узкоглазого, тебе не идет. У тебя глаза круглые, как у горного ястреба. На китайца не тянешь, впрочем, на цыгана тоже непохож. Ты – русская балалайка, а впрочем, мне по барабану. Так вот, Джип, я о чем толкую – мое детство прошло на отрогах Юнгфрау в Бернском Оберланде, в кантоне Берн. У нас там ледники и черника – короче, тебе бы понравилось. У нас там верят: если ты собрался в горы, а к тебе присоединился случайный попутчик – значит, он послан тебе небом. А в горах небо особенное, оно близко-близехонько, у самых твоих глаз. Так что, прикидываю, ты послан мне небом, чувак. Тебе делать все равно нечего, цыгане твои разве что по мозговым извилинам бегают, а в реальности их нет, так что релаксни. And next time don’t take too much, OK? А если хочешь подзаработать, то у меня есть для тебя легкий улов. Чаек, чаек-то прихлебывай. С сахарком.

В сознании Це-Це всплыл где-то услышанный хип-хоп:

Чаек, лимончик, кипяток,

И жизнь идет путем, браток…

– Лимончика бы, – произнес он, рассматривая на просвет пластиковый стаканчик с крепким чаем.

– Лимончик есть. Очень вкусный лимончик. Некислый, – Зео приподнялся на локте, и его лицо снова озарилось образцовой улыбкой. – Он вот здесь, в чемоданчике. Хочешь посмотреть?

Одним движением толстого локтя (на котором был вытатуирован цветной летящий дракон) Зео смел с крышки чемоданчика элементы пикника, щелкнул замком и отбросил крышку. Чемоданчик, словно в голливудских фильмах, был плотно и целиком заполнен пачками долларов. Американский фетиш – чемодан с долларами – вдруг обнажился в подростковом лесочке.

Зео, наверное, ждал от собеседника округлившихся глаз и восклицания: «Вау! Ничего себе!», но Це-Це без интереса взирал на пачки зеленоватых гравюр с лицами американских президентов. В целом деньги его не особенно волновали, а последний месяц он вообще прожил, как при сказочном коммунизме.

– Лимон. Миллион баксов. Не впечатляет? – Зео похлопал деньги растопыренной пятерней. – А пахнут-то как!

– Пахнут книгами, – апатично молвил Це-Це.

– Книгами?! Ну да, конечно, красочка свежая, типографская. Вот они – пропагандистские листовки капитала. Я вижу, ты хуй клал на бабки, да, Джип?

– Зачем они это делают? – вдруг спросил Джип.

– Ты о чем?

– Зачем они убивают близнецов?

– Говорю тебе, за всем этим стоит желторотая гнида: один невзрослый мальчуган. Он ненормальный. Я могу выложить тебе всю его подноготную, но это выйдет долгий базар. Парня зовут Тедди. Одиннадцатого сентября 2001 года ему было три с половиной года. И он был там. Он с его няней Долорес Газе были там, in the World Trade Center, когда рухнули башни-близнецы. Долорес погибла, а Тедди уцелел – чудо, что он выжил, но его нашли под обломками невредимого. Странно, что он не задохнулся в пыли. Врачи не обнаружили травм, но в поведении мальца после этого появились немалые странности, впрочем, его родители держали язык за зубами. Малолетка удивлял умом и талантом: в пять он уже умел читать и в это же время, видимо, выяснил кое-что относительно специфики своего появления на свет. Понял, что он дитя инцеста, сыночек брата и сестры – близнецов. Одновременно увлекся сериалом Twin Peaks. Смотрел? Так себе сериал, на мой вкус, с пошлинкой – все эти карлики, портьеры… А впрочем, нечего лясы точить попусту. Ты со мной? Мне нужна твоя помощь. Получишь тысячу баксов уже завтра. Вписываешься?

– Меня не возбуждают убийства.

– Ничего противозаконного. Я не собираюсь никого убивать. Детей я в принципе не убиваю, даже если это мегачудовище, под чьими кроссовками скоро хрустнет земная жизнь. А Сэгам… Shit! Да, не скрою, чувак, я хотел убить его, я мечтал об этом месяцами. But I have to change my mind. Я передумал. Меня переубедил Тит – тот самый старичок, что на горе себе стал Президентом Радости. Он сказал мне, что убийство – не месть. Он сказал, что мы, люди Запада, наивны как дети и не понимаем, в чем заключается настоящее страдание. «Нет большей муки, чем быть святым», – сказал Тит. И теперь я разработал действительно стоящий и действительно жестокий план мести: я сделаю Сэгама святым. O heiliger Himmel! Я приведу этого кровопийцу к святости, я знаю, как это сделать. Знаешь песню: жили двенадцать разбойников, жил Кудеяр-атаман..? Ты, может, и не поверишь, Джи Кей, но у меня высшее медицинское образование, я учился на психиатра. Святость – для этого нужны определенные особенности конституции, и Мо Сэгам ими обладает. Конституционно ему задан выбор: святой или злодей. Я изучил структуру его весьма необычных припадков. Тедди сделал Сэгама своей куклой, а я превращу Сэгама в куклу Господа. Поехали.

Таппертройм непринужденно швырнул лимонный чемоданчик на заднее сиденье своего «Мерседеса», и снова они мчались сквозь надвигающееся пространство. После пикника Джи Кей стал опять проваливаться в сон. Он не мог никак повлиять на могучий процесс засыпания и только успел спросить:

– Куда мы едем?

– К афганцам, – прозвучал ответ.

Джи Кей закрыл глаза и увидел смуглых людей в чалмах и халатах, сидящих на корточках среди сухощавой пустыни. Все они тянули свои сухие черные руки к цитрусовому чемоданчику, обнажая в суровых усмешках медные и фарфоровые зубы. Вот-вот когтистые лапки вцепятся в горло вертлявого, визжащего чемоданчика… Но Джи Кей уже спал.

Глава двадцать первая

Афганский стан

Воображая себе смуглых людей в чалмах и халатах, Джи Кей заблуждался. Под обозначением «афганцы» подразумевались вовсе не представители афганских племен и даже не щенки афганской борзой. Афганцами называли ветеранов затяжной военной кампании, которую советское правительство предприняло в Афганистане в восьмидесятые годы XX века. Война шла долго и пользовалась репутацией бессмысленного и кровавого предприятия, затеянного в большей степени по причинам политического упрямства и легкомыслия, чем из страха, гордости или жадности, как большинство других войн. Назвать эту войну колониальной не поворачивается язык: в ней слишком сильно присутствовал элемент абсурда, обычно не свойственный хищным, зорким и прагматичным захватническим кампаниям. Тем не менее эта война, при жизни непопулярная, после своего окончания чем-то полюбилась населению страны, которая эту войну развязала и затем проиграла. Правда, сама страна вскоре после окончательного провала афганской кампании развалилась на множество стран, так что речь идет о последней войне грандиозного государства. Главный недостаток этой войны – ее бессмысленность – сделался постепенно ее главным достоинством: она стала мифологической сценой, созданной лишь для свершения подвигов отваги и дружбы. В течение пятнадцати лет многие молодые люди из разных городов попадали в пустынную и засушливую местность, где им приходилось нелегко. Они гибли, и друзья их догадывались о том, что гибели их не нужны отчизне. Поскольку они не могли умирать за Родину, они стали умирать за дружбу. Они перестали думать об Общей Матери, они стали воображать себе друг друга. Идеология братства вытеснила идеологию сыновства.

Молодой воин-интернационалист, рядовой в шляпе цвета песка, чувствовал себя более взрослым, чем советский маршал времени Великой Отечественной, который ощущал себя воинственным малышом у ног гигантских Матери и Отца – Родины и Сталина. Доверчиво распахнутые, детские, христианские глаза солдат Великой Отечественной сменились прищуром раннего знания. О, этот прищур!

С помощью этого прищура восточные узкоглазые лица отражаются в лицах европейцев. Прищуренные ветераны афганской кампании стали первым эскизом существования в таборах и военных станах, которые в девяностые годы заменили собой советский мир. Все распалось на банды, на братства, и сознание призрачного ветерана легло в основание нового мира мужских шаек. Афганская война была бессмысленной и жестокой, но она не была грязной – на ней мало кто наживался. И люди, вернувшиеся с этой войны, потерявшие друзей, а иногда и здоровье, чувствовали себя неожиданно влюбленными в далекую, злую и сушеную страну, где им было так больно, но не одиноко. Некоторые воинские соединения, чья боевая спайка прошла проверку в самых страшных ситуациях, не пожелали в мирное время рассыпаться на отдельных гражданских лиц, им не хотелось расставаться, и они образовали некое подобие колоний или таборов, где они жили вместе со своими семьями, постепенно старея и сообща поддерживая в душах своих детей и внуков огонь особенной религии, где было только два бога: война и страна. Но страна не родная и влажная, а чужая, сухая и далекая. И война не победоносная и праведная, а проигранная, неправедная и, по сути, меланхолическая. Таким образом возникли внешне грубые поселения, которые сознательно или бессознательно выбирали для себя места уединенные, сухие, суровые, знойные, хотя бы отдаленно напоминающие возлюбленный Афганистан.

Некоторые немецкие романтики XIX века, вроде Новалиса или Гельдерлина, испытали бы пронзительное счастье, окажись они в этих поселениях. Но обитатели таборов не читали немецких романтиков, делая исключение лишь для Ницше, а в целом предпочитали писателей-англичан, потому что Британская империя тоже испытала поражение в Афганистане и тоже долго лелеяла эту рану. Авторитет Киплинга был незыблемым, и все его сочинения, вплоть до детских сказок, почитались в таборах священными, а «Книга джунглей» равнялась Книге Бытия. Подобного же статуса священного текста удостоились рассказы о Шерлоке Холмсе – и, конечно же, не из-за наркомана и скрипача Холмса, а из-за честного Ватсона и его ноги, где засела афганская пуля. Впрочем, встречались среди старожилов люди весьма разветвленно образованные, ушлые, читавшие не только малявы немецких романтиков, но даже древние эссе алтайских магов.

Именно таким полутайным книжным червем в камуфляже был некто Анатолий Ильич Карпенко, более известный как майор Годзилла. Случайно встретив майора Годзиллу на жизненном пути, вы с трудом поверили бы, что в нем скрывается книжный червь, и не потому, что он ходил в камуфляже, а потому, что он казался горой, облаченной в камуфляж. Это был человек высоченного роста, наделенный дикой физической силой, которую он не утратил, даже приблизившись к старости. Военные легенды преувеличили его и без того удивительную силу, а затем к военным мифам о нем присоединились мифы из жизни криминальных сообществ, потому что после окончания Афганской войны майор ушел в криминал, но бандитские разборки показались ему отвратительными, и вскоре он сорвал с себя золотую цепь с таким же остервенением, с каким иные срывают с себя погоны или удавку. Избавившись от этого кастового украшения, Годзилла поклялся больше никогда не прикасаться к предметам, отлитым из проклятого металла. Впрочем, товарищи по оружию так сильно любили и уважали его, что майору не составило особого труда основать поселение афганских ветеранов на соленом озере Узлав.

Поселение отчасти сохраняло черты военного лагеря, мужчины все ходили в камуфляже, вплоть до малышей, сохранялось некое подобие воинской дисциплины и иерархии, звучали даже в обращениях воинские звания, но все это давно уже стало своего рода декоративно-романтическим оформлением вполне мирной, размеренной и по-своему деловитой жизни. Майор Годзилла показал себя отличным и весьма хозяйственным управителем: колония по-своему процветала, молодые охотно рожали детишек, от внешнего мира поселенцы особенно не ограждались, но и не растворялись в нем, жили собственным укладом. Спорные вопросы решались майором и еще несколькими старыми ветеранами, и решались не без мудрости. Дела по большей части мирные занимали обитателей: удили рыбу, не чуждались бизнеса, организовывали охранные агентства…

Если бы каждый белый «Мерседес» обладал своим белоснежным ангелом-хранителем и этот ангел постоянно парил бы над несущимся автомобилем высоко в небе, не обгоняя и не отставая, то можно было бы позавидовать этому ангелу: «Мерседес» струился сквозь великолепнейший ландшафт! Дорога шла по невидимой границе между миром степей и миром гор. Опьяняющие душу белые скалы, изрезанные узкими безднами-трещинами, в чьих глубинах гнездились духи синих теней, уступами восходили друг за другом, как волны окаменевшего океанского шторма: они катились к горизонту, становясь чем дальше, тем круче, и на их гребнях отчетливо виднелись изумрудные или же ржавые рощи, состоящие из изогнутых и плотно переплетающихся деревьев. Эти рощи напоминали неподвижные оргии, где все любовницы и любовники жадно вцепились друг в друга, зная, что стоит кому-нибудь из них отойти на шаг от всеобщего сплетения, как тут же отступник или отступница повиснет над священным обрывом.

Но если смотреть в другую сторону от дороги, то взгляд улетал в пустынную плоскость, лишенную деревьев и гор, – зато между землей и небом там лежала блестящая полоска отдаленного моря. «Мерседес» долго петлял по этой невидимой границе, но вскоре склонился в сторону степей, тем более что там вдруг открылось длинное озеро, а на темно-синей и морщинистой его поверхности виднелся серый военный корабль. К этому озеру и покатился белый «Мерседес». Вскоре уже стал виден и лагерь Годзиллы – не слишком обширное поселение, обнесенное сетчатым забором и сверху даже затянутое камуфляжной сеткой. Над поселением торчал длинный флагшток, где развевался флаг давно несуществующего социалистического Афганистана. Возможно, это было единственное поселение на свете, над которым развевался этот полузабытый флаг.

Встретили их ласково: здесь явно ждали появления парня с татуировкой в виде дракона. Да, ждали, и даже с нетерпением.

Веселые загорелые ребята в пятнистых штанах приветствовали белый «Мерседес» со всеми признаками ликования. Кто-то даже отдал честь с шутливой белозубой улыбкой. Их проводили на широкий квадратный двор: тень от камуфляжной сетки трепетала на истоптанном песке, где упруго вращались и спали собаки.

– Никак Зевс Рольфович пожаловал! Вот так радость из Радости! – раздался зычный голос, и перед ними возвысилась гигантическая фигура майора Годзиллы. Сложения он был сверхбогатырского и явно пребывал в отличной форме, но лицо – небольшое, морщинистое, с маленькими запавшими глазами – выдавало начинающего старика и при этом действительно походило чем-то на мордочку японского монстра. Все люди здесь излучали миролюбие и добродушие, но все же понятно становилось сразу, что тут лучше вести себя собранно, вежливо и корректно. Нечто присутствовало такое в добрых лицах колонистов, что не располагало к развязному поведению. Но Таппертройм как назло держался развязно и без церемоний, как бы даже слегка властно и покровительственно, причем ясно становилось сразу, что поведение это нарочитое и преследует некие особые цели. Куда-то исчезла его бойкая русская речь, обогащенная слабым акцентом. Теперь он изъяснялся вообще без акцента, но скупыми и краткими фразами.

– Всем здравствовать. Обедом побалуешь? Голодны.

– А то как же! Как же не накормить дорогих гостей? Твой любимый плов аккурат сготовился, Зевс Рольфович. Проходьте прямиком к столу, гости золотые, чаянные да гаданные… – гудел Годзилла, гостеприимно разминая свои огромные ладони.

– За едой и перетрем, – почти оборвал Зевс Рольфович. Улыбаясь и беспечно покачивая желтым чемоданчиком, иноземец прошел к длинному дощатому столу и уселся на скамью с видом наглого Винни-Пуха, который желает и варенья, и меда, ну а хлеба можно вообще не давать.

Накормили их от души. Можно даже сказать, накормили по-царски. Цыганский Царь давно уже не ел так жадно. Годзилла готовил как мастер этого дела. Плов с мидиями слыл его коронным блюдом, и он торжественно водрузил на дощатый стол огромную раскаленную сковороду, где ворчало и фыркало пламенное месиво из риса и морских гадов, хотя называть нежных мидий гадами не вполне любезно. Выставлены были также парочка прохладных бутылок с водкой и водой. Иноземец пил и то и другое в большом количестве, как бы даже не делая различия между водой и водкой и вроде особо не пьянея.

За ужином, кроме гостей и Годзиллы, присутствовало еще несколько человек в камуфляже разного возраста, от стариков до пацанов, но женщины и дети за столом отсутствовали, хотя их любопытные лица маячили во внутренних окошках строений и выглядывали в щели между пестрыми занавесками, которые висели в дверных проемах. Где-то приглушенно пело радио, исполняя песню про одинокого англичанина в Нью-Йорке.

– А теперь отошли людей – поговорим, – сказал Таппертройм, когда трапеза была завершена.

Годзилла кивнул, и все ушли, кроме одного седовласого человека в очках, похожего на заведующего военным складом.

Таппертройм резким движением водрузил на стол свой желтый чемоданчик. Пауза длилась минуту. Ветераны бесстрастно созерцали лимонный привет из мира увеселений. Затем Таппертройм щелкнул замком и распахнул чемоданчик.

– Вот тебе гостинец привез, товарищ майор, думал порадовать тебя, – сказал иноземец. – Лимон!

– Лимон – фрукт полезный, богат витамином «це», – ответил Годзилла, и Цыганскому Царю показалось, что он поймал на себе хитрый и осведомленный взгляд крошечных блестящих глазок японского монстра. – Не первый раз ты мне гостинцы возишь, Зевс Рольфович, совсем забаловал старика. Я тут голову ломал, чем бы отблагодарить тебя за внимание, а ты вдруг взял да самого себя перещеголял – вздумал насытить нас всех витамином «це». Дело благое, а то ведь лето не вечно стрекозкой будет прыгать, придет час, и превратится эта стрекозка в ледяного муравья. А зимой сырой ветер дует с Узлава, простуду несет – тут-то может пригодиться нам всем полезный витамин «це». Что тебе нужно?

– Мне нужен ваш военный корабль.

Ветераны молчали. Седовласый снял очки и стал протирать их платком, поджав губы, словно слегка изможденный бухгалтер. Годзилла пригасил огоньки своих глазок-бусинок, но затем они снова зажглись.

– Корабль большего стоит, да и зачем он тебе?

– Ничего противозаконного, майор. Хочу устроить праздник. Веселый и радостный праздник жизни на старом военном корабле. Слушай, Годзи, давай будем честненькими мальчиками: корабль все равно не ваш. Вы его украли, и, по сути, он вам не нужен: так, воображение потешить. Эта ржавая посудина еще немецкой выделки – ее спаяли на верфях в Гамбурге еще в Первую мировую. Видишь, я все знаю об этом корабле. Раньше он назывался «Лютер», ну а когда он оказался в русском плену, вы особо запариваться с новым названием не стали и переименовали его по-простому в «Лютый». Это имя и сейчас написано на его бортах, а прежние немецкие буквы проступают ржавыми тенями. Лютер был лютый мужик, спору нет, но недолго эта лохань пользовалась статусом военного корабля – в шестидесятые годы все артиллерийские орудия с него сняли и превратили его в грузовое судно, а потом и вовсе списали. Знаю, что ты собирался сделать там ресторан к следующему лету, знаю, что подумываешь и о плавучем отеле. Только это фантазии, Годз. Ты ведь сам это отлично понимаешь. Или не так? Кто к вам сюда потащится в эту глушь, чтобы жрать креветки и бухать пиво в железном трюме? Дело не окупится, это ясный шит. К тому же тебе придется еще и латать его каждую зиму, он ведь совсем прохудился, того и гляди – затонет. Так что не надо говорить мне, что он большего стоит, – он и этого не стоит, особенно если учитывать нелегальность того факта, что он здесь у вас. Берите лимон, ребята, а я заберу корабль.

– Если наш Лютик так плох, то зачем ты даешь за него лимон?

– Вы его в Лютик переименовали?

– Зовем так. Сейчас времена мирные.

– Ну так что, отдаете цветочек за фруктик или будете и дальше на эту ржавчину дрочить?

Годзилла неброским жестом подтолкнул чемоданчик в сторону старика в очках, и тот сразу же стал пересчитывать пачки банкнот.

– Быстро дела делаешь, Зевс Рольфович, – майор добродушно шевельнул громоздким плечом. – А торопиться-то некуда, вокруг нас – вечность. Пойдем, что ли, в поле, тишину словим.

Сквозь боковую проволочную калитку они вышли в степь. Калитку с внутренней стороны охранял часовой с автоматом.

– Пароль, – строго спросил он, несмотря на то что не мог не узнать в Годзилле главу колонии.

– Термез, – ответил Годзилла, и они вступили в раздольный мир сухих трав, шелестевших под небесной местностью, и на небо всходила полная луна, превращавшая озеро Узлав в тусклое серебряное зеркало, на котором четко чернел силуэт корабля. Старик в очках, справившийся с пересчетом денег виртуозно, шел с ними рядом, отражая луну своими выпуклыми линзами, а на некотором расстоянии за ними следовали два парня, все так же вооруженных автоматами Калашникова.

«Возьмут сейчас да и шлепнут в ароматной степи», – подумал Це-Це.

– Без охраны нельзя, эльф озорует, – туманно пояснил Годзилла.

Шли они недолго и вскоре уселись на бледные плоские камни, лежащие в сухой траве. Все смотрели на озеро и на корабль, словно решились отдаться безмолвному созерцанию предмета своих деловых переговоров. Да, созерцание было безмолвным и долгим, никто не произносил ни слова, ветераны, казалось, превратились в окаменевших степных богов, а Таппертройм словно бы полностью расслабился: он возлежал на камне в позе отдыхающего римлянина, подперев лысую голову мощной рукой, и чистые его глаза, наполненные горным льдом, отражали старый корабль, который этот то ли американец, то ли швейцарец желал заполучить.

– Ну что, порадуй нас, Уотсон. А если радостно порадуешь, то и сказка расскажется, – прервал тишину майор Годзилла, обращаясь к старику с луной в очках, которого, видно, прозвали Уотсоном не иначе как в честь того знаменитого афганского ветерана, который был врачом и любил расследовать убийства.

Уотсон[1] достал из рукава своей камуфляжной куртки газетный сверток, зашуршала мятая бумага, и острый и пряный запах плана коснулся ноздрей Цыганского Царя. Возникла в руках старика желто-синяя коробочка папирос «Ялта» – старик ловко и молниеносно выпотрошил папиросу и наполнил ее планом. Косяк пустили по кругу. Так тихо было вокруг. Так тихо… Цыганский Царь словил тишину. Республика Радости цвела всеми видами наслаждений, кроме одного – в ней никогда не случалась тишина. Только сейчас Це-Це осознал, как он отвык от нее.

Слушая тишину, он не сразу заметил, что в ней звучит голос Годзиллы, который стал вкрадчивым, воркующим, словно бы шелестящим в такт травам, что сухо трепетали в порывах приозерного ветра.

– Только лунное небо над нами и нравственный закон внутри нас. Все мы прислушиваемся к сказкам, которых ждет наше сердце. Кто нам их расскажет, эти сердечные сказки? – ворковал Годзилла, как бы впадая в подобие транса. – Кто нам их прошуршит или проскрежещет? В детстве нам рассказывали про черную руку и желтое пианино. А потом мы повзрослели, и нас лишили этих сказок. А нам без них так плохо, так одиноко… Что нам хранить в наших сердцах? Только высокие чувства и скверные поползновения? Вот и все, а мы бьемся между ними, как мотыльки между горящими свечами. В этих высоких чувствах и скверных поползновениях нет полноты, которую мы жаждем найти в потоке сердечных сказок, что превращаются одна в другую наподобие ручьев, сливающихся в реки, озера, болота, облака… Как спасти ожерелье, над которым нависла злая рука? Ответ прост: порвать нить, его связующую. И тогда драгоценные бусины разбегутся врассыпную, и пока вор будет собирать их, его схватят и дадут ему срок. Так разбегаются по миру сердечные сказки…

– Когда я был ребенком, у нас в кантоне рассказывали сказку про Новогоднюю Старуху, – лениво, но звонко произнес Таппертройм. – Довольно страшная сказка, честно говоря. Все знают, что в миг наступления Нового года приходит добрый Новогодний Старик, исполняющий все желания. Но сказка говорила нам, краснощеким, что за час до прихода Новогоднего Старика является Новогодняя Старуха, и она убивает всех, кто не сможет ответить на ее вопрос. Те, кто не скажет правильного ответа, не доживут до встречи с Новогодним Стариком.

– И что же это за вопрос?

– Запамятовал, – блаженная улыбка проступила на лице Таппертройма, облитая лунным светом. – Здесь был костер, – сказал Це-Це, указывая на землю меж камней, где чернело выжженное пятно.

– Да, раньше мы тут часто разводили огонь по вечерам. А теперь зажигать огни за пределами лагеря строго запрещено. Степь только с виду тиха, она полна глаз и ушей – да особенных ушей, вытянутых, с длинной мочкой и острым краем. Я сказал тебе, Зевс, что времена нынче мирные. Увы, это не так – неспокойно у нас. Горные эльфы балуются, показывают свои зубы. Воевали мы, бывало, с духами, теперь воюем с эльфами. Сволочь мелкая, но опасная. Ну да, видать, такая уж выпала нам солдатская судьба. Ты вот говоришь, что Лютик наш тут нелегально стоит. А твой лимон, он что, легально тут вырос и светит? Я могу шлепнуть вас прямо здесь и сейчас, пока на душе хорошо, а деньги забрать себе. И никто никогда не хватится ни Зевса, ни витамина «це», ни мистера Це-Це. Но я этого не сделаю.

– Если б ты был на такое способен, я б к тебе не приперся, – вяло сказал Зео.

– А я на все способен, Громовержец ты мой родной. На все-всешеньки. Но, во-первых, наш лагерь поддерживает добрососедские отношения с твоей Республикой Радости. А во-вторых… Если вы хотите действительно понять, почему я не убью вас, то выслушайте сказоньку. Это сказонька сердечная, то есть прямо из самого сердца рассказанная. Она о глубокой древности, о той древесной древности, когда над Африкой носились снежные вьюги, а в ее сердцевине возводили ныне забытые храмы и монастыри.

Уотсон тем временем смастерил еще один джойнт. Майор поднес его к сморщенным устам, щелкнул зажигалкой, вдохнул терпкий дым. Его крошечные искрящиеся глаза смотрели на Луну, голос свернулся в подобие золотого ручейка, и он повел рассказ о древних белокожих цивилизациях в Африке.

Глава двадцать вторая

Древние белокожие цивилизации в Африке

В 1944 году, когда в Европе и в Северной Африке шли бои, один немецкий офицер в силу обстоятельств дезертировал из угасающих армейских подразделений Роммеля. Хоронясь от своих и чужих, а более всего опасаясь попасть в британский концентрационный лагерь, этот Висс (так звали офицера) скитался, переодевшись бедуином, и ленивая и черноокая богиня скитаний уводила его все глубже в душные просторы мучительного континента, которые Висс успел возненавидеть всеми фибрами своей хорошо образованной души, хотя юношей мечтал об Африке. Образование, которое Висс получил в Мюнхенском университете на кафедре сравнительного языкознания, спасло его: он знал языки, а те, что не знал, усваивал быстро и с поразительной легкостью. Он кое-что знал и о народах, населявших континент, да и внешность ему досталась совершенно южная: жгучие черные глаза, бурое лицо, толстые сухие губы. Несмотря на столь знойный облик, Висс разделял расовую теорию партии, в рядах коей состоял с 1923 года. Гитлера обожал, а евреев и англичан ненавидел, особенно англичан, поскольку именно этот северный народ нанес ему в ходе войны некоторые раны, которые затем трансформировались в неотвязные и изнурительные болезни. Таким – больным, запуганным, эрудированным, но также очень выносливым и изворотливым – мы видим Висса, облаченного в темно-коричневый бурнус, в тот момент, когда он упал с верблюда и получил удар ножом.

Все произошло неожиданно: он двигался в составе довольно долгого каравана, сонно покачиваясь на спине длинноногого верблюда, и тут некий всадник на быстрой арабской лошади, всадник, с ног до головы закутанный в черное, с закрытым лицом (сверкали над повязкой только его глаза), нагнал его и на скаку ударил ножом. Висс упал, умер. Нет, не умер, а потерял сознание, и когда сознание вернулось к нему, гигантское красное вибрирующее солнце висело, соприкасаясь нижним краем с изломанным скалистым горизонтом. Каравана и след простыл. Бурнус пропитался кровью, но Виссу повезло – нож не задел жизненно важных органов. Виссу повезло и в другом: он забрался так далеко на юг, что здесь пески и сушь уже не властвовали, вокруг чернели деревья и журчали источники. Не оазис, а гигантское плато, изрезанное глубокими щелями, поросшее низким лесом и щедро омытое ручьями. Висс очнулся, но падение есть падение: мозг его сделался вибрирующим солнцем. С удивлением он обнаружил возле себя некий текст, написанный на песке окровавленным пальцем, – немецкий текст, и почерк он узнал – этот почерк встречался ему в его собственных дневниках. Не подлежало сомнению, что это он сам написал этот текст, находясь в бессознательном состоянии.

Попятилась тигрица Паула назад, к землям пустынным, потому что не могла наблюдать, как прожорливые кочевники убивают ее племя и ее тигрят отталкивают палками. В пустыне она встретила принца Пауля, и он приручил изнемогающую хищницу и открыл для нее пристанище в своем пустынном городе с акведуками.

Умеют жить неправильно.

Умеют ощущать радость.

Превращаются иногда в детей.

Хотят счастья.

Хотят женщину.

Хотят освобождения.

Пауль Висс поднялся с неожиданной легкостью и пошел вдоль скалистого обрыва. Его знание больше не сопровождало его, он ничего не подозревал о местах, где оказался, хотя хорошо различал в своем уме название плато – Кога, а также несколько арабских и берберских фраз, описывающих эти места в интонациях парализующих заклятий. Ни тигриц, ни тигрят, ни кочевников не встречая, он шел одиноким принцем Паулем, в то время как на другом конце земли в царстве снегов и трупов Паулюс поднял к небу обагренные руки. Висс ничего не знал о Сталинграде, но с него хватило того, что он видел в Ливии, чтобы понять – война проиграна.

Он шел, утоляя жажду из ручьев, да и голод не терзал его, поскольку все чаще попадались ему деревья, чьих имен он не знал, со стволами витыми, как алтарные колонны в соборах времен барокко, да и не только своей спиральной закрученностью, но и поверхностью они походили на упомянутые колонны: кора этих деревьев напоминала багроватый мрамор с множеством пестрых зерен и кровеносных прожилок. Увенчивались эти невысокие деревья-колонны жесткими, растрепанными, вопиюще неряшливыми прическами, состоящими из тесно вздымающихся острых листьев, – так завершается криком витиеватая речь.

У основания этих воплеобразных крон висели плоды – и стоило дезертиру ударить по стволу дерева ногой, как они падали и со звоном раскалывались, ударяясь о твердую почву: их внутренности оказались сочными и сытными. Более того, они обладали почти восхитительным вкусом. Но вот беда: на пятый день питания этими плодами бывший офицер армии Роммеля обнаружил на своих руках узор, отдаленно напоминающий мраморную кору колоннообразных деревьев, – по всей видимости, нечто вроде аллергии, вызванной экзотической диетой. Но поскольку физических неудобств это не доставляло, Висс не особо расстроился и продолжал утолять голод плодами.

На девятый день одинокого путешествия ему встретилось гигантское изваяние – высеченная из светлого камня фигура обнаженной женщины. Урон, нанесенный статуе временем, свидетельствовал о ее чудовищной древности, тем не менее каменная богиня поражала великолепием: пропорции ее тела вполне соответствовали тем представлениям о здоровой женской красоте, которые недавно установились в Германии благодаря эстетической и чувственной интуиции фюрера. А черты лица напоминали об античности: изображенная женщина явно принадлежала к европейской расе. Губы достаточно тонкие, уголки глаз не приподняты и не опущены вниз и в то же время не слишком удлинены, скулы узкие, мягких очертаний, нос прямой с небольшими, четко очерченными ноздрями. Уши и волосы скрыты остроконечным шлемом в форме правильного конуса, снабженного спиральными наушниками. Выражение лица совершенно нейтральное – настолько нейтральное и отсутствующее, что даже слово «покой» казалось неуместным.

Висс долго рассматривал изваяние, удивляясь тому, как далеко на юг заползла средиземноморская цивилизация, и все же он так и не смог понять, кто – греки или римляне – установил этот идол на границе субэкваториальной Африки.

Впрочем, стиль изваяния чем-то отличался как от римских, так и от греческих статуй, включая крито-микенскую цивилизацию. Богиня стояла рядом с серой скалой, и росшие на этой скале кривые деревца оплели своими липкими ветвями ее затылок и плечо.

– Ich glaube, Athene, – произнес Висс вслух, и голос его прозвучал звонко среди камней.

– Nein. Keine Athene, – ответил ему еще более резкий и звонкий голос.

Висс вздрогнул и оглянулся. На большом сером валуне сидел человек в униформе СС. Мундир на нем почти уже не казался черным – настолько пропитала его пыль, рубашка под кителем, когда-то белая, стала гнедой от грязи. Однако знаки различия четко свидетельствовали, что перед ним офицер частей СС. Голову офицера прикрывала диковинная самодельная шляпа, сплетенная из листьев колоннообразного дерева, лицо бронзовое, исхудалое, с крупным костистым носом и острым подбородком, рассеченным надвое шрамом. Крупные очки в стальной оправе сверкали отражением бледного неба. Из-под шляпы на лоб свисала прядь светло-соломенных волос; человек широко, но не вполне приветливо улыбался, показывая белые ровные зубы. Нечто вроде плаща, сшитого из тех же листьев, что и шляпа, довершало поразительный облик этого эсэсовца: в этом облике Висса поражало все, включая черный эсэсовский мундир, – в Африке офицеры СС не носили черных униформ. Незнакомец упруго спрыгнул с камня и приблизился, легко переступая по сухой земле пыльными сапогами. Он подошел настолько близко, что Виссу сделались видны все неровности этого отощавшего, злобно-веселого лица, поросшего блондинистой щетиной. Офицеру можно было дать не более тридцати лет.

– Дезертир? – отрывисто спросил незнакомец своим скрипящим голосом, таращась на Висса сквозь выпуклые стекла очков.

– Дезертир? – ответил Висс вопросом на вопрос, сжимая свой револьвер под бурнусом. Незнакомец хохотнул и звонко ударил себя ладонью по бедру. Затем он протянул Виссу руку со словами:

– Доктор Гвидо Вальдхорн, виссеншафтлер.

– Пауль Висс, художник, – ответил на рукопожатие наш друг (хотя никогда он не был художником), а в левой руке, скрытой тканью, продолжал сжимать револьвер. Звонкий скрежущий хохот раздался, и Виссу показалось, что человек, представившийся Вальдхорном, собирался его обнять и по-братски прижать к сердцу, но в последний момент отпрянул, отпрыгнул в сторону и вновь хлопнул себя ладонью по бедру.

– Что же вы здесь изучаете? – спросил Висс, не вполне понимая, кто перед ним: сон или безумец. Доктор Вальдхорн указал пальцем на статую.

– Как вы думаете, сколько годков этой старушке?

Висс пожал плечами, искоса глянув на изувеченную столетьями юность великанши.

– Эта красотка так стара, – с непонятным сожалением покачал головою доктор Вальдхорн, – так стара! В ее времена на земле даже не слыхивали о таком имени – Athene.

С этими словами он вдруг повернулся к Виссу спиной и убежал, стремительно скрывшись за скалой, – осталось лишь завихрение пыли.

Висс поверил бы в то, что разговаривал с фантомом, если бы не следы офицерских сапог на песке.

– Krank. Tiefkrank, – констатировал Висс почти равнодушно. Его совсем не волновало, кому он поставил этот диагноз – доктору Вальдхорну или самому себе.

Путник продолжил путь.

Ему показалось, что он неторопливо спускается по гигантским уступам некоего природного амфитеатра, огромной ступенчатой воронки, воздух становился все жарче и нежнее, песок уже давно не скрипел на зубах, а под ногами то простиралась серая каменистая поверхность, весьма удобная для ходьбы, то переливалась яркая шелковистая трава, столь роскошная, что напоминала девичьи волосы цвета позеленевшей бронзы. Деревья выстраивались в длинные процессии вдоль уступов или сгущались в обширные рощи, и ручьи умножались в числе и все хрустальнее звенели в низкорослых чащобах, а на горизонте, обычно затянутом легкой дымкой, проступали высокие горы с белоснежными пиками – эти горы, вероятно, и одаривали долину звенящими ручьями, а может, все это были источники, бьющие из-под земли? Благословленные места, край ручьев! Внимая их неумолчному плеску, Висс думал о том, что здесь чего-то недостает. И точно: он осознал – отсутствует пение птиц. Здесь никто не порхал меж ветвей, ни одного птичьего крика, ни одного трубного гласа, ни трелей, ни всхлипов – ничто не вливалось в хор ручьев, да и звери, кажется, не обитали тут: ни рыка, ни воя, ни тяжеловесного копытного стука не нарушало чистоты водяных голосов. Правда, пару раз кто-то торопливо пробегал под покровом трав, но столь тихо и быстро, что лишь завихрение стеблей указывало путь осторожного существа. В другой раз Висс приметил двух неярких серых змей, лениво загоравших на горячем камне: он выстрелил в одну из них из револьвера, но не попал, и змеи лениво уползли, словно считали ниже своего хладнокровного достоинства изъявить страх перед лицом путника с его громким оружием. Но тут же Виссу ответил другой выстрел, очень далекий, прозвучавший где-то за узким и бритвенно-острым скалистым выступом. Висс направился было в том направлении, откуда прозвучал выстрел, но затем понял, что эхо так сильно искажает звуки, что не стоит пускаться по этому неверному следу. К тому же он устал и прилег отдохнуть в тени деревьев.

Он прилег на огромном покатом валуне, слегка изъеденном лилово-янтарным мхом, но тут понял, что это не валун, а щека – щека гигантского каменного лица. Он узрел ноздрю, уходящую в травы, дополз до мочки огромного уха, которое много веков назад заполнилось землей и проросло деревьями, так что в ухе теперь раскинулась небольшая роща. Озноб охватил дезертира, он привстал и новым взглядом окинул долину. Бесчисленные каменные головы смотрели на него из-за края обрыва – настолько густо оплетенные ветвями и листвой, что раньше он принимал их за деревья.

Гигантский амфитеатр не был природным – город раскинулся здесь, древний, полностью поглощенный странной сельвой или саванной – если, конечно, эти определения подходят к данному ландшафту; в любом случае ландшафт стал саваном, спеленавшим руины города-трупа.

Уступы амфитеатра несли в себе отпечатки древнейших фундаментов, в них встречались каменные дыры, ведущие в склепы, засыпанные землей, – из дыр вырывалась рыжая трава или ветвилось корявое дерево. Неведомые архитекторы некогда мастерски вписали этот город в чашу долины – скальные гребни рассекали город со всех сторон, так что его не удавалось охватить одним взглядом. Все казалось таким огромным, как будто здесь жили гиганты. Ручьи струились по остаткам акведуков, непохожим на римские, – эти представляли собой не сквозные аркады, а выдолбленные в скалах русла.

– Вот он – пустынный город с акведуками, – подумал Висс, – тот самый, о котором говорилось в песчаной записке.

Снова где-то далеко в тишине прозвучал выстрел, обогащенный эхом. За этим последовал звук, звонко летящий над тишиной и журчанием долины. Висс, рожденный в Баварских Альпах, ни с чем не перепутал бы этот звук – рубили топором дерево. Он не пошел в сторону, откуда долетали звуки, понимая, что нимфа Эхо станет играть с ним в свои зеркальные игры. Он спокойно сидел на щеке гиганта, полагая, что вслед за выстрелом и ударами топора должен появиться дым, который честно укажет ему путь. Так и случилось: в мутное небо из-за скалы поднялась светлая струйка дыма. Теперь можно было идти. Он вскарабкался по скальному срезу, встретив по дороге скелет верблюда, проросший травой, и стал спускаться по противоположной стороне скалы. Спуск выдался крут, камни сыпались из-под ног, несколько раз он чуть не сорвался вниз, но жесткие кустарники, за которые он цеплялся, спасли его. Внизу он увидел костер, возле которого сидели двое в белых одеждах до пят и белых шапочках, с черными лицами – судя по всему, арабы. Они жарили на костре тучное небольшое животное. Неподалеку висел между деревьями драный навес, под ним стоял раскладной стол с разложенными на нем листами бумаги, фотоаппаратом и еще какими-то приборами – над столом склонился светловолосый мужчина в грязной белой рубашке, в черных галифе и сапогах. Висс узнал доктора Вальдхорна. Когда он приблизился, Вальдхорн, не глядя, протянул ему лист бумаги и карандаш.

– Не откажетесь зарисовать несколько древних изваяний, господин художник? – спросил он, обойдясь без приветствия. Перед ним уже лежали несколько неплохо выполненных набросков, а также перерисовки каких-то незнакомых Виссу знаков – видимо, петроглифов, найденных Вальдхорном на камнях долины.

– Вы и без меня неплохо справляетесь, – ответил Висс, садясь на раскладной стул. – Вы ученый, господин Вальдхорн, для вас рисунок – дело прикладное. А я художник и подчиняюсь вдохновению. Видите ли, я побывал в британском лагере для военнопленных и там потерял свое вдохновение. Кажется, навсегда.

Вальдхорн мельком взглянул на него, и в его светлых глазах блеснула тусклая жалость.

– Вдохновение… – повторил он, обнажая в улыбке свои белые крупные зубы. – Сигарета и жареное мясо приведут вас в чувство.

Он достал из кармана серебряный портсигар с изображением сердца, пронзенного стрелой, в центр сердца вписана узорчатая свастика, под эмблемой девиз: Eingiges Leben, eingige Liebe, eingiger Fuhrer.

– Разве то, что вы видите здесь, не вдохновляет вас? Великая белокожая цивилизация в недрах Африки, достигшая расцвета и сгинувшая в пучине веков. За это открытие я получил из рук Адольфа Гитлера рыцарский крест, – он указал на свой черный китель, висевший на ветке ближайшего дерева; на кителе действительно блестел крест с двумя скрещенными мечами. – Вы случайно прикоснулись к одной из тайн рейха, бравый солдат Роммеля. Всего лишь несколько человек знают о моем открытии. Вы думаете, там, на севере, идет настоящая война? Нет, настоящая война здесь – война за обладание истиной. Война за подлинное знание. Так что не стоит так уж молиться на вашего Лиса Пустыни. Молитесь лучше на меня, Висс. Ваш хваленый герой оказался предателем, он подло предал фюрера. Кстати, познакомьтесь с моими друзьями: их зовут Зуфло и Зауэрблют.

Исследователь кивнул на двух жарящих мясо людей, которые в ответ молча осветили свои черные лица улыбками. Пища уже почти прожарилась и источала дымный аромат. Висс, долго питавшийся лишь плодами спиралевидных деревьев, с наслаждением отведал дикой поросятины, после чего они продолжили путь в глубину древнего города – теперь вчетвером. Двигались они по спирали, да и сам город обладал формой завитка и казался безграничным. Им стали встречаться руины гигантских зданий, чьи очертания почти не удавалось распознать. Нагрянула непроницаемая ночь. Вальдхорн уснул, накрывшись своим лиственным плащом, а два араба, которых археолог называл Зуфло и Зауэрблют, сидели неподалеку и курили длинную керамическую трубку, передавая ее друг другу после каждой затяжки. Запах дыма не напоминал ни табак, ни гашиш, ни тем более опиум. Виссу после трапезы сделалось плохо в теле (он совсем отвык от мяса). Желая улучшить свое состояние, он протянул руку к трубке, вопросительно глянув на арабов. Арабы ярко улыбнулись, и Зауэрблют протянул ему трубку.

– Что вы курите? – спросил Висс по-арабски.

Те молчали с улыбками. Висс повторил свой вопрос на нескольких языках, но арабы продолжали молчать, только кивали и улыбались. Они не делали никаких знаков и не произносили никаких слов, пусть даже на незнакомом языке. Висс не слышал, чтобы они говорили с Вальдхорном или друг с другом. Возможно, они не были арабами, но, скорее, были, просто они родились немыми. Наверное, Вальдхорн специально подобрал себе таких сотрудников, чтобы лучше сохранить тайну рейха. Дезертир затянулся из длинной керамической трубки. Вкус дыма приятный, но определить, что за смесь, не удавалось. Он передал трубку Зуфло. Дурнота в теле прошла. От арабов исходило спокойствие. Висс прислонился к еще теплому камню, продолжая блуждать в своих мыслях.

Тайна рейха. Почему этот заброшенный город в Африке – тайна рейха? Потому что его нашел Гвидо Вальдхорн? Quatsch! Висс любил Гитлера, но фанатизм Вальдхорна казался ему смешным. Неужто этот костлявый блондин не понимает, что война проиграна? Что германский народ больше никогда не поднимется с колен? Что страшный иудео-британский союз отныне вечно будет сжимать немецкое сердце холодной скользкой рукой? Как много наивных нацистов уверены, что евреи используют англичан. Verdammt! Dummen Deutschen! Это англичане используют древнюю иудейскую силу в своих холодных склизких интересах. В интересах моря. В интересах морской бездны и морского дна, где они всегда хранили свои пиратские сокровища. В интересах утопленников. Сэр Фрэнсис Дрейк… Да что там Дрейк – сам великий Флинт идет на нас войной. Флинт против Фауста. Кулак в кулак. И что же? Фауст развеялся в пыль. Почему? Потому что английский кулак был мокрым, вот почему. Хитрый подлый трюк – бить мокрым кулаком.

Трубка описала свой маленький круг и вернулась к Виссу. Он задержал дым во рту.

Флинт против Фауста.

Висс недаром учился на кафедре сравнительного языкознания… Слова говорят обо всем. Слова не лгут, они всегда говорят правду, вопреки распространенному мнению. Не стоило затевать войну, ведь достаточно вслушаться в звучание слов, чтобы понять, насколько «Флинт» сильнее «Фауста». Флинту не нужен Мефистофель, он сам страшнее любого черта. Перетойфелит любого тойфеля, ха. Гиммлеру не помогла пиратская символика – Веселый Роджер по-прежнему вьется на их стороне! Почему? Да потому что на их стороне веселее, а Роджер, он ведь веселый… Смерть и жизнь смеются над нами, взявшись за руки, как две маленькие девочки в теплых варежках. Гитлер – славный парень, он хотел превратить нас в народ господ, но ему недостает медицинского образования: лучше бы он происходил из врачей, а не из художников – тогда бы знал, что если слишком гордо задирать подбородок, то быстро стираются шейные позвонки.

Висс ощутил, что поражение Германии больше не трогает его. Какое ему теперь до всего этого дело? Африка многому научила: шариться по подлеску, жить ползком, держа револьвер наготове. А главное – лгать. Лгать всегда, лгать впрок, лгать из принципа, даже когда ложь вроде бы не нужна. Зачем он солгал Вальдхорну, что он художник, что был в английском плену? Зачем? Ложь всегда нужна. Ложь – ложе истины.

Ложь – великая милосердная мать, всех принимающая под свой покров, всех защищающая, всех кормящая, всех исцеляющая, всю жизнь спасающая. Ему бы теперь стать как эти арабы: безмолвным, беспечным. Они живут в недрах неведомого, носят поклажу безумца, улыбаются, курят на привалах керамическую трубку. Никто не знает их подлинных имен, они обходятся кличками, рожденными больным немецким мозгом, никакой закон им не писан, даже Коран не чтут: ведь ели же они на глазах у него мясо животного с раздвоенным копытцем. И вот рассвет (как он незаметно подкрался), а Зуфло и Зауэрблют и не думают обращать свои безмятежные черные лица в сторону Мекки, где покоится великий магнит ислама – Кааба, огромный черный куб, выточенный из упавшего с неба метеорита.

По всей видимости, задумчивость, навеянная дымом трубки, оказалась столь глубока, что последние слова Висс произнес вслух. Он заметил, что арабы обратили к нему свои лица и внимательно на него смотрят.

– Кааба? – вдруг переспросил Зуфло. – Кааба?

Он не был немым. Это слово он произносил «Кахаабба».

Висс растерянно кивнул.

– Кахаабба… Der grosse schwartze Kubus, – произнес Зауэрблют, вполне сносно выговаривая немецкие слова. – Mein Herr[2] хочет видеть Кахаабба?

Висс растерянно взирал на арабов, ничего толком не понимая. Они рассмеялись его недоумению.

– Zehr groossse Kahaabba. Dass grosste Kahaabba in Afrika, – Зуфло вытаращил глаза и широко развел руками, показывая нечто очень, очень большое, в то время как Зауэрблют энергично кивал головой, подтверждая его слова.

– Кааба не в Африке. Кааба в Мекке. В священном городе Мекке в Аравии.

Арабы хохотали в ответ. Видимо, они все же не были мусульманами, потому что тема эта, кажется, не вызывала у них священного трепета.

– Kahaaba in diesem Stadt, – наконец произнес Зауэрблют, отсмеявшись. – Diesem Stadt ist heilige auch. Господин хочет видеть Кахаабба? Мы проводить господин. Мы показать господин большой большой Кахаабба. Только мы должен ходить тихо-тихо. Внутри Кахаабба жить р-р-р-р-р-р. Очень большой р-р-р-р-р-р! Очень много р-р-р-р-р-р! Очень опасна!

Зуфло и Зауэрблют одновременно загнули пальцы своих рук, изображая когти, оскалили зубы, округлили глаза и некоторое время рычали. Затем покатились со смеху. Веселые они оказались ребята.

– Животные? Дикие звери? Хищники? – спросил Висс.

Арабы закивали радостно.

«Мы обкурились непонятно чего и теперь бредим втроем, – подумал Висс, – или они просто так шутят со мной? Если бы здесь водились хищники, я давно бы услышал их голоса».

Он резко встал и покачнулся в мутных лучах рассвета. Солнце сияло сквозь муть.

– Идем. Покажите мне Кахаабба, где живет р-р-р-р-р, – произнес он. Арабы тут же встали и двинулись куда-то вниз. Путь они знали и уверенно вели его невидимой тропой, вьющейся между скал, гигантских голов, валунов, сплетенных деревьев, заросших руин. Висс понял, что они спускаются к центру амфитеатра, который скрывала от них скала, напоминающая каменный труп муравьеда. Обогнув муравьеда, они остановились: Висс застыл, потрясенный видом, распахнувшимся перед ним.

В спиральном средоточии города-амфитеатра, похожего на раздавленную ракушку, возвышался гигантский черный куб. Он был во много раз больше, чем священный метеорит из Мекки, и высотой мог поспорить с горой. Стены куба казались совершенно гладкими и ровными, глухого черного цвета, но было понятно, что это – гигантское здание, изнутри полое. Разрушения, произведенные временем, оставили в этом запредельном памятнике неведомой архитектуры многочисленные дыры и пробоины, которые позволяли убедиться, что толщина стен кубического гиганта весьма внушительна, но все же оставалось неясным, как и из какого материала создано это строение.

Внутри дыр и пробоин зияла тьма еще более черная и глубокая, чем черный цвет куба. Все вместе стояло как два слоя тьмы, один в другом, два уровня мрака, которому воля некоей цивилизации, непостижимой для наших мелких дней, великодушно и великодержавно присвоила строгую геометрическую форму куба.

Абсолютное торжество геометрии, триумф математической логики и простоты, сочетавшейся зодческим браком с торжеством безучастной тьмы – тьмы абсолютного незнания, абсолютной бестрепетности, отзывавшейся в больном теле Висса диким трепетом, трепетом без страха, трепетом без благоговения, чем-то вроде ледяного ветра в зной или же чем-то подобным кристаллической дрожи, которую испытывает сахарная песчинка, взирающая сквозь прозрачные стены своей сахарницы на гигантский стакан горячего чая, где ей предстоит раствориться.

Глянув на арабов, Висс увидел, что они стоят на коленях, но, несмотря на эту благоговейную позу, изображают тигров и весело улыбаются, глядя на куб с такой радостью, как будто бы оттуда к ним стремглав бежали их черномазые дочурки, желающие одарить отцов цветами.

Та грань куба, которая служила ему идеально плоской крышей, по краям обросла мелкими и корявыми деревцами с колючими кронами, в центре же этой крыши зиял колоссальный провал – как будто нечто гигантское рухнуло с неба, пробив потолок геометрического храма.

«Может, там внутри настоящий метеорит или рухнувший военный самолет?» – подумал Висс в изумлении.

– Что там внутри? – спросил он у арабов.

– Р-р-р-р-р! – ответили они, согнув пальцы и вылупив глаза.

Дезертира почему-то неумолимо влекло к кубу, он сделал несколько шагов вниз по направлению к нему, но Зуфло и Зауэрблют мгновенно вцепились в его одежду.

– Нет, нет! Господин нельзя ходить дальше. Р-р-р-р-р выбегать и съедать господин, – шептали они, изображая благоговейный ужас и в то же время смеясь.

Висс все не мог взять в толк, шутят они или и вправду боятся чего-то. В воздухе стояла мертвая тишина, пронизанная только пением ручьев. Ничто не говорило о присутствии каких-либо р-р-р, ни единого звука не доносилось.

Поэтому Висс склонился к мысли, что страшилки арабов – не более чем ритуальный бредок. Хотя, втягивая ноздрями ветер, прилетающий из эпицентра долины, Висс чувствовал в этом ветре легкое присутствие запаха, который можно бы расценить как смрад крупных хищников, но расстояние до куба оставалось слишком большим, к тому же этот запах мог источаться каким-нибудь плотоядным растением наподобие росянки, возможно, прячущей где-то в глубине этих невинных рощ свою растленную хищность. Они вернулись к месту, где спал Вальдхорн. Круглые очки аккуратно лежали подле влажного лица. Без очков, без торжествующего оскала это лицо казалось молодым и глупым. Если бы сейчас этими местами вдруг прошли слоны и один из них ненароком наступил на спящего Вальдхорна, Пауль Висс не ощутил бы ни капли жалости. Национальная теория Гитлера оказалась слабой, эта теория не учла одного важного обстоятельства: немцы не любят друг друга.

Видимо, почувствовав сквозь сон недобрые мысли своего соплеменника, Гвидо Вальдхорн пробудился в злобном и подозрительном состоянии духа. Он немедленно заставил Висса перерисовать петроглифы с кучи не вполне качественных фотографий.

– Да какой вы художник! Меня бесят ваша мюнхенская лживость и ваш баварский акцент! Все католики таковы, – брюзжал Вальдхорн, закуривая сигарету из своего сердечного портсигара.

– Вам, Висс, сигарету не предлагаю, они у меня каждая на вес золота, а вы уже, я вижу, накурились всякой дряни с тигропоклонниками.

– С кем?

– С тигропоклонниками. Verdammt! Зуфло и Зауэрблют не мусульмане, хотя они родом и арабы, но исповедуют местную религию тхум, где чтут Тхма – бога, явленного в облике тигра.

– Тигра? В Африке нет тигров.

– Quatsch! В Африке есть тигры. Кочующие в окрестных землях племена называют этот заброшенный город Тхете – Город Тигров. Разве ветерок из долины не доносил до вас их вонь? Их множество, и все они живут внутри черного кубического здания, в самом центре Тхете. Догадываюсь, что Зуфло и Зауэрблют потащили вас показывать этот черный куб нынешней ночью, стоило мне уснуть. Это здание они считают великим храмом тигров, но близко подходить к нему боятся. И правильно делают. Их любимые боги сами себе не прочь принести человеческие жертвы. Вообще-то мои помощники – полные идиоты. Не знаю, когда-то эта великанская кубическая постройка, возможно, и была великим храмом, но только не храмом тигров, конечно. В те времена никаких тигров здесь и не нюхали. Полагаю, это Теетутламон – так называемый храм тройной тьмы, или же храм тройного незнания. Этот культ, да и сам кубический небоскреб не относятся к древней белокожей цивилизации сердца Африки, которую я открыл и исследую. Этот культ и эта постройка гораздо более позднего происхождения, чем сам город-амфитеатр и его изваяния. Вы сами могли судить об этом по слабой выветренности материала, из коего возведено здание куба. Гигантский пролом в верхней части здания – по-видимому, след падения сверху какой-то огромной массы: возможно, это был огромный кусок скалы, выброшенный в воздух вулканическим взрывом, или метеорит. Ведь здесь тектонически активная зона. Горы, которые вам кажутся заснеженными, на самом деле – непотухшие вулканы. Что-то рухнуло на этот храм с неба… Может быть, колоссальный кусок говна? Sheisse vom Himmel. То ли храм оказался неугоден богам, то ли, наоборот, они полюбили его слишком сильно. Не знаю, меня это совершенно не интересует. Я занимаюсь историей цивилизации, чья древность не имеет аналогов в археологии городов. А черный куб – младенец по сравнению с окружающим городом. Так что я не сетую на то, что в этом черном ящике угнездились тигры. Мне они не мешают. А если они кому-то и мешают исследовать черный мусорный бак, то это не мое дело.

Вальдхорн с обиженным и даже негодующим видом выпустил в воздух струю синего дыма.

– Я что-то вас не совсем понимаю, – сказал Висс. – Если бы здесь жили тигры, мы слышали бы их вой и рычание. И потом вы заявляете, что вам тигры не мешают. Кому же они тогда мешают? Не тигролюбивым же Зуфло и Зауэрблюту?

– Тигры здесь особенные, – мрачно сказал Вальдхорн. – Они не издают звуков. Это очень тихие тигры, и если вы когда-нибудь увидите одного из них, уверен, вас это застанет врасплох. К счастью, данная разновидность тигров (я не зоолог, впрочем) людоедством себя не запятнала. Они не интересуются людьми… Во всяком случае, не как пищей. К тому же они никогда не охотятся вблизи их величественного жилища. Они просто уходят, и уходят очень далеко, а потом незаметно возвращаются с добычей. Однако если вы приблизитесь к их кубу на расстояние меньше, чем выстрел из артиллерийской дальнобойки, они убьют вас. Причем сделают это так быстро, незаметно и безболезненно, что вы сами и не заметите. Я же вам сказал: тигры эти особенные – они не играют с добычей, не причиняют боли, но убивают с молниеносной скоростью и виртуозно, как японские ниндзя. Они все делают бесшумно, и жертва их погибает без единого стона, без вскрика, без писка. Эти тигры – настоящие жрецы Тишины. Вы, конечно, не заметили двух холмиков, просто припухлости земли недалеко отсюда? Там лежат мои коллеги Хунф и Аарау. Они также погибли без стонов – так поплатились за любопытство в адрес черного куба. А у меня вот такого любопытства нет. Я изучаю цивилизацию, которая на много сотен лет древнее первых фараонов, а черный куб появился здесь незадолго до эллинизации Египта. Полагаю, его построили переселенцы из Сомали, попавшие под влияние некоторых индийских сект, чьи учения распространялись в Восточной Африке усилиями бродячих сингальских проповедников. Тигров, видимо, приручили в качестве сакральной гвардии храма, а потом, когда эти места обезлюдели, они заняли храм и до сих пор живут в его тьме. Тогда же их приучили быть бесшумными, и это вошло в структуру их генетического кода. Я излагаю вам домыслы, мне и самому они кажутся вздорными, но не я их придумал, не мне их обсуждать: черный куб – не моя тема.

– Не могу поверить, что это здание не притягивает вас. Насколько я успел ощутить, оно обладает колоссальным магнетизмом. И такой азартный первооткрыватель забытых цивилизаций, как вы, не может не чувствовать этого магнетизма. Уверен, что черный куб даже в высшей степени магнетизирует вас. Почти наверняка это сооружение подспудно владеет всеми вашими чувствами, и вам страстно хочется исследовать его, даже если его построили всего-навсего триста лет тому назад. Но вы датируете создание эпохой Александра – время пусть и не слишком древнее, но более чем значимое для мира. Время, когда царь небольшого европейского государства усилием воли овладел ойкуменой, – какой еще исторический период может быть более значим для нас, немцев, для нацизма и лично для фюрера? И вы добровольно отказываетесь исследовать необычный памятник той эпохи? Беспрецедентный по своим размерам, по своей архитектуре и по своему местоположению? Не могу поверить. Это что – научный снобизм или… или вы просто боитесь тигров?

– А что мне прикажете одному делать с полчищами тигров? Вы предлагаете перебросить сюда одну из разбитых дивизий Роммеля – например ту, из рядов которой вы недавно дезертировали, – чтобы они перестреляли этих тигров, одновременно затоптав солдатскими сапогами множество ценнейших исторических находок? Дивизии нужнее фюреру на фронте, да и местное население не простило бы нам: тигры священны, они – боги. Так что это – Superquatsch!

Вальдхорн вертел в руках портсигар, бросая блики на свое бронзовое лицо. Они помолчали. Висс присел на камень, понимая, что его собеседник прав. И в то же время он ощущал странную тоску при мысли о том, что ему никогда не удастся приблизиться к черному кубу.

Тема, казалось, исчерпала себя, но Вальдхорн заговорил снова, на этот раз подбрасывая портсигар на ладони и не сводя с него глаз.

– Я принял вас в состав своей экспедиции не потому, что вы художник. Вы ведь не художник, правда? И не потому, что проникся вашими мучениями в английском плену. Вы никогда покамест не попадали во вражеский плен, разве не так? Вы мюнхенский враль, но все же вы образованный человек, и я заметил, что вы искренне ненавидите англичан. Это тронуло меня. Кстати, вы говорите по-английски, Висс?

– В меру свободно, хотя ненавижу этот язык.

Вальдхорн хмуро перебрасывал портсигар из ладони в ладонь. Повисла пауза.

Висс отчетливо видел, как вздувается и опадает раздвоенная вена на смуглом виске Вальдхорна.

– Вы ненавидите англичан. А как насчет англичанок? – вдруг спросил ученый.

– Что?

– Я говорю, вы не любите англичан. А как насчет англичанок?

– Хм… Не могу сказать, чтобы я хорошо знал их, но полагаю, что они столь же коварны и опасны, как и мужчины их народа.

– Все женщины коварны, Висс. А вот насчет опасности, тут вы совершенно правы. Англичанки – это вам не немки, это не куклы, вырезанные из картофеля. Англичанки во много раз опаснее англичан, Висс. Они космически опасны, они… духовно опасны, если хотите знать.

– О, я вижу, у вас случилась любовная история… Мой мюнхенский мозг говорит мне, что некая прекрасная англичанка разбила вам сердце, то самое сердце, которое вы собирались подарить фюреру, – Висс указал на портсигар, которым играл Вальдхорн.

– Плюньте вашему мозгу в его баварские извилины, дорогой Висс. Ваш мозг – пошляк. Просто есть научная этика, есть определенные нормы поведения, которым подчиняется цивилизованное научное сообщество во всем мире, – эти законы не зависят от войны. Это не любовь – это сотрудничество. К сожалению, я был не единственным европейским исследователем, который нашел этот город. Одновременно со мной – и совершенно независимо от меня – этот город отыскала одна англичанка. Ее зовут Джейн Уайлд, хотя она отнюдь не дикарка. Это имя достаточно хорошо известно в археологических кругах. Она молода. Впрочем, и мы с вами не старики. Я познакомился с Джейн на археологической конференции в Турине в 1937 году. Не скрою, она поразила меня глубиной своих знаний, своей проницательностью, а также красотой. Никакой романтической истории не случилось. После конференции мы некоторое время переписывались, но эта переписка имела сугубо научный характер. С началом войны переписка иссякла. А потом я встретил ее здесь, во время моей первой экспедиции. Возможно, наши письма конца тридцатых годов сыграли определенную роль в этом деле: тогда мы достаточно откровенно делились друг с другом догадками и гипотезами относительно данной местности, в то время еще совершенно не исследованной. Джейн изучала старинные пути торговых караванов, а также собирала сведения о разбойниках, грабивших эти караваны. Сопоставляя различные свидетельства, она пришла к выводу, что в этих краях давно располагается место, уникальное в отношении большого количества отличной воды. Затем, исследуя египетские, коптские, греческие и арабские источники, она собрала целую гирлянду полумифических и весьма обрывочных упоминаний о большом заброшенном городе в сердце Африки.

Что я испытал, встретив ее здесь? И страх, и радость, и разочарование. Разочарование на грани отчаяния. Фюрер лично благословил мою экспедицию, мне удалось увлечь его пылкое воображение идеей древнейшей белокожей цивилизации, существовавшей задолго до фараонов в недрах африканского континента. И вот моя гипотеза подтвердилась, я нашел очаг этой цивилизации, чьи следы затерялись в веках. И в миг триумфа, когда город, который тысячу раз являлся мне в сновидениях, забвенный город Тхете простерся у моих ног, в этот миг я увидел ее – весьма спокойную, как всегда совершенно хладнокровную, цивилизованную и юмористичную, в окружении четырех королевских офицеров, весьма неплохо подготовленных, и пятнадцати вооруженных арабов. А у меня были только обкуренные Зуфло и Зауэрблют и научные идиоты Хунф и Аарау, которых потом съели тигры. Вас тоже съедят тигры, Висс, если будете распускать язык. Я же говорил вам: здешние тигры – священные стражи Тишины.

Делить лавры моего открытия с англичанкой – эта мысль казалась невозможной. Да и фюрер не понял бы этого. Она сама предложила мне «джентльменское соглашение», так она выразилась. Джентльменское соглашение с юной дамой, не странно ли? Она предложила разделить территорию наших исследований. Мне она оставила древнюю белокожую цивилизацию, себе – черный куб. Так что дело не только в тиграх, mein Herr. Я не имею права исследовать куб. Кубический храм – территория тигров и мисс Джейн Уайлд.

– Она… она здесь?

– Да, она здесь. Смотрите, – Вальдхорн протянул баварцу бинокль и указал на черно-зеленую рощу на другой стороне чаши-амфитеатра. В окулярах бинокля Висс разглядел крошечный красный флаг на флагштоке, развевающийся над рощей.

– О Господи! Флаг английского короля. Как же она проводит свои исследования? Тигры и англичанка ладят друг с другом?

– Не знаю. Но… кажется, оно так и есть. Я же говорил вам: англичанки в тысячу раз опаснее англичан. Как она втерлась в доверие к этим тварям – ума не приложу! Я не шпионю за ней, пускай себе делает, что хочет… Дела мне нет до нее! – Вальдхорн скривился и решительно убрал портсигар в карман галифе. – Но Зуфло и Зауэрблют утверждают, что она уже несколько раз входила в куб одна. Входила и живая невредимая возвращалась обратно. Unmöglich! Здесь все в бреду, включая меня. Теперь эти дураки считают и ее богиней. Но у нас с вами нет времени на весь этот Quatsch! Надо работать, Висс! У меня тут никто не будет дармоедствовать. Труд рождает свободу. Берите бумагу, карандаш – и идем перерисовывать письмена. Французы расшифровали египетские иероглифы, неужели наши с вами крепкие немецкие головы не найдут ключа к древнему языку Тхете? Ведь вы же языковед, Висс, не так ли?

– А вы, я вижу, не зря носите черную форму ведомства Гиммлера. Откуда вам известно?

– От дохлого верблюда. Генрих Гиммлер – мой друг, вот я и ношу мундир его ведомства. Идемте.

Потекли обморочные дни, посвященные перерисовке петроглифов. Знаки здесь встречались повсюду: люди погибшей цивилизации, кажется, обожали текст. Стоило раздвинуть стебли рыжей травы, стоило копнуть песок каблуком – везде обнажался камень, мелко испещренный письменами. Беглый офицер старательно, порою согнувшись вдвое или с трудом удерживаясь на узком уступе скалы, переносил письмена на бумагу. Работа изнурительная, но Висс работал с удовольствием: он занимался своим родным делом – языкознанием. Он покрыл письменами множество бумажных листов, но так и не проник в смысл этих знаков. Впрочем, здесь присутствовал не один неведомый язык, а как минимум два – некоторые камни сверху были покрыты письменами одного типа, в нижней части камня – совсем другими. «Верхняя» письменность (как Висс ее обозначил) строилась на основании знака спирали, «нижняя» – на основании знака квадрата.

Работал он в одиночестве: Зуфло и Зауэрблют, видимо, не обладали способностью к деятельности такого рода, а Вальдхорн целыми днями слонялся с ружьем где-то за пределами долины, охотясь, и к вечеру являлся с дичью, после чего разжигали костер. Доктор оказался славным охотником, глаз имел меткий, не скрывал своего пристрастия к жареному мясу, что же касается плодов спиралевидных деревьев, то их он употреблял в пищу исключительно печенными в золе.

Поев, Вальдхорн немедленно засыпал, а Висс с арабами еще долго сидели, глядя в ночь, курили трубку, но бесед не вели. Арабы предпочитали словам беспричинный смех в тишине, и Висс постепенно привык к такому общению.

Казалось, всеми овладели летаргия и безразличие, дни и ночи влачились и таяли, не появлялось ни тигров, ни англичанок – Пауль Висс утратил веру в существование тех и других. Постепенно ему стало казаться, что это он, Висс, а не доктор Вальдхорн, руководит этой научной экспедицией, – только он здесь работал (и даже с некоторым энтузиазмом), Вальдхорн же превратился просто в охотника. Казалось, доктор совершенно потерял интерес к древней африканской цивилизации бледнолицых и если о чем-то говорил, то разве об удачном или неудачном выстреле, о том, как отрикошетила пуля от ствола дерева, или вспоминал о берлинских борделях.

Все изменилось, когда у Вальдхорна закончились сигареты. Двое суток он не курил и был крайне зол и раздражителен, а на третий вечер не выдержал и примкнул к кружку курильщиков длинной керамической трубки. Висс так никогда и не узнал, что за смесь, обладавшую довольно приятным ароматом, Зуфло и Зауэрблют клали в трубки. Арабы от этого легкого дымка только смеялись, на Висса этот дым никак особо не действовал (разве что исчезли куда-то некоторые застарелые болезни), а вот Вальдхорн оказался к этой курительной смеси более чем восприимчив.

После первой же затяжки он побелел, как кость, и некоторое время сидел совершенно неподвижно, с закрытыми глазами, с лицом, осыпанным крупными каплями пота. После второй затяжки он медленно наклонился вперед, уперся ладонями в землю и вдруг встал на руках вниз головой, подняв к небу крепкие, прижатые друг к другу ноги в черных галифе. За этим последовала серия совершенно поразительных гимнастических трюков. Кто бы мог подумать, что в этом археологе скрывается акробат? Затем он стремительно исчез во тьме ночи, и только через несколько минут ветер принес его торжествующий вопль Scheisse-e-e! умноженный эхом.

Висс пробудился на рассвете. Вальдхорна нигде не было, арабы спали. Красное вибрирующее солнце мутно стояло над корявым горизонтом. Висс взял планшет, бумагу, карандаш и побрел на поиски новых петроглифов. Ноги сами вывели его на неприметную тропу, по которой вели его Зуфло и Зауэрблют некоторое количество ночей назад. Он обогнул скалу-муравьеда и вновь остановился у ее подножия, созерцая гигантский черный куб. Ничего не изменилось: тишь, звон ручьев, воздух, как мутноватый кристалл… Ни тигров, ни англичанок. Куб притягивал его. Он сделал несколько шагов вниз – тропка ниспадала серой лентой, извиваясь между искривленными деревьями и валунами. Никто не остановил его. Он прошел в направлении центра города-амфитеатра около получаса, но куб, казалось, не приблизился – амфитеатр был слишком огромен. Но запах – странная вонь – явился снова и стал более внятным. Запах хищников.

Висс присел на камень вблизи сплетенного куста с пылающе-красными ягодами. Не возникало искушения отведать ягод – хватило беглого взгляда на их яркость, чтобы понять: они ядовиты. Но форма куста показалась Виссу подозрительной. Он отсек несколько ветвей. Внутри скрывалась половина ступни, высеченная из камня. Вторую половину ступни срезали словно бритвой, зато великолепно сохранился большой палец ноги: он был размером с банкетный стол. На поверхности камня почти отчетливо виднелись письмена.

Внезапно Висс осознал смысл надписей. Апостольский язык огня полыхнул в его мозгу, и он прочитал:

Умеют жить неправильно

Умеют ощущать радость

Превращаются иногда в детей

Хотят счастья

Хотят женщину

Хотят освобождения

В этот миг нечто острое и пушистое коснулось его шеи. Он обернулся. Гигантские янтарные очи со щелевидными зрачками глядели в его глаза. Тигрица Паула. Седые стреловидные брови и столь же седая бородка не могли скрыть, что перед ним юная дева – тигрица-подросток. Страха он не ощутил, только шок от внезапности встречи: скорее, болезненная дрожь радости, нежели страх. Попятилась тигрица Паула назад, к землям пустынным… В этот же миг грянул выстрел, и тигрица исчезла бесшумно и молниеносно – только след крови остался на кустах.

– Я ранил ее! Молитесь на меня, Висс! – раздался язвящий голос Вальдхорна. – Я спас вашу сраную жизнь.

Эсэсовец стоял среди зарослей, опуская дымящееся ружье. Выглядел он чудовищно. Совершенно нагой, сквозь ноздри продето бронзовое кольцо, на котором висел рыцарский крест со скрещенными мечами, наполовину прикрывающий ощеренный рот археолога, из коего куда-то исчезли несколько зубов. Подбородок залит засохшей кровью из неумело проколотого носа. Тело, неимоверно худое и костлявое, иссекли красные шрамы – видно, он метался голый среди хлещущих ветвей. Впалый мускулистый живот стянут армейским ремнем, перевитым стеклярусным ожерельем, а к нему Вальдхорн прицепил серебряный портсигар, резко сверкающий в области паха. За ремень заткнуты керамическая трубка и полотняный мешок с курительной смесью, ранее принадлежавшие Зуфло и Зауэрблюту. На лбу кровью нарисована спираль, а на груди, тоже кровью, мастерски изображен череп, а под ним английская надпись большими кривыми буквами: LOVE. В очках исчезло одно стекло, а лицо лучилось невменяемым торжеством:

– Эта девочка с седой бородкой съела бы вам горло, если бы не я! – крикнул он ликующе. – А еще я убил моих арабов! Теперь мы свободны от их идиотизма. Мы сделались свободными, Висс, разве это не великолепно? Побратаемся? Дай я обниму тебя, баварская колбаска! – Вальдхорн отбросил ружье, широко развел руки и двинулся к Виссу, намереваясь обнять его, но вдруг застыл, скалясь, глядя остекленевшими глазами за спину дезертира. Висс оглянулся. Зрелище, представшее его взору, вряд ли можно описать словами. Из всех дыр и пробоин черного куба бесшумно лились тигры – поток, потоп, прорвавшийся шквал тигриных тел.

Абсолютная тишина, в которой это совершалось, делала зрелище окончательно нереальным: полное ощущение черно-желтого наводнения, стремительно нарастающего, и, хотя отчетливо виднелось, как некоторые тигры прыгают друг через друга, стремясь наверх, все равно они оставались волнами, чья янтарноокая ярость надвигалась так, как случается лишь во сне, откуда вплоть до резкого пробуждения не выудишь понимания, кошмар ли это или до боли счастливое видение. Шквал наполнял долину с такой скоростью, что уже через минуту Висс видел их стремительно приближающиеся лица, похожие на пену гигантской волны: опушенная пена, топорщащаяся седыми антеннами ужаса… Вместе с ними в безмолвии нахлынула острая хищническая вонь, от которой подкашивались ноги.

Ноги дезертира подкосились, он рухнул лицом в бронзовую траву. Последнее, что он, кажется, успел увидеть наяву, была оторванная голова Вальдхорна, прокатившаяся мимо, словно мяч по серому камню, – экзотическая голова в очках, с рыцарским крестом в носу.

Обморок. Скажем несколько добрых слов в адрес этого явления: обморок нередко спасает как жизнь, так и повествование. К тому же после обморока человека иногда посещает эйфория, а эйфорию стоит ценить высоко – эйфория на дороге не валяется. Или, наоборот, валяется, особенно если вспомнить русские запущенные деревни, где на пыльных дорогах лежат пьяные с буддийскими улыбками на задубелых лицах. Впрочем, в тот год, о котором идет речь, на улицах русских деревень лежали печальные и холодные немецкие солдаты вместо улыбающихся пьяниц. Беглый германский офицер Пауль Висс в России не бывал, и случалось ему лежать лишь на родной да на африканской земле. Он пробудился от обморока и сразу же чуть не сблеванул, настолько резко воняло тиграми. Все вокруг устилали сплошные тигры – море тигров. Это желто-черное море больше не катилось бешено-тихой волной. Все тигры, вытянувшись, лежали вплотную друг к другу на каменном полу, сложенном из гигантских черных квадратных плит. На этом же полу лежал и Висс. Висс встал. Ни один тигр даже усом не повел в его сторону. Все они, не мигая, смотрели в одну точку – туда, где возвышался черный базальтовый трон. Они находились внутри черного куба – столь гигантское пространство, что потолки и стены не удавалось рассмотреть, но сквозь пролом в потолке поток закатного света падал вниз, воспламеняя медные волосы девушки, сидящей на троне. Она сидела неподвижно, в позе, напоминающей тронные изваяния египетских фараонов: спина абсолютно прямая, колени сомкнуты и плотно прижаты друг к другу, ладони возлежат на коленях.

У ног девушки на ступенях трона Висс узрел тигрицу-подростка, которая заглянула ему в глаза на уступах города-амфитеатра. Предплечье тигрицы стягивала белая повязка, сквозь ткань алела смутная роза – последствие пьяного выстрела одного погибшего безумца. Не ощущая ни страха, ни трепета, дезертир приблизился к трону.

– Welcome to the Temple of Tigers, mister Wiess, – произнесла девушка, и эхо гигантского здания облизало холодными языками ее слова. – In fact, it’s not a very exact consideration for this place, but you certainly know that the nicknames are much less dangerous than names, mister Wiess.

– Who cares on danger in our time, miss Wilde? – ответил Висс. – Even if some people still care, I do not belong to those anymore.

– Why so, mister Wiess?

– Because I am dead, miss Wilde.

– Not completely, I am afraid. You are just desperate, mister Wiess, but to be desperate doesn’t mean to be dead. Of course, the black honey of defeat is much sweeter in compare with the poor taste of victory – who would doubt? As well as the bitterflavour of despair is much too rich and delicious in front of the scentless and tasteless fact of your own disappearance. Enjoy your pain, you spoiled boy, because you’ll lose it.

– Are you going to kill me, miss Wilde?

– I am not a killer, mister Wiess. I am just a simple archaeologist. But there is an archaeology of future: that is my modest occupation. Just searching on the nature of time: the greatest investigation ofhuman kind, don’t you think so? This building is not the ruin of Alexander’s age, as your highly educated compatriot had to suppose. The Black Cube will be erected in this African valley in the year 2044 – pretty soon, just one hundredyears to wait. Quite a reason to be patient, isn’t it? But what you, Germans, can know about our patience? You are hot heads, aren’t you? So sad, that the future is ruined – and the roof of the Temple has been broken. Shit from the sky is breaking the rules and the temples, that’s why darkness and silence are sick with light and talk. But the Healer is coming.

Внезапно он увидел, что по четырем сторонам от трона возвышаются среди моря тигров четыре роскошных алмазных саркофага, располагающиеся на базальтовых возвышениях. Внутри этих прозрачных, искрящихся кристаллов возлежали некие тела. Присмотревшись, Висс узрел в одном кристалле распростертую молодую даму с веснушчатым лицом, одетую в строгий серый костюм, в другом лежал отвратительный мужчина лет пятидесяти, в третьем – курносая пышка-брюнетка, в последнем же – подросток-мулат в странном одеянии, смесь американского ковбоя со средневековым шутом. На постаментах их саркофагов отчетливо значились имена покойных: Сьюзен Сваровски, Курт Когайло, Линда Сведенборг, Бен Люти.

– Что это за трупы? – спросил Висс (от неожиданности он перешел на немецкий).

– Это гуаги, трупы из будущего, – ответила англичанка тоже по-немецки (говорила она почти правильно, с легким акцентом). – Хотите, я воскрешу их? Вы ведь еще никогда не видели, как воскрешают мертвых?

– Никогда, – прошептал Висс, и его охватило возбуждение. Кажется, произошла эрекция, но дезертир не обратил на это внимания.

– Сейчас вы это увидите. Воскресение из мертвых – весьма возбуждающее зрелище. Смотрите внимательно, Висс, вам тоже вскоре предстоит воскреснуть из мертвых.

Джейн Уайлд сделала еле заметный жест правой рукой. Люди в алмазных саркофагах стали вяло ворочаться: на губах светлокудрой дамы появились радужные пузыри, при этом она заулыбалась. Негритенок сонно почесал свои гениталии. Курт Когайло зевнул и, кажется, захохотал, но смеха не слышалось. Полнушка, не открывая глаз, стала двигаться так, как будто ее ебал некто невидимый.

Вдруг все дернулось, и беглый офицер пробудился на спине длинноногого верблюда. Всадник, закутанный в черное, нагонял его, обнажая на скаку сверкающий нож.

– Смирение… – желали прошептать толстые сухие губы на буром лице дезертира, но не прошептали, потому что внезапный выстрел подкосил арабского скакуна, на котором мчался неведомый всадник. Английский военный патруль окружил караван. Висса арестовали, и он оказался в британском концентрационном лагере для военнопленных. После войны он вернулся в Мюнхен, где вплоть до восьмидесятых годов XX века занимался исследованиями диалектов балканских славян. В Африке он больше никогда не бывал.

В 2022 году французская археологическая экспедиция обнаружила следы древнейшей белокожей цивилизации, некогда процветавшей в недрах африканского континента. Съемки города-амфитеатра Тхете и его гигантских изваяний произвели сенсацию и заполнили собой глянцевые журналы, научно-популярные телепрограммы и туристические проспекты. Но ни тигров, ни гигантского черного куба в тех краях никто никогда не встречал.

Глава двадцать третья

Стрелы эльфов

Внезапно нечто свистнуло и фыркнуло в воздухе, и старик в очках упал лицом на камень. Очки спрыгнули с него и самостоятельно поскакали по камню, а затем в одной из линз разбилась луна. Все вскочили – из камуфляжной спины торчала стрела с белым оперением. Сразу же снова свистнуло и фыркнуло, и один из молодых охранников выгнулся дугой и выронил в траву автомат. Все куда-то понеслись и торопливым домиком скользнули в мир мертвых. Годзилла с поразительной ловкостью перепрыгнул через камень и бросился бежать, растопырившись, но и его настигла стрела.

В следующее мгновение Це-Це ощутил, что его накрыло клейким и липким сетчатым колпаком, затем чья-то худая, грязная и, как показалось, зеленая рука сунула ему нечто под нос и Це-Це потерял сознание.

Когда он очнулся… Но очнулся ли он вообще? Некие таинственные истины могут открыться человеку, способному без иронии, страха и разочарования произнести слова «некие таинственные истины». Если вы полагаете, что Цыганский Царь – главный герой данного повествования, то вы ошибаетесь.

У этого повествования вообще нет героев. Если у вас возникает ощущение, что в этом повествовании действует некоторое количество персонажей, то, скорее всего, это стойкая иллюзия – здесь нет никаких персонажей. Если посещает чувство, что описываются последовательно или вперемешку некоторые события, то это чувство также обманчиво – здесь не случается никаких событий. Если вам кажется, что автор рука об руку с читателем посещает разные края, разные места, дикие или цивилизованные, если вам кажется, что автор и читатель вместе знакомятся с обычаями разных анклавов и сообществ, если вы вообразили, что кто-то совершил убийство или несколько убийств, и теперь ручей под названием Расследование звонко струится к реке, именуемой Установление Истины, – короче говоря, если вас посещают некоторые мысли и ожидания при чтении данного текста, то вы, конечно, можете продолжить чтение, если у вас нет других дел, но мы со своей стороны желаем напомнить вам, что у нас нет перед вами ни малейших обязательств, и мы в любой момент можем разочаровать вас самым неприятным образом, – ничто не связывает нам руки, кроме элементарной вежливости. А совесть? А стыд? Нет у нас ни стыда, ни совести: есть лишь сострадание. Если есть полнота сострадания, то совесть и стыд не нужны.

Но сострадание не поможет нам развлечь вас, любезный читатель, хотя нам так хотелось бы сделать всех веселыми, счастливыми, цветущими, беспечными, пышущими здоровьем, добросердечными, игривыми, пружинисто подпрыгивающими, вращающимися вокруг своей оси. «Осы тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы» – писал Осип Мандельштам (или, ради разнообразия, лучше сказать в данном случае Мандельшторм?). Наша нежность к вам безгранична, но не хотелось бы, чтобы она была тяжелой: пожалуй, она легка, как фея Динь-Динь.

Поэтому не ждите со всей доверчивостью, каковая воспитывается произведениями детективного жанра, что вам здесь на блюдечке подадут имя убийцы или убийц. Неужели вы действительно ждете этого, как сладкоежки ждут десерта под конец многоступенчатого обеда? Как бы вам не остаться без десерта, любезные, ведь сладкое губит зубы. Впрочем, мы убеждены, что на самом деле вам совершенно безразлично, кто и зачем убил этих людей. Вам достаточно знать, что в этом повествовании регулярно кого-нибудь убивают, ваш молчаливый взгляд умоляет об одном: чтобы этих убийств случилось как можно больше. Зачем вам это, ведь в жизни вы миролюбивы и милосердны?

Не бойтесь, это не свидетельствует о вашем подавленном и слепом садизме. Вам просто требуется ощущать, что в тексте, в самой его глубине, постоянно гибнут какие-то его участки – они гибнут как нереализованные возможности, как неродившиеся персонажи, как комнаты, где случилось нечто чудовищное или прекрасное, но никто никогда не узнает об этом. Кстати, о комнатах.

Нам хотелось бы задать вам один вопрос: в данный момент вы находитесь в комнате или в открытом пространстве? Если вы находитесь в комнате, тогда мы рекомендуем осуществлять чтение, расположившись настолько близко к центру комнаты, насколько это возможно. Даже если, не дай Бог, над вашей головой окажется тяжеловесная люстра, обросшая сотнями светящихся ледяных слез, и это вызовет у вас неприятное опасение, что рыдающие небеса могут обрушиться на вашу голову, даже в этом случае имеет смысл расположиться как можно ближе к центру комнаты. Если же вы находитесь под открытым небом, тогда пляж, пикник, шезлонг, колченогий сеттер, кипарисы, секвойи, чай, веселые друзья, яблочный пирог, сладкий ветер, скрип хвои, песни различных групп, свист русалок и прочие удовольствия, безусловно, скрасят ваши беспечные дни.

Цыганскому Царю казалось, что его руки и ноги стянуты словно бы паучьей паутиной, эти сети казались влажными, липкими и издавали тихий шелестящий хруст, когда пленник пытался дергаться. Однако не только конечности, но и мысли узника сковывало нечто вроде липкого шелестящего мешочка: он мог позволить себе не мысли, а всего лишь полумысли, точно так же как ему приходилось довольствоваться полудвижениями – беспомощными дрыганиями в утробе тонкого, но плотного кокона.

Кокон казался подвешенным на толстом канате и слегка раскачивался, когда Це-Це позволял себе слишком бурные конвульсии. Голова его тоже была окутана чем-то – это напоминало большие и влажные крылья стрекозы или мощную кружевную ткань, сквозь которую (при некоторой сноровке) можно было дышать и даже видеть. Насколько удавалось разглядеть, Це-Це находился в сводчатом и довольно сыром пространстве, напоминающем неглубокую пещеру или грот, впрочем, не слишком тесный. Косые солнечные лучи проникали в пещеру сбоку, местами подробно высвечивая неровный и замшелый камень стен, а в одном месте словно бы прямо из камня росло очень кривое деревце, скрученное чуть ли не жгутом, но беспечно золотящееся своей мелкой полусухой листвой. Рядом с ним свисал еще один кокон – приглядевшись к нему, Це-Це решил, что в нем находится Зео: нечто в форме этого кокона напомнило о швейцарце, но он находился без сознания или умер, потому что кокон его, подвешенный на канате, не колебался. Кроме двух спеленутых в этом пространстве присутствовало некоторое количество людей, которые очень быстро и почти бесшумно перемещались по пещере. Люди эти стремительно как бы выпрыгивали из темных боковых пазух скальной комнаты, молниеносно бросали нечто мелкое в центр этой дикой залы. Люди эти, с одной стороны, напоминали бомжей или бродяг, потому что их лица и руки были почти сплошь покрыты темной грязью, но они также напоминали цирковых акробатов или гимнастов, потому что двигались пружинисто и гибко, местами даже перекувыркиваясь через голову.

Черты лиц не удавалось разобрать, а одежда их была зеленого цвета и включала в себя зеленые короткие плащи, кажется, весьма ветхие и драные. Це-Це скосил глаза вниз, пытаясь рассмотреть, что именно они швыряют с легким звоном: это были мелкие деньги, монеты: они поблескивали на камнях, словно рыбья чешуя.

– Это сон, – подумал Це-Це.

Но это был не сон.

Он попытался крикнуть или сказать нечто. Загадочные, мокрые, клейкие кружева липли ко рту: все же ему удалось издать некий звук. Затем он укусил спеленавшие его волокна: стало легче дышать.

Несколькими энергичными вращающими движениями головы Цыганский Царь избавился от паутины на лице: здесь она была непрочной, хотя и включала в себя много слоев. Вскоре голова его уже была почти свободна, и мысли его стали хотя бы отдаленно напоминать то, что он привык считать мыслями. Почему-то никакого страха он не ощущал. Люди, склонные к паранойе (к ним принадлежал Це-Це), страшатся лишь несуществующих опасностей, сталкиваясь же с реальной угрозой, эти истерзанные тревогой существа вдруг становятся спокойными и невозмутимыми.

Именно таков был Це-Це: он мог сплести себе паутину опасений даже из лучиков лунного света или из трелей соловья, он мог загнать себя в угол ужаса, где ему по силам было отловить космический крах в синей тени резинового мячика, его могли заманить в сияющую дрожь даже тени собственных соображений, но с тем же успехом он мог с каменным лицом повести полк в атаку или водрузить красное знамя на куполе Рейхстага.

И все же Це-Це не успел испугаться, как внезапно увидел перед собой лицо своей прекрасной подружки, с которой они расстались не далее как вчера, при смятенных обстоятельствах, возле вонючей ракеты. Теперь на ней не было францисканской рясы, вместо этого она оделась в зеленую одежду, сшитую из свободно закрепленных лоскутков, – это создавало иллюзию, что одеяние состоит из листвы или из перьев, нечто среднее между лиственной курточкой Питера Пэна и перьевым костюмом Папагено из оперы Моцарта «Волшебная флейта». Девочка с акробатическим задором прошлась на руках по скальному полу пещеры, наступая ладонями на россыпи мелких холодных монет. Затем сделала колесо, и в руке ее блеснул нож. Несколькими движениями острого ножа – надо сказать, весьма отточенными движениями (столь же отточенными, сколь и сам нож) – она освободила Це-Це от клейких пут. Цыганский Царь упал на камни – ноги и руки его онемели. Но почти сразу же он вскочил и указал девочке на кокон, где, по его предположениям, находился Зео.

– Освободи его, если он еще жив, – сказал Це-Це.

Девочка снова перекувырнулась через голову, по-пиратски держа нож в зубах, затем столь же быстро и виртуозно освободила Таппертройма. Зео был жив и даже в сознании. Он выпал из кокона и стал яростно дергаться, срывая с себя остатки отвратительной пелены.

– What a fucking shit! – эхо этой фразы плясало под сводом пещеры. Но стоило швейцарцу окончательно освободиться, как его светлый взор устремился на девочку, воспламеняясь изнутри самой высокогорной и хрустальной похотью, какая только бывает.

Глава двадцать четвертая

Азов

Зоя Синельникова родилась в Синельникове, и вскоре после того, как ей исполнилось четырнадцать лет, она прибыла на берег Азовского моря с большой спортивной сумкой через плечо. Путь ее лежал в один не вполне действующий санаторий – строительство этого большого санатория затеяли в самый последний советский год и сразу же бросили, так что огромное бетонное здание осталось громоздиться на берегу моря незавершенным: в окнах отсутствовали стекла, да и вообще все здесь отсутствовало, за исключением анфилад из серого бетона. Тем не менее в этом недостроенном здании кто-то жил: на бетонных балконах сушились яркие полотенца и купальники, а в просторном вестибюле хоть и не встретились ей человеческие существа, но бормотал телевизор перед пустым израненным креслом, а на полу спали белый пес и двое серых котов. Зоя Синельникова была красивой девочкой, но в этом пустынном вестибюле некому было восхититься ее красотой: люди отсутствовали, животные надменно спали, а телевизор, хоть и показывал картинки для зрячих, сам оставался слеп. Летнее море головокружительно синело между бетонных колонн, напоминающих белую пастилу. Синева, соль и йодистая свежесть звали Зою искупаться, но она приехала сюда по краткому и чужому делу. Мать Зои работала уборщицей в полуиндустриальном южном городе, отец умер, отравившись паленым алкоголем. Нуждаясь в деньгах, Зоя согласилась за небольшое вознаграждение явиться сюда, на Азов, чтобы выполнить поручение одних своих знакомых: здесь ей надлежало передать спортивную сумку некоему человеку, которого она не знала, но ее предупредили, что он встретит ее в этом вестибюле, причем опознать его следовало по самодельной треуголке, сделанной из газеты. Но никто не появлялся – ни с газетой на голове, ни без. Зоя бросила сумку на пол, села в кресло перед телевизором, достала сигареты и закурила, стряхивая пепел в банку из-под пива, – небольшой отряд пустых жестяных банок толпился у кресла. Сигаретный дым слоился в потоках солнца, оно медленно клонилось к закату, купаться хотелось все сильнее, ядовито-цветной экран о чем-то толковал, излагая привычные ужасы свежих новостей, но до нее не доносилось ни слова: она слушала музыку в наушниках.

Внезапно знакомое всем землянам гипсовое личико с упавшей на лоб кудрявой прядью, личико в черных очках, мертвенное, озаренное девичьей улыбкой, увенчанное граненым носиком из китайского фарфора, – это личико явилось во весь экран, а под личиком развернулась алая лента с текстом: BREAKING NEWS: MICHAEL JACKSON IS DEAD. Зоя выдернула наушники из ушей. Экран сообщил ей, что король поп-музыки найден мертвым в номере отеля. Причины смерти выясняются. По предварительным данным, смерть певца наступила вследствие передозировки демеролом. Зоя резко встала и вышла из пустого вестибюля, оставив спортивную сумку возле телевизионного кресла. Стройные ноги быстро шагали в сторону моря – так быстро, что у Зои временами пресекалось дыхание. И вот она уже стояла у полосы прибоя, вглядываясь в мутноватое сияние горизонта.

– Азов, – произнесла она имя этого моря.

Непрозрачные теплые волны, несущие в себе песчаную взвесь, омыли ее ступни. Она никогда не причисляла себя к фанатам Майкла Джексона, любила рэп и хип-хоп, впрочем, слушала иногда Thriller и Beat It, порою в танце удачно изображала «лунную походку», но в целом никаких особых эмоций по отношению к королю поп-музыки не испытывала. Но в тот миг, когда она сидела перед телевизором в пустом вестибюле недостроенного санатория, нечто не вполне понятное произошло с ней. Как будто в цельном горном хребте ее души вдруг образовалась скальная расщелина, уходящая в темную и холодную глубину. Почти нестерпимая жалость пронзила ее – жалость к замученному Питеру Пэну, которого родная страна подвергла немыслимым унижениям за наивную попытку создать детское царство. Белый негр в Африке (где в племенах встречаются белоснежные, мучнистые негры-альбиносы) – символическая фигура наподобие живого мертвеца, а тут этот танцующий и поющий живой мертвец задел самую чувствительную и больную струну – он возбудил древний страх перед духом, крадущим детей и уводящим их в страну счастья и сказок (а страна эта у Майкла вышла столь же убогой, сколь убога американская мечта). Это самый тяжелый и токсичный из всех страхов, которые только могут испытать взрослые: страх за детей, зарождающийся у взрослых в самой глубине их жоп и сердец. В этом страхе, пробирающем взрослых насквозь, смешались явная любовь к детям и неявная к ним зависть – тайная зависть, отравляющая собой граненый кубок родительской любви. Взрослые желают, чтобы дети взвалили на себя и понесли в пучины будущего их бремя, их рок, их проклятие, их заплесневелые страхи. Эта драгоценная и мерзостная ноша, сокровищный груз, способствующий выживанию человеческого вида, обязан рано или поздно возлечь на детские плечи и души. О, зябкий кошмар, являющийся взрослым в самые слабые их минуты! Кошмарное видение точеного детского плеча, отражающего солнечный свет, – плеча, которое вдруг одним движением, брезгливо передернувшись, сбрасывает с себя родовой ужас, ужас жизни, слитый в единое целое с жаждой выживания. Страх и ненависть к Питеру Пэну, к флейтисту из Гаммельна, к богу Пану, играющему на свирели в античных лесах, ненависть к торжествующей и равнодушной биосфере, к Неверленду, ненависть к нирване, ненависть к экологическим утопиям, отвращение к феям, паника, вызываемая наступлением детского царства, – эти страх и ненависть живут не только в Лас-Вегасе, они живут везде: в Лос-Анджелесе, в Лос-Аламосе и так вплоть до Лосиного Острова, вплоть до Лос-Москвы, – везде, где живут профессионально подкованные взрослые. Они звонко стучат своими подковами, их страх и ненависть сильны, но любовь страннее ненависти. Любовь страннее и в конечном счете агрессивнее. Да, не только жалость, но более – любовь рассекла Зою Синельникову, как огненный меч, разрубающий все вещи. Любовь не столько к растоптанной игрушке масс, еще недавно способной к отточенным звукам и жестам, сколько к той болезненной красоте, красоте избранной и коронованной жертвы, которую, согласно древним обычаям, осыпали восторгом и почестями перед закланием. Влюбленность – это слияние с возлюбленной тенью, а если возлюбленная тень иногда наполняется возлюбленным телом, то за это можно лишь благодарить любимое небо. Но Зое Синельниковой не светило это счастье: тело бывшего пухлоносого негритенка ускользнуло от нее, остались только бесчисленные запечатленные отражения лица, ставшего главным и наиболее странным шедевром того мастера, кому это лицо принадлежало.

Побуждаемый то ли тайным психозом, то ли болезнью витилиго, этот певец вылупил из чернокожего яйца своего изначального лица образ страдальческой, христиански-искусственной красоты, хрупко и остро насилующей себя изнутри: ему удалось столь глубоко изнасиловать свое лицо, что американская улыбка наполнилась содержанием леонардовской усмешки, снабженной ямочками на щеках. Но действительно ли Зоя просто-напросто влюбилась в Майкла Джексона в день его смерти? Любовь ли она ощущала?

Зоя бросила одежду на песок и вошла в теплое море. То, чего она желала, осуществилось – она плыла, но море не принесло ей облегчения. Или волны оказались слишком теплы и непрозрачны? По светлому небу протянулось длинное, узкое, изогнутое облако, напоминающее серый ятаган, висящий на золотой стене: клинок серого ятагана местами пенился или пушился, делался изорванным, и, сощурив соленые ресницы (а их приходилось щурить: слишком уж оголтело сверкало солнце), можно было увидеть, что турецкий меч целиком слеплен из серых, сырых, недорожденных ангелов, составляющих комкообразную, жемчужно-пасмурную массу наподобие манной каши в дождливый день, но день-то стоял не дождливый – напротив, сияющий, душный, сухой, лучезарный, и отдельные клочья ангельской протоплазмы отслаивались от кривого облачного меча и поглощались сиянием, вспыхивая на прощание сотнями искр. Зоя плыла по прямой, удаляясь от берега. Волны катились ей навстречу – частые, жаркие, полные водяными ухабами, и она то падала в скользкую колыбель, то поднималась на покатом гребне, то исчезала под водой. Горизонт оставался скрыт, серый меч все висел на небе, и в сознании не воцарялась та прохладная ясность, которую прежде дарило ей море. Наоборот, становилось мутнее, горячечнее, поглощеннее, все сгущалось вокруг, и вдруг нечто мелькнуло в идущей навстречу волне: почудилось, что это большая рыба. Но волна нахлынула, и, вынырнув из-под ее соленого колпака, Зоя увидела почти у самого своего лица осклизлый эполет, пересеченный наискосок прилипшей черно-зеленой водорослью. Сквозь песчаную воду блеснуло золотое шитье на красном мундире, и затем всплыло запрокинутое белое лицо с фарфоровым носиком, а вокруг лица ореолом, как у Медузы Горгоны, раскинулись плывущие черные волосы. Зоя сразу же поняла, что сошла с ума, что ее глючит, – она точно знала, что никаких веществ она не принимала, и отсутствие наркотиков в ее крови делало ситуацию серьезной с психиатрической точки зрения. А между тем все казалось таким реальным: и запах соленой плесени, исходящий от гусарского мундира, и водоросли на щеках мертвеца, и волосы его, опутанные морской слизью, и бликующая сквозь воду мертвая рука в бриллиантовой перчатке – рука, похожая на сверкающий дискотечный шар, шар-утопленник, восходящий из глубин. Такие видения, кропотливо вплетенные в ткань жизни, доктора называют «истинными галлюцинациями» (в отличие от «ложных галлюцинаций», или онейроидов, блуждающих по внутренней стороне сомкнутых век), но какая истина могла присутствовать в том смутном факте, что азовские волны принесли к ее лицу труп Майкла Джексона, одетого в сценический мундир? И случилось это к тому же в тот жаркий день, когда он умер в Лос-Анджелесе и она влюбилась в него? Или не влюбилась? Что с ней произошло? А если в самом деле она влюбилась в человека, которого никогда не видела, в момент, когда узнала о его смерти, то подпадает ли это чувство под определение «некрофилия», или «влечение к мертвым»? Вряд ли. Ведь не труп любила она – не тот исхудалый труп, в чьем желудке нашли лишь пригоршню таблеток, и не этот труп в гусарском мундире, которым играли чрезмерно теплые волны. Возможно, душа человека, умершего в этот день в Городе ангелов, совершая положенный ей прощальный полет вокруг Земли (к этой планете покойный питал нежное чувство), совершая полет, которым награждается всякая душа, надолго покидающая земной шар, – эта улетающая душа случайно оцарапала Зою Синельникову своим бритвенно-острым крылом, оставив на ее сердце шрам в форме ятагана. Все это казалось сгущенно неясным, и сердце ее крикнуло о ясности, требуя, чтобы все прояснилось. И все прояснилось.

Море больше, чем мир. Море порой кажется колоссальным призраком, и все же оно представляет собой подлинную реальность. Все прочее – несметные объемы суши, города, безводные планеты, космические безвоздушные просторы – все это лишь миражи. Поэтому когда мы говорим: «Все прояснилось», мы подразумеваем: «Море прояснилось». Море прояснилось целиком до самого дна и сделалось как прозрачный топаз: оно все полнилось телами Майкла Джексона – телами, танцующими в подводных лучах, телами, инертно висящими, словно медузы, у самой светлой поверхности вод, трупами нарядными, сверкающими. Мириады плывущих мертвых тел, одетых во все сценические костюмы короля поп-музыки, – утопленники в эластичных золотых латах, утопленники в черно-красной униформе русского военного курсанта, тела в футуристических пузырчатых трико, трупы в белых костюмах и белых шляпах с черной лентой, мертвецы в черных рубашках хулиганов и белых носках франтоватых обитателей городских окраин, утопленники в красных фраках, в белых вуалях, трупы в черных мундирах нью-йоркских копов, блестящие сквозь воды острыми носами своих лакированных ботинок, сияющие на глубине алмазными перчатками: все, как один, запрокинувшие лица к небу. И даже дно, святое морское дно, над которым парили они или влачились, подхваченные ласкающими течениями, даже оно приняло форму необозримого лица, то ли украшенного, то ли изуродованного пластическими хирургами. Серая подводная скала лежала на этом лице, как курчавая прядь, и тени от нарядных утопленников скользили по щекам… Изнасилованное лицо дна смотрело в небо сквозь воду. У Зои, хоть ей и исполнилось всего лишь четырнадцать, имелся неприятный сексуальный опыт: как-то раз ее изнасиловал парень по кличке Блин. Редкостный урод и подонок – из разряда расторможенных желторотов, воображающих себя бандитами. Вроде бы это происшествие ее не особенно травмировало, но случай выпал мерзкий, и она старалась об этом не вспоминать. А тут вдруг вспомнила. Точнее, вспомнила свое лицо в зеркале, когда впервые увидела свое отражение после изнасилования и ее поразила какая-то окоченевшая перламутровая тупость, граничащая со слабоумием, проступившая в тот миг сквозь ее умную жемчужную красоту. И хотя она улыбнулась себе тогда, чтобы подбодрить свою душу, и ее лучезарная улыбка озарила ее лицо ярким светом, но это был надломленный свет. Она вспомнила зеркало в чужой квартире и наконец поняла, почему влюбилась в Майкла Джексона в день его смерти, – в белом личике, истерзанном пластической хирургией, она узнала тот полузабытый надломленный свет, хлынувший на нее из зеркала после изнасилования. И смысл состоял не в том, что она смотрела в глаза мертвого и униженного Нарцисса, а в том, что она смотрела в глаза самой реальности – той реальности, которая есть ад, где демоны насилуют ангелов. И тут древняя фраза, услышанная ею неведомо где (возможно, в церкви или по телевизору), всплыла, как утопленник, со дна ее мозга: «Мне отмщение, и Аз воздам». Она вышла на берег и натянула футболку и шорты на мокрое тело. Потом обернулась к покинутому морю.

– Аз off, – произнесли ее губы, что означало «меня нет». Старинное русское слово «аз», означающее местоимение «я», соединилось с англо-американским off: так она расшифровала это море. Месть. Отмщение. Аз воздам. The sweet revenge. Месть – это блюдо, которое подают холодным. Она быстро шла вдоль пляжа, отныне уверенная в своем будущем. Месть. Месть за невинно убиенного царевича Михаила, за тупую девочку в чужом зеркале. Она поняла более важную вещь, чем причина своей любви: она поняла, что Майкла Джексона отравили и совершили это намеренно, со злым умыслом. И сделал это один конкретный человек. Ничего об этом убийце она не знала, но уже чувствовала его – где-то он таится, ядовитый тарантул, окрашенный в цвета мимикрии. И она знала, что найдет его. Ничто ее не остановит. Ей нет преград. Безоружная девочка с южной окраины когда-то могучего царства, она станет разящим оружием мести. Она обнаружит людей, которые ей помогут, она вплетется в сильные и потаенные структуры, войдет в убийственные сообщества: будет спать с кем потребуется, убивать кого прикажут. Перед поступью ее узких ступней рухнут все стены, взорвутся все двери – и он погибнет, таинственный убийца-отравитель, погибнет от простой пули. И да будет благословен рассвет, в чьих лучах она нажмет на курок с ярким и бессмысленным криком: «Сдохни, падаль!» Многие умрут на ее легком пути к этому рассвету. Через пару лет найдут тело Тома Снеддона, бывшего прокурора округа Санта-Барбара. Кто-то заколет ножом Мартина Башира, в диких муках сдохнет пожилая служанка с Явы, а в душном русском городе умрет от передозировки некто Блинов – тело обнаружат на полу общественного клозета, и никто не заметит этой смерти, разве что следователь обратит внимание на небольшую странность: на синем лице мертвеца будет лежать тонкий, праздничный, слегка обугленный блин.

Глава двадцать пятая

Тедди

Зео Таппертройм не лгал, когда рассказывал Цыганскому Царю о том, что Тедди чудом выжил 11 сентября 2001 года. В тот роковой день Тедди действительно находился на Манхэттене в компании своей няни Долорес Газе, тридцатилетней мексиканки. Они посетили Всемирный торговый центр, где Долорес приобрела себе зеленое замшевое платье.

На одном из этажей небоскреба они полакомились пончиками и выпили какао. Тедди всегда отличался обжорливостью при полнейшей всеядности, а Долорес обожала сладкое. Разница между ними состояла, однако, в том, что Тедди, сколько бы ни жрал, всегда оставался очень худым и бледным, Долорес же не могла похвастаться столь чудесными свойствами своего организма – ее разносило как на дрожжах. Собственно, на дрожжах и сахаре ее и разносило.

В XXI век Долорес вступила уже очень жирной женщиной, наделенной ненасытным характером. Но ей не удалось вполне насладиться кондитерскими изделиями нового века – в тот день она умерла.

Гибель ей выпала безболезненная, быстрая и даже, возможно, сладкая – ведь в ее теле находилось двенадцать пончиков. Худенькому Тедди она разрешила съесть только четыре, но Тедди не погиб. Его достали из-под обломков целым и невредимым. Ему едва стукнуло пять, но он не плакал, казался спокойным и не проявлял очевидных признаков шокового состояния, и внятно отвечал на вопросы спасателей и полиции. В сумятице и горе тех дней никто не обратил внимания на странности этого мальчика.

Он видел все. Они уже вышли из торгового центра и шли по улице, когда в небе показался первый самолет. Словно серебряный крестик пронесся по небу и врезался в тело небоскреба. Затем появился второй… Башни-близнецы дрогнули и рухнули на глазах маленького отпрыска старинного княжеского рода, прежде чем эти глаза застлали белая пыль и черная гарь.

Родители Тедди после этого происшествия обратились к детскому психологу, чтобы выяснить, не окажет ли пережитая травма разрушительного или тормозящего воздействия на психическое развитие малыша.

Детского психолога звали Таня Винсент, но, к сожалению, она была уже весьма стара и умерла в собственной машине от сердечного приступа, так и не составив экспертного заключения о психическом состоянии Тедди.

Тедди выглядел обыкновенным мальчиком, даже, пожалуй, слишком обыкновенным. Однако он не был обыкновенным, к сожалению. Атака на Нью-Йорк была не просто горестным и катастрофическим событием – 11 сентября образовало трещину в фарфоровом сердце человечества, а в таких трещинах обычно гнездятся чудовища. Какие именно чудовища? Не так важно, какие именно, – все чудовища чудовищны, даже игрушечные. Можно представить себе хотя бы Шелоб – гигантскую паучиху из «Властелина колец»: эта паучиха заплетает своих жертв в подобие кокона, а коконы эти подвешивает на липких и прочных нитях. Такова Сеть, окончательно восторжествовавшая на Земле после 11 сентября: миллионы пользователей сидят перед экранчиками, плотно заключенные в незримые коконы. Никто даже не пытается дрыгаться – никогда не видела история человечества более покорных существ, чем жители начала XXI века, хотя они то и дело хватаются за оружие и бегают по улицам с очумелым видом. Таковы последствия 11 сентября для человечества, но для Тедди последствия были иными.

В словосочетании Twin Towers для него важными были не towers, а twins. Мы не возьмемся описать мир душевных переживаний такого отдельного существа, как Тедди, но душевные переживания все же имели место. Если бы детский психолог Таня Винсент не умерла так внезапно, она, наверное, смогла бы сделать кое-какие выводы на основании хотя бы того факта, что Тедди после 11 сентября наотрез отказался летать на самолетах, включая даже очень короткие полеты из штата в штат. Более того, он пытался всячески отговорить своих родителей от воздушных перелетов – самолеты всех авиакомпаний внушали ему стойкое отвращение. Однако Джим и Ванна были людьми непоседливыми и привыкли болтаться между Старым и Новым Светом. Они продолжали то и дело летать в родную Европу, но уже без сына. Тедди, впрочем, не сдавался, но ему пришлось ждать семь лет, прежде чем ему удалось добиться от своих общительных родителей твердого обещания, что они больше никогда не прибегнут к услугам авиации. Это обещание он вытребовал взамен на свое согласие устроить «вечер, потрясающий взрослые души», – речь о вечере, бегло описанном в девятнадцатой главе.

Несмотря на то что вечер не вполне удался, взрослые души оказались потрясены даже больше, чем это предполагали легкомысленные Джим и Ванна. Одним из отдаленных последствий этого вечера стало их окончательное возвращение в Европу весной 2009 года. Совецкие приобрели билеты на британский круизный лайнер «Королева Виктория» и старым океанским путем прибыли в Лондон. Жизнь между Нью-Йорком и Парижем сменилась жизнью между Парижем и Лондоном, тем более что превосходный тоннель под Ла-Маншем делал такое броуновское движение вполне возможным без применения воздушного транспорта.

Но Тедди продолжал ненавидеть самолеты. Фобия самолетов – вещь нередкая, и трагедия 11 сентября, безусловно, внесла свою лепту в распространение и укрепление этой фобии. Если бы Таня Винсент, кропотливая старуха, не отчалила бы так внезапно в неведомые края, она, наверное, стала бы думать, что пятилетний ребенок, узнавший о том, что он – дитя близнецов, в глубине души отождествил башни-близнецы со своими родителями. Пятилетнему ребенку его родители кажутся небоскребами. Самолеты стали для него убийцами близнецов, и стоило явиться в небе серебряному крестику, оставляющему после себя пушистую белую линию на небосклоне, как бледное и осунувшееся личико обжоры Тедди делалось еще более бледным и осунувшимся. Он называл самолеты людоедами. Тедди редко болел, но однажды он всю ночь метался в горячке – можно было обжечь ладонь, дотронувшись до его лба. В ту ночь в Лондоне родители не отходили от его кровати, и в течение всех часов ночи они вслушивались в загадочный лепет бредящего ребенка, который все толковал о том, что в ряды самолетов внедрился злобный инопланетянин, переваривающий пассажиров в своей утробе. Тедди шептал также постоянно о каком-то Отравителе, который должен схлестнуться с самолетом-людоедом и отравить его.

– Бесстрашие… – шептали пересохшие губы мальчугана. – Бесстрашие…

После убийства Чепменов и расспросов полиции брат и сестра Совецкие впали в какое-то особенно рассеянное состояние. Они и так не отличались особой собранностью и целеустремленностью своих действий, а теперь как-то совсем… Джимми изъяснялся исключительно незаконченными фразами, словно бы обрывающимися в самом своем начале, постоянно улыбался, а если ему приходило в голову почитать какую-нибудь книгу, то обычно он с восхищением читал вслух сестре эпиграф или первые слова текста, эти слова наводили его на некоторые неожиданные мысли, которые он излагал громко и сбивчиво, прерывая себя вспышками звонкого смеха, – в смехе он запрокидывал голову и блестел великолепными зубами. После он забывал о книге, считая ее прочитанной. Вообще-то он собирался заняться делами и даже планировал открыть в Лондоне небольшое театральное кафе «Желтое пианино» для веселой богемы, он даже приобрел где-то старинное пианино, очень красивое, и собственноручно выкрасил его в ярко-желтый цвет вонючей эмалевой краской, но, к сожалению, подготовка к открытию театрального кафе этим и ограничилась. Ванна то и дело покупала разные цветы, иногда огромными букетами, и, нюхая их, она смеялась.

Она утверждала, что благоухание цветов делает ее веселой. Оправдывая свое имя, она проводила много часов в ванных комнатах различных отелей (в Лондоне у них не было постоянного жилья), лежа в теплой воде в окружении букетов. Даже безудержная общительность Джимми и Ванны дала сбой – они забывали о вечеринках, куда их звали, забывали позвонить знакомым, а порой забывали приходить на встречи, которые сами же назначали. Единственное, что их хотя бы слегка еще мобилизовало, была одежда – они по-прежнему с удовольствием бродили по модным магазинам и покупали обновки. На что они жили? Нам не вполне известен точный ответ на этот вопрос, но, кажется, их отец Жорж Планктон уже несколько лет успешно торговал антиквариатом в Париже и, надо полагать, щедро делился со своими красивыми и взрослыми детишками.

И все же даже при наличии денег Лондон – не совсем подходящее место для столь рассеянных и подвешенных в воздухе людей. В Лондоне даже богачи не могут позволить себе праздность и летаргию, а Джим и Ванна богачами не были. Осознав это обстоятельство, они в одно прекрасное летнее утро сели в свой жемчужный седан, усадив на заднее сидение бесстрашного Тедди в наушниках, и уехали по тоннелю в Париж, а оттуда – сразу же в Ниццу, где Джим и Тедди не так давно побывали на фестивале анимационных фильмов.

Фестиваль включал в себя презентацию нового полнометражного рисованного экотриллера «Атака из бездны», созданного совместными усилиями французских, японских и российских мультипликаторов. Режиссером этого фильма был Марк Прыгунин, который Джима и Ванну на руках баюкал еще в ту пору, когда они были двумя совершенно одинаковыми свертками с важными одинаковыми лицами: Марк дружил с Жоржем Планктоном и Люси Таусманн еще с шестидесятых годов. Поэтому он пригласил Джима украсить презентацию «Атаки» своим появлением в униформе глубоководного фашиста. В этой униформе свастика на рукаве заменялась коралловой веточкой, а немецкий орел – осьминогом, но в целом силуэт рыцаря зла сохранял свою узнаваемость. Джимми считал себя актером, но, честно говоря, его актерский талант оставлял желать лучшего, и хорошие предложения обходили его стороной.

Поэтому он соглашался на что угодно, вплоть до детских увеселительных спектаклей, и не ради денег, а just for fun – ему нравилось расхаживать по фойе кинотеатра в униформе бездонного фашиста, откликаясь на обращение «гауляйтер Спрут» и издавая странные гулко-свистящие звуки, долженствующие обозначать подводные стоны возмущенных обитателей морского (и социального) дна.

На фестиваль в Ниццу Джим и Тедди прибыли из Харькова, куда их пригласил Прыгунин-младший на съемки фильма «Курчатов», где князь Совецкий собирался сыграть шизанутого физика по прозвищу Советский Князь. Но Кирюша Прыгунин погиб, съемки фильма остановились, и вместо павильонов они оказались на погребальной церемонии, где отец погибшего и предложил им вместе отправиться в Ниццу.

И вот они снова второй раз за лето оказались в Ницце – на этот раз их зазвал туда не Прыгунин, а Эснер. И прибыли они туда не для работы, а чтобы покататься на яхте. Через несколько дней после злополучного ужина в Тейт Эснер позвонил им в Лондон и сообщил, что арендовал роскошную яхту и собирается совершить на ней плавание вдоль островов Средиземного моря. Плавание затевалось отчасти специально ради их общего друга Тачева, которому в этом сентябре должно было исполниться тридцать. Эснер задумал сделать своему приятелю Тачеву роскошный подарок. Тачев, болгарин по происхождению, родился в Штатах и никогда не бывал в Болгарии, откуда когда-то эмигрировали его родители. Эснер решил, что Бранко Тачеву будет особенно приятно встретить тридцатилетие на родине родителей, – Тачев вроде даже увлекался Болгарией, но все никак не мог до нее добраться. Поэтому Эснер намеревался, посетив некоторые живописные средиземноморские острова, пройти Босфор и, выйдя в Черное море, доставить Тачева к родственным болгарским берегам, чтобы там и отпраздновать его тридцатилетие. Сам Тачев, человек сдержанный и даже слегка сухой, не то чтобы очень обрадовался всему этому, но от участия в плавании не отказался.

Эснер сообщил по телефону, что они уже побывали на Майорке, на Ибице и на острове Мальта, посетили Валенсию и нынче направляются в сторону Ниццы, пользуясь благоприятным ветром. После этого он прямиком предложил Джиму и Ванне присоединиться к их плаванию, прихватив с собой Тедди. Для этого им предлагалось незамедлительно явиться в Ниццу.

Звонок Эснера застал Джимми и Ванну врасплох и даже не на шутку разволновал их. Вообще-то они вроде бы уже решили не водить более дружбу с этой компанией, которую после долгой беспечности наконец осознали как небезопасную. Джимми все никак не мог забыть, как в него стреляли в темноте близ калифорнийского ранчо Эснера.

В глубине души Джим не сомневался, что стрелял Мо Сэгам, поэтому он испытал микрошок, встретив Сэгама на ужине в Тейт, но этот микрошок был сразу же заслонен более основательным шоком, вызванным смертью Чепменов. Вопреки подозрениям Курского Джим и Ванна были невинны как ягнята в отношении всех убийств. Более того, убийства уже немного сводили их с ума – сначала Уорл Таппертройм, потом Кирилл Прыгунин, затем пришло сообщение о том, что в Швейцарии закололи ножом Мартина Башира, с которым Джим и Ванна также поддерживали приятельские отношения.

И, наконец, братья Чепмен – люди, вызывавшие у Джимми искреннее восхищение: он считал их гениальными художниками. Четыре убийства, пять жертв. А тут еще они узнали о масакре в клубе «Лигейя», где погибла Ингрид Николаевна Ланге, жена одного российского олигарха и очень приятная женщина, с которой общительные Совецкие тоже успели познакомиться и слегка подружиться.

Учитывая все эти отвратительные обстоятельства, Джим и Ванна смутно понимали, что лучше убраться куда-нибудь не только из Лондона, но даже и из Парижа, – убраться и увезти с собой Тедди. Ванна считала, что Тедди угрожает некая опасность, Джим полагал, что опасность угрожает им всем троим.

Мечтательное плавание на яхте представлялось в данной ситуации идеальным йодистым вариантом, однако, согласившись на любезное приглашение, они снова ввергали себя в цепкие и непредсказуемые лапы этой странной компании. Джимми понимал, что там, где Эснер и Тачев, там вскоре появится и Сэгам. Дальнейшие события доказали, что он не ошибался.

Итак, Джим и Ванна терялись в сомнениях, но хитроумный Эснер забросил еще одну наживку. Под конец их телефонного разговора он хмыкнул и добавил как бы в скобках:

– А после Болгарии один день хорошего ветра – и мы доплывем и до вашей доисторической родины в Севастополе, откуда ваш прадед когда-то сделал ноги, блестя золотыми погонами. Выйдет красиво и символично, если вы прибудете в этот город тем самым морским путем, которым когда-то ваш пращур навсегда покинул Россию. А мой пращур служил мичманом в британском флоте и получил в тех краях пулю в ногу, которая затем долго еще добавляла романтизма в его унылое существование. Так что мне тоже любопытно взглянуть на те края.

Слово Sevastopol неожиданно решило все. Это греческое название, ассоциирующееся с войной, Россией и морем, для Совецких сияло рубиновой точкой, завершающей многовековую летопись их рода, и одновременно это была точка начала новой жизни – ветреной, словно тот день на Черном море, когда юный корнет князь Василий Совецкий последний раз скользнул соленым от морских брызг взглядом по охристой полоске родной земли.

Обосновавшись в Париже, князь Василий приобрел довольно неплохую просторную квартиру на Севастопольском бульваре – так что номинально он продолжал жить в тени далекого приморского города с несчастливой судьбой. Это не было случайным совпадением: поражение дольше живет, чем победа. Князь Василий вспоминал тот портовый город каждый день, подобно многим офицерам армии, сброшенной в трюмы иностранных кораблей, в холодные и сладкие объятия чужбинных столиц. В одной из этих столиц русский князь сделался французским вором, а все французские воры сентиментальны, поэтому бывший доброволец время от времени слагал стихи на языке, на котором говорили Ленин, Троцкий и даже барон Врангель.

Он часто располагал неограниченным досугом, пользуясь гостеприимством тюремных камер, поэтому стихи струились рекой, изливаясь в толстую тетрадь, на чьем переплете белым бисером была вышита рукою княгини белая сова.

В год падения Берлинской стены князь Василий умер в тюремном госпитале, не дотянув пару месяцев до своего девяностолетия. Черный государственный экипаж в сопровождении весьма длинноногого чиновника полиции доставил урну с прахом в квартиру на Севастопольском бульваре. Эту квартиру в криминальных кругах Парижа называли Совиным Дуплом – с одной стороны, потому что там жил авторитетный вор, но также из-за бесчисленных изображений белых сов, что покрывали стены, шторы, изразцовые печи и купальные коврики.

К 2010 году в этой квартире мало что изменилось, разве что прибавилось совиных идолов совсем уж древнего происхождения, включая осыпанных жемчугами сов в стиле рококо с позолоченными морскими раковинами вместо ушей, нефритовых совят из спальни китайского императора и грубых совообразных глыб эпохи палеолита – теперь в этой квартире жил сын князя Василия, процветающий в качестве антиквара Жорж Планктон. Жорж овдовел, разбогател, раздобрел, носил гранатового цвета пиджаки, испытывал психосоматическую зависимость от устриц – короче, превратился в парижского буржуа, и только огонек, как принято говорить, временами зажигающийся в глубине его погрязших в уюте глаз, мог порой напомнить о его безумной молодости рьяного хиппи.

Урну с прахом отца Жорж по каким-то причинам так и не захоронил, и она продолжала стоять на полке шкафа между алебастровым филином графа Туна и совиным яйцом Фаберже.

Вместе с этой урной полицейский чиновник, наделенный обликом аиста, передал Жоржу также сафьяновую тетрадь с белой совой на обложке. Обычно аисты приносят младенцев, а тут – совиный привет от умершего. Иногда Жорж перечитывал стихи отца, куря перед сном свой легкий goodnight joint с рюмкой кокосовой.

За Верочку, за Наденьку, за Любочку

Поручили поручику в бурую тину уйти!

С Буратино, что молится ржавому ключику,

Нам теперь по пути.

За Софи, за Премудрость Божественную,

Нам велели в седле ночевать,

На заре, под командою ржавого Ржевского

Комсомолочку расстрелять.

Чтоб потом вспоминать сквозь дрожащую оптику слез

Ее локон, улыбку, кусочки берез.

И, хоть годы идут, не забыть ни за что

Ее пальцев озябших, исчезающих в черном манто.

«До свидания, Софи. Мы завтра идем на маневры».

Но в ответ лишь беззвучное пенье невидимой девственной плевры…

И молчит нерожденный совенок на шлеме Минервы.

Рожь. Под крупом коня колосья качаются спелые.

А из ближней деревни доносится: «Белые! Белые!»

Трудно сказать, сколько расстрелянных комсомолочек было за душой у князя Василия. Хочется верить, что ни одной. Зато «нерожденный совенок на шлеме Минервы» – это словно бы про Тедди, но правнук парижского вора увидел свет лет через восемь после смерти князя в тюремном госпитале, так что, возможно, князь Василий не лишен был дара поэтического предвидения. Греческая богиня Афина, которую римляне называли Минервой, часто изображается с белой совой, сидящей на гребне ее шлема, – гребень имеет форму панковского ирокеза. Поскольку Афина – в первую очередь богиня мудрости, белая сова на ее голове олицетворяет ее божественный мозг, просыпающийся по ночам. Греки обожествляли мудрость, поэтому с приходом христианства культ Афины перетек в культ Софии, Божественной Премудрости. «Сова» и «София» звучит сходно, недаром советскую власть называли в лагерях Софьей Власьевной. Не прошло и двух недель, как белый совенок Тедди своими глазами увидел черный купол главного греческого храма христианской эры – храма Айя-София в Босфоре, ныне называемом Истанбулом.

Да, они приняли приглашение Эснера. Точнее, Джим и Ванна не успели даже что-либо решить, а их жемчужный седан уже катился в сторону Ниццы. Неожиданность заключалась в том, что пассажирами жемчужного седана стали целых три (или даже четыре) поколения семьи Совецких: с ними отправилась в путь урна с прахом князя Василия.

Узнав о предполагаемой прогулке на яхте, Жорж Планктон открыл стеклянный шкаф медным ключом, извлек оттуда урну и сафьяновую тетрадь и торжественно вручил их Джиму. Сафьяновую тетрадь с белой совой на обложке он развернул на последней странице, где твердой рукой князя Василия было начертано:

Детям, внукам и правнукам моим

завещаю предать прах мой погребению

в родной России, в том месте, где

я простился с ней.

Россия – Отечество, смерть неизбежна.

Basile Sovetckij

Таким образом, у них появилась новая причина отправиться в плавание: им поручили осуществить погребение урны близ Севастополя. Было решено, что под словом «Россия» в данном случае следует понимать Российскую империю, которая была родиной корнета Совецкого.

Так что урна ехала на заднем сидении, плавно покачиваясь на серой замше рядом с молчаливым Тедди, слушающим Primal Scream. Тедди хранил невзрачное и необременительное молчание, и предполагалось, что он с присущей подросткам хмуростью наслаждается разнузданным голосом, поющим про свастику в глазах.

Первичный стон, звучащий в этой песне, действительно доставлял ему наслаждение, к тому же он радовался предстоящему плаванию. Неужели он, как и пристало мальчику его возраста, испытывал головокружительное волнение при мысли о странствиях, о море, о ветре, о странных островах? Возможно, испытывал. Или же он просто радовался продолжению каникул. Радовался, что не нужно вскорости возвращаться в колледж, где ему приходилось прилагать особые усилия, чтобы получать посредственные оценки, постоянно корчить из себя ординарного мальчика, окоченевшего от собственной тупости.

Разговоры Эснера о «хорошем попутном ветре» оказались свистом сквозняка: на яхте не нашлось парусов, что странно, ведь Эснер обожал паруса. Просторное, белоснежное, высокотехнологизированное плавательное средство поджидало их в Ницце, разверзая им навстречу объятия, излучающие ослепительный блеск мечтательного и почти инопланетного комфорта.

Страшно становилось при одной только мысли о том, сколько бабла пришлось выложить Эснеру за аренду столь горделивого чудовища. Но не размах и роскошь яхты, а ее имя сделалось причиной изумления Джима и Ванны. Яхта называлась White Owl – «Белая сова».

Поймав на себе лучащийся заговорщицкий взгляд Эснера, они испытали в его адрес острое чувство благодарности, граничащее с тошнотой. Мускулистое лицо старика распространяло вокруг себя флюиды морского здоровья, но Ванна впервые подумала в этот миг о морской болезни.

Яхту обслуживала команда, состоящая из пяти хохотливых, но при этом чрезвычайно похотливых чернокожих разного пола, которые казались совершенно беспечными и вечно веселыми, но на самом деле были крайне собранными и сосредоточенными. Веселый скрипучий американский флажок бился над кормой, и кроме экипажа в этой плавучей вилле уже собралось некоторое количество загорелых отдыхающих, изготовившихся завершить лето плаванием по Средиземноморью. Джим и Ванна испытали шок, увидев на яхте Мардж Блум, и для них стало совершенной новостью, что Мардж – ныне девушка Тачева.

Это означало, что красотка Мардж решила воссоединиться не только с Тачевым, но и со всей этой компанией, с которой собиралась порвать раз и навсегда. Здесь был и ее бывший любовник Мельхиор Платов, и хотя их расставание и произошло несколько странно, но напряжения между Мардж и Мельхиором не наблюдалось: возможно, в том была заслуга фарфоровой и весьма деликатной девочки-японки, сопровождающей Платова. Кроме японки на яхте присутствовали также три девушки-тайки, украшавшие собой цветущую старость Эснера.

Завершала этот букет удивительная пара: совершенно краснолицый молодой человек в очках с золотыми стеклами рука об руку с пленительной сладко-мрачной мулаткой, откликавшейся на прозвище Нутелла.

Парень в золотых очках представился как Шандор Клаус, продюсер и совладелец империи порно. Вот такое пестрое и многолюдное общество, вполне во вкусе Эснера и Тачева, собралось на яхте «Белая сова», но яхта могла бы вместить еще столько же загадочных персонажей, настолько широкой душой и просторным размахом крыльев обладала белоснежная полярная птица, залетевшая в изумрудные воды Лазурного залива.

Среди этой жары, среди пылания летних страстей и далеких лесов «Белая сова» тайно несла в себе дыхание Севера, она вся словно бы скрипела от невидимых ледяных корост, отражение ее арктических очей вспыхивало в кубиках льда, плавающих в прозрачных коктейлях, мастерски изготовленных одним из чернокожих ребят. Эти коктейли или же присутствие порномагната, а в большей степени его подруги порностарлетки Нутеллы, а может быть, просто дух этого лета – все это поддерживало на судне подспудно порнографическую атмосферу. Взрослые флиртовали, используя стук ледяных кубиков в своих длинных стаканах в тех же целях, в каких проститутки древности использовали стук трещотки, выходя на охоту. Они награждали друг друга демонстративно холодными или же втайне обжигающими взглядами, но это никак не касалось ледяного Тедди, который проводил время, либо всматриваясь в соленую даль – туда, где давно уже растворилась Ницца, – либо читая совиную тетрадь прадедушки. Серый Порошок (так Тедди прозвал князя Василия) обещал составить ему приятную компанию в этом странствии, вызывая к себе уважение своей замкнутостью и отрешенностью от страстей.

Стихи, написанные в те времена, когда Серый Порошок еще имел форму человека и жил в тюрьме, доставляли подростку не меньшее удовольствие, чем песенки Primal Scream. Эхо первичного стона слышалось в этих стихах, а впрочем, данное эхо звучит во всех стихах – от детской считалочки до церковного гимна.

Золотые глаза, золотые,

В них замерзла слеза,

В них замерзла Россия…

Или же:

Прерии, прерии – когда же они кончатся?

Белые домики навстречу летят.

Вместе с белой гвардией мы ушли из России,

Нету нам дороги, нет пути назад.

А встречалось среди этих стишков даже почти автобиографическое:

Жил на свете князь Совецкий,

Полувзрослый, полудетский,

На своем пути на санном

Слыл он стойким, оловянным.

Он объездил много стран —

Был отважный капитан.

Он на смрадном Перекопе

Погибал за вас в окопе.

Мы отдали Перекоп —

Топ-топ-топ!

А потом он брил карманы,

Резал фуги, квасил сламы,

На рыжье кидал наколы —

Слыл кентом почтенной школы.

Нынче старость к нам стучит

В решето да по оконцу.

А душа в ответ молчит,

Хищно улыбаясь солнцу.

Странно было читать это стихотворение, сидя бок о бок с урной, отражающей солнечный свет. Эту урну все принимали за термос. А страсти все кипели вокруг.

Гостей яхты остудили ненадолго остановка у острова Монкона и осмотр руин тамошнего монастыря. Руины были величественны и, кажется, желали напомнить об очаровании десятого века, но туристы проходили вдоль этих кольцеобразных каменных стен не столько ради них самих, сколько ради так называемых воинов земли, встреча с которыми поджидала во внутреннем саду разрушенной обители. Здесь, среди кривых и старинных маслин, обретались каменные фигуры в полтора человеческих роста – сорок истуканов, вытесанных из камня, – и все изображали воинов в полном боевом снаряжении, с пугающе свирепыми лицами. Порода кое-где сильно выветрилась, но некоторые фигуры сохранились хорошо, правда, многие из них ушли в землю – кто по колени, увенчанные массивными боевыми наколенниками, кто по пояс, кто по кольчужную грудь, облитую щербатой каменной чешуей.

В этом отряде встречались воители, которые показывали из-под земли только верхушку шлема, а некоторые каменные головы выглядели отрубленными среди сухой травы, хотя на самом деле таковыми не были. Наверное, поэтому их и называли воинами земли – они утопали в земле, как в воде, или же наоборот, казалось, росли из нее, как тридцать три богатыря вырастают из пенных морских волн. Этих витязей Монконы обнаружили недавно.

Глава двадцать шестая

Первое убийство

Сергей Сергеевич Курский с любопытством прочитал письмо, найденное в садомазохистическом клубе «Лигейя». Письмо это представляло интерес по нескольким причинам. Во-первых, его написал человек, который исчез. И его исчезновением Курскому пришлось заняться. И хотя письмо написали, когда автору шел четырнадцатый год, а исчез он, едва отпраздновав тридцатилетие, но все же некоторые фразы письма навели Курского на смутные предположения, куда этот человек мог бы податься, пожелай он скрыться от всех. Эти смутные предположения постепенно переросли в догадки, которые оказались правильными. Слова о малолюдной планете, где человек свободно общается с простором, а также навязчивые упоминания о полярных городах будущего под названиями Аркт и Антаркт заставили Курского предположить, что искать добровольно исчезнувшего человека следует в малолюдных просторах Арктики или Антарктиды.

Спустя некоторое время автора письма обнаружили на российской базе полярников: он вошел в состав долгосрочной экспедиции, воспользовавшись подложным паспортом.

Еще одна причина, по какой Курский заинтересовался письмом: тема долголетия всегда его занимала. Самому Курскому уже перевалило за девяносто, чувствовал он себя тем не менее очень хорошо и даже лучше, чем, скажем, лет в семьдесят, когда ему казалось, что он безнадежно и беспросветно стар. Теперь ему так уже не казалось, уж слишком он был бодр, да и врачи сообщали, что он совершенно здоров: от хищничества он давным-давно отрекся и питался аскетически, в основном овсянкой и минеральной водой, иногда съедал белое яблоко, но даже этот здоровый рацион не вполне объяснял его девяностолетней свежести. Мозг работал превосходно, тело тоже, и хотя его радовало это, но с годами к его бодрости и отличному самочувствию постепенно прирастал вопросительный знак. Уж не воздвиг ли он ненароком сверкающие ступы на полюсах своей души? За это деяние автор письма обещал со всей растительной научностью серьезный срок жизни – настолько серьезный, что Курский не заметил бы, потеряв одну четверку из четырех, – срок в 444 года казался ему достаточно необозримым. «Прежде всего, необозримое достойно обозрения», – говаривал он. Ни смерти, ни жизни он не боялся, и если бы ему вдруг сказали, что он умрет через пять минут, или сообщили, что он будет жить вечно, – он бестрепетно принял бы и тот и другой приговор, подчинившись ему с почти равнодушной готовностью.

Наконец, третья причина, по какой письмо представляло интерес, – его написал (хоть и в полудетском возрасте) один гуру, хорошо известный в некоторых кругах, а Курского по какой-то причине всегда занимали гуру, бродячие и оседлые мудрецы, а также уподобляющиеся им хитрецы, тайные факиры и учителя жизни. В свете интереса к этой разновидности человеческих существ Курский не делал различия между настоящими учителями и шарлатанами, между проделками хитрецов и выходками мудрецов, между безумцами и обманщиками, между посвященными и имитаторами. Сам он не был ни гуру, ни антигуру – то есть не принадлежал к породе истовых разоблачителей, что срывают жреческие ризы с прохвостов. Курский ни с кого не срывал жреческих риз, пока дело не пахло трупом (он всю жизнь проработал в отделе убийств). Просто он полагал, что не людям судить, кому какие пристали ризы. Возможно, проходимцы для того и родились, чтобы демонстрировать жреческие моды на подиуме смятения духа.

К тому же Курский понимал, что хотя иные из учителей – закоренелые обманщики и авантюристы, но это не исключает, что эти ушлые красавцы все же урвали где-то ценный обрывок древнего знания, или же им и правда удалось заглянуть в будущее хитрым глазком.

Возможно, следователя интересовали гуру, потому что в фигуре учителя жизни есть глубинное сходство с преступником. Преступник (особенно убийца) в глубине своей души всегда дидактичен, он жаждет наставлять, он желает «преподать урок» (другим или себе, жизни или смерти), а убийцы-рецидивисты оставляют за собой целые шлейфы и гирлянды учеников, обращенных в религию мертвых.

По этим трем причинам Курский с интересом прочитал письмо подростка, обходившееся без обращения и подписи. Человек, написавший письмо, стал известен под многоразличными именами, часто называли его Гурдж или Кен-гуру (гуру Кен). Армянин, родился в Иерусалиме и, как шепчет предание, до восьми лет произносил одно лишь слово «кен» (что значит «да» на иврите). Затем родители его уехали по контракту в Самару, где маленький Кен, на изумление взрослым, вдруг стал изъясняться на беглом, пышном русском языке, употребляя время от времени такие сложные и старинные обороты речи, какие непонятно какими судьбами могли залететь в детскую голову.

В самарской школе он сделался отличником и обширными фрагментами мог цитировать русскую классическую литературу, хотя никто никогда не видел, чтобы он когда-нибудь читал. Это несколько тревожило родителей-строителей, но они неделями зависали на самарских стройках, а Кен – на берегах Волги, где свел дружбу с самыми странными личностями, гнездящимися на речных островах.

О том, как маленький Кен возрастал у великой реки Ра (так в древности называли Волгу), какие на его долю выпали поразительные и загадочные приключения, о том, как он встретил свою магическую, лучистую и опасно-прекрасную Барби (ее еще называли Шакти-Барби), о том, как они вместе создали странный заповедник религиозных животных в Австралии, известный под названием «Лагерь святого Франциска», – обо всем этом мы вам ничего не расскажем. И не потому, что лень, и не потому, что это секрет, а только лишь оттого, что повелительный рок требует от нас вернуться к старому следователю Курскому. А от этого старичка повелительный рок потребовал вернуться в отель из окровавленного особняка, где простое и реальное насилие остановило насилие сладострастное и искусственное.

Курского настолько вдохновило письмо Кен-гуру, найденное Джаспером, что, уединившись в номере своего белоснежного лабиринтообразного отеля Regent Palace на площади Пикадилли, он неожиданно для самого себя чиркнул на отельных листках импровизированную, почти шампанскую новеллу под названием «Первое убийство». Давным-давно он ничего не писал, вот уже лет двадцать собираясь засесть за ноутбук и изложить мемуары – повествование о самых захватывающих своих делах. Но за двадцать лет он ни разу не открыл ноутбук, и ни одна строка его воспоминаний не повисла искрящимся волоконцем в густой всеобщей ноосфере.

И тут вдруг, вместо того чтобы описать одно из своих реальных дел, пред коими любой вымысел бледнеет, – вместо этого Курский повернул свое бледное старческое лицо в сторону бледных вечносвежих миров, он уткнулся белым ликом в белые миры, похожие на снег, – уткнулся ликом в холодное блестящее небытие измышлений – он в очередной раз плюнул в лицо реальности легкой, нетоксичной, пузырящейся слюной. Он испытал при этом такое детское, почти визжащее наслаждение, поразительное для его древнего возраста, какое можно испытать только во время знойного апокалиптического лета, когда надежда целиком потеряна, а ты вдруг падаешь пылающим лицом в гору колотого льда на гигантском серебряном блюде, отшвыривая на скатерть уцелевших устриц, сделавшихся досадными влажными помехами при священной встрече с холодом.

Всем своим сердцем Курский помыслил о нерожденных и написал полумистический рассказ по-английски о молодом следователе, который приезжает в Нью-Йорк по одному делу, но там какие-то люди запирают его в безлюдном отеле, где все комнаты пусты и открыты (в своих снах Курский часто бродил по таким домам, и опустошенность анфилад служила источником его радости), все кровати белоснежно застелены, а на столиках лежат одинаковые черные Библии. Такая Библия на английском языке в черном переплете, с длинным золотым крестом на корешке, и вправду лежала рядом с кроватью Курского. Взаперти придуманный Курским молодой следователь за неимением иных дел развлекается чтением Книги Бытия, а после решает, что его заперли здесь для того, чтобы он – известный разгадчик запутанных убийств – создал экспертное заключение о самом первом убийстве. Заключение по делу Каина.

На основании текста Святого Писания молодой следователь составляет записку, в которой компетентно утверждает, что Каин невиновен. Каин не убивал Авеля. Наоборот, Авель убил Каина. Следователь приходит к выводу, что Каин и Авель родились однояйцевыми близнецами. Убийство произошло не после жертвоприношения, в ходе коего жертва Каина (овощи и фрукты) была отвергнута, а жертва Авеля (агнец) принята. Убийство совершилось до ритуала всесожжения, на дороге, когда братья несли свои дары к алтарю. Авель убил брата из страха, что фрукты, которые нес Каин, напомнят гневному Богу о яблоке, о яблочке раздора, о яблочке стыда, о запретном румяном фруктовом шарике наготы добра и зла: воображение Авеля, воспаленное гранатовыми бликами на его ноже мясника, подсказало ему, что Каина со всеми его яблоками надо поскорее прирезать, чтобы их обоих не сжег на месте сокрушающий гнев Божий. Авель убил потому, что был убийцей, он привык проливать кровь ягнят. Он ценил их молчание. Затем он присвоил себе имя убиенного брата и назвался Каином, они ведь были похожи как две капли воды. Цензоры цивилизации хищников закрепили эту ложную версию в тексте Священного Писания, чтобы поддержать круговую поруку мяса, крови, огня и дыма.

Курский написал рассказ, воспользовавшись для этого своим вполне правильным, но бледным английским языком, вложил написанное в отельную Библию и уехал, оставив книгу там, где и нашел ее, – на столике. Естественно, он забыл об этом.

Много лет спустя, в Анджуне, в Северном Гоа, когда он смотрел на океан, к нему приблизился человек, по виду дервиш-индус, с лицом, выкрашенным красной краской. Таких людей в Индии можно во множестве встретить возле храмов и святилищ. Но в местах, где едят омаров, таких персонажей увидишь нечасто. Курский не ел омаров, он ожидал человека, который обещал ему помощь в одном деликатном деле. Его интерес к духовным наставникам не иссяк, а тут еще произошло убийство в одной из чрезвычайно замкнутых сект, и знакомые Курского попросили его обнаружить убийцу. Руководитель секты (которого Курский не смог вычеркнуть из списка подозреваемых) медлил с разрешением Курскому вступить на частную территорию, где располагалась усадьба секты, как правило, совершенно недоступная для непосвященных.

Курский терпеливо ждал в приморском ресторанчике, где на глазах у любителей омаров торжественно поглощал овсянку. Иногда его взгляд отвлекался от мутного горячего моря и обращался к пологому холму, покрытому экзотической растительностью, где серебрилась крыша некоего полухрама-полудворца – овальная крыша, увенчанная высоким шпилем, где развевался черный флаг. Кроме шпиля и флага на крыше возлежал белый шар – его положение казалось неустойчивым, мнилось, что шар вот-вот покачнется, скатится по покатому скату крыши и рухнет вниз, но эта иллюзия возникала по прихоти архитектора. Здание спроектировал глава закрытой религиозной школы. Это было центральное здание сектантской усадьбы – дом ритуалов, поучений и обиталище самого руководителя секты, коего называли Праотец О, – так величали его адепты, хотя Праотец был вроде бы человеком средних лет, но даже преданные ученики нечасто удостаивались чести видеть его – чаще всего он пребывал в одиночестве, подвешенный в подобии лиственного кокона или стручка, свисающего в центре шарообразной белой залы. Там Праотец О проводил бо́льшую часть своего времени, окуклившись в виде некоей личинки или мухи, спеленутой пауком, погруженный то ли в медитацию, то ли в думы, то ли в священный анабиоз.

Этот личный покой Праотца располагался внутри того самого шара, неустойчиво балансирующего на краю крыши храма-дворца. Старый следователь доедал пухлый вареный овес, пил фруктовый сок из длинного бокала – он бесстрастно жевал, не испытывая ни капли плотоядного сладострастия, часто присущего жующим старикам, но – трижды прав автор письма, найденного в клубе «Лигейя», – даже века строгого вегетарианства не сделают человека менее хищником! Курский жевал и глотал бесстрастно, но взгляд его лучился охотничьей страстью, фокусируясь на овальной, пылающей под солнцем крыше, украшенной шаром и флагом. Там скрывалась его цель – убийца. Туда ему следовало попасть. Но приходилось ждать разрешения Праотца, а тот все медлил. Курский чувствовал себя волком в овечьей шкуре, который вот-вот проникнет в загон, набитый целым стадом волков в овечьих шкурах. «Бал овечьих шкур – вот что затевается здесь!» – думал Курский.

Человек, которого он ждал, не явился на встречу. Курский не встревожился, они условились, что следователь будет обедать здесь в течение пяти дней, и в один из этих дней его связной придет сюда, – некие чрезвычайно влиятельные силы весьма желали, чтобы Курский оказался в усадьбе.

Курский спустился по лакированной резной деревянной лестнице, где над ступенями висели розовые и серые цветы, и остановился у выхода из ресторана, продолжая издали созерцать крышу усадьбы своим охотничьим прицеливающимся взглядом. В этот миг перед ним и предстал дервиш в тряпках, с выкрашенным красной краской лицом. Дергаясь и извиваясь, он произнес на своем резком и сносном английском, почти без индийского акцента:

– Сахиб, сахиб… Белый сахиб, помоги бедному человеку. Сахиб, ты распутываешь тайны убийств, ведь так? Помоги мне, белый сахиб, открой мне тайну моего первого убийства. Всю жизнь я придерживался доктрины непричинения зла: я держал себя в нищете, я ходил с метелкой, разметая себе дорогу, чтобы живые существа не погибли, растоптанные моими ступнями. Как буддийский святой, я готов был отдать свое тело голодному тигру, чтобы он насытился. Я распевал мантры и прилежно совершал подношения богам. Я соблюдал аскезу и терпеливо сносил укусы кровососущих насекомых, не воздевая на них руку, но недавно, когда я сидел, погруженный в медитацию, меня укусил комар. Укус этот принес не более боли, чем каждое из тысячи пробуждений, что я испытал, но сердце мое внезапно осветилось яростью. Первое убийство – это не шутка, сахиб. Вот его мертвое тело. Я хочу знать все о том, кого я убил.

С этими словами загадочный дервиш протянул Курскому длинный конверт из бумаги цвета песка с гравированным вензелем отеля «Реджинальд» в Мумбае. Конверт не был запечатан. Курский заглянул в него – там лежал только мертвый сплющенный комар, на внутренней стороне конверта осталась стрелочка кровавого следа. Когда Курский вновь поднял глаза, дервиша перед ним не было.

Курский прошел меж кустов, похожих на яркие ирокезы гигантских панков (целую компанию панков-гигантов здесь зарыли в землю, оставив торчать лишь гребни), и побрел вдоль пляжа, размышляя о нищем. С одной стороны, вся Индия полна такими – точнее, не такими, а вообще любыми. Встречал он более ярких и запоминающихся дервишей и здесь, в Северном Гоа. Но шутка с комаром и конвертом выдержана, безусловно, не в индийском духе. Старик прилег у моря, рассеянно рисуя на песке уголком конверта. Отель «Реджинальд». Курский несколько раз останавливался в этом отеле.

От незнакомца с крашеным лицом пахло Индией: грязью, благовониями, цветами и людским говном, пропитанным специями. Но его манеры напоминали не столько индийского дервиша, сколько русского юродивого. Что за акцент, как скромный утопленник, лежал на дне его английской речи? Точно не индийский. Не русский ли?

Курский снова взглянул на комара. У старого следователя имелся принцип: если кто-либо (пусть при странных обстоятельствах) просил Курского внести ясность по поводу любого убийства – Курский не отказывал. Так проявлялось его чувство долга. И хотя в данном случае речь шла об убийстве комара, Курский не мог просто отмахнуться от этого мертвого насекомого. Тем более в отношении комаров Курский, как и абсолютное большинство людей, тоже был убийцей, причем серийным. Следователь попытался припомнить свое собственное первое убийство. Это случилось так давно, что сказать об этом можно лишь стихами.

Когда солнце в оконце опомнилось,

Заиграв на промерзшем стекле,

Мне первое убийство вспомнилось

На веселой и свежей заре.

Мне тогда исполнялось три годика

(Детство, дача, прогулки на пруд)…

Как я помню себя – уродика

В обожаемой сетке минут.

Вот он, вот – отвратительный, тоненький

Оборвал вампирический писк

И присел мне на локоть, чтоб носиком

Предъявить кровопийственный иск.

Ну а я не дождался! Ладошкою

Хлопнул раз и убийцею стал.

И осталось лишь мутное пятнышко,

И невзрачная ножка дрожала.

И тогда, в этот вечер разнеженный,

Где тихонько мерцал водоем,

Вдруг припомнил я край свой заснеженный,

Вдруг подумал о Боге своем.

На следующий день, в час обеда, стоило Курскому ступить на нижнюю лакированную ступень резной лесенки, увитой серыми и розовыми цветами, как некто схватил его за рукав.

– Сахиб, сахиб… – Курский услыхал знакомый гнусавый голос дервиша (у этого человека хронический гайморит, подумал сахиб, скорее всего, он родился на севере и долго жил в сыром и холодном климате). – Сахиб, ты забыл обо мне?

Курский оперся на узкий зонтик от солнца и стал демонстративно рассматривать дервиша.

– Я не забыл про вас, – ответил Курский. – Вы просили меня сообщить кое-какие детали относительно комара, которого вы убили. Что ж, извольте выслушать интересующую вас информацию. Во-первых, это не комар, а комариха – самцы не сосут кровь. Она родилась в воде, общий срок ее жизни составил четыре тысячи четыреста сорок четыре минуты. Умерла на закате от удара рукой, почти сразу же после того, как насладилась вашей кровью. Смерть наступила мгновенно, она не страдала. Вы, безусловно, убийца.

– Наказание! Каково наказание? – дернулся дервиш.

– Я не судья, я следователь. Будь я судьей, полагаю, оправдал бы вас. Вы пролили лишь собственную кровь.

С этими словами Курский повернулся к дервишу спиной и взошел по лакированной лестнице на длинную веранду ресторана Грегори, где уже дожидалась его вторая за сутки овсянка. Эту овсянку он поглотил с достоинством и снова смотрел издали на крышу сектантской усадьбы, но сегодня какая-то пегая, мутная взвесь вилась в воздухе, и солнечный отблеск не горел над крышей, окруженной взъерошенными пальмами. В миг завершения трапезы официант передал ему записку от связного с коряво написанной фразой пароля:

THE SPELL HAS BEEN BROKEN. NOON. TOMORROW.

Этот пароль означал, что разрешение Праотца О получено, и завтра в полдень Курского ждут в усадьбе.

В ту ночь старику приснился сон. Он стоял на дикой заре времен первым человеком Адамом – стоял среди деревьев, одиноко, без Евы, без нерожденных своих сыновей Каина и Авеля. Было душно, и солнце всходило, но он не узнавал этот диск, не знал его имени.

Когда Адам сорвал яблоко, в раю светило солнце. Яблоко не выглядело аппетитным, оно было черным, как уголь. Только в одном месте эта чернота переходила в зыбкое бурое пятнышко, в центре коего зияла дыра. Оттуда выглядывала дрожащая мордочка Червя-Искусителя с широко открытыми сапфировыми очами. Адам был бесчувственным и тупым, как движущаяся статуя, он ничего не понимал, но зной, внезапно наполнивший сад, мучительно предсказывал, что сейчас совершится первое в мире убийство. Адам поднес яблоко ко рту, и первый укус убил Искусителя.

О секте, возглавляемой Праотцом О, Курский знал мало. Почти ничего не знал он и о самом Праотце. Но люди уже работали, информация скоро обещала поступить. Вот только ждать ее не представлялось возможным, и Курский смело отправился в сектантское поместье, не вооруженный никаким знанием о том, что его ожидает.

Поначалу он увидел то, что и предполагал увидеть, – высокий глухой забор, снабженный камерами слежения, на входе – охранники в песчаных униформах с черными квадратами на рукавах, за забором – большой джангл-парк, безлюдный, пустующий в сонливости зноя, в птичьих и обезьяньих криках. Ветер выворачивал листья пальм, показывая их палевую изнанку, сутулые обезьяны перебегали по аллеям, а людей он не встретил, пока не приблизился к центральному зданию, где у входа уже поджидали его несколько сектантов в длинных светлых просторных одеяниях. Их было трое, два парня и девушка, – судя по лицам, все из разных стран. Лица (как и вообще случается у сектантов) бесстрастные, собранные и отрешенные одновременно.

– Мистер Курский? – сказал самый рослый, беловолосый, похожий на шведа.

Курский вежливо прикоснулся к полям соломенной шляпы.

– Вас желает видеть Праотец О.

Правнуки ввели Курского в дом. Внутри все действительно напоминало храм – огромная зала с полукуполом потолка, вся из белого, слегка искрящегося камня, напоминающего прессованную соль или сахар. Никаких украшений, никаких изображений – только черные флаги и белые шары, составляющие, чередуясь, большой круг в центре залы. После жаркого сада кожу вошедших лизнул почти арктический холод – мощные охладители воздуха работали здесь. Из центра круга, состоящего из флагов и шаров, вверх вела железная лестница. Указывая на нее, швед произнес:

– Поднимайтесь наверх, мистер Курский. Праотец примет вас в своем личном покое, который мы именуем Шаровой Молнией.

Курский послушно полез по лестнице, раздумывая, не убьет ли его там невероятным разрядом электричества. Он оказался в шаре на крыше – здесь не обнаружилось ничего, кроме вогнутых белых стен, а сверху свисал на подобии жгута, свитого из листьев и стеблей, странный кожисто-лиственный кокон больше человеческого роста.

Некоторое время царила полнейшая тишина. Кокон висел неподвижно.

Курский кашлянул. Этот кашель словно бы пробудил кого-то, кто сидел внутри кокона.

– Вы обещали, что ни о чем, что вы увидите и услышите здесь, вы не сообщите полиции, – раздался голос из кокона. Голос звучал странно, как будто говорили в морскую раковину, но слова слышались отчетливо. Ясный международный английский язык.

Внимая этому голосу и глядя на кокон, напоминающий висячее гнездо птицы Дарзи, Курский думал о симметриях – вся эта история началась давно, на окраине Лондона, в цилиндрическом красном зале, где с потолка свисала голая и связанная мертвая дама, похожая на белую фарфоровую грушу. Теперь перед ним предстал подвешенный кокон. Два фрукта с древа познания. Если бы эти два подвешенных объекта раскачать, если превратить их в маятники, качающиеся с возрастающим ускорением…

– Да, обещал. И собираюсь выполнить обещание, – ответил Курский.

– Хорошо. Обещайте также, что никому другому вы тоже не расскажете ничего из того, что увидите и услышите здесь.

– Обещаю.

– В таком случае вы желанный гость. Мы приняли решение пригласить вас сюда в качестве частного сыщика, чтобы вы расследовали преступление, которое совершилось в усадьбе. Убийство. Убили моего лучшего ученика – самого яркого, самого многообещающего, самого пылающе-чистого. Это убийство – страшный удар. Удар в сердце. Этого ученика я любил более других, именно ему я хотел передать свою Миссию, когда придет нужное время. Наше небольшое сообщество живет замкнуто, никто не приходит сюда из внешнего мира, и мы нечасто спускаемся с нашего холма. Так что убийца здесь, он – один из нас. Вы можете оставаться в усадьбе столько, сколько вам потребуется для выяснения правды. Вам дана весьма полная свобода действий. Размер вознаграждения за работу впечатлит вас. После завершения расследования вы должны сообщить о результатах мне. Вы обязаны сказать мне правду даже в том случае, если придете к выводу, что убийство совершил я. Истина – любая истина – не испугает меня. Я жажду правды, правды без прикрас. К каким бы выводам вы ни пришли, помните, что вы уже оправдали меня. Я пролил лишь собственную кровь.

На мгновение морщинистые листы бурого кокона раздвинулись, и меж ними выглянуло выкрашенное красной краской лицо.

Курский расследовал убийство, случившееся в усадьбе «Шар и Флаг» в Анджуне. Ему пришлось разочаровать влиятельные силы, просившие его взяться за это дело. Эти силы весьма надеялись, что убийство совершил руководитель секты Праотец О (Озеров Олег Осипович, 1977 года рождения, родился в городе Кимры Тверской области). Но Курский установил, что Праотец к убийству непричастен. Убийство совершил ревнивый швед.

Это был человек, излучающий тоску, и то, что он всегда одевался в нечто стереотипно-британское (то есть в болотного оттенка твидовые пиджаки с замшевыми заплатами на локтях, фланелевые рубахи в мелкую клетку, дополненные невзрачными галстуками с вышитыми на них мелкими гербами несуществующих колледжей), заставляло всех, кто его не знал, подозревать, что перед ними вовсе не настоящий англичанин, а какой-то глубинный хуй из-за шкафа, например унылый, но глубокий преподаватель марксизма из Омска, зачем-то любящий Англию, – возможно, потому, что там нашел себе последний приют Карл Маркс. Любить Англию можно еще и за то, что там в тумане ранних фабрик зародилось движение луддитов – рабочих, ломающих станки. Это движение шло наперекор нарождающемуся веку машин, подавили его быстро и тщательно, и остался на память об этом героическом порыве рабочих лишь непременный царский миг в эпицентре рок-концерта, когда электрогитарист крушит свой инструмент, извлекая из него крики гибнущего электрического господина. Но, как ни странно, твидовые пиджаки и фланель честно говорили о том, что человек этот родился на берегах Твида по английскую сторону старой границы, в древнем Дверне, а тосковать начал еще до того, как вкусил материнского молока. Его бледные зрачки еле выделялись на фоне белков, а белки глаз лишь слегка отличались от цвета его кожи, и волосы так же примыкали к этому тускло-светлому колориту, и все это осунувшееся пятно казалось рассеянным и ничего не означающим. Но невзрачная внешность скрывала одного из лучших сыщиков Интерпола: твидовый червячок слыл бультерьером, обладающим мертвой хваткой.

Бездна его тоски пристала бы герцогу, но Джаспер Йеллоу происходил из простых йоменов, и даже серый свет снобизма не блистал во тьме его отвращения к жизни. И все же иногда он смеялся – когда знал, что никто его не видит. Порой он даже запирался в туалете, чтобы посмеяться вволю: в эти недолгие мгновения странное счастье навещало его. Редко приходила к нему радость, но зато он знал, что именно эта радость приходит только к нему и больше ни к кому в целом мире. Случалось так, когда очередное расследование подходило к концу и тихий хищник в службах Закона ощущал, что преступной жертве не ускользнуть из его бесцветных когтей.

Рассказ, начинающийся с описания сыщика, да еще сыщика почти заоблачного уровня, должен, по идее, оказаться детективным. Но, на наше с вами счастье или на горе, этот рассказ – не детектив. Убийства, кражи, подлоги, движение банд, политические и финансовые аферы, террористические ячейки, маньяки – все это вещи, безусловно, заслуживающие вашего пристального внимания, но покажутся ли они вам столь важными в момент, когда перед вами откроется возможность продлить вашу жизнь на несколько сотен лет? Не забудьте, родненький: от того, какими глазами вы окинете данный рассказик, будет зависеть длительность вашей жизни.

И дело не в качествах данного рассказа, а в том, что здесь пройдет информация, относящаяся к подлинному веку человеческой жизни, который вот уже более трех тысяч лет искусственно сокращен до ничтожных семи десятков.

Мы обнаруживаем Джаспера Йеллоу в одном окраинном доме в Лондоне, причем все комнаты этого особняка щедро залиты кровью. И мертвые тела, столь ценные для детективного повествования (которое здесь не состоится), разбросаны повсюду в избытке, свидетельствуя о том, что здесь случилась настоящая бойня. А сходство со скотобойней подчеркнуто еще и тем, что среди трупов многие нагие. Впрочем, убиенные поросята обычно не щеголяют в кожаных намордниках, в ошейниках с шипами, они не обвешивают себя веригами и не сжимают в зубах кнуты. В особняке размещается фешенебельный S/M-клуб «Лигейя», впрочем, лучше сказать, размещался – нынче все убиты.

Джаспер расхаживает по обагренным просторным залам – этот клуб пренебрег обычной для данного извращения стендалевой эстетикой черно-красных портьер, подсветок и барочных декораций – залы белоснежны, лепные потолки высоко висят над лакированными полами, на окнах классические гардины, все белым-бело – теперь еще и красным-красно. Несколько полицейских специалистов уже работают в различных точках пространства, рождаются и гаснут всполохи полицейского фотографа, врачи и офицеры склоняются над мертвецами в поисках полутрупа, способного прошептать имя убийцы. Или убийц.

Псевдорассеянные глаза Джаспера все замечают, почти как глаза того уроженца Одессы по имени Шейлок Холмский, который натурализовался в Лондоне, успешно перековав себя из гениального вора в обворожительного частного сыщика, действующего под псевдонимом Шерлок Холмс. Все беды от Российской империи. Вот и теперь Джаспер поджидает двух русских – уже известно, что одна из убитых в клубе оказалась супругой некоего российского нувориша, столь значительного субъекта, что немедленно пришлось известить о случившемся специальных российских коллег. И вот теперь парочка этих коллег спешит сюда, чтобы принять участие в обследовании трупа убитой дамы, а заодно обсудить меры, необходимые для пресечения публичного скандала.

И вот они явились. Одного из них Йеллоу знал: Вадик Ларецкий, холеный модник, космополит, офицер спецслужб, русский патриот и лондонский тусовщик. По облику и повадкам – пустышка, а на деле – отличный профессионал деликатного дела. Второй оказался неожиданным старичком, одетым в белое, легкое (жара стояла невообразимая, впрочем, работали кондиционеры, и ни одной мухи не висело над кровавыми ручьями).

Русские подошли.

– Где она? – спросил Ларецкий.

Ларецкий обычно бывал шутлив и вальяжен, но сегодня он нервно покусывал бледные губы. Небольшие баки à la Багратион с неуместным романтизмом топорщились по краям этого современного встревоженного лица. На модной белой майке сияла вышитая стразами голова Баския в терновом венце – подтеки крови на темном лице идеально перекликались с антуражем.

Джаспер проводил их в круглую небольшую залу, где пол оказался пушист и уютен, как цыплячий ковер в детской, но в центре залы в подобии кожаной авоськи висела полная холеная дама лет пятидесяти – лицо ее обхватывал черный ремешок, во рту она сжимала оранжевый шарик, ее застрелили с одного выстрела, и хотя при жизни она выбрала себе роль жертвы, унижаемой жертвы, но внезапная смерть сообщила ей величие, к которому она не стремилась, – несмотря на нелепую подвешенную позу, несмотря на наготу и связанность ее гладкого полного тела, похожего на белую фарфоровую грушу, несмотря на клоунский шарик во рту, лицо ее выражало отрешенную надменность: весь этот карнавал мастеров и сервантов внезапно сделался ей смешон. Нечто северное, как лед на летней реке, и нечто восточное, степное, смешались в ее лице, окаменевшем в образе казненной татарской императрицы, сначала изнеженной, а после истерзанной, а маленькие алмазные серьги бросали пестрые отблески на ее связанные слабые плечи. На ковре, в пышном цыплячьем ворсе, лежал ее простреленный насквозь палач – голый, с гигантским животом, сжимающий кожаный бич: лицо его скрывала маска на молнии.

– Это она! – вскрикнул Ларецкий. – Кто бы мог подумать… Не должно просочиться ни капли, ни звука никуда. Никогда… Никогда.

– Разумеется, – невзрачно ответил Йеллоу.

– Эх, Ингрид Николаевна, Ингрид Николаевна, как же это вы так… – произнес Ларецкий по-русски, с искренней жалостью глядя в лицо убитой. – Прибрал Господь… Кто бы мог подумать… Хотя мы, понятно, знали про эти развлечения… Знали и не осуждали, но… Кто их всех завалил?

– Работаем, – ответил Йеллоу, глядя в угол.

– У вас есть версии? – бережно спросил белоснежный старичок.

Йеллоу тоскливо промолчал.

– У нас имеется разрешение вашего министра немедленно забрать тело, – Ларецкий протянул Йеллоу бумагу. – Наши люди сейчас оденут ее и перенесут в автомобиль, после чего мы вас покинем.

– Забирайте. Здесь этого добра навалом. Погодка истинно хорошая, – сказал Йеллоу, пряча бумагу в карман.

– Увидимся позже, крокодильчик, – отозвался Ларецкий, злобно сверкнул глазами и вышел. Но старик в белом почему-то остался.

– Я не представился, меня зовут Сергей Курский, раньше служил следователем в московской криминальной полиции, теперь на отдыхе, путешествую. Очень рад знакомству с вами, наслышан о вашей работе. Надеюсь, вы не откажете удружить любознательности туриста. Не буду утомлять вас вопросами о том, кто и зачем убил всех этих людей. Вы человек в высшей степени наблюдательный, ас в своем деле, поэтому вы, конечно, уже догадались, что всех этих страдальцев и мучителей застрелил мальчик девяти лет, ребенок-мусульманин с легкой генной деформацией, страдающий плоскостопием, с большим ожогом на правом локте. Стрелял он из двух профессиональных пистолетов с глушителями, и чувствуется отличная подготовка. Завтра уже вы разыщете ребенка-убийцу – вы ведь знаете, где его искать, не так ли? Поэтому спрошу о другом. О ларце. Вы нашли ларец?

– Ларец, мистер Курский? – Йеллоу смотрел на Курского. – Да, я нашел ларец.

– Вы открыли его?

– Я сделал это.

– Что вы обнаружили внутри ларца?

– Письмо.

– Вы могли бы показать мне это письмо?

– Вы хотите видеть письмо?

– Был бы вам очень обязан.

Йеллоу достал из кармана небольшую шкатулку с серебряным замком в виде головы кита. Проведя ногтем вдоль китового плавника, он открыл шкатулку. Внутри нежно лежало письмо. Йеллоу вынул его из ларчика и передал Курскому.

Московский следователь внимательно изучил письмо: написано по-русски от руки, лиловыми чернилами. Явно писали пером, но бумага пожелтела не сильно, свидетельствуя, что письму не исполнилось трех десятков лет. Почерк косой, так называемый летящий, с узловатыми росчерками. Письмо состояло из трех листков бумаги, ни обращения, ни подписи здесь не нашлось, и понять, что это именно письмо, а не, скажем, фрагмент рукописи, можно было лишь по тому, что в верхнем правом углу каждого листка было твердо начертано: «Первая страница письма», «Вторая страница письма», «Последняя страница письма».

Итак:

Первая страница письма

Чтобы изложить сведения, имеющие немалое значение для всякой особи, принадлежащей к человеческому виду, я собираюсь воспользоваться трюком, который в глубине своей души именую «трофейное письмо». «Трофейное письмо» – часть «трофейной игры», и если Вы читаете эти строки, это означает, что Вы одержали победу в войне. Война могла случиться молниеносная, звездная, опиумная, отечественная, война роз, воображаемая, молекулярная, война богов или микроорганизмов – Вы могли и вовсе не заметить этой войны, не увидеть ее нагих жертв, но Вы, незаметно для самого себя, победили милостью рока или же благодаря Вашей сноровке и теперь сжимаете в руках трофей – данное письмо. Теперь на Ваши, возможно, не бескрылые плечи ляжет грандиозная ответственность.

Вторая страница письма

Пройдя насквозь четырнадцать трофейных игр, начинаешь ясно осознавать, что срок жизни, естественно присущий человеческому существу, равняется 4444 годам. Число четыре тысячи четыреста сорок четыре – это код (четыре четверки, две восьмерки – две пересекающиеся в одной точке бесконечности, 16, 7 – семя, знак) человеческого вида. Все сводится к семени, к завязке сюжета, к единице, перечеркнутой горизонтом (копье, вонзенное в землю, флаг на ветру).

Как же так случилось, что вот уже более трех тысячелетий человек вынужден довольствоваться жалким ошметком времени, вырванным из совершенного тела, из полновесного срока 4444?

Кто бросил человеку этот кусок? Кто унизил и обокрал? Ответ прост: мы сами сделали это. Мы наказали себя, наказали сурово, как это умеют делать люди, и совершили это по приказу грозной и жестокой богини по имени Выживание. Выживание вида. Нелегко оно далось человеку. Но человек не Вид, а скорее Взгляд. Так что правильнее называть эту богиню, явленную в образе Кали, Богиней Выживания Взгляда.

За какие преступления мы покарали себя катастрофическим усечением срока нашей земной жизни? За то преступление, что совершилось во время одного из последних ледниковых периодов, и имя этому преступлению – предательство. Под влиянием холода человек предал себя и, кажется, вскоре собирается сделать это снова, на этот раз под влиянием жары. Под влиянием избытков тепла, излучаемых цивилизацией, возведенной на расплавленных зноем песках Кремниевой долины.

Как они бежали, в панике смешавшись, воя, трубя во все возможные хоботы, изнемогая, блея, мыча и хныкая, отступая под натиском льдов. Это выражение – «отступать под натиском льдов» – сделалось шаблонным описанием тех событий, но прочувствуйте ужас, выпавший на долю наших псевдопредков, когда они мелкими прыгливыми изможденными горлумами метались в потоках иных бегущих тварей!

Растительный мир, стеблями коего они себя прежде искренне считали, погиб у них на глазах, превратился в иней – и они совершили предательство по отношению к собственной природе – сделались хищниками. Мудрый русский язык сообщает нам обо всем, он говорит нам, что «голод» и «холод» – одно слово. Иные мудрые языки сообщают нам обо всем, а пересечения языков говорят еще больше. Поэтому слово PREDATOR («хищник») и слово «предатель» не просто звучат сходно, они – одно слово.

Какой он испустил пронзительный вой, мокрый горлум, трясущийся от холода и голода горлум, впервые обагрив свои не предназначенные для крови клычки, как его выворачивало наизнанку, какие тошнота, мор и тряска терзали его мутирующее тело, как он орал, пронзенный насквозь страхом и трепетом, шумом и яростью, бурей и натиском, ветром и потоком, словом и делом, ловом и телом, бытием и временем, сырым и вареным, кровью и любовью, сексом, драгсом и рок-н-роллом – короче, всеми рубиновыми сокровищами предательства, которыми щедро одарил его тяжелый рок выживающих. В тот красный миг человек и стал человеком, ловцом, охотником: горлум осознал различие между тем, что называют «жизнь», и тем, что называют «реальность», он почувствовал, что реально только тело жертвы, только цель, только бегущая кровь.

В глубокую щель между вершиной Жизнь и горой Реальность забилось это существо, и там оно истерически размножалось и вампирствовало вволю. Но снега и льды втащили в себя свои лапы, холод отошел, появилось Солнце, растения снова высунули из земли свои добрые лица, и страшное чувство вины за совершенное предательство стало грызть горлума (или голема, что одно и то же), ведь он изменил не пожеланиям Бога, звучащим с неба или выбитым на камнях, – он изменил скрижалям своего собственного биокода, записанным в его геноме.

Хищные животные и птицы сделались богами, и до сих пор первый любовник всех человеческих девочек – плюшевый мишутка. Медведь прошел с человеком тот же путь предательства и стал Бером, Большим Берущим, трикстером, хотя и сохранил качества волхва, ведающего делами меда – древними делами, где в золоте сот гнездятся остатки тех потоков знания, что струились до Кровавого Грехопадения. Мишка ебет девочку и шепчет ей на ушко: «Не живи долго, рожай и умри. Рожай тех, кто убивает, и тех, кто убивает убийц, рожай казаков и разбойников, копов и гангстеров, своих и чужих». Так шепчет Великий Мишутко, и из бездн любого мультфильма он доберется до людского горла когтистой своей лапонькой!

Последняя страница письма

Когда снова зазеленело, люди собрались опять стать ангелами. Чтобы человеку обрести свой полный век и взглянуть в лицо полновесному сроку жизни, для этого следует построить два города на полюсах Земли – должны возникнуть полярные столицы Аркт и Антаркт, а в центре этих столиц над точкой полюса возникнут две Великие Ступы – Ступа Севера и Ступа Юга.

Тогда произойдет отречение от памяти хищников. Если же отдельно взятая человеческая особь обратит сферу своих мыслей в подобие Земли и украсит полюса планеты своего сознания величественными городами-ступами Аркт и Антаркт, у того человека срок жизни раздвинется до идеального 4444. Короче, меня заебало вам все это расписывать по-интеллигентному, если вы чего не поняли, то зазырьте мультик Ice Age про белку и ее орех и не пиздите потом, что вас не предупреждали по-доброму, – забудьте нахуй весь ваш хищнический опыт, выживать вам больше незачем, пора не выживать, а дохнуть или жить по-взрослому статично, то есть 4444 года! Если же вы не доковыряетесь до этого, то обещаю вам, что вы проживете этот же срок, только в таких мирах, что вам охуенно не понравится!

Квазар! Квазар!

Ответь за базар!

В этот миг ему сверкнуло солнышко – а он еще не знал, выживает ли, гибнет ли, – и вопль, вырвавшийся из его обагренной пасти, посвятился блику, золотому кружочку – пленительный образ золотой чешуйки, идея денег, возможность выкупа, возможность светоносной расплаты за вампиризм, возможность коррупции биоматрицы с помощью ее отражений – все это вспыхнуло в вакуумной трубе горлумического ума – использовать свет как гарант обмена, вот что придумал обитатель темных и мокрых пещер. Благородный металл OR родился из ора, из вопля, слово GOLD родилось из слов «голод», «холод» и cold. Протянулся луч тем, кому вкус жизни остался вечным комком в горле, – Горлум – это «ум горла», сознание глотки, от явного эпицентра Блага к тайным граням зла: указующий и называющий луч, говорящий: это зло, зло то, злато…

Я не стану утомлять вас переводом с сектантского сленга данной записки на язык современной физики. Вещи будут возникать из пустоты лишь на краткое время, по мере надобности возбуждаемые к краткому бытию энергией мысли осознающих существ: выковав из сплава своих соображений и нужд гвоздь О, можно и следует пробудить к жизни молоток А, незамедлительно проступит и стена С, белоснежка, слитая из первозданного молока. Отольется в форму квадрата некий квадратный образ, связанный с числом 4444, – вот и картина! Выпростаем из небытия парочку конечностей и быстро вколотим гвоздь О в стену С. Но стоит нам забыть о них, как тотчас же испаряются и гвоздь О, и молоток А, и стена С, и свежая картина ЧК. А все их время, которое ныне бездумно расходуется на статичное прозябание неодушевленных объектов, окажется в распоряжении живых существ.

Таким образом, откроется выход к Квадратному Сроку, – а прожить его есть не наслаждение, а долг (впрочем, насладительный долг).

На этом письмо завершалось. Курский дочитал письмо, бережно сложил и передал Джасперу Йеллоу.

– Благодарю вас, вы мне очень, очень помогли. Вы проявили великодушие по отношению к старому туристу. Это письмо написал один гуру, который затем исчез. Правда, он вроде бы давно планировал куда-нибудь исчезнуть, «поменять судьбу», как говорят блатные. Но некоторым моим друзьям очень нужно разыскать его. И они попросили меня помочь. Это письмо гуру написал в возрасте четырнадцати лет. В конце письма подростковая раздражительность окрашивает сообщение. Различные версии этого текста ходят по рукам, а вот оригинала до сих пор никто не видел. Теперь я ознакомился с письмом в подлиннике, и, полагаю, это поможет мне разыскать этого исчезнувшего человека. У меня нет слов, чтобы выразить вам мою признательность!

– Вся радость принадлежит мне, – ответил Джаспер.

Глава двадцать седьмая

Помни об эльфах

Вернемся в далекий 1994 год. Вернемся? Да-да, вернемся!

Не такой уж он далекий, этот тысяча девятьсот девяносто четвертый год. Он такой, что ближе некуда, а все же пара декад упорхнули в ничто с той священной поры. А впрочем, не станем употреблять слово «декада». От этого слова пахнет адом, декадансом, дебаркадерами и автострадами, короче, от этого слова пахнет страданием, автоматизмом страдания, но ведь случаются райские и эйфорические десятилетия, не так ли?

Однако слово «десятилетие» звучит почти столь же неудовлетворительно, как слово «декада».

Если б на то была воля Цыганского Царя, этот сбившийся с алгебраического пути математик ввел бы обозначение «микровек» или даже «микроэра».

Такой эйфорической микроэрой стали для Цыганского Царя девяностые годы, хотя тогда все рушилось вокруг, народ визжал от ужаса, потому что населению казалось, что власти бросили всех на произвол судьбы. А иногда казалось, что властей и престолов вообще больше нет, – свобода обрушилась на людей, как бедствие, свобода непрошеная, злая, ненужная и болезненная. Больше всего население боится остаться само с собой наедине, народ – Антинарцисс, он ненавидит свой подлинный лик. Он желает любоваться Властителем, Лицедеем, Певцом, Красавицей, Танцующим Шаманом и Орущей Праматерью, он готов созерцать ритуальные спортивные игры на ледяных и травянистых полях, он готов смотреть даже в иллюминатор космического корабля – лишь бы не видеть себя. Но в девяностые годы в России народ увидел себя и не успел вовремя отвернуться.

Он показался себе нагим, опасным и омерзительным. Население еще больше возненавидело себя, на этот раз двойной ненавистью – как павшего ангела и как недоразвитого ребенка-урода. А зря. В те годы, взирая на население со стороны (так взирал Цыганский Царь, а с какой именно стороны – неясно), можно было заметить, что оно еще сохраняет вокруг своей коллективной головы зеркально-золотые осколки пасхального нимба.

А вот теперь, когда население наконец довольно собой, теперь, когда оно извращенно влюбилось в себя, теперь эти осколки уже не видны.

Речь идет о зиме. Скорее всего, о январе девяносто четвертого. Та зима была снежной, пушистой, алмазной, утробной, берложной, но не ложной. В том январе Цыганскому Царю исполнилось девятнадцать лет. Это событие застало его в Москве, в гигантском городе, который еще недавно был столицей великой и суровой империи бедных. Но в одночасье этот город сделался столицей неряшливой и привольной территории, контролируемой легкокрылыми воровскими шайками, пьяными от дешевых денег.

Все распалось на шайки, на банды, на пьяные братства. Были среди этих шаек и такие, которые срать хотели на деньги, а вместо этого просто наслаждались эффектами крахов и свобод, отлавливая их на духовном уровне.

В заснеженной Москве девяносто четвертого Цыганский Царь примкнул к одной из таких духовных шаек – то ли по случайности, то ли по воле рока. Рок, правда, эти ребята не слушали, а все больше тянулись к музыке эпохи барокко, а иногда и рококо – ко-ко-ко! Компания собиралась снежными ночами в большой и загадочной квартире одного знаменитого писателя, который прожил в этих комнатах много лет и в своих романах подробно описал каждый предмет интерьера, каждый солнечный луч, падающий в сонное стекло.

Он описал чуть ли не каждую ступеньку длинной и узкой лестницы, по которой надо было взбираться на восьмой (и последний) этаж огромного доходного дома, выстроенного в нулевом году, но не в двухтысячном, а в тысяча девятисотом. Дом носил гордое имя «Россия» и был великолепен: башенки, чешуйчатые крыши, овальные окна лестничных пролетов, узорчатые чугунные решетки и гранитные вазы в кубических дворах (а внутренних дворов у этого дома было множество, так как сам дом занимал целый квартал) – все эти элементы дома давно уже стали героями романов знаменитого писателя. Двадцать пять лет советского времени писатель прожил здесь почти в абсолютном одиночестве, общаясь лишь с неодушевленными предметами: дворами, вазами, овальными окнами… Они и сделались героями его прозы, над которой многие проливали слезы, а почему – неясно. Вроде бы проза эта была суха и беспечальна, педантична, пасмурна, бледна, монотонна… Но, видимо, многолетнее уединение и телесная хрупкость Штагензальца сообщили его писаниями какой-то тайный надлом, нечто звеняще-надорванное, некое сухое зияние. Внешне (как, впрочем, и звучанием своего имени) писатель напоминал Мандельштама: маленький, крупноухий, бледный, худой, осколочный, светлоглазый. В целом он был гораздо призрачнее и деликатнее Мандельштама: Осип Эмильевич показался бы брутальным хулиганом в сравнении с Анатолием Оттовичем Штагензальцем. Внешне прозаик выглядел столь неукрепленно, что казалось, его вот-вот унесет ветер, но в его хрупкости скрывалась крепость – родители его были репрессированные поволжские немцы, родился Штагензальц в Казахстане, в бараке. Ни в своих романах (а их он написал всего два), ни в устных высказываниях Штагензальц никогда не упоминал об этих суровых обстоятельствах своей юности. Хотя он был писателем-подпольщиком и принадлежал к репрессированному народу (поволжские немцы), в своих романах он не адресовал советской власти ни одного упрека, ни одной насмешки. Многие полагали, что в юности Штагензальца так напугали, что с тех пор он стал стопроцентно аполитичен.

Советским писателем он сделаться даже не пытался, антисоветским тоже, и жил затворником на пенсию по инвалидности.

При всей его бедности он обладал такой роскошью, как отдельная квартира, а таких в доме «Россия» тогда оставалось очень мало: все больше многолюдные коммуналки с велосипедами, висящими в темно-зеленых или темно-красных ванных комнатах, с огромными кухнями, где каждая семья обладала собственной газовой плитой и отдельным шкафчиком.

В девяностые годы коммуналки расселили, и снова явились частные многокомнатные вальяжные квартиры, велосипеды заржавели, затхлые шкафчики истлели, умерли алкоголики в мятых плащах «болонья», коммунальных старух (следуя заветам русских классиков Достоевского и Хармса) поубивали или просто изничтожили, расколбашенных пролетариев вышвырнули за черту города, а впрочем, заводы все равно остановились, так что эти пролетарии перестали быть пролетариями, а сделались просто перелетными птицами, летящими из жизни в смерть.

На пролетах лестниц исчезли толпы мусорных ведер, исчезли старые блевотины, яркие свекольные шкурки, лужи мочи и кошки. В доме поселилась чистая публика: иностранцы, богачи, бандиты. Этим новым обитателям показалось мало, что лестницы очистили от грязи и мусора: их брезгливость имела глубокие социальные корни, им хотелось выжечь каленым железом любую память о социалистической империи нерях, которые могли громить фашистов, совершать научные открытия, летать в космос, а вот говно прибрать за собой не могли или не желали.

Сами элегантные каменные ступени лестниц в доме «Россия» казались новым обитателям пропитанными насквозь советской грязью, поэтому их устранили (а они были роскошны, пологи, основательны, с закругленными уголками в стиле «модерн») и заменили ступенями, облицованными итальянской керамической европлиткой, что неожиданно удешевило образ дома: он стал походить на гигантскую сауну, предназначенную для кратковременного использования.

Быстро новая буржуазия заразила все прочие сословия своим стремлением к постоянному обновлению материальной и бытовой среды, а в этом стремлении скрывается нечто, что можно назвать классовым неврозом, – потребность пугливых удачников избавиться от унизительных воспоминаний.

Чтобы убить память, вызвали из-под земли гибельного духа по имени Евроремонт, а этот демон, как и собратья его, питается человеческими душами. Щедро оросили, окропили, обрызгали святую европлитку человеческой кровью, надеясь придать ей магическую эффективность древних крепостных стен. С европлитки кровь хорошо слизывается.

Но Штагензальц всего этого уже не застал. Он исчез из дома первым в ряду исчезающих мусорных объектов. Нет, не умер, а уехал в Америку. Это произошло в 1987 году, в самом начале эпохи перемен. Мировая слава пришла к нему раньше, в 1974 году, когда в американском издательстве «Ардис» увидел свет его первый роман. Издательство «Ардис» специализировалось на неподцензурной русской словесности. Роман был издан по-русски на сахарно-белой бумаге. Текст оказался в Америке случайно, но Штагензальц (потративший на написание этого романа одиннадцать лет) искренне обрадовался американской публикации, особенно ему понравилась изящная эмблема издательства – маленькая черная карета восемнадцатого века, запряженная четверкой лошадей. Вскоре подоспел и английский перевод, изданный на бумаге цвета оливкового масла. За ним последовало французское издание (бумага цвета слоновой кости). С тех пор роман Штагензальца перевели на множество языков и издали на бумагах всех оттенков, вплоть до горчичного. Книга получилась не слишком пухлая, и все же не так уж много читателей прочитали роман до конца, но это оказалось и не нужно: как-то само так вышло, что книгу эту сразу же зачислили в разряд мировой классики. В романе, как уже было сказано, подробно описывался дом, где жил Штагензальц, а поскольку дом назывался «Россия», то многие читатели полагали, что, описывая этот дом, писатель иносказательно описывает свою страну. Но в 1987 году выяснилось, что Штагензальц не так уж и привязан к дому и стране, что назывались одним и тем же свистящим и сияющим именем: он уехал и больше никогда не приезжал в Россию. Да и вообще никуда он больше не приезжал – до сих пор он безвыездно живет в маленьком американском университетском городке, где читает лекции по русской литературе. Писать он бросил, но замкнутый его характер не изменился: помимо лекций он ни с кем не общается и никого не принимает в своих комнатах на втором этаже скрипучего коттеджа.

Он уехал, но его московская квартира осталась. Она по-прежнему принадлежит уехавшему писателю, все предметы (детально описанные в двух романах Штагензальца) пребывают на своих местах. Дом «Россия» менялся в соответствии с трансформациями всей страны, но если правда, что этот дом есть отражение России, то это означает, что в этой стране, где-то в ее подкрышных пространствах, сохраняется еще одно неизменное место. Квартира необычная, двухэтажная, что для советской Москвы было абсолютным исключением из правил. Все потому, что предшествовавший Штагензальцу квартирант (некий Давид Коган) проделал самостоятельно лаз на крышу, а потом построил на этой крыше нечто вроде домика Карлсона – этот домик и составлял верхний этаж квартиры. В этом домике Штагензальц оборудовал себе писательский кабинет. Там он и написал свои два романа – сухонький лопоухий отшельник в нищей одежде, съедающий ежедневно лишь одно крутое яйцо с черным хлебом. Черный чай заменял ему алкоголь. Черная пишущая машинка заменяла ему любовниц. Должно быть, он наслаждался здесь в одиночестве, зависнув над Москвой, на вершинах помпезного дома «Россия», словно бы паря над всей страной в летающей самодельной хижине, пропитанной чем-то вроде хрупкого дачного уюта.

Как уже было сказано, с отъездом хозяина здесь ничего не изменилось. Все предметы остались на своих местах: квартира вроде бы плавно и сама собой превращалась в музей Штагензальца. Нынче там действительно музей Штагензальца – вы можете посетить его в любой день недели, кроме понедельника. Но в девяностые годы эта квартира могла показаться музеем лишь на первый взгляд. Предметный мир квартиры после отъезда писателя не изменился, но зато в ней стала процветать совсем другая жизнь – такая жизнь, какой раньше эта квартира не видала и даже вообразить не могла. Да что там квартира! Даже сам Штагензальц, наделенный холодным, но чрезвычайно богатым воображением, не смог бы вообразить в самых отчаянных фантазиях, что происходит в покинутых им комнатах, которые так долго давали приют лишь его одинокому телу и его одинокому тексту.

После отъезда Анатолия Оттовича в Америку объявились у него в Москве кое-какие родственники. Так вышло, что один молодой родственник (племянник? внучатый племянник?) вступил с Анатолием Оттовичем в переписку, и результатом этой переписки сделалось заселение молодого человека в описываемую квартиру в доме «Россия». Анатолий Оттович полагал, что молодой человек станет присматривать за квартирой в качестве как бы первого и эскизного смотрителя дома-музея. Молодой человек не разочаровал и не подвел – действительно присматривал, и все сохранилось в бережности. Но речь сейчас не о том, как сохранен был дом-музей Штагензальца, а о самом молодом человеке, что прожил здесь без малого десять лет (девяностые годы двадцатого века).

Это был непростой молодой человек. Очень непростой. По профессии – врач. Отличный гинеколог, великолепный. Но и помимо своих врачебных талантов яркостью личности и объемом души этот новый квартирант, пожалуй, превосходил прославленного Штагензальца. Звали его…

А впрочем, прежде чем рассказать о нем, стоит сказать несколько слов еще об одном человеке, чье имя уже проскользнуло разок в этой главе. Без этого человека не было бы квартиры под крышей, а значит, не было бы и Цыганского Царя – такого, каким мы застаем его в данном повествовании. Уж больно сильно повлияла квартира под крышей на всех, кто в ней тусовался.

Штагензальц прославил эту квартиру на весь мир, он увековечил все ее предметы и освещения в своих романах, а затем его воля к неизменности помогла законсервировать квартиру и обратить ее в музей. По сути, он обессмертил чужое творение – квартира досталась ему готовой, вкупе со всеми своими вещами, и Штагензальц за четверть века своего проживания здесь ничего не изменил. Он тоже жил в ней как смотритель музея, так же как впоследствии его внучатый (или сумчатый) племянник. Если разобраться, квартира уже была музеем, когда Штагензальц поселился в ней, и он оказался в этом музее благодаря стечению обстоятельств почти чудесного свойства.

В те времена квартира не была музеем Штагензальца. Тогда это был иной музей. Музей вещей, найденных на помойках. И создал этот музей Давид Коган – человек с внешностью и повадками бомжа, старик, о котором все знали, что он ошивается возле свалок.

Давид Коган действительно рылся в мусоре, к тому же он постоянно бывал пьян – запах водки и хлама составлял неизменное облако, которое носил с собой этот крошечный старик – почти гном. Впрочем, как и все гномы, этот старик представлял собой существо магическое. Встреться ему кто-то с особенно чувствительным обонянием, этот нюхач унюхал бы сквозь смрады грязи и водки также другие запахи – скипидара, лака и дерева. Коган искал в помойках не объедки – он был богат (хотя казалось, что питался лишь водой и водкой). Он искал вещи – и находил. Прекрасные вещи. Старинные вещи. Ценные вещи. В те годы все что угодно можно было найти на помойках.

Если вещи оказывались попорчены, Коган реставрировал их – в этом деле был мастером. Он находил на помойках зеркала, бронзовые лампы и статуэтки. Нашел даже мраморный бюст эпохи рококо, изображающий прекрасную даму в узкой карнавальной маске. Но более всего он любил деревянные объекты: шкафы, кресла, секретеры, кушетки на изогнутых ножках, сундуки, громоздкие письменные столы, напоминающие своей архитектурой парламенты, резные ширмы, напольные часы, глухо стучащие в вертикальных гробах, как сердца погребенных заживо.

Все эти объекты он доводил до идеального состояния, шлифовал, заново покрывал деликатным лаком, если дело того требовало. Бо́льшую часть своих находок он затем продавал московским подпольным антикварам (а такие люди в Москве всегда водились в избытке), но самые любимые вещи оставлял себе. Чтобы квартира под крышей могла вместить эти древесные тела, медленно умножающиеся в числе, он постепенно украдкой расширял свою жилплощадь, благо квартира соседствовала с дикими, обширными и никем не обжитыми чердаками. Расширение территории происходило не вполне законно, но Коган, хотя и нелюдим по нраву, всегда умел кому надо дать на лапу, и деньги у него водились. Строил, строгал, пилил, обтесывал балки – все делал своими руками, а руки-то под слоем бомжовой грязи были золотые, если не алмазные.

Так квартира под крышей росла и наполнялась деревянными существами. Да, именно существами, потому что Коган считал эти вещи живыми, он разговаривал с ними. Он давал им еврейские имена – Штагензальц, которому Коган назвал эти имена, считал, что это имена погибших близких Когана. Частично писатель впоследствии забыл эти имена и заменил их немецкими.

В начале Отечественной войны Коган покинул свой южноукраинский азовский город и ушел на фронт. Служил сапером. Говорят, взрывал мосты как бог. Вернулся без ран и с орденами, но всю его семью убили фашисты. После этого он не смог остаться в родных краях, метнулся в Москву, какое-то время подвизался прорабом на московских стройках, но горе (от которого он пытался скрыться в пучине труда) настигло его. Через пару лет он впал в скорбное оцепенение и сделался пациентом Канатчиковой дачи. В психиатрических клиниках обитают две категории пациентов – сумасшедшие и душевнобольные. Коган сумасшедшим не стал, но его душевная боль достигала такой остроты, что ему оставался простой выбор: самоубийство или медикаменты. Давид выбрал второе. Подлечили, выписали. Но Коган уже не мог жить полноценной советской жизнью – он примкнул к отбросам общества и вращался возле мусорных свалок. Главный русский медикамент – белая водка – быстро вытеснил все прочие снадобья из его рациона. Водка пропитала насквозь тело этого крошечного, немного квадратного по форме еврея.

Когда Коган сидел, бывало, на железном баке, он напоминал старый слесарный чемоданчик, греющийся под солнцем. Чемоданчик скорби. Но скорбь постепенно угасала. Чем больше он пил и чем больше находил антикварных вещей, тем слабее становилась его боль.

История его знакомства с молодым тогда Штагензальцем описана в романах последнего, так что обойдем этот мистический эпизод стороной. Достаточно знать, что Коган усыновил Штагензальца и прописал его на своей жилплощади. После чего сказал новому приемному сыну, что уезжает в родные края, но уехал не в родные края, а в Ленинград, где через год, в пору сильных морозов, замерз насмерть в парке недалеко от Удельной. Такой вот ему выпал удел.

Всего этого Цыганский Царь не знал, когда снежной московской ночью девяносто четвертого года приятель привел его в гости к одному (по словам приятеля) «дисциплинированному нейропроходцу».

Взойдя по лестнице черного хода, где в царские времена сновала прислуга и усатые лакеи, должно быть, щипали проворных горничных за румяные щеки, они оказались в подкрышных пространствах дома «Россия». «Мы в голове у России!» – подумалось невзначай Цыганскому Царю. Здесь отступали запахи тленного мусора, которыми в целом дышала лестница. Наверху витал другой запах – тонкий, слегка сладкий, даже, пожалуй, почти кондитерский, напоминающий запах сахарной пудры или пирожных «Белый зефир». Это пахло деревом – старыми подкрышными балками, досками (здесь лежали доски).

На этом чердачном этаже пряталась лишь одна квартира, и чтобы пробраться к ней, нужно было пройти сквозь совершенно неосвещенное пространство, устланное вперемешку свежими и старыми досками, которые скрипели и слегка пружинили под ногами. Цыганский Царь и его безмерно общительный приятель по прозвищу Теодор Твист прошли сквозь эту скрипучую тьму, после чего их встретила нарядная железная дверь, выкрашенная зеленой и желтой автомобильной краской.

Теодор толкнул эту дверь, и они без стука вошли в темную прихожую, где висело множество зимней одежды, которую явно сбросили с плеч недавно, так как рукава и воротники еще пахли снегом.

Голоса обладателей этой одежды уже доносились до них, вроде бы где-то протекал оживленный разговор, но звучал он неблизко и гулко, словно беседовали в лесу. Доносилась и музыка – барокко? Рококо?

Они прошли через лес мебели, сквозь строй шкафов то простых, как античные храмы, то целиком покрытых резьбой – краснодеревщиков смолистые затеи. Им улыбались гроздья деревянных фавнов, нимф, дриад, вакхов, выглядывающих из зарослей блестящей от лака листвы. Затем они увидели большую комнату, освещенную подвижным светом огня, пылающего в камине.

Квартира, в числе прочих чудес, обладала старинным камином, а с каминной полки на всех смотрели мраморные глаза девушки сквозь прорези мраморной маски: бюст эпохи рококо. Музыка той же эпохи вытекала из черного технического объекта. Це-Це полагал, что такую музыку в конце двадцатого века слушают только люди пожилые, но компания оказалась крайне молодой, за исключением разве что хозяина – тому было лет тридцать. Он восседал в кресле, чья роскошь напоминала о королевских дворцах: мужчина среднего роста, широкоплечий, крепкий, слегка толстый, но крайне подвижный, даже отчасти вертлявый. Что-то в нем было от бравого солдата Швейка: прозрачный и преданный взгляд, армейская готовность к действию, и в то же время в его повадках скрывался легкий ненавязчивый подъебон. Впоследствии Це-Це лучше узнал этого человека.

Он убедился, что бравый солдат Швейк может исчезать в нем без следа, что может появляться вместо него герой Эсхила или Софокла, а то и римский сенатор, решившийся на самоубийство после затяжной оргии. Или же могло явиться вдруг сверхсовременное экспериментальное существо нового типа, то есть «дисциплинированный нейропроходец», как выразился о нем Теодор Твист.

Таков был Коля Кунин, гинеколог и сверхчеловек, внучатый племянник Штагензальца. Впрочем, сам себя он предпочитал называть «сумчатым племянником». В те времена жаргонное словечко «сумчатый» еще не обозначало богача или нищего, скорее, это словечко ассоциировалось с человеком, имеющим тайны, причем не столько практические, сколько духовные (ведь в сумах и суммах скрывается ум).

Духовные тайны у Кунина имелись в избытке, иначе ему не удалось бы превратить квартиру, созданную Коганом и воспетую Штагензальцем, в звездолет, шныряющий по самым отдаленным задворкам космоса.

Имя свое (звучащее как перезвон мелких колоколов над Москвой) он считал говорящим. «Куни» (cunnus) означает на латыни женский половой орган, и действительно, этот человек посвятил себя служению – он всецело ощущал себя жрецом в священнейшем храме женского тела.

Он был экспертом и знатоком этого храма, ему вполне хватило духа осознать, что «организм» и «космос» суть одно и то же. В силу глубинной героичности и статуарности своего сердца он служил у врат святыни верой и правдой, как гинеколог-космонавт и как любовник.

В любви Кунин был виртуозным мастером куннилингуса, что и не странно – он много знал о том пространстве, куда проникал его язык. И любил это пространство всем сердцем.

Да, язык… Никто бы не подумал, глядя на его лицо (то услужливое, то величавое), что в этом лице скрывается чрезвычайно длинный, сильный, поразительно гибкий язык, способный сворачиваться даже в спираль, как язык хамелеона. Отчасти Кунин и был хамелеоном, а отчасти – Наполеоном. Обладая неукротимой энергией, он способен был удовлетворить огромное количество женщин – речь идет о множестве, количественно почти равном другому множеству – иных женщин, которым он оказывал качественную помощь в качестве врача. Пациентки истово влюблялись в него, но с ними он старался не иметь романтических связей, отчасти блюдя врачебную этику, отчасти почитая принцип разделения миров. Любовниц он черпал в мире, полностью непохожем на мир клиник: в танцевальных клубах. Кунин обожал танцевать и творил это дело истово, неутомимо и великолепно, как и прочие свои дела. Некоторый комплекс сверхчеловека – да, пожалуй, он имел здесь место. А может быть, Кунин и был в какой-то степени сверхчеловеком – кто знает? Кроме своих качеств неутомимого танцора Колакун (так его иногда называли) снайперски стрелял, роскошно и лихо водил автомобиль (врубая в кабине Перголези на такой громкости, от которой ломило зубы), заправски плавал стилем баттерфляй, при этом всегда оставался кристально честен, предан друзьям, самоотвержен, бескорыстен и трудился в клинике в Филях не за деньги – там почти ничего не платили, – а ради долга.

При всем этом он ухитрялся сохранять незаметность: хамелеон прикрывал Наполеона – Колакун мастерски сливался с любым фоном.

Весь этот букет свойств (пышных, достойных, величественно-рьяных) – все это, как ни странно, не было главным в Колакуне: на самом деле он был гораздо больше, чем простой сверхчеловек (в наше время суперлюдей так много, что даже недочеловеки на их фоне выглядят значительнее). Колакун был тем, кто нашел Сокровище.

Если врач находит Сокровище, то это Сокровище – медицинский препарат. Так было и в данном случае. Он обнаружил его среди других препаратов, предназначенных для временного устранения болевых сигналов при хирургических вмешательствах. В этом ряду препаратов много роскошных, спасительных, милосердных, заслуживающих бесконечной благодарности, а иногда опасных… И вот Колакун обнаружил, что среди этих химических ребят затесалась прозрачная, хрустальная фея – нимфа тонкого льда, королева замерзаний, а если присмотреться, то больше чем фея, больше чем нимфа, больше чем королева.

В умелые руки, прикасавшиеся к тысячам женщин, к тысячам влажных врат жизни, упал стеклянный ключ к иным вратам – к вратам в сопредельные миры. А за сопредельными мирами лежат запредельные миры, а за ними – предельные, а за предельными и прядильными мирами лежат беспредельные, а среди них – наш мир: оголтелый, вытаращенный, тесный, просторно-закрученный, без устали вихрящийся, где миллионы сознаний кипят, как адские котлы.

Но если это кипение удается отложить на потом, если сознания способны обратиться в ледяной или снежный кристалл, и это, ко всему прочему, оказывается, как выражаются медики, «совместимо с жизнью», даже совместимо с социальной микро- и макроадекватностью, тогда это и есть счастье, дорогие девчонки и мальчишки, а также их родители и родители родителей, и внуки, и правнуки, и золотые прапраправнуки.

Ключ. Простой химический ключ к бесчисленному множеству врат. А впрочем, не такой уж простой. Одновременно химический нотный ключ к множеству музык.

Одновременно… А впрочем, в слове «одновременно» наиболее эффектным элементом представляются последние три буквы – «нно».

В глубине своего сердца Колакун всегда оставался исследователем: путь от женского полового органа к общечеловеческому мозгу чрезвычайно краток, недаром звук «з» звенит как в слове «мозг», так и в слове «пизда». Этот звук звенит, как сигнал, требующий предельной собранности на территориях порождения, – а рождение тел и рождение мыслей связаны друг с другом миллиардом уз. Колакун стал называть себя «нейропроходцем», и вскоре он влился в одну небольшую группу исследователей человеческого сознания, сделался солдатом крошечного экспедиционного корпуса, бросаемого по воле исследования (по воле следа) в пучины самых труднодоступных и редкостных созерцаний.

Большой занавес цвета старой стираной сирени надувался возле скрипучего окна, в складках занавеса плясали остроконечные летучие перлы (как снежные, так и словесные). На полупрозрачной ткани лебеди плыли в направлении рейнского замка, где-то лучились мелкие светильники среди ветвей, одетые в ветхие кружевные абажуры. На дубовом столе, прямо перед хозяином, стояла откупоренная, но непочатая бутылка красного вина – она так и осталась нетронутой до снегопадного рассвета. Иногда казалось, люди тусуются в лесу. Порой чудилось – все собрались в трюме корабля.

Несколько девушек (в том числе одна совершенно голая) лежали перед камином на шкуре неизвестного и, возможно, вымышленного животного. Голая (лет восемнадцати) смотрела в огонь, улыбаясь пламени шалой улыбкой, блестящей от небесных поцелуев. Она опиралась на локоть, и спина ее изогнулась так, что позвоночник напомнил о Великом шелковом пути, ибо кожа была шелкообразной, а спина – длинной, роскошной и полной опасностей. Еще одна девочка поджала ноги и полностью закуталась в шаль, соорудив из себя подобие шелкопряда, который объявил всем своим друзьям, что принимает постриг на тутовой нити, – тут этот кокон и погрузился в зимнюю спячку. Третья красавица нечто шептала, не приоткрывая глаз. Далее возлежали две близняшки – эти грациозные тусанши явно не так давно пришли с модной вечеринки. Их бледные овальные лица казались влажными – то ли от растаявшего снега, то ли от растаявших слез. Кажется, близняшки спали, натанцевавшись.

Шестая девушка оказалась ненастоящей – это был белокурый изможденный юноша, одетый в роскошное женское платье, – изумленный молодой человек, известный своим друзьям как Славик Ландышев-Добро.

Последней в ряду лежащих на шкуре громоздилась девушка невероятной физической силы – молодая спортсменка, способная коленом пробить лоб патриция. Нынче она была безобидна, проста. На ее ясном лице, всегда стремящемся к победе, теперь возлежала шаловливая усмешка в духе Леонардо да Винчи.

Хозяин квартиры в первый момент казался несколько взвинченным, но он не смотрел на гирлянду красавиц, распростершихся перед ним, – его взгляд уперся в вошедших с мороза гостей. Этот взгляд вначале выразил предельное радушие, приветливость, радость, гостеприимство, готовность быть любезным, этот взгляд приглашал гостей располагаться поудобнее, чувствовать себя как дома, провести время в задушевной дружеской беседе. Но уже через минуту стало ясно, что никакая дружеская беседа не состоится: лицо хозяина вдруг окаменело, его глаза приобрели героические и трагические черты. Он ничего не сказал, но Теодор Твист и Це-Це тем не менее почувствовали себя вполне как дома в этой квартире, похожей на лес.

Они присели: Теодор занял разлапистое кресло, словно бы сотканное из одеревеневших ошметков морской пены, – это кресло называлось Двойра. Це-Це угнездился в красном французском кресле, расшитом лилиями, – это кресло отзывалось на имя Рахиль. Откуда-то перед ними даже обозначился горячий чай в чашках, но никто не наливал им чая: видимо, чашки наполнили для иных жаждущих, но пришедшие с мороза не думали об этом и выпили все до дна. Чай показался горьким. Мороз вскоре послал им новую порцию гостей – вошли четверо седовласых – впрочем, дело было не возрасте, а в снеге.

Стряхнув снежную пыль с волос, они оказались молодыми: впереди шел человек лет двадцати трех, очень высокого роста, коротко стриженный, с небольшим лицом кенгуренка, одетый в темно-зеленое пальто до пола, напоминающее пальто сельского священника, с той только разницей, что на темно-зеленое сукно были кое-где нашиты большие кленовые листья, вырезанные из кровавой замши. Этот человек взирал на мир с радостной и задумчивой тревогой – тревога без страха, тревога без трепета, космическая тревога одинокого воина, который вдруг узрел алмазную взаимосвязь всех вещей. Эта тревога смягчалась смущенным и опасным лукавством ребенка, заигравшегося и проказливого, чье беспечное резвление внезапно прервалось волевым решением: этот ребенок решился отнестись к игре, на которую подстрекнуло его вечное детство, с такой бездонной серьезностью, какой не знал никто из прежде живших серьезных.

За этим псевдосвященником следовал среднего роста худощавый панк персидских кровей: на его голове были выбриты дорожки, образующие сложный магический знак, в остальном же он выглядел словно осколок Западного Берлина времен Поздней Стены. Казалось, что он не с русского морозца притопал, а прямиком с Ораниенбургерштрассе, что в Кройцберге, с того пятачка, где обрывалась когда-то старая трамвайная ветка.

Черный бушлат, сапоги, серьги. Глаза у него были, как у халифа под чарами, а улыбка казалась вкрадчивой и зловеще-загадочной, как улыбка визиря, плетущего магическую интригу. За персидским панком пробирался сквозь лес шкафов представитель одной однокомнатной квартиры на окраине Москвы. Случаются на окраинах гигантских городов такие квартиры – стандартные, скромные, на вид ничем не отличающиеся от прочих, но в этих простых новостроечных квартирах отчего-то висит воздух веков давно ушедших и эпох давно и навсегда забытых. В таких квартирах скапливаются старые книги, сломанные телевизоры, тулупы, польские журналы, ржавые ксилофоны и фарфоровые котята с оцарапанными мордочками. В таких окраинных однокомнатных квартирах живут миллиарды микроскопических богов. Смотритель такого микрохрама обычно бывает бледен и весел – таким, бледным и безупречно веселым, и был третий вошедший с мороза – беспечно хихикающий и пританцовывающий юнец в черной одежде пенсионера.

Замыкал эту гирлянду персонажей иссохший парень с уральскими треугольными глазками, фанатично блестящими сквозь длинную простодушную челку. От этого пахло газетами и морем, сектантскими страстями, поездами дальнего следования, благословением старух, пахнуло тремя годами службы на флоте и страстным желанием выебать свою собственную старшую сестру, сестру от чужого отца-татарина – темнокожую пылкую блядь с мускулистыми смуглыми ногами. Таких вот людей забросил на чердак январский антициклон.

Проекты будущего превращаются со временем в руины, в мусор, в debris, рассеянный в пространстве. Старые и не очень старые проекты будущего, равномерно осыпанные серебристой пылью.

Коммунизм, Тысячелетнее Царство, Любезная Империя, Нирвана Фиалок, Мир Высоких и Низких Технологий, золотая или же, напротив, инфернальная демократия ангелов, Царство Воскрешенных Отцов, Государство Врачей, Священный Союз инопланетян, животных и растений, заключенный против оголтелого и гнилого человечества… Республика Одинокого Бога.

Приветы из прошлого. Приветы из будущего. И не просто приветы, но «ценная информация». И не просто «ценная информация», но нечто бесконечно более ничтожное и более высокое, нежели «ценная информация». И все это (прошлое, будущее) дано в осколках – словно бы в осколках зеркал, в разбитых вдребезги супремах, в разбитых витражах.

На горячих пляжах курортов продают фигурки, слепленные из осколков морских раковин. Все пришедшие с мороза, равно как и лежащие на шкуре, – все они напоминали такие фигурки, сотканные из посверкивающих осколков прошлого и будущего – прошлого порой более далекого и глубокого, чем могло показаться на первый взгляд, и будущего, возможно, более близкого, чем можно предположить.

Так пред Цыганским Царем предстал отряд нейропроходцев в полном составе – семеро на шкуре, четверо с мороза и блистательный Колакун в черном кресле Рудольф. И еще не менее блистательный Теодор Твист в кресле Двойра. Всего тринадцать человек: шесть девушек, семь парней.

На целый сумасшедший год Це-Це сделался четырнадцатым в этом отряде, а затем не выдержал суровых и возвышенных будней экспедиционного корпуса и сбежал из российской столицы обратно в теплую, вязанную на спицах Украину, в запечный алкоголический Харьков, где ему не становилось тоскливо просто потому, что слишком уж тоскливое это место – а тоскливые места непригодны для тоски.

Но в ту ночь Це-Це еще не знал, что его ждет, и непринужденно поддерживал светскую беседу, вращающуюся вокруг психиатрических клиник. Из восьми мужчин, присутствовавших на чердаке, шестеро (каждый в свое время) бывали пациентами этих скорбных заведений, и не потому, что у них шалила голова или пронзительно болела душа, а потому, что никому из них не хотелось носить военную форму.

Колакун в этой беседе не участвовал – он обожал военную форму. В армии шоферил и лелеял эти воспоминания. Можно сказать о нем, что он никогда не работал, он всегда служил – служение было его страстью, чувство долга было его интимнейшим извращением. По долгу службы он был сначала эмбрионом, затем младенцем, потом ребенком, затем студентом-медиком, затем армейским шофером, затем служил врачом, любовником, жрецом.

Молчал также и Андрей Горностаев, парень с Урала, – этот отбарабанил три года на флоте на Дальнем Востоке и тоже любил эти воспоминания: омары, соленый ветер…

Остальные с неменьшим энтузиазмом вспоминали о дурдомах. Девушки тоже молчали – если кого из них и заносило в дурдом, то причины, надо полагать, имелись более медицинские и угрюмые, нежели авантюрный откос от армии.

С дурдомовских сказок беседа перекинулась на сказки иных народов – заговорили о якутах, о японцах, о ярославских бабенциях, практикующих колдовство и сказы, о людоедах Явы, о мумиях, о троллях, о муми-троллях, о мумиях троллей. Счастье тех дней состояло, в частности, в том, что тогда еще не было адского словечка «троллинг», зато существовало райское слово «троллейбус».

Оживленней всех общался Теодор Твист – он так же, как и Цыганский Царь, происходил из Харькова, так же, как и Цыганский Царь, он был толстогуб, худ и обладал светлыми круглыми глазами, короче, он по стечению обстоятельств походил на Це-Це как родной брат, но природа наделила его гораздо более светским нравом, необузданной любознательностью и болтливостью – об этих качествах Цыганскому Царю оставалось только мечтать. Теодор Твист всегда был в курсе всех последних и предпоследних новостей, он носился по городам, как золотая пчела, собирая информационный мед с языковых лепестков своих знакомых, он вытравил из своего русского произношения даже тень восточноукраинского акцента и выглядел как денди стопроцентно элегантный и столичный – эта подчеркнутая столичность все же выдавала в нем провинциала. При всем при этом он не был поверхностным человеком – просто он вроде бы что-то искал в окружающей реальности: кажется, он бессознательно верил, что когда-нибудь в случайном, легком и совершенно пустопорожнем разговоре вдруг ненароком выскажется какая-то неведомая истина – настолько необычная истина, что от ее простого и случайного выговаривания вдруг изменится структура материального мира. Иногда ему казалось, что это уже произошло: в одной из сотен тысяч легкомысленных бесед истина уже была высказана, и базовая структура материального мира изменилась безвозвратно, но Теодор не знал точно, когда именно это случилось. А может, трансформация совершается каждый день и каждый светский разговор крошит мироздание в пыль, а затем лепит из этой пыли новый космос?

Итак, статус необязательной болтовни был чрезвычайно высок в глазах Теодора Твиста, поэтому он старался всегда оставаться максимально болтливым. Как и все настоящие модники, он очень заботился о своем здоровье, ежеутренне обливался с головой ледяной водой, а потому мог себе позволить и в декабрьский мороз щеголять в узких лакированных ботинках с золотыми шнурками, в тонких замшевых перчатках цвета древесного угля и в легком пальто – черном, как вороново перо, – столь же черными и хрустящими были его рубахи, на которых, впрочем, встречались поразительно пестрые и яркие пуговицы. Все это на нем весьма ладно сидело, пока тек разговор, но Теодор, хотя всегда стремился к болтливости, не всегда был болтлив, то есть его болтливость зияла провалами: посреди самой оживленной беседы он вдруг мог замолчать и надолго, и тут нечто менялось в его психосоматическом королевстве: элегантная одежда внезапно приобретала какую-то коробчатость, как будто ее надорвали, но не по факту, а по смыслу.

Модный пиджак превращался словно бы в хитиновый покров раздавленного жука, Твист зримо проваливался в глубину своих одежд, которые внезапно становились просторными и отчужденными, как недостроенная поликлиника. Казалось, руки его всасывались в карманы и исчезали там, и ступни его врастали в ботинки, как в капканы, а узкий черный шарф свешивался на пол в роли траурного флага, отмечающего внезапное и глубокое поражение. Тем, кто его не знал, могло показаться в такие минуты, что он чем-то уничтожен, что он распадается в прах внутри своего костюма. Но друзья и подруги Твиста знали, что он максимально счастлив в эти молчаливые мгновения.

Это и было его состояние «твиста», подлинного веселья. Когда душа его радовалась, он не мог говорить. Ни слова не произносил его толстогубый рот, и при этом в центре рта, в эпицентре сомкнутых губ открывалось микроскопическое отверстие, откуда доносился тихий, еле слышимый свист – так чайник со свистком свистит в отдалении, на последней даче. Только приблизив ухо к оцепеневшим устам Теодора Твиста, можно было расслышать этот свист – «свист Твиста», так называли знакомые данный синдром. При этом глаза его, и без того круглые, совершенно округлялись, и в них обозначалось нечто остановленное, растерянное. Впрочем, выражение его лица в такие минуты не слишком мозолило глаза окружающим, так как само лицо опрокидывалось куда-то в глубину воротника, упиралось в собственный рукав или же отпечатывалось в близлежащей подушке.

Так случилось и в этот раз. Твист непринужденно болтал, гибко переходя от якутских шаманов к фракталам, от фракталов – к алым фракам саксофонистов-негров, от негров – к белым мишуткам, от мишуток – к дизайну конфетных коробок… Затем взгляд его остановился на скромной черно-белой фотографии, висящей над медным самоваром. На фотографии размытый Штагензальц сидел в том же кресле, в котором нынче сидел Твист.

Теодор заговорил о Штагензальце, подвергнув спонтанному анализу два романа, написанные сухонькой рукой Анатолия Оттовича, – «Лесные обжоры» и «Сумма».

Никто здесь, кроме Твиста, этих романов не читал. Их не читал даже Колакун, гордившийся Штагензальцем как собственным ребенком (впрочем, воочию он Штагензальца никогда не видел).

– Не стану спорить… В спорах рождается грибная истина, но мы-то не грибы. Однако как же так вышло, как же так заварилось и сварганилось, что роман «Лесные обжоры» принес Оттовичу мировую славу? Да я вовсе не к тому, что роман плох. Роман вовсе не плох, а Оттович, который на всех своих фотках не в фокусе, – гений, безусловно. Гений – это да. Но не такого типа гений, на которого посреди жизни обрушивается всемирное признание. Да и «Лесные обжоры» – не такая книга, о которой можно помыслить как о бестселлере. И все же все восьмидесятые годы эта книжка оставалась бестселлером. У нас Штагензальца никто не читает. Да и в Америке, на его новой Родине, его никто не читает и не знает. Журнал Life не берет у него интервью, а журнал Death до сих пор не поместил на свою глянцевую обложку его размытую фотографию. На его этнической Родине – в Германии – Штагензальца тоже не читают. Зато на его фактической родине – в Казахстане… Там его читают все, словно бы он писал только лишь для узких степных глаз. В Израиле его именем названа улица – говорят, на углу Алленби и рехов Штагензальц готовят самый невкусный фалафель во всем Городе Ласточек (разумею Тель-Авив). Но максимального накала культ Штагензальца достиг в Японии. Говорят, в синтоистских храмах можно разглядеть на алтарях статуэтки Сатагасацу – тощего крупноухого божества, считающегося покровителем одиночества. «Лесных обжор» в переводе на японский читают даже дети. Там это принимают за сказку. Ну, пусть для них это сказка, а для нас – указка. Сломанная указка. На севере Японии в горах встречаются маленькие, новопостроенные храмы, посвященные Сатагасацу – духу одиночества. В день рождения Штагензальца – 12 апреля – по традиции сжигают букеты белых цветов, а пепел от сожженных цветов втирают в статуэтки Сатагасацу. Уже за неделю до этого в храмиках начинается чтение «Лесных обжор» в японском переводе, а на пике праздника читают концовку «Суммы». Да, да, да.

В Индонезии Штагензальца называют Шатаган-Саледж, на одном из островов Тихого океана, по слухам, установлен каменный идол Шатаган-Саледжа, так что мы с вами сейчас восседаем в храме, где недавно проживало божество. Но как же так вышло? Чем все это можно объяснить? «Лесные обжоры» и «Сумма» – всего лишь талантливые модернистские романы. Видимо, некоторое специфическое искажение, присущее языку Штагензальца, способствовало тому, что эти романы поняли превратно. Собственно, их можно понимать как угодно – эти тексты не дидактичны, они обходятся почти без навязчивых идей, если не считать скромную убежденность автора, что всякий человек – лишь тень, падающая из мира неодушевленных предметов…

Итак, в чем секрет успеха этих романов? Анатолий Оттович, хоть и немец, вроде бы лишен сентиментальности.

И все же некоторые читатели в Европе и Америке по ошибке узрели в «Лесных обжорах» подобие сентиментальной интриги. История этой квартиры показалась им связанной с взаимоотношениями между представителями репрессированных народов – а это всегда волнует. В фигуре Давида Когана (единственный человек, кроме самого Штагензальца, проникший в его мизантропический текст) они усмотрели нечто в духе Марка Шагала. Еврей, чью семью убили немецкие фашисты, присваивает мебельным антикварным вещам, которые он собирает на помойках, имена убитых членов своей семьи. Помойка – та же братская могила, но только для вещей. Давид как бы символически воскрешает и реставрирует своих близких в лице неподвижных предметов интерьера, затем он усыновляет молодого поволжского немца – такого же одинокого и пострадавшего, как он сам.

Он называет своему приемному сыну «имена вещей», но тот отчасти забывает эти еврейские имена и дополняет их немецкими. Все это, видно, тронуло читателей.

«Гуманно, глубоко, пронзительно, изысканно», – так высказывались о книге. Вот только самому Штагензальцу такое прочтение его романа, подозреваю, весьма чуждо, хотя он никогда и не высказывался на эту тему. Да и Коган – скорее герой Шекспира или Фрейда, нежели шагаловский дервиш.

Я тут собрался написать небольшое эссе на эту тему и даже предпринял кое-какое расследование. Мечусь, как золотая пчела, собираю информационный мед не только с языковых лепестков своих знакомых, но залезаю порой и в старые ульи. Не поленился, съездил в родной город Когана. Немцы действительно убили всех евреев в этом городе, но семья Давида Когана не пострадала. И не потому, что этой семье удалось уцелеть, а потому, что ее никогда не было. Давид Коган вырос в детском доме, он ничего не знал о своих родителях и родных. Также он никогда не был женат и не имел детей. Видимо, он страдал из-за этого тотального сиротства и одиночества. Геноцид, совершенный немцами, дал ему шанс обрести семью – погибшую, но все же семью. Думаю, он и сам поверил в придуманную им легенду – он ведь, судя по всему, был человеком почти святым и не стал бы врать сознательно. Поверил в эту легенду и Оттович.

Гуманистическая интерпретация прозы Штагензальца способствовала первоначальному успеху его книг в Европе и Америке. Эта же интерпретация, впрочем, позволила западным читателям быстро забыть об ушастом и белобрысом уроженце казахских степей. В Азии его полюбили за другое.

Полагаю, за то, что он стал пионером жанра. Этот жанр – экотриллер. В семидесятые годы двадцатого века этот жанр только набирал силу, в наши дни экотриллер сделался королем жанров. Вовсе не Коган и не Штагензальц – герои «Лесных обжор». Подлинные герои этой книги – деревья. Да, да, именно так, это книга о деревьях. Об убитых деревьях. Об истерзанных деревьях, которые воскресли, чтобы отомстить. О деревьях-вампирах, которые перевоплотились в шкафы, буфеты, скамейки, кресла. Вот они и сейчас вокруг нас – мы в лесу. Греемся у костра на полянке. А лес-то непрост. Из этого леса давно убежали Коган и Штагензальц – один в смерть, другой в Америку. А мы и сейчас здесь. Живем здесь, как лесные эльфы. И деревья. Деревья по-прежнему тут… Тут… Тутовое дерево всегда тут. Туту-ту… Тут-т-т-т-т-с-с-с…с-с-с-… – и тут Теодор Твист замолчал.

Его элегантная одежда внезапно приобрела некую коробчатость, словно бы она окостенела, окрахмалилась, подернулась ледком, вывернулась наизнанку. Модный пиджак превратился как будто в хитиновый покров раздавленного жука.

Твист не просто молчал – казалось, что он не говорил никогда. Казалось, это лицо не способно произносить слова – только свист пробивался между сомкнутых губ, тихий, очень тихий свист. Одновременно крайне тихий и крайне пронзительный. Свист Твиста. Вот и настало время этому свисту проникнуть в наше повествование.

Даже и не сомневайтесь, дорогие микрогоспода и мегабарышни, что этот свист способен очень многое в нашем повествовании изменить. Он способен разбить наше повествование в мельчайшие осколки, и эти осколки улетят в космос, чтобы превратиться в орбитальный debris, в космический мусор – в космосе не действуют законы биологического распада, космос – это консервант, и теперь эти осколки не умрут никогда – солнечный ветер постепенно соберет их воедино, смешает с иными осколками и слепит из этого сора новую планету под названием Ялмез.

Из-под розовой ваты

Заката

Выползают в кроватках

Ребята

На крови мы построили

Русские храмы

И сквозь них проступают

Полоски пижамы.

На пижамах горят

Лучезарные капельки крови

Полустанок и снег

В ярких россыпях тертой моркови.

Заебало валяться

На гнилом и вонючем матрасе

И в экстазе нестись

По сопливо-заоблачной трассе

Когда собственный нимб, как копейка,

Звенит о чужое окошко

И скребет по стеклу, уходя, распадаясь немножко.

Когда возле нет добрых людей

Лишь поганая нелюдь в кальсонах

Распевает романсы, от ночей зеленея бессонных,

И, корячась в углах обостренного, нудного бреда,

Снова падаешь в бездну под чеховский хохот соседа.

Нет, мой друг, есть достоинство сна,

Офицерская выправка лени,

Большевистское: ХВАТИТ

СОСАТЬ ЗОЛОТЫЕ СТУПЕНИ!

Мы советские люди и помещики наших депрессий,

По которым мы скачем на колли по имени Лесси.

Есть дворянская стойкость, с которой когда-то Ульянов

Избавлял декадентов от слюнявых народных баянов.

Надо вспомнить, как наша страна

В окопах сражалась и пела,

И с любовью дрочить

На ее бесконечное тело!

Где-то в центре души есть изба —

Это сельская школа.

В эпицентре избы есть доска,

Словно черный экранчик прикола,

Чтобы снова писало усталое сердце под грохот судьбы

На экранчике черном крошащимся мелом

Что мы – не рабы!

Не рабы!

Глава двадцать восьмая

Вспомни об эльфах

Пока Теодор Твист молчал, Це-Це смотрел на него сквозь полусомкнутые ресницы. Жар камина давно растопил снежные кристаллы на его рукавах, но ему отчего-то казалось, что эти кристаллы («шестиугольная белая кристаллометрия», как говорил Ганс Касторп, герой «Волшебной горы» Томаса Манна) не растаяли в его ресницах, что они по-прежнему в изобилии наполняют собой полупрозрачный пальмовый навес, защищающий глаз от света и грязи: как и свойственно их природе, кристаллы лучились, тонко скрипели, они осыпали Твиста мелкими искрами, бликами, сверканиями, а также своего рода пафосом, но это был пафос исчезновения.

– Как тебя зовут? – неожиданно обратился к Це-Це молчавший до сего момента Колакун, обратив на гостя свои светлые глаза.

Глаза эти блестели, как военная дверь, слитая из чистой стали, но по этой стали как бы проползла улитка, оставив на ровной сияющей поверхности влажный след своего слизистого тела.

Це-Це назвал себя. Тогда он еще не именовал себя Цыганским Царем, поэтому произнес ту фамилию и то имя, что значились в его паспорте и в его свидетельстве о рождении.

– У тебя неприятное имя, – подал голос высокий молодой псевдосвященник с лицом кенгуренка.

– Чем же моя фамилия вам неприятна? – спросил Це-Це, насторожившись. – Вроде бы довольно обычная фамилия.

– Ну, я бы не сказал, что совсем уж обычная, – возразил псевдосвященник с шаловливой улыбкой. – Раздвоение личности и все такое. Звучит вроде бы обыкновенно, но если вдуматься… Если произнести такую фамилию отдельно, то звучит обычно. Однако если присовокупить к вашей фамилии какое-либо из общепринятых обращений, то могут возникнуть недоразумения. Например, если прибавить к вашей фамилии слово «господин», то сразу же повеет неприличной манией величия. Если прибавить «товарищ», то проступит уклончивая фамильярность. Если прибавить «гражданин», то…

– Александр, не приебывайтесь к гостю, – лениво произнесла голая девушка, не отводя глаз от огня. – Перед вами человек с чистой душой. Впрочем, у вас и у самого душа – чище некуда.

– А моя душа расцветает, как ландыш в прохладных лесах! – воскликнул юноша в женском, порываясь вскочить со шкуры несуществующего животного. Но силы резко покинули его, и он рухнул вспять в переплетение полуспящих дев.

– Не испить ли нам чайку, то есть несколько глотков Драгоценного Лотоса, расцветающего на яшмовом подносе в Павильоне Небесного Равновесия? – спросил Персидский Панк, обращаясь, скорее, к самому себе, чем к кому-либо еще.

– Чай нынче горьковат, – лаконично сообщил Колакун.

– Возможно, сегодня особенная ночь. Где-то высоко, за облаками, в полях, где обитают блаженные, там Чайковский беседует с Горьким. Но если к их беседе присоединится академик Сахаров, то станет слаще, слаще, слаще… – пропела голая девушка, жмуря свои зеленые глаза, где плясали отражения пламени.

– Слаще ваще… – бормотнул уралец по кличе Сектант.

Персидский Панк, четко орудуя китайским чайником, разлил по чашкам дымящийся напиток, в котором духи Чайковского, Горького и академика Сахарова слились воедино.

Кто расскажет нам о тропах, уводящих нас в леса? Черные вязкие тропы, глинистые, с замшелыми корнями, заплаканные, крапивные, извилистые, не помнящие своего начала, не ведающие своего конца. По этим тропам бегут тяжеловесные серванты, вырезанные из бука искусными мастерами (Let’s play master and servant, как поют в народе), по этим тропам шатаются пьяные стулья на гнутых заплетающихся ногах – двенадцать стульев, тринадцать стульев…

По этим тропам дезертируют в леса ржавые самовары, банные ушаты с длинными рыжими ушами, перламутровые зеркала, валенки, тулупы, ушанки и прочая кухонная утварь императрицы Феодоры по прозвищу Горестная, ибо она вечно плачет о вещах, покинувших ее в наказание за неряшество этой женщины.

По этим тропам ползут солдаты в нарядных мундирах – солдаты-пластуны, почетная гвардия сырой земли, извалявшая в слякоти свои золотые осенние аксельбанты.

По этим тропам пробираются надтреснутые фарфоровые слонята, сбежавшие из буфетов, что пропитались изнутри запахами жженого сахара, моли и молитв. Все несут в леса черные старые слоеные пироги – хозяюшки испекли их, чтобы умилостивить богов, но затем забыли о своих намерениях.

Запах моли —

Запах Молли.

Запах гари —

Запах Гарри.

Салли, Салли, на мосту

Вдруг увидишь красоту.

Здесь под кустами орешника сидят дантисты с томиками Данте в озябших руках – у них много томиков, но нет у них домиков. Глаза дантистов тяжелы, темны, они ничего не помнят, но к ним еще может воззвать павший царь, решившись обменять свою корону на золотые коронки.

Ползут улитоньки, влача на себе свои барочные капеллы, – им не страшен серый волк, потому что серый волк не любит вкус улиточного мяса. Пауки Ивановичи плетут свои пушистые сети среди сырых еловых лап, а мы все глубже уходим в леса, следуя извивам мокрых и черных троп. Нам хотелось бы все забыть на этом пути, как умеют забывать дантисты, ведь нельзя же удержать в памяти такое несметное количество зубов? Нам хотелось бы все забыть, а затем нам хотелось бы все вспомнить – а впрочем, нет, не все, хотелось бы вспомнить лишь о блаженствах, а страдания и муки, эти изобильные злаки, их надо вышвырнуть прочь, ибо они ничему не учат, они не нужны в лесах, здесь нужно иное: острый нюх, четкий слух, напряженные уши, быстрые лапы, трепет хвоста, росинки на шубейках, сигнальные костры, гибкие лестницы, сплетенные из ивовых прутьев, – лестницы, ниспадающие с огромных морщинистых стволов: по мягким ступеням этих лестниц можно подняться к вершинам деревьев, где в кронах прячутся укромные площадки обозрения.

Там дежурят прыгучие тихие лучники в зеленых плащах: очи у лучников, как лучи, но сухие губы суровы и искусаны тревогой. Лучники не спят много дней и ночей, потому что невидимое зло подползает к лесам – оно все ближе и ближе к лесам. Ноздри лучников вздрагивают, они нюхают ветер, прилетающий из Мордора, – ветер несет с собой запах зла. Злом веет из далеких шахт, из далеких лучезарных городов, злом пахнет не только Мордор, злом пахнут замки магов и стеклянные небоскребы, злом смердят самолеты и военные корабли, запах зла течет щедро, как масло. Даже добро пахнет злом.

Лучники знают: запах зла – это запах людей. Люди близко, их много. Люди уже здесь. От них смердит психозом: Великий Батюшка Психоз встает над ними, как дряблый, чреватый, горячий, расплющенный гигант, – он свободно просовывает в головы людей свои сильные, но тряские руки: ему вроде бы ничего не нужно – лишь одно у него скромное, но омерзительное желание: ему просто хочется, чтобы что-нибудь произошло. И что-нибудь произойдет. Лучники знают это.

И на этот случай даны им их крепкие и гибкие луки. Готовы острые стрелы. Искры лесного света вспыхивают на наконечниках стрел. Тетивы натянуты, зеленые флаги готовы взметнуться над соснами.

Авейн, воины света! Защитим зеленую страну Аиссор на синей планете Ялмез! Но пока что все тихо, никого не видать, все затаилось в изумрудных чертогах.

Тихо покамест в лесах. Только чей-то далекий голос – голос эмбриона из смолистой утробы леса – выводит песню:

Эссладор маййас секве коо!

Эссладор маттире эйвекейрес бьорри-ро. Бьорри-ро

Мигва-о-Мигва,

Трере-о-Трере

Песветройсли осса квентире а квентире…

Глава двадцать девятая

Сумма

Эснер был человек умный, внимательный, много в жизни всего повидавший и много всего в жизни сделавший, – а затем он позаботился о том, чтобы по всему, что он в жизни совершил, прошел некий лисий хвост, заметающий следы. Прошлое свое он спрятал так, как иные прячут будущее, – в жемчужную коробочку. Под выражением «жемчужная коробочка» надо понимать: сейф женевского банка. К реальности он присматривался цепко и вообще содержал в себе орлиное начало, а критически настроенный в отношении Эснера наблюдатель, пожалуй, мог бы узреть здесь и стервятника, но это вряд ли, ведь следует помнить об обаянии Эснера: когда он запускал свои псевдостарческие морщины вокруг глаз в подобие остроумной карусели, тогда о нем хотелось воскликнуть: неотразимо трогательный старый пердун! Но он не был старым пердуном, и, уж конечно, трудно найти на земшаре человека, менее подходящего к эпитету «трогательный».

Давно уже из щедрого потока людей, проносящихся мимо его орлиных глаз, он выделил Мориса Сэгама. О Сэгаме разные люди придерживались самых различных мнений, и только Эснер сразу же понял главное: Сэгам – стопроцентный сумасшедший. «Вдребезги безумен», как выразился бы Эрик Дален. Эснер также мгновенно подметил, что сумасшествие Сэгама отчего-то не вполне считывается окружающими.

Сумасшествие Сэгама обладало некоей защитой, либо помехой, препятствующей людям осознавать его как безумца. В том своем прошлом, по которому прошелся лисий хвост, Эснер вращался в среде элегантных и забавных людей, которых отчего-то часто убивали другие элегантные и забавные люди.

Видимо, среда этого рода соответствовала каким-то непроизвольным потребностям Эснера: во всяком случае, уже после того как лисий хвост замел все следы, Эснера продолжали притягивать люди элегантные и забавные, способные внезапно погибнуть от руки кого-либо еще более забавного и элегантного, чем они сами.

Обычно потребности такого рода удовлетворяются кинематографом, но Эснер не любил кино. Хотя он сам считал себя хитрецом и тертым калачом, он в глубине души оставался простодушным психопатом.

– А все же он простодушный, – как-то раз высказался об Эснере уже упомянутый Эрик Дален.

– А по-моему, он просто душный, – ответила на это Мардж Блум, с которой Эрик поддерживал в тот момент светский разговор, при том что Эрик и Мардж были одеты в горчичные трико с влажными подмышками и находились в спортзале, где усиленно вращали педали соседних тренажеров.

Да, человеческая постройка по имени Эснер зиждилась на простодушии: вместо того чтобы мудро хрустеть попкорном в темном кинозале, этот авантюрист зачем-то выискивал кинопризраков среди живых людей. Морис Сэгам более других напоминал кинотень: тень теней или же отраженное отражение. При всем своем прагматизме Сэгам словно бы не вполне повиновался законам материального мира, точнее, создавалось впечатление, что он эти законы не вполне понимает.

Все это Эснер осознал чуть ли не в несколько первых мгновений – речь идет о тех минутах, когда он впервые в жизни смотрел на Сэгама. Он еще ничего не знал об этом молодом человеке, не был ему представлен, не ведал его имени – Эснер стоял в толпе возле бара, вокруг клубилось большое, алкогольное и веселое мероприятие – рейв в Музее Космоса. Мы бы и вовсе не заговорили об этих минутах, однако нас заинтересовало следующее: это все происходило в Москве той же самой снежной загадочной пушистой зимой 1994 года, чуть ли не в ту же ночь, когда Цыганский Царь оказался в гостях у нейропроходцев в подкрышных просторах дома «Россия».

Итак, Эснер стоял у бара, где вихрилось множество пестрых и воодушевленных личностей, чьи глаза блестели от музыки и общения, от горячительных напитков и прочих пряностей, и тут к бару подошел молодой человек лет двадцати, в белой мятой рубашке и костюме цвета темной горчицы. Глядя на его ленивую походку и отрешенное выражение лица, можно было подумать, что это англичанин, но когда тот подал голос, заказав себе рюмку водки и бутерброд с черной икрой, Эснер признал в нем соотечественника, то есть уроженца Нью-Йорка. И тут же юный нью-йоркец совершил поступок вроде бы микроскопический, но было в этом поступке нечто омерзительное и в то же время великолепное. А может быть, даже и поступком это нельзя назвать – скорее жест. Нечто среднее между поступком и жестом. Алмазно сверкающая рюмка водки явилась перед молодым человеком, а вместе с рюмкой явился бутерброд с черной икрой – простой ломтик белого хлеба, намазанный сливочным маслом, а поверх масла – зернистая черно-серая масса, представляющая собой половую эссенцию осетра.

Бутерброд лежал на скромном фаянсовом блюдце. Молодой человек опрокинул в себя водку, а затем ухватил двумя пальцами бутерброд и вальяжно, словно бы задумавшись, положил его в карман своего модного горчичного пиджака, не потрудившись даже завернуть съедобный ломтик в салфетку. Никто, кроме Эснера, не заметил этого непринужденного движения руки, переместившей бутерброд с блюдца в карман. И тут же молодой уроженец Нью-Йорка отошел от бара столь же лениво и расслабленно, как и появился. Мысль о том, что жирное и склизкое тело бутерброда непременно превратится в кашу в этом кармане и модный, явно дорогой костюмчик будет изуродован могучим сальным пятном, – эта мысль показалась аккуратному Эснеру поразительно неприятной, и в то же время денди из Нью-Йорка выглядел вполне убедительно в этом ленивом, можно даже сказать, холеном поступке. Конечно, Эснер понимал, что многие присутствующие на вечеринке съели ЛСД (сам Эснер наркотиков никогда не принимал, если не считать разве что легкого косячка за компанию), но даже это важнейшее обстоятельство не ослабляло эффект данного микропоступка: Эснер что-то почувствовал.

Простодушный, а может быть, вовсе и не простодушный Эснер обладал чутьем, он ощутил, что перед ним промелькнул тип, способный вызвать в нем благоговение. Тип, который может убить кого-нибудь, а затем забыть об этом.

Эснер наркотиками, как уже было сказано, не баловался и сам никого никогда не убивал, но потенциальных убийц чувствовал чуть ли не за версту.

Из него вышел бы отличный коп, вот только не по душе ему было работать ангелом в аду. Не то чтобы он надеялся как-то направить возможных убийц или манипулировать их тайными склонностями – нет, Эснер предоставлял подобным личностям полную свободу действий и просто наблюдал. Старался держаться поближе, излучал обаяние, уходил в тень. Зачем? Об этом реченька-голубушка нам еще, быть может, и нажурчит. А может, и не нажурчит.

В ту ночь Эснер даже пытался снова встретить юношу в горчичном костюме среди веселящейся толпы, но встретил множество иных людей: пьяных дев, шахматистов и прочих. А также лучи, космические орбитальные аппараты, висящие в воздухе над танцующими, и доброе лицо Юры Гагарина, улыбающееся рейверам из танцевального тумана, – доброта этого лица казалась Эснеру почти столь же неприятной и вызывающей, как жирный бутерброд с черной икрой в кармане модного пиджака.

На следующий день Эснер уехал в Санкт-Петербург, где продолжил жить светской жизнью. На еще более пышном и развеселом мероприятии, нежели космическая вечеринка в Москве, он снова увидел Сэгама – дело было на костюмированном балу, и Сэгам щеголял в костюме Бэтмена, но без маски. Словно Чаадаев, небрежно обрядившийся Бэтменом, он стоял у колонны, скрестив руки на груди. Очень бледен. И, кажется, ему было нехорошо. Эснер подошел, спросил о самочувствии.

– Too many drugs in this country, – безучастно ответил соотечественник.

– But also too many beautiful girls, – лукаво подмигнул Эснер, имея в виду девушку в венецианской маске и платье эпохи рококо, которая до этого стояла рядом с Сэгамом у колонны, шепча нечто ему в бледное ухо.

Несмотря на дурноту и странности, Сэгам оказался в общении вполне вежлив и даже любезен – удалось разговориться. Глоток старого доброго виски, рекомендованный Эснером, кажется, пошел на пользу Сэгаму и вывел его из легкого психоделического штопора. Продолжили общение уже в Нью-Йорке. Подружились. Постепенно Эснер сплел вокруг Сэгама целый венок из достаточно непредсказуемых персонажей – появилась компания, о которой мы уже рассказывали. А бал-маскарад в Мраморном дворце, между прочим, удался на славу: за гигантскими окнами дворца пел матросский хор, танцевали казачки, вышибая искры шашками, пьяные западноевропейские аристократы, одетые в русские театральные одеяния, буянили и буйно дансили, половая эссенция осетровых рыб щедро зернилась в серебряных чашах. А окрест темнел загадочный город Питер – многослойный черный пирог, пористый, плоский и сакральный, как жертвенная стряпня друидов.

Дремлет старый Питер.

Но не спит в нем ветер

Оттого что ветер

Хочет на Юпитер.

Спите, спите, Питер!

Сохнет старый бутер.

Ты наденешь свитер,

Сядешь за компьютер.

Адюльтер, бюстгальтер

Завтра будет вьюга.

Спит в окне бухгалтер

Далеко до юга.

Свет в окне белеет

Света гложет булку

В темные аллеи

Ходит на прогулку.

Может, встретит Яшу

Может, встретит Глашу

Может, у причала

Тень увидит вашу.

Ваша тень как ветер

Ваша тень как вьюга

Дремлет старый Питер

Стонет Кали-юга.

Данное стихотворение написала одна петербургская девушка (собственно, та самая девушка в венецианской маске и в платье эпохи рококо, которую Эснер видел шепчущейся с Морисом Сэгамом возле одной из мраморных колонн Мраморного дворца). Эта девушка по каким-то причинам объявила войну звуку «э», проникающему в концовки некоторых слов иностранного происхождения.

– Как можно говорить «компьютэр»? Мы же не называем город Питэр? – возмущенно восклицала она, всплескивая своими оливковыми руками, хотя ее возмущение и было наигранным.

– Возможно, ты права относительно компьютера, Питера, адюльтера, бутера и бюстгальтера, однако, надеюсь, ты не станешь отрицать присутствие «э» в словах «секс» и «Сэгам»? – галантно возражал ей бледный Морис, неплохо владевший русским языком.

Все это происходило до того, как ему привелось прожить несколько лет в Калифорнии, где его худощавое лицо навсегда обрело бронзоватый загар. Да и вообще, после четырех лет жизни в LA он стал витальнее. До этого в нем присутствовало нечто от юного Лавкрафта – он казался не вполне повзрослевшим призраком из йоркского особняка, хотя для призрака был более чем общителен.

Причиной временного перемещения Сэгама из Нью-Йорка в Калифорнию стала чрезвычайно удачная продажа картины одного старинного голландского художника – из разряда тех живописцев, что при жизни щеголяли в черных плащах и черных остроконечных шляпах, обладая при этом бледными лицами аптекарей и рыжими бородками, но после смерти они превратились в сухие деревья и ледяные пруды, по которым скользят черные куколки на деревянных коньках.

Сэгам продал картину «Горящая мельница» удачно – даже слишком удачно. И, смущенный собственной ловкостью, он решил, что сумма, вырученная им благодаря этой сделке, вполне позволяет ему некоторый отдых на юге, тем более, коммерческая хватка Сэгама кое-кого возмутила, так что он пришел к благоразумному выводу, что лучше ему отсутствовать в родном городе некоторое время. Но в Калифорнию его благоразумие за ним не последовало: удачливого Мо закрутила горящая мельница из вечеринок, девушек и веществ. Через четыре года Эснер разыскал Сэгама на Венис-бич: тот превратился из нью-йоркского призрака, снобированного и ломкого, в физически прочного загорелого атлета, но этот атлет почти не владел человеческой речью и отчего-то предпочитал не ходить, а ползать по своей неряшливой комнате.

Возвращение в Нью-Йорк спасло духовный мир Сэгама от превращения в радужный шлак. Впрочем, возможно, этому миру лучше бы навсегда остаться радужным шлаком – кто знает?

Сэгам вернулся в Нью-Йорк, а мы вернемся в хрустящую и свежую утробу зимы 1994 года, на ту вечеринку в Музее Космоса, где Эснер впервые увидел Сэгама.

В ту ночь Эснер уже не смог разыскать среди танцующих незнакомого модника с бутербродом в кармане, что и не странно – мероприятие было чересчур многолюдное.

А Сэгам натанцевался всласть, извиваясь вкупе с той прекрасной петербуржанкой, которую орлиные очи Эснера впоследствии углядели на костюмированном балу. Она была во все той же узкой маске, маска, впрочем, мало скрывала ее нежное лицо со слегка припухшими губами, однако вместо старинного платья ее облегал апельсиново-черный наряд рейверши.

Затем, уже глубокой ночью, они вернулись в гостиницу «Золотой колос», где Сэгам занимал мрачный двухкомнатный номер для курильщиков.

Гостиница пребывала в упадке: ржавые краны в ванной источали лишь ржавую воду, окна то не открывались, то не закрывались, впуская в комнаты ручейки снежной пыли, зато везде таинственно и липко блестел скрипучий сталинский паркет, покрытый вишневым лаком, – этот паркет десятилетиями лежал, укрывшись коврами, но ковры сначала истоптались, выцвели, истлели, а затем исчезли, и теперь обнаженное дерево блестело под ногами, создавая иллюзию мокрого пола. Эти две комнаты трудно было назвать уютными, зато они всеми силами пытались оправдать свое гордое звание «номера для курильщиков»: пепельницы здесь встречались на каждом шагу и самые разные: хрустальные, с искрами на гранях, тяжелые мраморные, легкомысленные керамические, изображающие черепах, русалок и морские водовороты, присутствовала даже одна деревянная пепельница – черное, якобы сельское микрокорыто из мореного дуба. В остальном вещей здесь было мало. Новый, но неработающий телевизор. Старинное, вполне исправное радио на стене. Выцветшие обои с узором из колосков. В этих угрюмых комнатах Сэгаму довелось испытать то, что называется maximum of sexual pleasure, – такие ощущения, если следовать общепринятым мечтаниям, следует отлавливать где-нибудь в океанском бунгало на Гавайях или же в тантрическом храме. Но к Сэгаму мозговой оргазм (а может быть, это состояние следует даже обозначить как «духовный оргазм») явился в номере отеля «Золотой колос», где на подоконниках лежали узкие полоски снега.

Было холодно, однако девушка с оливковыми пальцами и пылкий американец этого не заметили. Секс длился несколько веков, а на другом уровне – ровно сорок четыре минуты, в течение коих мурлыкающий потусторонний голос излагал русскую сказку, просачиваясь сквозь забрало черной антикварной радиоточки.

Половую принадлежность радиоголоса определить не удавалось, но голосок то ворковал, словно сквозь вязаную варежку, то переходил в гулкий ледяной дворец, где становился серьезным, возвышенным, пугающе добрым. Черепахи, русалки, водовороты молчали, осыпанные пеплом в знак смирения вещей. Девушка и Сэгам окрыленно вплетали в ткань этого сказочного молчания свои пестрые любовные стоны, которые им казались громогласными, на деле же звучали тихо и растерянно, как стенания ангелов, бредущих босиком по раскаленным углям. Сэгам иногда открывал глаза, и в эти минуты за холодным окном зажигалась надпись ZOLOTOJ KOLOS – отчего-то латинскими буквами. Когда надпись гасла, на стену возле окна, поверх схематических колосков, ложились тени этих замерзающих букв. В том состоянии, в котором он пребывал, Сэгам не помнил значения русского слова «колос» – он полагал, что гостиница называется «Золотой колосс». Ему мнилось, что где-то очень близко, прямо за спиной этого строгого сталинского здания, возвышается неимоверный золотой колосс – необъятная статуя, чья голова уходит в толстые снежные тучи.

Иногда горячее, гибкое, итальянистое тело его любовницы становилось золотым колоссом, и тогда он взбирался по вертикальным ландшафтам ее золотых ног, визжа от наслаждения, как обезумевший полудетский альпинист. В другие мгновения он сам превращался в золотой колосс, фаллически вздымающийся над зимней Москвой, а возлюбленная ниспадала на него в виде снегопада, загипнотизированного собственным падением. По истечении бесконечно сладостных сорока четырех минут магическая русская радиосказка завершилась магическим заклинанием:

Вот и сказочке конец

А кто слушал, тому – пиздец!

Радиоголос проворковал эти слова уютно, медово.

Вслед за этим брызнули серебристые хохоты каких-то микроскопических существ (видимо, то были незримые купидоны-вуайеристы), Невская дева и Морис Сэгам кончили. Пиздец бродил действительно недалеко, ведь несложно сдохнуть от наслаждения. А может быть, это был не Пиздец, а Золотой Колосс? А впрочем, Пиздец и был Золотым Колоссом и Золотым Колосом, одновременно сплетающими свой остроусый, богатый аграрными антеннами венок вокруг планеты Земля на гербе Советского Союза, – этой страны не стало, этого герба не стало, бывший этот герб улетает в космос, вертясь, как золотое колесо, вращаясь пылающей мельницей, словно все колоски вспыхнули и оделись пламенем, – все это огненное золото вращается быстрее за сомкнутыми веками обездвиженного Мориса Сэгама – он еще не продал «Горящую мельницу», он еще не получил сумму, нужную для отдыха в Калифорнии, он еще не превратился в бронзового атлета, у него еще не начались припадки на рассветах, он еще не подружился с Рэйчел Марблтон – все это в будущем: в будетлянском, буддийском, бдящем, бздящем, бушующем будущем – просто надрочи свой футуроскоп, и ты уже там.

А петербургской девушке снилось (или мнилось), что она – беломраморная статуя эпохи рококо, – сквозь прорези своей мраморной карнавальной маски она взирала на людей, лежащих рядком в глубоком снегу среди темного морозного леса. Острые черты лиц согреты отсветом большого костра, хрустящего посреди снеговой поляны.

Это не снег хрустит – это шепчутся волоски на шкуре несуществующего животного. Это скрипят колоски в полях блаженных. Что же это за животное? Белоснежный мамонт – не иначе. Цыганский Царь лежал между двух девушек – между обнаженной и великаншей. Все вокруг него спали в сверканиях ночного света: он пробудился один, как муми-тролль среди зимы. Ему показалось, его разбудил чей-то взгляд, но все глаза, кроме его глаз, пребывали закрыты, все веки сомкнуты – все века сомкнулись, декады легли друг на друга, как ложатся прихваченные морозцем полешки в утробу дровяного сарая, а внутри полешек пели годы – эти божественные кольца древесных стволов, вращающиеся относительно друг друга с постоянно возрастающим ускорением.

– Надо найти постоянную, – пробормотал Цыганский Царь (это был отголосок поисков сложной и всеохватной математической формулы, которую он пытался составить в сновидении: там ему в этом деле помогали особые математические эльфы).

Он пошарил взглядом по заросшему мебелью пространству. Кто смотрит на него? Вроде бы никто. Все ресницы сцепились и слиплись, как пальцы строгого судьи-сладкоежки. Нет, не все. Чьи-то мраморные глаза открыты и бесстрастно взирают сквозь прорези мраморной карнавальной маски. Нежное беломраморное личико. Вот она – Постоянная. Постоянно смотрит и постоянно улыбается прохладными уголками губ, спрятав веер на белой груди. Цыганский Царь все не мог проснуться окончательно, все не мог выпутаться из математического бреда: он все нечто вычислял, высчитывал…

– Сумма… – пробормотали его похолодевшие губы. – Сумма равна…

– От сумы да от тюрьмы не зарекайся, – прошептала ему в ответ великанша, не расцепляя своих сильных ресниц.

Не дай нам Бог сойти с ума

Уж лучше посох да сума

Уж лучше хлад и труд

Посадят на цепь дурака

И сквозь решетку как зверька

Дразнить меня придут.

– Сумма равна… сумма постоянных равна… – Цыганский Царь не мог завершить фразу, вместо этого он уже падал обратно в колючий колосящийся снег.

Он родился в Сумах и порой, флиртуя с девушками, говаривал, что явился на свет пусть и не в рубашке, зато в сумке.

«Словно бы кенгуренок» – добавлял он, делая простодушное лицо, а поскольку лицо у него было и без того простодушное, удвоенная доза наивности сообщала ему неожиданно зловещую ауру.

– Кенгурята не рождаются в сумках, – отвечали ему на это образованные девушки, знающие немало о физиологии животных, – кенгурята появляются оттуда, откуда новорожденный кенгуренок (нечто вроде слепой и влажной улитки) самостоятельно доползает до материнской сумки (ее еще иногда непочтительно именуют карманом), падает в нее и там находит единственный сосок, к которому немедленно присасывается и остается соединенным с ним до конца периода вскармливания. Вот как все происходит, так что не пытайтесь разжалобить нас, коварный царь! – так смеялись девчата-кенгурята.

Цыганский Царь упал в снег и умер. Точнее, не умер, а провалился в сон. Точнее… Безусловно, такие определения, как «умер» или «погрузился в сон», весьма неточны. Было бы точнее сказать, что с Цыганским Царем ничего особенного не произошло: просто он исчез на какое-то время. Исчезать – это дело житейское, не так ли? Да и как иначе? Если вдруг представить себе, что Цыганский Царь присутствовал бы постоянно, как присутствует Постоянная в мраморной маске, то кто вынес бы такое плотное, непрерывное присутствие Цыганского Царя?

Прежде всего, не вынес бы такого непрекращающегося присутствия своей собственной персоны сам Цыганский Царь – он просто сгинул бы под грузом такого бесперебойного присутствия. В нем проявилась бы непрочность, и довольно быстро эта непрочность поглотила бы его, пользуясь тем, что он всегда под рукой. Но Це-Це был, по сути, парень прочный, пунктирный, часто отсутствующий и любил жить без царя в голове.

Поэтому и в нашем повествовании никак не может постоянно присутствовать Цыганский Царь, и дело тут не в том, что мы стараемся уделить максимально пристальное внимание другим персонажам, таким как Эстер Фрост, Морис Сэгам, Манфред Клиффорд Эснер, Рэйчел Марблтон, Тасуэ Киноби, Зоя Синельникова, Джимми, Ванна и Тедди Совецкие, Мефодий Прыгунин, Чжу Бацзе, Мардж Блум, Мельхиор Платов, Нутелла, Шандор Клаус, Фрол и Август, Макс фон Аар, Уильям Парслетт, Сергей Курский, Юрий Юрасов, Колакун, Славик Ландышев-Добро, Новогодняя Старуха, Теодор Твист, Китаянка, Фея Радости, Оливер, Зео Таппертройм, Эрик Дален, Бранко Тачев и прочие. Даже если мы согласимся с тем, что все перечисленные в их совокупности составляют собой суммарного и сумеречного героя данного повествования, то это отнюдь не означает, что это обстоятельство нас чересчур гипнотизирует. Дело отнюдь не в суммарном герое, а в том, что само повествование, словно Цыганский Царь, прочное, пунктирное, часто отсутствующее и любит жить без царя в голове.

Дело, таким образом, в сходстве. Пусть это будет сходство между нашим повествованием и Цыганским Царем, например. Хотя точнее (сегодня мы стремимся к точности, ведь речь идет о сумме, а сумма – вещь точная) было бы говорить о портрете, при взгляде на который зритель восклицает: «Как похож!» – и только затем осознает, что никогда не видел изображенного на этом портрете человека, ничего о нем не знает, не обладает даже никакими гипотезами или догадками относительно изображенного, кроме разве что стойкого убеждения, базирующегося на интуиции, что об изображенном человеке зритель не только сейчас ничего не знает, но также и в будущем никогда ничего не сможет разузнать.

Вот это и есть то, что мы называем Колоннада, либо Источник. В этой Колоннаде столько колонн, что хватит на всех. Из этого Источника проистекают все ситуации.

Когда угли в камине Колакуна превратились в тлеющий и едкий ландшафт голландского ада, из Источника проистекла следующая ситуация: все свалилось в сумку. Все, что существует на свете вкупе со всем, что существовало прежде, вкупе также со всем, что когда-либо будет существовать, – все это свалилось в сумку. Сумка представляла собой карман Сверхгигантского Всеобъемлющего Кенгуру, но приходился ли этот Кенгуру матерью всему тому, что оказалось в сумке? Вряд ли. Скорее, Кенгуру служил транспортным средством для Всего, ибо Все решило переместиться. Перемещение осуществлялось посредством Скачков. Первый Скачок встряхнул и смешал все элементы Всего, придав им образ математического единства. Второй Скачок сообразовал Внутренний Космос Сумки, где различные элементы заняли парящее или же циркулирующее положение. Третий Скачок дал понять, что в Сумке имеется как минимум один обитатель, выступающий прямым отпрыском Большого Скачущего Организма, этого обитателя также называли Сын Транспорта – это был сморщенный Изначальный Кенгуроид в поношенной рясе священника: Кенгуроид сидел, согнувшись над холодным деревянным столиком, где возлежала некая древняя книга или же древний манускрипт, чьи истерзанные знаками тяжеловесно-хрупкие страницы были проложены тончайшими, истерически-хрустящими листами полупрозрачной кальки: Кенгуроид аккуратно переворачивал узкими старческими лапками слои текста, и сверхчувствительные глаза нежно и воспаленно скользили по знакам. Четвертый Скачок указал на то обстоятельство, что помимо Кенгуроида в сумке находится лишь Цыганский Царь, одетый в тулуп и валенки и сидящий верхом на санках. Кенгуроид иногда поднимал над текстом свои пылающие космические очи и взглядом, полным любопытства и боли, всматривался в лицо Цыганского Царя. Затем его мордочка вновь повисала над фолиантом или свитком, словно бы он принюхивался к начертанию знаков.

– У тебя неприятное имя, но оно записано в этой книге, – наконец вроде бы произнес Кенгуроид, причем возникло чувство, что он говорит ноздрями.

Сразу же после этого произошел Пятый Скачок, который подбросил Цыганского Царя с мягкого дна сумки так высоко, что Царь успел уцепиться за войлочный бортик кармана, – подтянувшись на руках, он выглянул вовне.

Вовне лежали иномирные ледяные пруды, плоские, бесконечные, кое-где проросшие сухими темными купавами. По льдам скользили черные куколки на деревянных коньках. Гигантский Кенгуру тоже несся на коньках, издавая полозьями плачущий скрежет расставания с различными мирами: «Скажи “гудбай” всевозможным мирам, – пели полозья, – скажи “баю-бай” всевозможным сознаниям – они все уснут». Це-Це, выглядывающий, словно Крошка Ру, из теплого вселенского кармана, видел проносящиеся лица черных скользящих куколок, вылепленные или сплетенные так далеко от обитаемого людьми и их вещами космоса, что они не напоминали даже лица насекомых: все в этих пасмурных мордашках оставалось неузнаваемым, непостижимым…

Казалось, таких лиц просто не может быть, хотя при этом в них отсутствовало что-либо чудовищное или прекрасное: это были будничные телесные вензеля и росчерки, неброские автографы небытия, вот только будни на прудах выдались изнаночные, антивещественные… На плечи скромных конькобежцев падал мерный и мелкий снег: вдалеке этот снежный поток сливался в белесую, полуслепую взвесь: за этим кисейным занавесом плоского и никому не родного пространства нечто золотилось, трепетали какие-то ржавые сокровищные всполохи: там нечто пылало. Большой и оглушенный пожар за снегопадом. Возможно, горела старая мельница или вмерзший в лед военный корабль.

Це-Це не успел рассмотреть, потому что Гигантский Кенгуру, из чьей обожаемой сумки он обозревал псевдопространство, внезапно провалился сквозь лед. Хотя ради этого льда Кенгуру отказался от Обманных Скачков и, вооружив мускулистые пружинистые лапы коньками, перешел к стратегии Скольжения Без Обмана, но эти уловки не уберегли Великое Сумчатое от провала: лед елисейских прудов оказался тонок для гипермассивного тела, тяготеющего к самопониманию, наблюдаемому у больших мраморных статуй. Холодна ли оказалась изумрудно-черная водичка небытийного пруда??? О да, холодна! Холодна и даже, кажется, голодна, хотя держалась она нейтрально по отношению ко всем утопленникам. Кенгуру камнем ушел на дно, а Це-Це, юркий, как все эмбрионы, сперматозоиды и головастики, выскользнул из мраморной сумки и устремился вверх, но лед вдруг пошел трещинами, распался, наступила весна, Россия, хлынул пасхальный запах свежей луговой травы, пруд обернулся речкой, по этой да по реченьке лодочка плыла, где лежал мертвый воин. Пробита смертельно кольчуга на груди у воина, но лицо румяно, как щека яблочного малыша, очи закрыты, но видят все – видят, как бережком бережно шествуют процессии русоволосых девушек с горящими свечками-лукошками, слышат, как поют они протяжные луговые песенки:

У моей России

Длинные косички,

У моей России

Русые реснички,

У моей России

Золотые очи,

На меня, Россия,

Ты похожа очень.

Глава тридцатая

Мардж

Мы покинули Тедди в тот миг, когда он стоял, почти притаившись, в тени древней, отчасти разрушенной арки.

Место – остров Монкона. Время – конец жаркого лета 2013 года. В непосредственной близости от него, за сплетением корявых благоухающих ветвей, Мардж Блум и Морис Сэгам сидели на камне и курили. Тедди не был любителем подслушивания и подглядывания – как правило, он не проявлял повышенного интереса к каким-либо людям, к их словам, действиям или свойствам. Что-то его, видимо, все же интересовало в людях, но что именно – трудно сказать.

В данном случае сквозь ветви до него добрался кусочек разговора, где сразу же отчетливо прозвучало его имя, – он понял, что Мардж и Морис говорят о нем.

Не то чтобы он любопытствовал, как вплетается его персона в словесную пряжу, что люди прядут, лениво лежа на камнях, в колеблемых тенях, в лучах.

Но человека завораживает собственное имя, прозвучавшее неожиданно, – услышавший готов встрепенуться, словно бы его позвали или окликнули, но затем он понимает, что никто его не звал, что он как бы отсутствует в том пространстве, где звучит его имя. Это заставляет подслушивающего замереть, затихнуть, изображая еще более полное отсутствие, чем то спонтанное зияние, которое ему удалось застигнуть.

– Тедди надо убить, – произнесла Мардж спокойным, отчетливым и довольно равнодушным голосом, что, впрочем, не исключало возможности шутки. Она лежала на камне, держа над собой сигарету так, чтобы наблюдать дым и облака сквозь смугло-синие стекла солнечных очков.

– Детей не принято убивать, – ответил голос Сэгама, сопровождаемый скрипом нескольких черных и весьма скрипучих камешков, которые он перебирал в ладони, – и вообще, в цивилизованном обществе никто никого не убивает.

– В цивилизованном обществе все убивают всех. К тому же наличие этого малыша угрожает дальнейшему существованию цивилизованного общества.

– Шутки, шутки… – пробормотал Сэгам. – Жизнь – смешная штука, если б только не было так жарко.

– Обожаю жару. Чувствую себя, как змейка на солнышке.

– Красивая и загорелая змейка.

– Да, красивая и загорелая. Как, впрочем, и все прочие на нашем корабле дураков. Твоя мраморная англичанка вообще божественна, кстати.

– Это точно. Божественность ей идет. А тебе идет твоя рубашка. Хотя этот мелкий узор из черепов… Черепа надоели.

– Сантини бы с тобой не согласился. Ему черепа никогда не надоедали.

– А может, под конец жизни они ему надоели?

– Надоели, хуже горькой редьки.

– Видать, он фанател на горькой редьке.

– Ты про смерть или про анатомию?

– Про анатомию.

– Тедди все знает.

– Что именно?

– Что все это скоро кончится.

– Вижу, ты в мистическом настроении, Мардж. Рад за тебя.

– Тедди иногда мертвецов из могил вызывает. Иногда… Иногда я даже хочу его, хотя он еще так мал.

– В нашем современном и весьма цивилизованном обществе детей запрещено не только убивать, но и хотеть. Поэтому лучше не обращать на них никакого внимания – так, вертится под ногами какая-то подрастающая мелочь, вот и все. Полагаю, это и есть здоровое отношение к детям. Что касается мертвецов… Ты имеешь в виду тот спектакль в Нью-Йорке, которым нас развлекал Джимми? Удивительно, никто из нашей компании особо не торчал в тот период, а всем так сильно сбило шапки.

– Может, поэтому и сбило?

– Да, вероятно. Парень, который изображал Освальда, – профессиональный актер. Я потом встретил его на одной вечеринке в Сохо. Действительно похож на Освальда, надо признать. Вот совпадение: зовут его Освальд. Освальд Грин. Кто изображал Уорхола – не знаю. Но Уорхол был не слишком похож на себя. Джимми, видно, задумывал все это как остроумный перфоманс, а вышло как-то косо. У Тедди, впрочем, и правда имеются кое-какие телепатические способности, и они его явно тяготят. Уверен, больше всего на свете ему хотелось бы стать обычным пареньком.

– Не сомневаюсь. Только это непросто…

– Просто только в жопе зонтик раскрывать, Мардж. Зато какое счастье он испытает, когда Великое Упрощение снизойдет на его душу. И не лежи так долго на солнце, а то станешь совсем коричневой, как Нутелла.

– Нутелла так трахнуто прекрасна! Я хочу ее!

– Ты хочешь кучу людей, как я погляжу. А меня?

– Тебя? Всегда.

Сэгам молниеносно запрыгнул на камень, где лежала Мардж, и навис над ней, опираясь на руки, усмехаясь и вглядываясь в ее лицо, словно хищный полумесяц, влюбленный в зеленую планету.

– Всегда? Особенно когда закуриваешь смачный толстый джойнт, да?

– Да-а-а…

– И когда делаешь ка-ка-ка в своей башне из слоновой кости?

– Да. Где твоя слоновая кость?

В этот момент статус Тедди, притаившегося в арке, изменился от скверного к очень скверному. Из простого и случайного подслушивающего он превратился в эротического вуайериста, а эта роль была ему совсем уж чужда.

Любая попытка незаметно ретироваться была обречена на провал: его выдали бы гравий, хруст повсеместно павших после недавнего морского шторма ветвей, осыпающиеся из-под ног камни…

Сэгам был остер на ухо, и Тедди об этом знал, поэтому стоял неподвижно, замерев, как один из ископаемых истуканчиков этого острова. Он не наблюдал за довольно пылкой, но, к его счастью, не слишком долгой сексуальной сценкой, разыгравшейся на камне. Мир взрослых, окружавших этого ребенка, никогда не грешил аскезой, а в последнее время сделался отчего-то окончательно разнузданным. Все люди на яхте если и не бросались откровенно в объятия друг друга, то, во всяком случае, словно бы с трудом сдерживали тягостный и сладкий стон всеобщего вожделения. То ли лето было тому виной, то ли еще что-то.

Тедди относился ко всему этому кипению крови с ледяным равнодушием (возможно, по причине возраста). Поэтому он держал глаза закрытыми, пока на камне длились приглушенные шепоты, стоны и лепеты. Потом за ветвями щелкнула зажигалка, обозначая конец секса, и ноздри утлого подростка щекотнул новый сигаретный дымок.

– Ты все еще носишь с собой тот же нож? – спросила Мардж после дымчатой паузы.

– Да, он всегда со мной.

– Покажи.

Тедди открыл глаза. Любовники на камне что-то рассматривали.

– Безобидная статуэтка из слоновой кости. Всего лишь ангел. С одним крылом. Нажимаешь вот здесь, и…

Воздух тихо фыркнул, как будто передернувшись от пренебрежения к происходящему. Сквозь листву нечто сверкнуло. Это однокрылый ангел выпустил свое второе, тайное крыло – бритвенно-острое, из светлой стали.

– Вот этим крылом тебе бы и прирезать русского вампиреныша! – произнесла Мардж, мечтательно рассматривая нож.

– Это ты о Тедди, что ли? Вот ведь тебя зациклило. Только если я устроюсь поваром в ресторан, где в качестве особо изысканного блюда подают оракула в собственном соку. Тогда прирежу, а так – нет. Я не убийца, я просто мечтатель – так, кажется, говорил Генрих Гиммлер. – Сэгам усмехнулся и погладил Мардж по горячим от солнца волосам. – Сколько бреда в этой волшебной голове! Все от того, что в нашей компании слишком долго был в ходу шутливый тон. Затянувшиеся шутки становятся галлюцинациями.

– Все зло от русских, – голос Мардж стал сонным. Ее разморило.

– Это ты после двух лет жизни с Мельхиором так запела?

– Угу. Мне всегда хотелось его за что-нибудь возненавидеть, но я так и не смогла найти ни одной причины для ненависти. Поэтому бросила его.

– Теперь он обладает великолепной японкой.

– Великолепно обладает великолепной японкой. Мне нужны деньги. Срочно.

Сэгам соскочил с камня.

– Отдай-ка нож, – сказал он.

Затем, уже пряча нож в карман, он добавил:

– Меня всегда нервирует, когда люди с оружием в руках повествуют о своих финансовых проблемах. Итак, тебе нужны деньги. Сколько?

– Много.

– Я полагал, Тачев заботится о тебе.

– Тачев – неплохой парень, но жадноват и не все обо мне знает.

– Ясно. Я не располагаю лишними средствами, но что-нибудь придумать можно. Может быть, подкину тебе одну не пыльную, но деликатную работенку.

– Прикончить Тедди? Я готова.

– Дался тебе этот Тедди. Это уже не смешно.

– Чего уж тут смешного! Слушай, Мо, я боюсь его, без шуток. Ты же сам сказал, он – телепат. Уверена, что он и сейчас слышит наш разговор – каждое слово. Он лежит в своей каюте, закрыв глаза, – узкий детский псевдотруп. И замкнутыми глазами он видит нас – наш камень, наш чертополох, наши ирисы, наши поцелуи…

– Надо возвращаться на яхту. Слышишь, гудят. Отплываем.

Мардж соскочила с камня и стала вдевать свои загорелые ступни в модные кроссовки, также изукрашенные черепами в черном узоре – грубоватые дизайнерские фантазии на тему рококо.

В последний момент, когда они уже собирались ступить на мелкокаменистую тропу, сбегающую вниз, к морю, Мардж вдруг схватила Сэгама за рукав и порывисто произнесла несколько другим голосом, нежели тот мурлыкающий лепет, который прежде вылетал из ее кораллового рта:

– Не надо большей крови, Мо! Обещаешь?

Сэгам повернул к девушке свое лицо – в усмешке голодного лисенка:

– Прольется чистейший клюквенный сок. Обещаю – все будет кисленькое. Ни капли соленого.

Но соленое море за его плечами обещало сквозь сияющую горестную рябь: будет, будет соленое.

Будет много, много соленого.

Глава тридцать первая

Эстер Фрост

– Я духов вызывать могу из бездны!

– И я могу, и каждый это может.

Вопрос лишь, явятся ль они на зов.

Уильям Шекспир. «Генрих IV»

Сутки спустя «Белая сова» сделала остановку в Генуе, где Рэйчел Марблтон ненадолго покинула экспедицию, пообещав всем, что через несколько дней она настигнет их в Неаполе.

В Генуе она села на поезд, который унес ее в сторону Венеции, – в этом полузатопленном городе она собиралась проведать близкую подругу. У Рэйчел, как и у большинства девятнадцатилетних девушек, имелось несколько близких подруг, и даже очень близких, но в глубине души она никогда не забывала, которая из них – ближайшая: ее зовут Эстер Фрост, ей недавно исполнилось двадцать четыре года, она была красива, ленива и уже около трех лет безвыездно жила в Венеции, где Рэйчел старалась часто навещать ее.

Эстер, как и сама Рэйчел, с полудетского возраста решила посвятить свое существование английскому языку и британской литературе.

Венеция (возможно, благодаря Джойсу) показалась ей идеальным местом, где она вознамерилась служить упомянутым богам: чтобы писать по-английски, ей понадобилось покинуть Лондон, поселиться на чужбине, в обожаемой иноязычной среде.

В соленой Венеции все приводило ее в восторг: крики чаек, восклицания, дворцы…

За неполные три года венецианской жизни она написала три коротких рассказа.

Весьма недолгие рассказы, но Эстер отдала им множество ночей, и рассказы действительно получились столь изысканные, что поразили до глубины души впечатлительную Рэйчел (она стала, кажется, чуть ли не единственным читателем этих коротких рассказов, поскольку Эстер не стремилась к славе). Рэйчел и до рассказов любила свою подругу всем сердцем, а ознакомившись с венецианскими текстами Эстер, она решила, что та – новая Мэри Шелли. Венецианские рассказы показались Рэйчел обещанием будущего «Франкенштейна» или хотя бы «Метценгерштейна», и она поставила перед собой задачу – всеми силами подтолкнуть гениальную подругу к написанию небольшого романа. Талант Эстер Фрост не вызывал сомнений, но столь же она была и ленива, и многие общие друзья и подруги полагали, что Эстер удалилась в туристическую и светскую Венецию не столько ради служения духам английского языка, сколько ради того, чтобы с головой погрузиться в dolce far niente, то есть сладкое ничегонеделание.

Эстер повезло с родителями, состоятельными и щедрыми обожателями своей дочери, впрочем, гедонистические наклонности мисс Фрост отливались (согласно ее образу мыслей) в достаточно умеренные и даже размеренные формы, что свидетельствовало о том, что Эстер не только талантлива, но и мудра. Будучи современным вариантом Мэри Шелли, она счастливо обходилась без Шелли и жила одна в длинной квартире с четырьмя маленькими узорчатыми балконами, выходящими в сторону моста Академии, предаваясь то общению с друзьями, то одиноким созерцательным зависаниям. Глядя в окно или блуждая по улицам, собираясь на свидание или читая утром английскую газету в кафе (Эстер пренебрегала сетевыми источниками информации и гедонистически тяготела к бумажным газетам с их шелестом и зависимостью от ветра), короче, что бы она ни делала, мисс Фрост полагала, что параллельно придумывает новый рассказ, на самом же деле мозг и душа ее были заняты чем-то гораздо более важным, чем рассказ, – извивающимися бликами на изнаночной стороне мостов, собственными запястьями, освежающим смрадом каналов, тленными коврами отелей, ниспадающими в тяжкую воду, столь же непрозрачную, как глаза ослепшего старика, который в молодости был зеленоглазым.

Весь этот импрессионизм, все эти переживания и микроинсайты, что дарили ее душе ощущение полной чаши блаженства, – все это она так любила, однако в качестве писателя она не уделяла этим вещам ни капли внимания.

Ни одна тень, ни одно отражение ее личных блаженств не проникли внутрь ее лаконичных текстов. И, хотя в реальности она вела себя вполне раскованно и двигалась плавно и гибко, а ее зеленовато-золотистые очи часто загорались ярким и детским предвкушением праздника, ее тексты свидетельствовали о том, что, не унаследовав таких традиционных британских качеств, как трудолюбие и целеустремленность, она вполне уловила наиболее прославленную из добродетелей англичанки – сдержанность.

Не считая нужным обременять себя этой сомнительной добродетелью в реальной жизни, она всецело передала ее своим рассказам.

Юная леди пишет о жутком, даже если она счастлива, здорова, прекрасна лицом и телом, обеспечена, и жизнь не успела ничем ей наскучить.

Этот смелый молодежный взгляд, нацеленный прямо в эпицентр ужаса, взгляд, пылающий вожделением и отвагой, – этот взгляд был тайной и, по сути, единственной горячей магмой, для обуздания коей (то есть для обуздания самой себя) Эстер и обратилась за помощью к британской сдержанности.

О чем же она писала, если уж она писала о жутком? Какую жуть смогла обнаружить в нынешней Венеции, тесной, праздничной, почти утратившей вкус тайны? Этот город когда-то слыл темным лесом, теперь же он почти прозрачен, как муранская статуэтка.

Именно в этой современной прозрачности, этой прозрачности, сочетающейся с теснотой (что напоминало пестрые столпотворения стеклянных фигурок в витринах венецианских туристических магазинов), – именно в этом Эстер Фрост и обнаружила новую жуть. Вопреки традиционной схеме жуткое больше не скрывалось в прошлом, оно не протягивало из минувших веков свои мертвые, но цепкие руки, оно не являлось ржавой тенью давних проклятий и преступлений, оно не выглядывало истерзанными призраками из заброшенных инквизиторских комнат, не всплывало трупами и монстрами со дна каналов. В этом старинном городе жутью дышало не прошлое – жуть приходила вместе с дыханием нынешнего дня.

Ничего здесь не было более страшного (в том метафизическом смысле, который новая Мэри Шелли вкладывала в понятие ужаса), чем праздничные и людные мероприятия, напрямую связанные с современностью. Раз в два года в начале лета жирный интернациональный вампир празднует здесь свой бал. Имя этого актуального вампира – современное искусство, а бал называется Венецианской биеннале: это гигантская экспозиция, привлекающая сюда множество посетителей и весьма выгодная для города. Три рассказа (каждый не более двух небольших страниц), что написала Эстер в Венеции, были описаниями трех происшествий, которые случились на вернисажах выставок, проходивших в рамках Венецианской биеннале.

Часы и ночи, которые Эстер могла бы потратить на то, чтобы сплетаться с кем-нибудь в любви или скользить, лежа на дне гондолы и скрестив руки на груди, или бродить по пляжам, собирая ракушки, – эти часы и ночи она посвятила оттачиванию слов, которые призваны были описать три незначительные и ни к чему не обязывающие вернисажные сценки, но описать так, чтобы у читателя похолодела спина и волосья колыхнулись на голове от ужаса.

Описать нечто, в чем ничего ужасного нет, но составить описание таким образом, чтобы текст вызывал максимальную жуть, – непростая задача для писателя. Эстер справлялась с этой задачей виртуозно. Она создала три кратких шедевра британской словесности, и это отняло у нее столько душевных сил, что после этого она долго не делала ничего другого, кроме как сплеталась с кем-нибудь в любви или скользила в гондоле, скрестив руки на груди, или собирала ракушки на пляжах.

Приезд Рэйчел обрадовал Эсти, но последняя была немного смущена тем, что за восемь месяцев, прошедших с прошлого визита подруги, она не написала ни строчки.

Если уж речь о сходстве, то вот в чем вопрос: можно ли проследить (пронаблюдать) некое сходство между Эстер Фрост и Анатолием Оттовичем Штагензальцем? Ничего общего, пожалуй, да и какое здесь может быть сходство: она молодая и прекрасная, общительная и беспечная, он – сухая щепка, завалившаяся за плинтус.

И все же было сходство в их отношении к словам и к тем эффектам, что проистекают из их сочетаний. Эстер описывала нечто, в чем не было ничего ужасного, но ее описание вызывало чувство ужаса. Штагензальц описывал нечто, в чем не было ничего печального, но его описание вызывало чувство скорби.

По сути, Фрост и Штагензальц проделывали один и тот же фокус, только работали с разными стихиями – она работала с ужасом, он работал с тоской.

Пройдя по мосту Академии, Рэйчел свернула на узкую улицу, где люди сидели в крошечных кафе, держа в одной руке крошечный эспрессо, а в другой – крошечный бутерброд. Затем вошла в каменную подворотню; сразу объяла ее тень; здесь плескался маленький фонтан в виде замшелой нимфы, лежала на плитах разбитая временем гондола, а также стоял у стены чей-то могильный памятник, явно далеко убежавший от своего мертвеца. На этой стеле из ракушечника когда-то высекли изображение ангела или птицы, но неведомые события отгрызли кусок памятника – и остались лишь одно крыло и буква S под крылом.

Она поднялась по лестнице, что начиналась каменными ступенями, а заканчивалась деревянными, – на полпути ей встретился укромный лифт в чугунной решетке вместимостью не просторнее гроба, – лифт не действовал, но в нем светилась лампа, словно бы облепленная песком, а в глубине лифта висело узкое зеркало, в котором Рэйчел уловила осторожные движения рыжей девушки и ее растерянный взгляд.

Дверь в квартиру Эстер была приоткрыта. Рэйчел вошла в прихожую, где повсюду висели мужские фетровые шляпы – черные, палевые, жемчужно-серые с черными лентами. Эстер любила щеголять в таких шляпах, но сейчас стояло лето, и шляпы пылились здесь в ожидании более прохладных дней. Прямая дорожка, сотканная из солнечного света, лежала на полу, указывая путь в соседнюю комнату. Войдя туда, Рэйчел увидела незнакомую девушку с черными короткими волосами, которая лежала на узком и низком диване. Девушка, судя по всему, крепко спала, хотя упомянутая солнечная дорожка тянулась прямо по ее пригожему лицу.

Одна рука девушки свешивалась на пол, почти касаясь спящими пальцами бокала, где еще оставалось четыре глотка красного. Даже темно-красного.

Рэйчел тихо обогнула диван и вступила в следующую комнату. Здесь ее встретила почти тьма: толстые зеленые шторы закрывали окна, скрывая прекрасный вид, который отсюда открывался. Посреди комнаты висел экзотический гамак, в нем спала Эстер.

Рэйчел узнала ее прежде, чем рассмотрела во тьме, – узнала ее ровное дыхание и ее запах: Эстер пахла солью, песком.

Склонившись над спящей, Рэйчел нежно поцеловала ее ароматный лоб. Затем поцеловала приоткрытые губы, чей вкус говорил о том, что Эстер недавно пила вино и облизывала чье-то тело – должно быть, тело черноволосой девушки, что спала на диване.

Не прошло и пятнадцати минут, а Рэйчел и Эстер уже сидели в кафе. Эстер, пребывавшая в крайне веселом настроении, нечто мурлыкала себе под нос – какую-то попсовую песенку. В одной руке она держала крошечную чашку эспрессо, в другой – крошечный круглый бутерброд.

– Кто она? – спросила Рэйчел.

– Ты про девушку, которая спит у меня дома? Это моя новая прикольная приятельница из России. Она журналистка, пишет о музыке. У нас тут все называют ее Тридцать Три – даже не знаю, откуда взялось такое прозвище. Я называю ее Залфи. Нежное, но уверенное в себе создание.

Они сидели за столиком, выставленным перед кафе прямо на улице, – столик не больше мусорной урны. Мимо них по улице, которую Эстер теперь считала своей, непрерывно тек поток туристов. Преобладали японцы с примесью китайцев. Нередко звучала и русская речь, которую остроумная Эстер как-то раз назвала «грубым лепетом».

– На словах все вроде бы терпеть не могут Россию, но на деле только и делают, что обрастают русскими приятелями и приятельницами, – произнесла Рэйчел глубокомысленным тоном.

– Китайцы, японцы и русские заполоняют Европу, но раздражают нас только русские. Почему, собственно? – Эстер проглотила бутерброд. – Да потому что они выглядят точно так же, как мы, а по сути другие. Раньше они хотя бы одевались слегка иначе, теперь уже не отличишь. Их внешнее сходство с нами мы воспринимаем как подкоп под нашу собственную идентичность. Словно бы они все – переодетые шпионы. И этих шпионов – миллионы. Их внешнее сходство с нами кажется нам проявлением злого умысла.

Психологический механизм нелюбви к русским тот же, что и в случае с антисемитизмом. Гитлер как-то раз сказал, что евреи не внушали бы ему опасений, если бы все они ходили в экзотических черных шапках и с пейсами до земли. Его, как и других антисемитов, больше всего пугало, что евреям слишком легко притвориться неевреями. Его охватил леденящий ужас, когда он осознал, что среди евреев множество блондинов и блондинок с прямыми носами и светлыми глазами. В тот миг, наверное, и родилась идея газовых камер. Сходство, подобие, невозможность различения, неотличимость – вот что пугает больше всего.

Потому что если мы не в силах отличить себя от иных, значит мы – не мы. Исчезает точка отсчета – нам, людям Запада, это внушает грандиозный страх. Впрочем, люди всегда боялись двойников, подобий, отражений, теней и близнецов.

Россия – пугающий близнец Запада. Они все за нами повторяют, внешне неотличимы от нас, а значит, легко могут заменить нас собой. В советское время этот страх был слабее, тогда они сами от нас шарахались: их отличали угрюмость, скованность, немодность. Теперь они стали модными, развязными, веселыми – как мы. Поэтому у нас на родине их возненавидели. И не только у нас. А меня все это не пугает, я люблю Россию.

– А я нет, – сказала Рэйчел.

– Можно подумать, ты там была. Или ты просто ревнуешь к этой девочке? Ну да, я переспала с ней, и даже несколько раз – ну и что здесь такого? У тебя ведь тоже есть русская подруга.

– Но я с ней не сплю.

– А я вот трахалась с девочкой из мира двойников, и мне понравилось. Честно тебе об этом сообщаю, ты же любишь честность.

– Я люблю тебя, а не честность.

– Если бы дать волю европейским политикам, они бы на каждого русского нацепили красную звезду, как нацепили когда-то желтые звезды на евреев. Русофобия – это проблема, Рэйч. Я тебя тоже люблю. Как ее, кстати, зовут?

– Кого?

– Твою русскую подружку. Слухи доносят, она очень хороша, не иначе.

– Ее зовут Зоя Синельникова.

– О мой бог, дай мне паузу! Все же у них очень аморфные и овальные имена. Эти окончания «ов», «ова»… Особенно «ова» меня всегда смущало. В детстве я знала о мире из книг и воображала себе всех русских женщин овальными, как яйца. Окончание «ова» напоминает итальянское uovo, а также магическое слово «овуляция», которое меня всегда пугало.

– Значит, русофобия и тебе не чужда?

– Отторжение есть, но влечение сильнее – так сказал бы Фрейд.

– У нее имеется и английское имя. Она часто выдает себя за англичанку и называет себя Джейн Уайлд. Кажется, она и живет у нас, в Англии. Впрочем, на Островах я ее не встречала. Я познакомилась с ней в Ницце, на конференции, посвященной европейской литературе.

– Она пишет?

– Вроде бы она написала небольшое эссе о Достоевском, о его рассказе «Бобок». Я не читала. Не слишком хорошо ее знаю, но в ней есть что-то… очаровательное и… загадочное. Непонятно даже, сколько ей лет. Иногда она кажется совсем ребенком, а иногда говорит очень взрослые вещи. О себе особо не рассказывает, как будто какая-то тайная мысль руководит ею. Зоя – чемоданчик с двойным дном. Или тройным. Или это бездонный чемоданчик, не знаю.

– Ты хотя бы с ней целовалась?

– Нет. К сожалению, у меня возникло ощущение, что девушки ее не возбуждают. Впрочем, не исключаю, что и мужчины ее тоже не возбуждают. Зато она возбуждает всех, даже старух. В Ницце какая-то русская старуха, нищенка, что ли, внезапно набросилась на нее с оскорблениями. Странная вышла сценка.

– Вижу, ты обзавелась интригующей подругой.

– Похоже на то. Я с ней не целовалась, но был один момент искренности, когда мне почудилось, что ее душа вот-вот откроется мне. В основном мы дружили втроем, с нами постоянно тусовалась одна чудесная японка. Но затем японка нашла себе джентльмена – и выдалась ночь, которую мы провели с Зоей наедине. Всю ночь мы бродили вдоль моря, плавали нагишом… В ту ночь она рассказала мне, что мечтает написать роман. Роман о жизни и смерти Майкла Джексона.

– Майкла Джексона?

– Да, роман о Майкле Джексоне. И не в духе заокеанской слезовыжималки, а настоящий серьезный европейский роман об американском эльфе. В стиле Пруста.

– Вау, роман о Майкле Джексоне в стиле Пруста! Твоя подруга мыслит объемно. А мне вот нечем похвастаться, Рэйч. Ты, наверное, ждешь от меня нового «Франкенштейна», но за восемь месяцев твоего отсутствия я ничего не написала. Слишком хорошая, что ли, погода…

Погодка стояла действительно чудесная. Рэйчел молчала, глядя в узкий просвет между домами, – там плескалась зеленая вода, проносились кусочки лодок и чаек.

Солнечный мир, словно бы увиденный сквозь щель спрятавшимся в шкафу ребенком.

– Ты слышала про смерть братьев Чепменов? – наконец спросила Рэйч.

– Кто ж не слышал?! Кажется, супруга одного из братьев отравила их. Вроде бы, будучи женой одного из близнецов, она была также любовницей другого. Что-то там у них не сплелось. Столько домыслов вокруг этого инцидента.

– Это произошло у меня на глазах.

– Шутишь?

– Не шучу. Я была на этом ужине.

– Как тебя туда занесло?

– Меня привел туда один знакомый. Братья Чепмен выпили пивка, поцеловались и умерли. Не успели задуть свечи на праздничном пироге. Твои рассказы, которые ты прочитала мне вслух в прошлый раз здесь, в этом кафе, за этим столиком, – они чем-то напоминают фотографии, хотя назвать их зарисовками не поворачивается язык. Все три рассказа великолепны, но поговорить с тобой я хотела только об одном из них. Это связано с убийством Чепменов.

– Играешь в мисс Марпл?

– Пытаюсь, хотя не обладаю необходимыми талантами. Нельзя сказать, чтобы я была внимательна. Я ничего не подмечаю… Никогда не сопоставляю факты, но… Скорее, меня постоянно что-то околдовывает, обвораживает – то одно, то другое. Может ли быть детектив, который то и дело чем-то околдован? Можно ли вести расследование, переходя от одного морока к другому? На этом ужине, где погибли Чепмены, я была околдована образом одного мальчонки – он потряс мое воображение своей прожорливостью. Не то чтобы этот обжора мне понравился, не то чтобы он показался мне интересным – он, скорее, скучный, детский, замкнутый, непроявленный… Но эта прожорливость! В этой необузданной пищевой алчности мне почудилось нечто сказочное. Знаешь, в сказках всех народов встречаются такие персонажи – они жрут бесконечно, они могут сожрать весь мир. Тедди тоже может сожрать весь мир. Не только Землю, но все планеты, все солнца, все туманности, все черные дыры. Может сожрать, но еще не знает об этом. Он ни о чем еще не знает, хотя уже знает все. Однако сказки говорят нам, что если такого обжору убить, то все сожранное им возвращается неповрежденным. Ни зубы убийцы, ни едкий желудочный сок его чрева – ничто не оставляет следов. Вновь сияют сожранные солнца, словно бы и не были проглочены! Ладно, все это метафоры, хотя и без метафор забот хватает.

– Значит, ты полагаешь, что этот необычный малыш сожрал Чепменов?

– В некотором смысле. Чепменов отравили, и чисто физически ребенок не имел к этому никакого отношения. Там присутствовал один молодой китаец. Художник. Полагаю, он тебе известен. По-своему пригожий и даже обаятельный парень, очень живой, игривый, однако он был удивительно пьян и, кажется, под наркотиками. Я не сомневаюсь, что физически убийство совершил именно он, я это почти что видела собственными глазами. Почти. Однако полиции я об этом ничего не сказала. Почему? Потому что я убеждена в невиновности китайца. Он заигрывал со мной, я видела его глаза. Можешь считать меня фантазеркой или психопаткой, и у меня нет доказательств, но я тебе так скажу: этот человек находился под гипнозом. Он боготворил Чепменов и сильно волновался перед первой встречей со своими кумирами. Парень он, уверена, вовсе не развязный, а достаточно скованный и с комплексами. Чтобы снять волнение и показаться расслабленным, он перед вечеринкой в Тейт наглотался или нанюхался наркотиков, а потом еще залил это все алкоголем. Именно в силу своего замутненного состояния он оказался идеальной «куклой» – наиболее подходящим объектом для гипнотического воздействия.

– Кто загипнотизировал китайца?

– Тедди, конечно, кто же еще.

– Значит, обжорливый малыш и есть убийца?

– Все это мои мечтательные домыслы, Эсти, сама понимаешь. Но с того дня меня преследует… чувство… мысль… ощущение… убежденность в том, что… это не Тедди, а я убила Чепменов. Подозреваю, я была единственным человеком на вечеринке, кто страстно желал им смерти. Я не смогла признаться в этом моему другу-американцу, который затащил меня на этот фатальный ужин, но тебе признаюсь честно – ты же любишь честность? Я ненавидела их. И в какой-то момент эта ненависть захватила меня целиком. Все из-за Брейгеля – Чепмены испоганили его «Голгофу», и вдруг это обстоятельство сделалось чем-то вроде Голгофы для моего сердца. Не могу сказать, что обожаю современную евросоюзовскую Голландию, – скорее, от нее меня тошнит, – но в старых художниках-голландцах есть нечто необъяснимо щемящее, как бы ломкость и беззащитность потусторонних миров… Особенно их фоны – далекие обледенелые ландшафты за плечами персонажей. Уходящие в вечность конькобежные пруды, окутанные дымкой или седым туманцем, где скользят на коньках нищие ангелы, закутанные в ветошь… Есть хрупкая чистота в этих дальних далях, в этих синих стеклянных пузырях, плывущих по ивовым заводям, в этих озябших ангелах, согревающих руки возле убогих печурок и костерков. Изгваздать этот пасмурный, почти простонародный портал слякотным гноем современной амбициозной идиотической тухлятины – за такое дело не жалко и убить. Конечно, я не способна была бы убить Чепменов в реальности, но в своих фантазиях я убивала их много раз – и очень жестоко. А тут еще журнал Elephant заказал мне статью про них, и напряженная работа над этой статьей слегка свела меня с ума. И в этом состоянии я пришла на ужин в Тейт, на празднование дня рождения близнецов. И судьбе было угодно, чтобы я оказалась сидящей рядом с Тедди – бок о бок с чрезвычайно необычным организмом. Тедди может все, но он ничего не хочет, кроме еды. Он – пустое место. Пустое, но волшебное. Ненависть к близнецам, что наполняла меня, оказалась столь сильна, что Тедди механически уловил мое импульсивное желание и осуществил его, нащупав среди присутствующих наиболее гипнабельную особь – китайца, – Тедди овладел его сознанием и заставил его всыпать яд в бокалы близнецов. Такова моя версия.

– Занятные кружева плетутся в твоем мозгу, дорогая, – произнесла Эстер, явно очень обрадованная услышанным. – Пройдемся?

Девушки побрели улицей, оплетенные потоками многоязыких туристов, взявшись за руки и сплетя пальцы. Им всегда бывало хорошо вдвоем, а сейчас их сердца радовались особенно – ведь присутствовало в воздухе и в ситуации все, что они обожали, – убийство и расследование, ужас и хохот, гордость и предубеждение, война и мир, преступление и наказание, шум и ярость, страх и трепет…

Эсти радовалась, что Рэйч приобщила ее к расследованию, которое до сего момента вела в одиночку. Рэйч радовалась, что золотые глаза Эсти горят детским предвкушением праздника, смешанного с золотом венецианских бликов и крыш.

– Значит, если я правильно поняла, ты предпринимаешь частное расследование данного преступления, имея целью доказать, что убийца – ты? – спросила Эсти, когда они в третий раз переходили мост Академии.

– Можно и так сказать. Ты, конечно, поняла уже, о каком именно из твоих рассказов я хотела с тобой поговорить?

– Конечно, поняла.

– Чтобы подтвердить или опровергнуть мою версию гибели Чепменов, я наблюдаю за несколькими личностями. Я держу под наблюдением малыша Тедди и его родителей. Я слежу также за американцем, который страдает странными припадками. Я надзираю за целой компанией оголтелых придурков – с ними я в данный период предпринимаю совместное плавание на яхте – мы покинули Ниццу, рассчитывая добраться в итоге до полуострова Крым. Что возникает в голове при произнесении этого названия – Крым? Только туманные лица трех мастодонтов, слипшихся в трехголовое существо во время Ялтинской конференции, да еще кровавый фильм «Атака легкой кавалерии» – только и всего. Короче, я наблюдаю за множеством людей, но китаец выпал из моего поля зрения. Судя по твоему «рассказу номер три», ты его хорошо знаешь и сможешь содействовать моей встрече с Чжу.

– Да, «рассказ номер три» посвящен Чжу Бацзе и его поросячьим повадкам, – задумчиво согласилась Эсти. – Ты хотела бы повидаться с этой свиньей?

– Да, хотела бы повидаться с ним и кое-что выяснить. Кое-какие детали относительно злополучного ужина в Тейт.

– Я напишу ему в фейсбуке, узнаю, где он в данный момент обретается.

Через некоторое время романтическое состояние духа забросило девушек на остров Святого Михаила, где они бродили среди надгробий и целовались возле босых ступней ангелов.

– Ты сказала, что не читала рассказ Достоевского The Bobok, о котором писала твоя подруга? – спросила Эсти после поцелуев. – А я читала. Это рассказ о чуваке, который бродит по кладбищу и подслушивает разговоры мертвецов.

Мертвые пиздят о пустом, сплетничают, кудахчут, хихикают в своих могилах, и только один из них ограничивает себя произнесением единственного слова – «бобок». Об этом молодце говорят, что он совсем разложился. Хороший рассказ. Чепменам бы понравилось. Вот ведь как получается: они так любили тухленькое, а теперь сами стали тухленькие. Впрочем, они всегда такими были. Остров! Остров Святого Михаила… Чем не название для будущего европейского романа о Майкле Джексоне?

Здесь, на этом острове, мертвецы не кудахчут, не сплетничают, не хихикают – здесь они поют. Слышишь их стройную песню, невинная дева? Они поют: What about us? Здесь бы и покоиться с миром блаженному великомученику Майклу Джексону, но Америка и после смерти не выпустила его из своих звездно-волосатых когтей.

Все, что есть цельного, разобьется вдребезги. Останутся осколки, осколки, осколки…

Глава тридцать вторая

Думай об эльфах

В начале нашего повествования появляются три красавицы. В первой главе описывается их встреча с адвокатом по имени Мельхиор Платов – три девушки находятся словно бы на мельхиоровом плато (одна из них – японка – полностью растворяется в мельхиоровом сиянии), на их щиколотках лежит серебристый отблеск поверхности совершенно гладкой: на таких поверхностях приятно танцевать босиком, если только поверхность не разогрета зноем до белого блеска. Белое сияние может обжечь нежные пятки девушек, поэтому мы позаботились о пасмурной погоде. С другой стороны, по таким идеально гладким поверхностям удобно бегать на каблучках, наслаждаясь звонким эхом этих пробежек. И в тапках – грязных, пушистых – тоже можно бродить по таким поверхностям, наслаждаясь неизвестно чем, – мало ли радостей у человеческой души?

Сияющие (отчасти мечтательные, отчасти проницательные) взгляды наших красавиц проложили для нас дороги в лесах нашего повествования, – хотя какие, собственно, леса могут произрастать на мельхиоровом плато? Даже если сплав окажется благороднее, чем мнилось вначале, даже если плато окажется платиновым, все равно над ним никто не станет шуметь смолистыми ветвями. Зато окрест нашего повествования, окрест Платинового Плато, хрустят и кряхтят леса самые что ни на есть дикие. Эти кряхтящие леса еще называют реальностью, но мы не станем употреблять этого пылкого слова.

Нам удалось выяснить кое-что о взаимоотношениях трех девушек с так называемой реальностью.

Мы кое-что поведали о Рэйчел Марблтон, о ее темно-рыжих волосах и детских губах, о метаниях ее духа, о скорби, связанной с одной оскверненной голландской картиной, о ее работе над статьей, предназначенной для журнала Elephant, о том, как она стала свидетелем убийства, после чего она затеяла собственное расследование, воображая себя юной мисс Марпл, лишенной каких-либо детективных талантов, зато очарованной. Нам также удалось выяснить в общих чертах, какому делу решила посвятить себя Зоя Синельникова (она же – Джейн Уайлд)… Эта девушка в подростковом возрасте отловила странное переживание на Азове в тот самый день, когда умер Майкл Джексон. После этого миссия ее стала ей ясна – она вознамерилась уничтожить всех людей, которые прежде подвергли погибшего короля поп-музыки гонениям. Убить всех, кто, унижая, предавал и губил американского эльфа. Иная девочка ограничилась бы кровавыми мечтами, но не такова была Зоя – за краткое время она проявила мастерство, достойное опытного агента-убийцы. Несколько человек из числа бывалых обидчиков Джексона уже пали от ее быстрой и аккуратной руки.

Три года она скользила между Америкой и Европой, педантично разыгрывая удачные и сокровенные killing games. За эти три года она лишь однажды вырвалась ненадолго на Родину – навестила южную Россию, где расквиталась с собственным обидчиком.

Это не заняло у нее много времени: в этой военной операции под названием «Краснодар» она позволила себе вольности, от коих воздерживалась, когда мстила за Джексона: вышла готическая фантазия. Возможно, она слегка переборщила с устрашающими ингредиентами своего краснодарского убийства, слишком дала волю воображению и таким образом приобрела жертву, на которую не рассчитывала. Этой жертвой неожиданно стал следователь московского уголовного розыска Юрасов, который специально прибыл в Краснодар расследовать это запутанное дело. Следователь был опытный, считал себя тертым белым калачом, учился сыскному делу у самого Сергея Сергеевича Курского, что слыл звездой московского убойного отдела. Юрасов имел за плечами множество раскрытых дел, повидал всякое, попадал и сам в переделки – короче, стреляный воробей, профессионал и прочее. И все же даже самый прочный материал может вдруг дать трещину – краснодарское дело, по сути, было скромным цветком в сравнении с сотнями других дел, пожестче. Но именно это краснодарское дело внезапно надломило психику опытного следователя.

Вскоре после своего возвращения из Краснодара Юрасов стал пациентом психиатрической клиники, где бывший наставник Курский иногда навещал его.

Осуществив свою краснодарскую фантазию, Зоя немедленно покинула Родину – не повидавшись ни с матерью, ни с сестрой… Она страстно любила их, но цель ее жизни требовала собранности сердца – свидание с матерью и сестрой могло всколыхнуть в ней слишком нежные чувства – таких чувств она не могла позволить себе, покуда… покуда жив и дышит убийца Майкла Джексона.

Она не собиралась писать о жизни Майкла Джексона глубокий европейский роман в стиле Пруста – это она соврала Рэйчел зачем-то. Зоя лгала как ангел – нечто присутствовало в ее лице, в ее беззащитной усмешке, в ее мечтательных и смелых зрачках – нечто, что исключало возможность лжи. Зоя пользовалась этой собственной способностью внушать доверие так же виртуозно, как пользовалась приемами всех прочих боевых искусств, коими она владела.

А владела она… Да, она была более чем одаренная девочка.

Насколько Рэйчел Марблтон не соответствовала избранной ею роли расследовательницы преступлений, настолько Зоя словно бы самой природой создана была для их совершения. Впрочем, ее поступки не казались ей преступлениями, напротив – это были подвиги, и одновременно это были произведения искусства – искусства священной мести.

Героические и вместе с тем филигранные акты, деяния с ювелирной отделкой, требующие точного расчета, отваги, вдохновения, – так мыслила Зоя о своих убийствах, ну и, конечно же, подобные экстраординарные и дерзкие преступления требовали покровительства небес.

Зоя заключила союз с небесами, ей казалось, что она стала суперагентом неба.

Но не только небо пользовалось виртуозностью Зои Синельниковой и не только лишь в область убийств распространялись выдающиеся таланты этой русской девочки. Она могла успешно выполнять самые деликатные поручения, могла менять личины, с легкостью овладевала иностранными языками, и даже на тех языках, которые она знала поверхностно, она изъяснялась без акцента: при кратком общении могла создать иллюзию уроженки самых разных стран. Стоило ей покрасить волосы в черный цвет, как почти финский белокурый ангел преображался в задумчивую француженку: она начинала лепетать, сутулиться, семенить, летаргически вздергивать верхнюю губу, а взгляд ее наполнялся чем-то вроде легкого эротического беспокойства, испытываемого в длинном бетонном туннеле. В образе англичанки она была безупречна: интровертный ребенок из закрытой школы, прекрасный, спортивный, сурово воспитанный. Удавались ей и американки, хотя она и не особо любила эту роль, ибо приходилось громко беседовать о деньгах и отношениях, не забывая при этом уродливо морщить лоб и возмущенно гримасничать.

Удавались гордые полячки, скромные и нежные чешки, озабоченные венгерки. Проще всего было изображать скандинавских девушек, для которых спорт и пространство – одно целое, а очи словно бы всегда отражают снег.

Удавалась ей также берлинская девочка-панк: достаточно было обзавестись парочкой грубых украшений, стриженным затылком, бушлатом, несколькими фальшивыми татуировками – и девичий призрак из Кройцберга являлся перед вами. Швейцарки и француженки составляли южную границу ее европейских перевоплощений, она не взялась бы изображать итальянку или испанку, хотя ей случалось бывать австралийкой или новой зеландкой. Да что там австралийка! Возможно, мы восторженно преувеличиваем таланты Зои, но сдается, что если бы потребовалось слиться с отрядом австралийских кенгуру, Зоя и тут бы не растерялась: пружинисто отталкиваясь от красной земли, она устремилась бы к горизонту вместе с мускулистыми сумчатыми, и каждый кенгуру в отряде ощутил бы ее как собственную единоутробную сестру.

Да, ей не слишком нравилось изображать американку, громко обсуждая деньги и парней, прежде всего потому, что ни деньги, ни отношения ее не волновали. Относительно денег она (родившаяся в бедности) пребывала в мистической уверенности, что их всегда будет ровно столько, сколько нужно. Спала она только с теми людьми, с которыми требовалось переспать для дела, ну а иногда спала просто с кем попало ради физической разрядки, но, собственно, в разрядках она не особо нуждалась – ее душа агента наслаждалась той жизнью, которую она избрала.

Что же касается сплетен о ее якобы сексуально окрашенных взаимоотношениях с ее приемным отцом, сэром Роальдом Уайлдом, то это вздор – во-первых, сэр Роальд бы уже весьма стар, когда встретил и удочерил Зою, а во-вторых, жизнь научила этого замечательного человека доверять свое закаленное тело исключительно женщинам китайского происхождения.

– Китайская империя изобрела все на свете, включая секс, – лукаво твердил этот ветхий старец, наделенный ясными, словно бы светящимися очами.

Будучи джентльменом самых благородных кровей, сэр Роальд уже в студенческие кембриджские годы славился остроумием и эрудицией, а затем немало послужил короне в качестве дипломата и консультанта по самым тонким вопросам.

Полжизни он прожил и проработал в Гонконге, подвизался также на дипломатическом поприще в Китае и на Тайване – короче, слыл специалистом по всему китайскому, кое-кто говорил о нем как об удивительном разведчике, во всяком случае сэр Роальд не отрицал того факта, что в бурные шестидесятые годы ему пришлось провести некоторое время в китайской тюрьме.

В результате он обожал Китай и, вернувшись наконец в Англию, разразился даже небольшой книгой о древней китайской философии – в этом сочинении все знакомые сэра Роальда смогли обнаружить ту же самую смесь остроумия и эрудиции, коей почтенный джентльмен поражал друзей еще в студенческие годы.

Кроме китайских женщин и китайской философии сэр Роальд (на удивление своим приятелям) боготворил нудизм и предпочитал в теплое время года тусоваться нагишом в тех местах, где это не возбранялось приличиями.

Должно быть, как в силу британского воспитания, так и по роду своих занятий, ему слишком многое приходилось скрывать – его душа и дела таились от внешнего мира за многими покровами, поэтому ему ничего другого не оставалось, как обнажать свое тело: единственный незасекреченный объект, которым он располагал.

Тело ему перепало невысокое, крепкое, не особенно стареющее. При его прочном сложении голосом он обладал нежным и слабым – незнакомые с ним люди, общаясь с ним по телефону, могли подумать, что на связь вышла белоснежная козочка, затерявшаяся среди кустов сирени. Но сэр Роальд не был козочкой.

Как и где встретил этот человек Зою Синельникову – этого мы не знаем. Как так вышло, что этот англичанин, всю жизнь мысливший в направлении Китая, вдруг привязался в старые свои годы к русской девочке и даже официально удочерил ее (при том, что у него имелась и настоящая родная дочь, почти ровесница Зои), – этого мы также не знаем. Одно можно сказать с уверенностью: те, кто усматривал в этом удочерении сексуальную подоплеку, ошиблись. Сэр Роальд не изменил китайским женщинам. И все же удочерил русскую, хотя в его распоряжении были тысячи сироток из Поднебесной, черноволосых, блескооких девочек, похожих на смуглые леденцы. Сэр Роальд объявил Зою своей дочерью не потому, что видел в ней воплощение своих эротических фантазий.

Его внимательный взгляд уловил в ней нечто, что для него было дороже эроса, – он узнал в ней гениального агента.

Сэр Роальд был разведчиком. Был таковым с младенчества. С чего начинается разведчик? Вначале ребенок стоит за шкафом, таясь, разгадывая коварный план комнатной собачки или кухарки. Затем собачку или кухарку заменяет мафия либо вражеская держава.

Ребенок становится взрослым, и его игры вплетаются в ткань реальности, но суть этих игр не меняется. Затем он стареет и словно возвращается в детство – он уже больше не разведчик, он просто играет, как играл когда-то, стоя за шкафом.

Он снова стоит за шкафом, он вернулся к исходной точке своего пути. Он стонет от счастья, его разрывает тоска, слезы туманят ему глаза, а губы изгибаются хохотом ликования. Он испытывает экстаз, стоя за шкафом, от того что его любимая игра, игра всей его жизни, наконец-то вернулась к своей подлинной изначальной природе – к природе игры. Эта игра освободилась от связи с реальностью, как освобождаются от болезни. Разведчика сотрясает счастье, потому что комнатная собачка и кухарка снова здесь, они вернулись к нему из небытия: только их тайны желает он разгадывать, только их интриги расплетать, только их преступления расследовать. Мафия и вражеская держава не смогли заменить собачку и святую кухарку, дары взрослой реальности оказались трухой. Но есть возможность снова притаиться за шкафом, уже по ту сторону взрослой реальности, и так всецело и вновь ощутить, что ты и твоя игра – единое и неразделимое целое.

Если перевести все вышесказанное с детского психологического сленга на язык «взрослой реальности», то можно сказать следующее: к старости сэр Роальд сделался равнодушен к потребностям британской короны. Он полностью отстранился от каких-либо дел, но разведчик в нем не угас – он просто ушел за шкаф, ушел в гости к чистой игре. Он собирался провести за шкафом счастливую одинокую старость, одиноко сплетая и расплетая сети чистой игры, но неожиданно там, за шкафом, он встретил девочку, в которой узнал себя. Он впадал в детство, она выпадала из него – так они и упали друг другу в объятия.

Она тоже убивала и плела интриги не ради взрослой реальности. Она играла в чистую игру. Распознав в ней гениального суперагента, сэр Роальд не возжелал поставить ее таланты на службу королеве – у Зои уже был свой мертвый и святой король – Майкл Джексон.

И хотя время от времени старик и обременял Зою некоторыми деликатными поручениями, но делал он это не ради каких-либо интересов, а исключительно из педагогического энтузиазма, желая отточить ее таланты посредством подбрасывания различных задач. Задачи попадались весьма непростые – Зоя справлялась успешно.

В частности, на конференцию в Ницце, что была посвящена проблемам европейской словесности, Зоя приехала по просьбе своего приемного отца: сэр Роальд поручил ей похитить одну рукопись – эта рукопись старому разведчику была совершенно не нужна, но он знал, что хозяин рукописи бережет ее как зеницу ока, – пожалуй, Зоя могла потренироваться в том, как обмануть бдительность зрелого параноика. Зоя, как всегда, справилась успешно, задание показалось ей простым, и она успела искупаться, позагорать, послушать пару забавных докладов, подружиться с Рэйчел и Тасуэ Киноби, поужинать с Мельхиором Платовым и прочее… Короче, экспедиция в Ниццу прошла гладко и празднично, и только один момент выбивался по стилю – атака нищей старухи у входа в итальянский ресторан и старухины русские грубые оскорбительные слова, крикнутые с искренней ненавистью. Зоя эту старуху никогда прежде не видела (она обладала превосходной зрительной памятью), но… старуха выбивалась по стилю, и Зоя догадывалась, откуда бежит этот стилевой разрыв.

Старухины слова предназначались не ей. Не ей, но кому-то, кого можно было с ней перепутать. Имелся на земном шаре только один человек, с кем ее могли перепутать, – ее сестра Анна.

Да, Зоя была близнецом. Вы уже догадались об этом. Надо сказать сразу же: отнюдь не Зое, а именно ее сестре-близнецу Анне Синельниковой наше повествование намерено уделить наиболее пристальное внимание.

Поскольку речь идет о Конце Времени, а этому событию, согласно древним пророчествам, будет предшествовать период, когда каждый из живущих обретет на земной поверхности своего двойника.

Но Зоя покинула своего двойника, страстно любимого двойника, свое нежное отражение – свою сестру.

Oh sister, my sister! Отражение осталось в России, как в зеркале. Зоя повернулась к своему отражению спиной – она забыла о нем, ведь теперь она отражалась в Майкле Джексоне. Вначале, после того как Зоя внезапно исчезла, ее мама и сестра мучительно волновались, даже скорбели, пытались разыскивать Зою, молились, плакали перед иконами, в глубине души уверенные в том, что Зою убили. Но потом Зоя стала присылать из-за границы деньги и короткие письма, после чего мать совершенно успокоилась – беспечная женщина. Особенно деньги ее успокоили: раз присылает деньги, значит, дочка при деле. Но Аня Синельникова не успокоилась. Теперь, когда она знала, что ее сестра жива и ничего плохого с ней не случилось, чувство космического одиночества, знакомое всем разлученным близнецам, посетило ее.

Внешне Аня и Зоя почти не отличались друг от друга, но характером и строением души отличались – всеми присущими Зое талантами Аня также обладала, но как бы в приглушенном состоянии.

Обе сестры с детства проявляли склонности к щедрости, мечтательности, бескорыстию, самопожертвованию. Они отлично учились и преуспевали в спорте.

При этом обе девочки, хоть и были доченьками беспечной и простой уборщицы, демонстрировали некую царственность в повадках и придерживались высокого мнения о себе, что, впрочем, вполне соответствовало их красоте и способностям.

Южнорусский город, где они жили, не замечал ни их красоты, ни способностей, с равнодушным любопытством взирая на свои волшебные порождения. Красивые девочки здесь всегда произрастали в избытке и ценились не более полевых цветов, таланты близняшек казались чудачествами, никто их не боготворил, не пестовал, но у сестер хватало ума, чтобы своими силами осознать свою необычность. Однако, если Зоя была решительна и тверда в своих поступках, быстра в реакциях, вынослива, спокойна, а в общении с людьми проявляла удивительную гибкость в сочетании с независимостью, то Аня иногда как-то зависала: она могла застыть у окна на полдня, созерцая какую-то звенящую точку в пространстве, или часами перебирать фотографии с отсутствующим лицом. Ее влекло все пустое и заброшенное: пустые дома, где никто не живет, ржавые пустые вагоны, вросшие в мучнистую или травянистую землю, пустые скверы, откуда скверная погода изгнала гуляющих, пустые черные детские площадки, оживленные только скрежещущим визгом качелей.

Вся твоя жизнь

Это сон пустого леса у моря.

А в остальном до того дня, когда умер Майкл Джексон, сестры обитали, как прочие девочки: шалапутили, моросили, тихо кошмарили на местности, зависали на подъездах с ровесниками, получали призы за спорт, подтарчивали по-детскому на случайной шняге, фотографировали себя с вытянутой руки на мобильник, втирались в доверие к жирным бакланам и тощим диджеям, шлялись на рощу, курили местную, втирали пустой грев по цепочке, мялись у клубов на фейсконтроле, висли на районе, рыбачили с дедушкой, который потом утонул, любили собак, на песчаных косах заплетали друг другу песчаные косы, взлетали бабочками над опен-эйрами, бывали царевнами бала, перлись на музыке – короче, полной грудью вдыхали сладостный воздух привольной юности.

Но все изменилось с исчезновением Зои, хотя по-прежнему весной, летом и осенью уродливые бетонные дома погружались в пучину цветов, а за домами сады и степи убегали до самого ржавого полуиндустриального горизонта, откуда плыли громоздкие прозрачные облака, наполненные едкой морской солью. На этот ландшафт смотрел полузастекленный балкон, обжитый понурыми шкафчиками и велосипедами.

Здесь теперь Аня Синельникова загорала одна, без сестры – она лежала в складном кресле, положив длинные загорелые ноги на ржавые перила, в модных солнечных очках, с сигаретой – прекрасное Отражение, оставшееся в одиночестве.

Однако время шло, и Отражение постепенно привыкало к независимому существованию – Отражение все глубже погружалось в глубины зеркала, к которому Нарцисс повернулся спиной.

И все же мысли Ани летели в сторону Зои. В сторону Оз, ибо таково было тайное имя Зои в их общении. Зоя любила переворачивать слова и однажды сказала о себе:

– Я – Оз.

Так она прочла свое имя наоборот. И с тех пор Аня называла ее Оз. Или Wizzard of Ozz.

А Зоя называла Аню просто Яна, ибо так звучало Анино имя наоборот. А поскольку Аня и саму себя стала именовать Яной в честь Зои, то и мы впредь будем называть ее так.

Теперь Яна ничего об Оз не знала, ее богатое воображение рисовало ей самые различные сцены бегства сестры и ее пребывания за границей (но воображение не могло даже вообразить, насколько дерзкой была действительность).

Она все сидела на балконе, все загорала, видя краем глаза через окно, как мать вращается по кухне, маяча своими красными, выкрашенными хной волосами, постоянно повторяя: «Перцы… перцы… перцы… перцы… перцы…» Это мать собралась приготовить фаршированные перцы, и она настраивала себя на это дело посредством многократного повторения заклинательного слова.

Яна уводила взгляд к горизонту – там, за дымкой, лежал аэродром – самолеты время от времени взлетали сквозь розово-серую взвесь. Они казались Яне серебряными пулями или стрелами, которые ее душа посылала в небо с целью найти за облаками сердце сурового ангела – сердце Оз – и пронзить это сердце серебряным пером одинокой любви. Внизу, среди пучеглазых розовощеких клумб и цветущих деревьев скользили автомобили – почему-то все одинаковые, серебристые, как самолеты, словно бы залитые живой ртутью до краев. Капли зеркальной ртути или осколки ртутного зеркала…

Должно быть, совершая запутанные и бессмысленные перемещения по тенистым улицам, эти автомобили постепенно стягивались к аэродрому и там вливались в жидкие тела самолетов, чтобы вскоре взлететь, отравляя собой беспечное и ленивое небо.

Тяжелое томление – южное, раздольное и вместе с тем безысходное – скапливалось над цветущими деревьями, над клумбами, над заброшенными кинотеатрами и новыми часовнями, откуда выходили сонные и возбужденные казачки с горящими свечами в руках, чьи огни быстро гасли среди океанов солнечного света. Тяжелое томление уводило Яну в сновидение – полуденный демон склонился над девушкой, своей сильной ладонью он сжал ее загорелые пальцы и повлек за собой – туда, к сестре, в страну Оз. Но странно и тяжело оказалось в стране Оз, там летали во множестве самолеты, но нечто новое и омерзительное гнездилось теперь в металлических птицах. В стране Оз будущие пассажиры плыли на конвейерных лентах, столь же чинные и безучастные, как их чемоданы, там блестело столько синих стекол, ароматических магазинов и аптек, в чьих лучистых окнах счастливые девушки с бархатной кожей сладко засыпали под воздействием легкого снотворного, тронув уголки своих серебряных губ леонардовскими усмешками. Там бдительные офицеры Евросоюза с печальными свежими лицами проверяли разноцветные паспорта, половина из которых были поддельные: слишком пестрые, слишком хрустящие… Там Зоя в летнем гороховом пальто предъявляла ветчинным офицерам свой британский паспорт, а те в ответ печалились и радовались одновременно, потому что паспорт был кое-где даже настоящий, но головокружительно радушный изнутри, а протягивала его изящная рука, затянутая в серую замшевую перчатку.

Офицерам хотелось расплакаться от счастья – настолько они были бдительны, – но лучше бы они присмотрелись пристальнее. Не к водяным знакам и штампам, не к водянистым глазам пассажиров, а к строю летательных аппаратов, что готовились унести мягких людей в сияющее или хмурое небо. Среди аппаратов скрывается зло сна. Среди аппаратов скрывается зло.

В утробе полуденного сновидения плетется пряжа тлетворного рассказа – рассказа о чем-то, что не встречалось прежде: легенда токсичная, отталкивающая, повествующая о гнусном и обременительном, – вроде бы оживающий самолет, жирный самолет, большой самолет…

Кому же приснился отталкивающий сон о хищном инопланетянине, который притворился самолетом? Не представляется ли этот вопрос более существенным, чем вопрос о том, кто убил Кирилла Прыгунина, братьев Чепмен, Тита-Иерарха, Мартина Башира и Тома Снеддона? Итак, кто видел этот сон – Аня Синельникова? Следователь Юрасов? Следователь Курский? Зоя Синельникова? Сэр Роальд Уайлд? Морис Сэгам? Логично было бы предположить, что этот сон видел Тедди Совецкий, ведь именно он страдал фобией самолетов.

Но, впрочем, случаются и коллективные сны. Нельзя исключить, что все перечисленные люди видели этот сон (или фрагменты этого сна), но затем забыли об этом. Наиболее пикантная версия следующая: этот сон видел Цыганский Царь. Конечно же он забыл об этом. Но что нам до его забвения? Мы можем вспомнить все, что когда-либо возникало в его памяти.

И пока Рэйчел Марблтон, Курский, Уоррен и Ома Ра ведут свои расследования (любительские или профессиональные), мы ведем наше собственное расследование, и для нас важно установить, когда именно Цыганский Царь видел сон о самолете-людоеде.

Ответ на этот вопрос приятно (или неприятно) леденит душу: Цыганскому Царю привиделся этот сон много лет назад, в 1994 году. Сновидение пригрезилось ему в ту самую зимнюю ночь, когда он лежал на шкуре несуществующего животного: справа от него спала голая красавица, слева – иная дева, отличающаяся необыкновенной физической силой.

Спали и все прочие нейропроходцы – кто на шкуре, кто на антикварных кушетках, узко гнездящихся между старинными шкафами. Не спал только доктор Колакун: он неподвижно сидел в черном кресле Рудольф, похожем на трон, и светлым тяжелым взглядом смотрел на спящих.

Над ним висело наклонное зеркало в пышной раме, где отражался эбонитовый телефонный аппарат сталинских времен, а заодно отражался сам Колакун, похожий на императора, который завтра поведет свое войско в бой, а нынче блюдет отдых своих воинов. Сам же он не разрешает себе отдохнуть – светлым тяжелым взглядом он смотрит на спящих, питая их сияющим холодом завтрашней победы.

Так он и сидел там до самого снегопадного рассвета, когда Москва очнулась в объятиях абсолютной белизны: широкие руки архангела-снеговика охватили город – и все, кто пробудился, остались спящими. Так-то оно и лучше – в сновидениях бодрствует человеческая душа.

Проснулись и остались в сновидениях все лежащие на шкуре. Глаза открылись, счастливые леонардовские усмешки, ленивые и лукавые, расцвели на лицах девушек.

– Что тебе снилось? Что тебе снилось? – спрашивали они друг у друга, протягивая руки к волосам, к подбородкам, к бровям.

Священный вопрос. Самый главный вопрос.

– Я видела эльфов, – произнесла одна из близняшек с таким выражением лица, как будто только что съела белый гриб. – Я побывала в их стране. Это страна Яиссор или Зеркальная Россия. Там леса до всех горизонтов… Там деревья до всех облаков… Там королевские свадьбы в кронах деревьев, там жрецы, воины, девочки-прорицательницы в ивовых коронах бредут на ветвях со свечами в руках – огни этих свечей не гаснут, даже если на них дунет сам Борей.

– Или Гиперборей, – лепетнула сестричка.

– Или СуперБоря, – зазвенел смех среди волосков несуществующего животного.

Все помыслили в этот момент об огромного роста президенте по имени Боря, который часто бывал пьян. Нейропроходцы искренне его любили – не столько как политика (политику они немного презирали), сколько как человека. Его стремление пребывать в бессознательном состоянии свидетельствовало о широте его сердца, но это сердце функционировало в надорванном режиме, испытывая боль и сбои перед лицом политической реальности.

Конечно, он мало походил на эльфийского монарха, зато напоминал отжившее дерево – хвойный запах сопутствовал его власти, пробиваясь сквозь горестный смрад алкогольных возлияний.

– Эльфы прекрасны и мудры, но, кажется, им угрожает опасность, – произнесла близняшка.

– Эльфы… – задумчиво повторил Колакун. – Эльфы… Не хочу отравлять мир ваших романтических галлюцинаций ядом медицинских знаний, но я врач, и для меня слово «эльфы» связано с иными образами, нежели прекрасные лучники и лучницы с лучистыми очами. Мое воображение не рисует мне смолистые секвойи иного мира, по чьим мамонтовым ветвям бродят процессии сказочных существ. Мало кто знает… Возможно, только врачи знают эту тайну: эльфы реальны, они действительно живут в нашем мире, но живут недолго. Они очень слабы, очень непрочны… Так мало лет им отпущено, но даже в эти краткие годы жизнь их постоянно висит на волоске. Вы вот воображаете их лучниками, но в реальности эльф не справился бы с луком, даже с младенческой игрушкой в виде лука. У них слабые, почти прозрачные пальцы, соединенные чем-то вроде тонких перепонок, как у водоплавающих, хотя они не умеют плавать и избегают воды. Их кожа не переносит солнечного света, и на открытом воздухе они погибают за несколько часов. Они могут существовать только в сугубо искусственных условиях, под неусыпным медицинским контролем. Жизнь их протекает в своего рода инкубаторах – как правило, это закрытые и весьма секретные медицинские учреждения, опекаемые напрямую государственной властью: правительства всех стран знают тайну эльфов и бдительно скрывают ее от населения. Речью эльфы не владеют, очи их розоваты, а сознание являет собой загадку, как, впрочем, и некоторые физиологические свойства их тел, – медики исследуют их организмы, их реакции – это волнующая тема. На этом тайном огороде пасутся стайки будущих генных инженеров, которых государство держит под колпаком почти столь же непроницаемым, как стекла эльфийских инкубаторов. Жаль, что эльфы живут так кратко: восемь лет жизни – это королевский срок эльфийского существования. Их необычные уши на ощупь напоминают водоросли или древесные грибы, подаваемые в японских ресторанах. Эти уши снабжены чрезвычайно длинными студенистыми мочками – концы этих мочек доходят до плеч эльфа и тонкой кожаной перепонкой соединяются с этими хрупкими плечами. Эти уши напомнили ученым об эльфах сказок, отсюда и произошло данное медицинское обозначение. Некоторые ученые придерживаются мнения, что эльфы обладают весьма сложной конструкцией слухового аппарата, существует даже смелая гипотеза, что само их существование обусловлено тем фактом, что они выступают приемниками некоего особого Звука, недоступного человеческому восприятию. Возможно, они постоянно погружены в поток Сверхтонкого Звука (некоторые медики называют его Стон Эльфов), и этот Стон всецело формирует их сознание, о наличии коего мы покамест можем лишь предполагать.

– О чем это ты вообще говоришь? – спросила вдруг Обнаженная Красавица. – Что это за адский бред? Это тебя так проглючило?

– Глючь или не глючь, а найди здесь ключ. Я вам излагаю медицинские факты, о, моя драгоценная нимфа. Я вам повествую о том, что такое «эльф». Эльфы – это человеческие дети, родившиеся с определенным генным нарушением. Не думаю, что ваш мозг в данный момент готов к восприятию генной формулы, да и какая вам разница? Одной хромосомой меньше, одной хромосомой больше – и вместо человека рождается эльф. Я видел их, я бывал в инкубаторах, где они обитают. Один мой товарищ написал целую диссертацию на эту тему. Я сам довольно долго работал акушером, а все акушеры, трудящиеся в государственных клиниках, имеют четкие инструкции на случай рождения эльфа. Если новорожденный обладает признаками эльфического синдрома, его мгновенно перемещают в инкубатор, а родителям объявляют, что младенец умер. Официально эти существа не существуют, как ваши сказочные лучники. Над всем, что касается эльфов, довлеет Гостайна – и это действительно даже в наши размытые времена. А почему, собственно, все это столь засекречено? Думаю, потому что эта информация, будь она обнародована, расщепила бы идею о единстве человеческого вида. Если некоторые люди – не люди, значит, понятие «человек» есть фикция. А любая релятивизация понятия «человек» способна подточить основания современных государств.

– Не может такого быть, – произнесла великанша. – Это гон?

– Гон Кинг-Конга довел до Гонконга. Это не гон, а голая правда. Ну, может быть, я накинул ей на плечи легчайшую рубашонку, чтобы голая правда не замерзла на фоне сегодняшнего свежего снега.

В сегодняшнем свежем снегу, точнее, в свежем снегу того давно угасшего рассвета Цыганский Царь лежал и грезил, внимая словам Колакуна и не веря в то, что такие слова могут звучать в реальности. Лежал он, впрочем, не в снегу, а на теплой шкуре, и кто-то уже подбросил полешек в камин, так что отсветы уютного огня вскоре осветили изнанку его век. Жемчужный мир сновидений медленно отползал, высвобождая место для завтрака.

Жемчужный мир сновидений уползал в свои норы, находящиеся под властью прошлого и будущего. Очень любезно с вашей стороны, дорогой жемчужный мир сновидений, что вы тактично освободили время и место для завтрака, только вот завтрак оказался аскетичен. Аскеза с привкусом роскоши.

В качестве завтрака каждому из пробудившихся был предложен глоток красного терпкого вина.

Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро. Поступает ли мудро тот, кто завтракает глотком красного вина на снежном рассвете? Возможно, да, особенно если учитывать тот факт, что накануне не было выпито ни капли алкоголя.

Колакун торжественно, словно следуя ритуалу данного мгновения (некоторые ритуалы живут не дольше бабочек-однодневок), выстроил перед собой ряд из крошечных кофейных чашек – это был ряд хрупких воинов, прозрачных, как эльфийские уши: каждая белая чашка несла на себе изображение бабочки-однодневки. Затем умелым движением врача он откупорил бутылку молдавского и налил каждому по глотку. Здесь явно действовал виртуоз точных дозировок: все порции вышли равными, а в бутылке не осталось ни капли.

– За эльфов! – произнес гинеколог, поднимая свою чашку.

Глаза его были серьезны, как глаза офицера, обреченного на гибель силой собственной отваги.

– За эльфов!

Все выпили, и вдруг слезы брызнули веером из глаз одного из присутствующих. Обливаясь неожиданными слезами, он вскочил, метнулся к выходу сквозь лес вещей, опрокинул тонконогий столик с инструкциями, сорвал с вешалки пухлую длинную шубу и выбежал вон.

Захлебываясь мыслью об эльфическом стоне («он у них тихий, но страшный», – так высказался об этом стоне Набоков), юноша сбегал вниз по бесконечным ступеням лестницы дома «Россия», а казалось ему, что он стремительно проваливается в бездну сквозь ломкие этажи небес.

Взвизгнула древняя дверь подъезда, и в лицо бегущему хлынула сплошная галлюцинаторная белизна.

Он бежал сквозь снегопад, хрустя шагами, рыдая в распахнутой роскошной шубе, что придавала ему облик княгини, потерявшей одновременно сына и любовника, причем оба – гусары, внезапно убившие друг друга на случайной дуэли. Нечто сказочное и русско-культурное присутствовало в этой бегущей фигуре, нечто каренинское, блоковское, романсное – он бежал, одинокий на белизне, но с ним вместе словно бы бежали все русские, бегущие по городам: Евгений, удирающий от Медного Всадника, Каренина, бегущая на встречу с железным слоном.

Шуба его стоила целое состояние, хотя сам Славик Ландышев-Добро был беден, как волосок из шубы. Но этот хрупкий безоружный молодой человек не страшился бежать в драгоценной шубе по городу, полному лихими людьми, которые в любое время суток творили в этом городе все, что хотели.

Год шел девяносто четвертый – разбитной, криминальный, опасный, но столица дышала таким ангелическим покоем, какой даже в самом счастливом сне не приснится ей нынче, хотя полицейских и разнообразных охранников на ее улицах теперь больше, чем кого-либо еще. Смешно говорить, что этот покой был иллюзией, – то была не иллюзия, а йогический эффект, позволяющий босиком и не морщась пробежаться по горячим уголькам.

Бледное лицо Славика на бегу запрокинулось, он не видел дороги, ослепленный слезами и снегом.

Ему казалось, что его крупные увесистые слезы превращаются в алмазы, жемчуга, опалы, в сардониксы и хризопразы, в агаты и горный хрусталь, отражающий ледники Эльбруса и Маттерхорна. Колючие снежные хлопья застревали в его светлых волосах, которым умелые руки парикмахера сообщили форму ракушки (хотя укладка и пострадала за ночь). Тяжелое атласное платье шелестело и влачилось по хрустящему тротуару, пока он не подобрал его для скорости бега, – тогда под платьем обнажились серые пацанские штаны, заправленные в толстые лыжные сапоги. О, лыжные сапоги! Вы – сапоги, два шелковых набивных попугая, щелкающие хвостами по ледяному асфальту. Он думал о краткой и кроткой жизни эльфов, об их ломких пальцах с утиными перепонками, об их розовых глазах, об их нежизнеспособности, об их стоне, об их безутешной и невзрачной печали. Его губы шептали:

– Эльфы, эльфы, эльфы, эльфы…

И тут нам нельзя уклониться от проведения прямой полупрозрачной линии, соединяющей Славика Ландышева-Добро, бегущего по зимней Москве в 1994 году, с той плотной пожилой женщиной с красными волосами, которая двадцать лет спустя будет вращаться по летней кухне, бормоча:

– Перцы, перцы, перцы, перцы…

Двадцать лет спустя Славик Ландышев-Добро утонул в бассейне отеля на острове Бали. Его слава актера пребывала в зените, его называли гением перевоплощений. Многие фильмы и театральные спектакли гордились тем, что он сыграл в них главную или эпизодическую роль. В нашем повествовании каждое действующее лицо обладает братом или сестрой из разряда близнецов. Ну а если не обладает, то хотя бы страдает раздвоением личности. Славик Ландышев-Добро был единственным сыном одинокой матери и раздвоением личности не страдал. Это ему и не требовалось – он и так был профессиональным двойником, профессиональным отражением множества людей. В основном он превращался в кого-либо из персон прославленных (славу он обожал, как свою, так и чужую: недаром его назвали Славой) – бывал великолепно-раздражительным и волевым Гитлером, бывал капризной Мэрилин Монро, превращался в дебелую Любовь Орлову, бормотал исламские молитвы в южном облике бен Ладена, барствовал в виде шубообразного Шаляпина, надувался на весь мир обиженным Наполеоном, мельтешил, как грибочек Чарли, благословлял паству дрожащей рукой Иоанна Павла Второго, знойной Клеопатрой жалил свою недостаточно пышную грудь, подметал рукопись влажными усами Горького, горьким академиком Сахаровым бился за права охуевшего человека, веселым Кеннеди падал под пулями, веселым Освальдом посылал эти пули, Иваном-царевичем в парчовом халате хватал за хвост жар-птицу, Аленушкой горевал над омутом, тихим Штирлицем следил полет перелетных птиц…

Погружаясь в бесконечный мир лиц,

Щурится на небо безупречный Штирлиц…

Но не только лицо может стать зеркалом иных лиц, но и сердце может стать зеркалом иных сердец. Острая жалость к медицинским эльфам – нечто, напоминающее крушение ароматического фантазма, крушение запаха ранних лесных цветов – ландыша, подснежника, фиалки дикой.

Эта жалость заставила Славика рыдать и бежать в глубины белоснежного города, но, возможно, в этот час снегопадных слез он оплакивал не только медицинских эльфов, но и себя – в этих слезах присутствовало предчувствие того острого и вместе с тем абстрактного сострадания к себе, которое он ощутил двадцать лет спустя, погружаясь в теплую воду балийского бассейна. Простая правда посетила его в этой теплой воде – он осознал, что никогда не было на земном шаре ни Гитлера, ни Мэрилин Монро, ни Любови Орловой… Не было ни сального бен Ладена, ни шубообразного Шаляпина, не было грибочка Чарли… Никогда не существовал Иоанн Павел Второй, не жила на свете знойная Клеопатра, не было рафинированного Сахарова, не кручинилась Аленушка над черным болотом, не было Ивана-царевича, не было безупречного Штирлица… Был только он, Славик Ландышев-Добро. Но и его уже нет.

Относительно предощущений и предчувствий, относительно снов, отражающих будущее, следует помнить, что они обрушиваются на нас в необузданном количестве, – их так много и они так непрочно держатся на поверхности сознания, что возникает вопрос: зачем они являются нам в виде неудержимых мимолетностей, зачем они нам? Их почти невозможно запомнить – память не ухватывает их, ведь она не приучена помнить будущее: память не располагает соответствующими архивами, а если и располагает, то посеяла ключ от тех прохладных архивных комнат, где хранятся свидетельства о еще не состоявшихся событиях.

Предчувствий в каждом мгновении больше, чем сперматозоидов в капле спермы, однако лишь редкий сперматозоид поднимается в своем карьерном росте до хлебной должности эмбриона. Редкая птица долетит до середины Днепра…

Остаются от этих множественных предвосхищений только смутные дежавю, вызывающие в душе человека мистический озноб да глупое хихиканье.

Цыганскому Царю было не до глупого хихиканья, когда он впервые увидел девочку в грубой рясе францисканки, – она показалась ему заплаканной, отчасти блаженной, страшащейся смерти, и в то же время прекрасной – и его мужское сердце возжелало защитить ее от опасности. И в то же время возникло смутное, даже, пожалуй, мутное ощущение, что он уже видел ее когда-то. Когда-то давно, много лет назад. Но слишком она была молода, чтобы он мог видеть ее такой много лет назад.

Затем он встретил ее на рейве, в Республике Радости, и в приморской рейверше не узнал францисканку из Харькова. Не узнал, несмотря на то что они сблизились в беспечном танцевальном сожительстве, – такие воздушно-сексуальные связи в порядке вещей не только на рейве, но и на любом курорте.

И только в последний день Радости, в час, когда погиб Тит-Иерарх, он снова увидел ее в грубой рясе, подпоясанной корабельным канатом. И снова возникло ощущение дежавю – он почти вспомнил в тот миг свой зимний сон, приснившийся в 1994 году в гостях у Колакуна, – в том сне он видел ее голую, с хрустальным ножом в руке. Видел, как она наносит свой смертельный удар. Видел, как затем в коротком гороховом пальто она заходит в живой самолет.

Он не успел вспомнить свой давний сон – горящий воздушный шар отвлек его.

Но не ее видел он в том московском пророческом сновидении, а ее сестру-близнеца. Именно она тем летом, когда все танцевали в Республике Радости, нанесла свой стремительный удар стеклянным ножом в швейцарском кантоне Невшатель.

Но Це-Це об этом ничего не знал. Он ничего не знал о своей воздушной сожительнице, не знал и того, что у нее есть сестра-близнец.

И вот он увидел ее снова, в третьем воплощении после францисканки и рейверши – в виде царевны эльфов. Он был чем-то отравлен, чем-то оглушен, а она предстала перед ним в бредово-сказочном облике лучницы из лесов Эльсинора: в коротком зеленом плаще и таком же платье, а на поясе – колчан с оперенными стрелами. Прекрасная лучница, но он прежде не бывал в таком бреду, как этот, а ведь немало разновидностей бреда изведал.

В странном, мягко говоря, состоянии пребывал Це-Це – окружали его в основном деревья и камни, ибо он жил теперь в недрах горного лесного массива и мог с полным правом сказать о себе словами Данте:

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу.

Итак, камни: маленькие камни, огромные камни, мокрые камни, замшелые камни, горячие, сухие, изборожденные трещинами, опутанные корнями горбатых горных сосен, черные камни, угрюмо свисающие своими оплывшими лицами в лихие зеркала трепещущих ручьев, камни-генералы, камни-шлемы, камни-слоны, камни – мертвые кардиналы и крокодилы, лежащие в потоках, которые временами иссыхали. Деревья, нагнетающие ужас. Деревья, дарящие наслаждения. Гигантские деревья. Микроскопические деревья. Все это отчего-то не казалось ему реальным, хотя, приглядываясь к реальности, он подмечал, что здесь не встречаются особо гигантские или чересчур микроскопические деревья, – обычные леса, пустынные, заповедные, волосящиеся на горных хребтах, как вставшие дыбом шкуры на волчьих спинах. Волки здесь не обитали, зато лисицы – в изобилии: там и сям проскальзывали их узкие тела, почти не отбрасывающие теней.

Це-Це жил в небольшом поселении, больше напоминающем военный лагерь, но, впрочем, не современный военный лагерь, а скорее средневековый. Здесь все было почти таким, как грезилось когда-то: сигнальные огни на дальних вершинах, обзорные площадки, спрятанные в кронах деревьев, откуда ниспадали в нужный момент веревочные лестницы. Лучники и лучницы в коротких зеленых плащах, неусыпно всматривающиеся воспаленными глазами в синюю горную даль. Эти мужчины и женщины по какой-то причине считали себя лесными эльфами, но это были просто люди – ни магической силы, присущей сказочным эльфам, ни полупрозрачной слабости, свойственной медицинским эльфам, – ничем таким они не обладали. Обладали лишь замкнутыми сосредоточенными лицами, выкрашенными зеленой краской, луками, грязными плащами. Обычные люди, слегка одичавшие, ну и, конечно, в достаточной степени безумные. Вроде бы они вели нечто вроде партизанской войны против остального мира, и эта война была совершенно бессмысленной, беспочвенной – ничего они не хотели и не ждали от этого мира, которому объявили войну, да и мир этот ничего о них не знал и ничего от них не ждал.

Велась война сугубо галлюцинаторного происхождения – обитатели лесного лагеря производили впечатление заигравшихся детей, такими они, по сути, и были, но лесная жизнь была так сурова и скудна, а вечная война так закалила их, что все они стали существами невероятно выносливыми, гибкими, тихими, меткими. Слух и обоняние у них развились до поразительной чуткости, но говорили они редко и неохотно и никогда не смеялись. Никогда не звенел эльфийский смех между деревьями. Никогда не пелись у костра эльфийские песни. Впрочем, вообще никакие песни не пелись – здесь все жили, затаившись, пружинисто пригнувшись, навострив уши (на вид обычные). Жили как портняжка Джек, крадущийся вдоль каменной пятки великана.

Но все же они знали эти песни – эльфийские песни, – хоть никогда и не летели над лесами их голоса. Но иногда сухие губы, не привыкшие улыбаться, крашенные зеленым соком растений, – изредка эти губы, как сквозь щель, пропускали сквозь себя тихий, шелестящий шепот:

Эссладор маййас секве коо!

Эссладор маттире эйвекейрес бьорри-ро,

Бьорри-ро…

Судя по всему, эти люди вели свою партизанскую лесную жизнь уже давно – они знали лес и горы, словно свои зеленые пальцы, обходящиеся без утиных перепонок. Все они плотно притерлись к такой жизни, срослись с ней в единое целое – все, кроме Ани-Яны Синельниковой, которая играла в этом отряде роль царевны-воительницы.

Вроде бы никакая зримая корона не тяготила ее белокурую голову, но все повиновались ее слову, как королевскому приказу. При этом не требовалось особой проницательности, чтобы заметить – она здесь недавно, она здесь единственная, кто не слился с лесной жизнью воедино.

Яна и Цыганский Царь возобновили свое сожительство и обитали вместе в подобии царского вигвама – тусклом зеленом конусе в кармане каменного ущелья. Живя с ней, Цыганский Царь наблюдал среди ее вещей кое-какие предметы современной городской жизни – зеркальце, фонарик, несколько книг, зубные принадлежности и прочее.

Кажется, остальные обитатели лагеря не пользовались такими вещами и никогда не приносили никаких трофеев после боевых вылазок в нижние края. Странно, в высшей степени странно, однако они приносили только деньги – бумажные деньги, металлические деньги. Ассигнации затем сжигали в большом костре, который разводили после вылазок, а монеты швыряли на каменный пол нескольких пещер, соединенных между собой естественными скальными коридорами, – от этого каждый шаг в этих пещерах и переходах производил скрип и позвякивание металлической опавшей листвы, и этим звуком скрипуче и зловеще вторило эхо пещер.

Це-Це с трудом подумал о том, что, возможно, эльфы уничтожают деньги из каких-то коммунистически-утопистских соображений, или же такие действия предписывает им неведомая религия, но все идеологические вопросы, как, впрочем, и все прочие вопросы, оставались без ответа. Так что идеология эльфов сохранялась в тайне, и Цыганский Царь никогда не узнал о том, почему горные эльфы уничтожают бумажные деньги.

Нельзя утверждать, что он всерьез стремился узнать ответы на этот вопрос: его любознательность пребывала в подавленном, оглушенном состоянии. Даже быт лагеря казался ему смазанным, незаметным, да и время в этих ущельях текло с молочной скоростью: солнце вставало и вроде бы сразу уже заходило, успев только обжечь верхушки деревьев, ночь раскидывала свой холодный шатер, и тут же этот шатер обрушивался под натиском нового рассвета. Питались эльфы в основном рыбой, потому что неподалеку журчали разнообразные водоемы, богатые чешуйчатыми, хладнокровными и довольно жирными созданиями. Рыбу жарили на кострах либо варили уху в чугунном котле, несколько раз Це-Це видел, как некоторые из эльфов торопливо съедали рыбу сырой, почти трепещущей, после чего на их грязно-зеленых лицах оставались серебристые чешуйки, поблескивающие, как перламутровые часики на руке отравленной дамы.

Лес наполнен звуками, но в совокупности они сливаются в звенящую тишину. Тишина, тишина, тишь. Цыганский Царь и девушка, похожая на эльфа, часто сплетались в звенящей любви, но разговаривали мало – в Республике Радости, где они сошлись, поговорить было почти невозможно – всюду присутствовала музыка, впитывающая в себя все речи: звон и гром, лепет и скрежет, свист и электрический гул, в долгом порыве отлетающий в космос… До разговоров ли среди таких вибраций? И все же они болтали там чаще, чем здесь, в горной чаще. Здесь их оглушала тишина. Тишина, тишина, тишь. Здесь было легче целоваться и проникать друг в друга ветвями своего телесного дерева, чем произносить слова. Здесь, в лесу, они чувствовали себя вечно пьяными, пьяными вдрызг, в стельку, в хлам – но не воодушевленно и восторженно, а подавленно, бессознательно, безмолвно. Если Цыганский Царь желал нечто сказать, то его сразу же останавливало ощущение, что его язык сворачивается в трубочку, в рулон, в морковный морской завиток, стремящийся безмолвствовать в своей влажной пещере. Прочие обитатели лагеря тем более не выражали тяги к словесному общению, если же им приходилось говорить, то изъяснялись на диалекте эльфийского с примесью русских слов, нередко матерных, причем лишенных всякого эмоционального содержания, – Цыганский Царь ни разу не видел, чтобы здесь кто-либо ссорился, хмурился, злился или впадал в бешенство. Никто не смеялся, не гневался – все пребывали в ровном, собранном, безучастно-мобилизованном состоянии, что свидетельствовало о глубоком погружении этих людей в их игру. Наверное, все они были здесь счастливы – счастливы счастьем мобилизованного отсутствия.

Как бы их всех не было, как бы все они исчезали внутри собственного сознания, но Отсутствие, в которое они погружались, казалось свежим, лесным, мускулистым, пружинистым, четким, прохладным…

Кто были эти люди? Как они очутились здесь? Что вытянуло их в такую отдельную жизнь? И как францисканка оказалась в роли их предводительницы? Зачем они таились в лесу, питаясь рыбой и совершая абсурдно-жестокие набеги, даря смерть с помощью стрел?

Действительно, какие вихри сорвали Яну Синельникову с ее балкона, где она загорала и курила, тоскуя по своей сестре Оз? Какие потоки захватили ее и принесли сначала в Харьков, на съемки фильма «Курчатов», а потом – через Республику Радости – протащили ее до сырых взъерошенных гор, где она оказалась королевой и сожительницей Цыганского Царя?

На это все не так уж и просто ответить. Не все ситуации и не все сплетения обстоятельств поддаются описанию. Случаются такие клубки, которые по самой своей природе не могут быть распутаны. Поэтому лучше оставить их как есть.

Разумнее всего не прикасаться к такому клубку даже кончиками пальцев, всей душой надеясь на что, что клубок затеряется, забудется, обрастет пылью, обратится в мягкий пылевой шар, которым смогут играть пыльные ангелы. Но не тут-то было – клубок-то живой и опасный, он самостоятельно катается везде, где хочет, он разбрасывает в тайных местах свои черные нити, унизанные болезнетворными узелками. Забудешь о клубке, развеселишься, помыслишь о нем как о легкомысленном колобке – тут и сдавит тебе горло черная нить, унизанная болезнетворными узелками. Клубок – не колобок, он не гладкий и покатый, он ворсистый и плетеный, не по амбарам метеный, не по сусекам скребеный, а в самом ужасе смотанный, в черной панике вязаный, со всей неземной сволочью связанный.

Зоя и Аня Синельниковы были совершенными копиями друг друга, даже мать путала их. Им нравилось играть в зеркало, причем в этих играх Аня всегда бывала отражением, повторяющим за сестрой ее жесты и гримаски. Играли, нарядившись в одинаковые платья, но более всего любили играть совершенно голые, закрывшись в своей комнате, где все стены блестели фотографиями иных близнецов.

В начале их игр Зоя делала жест, поднимала руку, смеялась, куксилась, роняла расческу, совершала боевой выпад – Аня повторяла каждый жест, каждый выпад, каждую усмешку. Но если обстоятельства и настроение сестер способствовали затяжному характеру игры, если они играли более часа, тогда подобие транса нисходило на девочек, и в этом состоянии им удавалось достичь подлинной синхронизации – тогда их роли растворялись друг в друге, и вместо Нарцисса и Эхо являлись два равноправных и равноценных Зеркала – и в те священные мгновения они вместе составляли Бесконечность – зеркальный коридор, звенящий молчаливым смехом абсолютного удовлетворения.

Их тела и лица излучали красоту – оказываясь в резонансном и потенциально бесконечном туннеле, эта красота превращалась в нечто наподобие вспышки света: flash в значении «плоть» превращалось в flash в значении «вспышка». Когда они голые стояли друг против друга в потоках закатного или рассветного сияния, тогда (если пользоваться языком современного технобреда) они превращались в коллайдер, где таинственная частица бытия под названием «прекрасное» («инфракрасное» иными словами) разгонялась до неземных скоростей.

Тогда-то они обнаруживали ноздри не только на своих лицах, но и в мозгу, и этими мозговыми ноздрями обоняли тонкий, едкий, влажно-пронзительный аромат – приветственный и прощальный запах ландыша, затопляемого прозрачным натиском ручья. В эпицентре ландыша скрывалось нечто совершенно иномирное – Добро, никогда не отягощающее земную действительность, сезонное Благо, сконцентрированное для очередного весеннего прорыва сквозь стихию времени.

Но затем что-то изменилось, единство близняшек нарушилось, священные обнаженные стояния друг против друга ушли в прошлое – затерялись в рассыпающемся детстве. Оз стала тусоваться одна, без сестры, у нее появились свои приятели и приятельницы, которыми она не делилась. Она стала пропадать в ночи, а затем то хмурилась, то хохотала.

И все же несколько раз они пробовали возобновить свою любимую игру в зеркало: снова стояли нагишом друг пред другом, как Твидлдум и Твидлди, но Вспышка не рождалась. В их телах появилось невидимое физическое различие, они больше не были копией друг друга: Яна была девочкой, Оз – женщиной.

У Оз появился сексуальный опыт, в том числе негативный – ее изнасиловал один злобный парень, с которым после Зоя чудовищно расквиталась. Но Яна об этом различии не знала, точнее, ей не приходило в голову просто подумать об этом, и только потом, уже после того как Оз уехала на Азов и не вернулась, уже после того как она стала присылать из-за границы деньги и краткие письма, на пике томления и одиночества Яна вдруг догадалась, почему нарушилась гармония их зеркальной игры. Она догадалась о различии. И сразу же ощутила страстное желание уничтожить это различие, то есть избавиться от своей девственности, от пленки, которая теперь отделяла ее от сестры. Хотя Оз убежала и жила теперь далеко, но Яна по-прежнему хотела ощущать себя ее копией, ее отражением, ее любимым, пусть и далеким, зеркальцем, посылающим сигнальные вспышки света в чужие страны, где Оз нынче струилась по делам своей мстительной миссии.

Простое желание с кем-нибудь переспать породило в случае Яны целый каскад поразительных происшествий. В этом каскаде ей удалось сделать то, что она задумала (избавиться от невинности), но к тому моменту, когда это случилось, лишение невинности уже не имело для нее никакого значения – она почти не заметила этого долгожданного события – совсем другие темы завладели ее сознанием. Поток интенсивных случайностей и трансформаций, внезапно обрушившийся на нее, оказался так силен, что в этом потоке она почти забыла Зою. Трансформации почти вытрясли из нее комплекс близнеца – на некоторое время она перестала быть близняшкой. Она перестала быть Отражением, но и сама словно бы перестала отражаться, тем более в лесу эльфов не водились зеркала, а тайное зеркальце, которое Яна скрывала в своих вещах, могло отразить только рот или глаз.

Мы не в силах описать горячечную цепь событий, что начиналась с каких-то песчаных откосов, с моторных лодок, с купаний в летней реке, затем праздновались сразу несколько дней рождения, затем происходили вечеринки под открытым звездным небом, затем Яна с одним мальчиком обследовали большое и заброшенное индустриальное строение – возможно, когда-то это был закрытый объект полувоенного типа, но здесь словно пронеслись вражеские войска: все стояло в руинах, в осколках, в дребезгах – и только неведомый технический организм, который они так и не смогли отыскать, выжил и из невидимых подвалов исторгал звук, напоминающий вопль стрекозы на морозе.

Под этот стрекочущий стон Яна и освободилась от постылой девственности – ей, кажется, понравилось странное занятие под названием «секс», а в целом она находилась в настолько космическом состоянии, что даже не подумала о том, что теперь ее тело снова представляет собой идеальную копию Оз.

Затем опять праздновались дни рождения, как будто все ее знакомые сговорились родиться в эти дни. На одном из праздников Яна жестоко подралась с одной девочкой, красивой, но чрезвычайно подлой, чья капризность легко взрывалась полудетским культом насилия.

Со свежими царапинами от девичьих когтей на лице Яна встретила мутноватый розовый рассвет на проселочной дороге, неожиданно обрывавшейся возле невзрачного холма, за которым серебрились рельсы железных путей. Холм увенчивался старым кирпичным домиком, похожим на одинокое навершие крепостной башни: с той стороны, что смотрела на железную дорогу, домик нес на себе выпуклые выщербленные кирпичные буквы, складывающиеся в слова:

СЧАСТЛИВОГО ПУТИ!

Раньше в этом домине размещалось нечто железнодорожное, теперь там жил один человек, покупающий антикварные предметы. Яне понадобились деньги, и друзья сообщили ей о железнодорожном домике. Яна стояла в мутном розовом свете, погруженная в глубочайшую рассеянность, – вначале она почему-то полагала, что этот розовый свет обозначает закат, но это был рассвет.

Ее худые исцарапанные руки сжимали старинные тяжеловесные часы с бронзовым циферблатом, на котором был тонко выгравирован поединок между двумя мифологическими существами – драконом и единорогом.

Существа сплелись в боевом объятии, и сразу же становилось ясно, что они уже убили друг друга, – единорог пробил тело дракона насквозь своим витым рогом, напоминающим штопор, а дракон вонзил свои изогнутые зубы в загривок единорога, а острокопытные ноги его оплел своим хвостом, тоже напоминающим штопор. Часы остановились много лет назад, а потом лишились стрелок, но все же они были по-своему прекрасны, зеленоваты, таинственны – Яна нашла их дома на антресолях и теперь надеялась выручить за них некоторое количество денег.

Но ее случайно принесло к этому домику в такую рань, что теперь она сомневалась – уместно ли на рассвете приносить незнакомому антикварщику бронзовые часы? Сомнение заморозило ее на этой дороге, и, кажется, она простояла там около часа в полной неподвижности, глядя на изредка проносящиеся поезда. В окошке кирпичного домика тем временем теплился коричневый свет – там тускло светилась лампа за дряхлой занавеской.

Вдруг скрипнула дверь, и человек в белой майке, камуфляжных штанах и с газетной треуголкой на голове выдвинулся в подобие огородика, нагнулся, поднял с земли железную лейку и, кажется, собрался заняться увлажнением скромных грядок. Но тут он заметил девочку с часами в руках.

– Вы ко мне? – спросил незнакомец через забор, глядя не на Яну, а на бронзовые часы.

– К вам, – ответила Яна (не своим, каким-то слегка чужим голосом, как ей показалось).

– Проходите, – обитатель домика распахнул перед ней белую морщинистую дверь.

Она вошла. Внутри она ожидала увидеть заросль старинных вещей, но в этом ожидании сказалась ее наивность – конечно, он хранил свои сокровища не здесь. В зелено-белой комнате оказалось вполне уютно, но аскетично, и никакие старинные предметы здесь ее не встретили, за исключением настольной лампы под дутым стеклянным абажуром и толстой книги в массивном истертом кожаном переплете, что черным квадратом темнела на фоне белой бумаги, аккуратно укрывшей дощатый квадратный столик.

В остальном из вещей лишь крашеный желтым маслом платяной шкаф и железная кровать, украденная из советского санатория. Два красных кресла – привет из семидесятых годов двадцатого века. Между креслами на табуретке стояли стакан крепкого черного чая и блюдце с яйцом, которое еще недавно вращалось в кипятке, – над ним ветвился полусолнечный пар. Видимо, скупщик краденого собирался завтракать.

– Присаживайтесь. Чайку? Яйцо? – хозяин общим любезным жестом указал на кресло и табурет. Впрочем, он по-прежнему смотрел только на бронзовые часы, которые она принесла.

– Спасибо, – произнесла Яна картонными устами и молниеносно съела яйцо.

Яйцо было крутое. Очень крутое. Оказалось, она дико голодна. Только потом она сообразила, что, возможно, оставила хозяина без завтрака, но тот выглядел спокойным, радушным, бесстрастным.

– Сигареты у вас не найдется? – спросила она, стряхивая с губ осколок скорлупы.

– Курить вредно, – пресно ответил хозяин домика.

Трудно вообразить утверждение более банальное и общеизвестное, при этом он произнес его без каких-либо эмоций, равнодушно, словно бы думая о чем-то другом, но Яна впервые в жизни вдруг осознала, что курить вредно и что курить она больше не будет.

Прежде ей не приходилось встречаться со скупщиками краденого. Она представляла себе в этой роли юркого или мирного человечка с маслянистым лицом, внешне сонного, но с быстрыми цепкими глазками и жадными пальцами. Хозяин железнодорожного домика ничем не походил на такого ловкача: это был довольно щуплый, худосочный, среднего роста дядька лет сорока, загорелый, в очках, с незапоминающимся лицом. Более всего похож на бывшего технаря – такие иногда убегают из больших городов, чтобы угнездиться где-нибудь в полусельской местности, где на мистической волне занимаются тем, чем придется: заведуют лодочными станциями и прокатом велосипедов, рыбачат, обсасывают в тиши редкие компьютерные программы, пьют водку, читают Кастанеду…

– Меня зовут Яна. А вас?

Она ожидала услышать какое-нибудь стертое имя-отчество вроде Валерий Сергеич или Андрей Палыч, но скупщик краденого ответил ей столь же ровным голосом, каким перед этим заявил о вреде курения:

– Зови меня Гэндальф, или Серый Странник.

Глава тридцать третья

Гэндальф, или Серый Странник

– Значит, вы – странник? – спросила Яна. – На первый взгляд в вас нет ничего странного. Думала, вы тут живете оседло.

– Можно ли жить оседло в домике, на котором написано «СЧАСТЛИВОГО ПУТИ»?

– Где же вы странствуете?

– Везде, где пролегают счастливые пути. Вещь неплохая, – Гэндальф кивнул на часы. – Бронзовый циферблат сработан аж в семнадцатом столетии. Гравировка тонкая, германская. Полагаю, Дрезден. Чувствуется кудрявая саксонская рука. Остальное – сор. Стрелок нет. В цифре двенадцать отсутствует икс. Внешний футляр – самодел конца девятнадцатого века, сосна.

– Со сна чего только не наделаешь. Мне сказали, они стоят тысячу баксов. Я хочу триста.

– Тебе за них никто и пятьдесят не даст.

– Двести.

– Мне эти часы не нужны, голубушка, – Гэндальф меланхолично покачал головой. – Мне нужна ты.

– В смысле? – Яна резко выпрямилась.

– Про секс подумала? Зря. Я сексом не балуюсь. Я, знаешь ли, человек женатый. Да еще так неудачно женился, что про секс и думать забыл. Мне нужна ученица, а не любовница.

– Хотите научить меня скупать краденое?

– Краденое? «Краденое солнце» – читала такую детскую книжку? Там описан путь крокодила, который солнце проглотил. Разве что солнце стоит того, чтоб его украсть. А весь этот молчаливый хлам, все эти вещи и деньги – бумажные, металлические, электронные… Тебе не стоит марать об это ладошки. Лучше окуни их в кровь, детка. Холодная кровь монстров дарит силу. Ты увидишь пещеры, устланные золотыми и серебряными монетами, но ты не из касты воров и не из касты торговцев. Ты – воин, детуся. Красивая ты девчонка, но глянешь на тебя, и рука тянется не к причиндалам, а к виску – хочется взять под козырек. Оно и к лучшему. В семнадцатом веке саксонцы красиво чеканили по металлу схватки драконов с единорогами. Иной любитель где-нибудь в Москве выложит за такой циферблат штуку зеленых и даже дрыгаться не станет. Но здесь не Москва. Чем торговать такими чеканками, не хочешь ли вживую увидеть, как бьются до последней капли крови единорог с драконом? Живые чудовища покруче гравированных.

– А вы видели?

– Видел, детуся. И ты увидишь.

По непонятным ей самой причинам Яна осталась жить в домике с надписью «СЧАСТЛИВОГО ПУТИ». Не то чтобы она поверила, что невзрачный человек в камуфляжных штанах и газетной треуголке – действительно маг. Не настолько она была наивна, чтобы верить в такое. Может быть, она влюбилась в невзрачного человека? Возможно, но вряд ли. Относительно секса он не соврал – это и в самом деле его не интересовало. Во всяком случае, никакого сексуально-эротического аспекта в их отношениях не наблюдалось.

Нельзя исключить, что Яна бы и не возражала против наличия такого аспекта, но аспект не вырисовывался. Почему же тогда она осталась в железнодорожном домике? Что ее там магнитило? Конечно, под рукой самое простое и очевидное объяснение. Сестрички Синельниковы своего отца не знали, вырастила их мать – женщина не злая и не добрая, взбалмошная, не без тупинки.

Конечно же, в детстве они придумывали и рассказывали друг другу различные небылицы и легенды про своего неизвестного им отца – то они воображали его таинственным иностранцем, возможно, даже норвежцем или исландцем. Порой превращался он в волшебника или в ученого, а то и в шпиона. Доползали и до классической версии о короле, что в юности странствовал инкогнито. Казался он им венценосцем далекой северной монархии, что тихо и незаметно произрастает/существует с незапамятной древности, занимая длинную гряду маленьких суровых островов, рассыпанных в свинцовом холодном море.

Это государство-архипелаг они называли Маун, а короля, чьими незаконнорожденными дочурками они себя мнили, величали Кай Неприкаянный. По сути, неприкаянными были они сами, и стоило им достичь самостоятельного возраста, они разыскали себе суррогатных отцов, чьему покровительству они себя и вверили. В случае Зои таким новым отцом сделался сэр Роальд Уайлд, старый английский разведчик, чьи яркая биография и таинственный род занятий вполне оправдали детские чаяния, которые юная близняшка когда-то возлагала на монаршие плечи Кая Неприкаянного. В случае Яны избранным отцом сделался человек помоложе, русский, на первый взгляд неяркий, простой, но на самом деле крайне сложный – своей сложностью этот персонаж мог поспорить с сэром Роальдом, а на некоторых участках жизненной поверхности этот человек даже весьма превосходил старого шпиона бездонностью своих личных качеств.

Он называл себя магом, и, хотя Яна и не верила этому, он в некотором смысле действительно им был. Во всяком случае, он не был скупщиком краденого – за несколько месяцев, что Яна прожила в его домике, никто ни разу не приносил ему никаких вещей, да и сам Гэндальф никуда не отлучался: либо копался в огороде, либо сосредоточенно читал древнюю книгу, низко надвинув на глаза газетную треуголку, что, видно, заменила ему друидский капюшон. Этот бумажный головной убор он не снимал и внутри домика, возможно, стесняясь своей слегка лысеющей головы.

Первый день их странной совместной жизни прошел в глубокой летаргии, и такими же стали все прочие дни, что пронеслись сквозь домик СЧАСТЛИВОГО ПУТИ так же стремительно и летаргично, как проносились мимо горячие поезда, вытаращенно стремящиеся к своим дымным горизонтам. Было жарко. Маг читал книгу, порой выходил в огород, бренчал лейкой.

На нее он почти не обращал внимания. Она ничего не делала. И не испытывала никакой потребности в действиях. Может быть, в этом оцепеневшем состоянии, которое он распространял вокруг себя, и проявлялось его искусство мага? Время от времени пила крепкий чай. Несколько раз он произносил какие-то многозначительные и, видимо, весьма осмысленные слова, но эти слова отчего-то не воспринимались сознанием Яны – сознание словно бы накрыло стеклянным куполом, и слова Гэндальфа скатывались по этому куполу, как стеклянные горошины, не оставляющие влажных следов.

После заката, после воцарения темноты, сознание включилось, полноводные потоки мыслей понеслись по руслам, которые казались пересохшими, но вместе с мыслями явилась сонливость. Мысли уводят в сон. Все мысли убегают внутрь сновидений, стремясь вернуться/свернуться в заветное царство, где когда-то мысли появились на свет…

Когда тьма сгустилась, свет лампы под стеклянным узорчатым абажуром смешался с белыми потоками железнодорожного света: иногда долетал путейный голос, словно бы передающий краткие сообщения из мира усопших. Несколько комаров упорно куражились по комнате, но не жалили – кажется, они не стремились к двум теплокровным телам мужчины и девушки, которые обретались здесь, а, напротив, шарахались от этих тел, но, будучи принужденными каким-то неведомым фатумом делить с этими людьми одно пространство, насекомые старались осторожно витать в самых дальних и безжизненных углах комнаты, и даже омерзительные их песни звучали приглушенно, словно бы они звенели шепотом, давились своим писком. Мужчина по-прежнему читал книгу. Яна заглянула ему через тощее плечо – книга была написана (или лучше сказать: начертана) неизвестными ей письменами – незнакомые буквы, темно-красные, похожие на танцующих кровавых муравьев-воинов.

– Не по-русски читаешь, – сказала Яна с уважением, сонно.

– Читаю по-русски, – ответил Гэндальф, – только написано не кириллицей, а мефодицей. Святители Кирилл и Мефодий не одну письменность изобрели, а две. Одну Кирилл начертал – она для всеобщего обозрения, для открытого мира – потому и называется «кириллица». А другую брат его Мефодий в тайне начертал – она для секретных славянских мифов – посему и зовется «мефодица» или «мифическая водница». На мефодиевом языке означает не «вода», а «указатель, проводник». Гид, если угодно. Язык – это Вергилий, навещающий Данте в аду, не так ли, молодая?

Яна, как мы уже говорили, была девочка во всех проявлениях одаренная, блистала не только в спорте, но и читать обожала, и в другой миг она, возможно, заценила бы прикольную шуточку про Вергилия и Данте, но не сегодня.

– Пиздотень какая-то, – лениво и хмуро ответила она, пользуясь сакральным правом подростков считать все непонятное обманом взрослых.

Говорят, что жизнь подростка состоит из неизбежных ошибок. На самом деле подростки не ошибаются никогда. Ошибка появляется там, где присутствует выбор. Подростки не выбирают – их влечет поток Дао, в котором любые суждения и события становятся волнами. Это струение и есть абсолютная форма существования: аскеты в пещерах и на каменных столбах медитируют и творят аскезу веками, чтобы достичь состояния двенадцатилетнего опезддола или шестнадцатилетней вертихвостки.

«Господь – это девочка в шестнадцать лет» – сказал датский экзорцист Кьеркегор. Возможно, он попал в точку.

Прошел кавказский скорый, Яна легла на санаторного типа кровать, не заботясь, где будет спать хозяин. Места на кровати хватало только для одного тела. Он продолжал читать, переставив лампу с окна на стол.

Некоторое время она смотрела на него сквозь полусомкнутые веки: выпуклые стекла очков ярко отражают свет лампы, смуглое лицо аккуратно спрятано в полутень газетной пирамиды.

Затем веки ее сомкнулись. Она услышала, что он встал, подошел и сел на край кровати. Она ожидала, что он погладит ее ноги или прикоснется к волосам – она, видимо, хотела испытать прикосновение этой внешне ничем не примечательной руки. О такой руке сразу не скажешь, трудовая она или барская. Пожалуй, барски-рабочая рука. Но барски-рабочая рука не прикоснулась к ее телу.

Яна приоткрыла глаза и взглянула на него. Маг сидел неподвижно, прямо глядя в сторону окна. В его очках блестели железнодорожные огни. Она еще не знала, насколько сильно может измениться это распространенное лицо.

Вскоре она увидит это лицо совсем другим – в глубинах горного леса, в отсветах костра, искаженное ликованием, исхудалое, обострившееся, почти нечеловеческое, без очков – глаза его словно бы всосут в себя тяжелые линзы, и эти глаза станут как два увеличительных стекла, как две толстые прозрачные капли, под которыми пылает черная цикада, охваченная огнем засухи. Это будет в тот миг, когда он опрокинет над костром распахнутый желтый чемоданчик и каскад долларовых купюр низвергнется в огонь, обратившись в агонизирующий пепел. В этот момент непристойное, светоносное, скорбное, визжащее холодным визгом счастье наполнило его отяжелевшие глаза, а рот расплылся в скромной дрожащей улыбке – в улыбочке оргазма, одновременно ничтожного и сверхграндиозного. Сухой рот сжигателя денег не удержал в себе свистящий, протяжный, ликующий шепот:

– Моя прелес-с-с-сть…

И он все смотрел и смотрел в огонь, словно желая насладиться судорогами каждого из клонированных американских президентов.

Лесные эльфы в слякотных зеленых плащах безмолвно стояли кольцом вокруг костра, положив руки на рукоятки кинжалов, бесстрастно наблюдая за ритуалом, что совершал Великий Волшебник (как бы пошло ни звучало это в некоторых ушах, пусть даже и в наших собственных). Наблюдал за ритуалом и Цыганский Царь – столь же бесстрастно, как и эльфы.

Но нашелся среди взирающих человек, который отреагировал на ритуал более чем бурно. Этим человеком оказался Зео Таппертройм, пленник эльфов, которому, собственно, и принадлежали сожженные деньги. Зео вначале рванулся к костру всем своим крупным телом, но его цепко держали двое мускулистых сутулых эльфов.

– Бог накажет вас за это, – произнес Зео без тени шутки, глядя в костер. – Жечь чужие бабки – это преступление. Лимон баксов! У вас ничего святого нет, вас всех просто перебить надо до последнего, перестрелять, как дичь поганую. Засели в горах, плесень себе в мозгах разводите. Факин щит!

– Вы предлагали эту сумму майору Годзилле за старый военный корабль, – произнесла Яна Синельникова, спокойно глядя в яростные глаза Зео. – Мы уничтожили лагерь Годзиллы, и корабль теперь наш. Он достался нам в качестве трофея. Считайте, что сделка состоялась. Мы получили от вас миллион долларов, а взамен отдаем вам корабль. Вы должны быть счастливы – наконец-то.

…На пороге своего шатра Гэндальф обернулся, чтобы напоследок обласкать кострище сладострастным взглядом: на его губах, вымазанных пеплом от сожженных американских долларов, расплывалась дрожащая любовная улыбка.

Стеклянный взгляд мага соскользнул с догорающих углей на лицо Яны, он обласкал ее лицо своим воспламененным взглядом, и губы его снова просвистели протяжно, тонко, взывающе, как скрипит заблудший дельфин в одиноком море:

– Моя прелес-с-с-сть…

Тогда-то Яна и подумала о том, как сильно изменилось его лицо с того дня, когда она впервые засыпала в железнодорожном домике, а он неподвижно сидел на краешке ее кровати в своей газетной треуголке. Она засыпала долго, неровно, время от времени открывая глаза – особенно когда проходили скорые поезда. Должно быть, она все еще ждала, что он прикоснется к ее коленям, что невзрачная ладонь скользнет по ее груди в направлении сосков, которые стояли на страже ее возбуждения. Но вместо прикосновений он рассказал ей историю. Рассказывал ровным, тусклым голосом, время от времени пощелкивая себя ногтем по щеке.

– Вы должны быть счастливы. Наконец-то вы сможете устроить вашу заветную вечеринку на этом военном корабле. Вы ведь мечтали об этом, правда? Вы свободны. Отпустите его.

Могучие ворчуны отступились от Зео. Швейцарец некоторое время стоял неподвижно, затем спросил:

– Почему вы не убили меня?

– При вас не было оружия. По нашим законам мы не причиняем вреда безоружным.

Зео еще несколько минут смотрел в глаза Яны: вначале с яростью, затем к ярости примешалось вожделение, затем эти страсти внезапно угасли в его светлых небольших глазах: он глянул напоследок вдруг трезво, равнодушно, даже без любопытства, затем повернулся ко всем широкой спиной в рваной пузырящейся рубахе цвета кофе и исчез в зарослях. Только удаляющийся хруст ветвей какое-то время еще создавал иллюзию, что убегает какое-то крупное, но быстрое животное.

Относительно другого иностранца или просто городского обывателя Цыганский Царь подумал бы, что он так и сгинет в этих диких горах, но только не про Зео. Тот ведь родился в высоких Альпах, с детства шарился по ледникам и расщелинам – здешние горы, наверное, казались ему скромным предгорьем, по которому можно бегать босиком. Короче, Це-Це предположил, что за жизнь Зео можно не опасаться.

– Побежал вырезать бумажные фонарики для бала на корабле, – произнесла Яна.

А маг не обратил на крики и освобождение Зео ни малейшего внимания. Он, не отрываясь, смотрел в золу. Затем обмакнул в нее палец и золой пометил свои сухие губы. После повернулся и удалился в свой шатер – серый конус, стоящий на некотором расстоянии от зеленого конуса, где сожительствовали Яна и Цыганский Царь.

Глава тридцать четвертая

Высокие чувства и скверные поползновения

Выше нам случалось заявлять, что причина странной привязанности Яны Синельниковой к Серому Страннику кроется якобы в том, что она усмотрела в его худосочном силуэте контуры отцовской фигуры, – в таких случаях говорят: «Он заменил ей отца». Честно говоря, это утверждение почти ничего не объясняет. Отцовские фигуры вокруг красивых девочек всегда бродят в избытке, и нередко случалось, что взрослые мужчины набивались ей в отцы. Обитатель железнодорожного домика называл себя магом, но и людей, считающих себя магами, Яна неоднократно встречала по жизни, так что дефицита отцов и магов не наблюдалось. Возможно, причина ее привязанности скрывалась в том обстоятельстве, что Серый Странник не просто считал себя магом, но и действительно был таковым в некотором смысле. В нашем повествовании нам приходится иметь дело с людьми столь изворотливыми и многослойными, что повествование не может описать их целиком: нам приходится довольствоваться фрагментами их обликов и осколками их биографий: каждый портрет сделан на стекле, а затем разбит вдребезги. Повествование – существо не слишком брезгливое, оно не гнушается дребезгами – словно полицейский эксперт, оно готово собирать их в самых пыльных или слякотных уголках возможной реальности, но дребезги остаются дребезгами: они дребезжат и скрежещут, визжат и клевещут, бликуют и ликуют – они сообщают так много, а скрывают еще больше. Если прилежно собрать пазл, то появится лицо, у которого вместо рта березовая роща, а вместо левого уха – костер в лесу Озириса. Мы почти ничего не можем рассказать о Сером Страннике просто потому, что мы почти ничего о нем не знаем, но это незнание не запрещает нам сделать его одним из главных героев нашего романа. Героем он стал и для Яны, хотя, собственно, роман между ними так и не случился. В силу отсутствия сексуальной связи между Яной и Гэндальфом наш ветвящийся рассказ также, возможно, не станет целиком и полностью романом, даже если мы сгоряча и напишем это слово на титульном листе.

Какими бы титулами мы ни награждали наших героев (цыганский царь, советский князь, принцесса эльфов и прочее в этом роде), все эти титулы эфемерны, а троны, на которых восседают наши друзья, сотканы из облачных масс. Столь же эфемерен и фиктивен в данном случае статус романа, хотя само слово в который раз заставляет присмотреться к себе с удвоенной пристальностью (с пристальностью близнецов).

Старинное эхо слова «роман» сообщает нам о движении, которое в течение веков совершается от знаков порядка к знакам хаоса, от символов оседлости к аллегориям блужданий. Роман, охваченный историческим (пускай даже истерическим) взглядом, похож на мраморную виллу римского патриция, которая медленно, но неуклонно превращается в пеструю тряпичную кибитку на колесах. Номады торжествуют. От римского права и римского бесправия, сквозь сады Франции и Испании катится скрипучая кибитка, как лодочка, избродившая моря степей. Индия и Рим сплелись в скрипе кибитки, роман возвращается под звуки цыганского романса, поэтому мы предпочитаем корректное слово «повествование» – слово, включающее в себя протяженность пространства и шаманскую усталость сказителя, развлекающего кочевников текучими баснями на воровских стоянках.

Сэр Роальд Уайлд и Серый Странник, суррогатные отцы превосходных близняшек – что между ними общего? Роднит их то, что бурные их жизни скрыты завесой тайны.

Нелегко найти человека, знающего что-либо о сэре Роальде, еще, пожалуй, сложнее обнаружить тех, что могли бы рассказать нечто о жизни Гэндальфа. И все же разные люди время от времени встречали Странника на своих путях – впрочем, не многие распознавали в нем бродягу: он выглядел всегда оседло, а черты его незаметного лица плохо удерживались в памяти.

Он был своего рода гуру-профессионал, обладающий свойством создавать вокруг себя небольшие секты, не слишком бросающиеся в глаза усталому, но бодрому человечеству. В центре этих сект он зиял, как дырка от бублика, как оптический прицел, как болотный лотос, как костер Озириса, – и всегда наступал момент, когда он резко покидал своих апостолов, бросая их на произвол внешней судьбы, и в этот момент его покинутые последователи понимали, что им почти ничего не удалось разузнать о своем учителе. Впрочем, он не обманывал их, не разводил на бабки, ничего не обещал, не похищал, и хотя это был странный странник, но все же вряд ли его можно отнести к категории авантюристов, шарлатанов и прочих вампиров духа.

Если и была в его жизни некая корысть, то почивала она далеко от тех людей, которых он с легкостью сплетал в небольшие коммуны, различающиеся как по образу жизни, так и по характеру тайных верований. Что же касается его собственных верований, то о них никто ничего не знал.

Сестры Синельниковы ничего не знали о своем подлинном отце, поэтому нашли себе суррогатных отцов, обладающих аурой тайны, – так на этих избранных отцов смогло распространиться незнание девочек о том загадочном самце, что забросил в чрево их матери двоящееся семя, из коего близняшки успешно произросли, чтобы затем расцвести нежным, но ядовитым цветом в просторах пыльного и окровавленного мира.

К моменту встречи с Яной Серому Страннику было сорок лет. Лет за восемь до этого блуждание забросило его в крымские горы, где он столкнулся с «толкиенутыми».

Так вышло, что Джон Рональд Руэл Толкиен, оксфордский преподаватель, сделался кем-то вроде гигантского Штагензальца – будучи британским националистом, он не добился сердечного отклика от родных ему бриттов: лондонские и оксфордские интеллектуалы считают его сказки китчем, английский средний класс подозревает в нем пустого и опасного мечтателя, британские цветные видят в нем фашиста – любят его только дети. Зато за пределами своей надменной родины он завоевал миллионы сердец. Американские военные и сотрудники спецслужб черпают в его текстах вдохновение, «Властелина колец» противопоставляют Корану и «Капиталу» (а в тайне – Новому Завету), в нем усматривают сутру англосаксонского империализма, даже австралийские кенгуру преклонили перед этим властелином свои пушистые колени, несмотря на то что нижние конечности кенгуроидов устроены так, что они ни перед кем не могут преклонить колен – могут только ускакать прочь с головокружительной скоростью. В том числе и даже особенно нежно любят Толкиена народы, которых оксфордский инклинг изображал в виде орков, гоблинов, троллей и прочей гиблой твари, населяющей суровые просторы Мордора.

Откуда взялось слово «Мордор»? Должно быть, слово «Мордовия» бросилось в глаза профессору, когда он смотрел на карту, и, хотя он, наверное, мало что знал о стране лагерей и морошки, ему пришло в голову объединить топоним MORDOVIA со словом murder – убийство. Короче, Мордор – это Россия.

Рука Москвы превратилась в Око Саурона, а впрочем, было бы глупо и наивно полагать, что Россия предстала эпицентром зла под давлением политических реалий.

Не нужно ни Сталина, ни Грозного (будь то царь или город) для того, чтобы осознать Россию как зло: достаточно карты, по которой скользнул рассеянный взгляд профессора: на карте Россия – это большое существо, чье непонятное и угрюмое лицо нависает над Европой, а необозримое динозаврическое тело утекает в необъятность Азии. Обо всем этом часто пиздят, но всегда обнаруживаются люди, которых пиздежом не накормишь: эти люди хотят действия, они хотят игры, они шьют в своих тесных квартирах плащи из зеленого шелка, они делают луки из ивовых прутьев, они изготавливают фанерные мечи и картонные шлемы, они договариваются друг с другом в Сети, чтобы встретиться среди чащ и там (пока длится их отпуск или же пока не иссякли каникулы) разыгрывать сценки из жизни хоббитов, эльфов, гномов, назгулов, умертвий, онтов, гоблинов и прочих племен, населяющих вымышленное Средиземье, которое профессор Толкиен некогда изготовил из обрезков древних сказаний. Во что только ни играют отдыхающие, убежавшие на краткое время из своих офисов и учебных заведений: кто-то разыгрывает эпизоды из настоящих сражений прошлого, потея в наполеоновском мундире среди Бородинского поля с куском кисло-сладкого бородинского хлеба в зубах, кто-то спрыгивает с обрыва, привязав себя к скале эластичной веревкой, чтобы взболтнуться как следует не на шутку и отловить адреналиновый приход. Кто-то рубит снег горными лыжами, кто-то поднимает пыль пустыни, мотаясь на джипе. Иные заныривают в подводное царство с аквалангами – им нравится ласкать кораллы ладонями и солидаризироваться с потоками разноцветных рыб. Гордецы занимаются на отдыхе спортом или самосовершенствованием, покоряют горные пики, сидят в лотосе, как Дюймовочка в тюльпане, сладострастников манят азиатские секс-курорты, где они желали бы временно раствориться среди влажных девочек и полумальчиков с блестками на потных ресницах, духовно озабоченных притягивают экзотические монастыри, социалистов манят трудовые поселения, где можно съесть морковку, выращенную собственными руками. Добрые тратят отпуск, бесплатно работая на строительстве сиротских приютов или же помогая животным. Смиренные просто копаются в огородах, купаются в водоемах, рыбачат и напиваются в хлам.

Есть и такие отдыхающие, что добровольно отправляются в горячие точки планеты, чтобы побегать с реальным оружием в руках под реальными пулями: кто жаждет пострадать, кто – причинить страдание. И тех и других притягивают места, где можно убивать легально, им нужна нешуточная война, они жаждут острой реальности. Вынь да положь им такую реальность, хоть бы даже и обрызганную кровью, тошнотворную: таковые наказуются, надо полагать, превращением в вечных призраков, погруженных в вечный призрачный мир, где есть все что угодно, кроме реальности.

Но время отпуска быстро заканчивается. Иссякают и каникулы, даже римские. Многие втайне ждут этого мига с нетерпением, им в тягость досужий мир, их давит бремя даже ничтожной свободы. И они с облегчением опять и опять возлагают на себя цепи работы или учебного процесса – цепи, которые стали для них родными и возлюбленными. Но случаются люди, которые отказываются вернуться, они остаются в местах своего отдыха, они отказываются прервать свои досужие игры. Таких называют «загулявшими» и «заигравшимися».

Случайно до чутких ушей Серого Странника донеслась информация о том, что в заповедных крымских горах загулял и заигрался целый отряд «толкиенутых». Все остальные поиграли в Средиземье (видно, полагая, что слова «хоббит» и «хобби» находятся в тесном родстве) – поиграли, пошелестели по травам своими самодельными плащами да и разъехались по домам. А эти остались. Им полюбилась жизнь горных эльфов, хотя это были обычные люди – то ли они устали от современного общества, то ли коллективно сошли с ума и даже, возможно, поверили в то, что они эльфы. Им показалось, что толкиенутые игрища (сами по себе довольно нелепые) стали божественной уловкой, к коей незримые силы прибегли, чтобы открыть им глаза на их собственную эльфийскую сущность.

Поначалу жили мирно, наслаждаясь лесом, обжирались жирной рыбой из водоемов, пели эльфийские песни, избегая людей из нижнего мира. Но все изменилось, когда Серый Странник присоединился к ним. Приятно поразив лесных обжор свободным знанием эльфийского языка (собственно, он владел этим языком гораздо лучше, чем они сами), он представился Гэндальфом и поселился в сером конусообразном шатре, который называли Шатром Мага. Опытному гуру-универсалу не составило труда овладеть сознанием этих людей, упрощенных лесом. Он сделался верховным шаманом этого племени, он поразил их воображение кое-какими небольшими чудесами – после его появления все эти люди окончательно уверовали в то, что живут в реальности Средиземья. Возможно, для их одурманивания он действительно использовал некий химический препарат – так называемый «саурон» – жидкость без цвета и запаха, вызывающая долговременные галлюцинации.

Несколько пузырьков этой жидкости хранились во внутреннем кармане серой монашеской рясы, в которой Серый Странник щеголял в лесу. Каждый вечер он варил в большом чугунном котле магический напиток для всех обитателей лагеря: туда он незаметно вливал несколько капель саурона. Кроме химического воздействия он также время от времени использовал обыкновенный гипноз, которым владел неплохо.

Он также владел искусством сказителя, и каждый вечер после ритуального вкушения волшебного напитка все собирались в круг слушать его импровизированные истории.

Когда он пришел в этот лес, у него не было под рукой книг Толкиена, да он в них и не нуждался. Несмотря на заурядную внешность серого технаря (иногда, впрочем, его серость скрывали мерлинская борода или магический хаер), он обладал богатым воображением, а поскольку тексты Толкиена он помнил не вполне отчетливо (читал в детстве), пришлось ему заново придумать некоторые легенды, ритуалы и пророчества, которыми он наполнил головы легковерных отравленных эльфов. Этим людям, грубо говоря, не повезло – не приклейся к ним Серый Странник, жили бы они себе мирной лесной жизнью, оздоровляясь горным воздухом и свежей рыбешкой, а там, глядишь, и достигли бы простого просветления. Но нельзя достичь просветления в окрестностях Серого Шатра.

Он установил среди них культ Смауга, древнего и вечноживущего дракона, гигантского летучего змея, изрыгающего огонь, чей объем тела и размах крыльев мог якобы поспорить с новейшим «Боингом».

«Смауг, друг Маугли», говорил о драконе Серый Странник, имея в виду, что каждый из эльфов сделался своего рода Маугли, вступив на ветвистую тропу лесного ожидания. А иногда, слегка запутавшись среди плодов воображения английских писателей, Серый Странник называл змея именем Каа, хотя, как мы уже сообщали, Киплинга обожали совсем в другом лагере, здесь же в цене был только Толкиен.

Литература сильнее военной машины – тени английских писателей (Агаты Кристи, Киплинга, Толкиена) добрались до краев, куда не ступала нога английского солдата, – а такие края еще надо поискать.

В порыве словесного вдохновения вблизи живого огня (не следует забывать, что он наравне с другими вкушал вечерами по чарочке волшебного напитка, только вот молчаливые эльфы становились от зелья еще молчаливее, а у Странника после чарочки развязывался язык) он говорил им, что Смауг когда-то жил в этих местах, гнездился в этих скальных пещерах, и что наступит день, когда тень от его гигантских крыльев вновь упадет на их дикие горы, – Смауг вернется, как ураган надежды, как хладнокровный, но огнедышащий архангел, как божество. И тогда верные эльфы воссядут на просторных перепонках его крыльев, и змей Смауг унесет зеленых мауглей в Леса Бесконечного Счастья.

До этих баек эльфам казалось, что они влюблены в избранные ими горы, они мнили, что уже живут в Лесах Бесконечного Счастья, но ночные сказки Серого Странника, умелого гипнотизера, заставили их мечтать об иных горах, об иных лесах, где гигантские и микроскопические деревья светятся изнутри от переполняющего их ликования, где животные ласковы, как девушки, где узор троп подчиняется звукам эоловых арф, где листья травы обладают прозрачными очами, где ручьи… Серый Странник обещал им, что в тех далеких лесах сила Смауга вдохнет в них бессмертие, слюна Смауга защитит их тела от старения, ран, ожогов и болезней: там они научатся невредимыми проходить сквозь хрустящие лесные пожары, там они обретут мудрость, там станут они настоящими эльфами – летучими и вечными, как Смауг: сердца их сделаются холодными и неизмеримо веселыми, кровь их станет зеленой, а смех – звонким. Засыпая после сказок, эти суровые люди, давно разучившиеся улыбаться, видели себя танцующими в небесах, купающимися в хохоте среди облаков.

Такие вот сновидения навевал на них Серый Странник со своим «сауроном».

А какие сны снились самому Серому Страннику?

Неужели настало время открыть тайну сновидений Серого Странника? Эта тайна всегда оставалась в тайне – маг никому и никогда не рассказывал своих снов. Точнее, он делал это постоянно, но всегда лгал: в разговорах с различными людьми он описывал им то видения будущего, открывавшиеся ему во сне, то сны о яростных сражениях с иными магами; он мог подробно изложить роскошный многоэтажный кошмар, привидевшийся накануне, где синие и лимонные младенцы пожирали друг друга на ломких этажах ада, мог описать эйфорическую грезу об алмазном старичке, что поселился в дупле черного дерева, мог описать сонное видение о прекрасной принцессе эльфов, чьи нежные губы шепчут о том, что она скоро прибудет в лесной лагерь, чтобы повести эльфов в бой, ибо она славная воительница, сердце ее наполнено любовью и стреляет она без промаха.

Однако он лгал – ничего такого ему никогда не снилось. С того дня, когда он начал помнить себя и свои сновидения (а помнить себя – это и значит помнить свои сновидения), снился ему всегда один-единственный сон – огромный и совершенно гладкий белый шар, неподвижный, застывший в центре белоснежного пространства, и где-то вблизи шара развевался черный флаг, излучая однообразный траурный трепет на белизне, – словно бы вечность умерла и оцепенела, и вечно прощается сама с собой без слез и сожалений.

Итак, обожатель серого цвета обогатил воображаемый мир убогих эльфов, но также он говорил им, что прежде чем их кровь станет зеленой, им надлежит пролить немало красной.

Он говорил им, что Возвращение Смауга еще следует заслужить. Драконов манит одно – пещеры, где лежат хладные груды сокровищ.

Каким-то образом СС внушил им, что сокровищем в данном случае может служить любая металлическая чеканная монета, рассыпанная по каменному дну пещер. Зрение драконов не различает цветов, они видят мир в отчетливом черно-белом изображении, но нет для них большего счастья, чем возложить свое огромное чешуйчатое тело на прохладные горы монет и далее грезить в пещерном укрытии. Isolation of Smaug on the Lonely Mountain not far from the Long Lake Esgaroth…

Сочетание монетных россыпей с пещерами действует на драконов безотказно, стоит лишь появиться где-либо скальной выемке либо замшелому гроту, обогащенному изнутри холмами монет, – дракон чувствует такое место на любом расстоянии, и оно неудержимо манит его. Кровь, пролитая за деньги, делает металл монет драгоценным.

Монеты следовало добыть в бою. Их следовало заполучить ценой жизней орков, гоблинов, гномов, троллей и умертвий.

Магическая сила этих низших существ скрывается в деньгах, как сообщал эльфам Серый Странник, поэтому все деньги (как металлические, так и бумажные) следовало отбирать во время набегов в низшие края и приносить в лес, где бумажные ассигнации затем торжественно сжигались во время ритуала жертвоприношения Смаугу, огнедышащему дракону, уничтожающему своим дыханием все бумажное. Монетам же надлежало скапливаться в пещерах, и с увеличением их количества должна была возрастать магнетическая притягательность пещеры для Смауга.

Немного бормотания у костра, немного гипноза, немного химии, немного магии – и большое безумие людей с вымазанными зеленой краской лицами: так эльфы встали на тропу войны. Так начались их набеги на «гоблинов». Так началась их война – микрокосмическая и обреченная.

Впрочем, нечасто предпринимали они свои гибкие и кровавые вылазки в нижний мир – все больше цепенели в утробе леса, внимая сказаниям. Или же тренировались в стрельбе из луков, пускали стрелы в быстрые ручьи, пронзая стрелами рыбу в ручьях. И слой монет на каменном полу пещеры Смауга оставался жидким, неубедительным – все это никак не тянуло на груды сокровищ. Поэтому Смауг медлил с прибытием в ожидающие его горы.

Чтобы подстегнуть отвагу отравленных эльфов, Серый Странник обещал им Королеву – юную и прекрасную воительницу, прямую наследницу эльфийской короны: ее он клялся вскорости освободить из нижнего плена и доставить в лес для воцарения. Через некоторое время он выполнил свое обещание.

Что же это был за человек? Зачем он совершал все это? Кто видел прежде его заурядное лицо?

Видел это лицо московский следователь Сергей Сергеевич Курский – но всего лишь дважды мелькнуло перед ним это лицо, и выкрашено оно было не зеленой, а красной краской.

Итак, изворотливый и таинственный, гуру-профессионал использовал по жизни разные имена и клички. Мало кто знал его паспортное имя: он представлялся как Гурдж, Кен-гуру, Праотец О, Гэндальф, Серый Странник, иногда называл себя ООО (Олег Осипович Озеров), попадая изредка в артистические и богемные круги, рекомендовался как Сергей Странный, хиппи звали его Стрэйнджер Грей, в период его жизни в Калифорнии его называли Magic Blister, блистающие дамы из Ванкувера называли его THE, ну и так далее – множество имен и прозвищ, но было одно тайное, которым он сам называл себя в туманных глубинах собственной души, и это имя отчасти объясняет, почему он примкнул к «толкиенутым». Он прочитал «Властелина колец» на исходе детства. Герои этого повествования мало тронули его, но был среди них один, который запал ему в сердце. С этим героем он мог отождествить себя.

Даже сделавшись магом, он не забыл, кто он есть в своих собственных тайных глазах. Он не был Гэндальфом. Это был Горлум.

Глава тридцать пятая

Ванна

Скорее всего, никто не станет оспаривать с пеной на губах тот факт, что на планете Земля встречаются люди, время от времени испытывающие настоятельную потребность принять ванну. Кто-то обожает полежать в горячей водичке, иные предпочитают слегка теплую, есть адепты прозрачности, а есть и такие, что жить не могут без ароматной пены. С пеной на губах они не спорят и не изгибаются в эпилептических приступах – с пеной на губах они молчат, мечтательно и лениво, думая, должно быть, о море, о приливе, о роскошных волнах, а может быть, вспоминают Венеру, богиню любви, что родилась из морской пены, или Русалочку, которая этой пеной стала. Вероятно, любители пива думают о том же, когда окунают в него свои усы, – горькая влага приносит им утешение, лечит их израненную душу. А обожатели шампанского! Эти ветреные пьянчуги, гусарствующие и барствующие вопреки всему на свете! Каждый ищет свой путь домой, в изумрудную бездну соли и йода, каждый желает стать живым и счастливым утопленником – таково утопическое мечтание всех живущих, за исключением тех редких страдальцев, что больны водобоязнью.

Ванна Совецкая водобоязнью не страдала – напротив, страстно любила воду, отлично плавала, с религиозным трепетом относилась к приливам и отливам, к морским ветреным просторам, к рекам и озерам, к родникам и ручьям, и все же, сохраняя верность своему имени, предпочитала всем этим открытым и откровенным наслаждениям более интровертное и капсулированное блаженство – лежание в ванне.

Жизнь ее представлялась ей цепочкой из ванн и ванных комнат, где она проводила основную часть своего времени. Она и ее братик-любовник Джимми придерживались существования небогатого, но расточительного. Кажется, ни он, ни она не обладали способностью зарабатывать деньги, поэтому вполне пользовались финансовой поддержкой своего отца Жоржа Планктона, благо тот процветал на ниве торговли антиквариатом. В нынешние суровые современные дни любое литературное произведение – тоже антиквариат в своем роде, поэтому не приходится удивляться, что в нашем повествовании то и дело маячат антикварщики, аукционисты, старьевщики, барахольщики и хранители древностей – Сэгам, Коган, Планктон, Гэндальф, Штагензальц… Но Ванна к старинным вещицам не льнула, ей больше нравились отели: старомодные или же новомодные – неважно, лишь бы в номере была ванна, а также просторная ванная комната. Еще в такой комнате встречались мраморные столы на львиных ногах, букеты свежих цветов, зеркала в черно-зеленых рамах, кресла, бронзовые улитки, микрофонтаны, гипсовые дети и черепахи – Ванна не возражала, и глупое словечко «китч» не оскверняло собой ее розовых уст. Китчем можно назвать все, произведенное руками людей, поэтому лучше забыть об этом слове раз и навсегда, если только не наполнять его самым восторженным смыслом.

Впрочем, Ванна Совецкая не чужда была консерватизма: новейшие джакузи с множеством разнообразных струек и подводных течений – к ним она не слишком благоволила, предпочитая ванну в ее классическом воплощении. Во всем остальном она была, несмотря на княжеское свое происхождение, непривередлива и вовсе не капризна: кроме наличия ванн, ее мало заботили иные формы роскоши, одевалась она хоть и элегантно, но однообразно, питалась всегда скудно и просто, к алкоголю и наркотикам проявляла полное равнодушие, никаких амбиций или тщеславно-честолюбивых импульсов никогда не лелеяла, а в сексе целиком и полностью удовлетворялась сплетением со своим единоутробным братом-близнецом Джимми – она не только никогда ему не изменяла, но даже ни одна эротически окрашенная мысль о другом мужчине отродясь не посещала ее прекрасную голову. Нередко предавались они любви, лежа в ваннах, но даже если это случалось в других местах (в спальнях, на верандах, на пляжах, в чахлых сосновых лесах), все равно эта парочка создавала ощущение ванной емкости вокруг своей страсти – ведь это был единоутробный секс, источник коего терялся во внутрителесных пространствах материнского организма, где два влюбленных эмбриона некогда формировались совместно в русле оргазматического становления.

Любовные игры двух эмбрионов впоследствии привели к тому, что Ванна сама превратилась в материнский организм и произвела на свет Тедди, плод инцеста, но любила ли она своего сына так же пылко, как любила брата-любовника Джимми? Нет, пожалуй. Возможно, она вообще не любила Тедди, хотя отчасти им гордилась.

Летом 2013 года Ванне было тридцать, но ни годы, ни роды не внесли искажений в ее безупречную красоту, она выглядела так же, как и выглядела в девятнадцать, а ее и в девятнадцать лет иногда принимали за более взрослую даму, чем она была в действительности, все из-за некоторой величественности и серьезности ее манер и повадок, – теперь же, в тридцать, она казалась сестрой своего сына – настолько ровным младенческим сиянием светилась ее фарфоровая кожа. Зубы ее могли сойти за молочные, в окрестностях глаз не пролегла ни одна, даже микроскопическая, морщинка – и это при том, что она всегда обходилась без каких-либо средств, поддерживающих красоту. Она не обзавелась армией баночек и бутылочек с чудодейственными снадобьями, которые таскают с собой прочие женщины ее возраста, она пренебрегала косметикой.

Она, видимо, любила свое длинное восхитительное тело и часами, лежа в ванной, смотрела на него сквозь зеленую ликующую воду, а вот любила ли она свое лицо – неизвестно, так как никто никогда не видел, чтобы она засматривалась в зеркало. Возможно, Джимми заменял ей зеркало – впрочем, и на него она не засматривалась, хотя обожала братца всеми элементами своей души.

Джимми тоже оставался на вид почти таким же, каким был в девятнадцать лет, но в его случае эта моложавость дополнительно подчеркивалась инфантильным типом поведения, причем инфантилизм его не был напускным: он действительно не вполне повзрослел, что вполне допустимо для актера, пусть даже и не слишком удачливого. Зато он был, согласно общему мнению, да и по сути своей, good pal – славный малый. Все любили его за общительность и развлекательный нрав, но только очень внимательный наблюдатель мог приметить, что с годами речь Джимми становится все более разорванной, сознание – все более рассеянным, а веселость его, не теряя ни грамма искренности, все меньше и меньше связывается с какими-либо веселыми обстоятельствами.

Как-то раз Джимми даже проявил некие проблески рефлексии и сказал Ванне:

– Я становлюсь все менее внимательным и… Внимание не хочет внимать, но… А впрочем, море все равно красивое.

Море действительно было особенно прекрасно в те дни, когда «Белая сова» перемещалась от острова к острову, параллельно путешествуя из позднего лета в раннюю осень.

Наконец-то закончилось жаркое лето 2013 года.

Лето закончилось, но жара не спадала, и плавание «Белой совы» продолжалось. Средиземноморье лучше Средиземья, прежде всего потому, что первое реально, а второе – вымысел. К тому же вымышленное Средиземье заселено всяческой вымышленной мразью, а реальное Средиземноморье заселено настоящими загорелыми людьми, а также животными, рыбами и птицами, которые, наверное, тоже стали бы загорелыми, если б не были окутаны мехом, чешуей, перьями…

На своей яхте «Белая сова» Эснер окутал Совецких нежной заботой – ну и, конечно же, им была предоставлена каюта с превосходной ванной, где Ванна могла часами возлежать в подогретой морской воде, глядя в круглый иллюминатор, где синее небо смыкалось с синим морем. У самого синего моря…

Ванна Совецкая изведала множество ванн – были среди них мраморные, фарфоровые, стальные, гранитные, смальтовые, керамические, даже деревянные – выдолбленные из цельного мореного дуба наподобие модного и просторного корыта. Купель, оказавшаяся в распоряжении очаровательной дамы на яхте «Белая сова», выглядела так, словно бы ее смастерили из папиросной бумаги, – на деле это был тонкий, прочный и весьма легкий пластик: будучи сухой и пустой, эта ванна не весила почти ничего, даже ребенок мог с легкостью переместить ее из одного угла каюты в другой. Когда же ее наполняла вода, бортики ванны слегка изгибались под ее натиском, однако изгибались умеренно, послушно, словно повинуясь заранее определенному сценарию – мы имеем в виду, что в этом изгибе отсутствовало что-либо хаотическое, аморфное, приторно-сюрреалистическое, не было в этом ничего от пошлых штучек, подобных жидким циферблатам Сальвадора Дали. Напротив, облик купели оставался строгим и белоснежным, как зубы кинозвезды, и, наполняясь до краев соленой горячей влагой, ванна княжны Ванны всецело отражала в своих водах сияющий иллюминатор, обрызганный средиземноморской водяной пылью.

Данная купель была достаточно эластична и просторна, чтобы вместить в себя два тела – Ванны и Джимми, так что брат порой составлял сестре компанию в длительных влажных возлежаниях, случалось и подростку Тедди отмокать в этой ванне, что он проделывал в гордом одиночестве, но лицо его в этих ситуациях не приобретало оттенок летаргического покоя – напротив, лежа в ванне, он хмурился и постоянно покусывал губы: погружение в горячую воду успокаивает душу, но в то же время освобождает и подстегивает мысленный поток, а Тедди тщательно избегал каких-либо высвобождений и подстегиваний собственного мыслительного потока: он предпочитал хранить свои мысли под спудом, он давно приучил себя сжимать свое сознание, словно бы тисками, мысли свои держал не иначе как в ежовых рукавицах и делал это вполне сознательно – у него имелись причины бояться своих мыслей, и, надо сказать, боялся он не за себя – он вполне опасался, что активизация его мыслительного потока может принести вред другим людям, причем не только тем, что подпадали под определение «окружающие», но также и тем, что обретались в значительном физическом отдалении.

Поэтому он и в горячей воде не позволял себе расслабиться – для этого он покусывал губы, однако покусывание губ – не слишком надежное средство самоконтроля, поэтому более всего ему помогала еда. Только пережевывая пищу, он ощущал искомую притупленность своих мыслей, а он в этой притупленности так мучительно нуждался!

Обычно собственные мысли казались ему острыми, как длинные и пронзительные иглы, что проницали реальность болезненным и незаконным образом. Никакого удовольствия от этих проницаний он не испытывал, поэтому старался жрать постоянно, его называли «вечно голодный», его называли «жевун», его называли «тщедушный Пантагрюэль»: он поглощал необузданное количество провианта, оставаясь худым и хрупким, но немногие могли догадаться о том, что Тедди совершенно равнодушен к вкусовым качествам пищи и почти никогда не испытывает голода, – чревоугодие требовалось ему для того лишь, чтобы остудить деятельность своего сознания.

Если бы Тедди склонен был к мастурбации, это помогло бы ему обуздать свой мозг более эффективно и глубоко, чем помогало поглощение пищи, но, к сожалению, никто не обучил его высокому искусству онанизма.

Он мог бы дрочить, лежа в горячей воде, а это уж точно дело более здоровое, чем перманентное пожирание всяческого съедобного хлама, но, к сожалению, он не дрочил. Пожалуй, всему человечеству стоило бы горько пожалеть о том, что он этого не делал. Вряд ли Тедди нуждался в том, чтобы кто-либо его чему-либо обучал, – вероятно, сияющий путь рукоблудия был для него закрыт в силу его замедленного телесного возмужания – мозг его слишком рано расцвел наподобие болотного лотоса, да и в самом зародыше его сознания уже наличествовало пренебрежение некоторыми общечеловеческими границами – в качестве компенсации его телесное взросление происходило с некоторым торможением – ему нередко давали одиннадцать, хотя дело подползало к шестнадцатилетию. Дело, но не тело. Тело оставалось покамест замкнутым в алмазную скорлупу детства. Оно не откликалось на эрогенные сигналы реальности, при том что яхта «Белая сова» насыщена была такими сигналами сверх всякой меры – если бы либидное напряжение создавало бы зримые сияния, яхта ночами освещала бы собой морскую гладь, словно небольшой ядерный взрыв.

В особенности сексуальное воспламенение охватило собой женщин: если мужчины (словно из последних сил) сдерживали в себе сатиров и фавнов, то пассажирки «Белой совы» оголтело трансформировались в неистовых нимф: они словно бы только что освободились от тяжких цепей, хотя никаких цепей на них прежде никто не наблюдал. То ли море вокруг казалось слишком безграничным и тем самым подталкивало к безграничному поведению, то ли нечто иное действовало на всех…

Захватила ли эта возбужденная атмосфера княжну Ванну? И да и нет. Она была слишком интровертна, чтобы целиком раствориться в этом оргиастическом водовороте, но картинки интенсивного взаимодействия тел, выхваченные ее прозрачными глазами сквозь смуглые и круглые стекла солнечных очков, образы объятий, эластичных танцев, сплетаний, яркие вспышки полуденного либо ночного флирта, не избегающего свидетелей, – все эти образы вновь зажигались в ее мозгу, когда она помещала себя в эластичную рамку своей возлюбленной купели.

До ее влажных ушей иногда долетали сладострастные хохотки, смешанные с музыкой, беготня босых ног по коридорам яхты, когда смех удалялся, как мячик, оставляющий на мозговых извилинах мокрые и звонкие следы своего шарообразного тела.

Под эти звуки она вспоминала, как они с Джимми, еще не половозрелые, бегали нагишом по длинному и темному коридору в недрах парижской квартиры их отца Жоржа Планктона, – так они любили развлекаться, когда оставались дома одни, без взрослых, – сам факт наготы возбуждал детишек неимоверно, возбуждало и ощущение гладкого прохладного паркета под босыми ступнями, возбуждали и прикосновения тяжелых шелковистых штор и бархатных кресел к голому телу – на эту нагую беготню их вдохновляла картина, висевшая в этом коридоре, – она была настолько длинна, что тянулась до половины коридора, и на первый взгляд могла показаться ландшафтом, изображающим лес на острове: сквозь заросли деревьев кое-где проступали белые блестящие скалы, на которых лежал пылающий отблеск солнца: скалы сверкали сквозь лес, как белоснежные зубы смеющегося бородача сверкают в чаще его темной бороды. Но, присмотревшись, можно было обнаружить, что в этом лесу происходит затейливая вакханалия, состоящая из множества микросцен, рассыпанных по длинному ландшафту. В левой части полотна можно было рассмотреть бегущую нимфу, удирающую от группы распаленных сатиров, которые с хохотом преследовали ее, пользуясь своими ногами горных козлов. Они протягивали к беглянке жадные руки, усеянные тенями листвы, а она на бегу в ужасе оборачивала к преследователям свое румяное лицо, наполовину скрытое летящими волосами.

Бегущая нимфа не видела, что на ее пути, гнездясь в изумрудном сумраке куста, прячется девочка-амур со стрекозиными крыльями за спиной, – эта голая девчонка с коварной улыбкой на блестящих устах протягивала искривленную ветку наперерез бегству нимфы – таким образом, в следующее мгновение нимфа обречена была споткнуться о злокозненную ветвь и упасть, обрекая себя на любовное растерзание козлоногими преследователями. Лицо девочки-амура по воле художника почти ничем не отличалось от лица бегущей нимфы – что, видимо, должно было куртуазно намекать на то, что это сама нимфа, точнее, скрывающееся в ней румяное сладострастие, собирается подставить себе подножку, чтобы отдаться во власть настигающей ее оргиастической любви. В правой части картины серебрился поток с прозрачной водой – на берегу потока восседала пышнотелая вакханка, пьяная и спящая, уронившая на собственное плечо хмельную голову, – у ее ног лежал опрокинутый кратер, из коего в воду ручья стекало недопитое вино, – живописец обнаружил особое мастерство, изображая струйку вина, растворяющуюся в кристальной ручейной воде. За спиной женщины, уже, по-видимому, совершенно изможденной любовными играми и ритуальными возлияниями, темная листва деревьев слегка расступалась, позволяя видеть золотую полянку, облитую солнцем, – там кружились в хороводах девочки и мальчики, сбросившие свои пестрые одежды в траву, но не менее пестры были цветы венков, которыми танцующие украсили свои веселые головы. Некоторые из хороводников были козлоноги, иные крылаты, но большинство придерживались человеческого облика, разве что радость, излучаемая их смеющимися глазами, достигала нечеловеческого размаха – это была, как принято говорить, чистая радость, совершенно освобожденная от страдальческого элемента, ведь то, что нам известно в земной юдоли под именем Радость, чаще всего бывает Страдостью – смешением боли и счастья, но не такова радость на островах блаженных, где черные леса произрастают на белых скалах.

В страдании выращен каждый росток

От жизни и радости пьяный,

В страдании выстроен город Росток

От пива и радости пьяный.

В страдании море бушует вдали —

И в радостях спят океаны.

В страдании лилии и корабли,

В страдании дальние страны.

В страдании сахар на гранях блестит

И копит свои наслажденья,

В страдании соль, что на ране лежит,

Скрипит и хохочет блаженно.

Я к Страдости с детства, как все, прикипел

Соленым и страстным сердечком.

Нам Страдость легка, это общий удел,

Мы с ней подружились беспечно.

И все же я жду, словно каменный эльф,

Что «ст» растворится спесиво

И Радость нагая предстанет, как шельф

Сквозь синюю воду залива.

Страдальческий шлак отряхнув на песок

С вертлявого голого тела,

Русалочка Радость украсит висок

Ракушкой из белого мела.

И будет нам петь с увлажняемых скал:

Забудьте о долге, о боли…

Танцуйте, детишки, а синий кристалл

Вас всех защитит от Юдоли.

И сделает Радость простыми, как стон,

Нас всех, обитателей лимба.

У синего моря станцуем чарльстон

В лучах ее детского нимба.

Золотая полянка – этот фрагмент длинной картины Ванна любила более всего: ей нравилось смотреть в этот просвет между написанными маслом деревьями, медленно смыкая ресницы, но все же не закрывая глаз до конца: тела нимф и фавнят превращались в подобия золотых пчел или скарабеев, золото плавилось, начинало медленно закипать в алхимическом тигле ее ресниц – золото несуществующих в реальности тел превращалось в звучание: то ли крик, то ли стон свирели…

В глубине, за спинами смеющихся хороводников, в темной тени деревьев все было заплетено совокупляющимися: это место на полотне напоминало уголки некоторых русских икон, где темно-синие массы серафимов или воинов уходят в тень, выдавая себя лишь серпообразными бликами на одинаковых шлемах и перьях крыл. Разглядеть такие темно-синие кулисы непросто, поскольку они заслонены ослепительными сияниями, но там, за спинами сияний, скрывается прохладное блаженство масс, освобожденных от массового психоза.

Вдали над лесами возвышалась гора, написанная таким образом, что при первом взгляде на картину создавалось впечатление, что где-то громоздится дикая вершина, обросшая бурыми дебрями, но в какой-то момент рассматривающий мог осознать, что это не вершина, а гигант Пан, играющий на свирели. Пан был так огромен и так далек, что знойная дымка греческого острова скапливалась в подобие облака, лежащего у него на голове, – полуденный туман почти скрывал черты его стихийного лица, только глаза блестели сквозь марево, но один из глаз был крошечным водопадом, а другой – далеким костром, вокруг которого тоже кружились хороводники, впрочем, столь микроскопические, что напоминали клеймо ювелира, выгравированное на внутренней стороне золотого кольца.

Малолетняя внучка парижского вора не знала, как звучит свирель, если не считать того звука, который присутствует в самом слове «свирель», – однако она догадалась, что не вино, не античный зной и не инстинкт размножения ввергли обитателей Острова Любви в то поразительное состояние, которое она им приписывала.

Их опьянил звук – условно говоря, «звук свирели Пана», хотя, скорее всего, этот звук не более походил на звук свирели, чем белый скальный срез, имеющий трубчатую структуру, походил на архаический музыкальный инструмент. Вряд ли Бог Лесов по своему произволению потчевал людей звуком, скорее, великий Пан составлял со своей свирелью единый музыкальный инструмент под названием Гора – само сходство Пана с горой выбалтывало тайну о природе всепроницающего звучания: тайна резонансов, тайна повторений, тайна эха, тайна горных ущелий, тайна эоловых туннелей и арф, тайна сходств, тайна свистящих трещин, тайна аудиальной репродукции, известная всем людям репродуктивного возраста. Все подростки обожают музыку.

Но юная Ванна в те времена еще не достигла репродуктивного возраста, она еще не стала подростком, она еще не обожала музыку, когда пробегала в чем мать родила вдоль длинной картины, следуя за голым Джимми и думая о том, что ей было бы приятнее, если бы он преследовал ее, как сатиры преследуют нимфу, а не наоборот, но она всегда шла, бежала или плыла вслед за Джимми с того дня, когда он первым вышел из материнской утробы, а она потянулась за ним. Их мать Люси Таусманн потом говорила восхищенным приятельницам, что Джим за руку вывел Ванну из пещеры Платона подобно тому, как Адам вывел Еву из райского сада, – так они и покинули материнскую тьму – или материнский свет, ведь «Люси» означает «свет».

Так или иначе, они появились на свет из света или из тьмы – земная реальность вызвала у них восторженную реакцию. Близняшки застонали от ужаса, рассмотрев, куда они попали, и тут же влюбились в этот чудовищный мир. Их первый стон ужаса стал для них свирелью Пана, ведь звук – всегда лишь след иного звука, а близняшки Совецкие обладали длинными и красивыми ушами – у них все было длинное.

Они всецело были длинны, даже в раннем детстве, поэтому им нравилась длинная картина в парижском коридоре, на которую они любили смотреть сквозь длинные ресницы. Но еще приятнее было носиться нагишом вдоль этой картины, потому как эта беготня вписывала их в ландшафт Острова Любви, – а впрочем, можно ли провести линию (полупрозрачную линию) между детским эротическим ритуалом сестер Синельниковых (игра в Зеркало) и этими голыми пробежками Ванны и Джимми вдоль длинной картины?

В Неаполе несколько человек покинули яхту, заявив, что дела препятствуют их дальнейшему участию в развлекательном морском путешествии. Зато на «Белую сову» вернулась Рэйчел Марблтон, и не одна – с ней прибыли еще три подружки-англичанки, а также яркая китайская парочка, состоящая из плотно сбитой китаянки лет сорока и разбитного юноши, который своими решительными узкими глазами напоминал всем отчаянного воина из фильма «Крадущийся тигр, затаившийся дракон».

Девушкам, беспечно проводящим время на яхте, сразу же приглянулся молодой китаец, высокий и хорошо скроенный. Всем мгновенно стало известно, что этот юноша – предприимчивый художник, стяжавший раннюю славу на интернациональной арт-сцене, а в наше время интернациональную арт-сцену уважают даже те, кто еще недавно относился к ней с предельной брезгливостью.

Молодой художник так пристально сверлил всех яхтинских дев своим блестящим уверенным взглядом, что не оставалось сомнений в том, что он хочет их всех немедленно, в связи с чем барышням становилось любопытно, в каких отношениях юноша состоит со взрослой невысокой китаянкой, откликавшейся на имя Ши Тао, что означает Горькая Тыква, – об этом значении своего имени китаянка с гордостью сообщала всем желающим это знать.

Вскорости стало ясно, что молодой китаец и взрослая китаянка открыты всем ветрам и даже целеустремленно распахнуты в направлении любых сексуальных контактов как друг с другом, так и с иными возможными людьми. Чжу Бацзе был красив и озабочен, Ши Тао красотой не блистала, зато считала себя знатоком и исследователем сексуальных практик – вскоре в руках тех или иных обитателей яхты стала мелькать ее строго изданная книга под емким названием The Sexual Energy.

Обнаружилось, что плотную китаянку связывают с миром секса не только сладострастные, но и научные интересы. Ши Тао исследовала энергетические воронки, возникающие при одновременном сексе множества людей. Для ее исследований требовались огромные оргии, которые не так уж часто встретишь в современном мире, – она рассказала гостям «Белой совы», что планирует добраться до греческого острова Капдаг: этот остров пребывает в частном владении, информация о нем не так уж широко циркулирует, но знающие личности уверяют, что этот клочок территории, окруженный соленым морем, пользуется репутацией Острова Любви, и там якобы осуществляются самые масштабные распущенные оргии, какие только можно вообразить. На этом острове отдыхающие не ограничивают себя наготой, как в чинной нудистской колонии Бианкур недалеко от Лозанны: на острове, как сдержанно утверждала китаянка, люди используют наготу в качестве униформы любви, и там отпадает потребность в каких-либо иных языках, кроме языка поцелуев и объятий.

Этот рассказ китаянки вызвал бешеный ответный энтузиазм со стороны развлекающейся на борту «Белой совы» молодежи – многие немедленно потребовали, чтобы в программу их морского приватного круиза было включено посещение Острова Любви, – некоторые дамы сгоряча заявили, что если «Белая сова» не бросит якорь у берегов волшебного острова, они будут разочарованы в путешествии, а те прекрасные впечатления, которые уже удалось получить, будут отравлены горчинкой. Шоколадная красотка Нутелла, великолепная и по-своему чрезвычайно нежная порностарлетка, сделалась страстной почитательницей Ши Тао и утверждала, что готова совершить все от нее зависящее, чтобы способствовать научным исследованиям сексуальной энергии.

Сладкая Нутелла влюбилась в Горькую Тыкву. Вообще Горькая Тыква пусть и оказалась женщиной внешне не слишком примечательной, зато вне всякого сомнения обладала харизмой, ее черные глаза всегда излучали внимательный покой, ее эрудиция в избранном вопросе поражала воображение: казалось, она прочитала о сексе все, что о нем было написано, – от древнеиндийских и старокитайских трактатов до новейших изысканий. Конечно, она не ограничивалась теорией, но и практиковала без устали – эта серьезная женщина из Поднебесной серьезно подготовила свои тело и сознание к почти беспрерывным практикам такого рода, она славилась неутомимостью и знанием всевозможных сексуальных техник, и при том что она всегда проявляла абсолютную готовность предоставить свое сильное и плотное тело в качестве инструмента какого угодно и чьего угодно наслаждения, все же она всегда сохраняла некоторую научную и общекитайскую отстраненность. Возникало чувство, что Ши Тао постоянно возбуждена должным образом, но при этом она никогда не распалялась до беспамятства – пикам наслаждения она предпочитала плато радости, то есть ровный уровень битвы, в которой поражение не менее превосходно, чем победа.

Совершенно иным человеком был ее приятель Чжу Бацзе – парень, наделенный бодрым, но не вполне лучезарным характером. Он тоже, как и Ши Тао, славился неутомимостью в сексе, однако до постоянной готовности мастера ему было далеко: он пребывал во власти достаточно нервных и изменчивых настроений, да и в любовных играх не освободился от нервных фиксаций, к разряду коих, безусловно, следует отнести роль человека-свиньи. Собираясь заняться сексом, он неизменно заслонял свое красивое лицо маской поросенка. Возможно, свиньи казались ему невозмутимыми, и он мечтал присвоить себе это качество, скрывая лицо за свиным рыльцем из розового картона, – кто знает?

Внешне он казался стальным слитком, но в душе принадлежал к людям трепета, к тому же не брезговал допингами (что было, по мнению Ши Тао, грубым нарушением сексуальной этики).

То трепала его паранойя, то терзало честолюбие, то случались периоды капризности и безучастности, когда ничто не могло его порадовать, а порой он бывал страшно весел и полон сил, но в таких случаях, увы, не обходилось без химического воздействия.

Чжу вступал в самые хаотические контакты как с женщинами, так и с мужчинами, но извращенность его психосексуального аппарата заключалась в том, что более всего его притягивали люди, к которым он испытывал неприязнь. Увидев на злосчастном ужине в честь Чепменов юную и прекрасную Рэйчел, он возбудился до крайности, но взбудоражила его не красота девушки, а то обстоятельство, что она показалась ему воплощением английской мечтательности, а британскую мечтательность Чжу ненавидел всеми фибрами своей души. Поэтому он обрадовался не на шутку, когда Эстер Фрост позвонила ему и сообщила, что ее близкая подруга Рэйчел (недавно познакомившаяся с Чжу при трагических обстоятельствах) хотела бы вновь повидать его, чтобы задать кое-какие вопросы.

Звонок Эстер застал Чжу в Берлине, где он только что получил превосходную стипендию и просторную студию на целый год.

Чжу как раз рассматривал несколько китайских свитков, которые он приобрел накануне, – настоящие шедевры традиционного искусства: на один из них он собирался блевануть, на второй насрать, третий обоссать, а на четвертый кончить. Затем в изгвазданном виде собирался показать эти свитки на своей выставке. Да, знамя арт-вандализма, выпавшее из рук отравленных близнецов Чепменов, подхватили сильные желтоватые руки.

Но звонок Эстер так перевозбудил гибкого Чжу, что он мгновенно отложил все свои очаровательные дела и метнулся в Венецию, благо у него там тоже нашлись кое-какие дела. Делая эти дела, Чжу параллельно гулял с Эстер и Рэйчел по Венеции, был крайне мил, развлекателен и все прочее, а все потому, что желание соблазнить этих англичанок росло и крепло в его душе.

Тот факт, что Рэйчел была подругой Сэгама, мало волновал Чжу – хотя он не раз встречал Сэгама и до злополучного ужина в Тейт, но проблемы в нем не видел – со свойственной художникам самонадеянностью Чжу полагал, что Сэгам – просто один из холеных сотрудников аукционного дома Christie’s. Если бы Чжу знал, что Сэгам – убийца и психопат, он, возможно, взглянул бы на ситуацию другими глазами.

Но Чжу Бацзе об этом не знал. Кстати, молодой китаец, несмотря на подозрения капитана Уоррена, никаким образом не был причастен к убийству Чепменов. Будучи человеком с чистой совестью, Чжу валандался над гнилыми водами среди восхитительных англичанок – Венеция ему не нравилась, англичанки – тоже, но чем больше он их ненавидел, тем сильнее желал. Англичанки казались вроде бы раскованными, но сам Чжу ощущал странную скованность.

Венеция не просто ему не нравилась – она его как бы убивала: ему казалось, что он – пассажир «Титаника», а сам «Титаник» давно затонул. Величайшая скверность заключалась в том, что в этом городе он не смог найти никаких привычных ему химических сочетаний, от этого Чжу становился все мрачнее, а его галантность окрашивалась легкой и неприятной раздражительностью.

И все же он никак не мог уехать – англичанки загипнотизировали его. На третий день венецианских прогулок ему стало так омерзительно в душе и в теле, что причудилось: здесь вот он и сдохнет, словно композитор с крашеными усами из фильма Висконти. Но вдруг все изменилось к лучшему – в город явилась Ши Тао.

– Бедолажка Чжу, ты влюбился в этих англичанок, они околдовали тебя, – невозмутимо сказала Ши после того, как они с Чжу провели гимнастическую ночь в номере отеля.

В течение этой ночи Чжу ни разу не снял маску свиньи. Но затем наступил рассвет, и Чжу все же снял маску – под ней обнаружилось лицо, улыбающееся до ушей. Улыбка была следствием долгого секса, а также проявлением некоторых химических ингредиентов, которые Ши привезла ему. Сама она в химическом отношении всегда оставалась кристально чиста. Счастливая улыбка на лице Чжу сменилась игрушечным плаксой: он изобразил обманутого ребенка.

– Не грусти, Наф-Наф, я устрою так, что твой нефритовый стержень проникнет в их яшмовые пещерки, – произнесла Ши Тао тоном заботливой волшебницы. – Но для начала количество англичанок надо удвоить. Две – это недостаточно. Две англичанки – это тупик, четыре англичанки – это портал.

– Где же мы возьмем еще двух? – спросил Чжу несколько растерянно (он так уважал и обожал Ши Тао, что в ее присутствии слегка тупел).

– Моя забота, – ответила Ши и показала ему две продолговатые костяные пластинки с выбитыми на них гексаграммами.

Чжу в магию не верил, зато в Ши Тао верил безоговорочно. В тот же день, явившись в красной рубашке к собору Сан-Марко, где у него была назначена встреча с Эстер и Рэйчел, Чжу увидел среди голубей и туристов не двух, а четырех англичанок. К Эсти и Рэйч прибавились две не менее прекрасные белокурые английские девы по имени Мэри и Джейн Уайлд.

Увидев их мягкие силуэты, окутанные сиянием лагуны, Чжу Бацзе почувствовал себя уверенно: он находился под защитой мощной Ведьмы Пустоши – мастерицы Ши Тао. К тому же он был very high.

– Высокий китаец! Это должно волновать наподобие бледного негра, – успела шепнуть Рэйч на ухо Эсти, пока длинноногий поросенок пробирался к ним сквозь массу голубей, туристов и солнечных бликов.

– Я предпочла бы высокого негра. Не обязательно бледного, – ответила Эсти. Через секунду она взмахнула ладонями, приветствуя талантливого художника.

Таков современный мир: стоило Эсти и Рэйч вспомнить о Чжу Бацзе, как он тут же примчался к ним за тридевять земель, пусть и не совсем в уравновешенном состоянии. Стоило им поболтать за столиком кафе о красоте и загадочных свойствах Зои Синельниковой, собирающейся написать кровавую постбиографию Майкла Джексона, как они тут же встретили ее на людных улицах Венеции, причем не одну, а в сопровождении ее приемной сестры Мэри Уайлд. Об этой девушке мы в нашем повествовании покамест не проронили ни слова – точнее, проронили полсловечка в главе «Думай об эльфах».

Да, у сэра Роальда Уайлда, удочерившего Зою Синельникову, имелась и родная дочь Мэри, которую он, надо сказать, очень любил. Таким образом, у Зои, покинувшей свою сестру-близняшку Яну, у Зои, повернувшейся спиной к своему Отражению, появилась новая сестра – она была белокура, чрезвычайно молчалива, стройна, любила танцевать, но игра в Зеркало между новыми сестрами вряд ли бы состоялась: они казались похожими разве что издали. Издали Мэри производила впечатление северного оленя, но присмотревшись к ней и привыкнув к почти белоснежному сиянию ее волос, можно было заприметить золотисто-смуглый оттенок ее кожи, особый разрез глаз, особое устройство скул и темный блеск взглядов: Мэри, конечно же, была наполовину китаянкой, ведь мы уже сообщали вам, что сэр Роальд никогда не изменял китайским женщинам. Таким образом, образуется связь между появлением Чжу Бацзе и случайной встречей Эсти и Рэйч с сестрами Уайлд на людной венецианской улице. На самом деле эта встреча не была случайной. Об этом позаботилась Ши Тао.

Да, это именно так! Проницательный мистер читатель и еще более догадливая мисс читательница вне всякого сомнения подозревают о золотых нитях родства, что посверкивают в тканях нашего повествования, как нити елочного дождя сквозь тьму новогодней елки. Мэри Уайлд была дочерью Ши Тао. Горькая Тыква когда-то созревала сладкой тыковкой – тогда-то ее и встретил сэр Роальд. Не станем кривить душой и признаемся честно, что встреча произошла в одном из борделей Гонконга, но ни Ши, ни сэр Роальд не отяготили свой мозг предрассудками и не видели принципиального различия между борделем и иными пространствами, каковыми могли бы быть парк, биржа или кафедральный собор.

Их роман продлился пять лет, и, расставшись, они сохранили весьма уважительное отношение друг к другу. Мэри возрастала в основном под отцовским крылом, так как Ши была слишком погружена в изучение сексуальной энергии – ребенок на плечах затруднил бы исследования.

Тем не менее, когда дочка подросла, Ши Тао заинтересовалась ею и несколько раз брала с собой в не слишком длительные путешествия. Дочка полюбилась ей, а вот любила ли Мэри Уайлд свою мать – неизвестно, так как Мэри относилась к людям совершенно непроницаемого склада.

– Мы с тобой обе скрытные девочки, – однажды сказала Зоя своей новой сестре. – Только я люблю скрывать, а ты – скрываться.

Мэри, по своему обыкновению, ограничилась кивком и невнятным звуком «М-м-м…», что, по всей видимости, следовало понимать: «Да! Я совершенно с тобой согласна! Как тонко ты это подметила!»

Ши Тао давно мечтала втянуть дочурку в свои сексуальные исследования, но доченька держалась замкнуто, своими сердечными делами с эксцентричной мамашей не делилась – возможно, она вела свои собственные сексуальные исследования, а может, и не вела. Ши Тао решила познакомить Мэри с Чжу Бацзе – глядишь, обаяние и красота стройного поросенка пробьют брешь в строгой замкнутости дочурки – так надеялась Ши.

Короче, сложилась странноватая венецианская компашка, куда входили пять женщин и один молодой человек. Задумчивая Рэйчел, чье сердце разрывалось между Эсти и Зоей. Ироничная и восторженная Эсти, которая тоже не осталась равнодушной к таинственной русской девочке. Наконец, сама таинственная русская девочка – Зоя Синельникова, которую следовало именовать Джейн Уайлд. Затем непроницаемая Мэри, плюс ее опытная и харизматичная мать Ши Тао. И, наконец, витязь из Поднебесной, у которого в рюкзаке всегда лежала маска свиньи, завернутая в шелковую ткань.

Окинув эту компанию обобщающим и слегка печальным взглядом, Рэйч решила, что они все в совокупности вполне заслуживают того, чтобы украсить собой еще более пышный и безумный куст персонажей, тусующихся на яхте «Белая сова». Поэтому она предложила им всем отправиться вместе в Неаполь, чтобы там присоединиться к морскому путешествию.

Все согласились, и все по разным причинам, а кое-кто и без причин. На яхте их встретили с восторгом. Эснер радовался притоку красивых дев, прикололся и на китайце, но более всего обитателей яхты пленила Ши Тао со своими харизматическими исследованиями. Некоторые американские друзья Эснера (Дален, например) считали, что старик конкретно собрался на тот свет и напоследок решил отвязаться по чрезмерной схеме.

Но Эснер на тот свет не собирался – просто его финансовые дела складывались великолепно и он любил пестрые компании. Американский старик торжественно заявил, что теперь, после рассказов Ши Тао об Острове Любви, «Белая сова» просто обязана прошелестеть своими полярными крыльями у берегов этого края вожделений.

На яхте Чжу и Ши пустились, что называется, во все тяжкие. А вот новоприбывшие англичанки несколько обособились, составив отдельную и отчасти дистанцированную группировку, состоящую из четырех девушек. Хотя одна из них была, по сути, русская, а еще одна – наполовину китаянка, но их все называли не иначе, как «эти загадочные англичанки». Эту группу продолжали называть «загадочными англичанками» даже после того, как к ним примкнула Тасуэ Киноби – а она уж точно англичанкой не была.

Кажется, этих девушек объединяли литературные интересы – они все шушукались, в их загорелых руках мелькали узкие сафьяновые блокноты и профипены, украшенные светящимися животными. Этими профипенами они что-то писали в блокнотах, обретая важное и сосредоточенное выражение лиц, – как будто бы на дворе не компьютерный век! Мардж Блум говорила, что эти англичанки настолько надменны, что решили насрать на компьютерный век, нассать в компьютерную душу человечества. Скрип профипена по желтой бумаге – этот звук может вызвать спонтанный сблев в компьютерной душе хитровыебанного человечества.

Загадочные англичанки вроде бы решили создать совместное литературное произведение – кое-кто (Мардж Блум, Нутелла, Тачев, Шандор Клаус) придерживался мнения, что данное занятие эти девочки выдумали, чтобы отгородиться от яхтинского общества.

– В этих англичанках нет ничего загадочного! – сказала Мардж, обращаясь к Далену. – Просто они настолько аррогантны, что им приходится идти на хитрость, чтобы скрыть свою скованность. Такие и на самом веселом празднике жизни сохраняют горьковатую улыбку как знак, что желают и далее пребывать в рабстве высокомерной застенчивости.

Но Дален с ней не согласился. Дален никогда не соглашался с Мардж, поэтому последняя считала его своим лучшим другом – его, а не Тачева, с которым жила.

Дален искренне восхищался загадочными англичанками, он называл их группировку «стайка» в честь стайки бальбекских курортниц из романа Пруста «Под сенью девушек в цвету», он подозревал в них будущих блистательных писательниц, точнее, он предрекал, что именно в соавторстве друг с другом, в лесбийском слиянии впятером (не пренебрегая японским ингредиентом, вносящим дополнительный ракурс в концепцию островитянства) они создадут новую блистательную писательницу, которая вновь распахнет окна в заброшенном особняке британской литературы.

– Взгляни на них, Мардж, индийскими очами, то есть с точки зрения доктрины о перерождении душ. Одна из них – Вирджиния Вулф: разве ты ее не узнала? Другая – нежная и ужасная Мэри Шелли: красавица, чье воображение создает чудовищ. Третья – внимательная и любезная Джейн Остин. Четвертая – сама божественная Агата, открыто и честно заявившая миру, что убийство – единственное, что действительно ценят на Западе. Нынче они все воскресли в виде стайки девочек-мутантов. Эти чепменовские девчата вскоре сольются в новое единое тело великой английской писательницы близкого будущего, которая заставит мироздание блевануть от восторга.

– Твоими бы устами да хуй сосать, – со смехом отвечала ему Мардж, имея в виду то, что ее близкому другу Далену, стопроцентному гею, такая шуточка не должна показаться обидной.

– Ты лучше своими устами соси, – с обворожительной улыбкой отреагировал Дален.

– А как же японка? Она чье перерождение? Джоан Роулинг?

– Джоан Роулинг еще пока что пыхтит среди живых, дорогая. Японка – не иначе как лорд Байрон. Уверен, возле ее девичьей подушки стоит статуэтка мятежного лорда.

Дален ошибся. Возле девичьей подушки Тасуэ Киноби действительно стояла белая статуэтка одного европейского писателя, но это был не лорд Байрон. Это была статуэтка Штагензальца, которого Тасуэ называла Сатагасацу.

Каждый вечер она клала перед этой статуэткой какое-либо скромное подношение: цветок, камень, перо чайки, пестрое яйцо оцарапанного птенца, ракушку, выбеленный солнцем обрывок лондонской газеты, использованный презерватив, мертвое насекомое, в чьем расписном панцире Тасуэ усмотрела вечную красоту. Мельхиора Платова, который делил с Тасуэ каюту и постель, несколько удивлял этот трогательный ритуал. Он знать не знал, что эта статуэтка изображает писателя, родившегося в Казахстане. Он полагал, что статуэтка – родовой тотем клана Киноби, условный первопредок. После особенно общительных дней Тасуэ читала перед статуэткой по-японски отрывки из «Суммы» и «Лесных обжор», особенно главу «Лесные буфеты», где подробно описываются некоторые объекты мебели, искусно вырезанные из темной древесины, а затем заброшенные в лесную глушь. Штагензальц называет объекты такого рода «возвращенцами».

Мельхиор Платов заслуженно пользовался репутацией человека с разветвленной эрудицией, Штагензальца читал, но японского языка не знал, поэтому думал, что Тасуэ лепечет вслух не описания буфетов, а перечни заслуг первопращура. Как-то раз он спросил ее о статуэтке, на что Тасуэ уклончиво ответила:

– Здесь так много людей, и мы так плотно общаемся с ними – это заставляет вспомнить о Духе Одиночества и с почтением совершить этому Духу некоторые скромные и бедные подношения.

Да, одиноким на «Белой сове» оставался разве что белоснежный Штагензальц, окруженный скромными и бедными подношениями в виде засохших водорослей.

Что за литературное произведение задумала написать эта стайка? Вначале Эсти Фрост призналась Зое, что ей известно о грандиозном замысле романа о Майкле Джексоне, романа чрезвычайно сложного и выдержанного в духе Пруста, которым Зоя вскорости собирается порадовать мир. Зоя (она же Джейн, она же Оз, но ни Зоя, ни Джейн, ни Оз не собирались ничем радовать мир) не отрекалась от своей спонтанной лжи. Она признала, что у нее имеются подобные замыслы, однако сообщила, что до сих пор не написала ни строчки. Эсти неожиданно предложила писать сообща (она влюбилась в Зою, как пить дать) и привлечь к этому делу Рэйчел, о которой Эсти восторженно заявляла, что Рэйч – это истая и истовая Вирджиния Вулф. Зоя задумалась.

Она находилась на перепутье. К этому моменту она уже убила нескольких людей, которые при жизни Майкла Джексона издевались над ним, клеветали, шантажировали, лжесвидетельствовали и иными способами отравляли жизнь танцующего святого. Ее жажда мести была удовлетворена, но главное оставалось впереди – следовало найти и уничтожить убийцу или убийц Майкла Джексона.

Здесь она столкнулась с более сложной задачей. Ранее она действовала как киллер – пусть бескорыстный и виртуозный, но всего лишь киллер. Она убивала по списку, вина приговоренных к смерти была доказана, и у нее уже не возникало сомнений в заслуженности того наказания, которое приносила ее разящая рука.

Однако вопрос о том, кто на самом деле убил Майкла Джексона, – этот вопрос нельзя было считать решенным. Чем больше Зоя узнавала об обстоятельствах гибели Майкла, тем больше сомнений терзало ее сердце. Она была слишком умна, чтобы поверить в виновность подставных лиц, – здесь дело рисовалось темное, многогранное: кто-то выстроил целую цепочку людей и обстоятельств, чтобы отравить короля поп-музыки.

Зоя проявила по жизни способности киллера-виртуоза, но сейчас, прежде мщения, следовало обнаружить иные таланты – таланты мисс Марпл. Зоя четко знала о себе, что этими талантами она не обладает. Она не верила в дедуктивный метод. Может быть, ее подружка-англичанка Рэйч скрывает в себе сияющую мисс Марпл? Зоя знала, что Рэйч ведет тайное расследование гибели Чепменов. Но Зоя не верила в дедуктивный метод. Она искренне любила Рэйчел, но ей казалась смехотворной мысль, что та сможет пролить хотя бы каплю света на гибель близнецов. И все же она возлагала на Рэйч кое-какие надежды. Поэтому и согласилась на морское путешествие.

Обдумывая это дело, лежа нагишом под палящим солнцем Средиземноморья, при том что колючие брызги орошали ее спину (яхта шла полным ходом), лежа под жадными взглядами вальяжных самцов и самок, Зоя постепенно приходила к выводу, что Рэйч и Эсти, пусть и не с помощью дедукции, но все же могут помочь ей найти убийцу Майкла Джексона.

Эти англичанки могли пригодиться Зое, и именно в силу своего фанатичного влечения к словесности. Зоя периодами увлеченно читала, но писать не помышляла – никогда идея заняться таким делом не взбредала ей в голову. Тем не менее она обладала большим опытом устного литературного творчества, если иметь в виду бесчисленные импровизированные истории о короле по имени Кай Неприкаянный, о северной стране, погрязшей в холодном море, о стране, состоящей из лесов и островов, где белели древние шарообразные храмы, – все эти фантазии, которыми они обменивались с ее сестрой-отражением, когда они лежали на узком солнечном балконе, откуда открывался вид на взлетающие самолеты.

Эти устные новеллы были захватывающими, как леденцы. Зоя понимала, что литература – это нечто вроде спиритического сеанса: вызывание духов. Ей требовались спириты (точнее, спиритки), чтобы вызвать образ живого мертвеца из глубины ее собственной души. Она не верила в дедуктивный метод, не верила в сопоставление фактов. Она знала, что образ убийцы скрывается в ее сознании, даже если она никогда не видела его физическими очами. Но она знает его. Она уже знает и чувствует его на любом расстоянии. Каждое его движение отбрасывает тень на извилины ее мозга.

Нужно только выманить этот образ на поверхность, выудить из глубин – для этой задачи литературная практика вполне могла пригодиться. Поэтому Зоя согласилась диктовать Эсти и Рэйч некоторые прозаические фрагменты, над которыми эксцентричные и логоцентричные лондонские феи собирались впоследствии всласть потрудиться, чтобы пропитать эти обрывки Зоиных фантазмов теми эссенциями английского языка, которые юные британки успели синтезировать в своих домашних лабораториях.

К тому же эти литературные погружения действительно могли использоваться как воздушный забор, ограждающий девушек от оргиастического вихря, буйствующего на «Белой сове». Рэйчел созерцала этот вихрь неодобрительно и в сексе строго придерживалась Сэгама, любя при этом исключительно Эсти и Зою. Тасуэ Киноби нравилось смотреть на оргии, но спала она только с Мельхиором. Остальные девушки из «стайки», как отчасти правильно заметила Мардж Блум, готовы были «пойти на хитрость, чтобы скрыть свою скованность». Впрочем, это вряд ли относилось к Зое Синельниковой – после Тедди Совецкого она, наверное, была наименее сексуально озабоченным человеком на яхте. Для Зои не составляло труда вступить в сексуальный контакт с кем угодно – она возбуждалась, испытывала оргазм, но отчего-то не слишком ценила эти переживания и быстро о них забывала. Секс никогда не становился ее целью, лишь средством, и, по сути, она была к нему равнодушна. Возможно, подобное безразличие нередко можно встретить среди людей, практикующих убийства.

В ее жизни все зависело от внутренних решений. Если бы она вознамерилась дать отдых своему мозгу и глубинно расслабиться, отдавшись на волю оздоровляющих телесных практик, тогда она, возможно, с удовольствием вплелась бы в оргиастический узор, но сейчас у нее была другая задача – ей надлежало пробудить внутреннее зрение, чтобы ее мозговое зеркало смогло отразить образ убийцы.

При этом Зоя не собиралась признаваться своим английским подругам, зачем на самом деле она согласилась на эту литературную игру, – она поддерживала образ начинающей писательницы, слегка легкомысленной и пока не написавшей ни строчки, но все же целеустремленной. Она также не спорила с тем, что будущее совместное сочинение будет посвящено Майклу Джексону (теперь ей следовало ответить за свою неосторожную ложь), но то обстоятельство, что это будет «роман в духе Пруста», давало ей пространство и время для маневра: она решила утопить еще не родившееся повествование в прологах, вводных описаниях, окольных сюжетах, фантазийных отступлениях – самого Майкла Джексона она не собиралась превращать в литературного персонажа: она слишком сильно любила его, чтобы марать возлюбленную тень беллетрической слякотью, пусть даже и восторженного свойства.

Для начала она сообщила Рэйч и Эсти, что действие романа должно, по ее мысли, зарождаться в вымышленной северной стране, разбросанной по таинственным лесным островам: в этом холодном и хвойном королевстве старый монарх по имени Юкки Двенадцатиглазый, венценосец с лицом Санта-Клауса (если бы Санта-Клаус страдал затяжной депрессией), внезапно отрекается от престола и объявляет наследником короны не кого-либо из своих единокровных детей (а они все сплошь – столичные подонки), а дальнего родственника – ничем себя не прославившего молодого человека по имени Кай Неприкаянный. Зоя отказалась сообщить подругам, каким образом эта псевдоскандинавская ситуация приведет их к рассказу о жизни Майкла Джексона, но этим отказом только сильнее их заинтриговала: Эсти и Рэйч, в отличие от Зои, не были влюблены в Майкла Джексона, скорее уж они были влюблены в саму Зою, поэтому на самом деле их мало волновало, о ком будет роман: о Майкле Джексоне или о короле по имени Кай. Более всего их бы обрадовало, если б Зоя поведала им о своей собственной жизни (и, надо сказать, в этом отношении присущая им писательская интуиция их не подвела), но они уже знали, что имеют дело с весьма скрытной девочкой, совершенно не нуждающейся в том, чтобы перед кем-либо обнажать душу.

А Зоя рассказывала им про Кая Неприкаянного почти на автомате – этот образ был хорошо отточен близняшками Синельниковыми в их устных импровизациях, так что, повествуя о Кае, Зоя одновременно могла думать о другом. Думать? Нет, слово «думать» здесь не вполне уместно. Она закрывала глаза, морская соль застывала на ее ресницах, сквозь сомкнутые веки слегка просвечивал красный огонек диктофона, который держала Рэйч. Зоя сплетала слова чужого ей английского языка, ставшего почти родным, а за кулисами слов медленно проступала некая фигура, и это был вовсе не Кай Неприкаянный, юноша-король, коего Зоя и Яна некогда изобрели в качестве своего вымышленного отца. Это был не Кай.

С закрытыми глазами Зоя все пристальнее всматривалась в эту фигуру – всматривалась и не верила, что такой человек может существовать в действительности. Она привыкла к тому, что убийцы выглядят незаметно, – здесь же она сталкивалась с нарушением всех правил: из непроницаемой тьмы ее воображения медленно выступал поразительный урод – вальяжный, высокий, почти элегантный, страдальческий, словно бы кичащийся своим уродством, одержимый идеей суицида, надломленно-витальный, непобедимый в силу того обстоятельства, что он ничего так страстно не желал, как своей собственной гибели.

Зоя считала естественным, что люди убивают друг друга (к описываемому моменту она сама убила семь человек), но мысль о самоубийствах была ей совершенно чужда. Она не верила в самоубийство Майкла Джексона отчасти потому, что суицид всегда оставался за рамками ее внутреннего рассмотрения. И тут до нее из непроницаемой тьмы долетел флюид, совершенно ее душе незнакомый, – флюид глубокого суицидального синдрома. Она продолжала диктовать – Рэйч и Эсти записывали ее голос на диктофоны, а также делали заметки в узких сафьяновых блокнотах: у Рэйч – зеленый, у Эсти – лимонный. Временно бросив Кая Неприкаянного на произвол его почти королевской судьбы, Зоя осторожно приступила к описанию урода, упомянув и о суицидальном синдроме.

Но тут ветреная и сладострастная жизнь «Белой совы» вдруг взорвалась, как петарда: на яхте действительно произошло самоубийство, причем двойное. Брат и сестра Ванна и Джимми Совецкие внезапно и без всяких заметных причин наложили на себя свои длинные руки. Все у них было длинное, вот только длинной жизни они себе не пожелали. Их обнаружили голыми и отравившимися в их каюте – они лежали в ванне, обнявшись.

Вода даже не успела остыть. На полумраморном столике рядом с купелью обнаружили полупустой пузырек с быстродействующим ядом. Горлышко пузырька схватывала полоска бумаги, на которой рука Ванны вывела: «Выпей меня». Если эту бумажную ленточку и эту надпись можно считать предсмертной запиской, значит, это она и была – во всяком случае, другой не нашли.

Легкая и элегантная ванна, где они встретили свою легкую и, видимо, совершенно безболезненную смерть, стала им гробом – по распоряжению Эснера ванну с телами Ванны и Джима спустили на воду и оставили дрейфовать на морской глади. Так купель сделалась лодкой – белым пятнышком эта ладья с двумя нагими телами растаяла на изумрудном горизонте.

Эротическое веселье живых вскоре возобновилось, да и Тедди не пролил ни слезинки. Все старались утешать и баловать его, но трудно утешать и баловать столь странного молодого человека. Эснер пьяно утверждал, что готов усыновить Тедди. Джимми и Ванну все искренне любили, можно даже сказать – любили всем сердцем, но забыли их быстро, что свидетельствует о том, что они проплыли по жизни классными и чистыми душой близнецами.

Почему Джим и Ванна покончили с собой и действительно ли это было самоубийство?

Да, это было настоящее самоубийство. На самом деле, княжна Ванна уже давно обладала бутылочкой из антрацитового стекла, где содержался жидкий яд. Это снадобье подарила ей одна эксцентричная русская дама, хотя слово «дама» могло бы взбесить данную пожилую женщину, достаточно раздражительную и вспыльчивую, которая сама себя предпочитала называть Новогодней Старухой. Откликалась она также на имя Зинаида Прокофьевна, графиня Тулина, но неохотно откликалась – видимо, кличка Новогодняя Старуха тешила ее самолюбие больше, чем графский титул, – о титуле она бородато шутила с неприятным резким хохотом: «Я графиня, у меня есть графин».

Джим и Ванна познакомились с ней действительно на праздновании Нового года в Париже – встречали тот самый 2013 год, о котором мы ведем рассказ. Брат и сестра Совецкие редко общались с другими потомками русской никому не нужной знати, но тут их занесло на новогодний праздник к барону Льву Игнатовичу Москалеву, а на его вечеринках всегда тусовалась туча русской и пострусской молодежи с редкими вкраплениями выпуклого эмигрантского старчества. На этом празднике Зинаида Прокофьевна Тулина выделялась своим бомжовым видом, но барон Москалев сказал, что «так вот она всегда», и прибавлял ленивым шепотком, что, впрочем, вряд ли возможно найти в Париже более богатую русскую даму, чем эта вонючая графиня. Графиня Тулина жила периодами то в своем особняке в Париже, то на своей вилле в Ницце, но о ней говорили, что бо́льшую часть года она проводит в России и на Украине, и там якобы она действительно бомжует, бродяжит, клошарит – кто-то даже видел ее на церковной паперти с протянутой грязной рукой. Что поделать, есть люди (в том числе среди богатых и знатных) с неудержимой тягой к социальному дну: синдром известный, описанный в русской классике (вспомнить хотя бы «Живой труп» или «Хромого барина»), да что там русская классика – Калигула шлялся в женском платье по грязным притонам, где продавал себя за гроши: недорого стоил тогда секс с императором. Можно вспомнить также «Дневную красавицу», но Зинаида Прокофьевна красавицей не была даже в ранней молодости – старость также не прибавила ей шарма: она вела себя резко, агрессивно, но ее всюду приглашали из-за ее богатства и невероятной щедрости, а последнее качество – редкость среди старух. Если вы, оказавшись без средств и в сложной ситуации, обращались за помощью к Новогодней Старухе, вам в первый момент могло показаться, что вас сейчас отфутболят в самой резкой форме: краснокожее морщинистое лицо Зинаиды Прокофьевны искажалось дикой злобой, ее седая голова откидывалась назад с жестким скрежещущим хохотом, на сухих губах пузырились матерные слова, но ее красная крупная мужественная рука уже выписывала для вас чек. Бродяжья нищая жизнь, возможно, закаляет – в свои реально старые годы графиня Тулина отличалась железным здоровьем, выносливостью и физической силой. Она была высока ростом и в любое время года носила серое пальто, когда-то элегантное, но нынче омерзительное. Ее словарь также казался не только грубым и простонародным, но и крайне странным.

– Жизнь – такая мерзяка, – сказала старуха княжне Ванне. – Подарю-ка я тебе славного яду. Как задолбает тебя землю топтать, так сразу и пей его. Хорошо станет, никакого говна и агоний – одно веселое наслаждение. А что может быть слаще, чем сказать «прощай» всему этому дерьму?

– Откуда вы знаете? – спросила Ванна. – Вы же еще не умирали?

– Умирала, голуба, много раз. И каждый раз нравилось, – Старуха подмигнула Ванне индюшачьим глазом и отошла.

Ванна не считала жизнь «мерзякой», наоборот полагала, что жизнь – веселое наслаждение, однако подозревала, что и в смерти тоже скрывается немало веселых наслаждений, поэтому твердо решила выпить яд при первом же подходящем случае, а какой именно случай счесть подходящим – в таких делах она доверяла спонтанным интуициям.

С того Нового года она носила черную бутылочку в своей белой лайковой сумке. Эта бутылочка казалась ей аптечным пузырьком из «Алисы в Стране чудес» – кокетливым, игривым, разговорчивым. Поэтому она и прицепила к нему бумажную ленту с надписью «Выпей меня». Спонтанное решение откликнуться на кокетливый призыв черного пузырька пришло к ней после разговора с Тедди.

В один из дней их морского путешествия Тедди зашел в каюту, грызя яблоко, Ванна, как всегда, лежала в ванне. Не взглянув на прекрасное тело матери, Тедди застыл возле иллюминатора, однообразно хрустя яблочной плотью.

– Как там на палубе? – спросила Ванна от нечего делать.

– Сексуальная активность, – скупо ответил Тедди.

– Что же с ними такое? Отчего их так лихорадит? – Ванна провела кончиками пальцев по воде, рисуя зигзаг.

Почему-то она ожидала, что Тедди ответит молчанием. Тедди некоторое время созерцал горизонт, а потом произнес без всякого выражения:

– Они чувствуют кое-что. Этот год – последний мирный год перед войной. Через несколько месяцев начнется война в Европе. Наверное, поэтому их всех так лихорадит, – Тедди вышел.

Ванна подумала о том, как скучно жить во время войны. Она опустила руку, свесив ее через эластичный бортик ванны, – ладонь ощутила мягкую кожу сумки, затем гладкую прохладу черного пузырька…

Когда через несколько минут в каюту зашел Джимми, он даже не удивился. Потрогав холодную и влажную руку Ванны, он пробормотал:

– Даже не изменить всего того, что…

После этого он молниеносно разделся (собственно, одежда его в тот момент состояла из плавок, увлажненных водой бассейна) и погрузился в ванну. Его подбородок не успел коснуться воды, а он уже сделал глоток из черного пузырька.

Джим и Ванна любили друг друга и были романтиками. Белая ладья унесла их в страны любви, относительно которых земляне обладают чрезвычайно смутными представлениями. Покидая живых, брат и сестра Совецкие ни на секунду не задумались о своем сыне Тедди, коего они так скоропалительно бросили в одиночестве в прекрасном и яростном мире. Хотя вряд ли Тедди нуждался в том, чтобы его защитили от мира. Скорее уж мир нуждался в том, чтобы его защитили от хрупкого Тедди. А впрочем…

Глава тридцать шестая

Ангелы против эльфов

Времена, предшествующие войнам, обычно бывают сытыми и душными. Принято считать, что войны возникают из-за нехватки (территорий, ресурсов, сырья и прочего), но на самом деле это не так – войны начинаются по причине избытка: избыток изготовленного оружия взывает к его боевому использованию, избыток технических новшеств взывает к их проверке на поле битвы, избыток здоровых, сытых и крепких людей вводит политиков и военных в искушение превратить эти массы цветущих организмов (вызывающих у властителей подспудную зависть) в горы разодранных трупов, избыток денег разогревает аппетит и повышает раздражительность, сексуальная сытость побуждает к кровавым извращениям, море игр и развлечений заставляет желать острого ощущения реальности (а что может быть острее и реальнее войны?).

Люди жрут жадно и много, как Тедди, но, в отличие от странного молодого человека, они жиреют, а избыток жира порождает зависть и мысленную лень (последнее – также необходимое условие войн). Жирным людям кажется, что все, что происходит не с ними, имеет место где-то далеко, за стеклянным экраном, за подушечками стеклянного жира.

Подлинные пацифисты и предотвратители войн, если бы они проявили истинную предусмотрительность, должны бы позаботиться о массовой аскезе, а массовая аскеза (даже умеренная) не бывает добровольной.

Следует также позаботиться о культе умерших. Чем пышнее могилы, тем беднее дома живых – и так-то оно и лучше. Мертвые не хотят войны, а умирающие хотят, особенно те из них, кто не отдает себе отчета в своем умирании. Забвение о массовой смерти приближает массовую смерть.

Впрочем, невозможно вывести общую генеалогию войн – войны разнородны по своему происхождению, и, пожалуй, древние люди были мудрее нынешних, поскольку не нуждались в индексах бирж и тупых газетных статьях, не нуждались в выступлениях премьер-министров и в потоках псевдоинформационного кала, струящегося по сетевым руслам, – древние просто говорили: «Боги прогневались на нас». Есть за что гневаться на чудовищных и стремных тварей, называемых людьми, но зачем тогда боги развели эту плесень на поверхности благородного шара?

Нельзя утверждать, что Цыганский Царь терзался подобными мыслями, блуждая по горным лесам вместе с Яной Синельниковой. Возможно, он был бы рад терзаться подобными мыслями или даже какими угодно мыслями, но, к сожалению, мысли напрочь отсутствовали в его одичавшей голове. Отсутствие мыслей не казалось комфортным, не приводило к покою – место мыслей занял некий безмолвный зуд, бессловесное томление: то ли мучительное и неосознанное ожидание чего-то непостижимо-кошмарного, то ли немая жажда чего-то уродливо-прекрасного.

Наступила осень, и в лесах появились грибы. Желая разнообразить свой скудный пищевой рацион, Це-Це и Яна порой уходили далеко от лагеря эльфов в поисках грибов. Как-то раз они долго пробирались вдоль узкого и быстрого потока, порой им приходилось ползти по склизким скалам над водой, цепляясь за колючие ветви и голые корни деревьев. Зато вдоль реки росли необычные крупные грибы – темно-бурые, в больших шляпах, напоминающих по форме сомбреро. Яна и Царь не знали, как называются эти грибы, но их запах казался приятным, а на вкус они напоминали печеные каштаны.

Они съели несколько грибов сырыми, рискуя отравиться, но не отравились. Грибы оказались вполне съедобны. Ощутив сытую усталость, они уснули на большом плоском камне, нависающем над быстрой водой, словно балкон.

Сон в лесу издревле считается опасным делом. Цыганскому Царю приснилось, что он лежит на циновке в обшарпанной комнате. На одной из треснутых стен был неумело изображен китайский дракон с ветвящимися золотыми усами. Такой же дракон виднелся на рваном бумажном фонаре, который тускло мерцал в углу. Старуха-китаянка в черной одежде сидела рядом, начиняя длинную керамическую трубку опиумом. Еще несколько человек лежали возле на циновках, завернувшись в ткани. Это был опиумный притон где-то в Индокитае.

Це-Це привстал, принял трубку слегка трясущимися руками, втянул в себя тяжелый неприятный дым и снова откинулся на циновку. В комнатке было душно, влажно. Какое-то растение, воспользовавшись отсутствием стекла в маленьком оконце, просунуло внутрь свою ветку, усыпанную мокрыми красными цветами. Казалось, недавно прошел дождь. Казалось, на дворе девятнадцатый век, судя по тому, что человек, лежащий на соседней циновке, был в сюртуке, красном шейном платке и грязных клетчатых штанах. На его потном лице топорщились неряшливые серые бакенбарды, он время от времени открывал глаза и устремлял на Це-Це отсутствующий взгляд водянистых, блестящих глаз. Рядом с этим господином на глиняном полу стоял помятый цилиндр с узкими полями и лежала трость с костяным набалдашником в форме змеи.

Це-Це почему-то захотелось что-нибудь сказать этому господину, но язык плохо ему повиновался, к тому же изо рта вылетали (точнее, выползали) только китайские слова. И все же это был не девятнадцатый век – Це-Це осознал это, подняв глаза к потолку. Прямо над ним вращался достаточно современный вентилятор, производя достаточно современный тягостный технический стрекот. Тени от кружащихся лопастей скользили по зеленоватому пространству.

Це-Це лег на спину и стал рассматривать вентилятор. Через некоторое время ему показалось, что вращение лопастей ускорилось, стрекот стал громче – вентилятор словно бы снижался, надвигаясь на обездвиженного Цыганского Царя.

Ветер, производимый вентилятором, сделался сильным – волосы на голове у Це-Це заметались, а цилиндр его соседа по циновке вспорхнул и улетел в угол комнаты. Китаянка закрыла лицо рукавом, но ткань рукава металась и громко хрустела под ветром. Це-Це скосил глаза на господина в сюртуке: бакенбарды на щеках господина шевелились по лицу лежащего, но их обладатель лежал как мертвый, лишь слегка нахмурив брови и поджав губы.

Тягучая, сонная паника овладела Цыганским Царем: он представил, что вентилятор сейчас доберется до него, рассечет в клочья и размечет эти клочья по углам, как только что разметал волокна опиумного дыма. Це-Це понимал, что надо срочно откатиться в сторону, вскочить, бежать. Но не мог шевельнуться. Нелепая гибель казалась неминуемой.

Внезапно господин в сюртуке схватил с пола свою трость и поднял ее над собой, устремив набалдашник в форме змеи в эпицентр вентилятора.

– Возвращайся туда, откуда пришел! – громким и властным голосом произнес господин, обращаясь, видимо, к вентилятору. – Ты слышишь меня, ангел? Я приказываю тебе вернуться туда, откуда ты пришел!

Вентилятор тут же стал уменьшаться, словно бы втягиваясь обратно в зеленоватый неровный ландшафт потолка, через секунду он уже был крошечным жужжащим колесиком, а еще через секунду исчез, всосавшись в центральную точку потолка. Ветер сник, воздух сделался неподвижным и тихим. На потолке не осталось ни следа от вентилятора – только трещины и сырые пятна.

Господин в сюртуке привстал на локтях, а затем принял сидячее положение: он сидел мешком, сюртук коробился на нем, а сам он тер свой потный лоб пятерней, словно пытаясь пробудиться.

– Ангелы… – ворчливо бурчал он себе под нос. – Ангелы… Наглая братия! Борзеют, пока не отведают палки…

Он еще раз погрозил потолку тростью, затем звонко отбросил ее и снова упал на циновку. Китайская бабка уже готовила ему очередную трубку опиума, склонившись над маленькой жаровней…

Яна и Царь уснули в полдень, а проснулись в красном свете заката. Кровавые отблески низкого солнца лежали на скалах, а тени сделались четкими и длинными. Следовало возвращаться в лагерь, чтобы успеть до темноты. Снова они ползли по скользким скалам над речкой, теперь уже в обратном направлении. Когда подходили к лагерю, от солнца осталась драная алая нить, зацепившаяся за черно-синее облако.

Проходя мимо огорода, где эльфы пестовали кое-какие овощи, они увидели сторожа, что сидел в полутьме, прислонившись спиной к дереву. Этот сторож огорода – крупный, кособокий эльф – почти не умел говорить, но всегда улыбался им, когда они шли краем огорода, показывая свои большие, но не слишком роскошные зубы. Проходя мимо дерева, под которым сидел сторож, Це-Це произнес эльфийское приветствие, но сторож не ответил. Нечто в его позе насторожило Яну.

Она наклонилась и тряхнула кособокого за плечо. Тот повалился навзничь, блеснув своими большими зубами. Сторож был мертв. Они осветили его лучом фонарика (у Яны имелся фонарик, который она скрывала от эльфов).

Сторожа застрелили, причем это была не стрела, пущенная из лука. Конкретный огнестрел: пуля прошла насквозь и ушла в ствол дерева. Царь и Яна переглянулись и осторожно вступили на территорию лагеря. Везде валялись убитые эльфы – некоторые мертвецы сжимали в руках луки, но, судя по всему, их атаковали внезапно, и они не успели дать отпор нападавшим. Кровь блестела на земле и телах. Живых не было. Видимо, никто не уцелел. Они подошли к шатру Гэндальфа, что мрачным конусом чернел в тени скалы. Вошли внутрь, ожидая увидеть труп волшебника. Но волшебника они там не нашли.

Никогда раньше они не вступали внутрь этого шатра. Гэндальф никому не разрешал входить в его конусообразное жилище. В свете фонарика видно было, что неведомые гости перевернули все вверх дном. Видимо, что-то искали. Волшебник, как хорошо знала Яна, отличался аккуратностью и не обременял себя лишним вещами – все его пожитки умещались в одном рюкзаке. Теперь этот рюкзак лежал у их ног, а его содержимое вытрясли и расшвыряли по пространству шатра. Це-Це поднял рюкзак – его не только опорожнили, но и распороли по швам – искали нечто, что могло быть зашито в подкладку.

Магическую рукописную книгу, которую так любил читать Гэндальф, также растерзали – переплет был оторван и вспорот, страницы с красноватыми буквами разлетелись по всему шатру. Крови нигде не было, хотя создавалось впечатление, что здесь зарезали курицу, – мелкие белые перья из распоротой подушки порхали над землей. Походная койка мага была перевернута.

– Они похитили его, – сказала Яна. – Всех убили, а его забрали с собой. Им нужен был только он.

– Кто это сделал? Кто «они»? – спросил Цыганский Царь.

Яна не ответила. Держа перед собой светящийся фонарик, она внимательно смотрела на фотографию, которая была булавкой приколота к ткани шатра как раз над койкой, где спал маг.

Фотография, видимо, была вырезана из какого-то журнала советских времен – на ней совершенно лысый человек с пышными усами, в костюме и при галстуке смотрел в камеру крупными, прозрачными, янтарными глазами. В каждой руке он держал по одинаковому запеленатому младенцу. Несмотря на то, что его усы полностью закрывали собой рот, видно было, что под усами он улыбается, а глаза его блестели гордой радостью.

Фотографию вырезали вместе с подписью, и она гласила: «Выдающийся мультипликатор празднует рождение двойни».

Яна смотрела на фотографию пристальным неподвижным взглядом.

– Двусмысленная шуточка советских времен, – сказал Це-Це, имея в виду подпись.

– Двусмысленная… – повторила Яна словно под гипнозом. Она протянула руки и коснулась кончиком пальца сначала одного младенца, затем другого. – Два смысла… Два вместо одного.

Она отцепила журнальную вырезку от брезентовой ткани, повертела в руках, перевернула. На обороте можно было ознакомиться с кусочком статьи, повествующей об агрессивной политике США в отношении суверенного государства Чили.

– Переворот в Чили. Тысяча девятьсот семьдесят третий год. Именно из-за этого меня к нему магнитило… Он тоже разлученный близнец, как и я.

– Ты – разлученный близнец? – изумленно спросил Це-Це.

– Да, у меня есть сестра. Ее тоже похитили, точнее, она сама похитила себя. Теперь живет за границей, иногда присылает нам с мамой деньги.

– Деньги? Бумажные деньги? – Це-Це никак не мог стряхнуть с себя оторопь.

– К сожалению, не золотые пиастры. Просто евро.

Вспомнив о деньгах, они перешли в галерею пещер Смауга. На чахлых россыпях монет лежали несколько убитых эльфов. Их лица казались удивленными, в ладонях они сжимали пригоршни монет.

– Значит, ты из-за этого полюбила меня? Из-за моего имени? – спросил Це-Це.

– Да, из-за имени. Вначале мне понравилось твое имя, потом – ты сам.

– А мне мое имя всегда казалось нелепым, напыщенным… Я всегда стыдился его, – бормотал Це-Це.

– Ну и зря. Имена не даются просто так. Именно это мистика, мистер. Нам не стоит здесь оставаться.

Глава тридцать седьмая

Вертолетики

Существует звонкая фраза «Историю пишут победители». Так оно и есть. Но побежденные тоже не сидят без дела, если их не стерли в прах. Они пишут романы, подобные тому, который вы держите в руках, любезный читатель, хотя, возможно, у вас не руки, а золотые щупальца или коралловые ветви, – в таком случае нам ничего другого не остается, как только принести вам наши искренние извинения за необдуманное употребление слова «руки».

Великое Поражение награждает пораженных свободой, однако это свобода такого свойства, что не совсем ясно, как ею можно воспользоваться в тесной земной юдоли, – разве что написать сгоряча запутанный авантюрный роман, в котором неряшество и кропотливость сольются воедино. Кто истинные герои нашего романа? Их двое – мальчик и девочка, как в настоящей сказке.

Зовут их Тедди Совецкий и Яна Синельникова, они не брат и сестра, не возлюбленная пара, более того, они до сих пор не повстречали друг друга на страницах нашего повествования. И мы не станем обещать вам, золотой читатель и коралловая читательница, что эта встреча вообще состоится. К тому же некоторая сложность состоит в том, что, будучи главными героями нашего романа, Яна и Тедди не вполне подпадают под определение acting characters.

Они вполне герои, но не вполне «действующие лица» – они (по сравнению с другими персонажами романа) почти не совершают действий, что же касается их лиц, то не станем отрицать, что эти лица скрыты особыми туманцами, о которых мы особенно позаботились, и вам никогда не развеять этих робких облачных скоплений – да, да, мы к вам обращаемся, драгоценные и кораллово-золотые читатели-листатели.

А впрочем, если уж совсем честно, мы не совсем к вам обращаемся, а, скорее, друг к другу, потому как данный роман – это нечто вроде тайного обмена письмами – любовными посланиями, конечно же. Какими же еще, если не любовными? Письмами счастья, что ли? Нет, тут собраны не иначе как любовные письма, превращенные в неряшливо-кропотливый авантюрный роман. Кто же обменивается здесь любовными посланиями?

Мы обмениваемся, авторы романа. А кто авторы данного романа? Их (точнее, нас) тоже двое, не мальчик и девочка, а две девочки – мы уже известны вам, надеемся, под именами Рэйчел Марблтон и Эсти Фрост: именно эти имена мы собираемся начертать на титульном листе нашего романа.

Вот мы и открылись вам, кораллово-золотые, да и глупо говорить о какой-либо закрытости в сей миг, когда мы сидим совершенно голые на горячем песке, под сенью умопомрачительных и великолепных зонтов, а вокруг нас еще множество совершенно нагих людей предаются безоглядным и бесстыдным совокуплениям.

Мы находимся в эпицентре оргии, но, как любил говорить американский исследователь ЛСД Джон Лилли, «в центре циклона тихо и спокойно» – так же тихо и спокойно в тени нашего зонта, хотя он и соприкасается своими волнистыми краями с краями соседних зонтов, которые дают тень и прибежище для необузданных стонов, для раздробленных криков о всемогуществе секса: мы видим, как изящные девичьи пальцы, оборудованные изогнутыми коготками, процарапывают влажную спину мужчины, явно не принадлежащего к белокожей расе. Мы видим румяную молодую даму в перламутровых очках, которую исследуют три фаллоса одновременно. Мы созерцаем почти чепменовскую вязанку из пяти девушек, которые пришли к выводу, что не существует различий между хохотом и стоном. Мы наблюдаем за поразительно быстрыми, но в то же время отточенными действиями юного китайца, чей язык (язык многообещающего художника) с такой молниеносностью облизывает одну морскую улитку за другой, что не остается никаких сомнений в том, что этот дамский угодник, затянутый в гладкую желтую кожу, прошел должную выучку в горном монастыре.

Мы – на Острове Любви, и здесь мы пишем наш роман, передавая друг другу зеленые и желтые сафьяновые блокноты. Некоторые злые (но страстные и влажные) языки лепечут, что мы затеяли писание данного романа, чтобы отгородиться от величественной оргии, что денно и нощно закипает у наших ног, как закипала пена близ изогнутых пальцев Венеры. Мы заслонились от всевластной оргии хрупким забором, обернутым в зеленый и желтый сафьян, и все же мы пишем не в отдалении, мы постоянно и плотно окружены оргиастическим вихрем – мы хитрые и ученые девчата, мы начитались трактатов Ши Тао, мы внимательнейшим образом изучили небольшую книгу, написанную этой плотной китаянкой и озаглавленную достойно и просто – The Sexual Energy. Да, мы изучили эту книгу и теперь питаемся сексуальной энергией оргиастов, перекачивая эту пылающую магму в холодные резервуары литературного текста.

Воспользуемся же подходящим (как нам кажется) случаем, чтобы выразить нашу глубокую признательность Ши Тао, которую мы осмеливаемся считать нашей наставницей, хотя мы всегда уклонялись от физического контакта с ее плотным, сильным и многоопытным телом. Телесно мы так и не развелись на ее вагиноцентрические интриги, зато на духовном уровне поддались этим интригам всецело – иначе бы не родился вагиноцентрический роман, который вы нынче терзаете своими коралловыми ветвями. Мы называем наш роман вагиноцентрическим вовсе не потому, что его написали две юные девы, время от времени причисляющие себя к разряду стихийных феминисток. Мы употребляем определение «вагиноцентрический» в отношении нашего романа, в первую очередь, ради того, чтобы оцарапать слух таких псевдофеминисток, как Глэдис Пиллс, недавно оскорбившей нас своим бестактным предложением проиллюстрировать наше сочинение своими фотошедеврами, которые у многих вызывают восхищение, нам же эти снимки представляются просто сблевом, совершенным с помощью светочувствительной пленки. Но главная причина употребления слова «вагиноцентризм» состоит в том, что вовсе не Тедди Совецкий и Яна Синельникова – главные герои нашего романа. У данного повествования единственный герой, точнее, единственная героиня – это морская бездна.

И нет здесь иных персонажей, помимо волн. Пусть наши голоса, произносящие слова благодарности, смешаются с эротическими звуками оргии, с ее стонами, всхлипами и тяжелыми дыханиями – эта смесь понравилась бы Ши Тао, которой принадлежит наша благодарность. Мы искренне надеемся, что Ши не только одобрила бы наши эксперименты по использованию сексуальной энергии в литературных целях, но также ее позабавили бы наше краснобайство, наша любезность, наше англо-китайское стремление к окольным замечаниям и микроскопическим сигналам.

Сегодня нам так мучительно грустно, потому что сильное тело Ши более не мелькает среди оргиастов, – Ши Тао погибла.

Также и юный китаец, подающий надежду художник, ловко орудующий языком, – это вовсе не Чжу Бацзе, как успел подумать коралловый мозг читателя. Это другой китаец, другой молодой художник, а Чжу Бацзе тоже погиб, и мы скорбим о нем – нет более увлеченного и уторченного лица, которое в часы страсти любило прятаться за маской свиньи. Прощай, поросенок, we gonna miss you!

Сейчас не сентябрь 2013 года, сейчас август 2014-го. Прошел почти год с тех пор, как мы первый раз прибыли на Остров Любви на яхте «Белая сова». Тогда мы провели на острове две недели, наполненные вуайеризмом и литературным творчеством, сейчас, спустя почти год, мы вернулись сюда, чтобы написать на этом берегу последние главы нашего авантюрного (во всех отношениях) романа.

На этом острове за минувший год почти ничего не изменилось, зато мир за пределами острова изменился почти до неузнаваемости. Прав оказался Тедди Совецкий, который пророчил близкую войну. Война в Европе действительно началась, и эта свистящая воронка разрастается, грозя всосать в себя Европу, что родилась давным-давно и, возможно, родилась она на том самом острове, где мы сейчас лежим нагишом на песке, надзирая за оргией.

Многие погибли за этот неполный год. Наши зоркие очи больше не усмотрят среди целующихся ни красавицу Мардж, ни мужелюба Далена, ни смуглого и вечно возбужденного Тачева, ни шоколадную порнозвезду Нутеллу, ни эрудированного Мельхиора Платова. Все они исчезли из мира живых, и европейская война тут совершенно ни при чем.

Их всех загубил безумный Зео Таппертройм, американо-швейцарец с раздолбанной психикой – он замутил пышную вечеринку на купленном им для этого случая старом военном корабле – когда-то этот корабль назывался «Лютер», затем его называли «Лютый», позже – «Лютик». Зео пригласил на веселое мероприятие всех пассажиров «Белой совы» – эта роскошная яхта все же добралась до Крыма. Добралась, чтобы остаться ржаветь на морском дне близ приморского поселка Мирный. Недалеко от нее ржавеют остатки «Лютера».

Зео вознамерился поразить воображение своих гостей ослепительными фейерверками – это ему удалось, фейерверки оказались незабываемыми, только некому стало их помнить – под конец небесного шоу Зео взорвал корабль. Он убил всех своих гостей и себя заодно. Зачем он это сделал? Ведь Сэгама, которого Зео считал губителем своего брата, на корабле не было.

Зео к тому моменту, видать, вовсе тронулся мозгами, да и кто в наше суетливо-суровое время может похвастаться душевным здоровьем? Видно, он воспринял всю эту компанию как некого коллективного Сэгама, а сам сатанел от кромешной досады, что реальный и единственный Сэгам ускользнул из приготовленной для него западни.

Сэгам, насколько нам известно, жив. В настоящее время мы не поддерживаем с ним никакой связи, и нам ничего не известно ни о нем самом, ни о том, где он сейчас находится.

Говорят, что за несколько часов до начала вечеринки на военном корабле Сэгам без каких-либо поводов и причин убил Эснера и сразу же после этого скрылся в неизвестность. Тело Эснера нашли в одной из кают в разгар фейерверков…

Кое-кто из гостей, присутствовавших на военном корабле, успели с помощью мобильных телефонов поведать об этом происшествии своим знакомым прежде, чем всю вечеринку уничтожил взрыв.

Зачем Сэгам убил Эснера? Вопрос, возможно, не имеет смысла, так как, по всей видимости, все убийства, которые совершил Сэгам, были немотивированными.

Кроме того, память об этих убийствах удерживалась в голове Сэгама не более нескольких дней. Впрочем, экстраординарные обстоятельства временами пробуждали в нем воспоминания. Так, в тот день, когда «Белая сова» первый и последний раз бросила якорь у изрезанных берегов Острова Любви, случилась одна весьма спонтанная, но удачная оргия, в которой Сэгам принял участие. После окончания оргии он сказал Рэйчел:

– Оргии чем-то напоминают ранние скульптуры покойных Чепменов: все эти девочки, сросшиеся в единое тело, усеянное гениталиями, как весенний миндаль – цветами. Наверное, Чепменам понравилось бы здесь. Жаль, что им уже сюда не добраться. А может, и не жаль. Кстати, я тут заглянул в один из ваших блокнотов – кажется, в зеленый, с изображением китайского сада на переплете. Наткнулся на детективный фрагмент, посвященный гибели художников-близнецов на ужине в Тейт. Столько суеты, подозрений!.. Должен сказать тебе, Рэйч: все же это я отравил их. Впоследствии это как-то вылетело у меня из головы, а сейчас, после оргии, вдруг припомнилось. Не соображу, зачем я это сделал. То ли я задумывал это как подарок для тебя, ты ведь их ненавидела и все такое… Наивный дар, честно говоря, но ты ведь так прекрасна, ты – талантливый автор, и секс с тобой доставляет мне столь могущественное наслаждение, что я решил – почему бы не преподнести тебе этот наивный, простодушный, зато пропитанный любовью дар? Кажется, подарок тебе понравился…

Рэйчел в это время рассматривала красный платок. Это был квадратный платок из тонкого шелка, и она совершенно не знала, кому он принадлежит и почему она сжимает его в своей руке.

При этом Рэйчел и Морис были наги, как Адам с Евой в райском саду, и они медленно шли вдоль полосы прибоя, оставляя кратковременные следы на гладком песке. Солнце исчезало – это заканчивался день под названием «23 сентября 2013 года» – день их прибытия на Остров Любви. Рэйчел развернула платок и присмотрелась к нему. Оказалось, что он не просто красный, но усеян изображениями: платок нес на себе план-карту некоего дворца или монастыря, что несколько напоминало по форме тибетскую мандалу, однако не возникало уверенности, что данное изделие шелкового промысла представляет собой привет с Востока: на квадратных башнях замка-дворца стояли чрезвычайно высокие, длинные, вытянутые в струну ангелы – их рост превышал высоту башен, у них были золотые курчавые волосы, чья структура несколько напоминала золотой мозг, а черты их лиц и форма ладоней заставляли вспомнить о готике. В центре дворца-монастыря располагался квадратный двор, а в центре квадратного двора – квадратный бассейн с гранатовой водой: вода в бассейне ребрилась, рдела и отчасти волновалась, как если бы во дворце дул сильный ветер, а из одинаковых красных волн выглядывали удивленные золотые рыбы.

В центре бассейна теплился искусственный остров с гротом – на зернистом полу грота лежало овальное девичье зеркальце, словно бы потерянное второпях убежавшей царевной, – царевна ускакала с этого платка, с этого плато, убежала от мельхиоровых плат, от платиновых волос, от платяных шкафов, от платьев, расшитых алым бисером, от платформ, что громоздятся среди нефтяных океанов. Царевна убежала, но ее отражение осталось. Словно бы плененное амальгамой, робко проступало в овале зеркальца: закрытые глаза, нежные ноздри, улыбающиеся губы… Но необходимо упомянуть и о рефлексах света (закатного света), что создавались изгибами и складками шелковой ткани: эти рефлексы, эти свечения, эти блики и отблески непредсказуемых складок зажигались словно бы внутри изображения, что создавало охапки иллюзий: казалось, пламя костров и каминов отражается и пляшет в самоцветах, которыми украшено зеркальце.

Казалось, кто-то ходит с горящими факелами по залам дворца, перемещаясь от одного кровавого оконца к другому, высвечивая внутри фрагменты винных гобеленов, где невинные лани предавались последнему греху вкупе с рубиновыми охотниками.

Сквозь микроскопические свирепые лица этих охотников, обитающих в красной обители, Рэйчел могла рассмотреть свои собственные пальцы, если разглядывала ткань на просвет, но платок тогда превращался во флаг на ветру, шелковый квадрат словно бы пытался вырваться из цепких пальцев девушки, повинуясь соленому воздушному потоку, что морщил реальное море и одновременно наводил рябь на кровавую воду квадратного бассейна. Весь монастырь (или то был дворец) мог вздуться пузырем, надвигаясь на вас целиком своими башнями, вратами, ангелами, охотниками, окровавленными ланями… Но в следующее мгновение монастырь вдруг выворачивался наизнанку, он демонстрировал вам внезапно свою более бледную сторону, свою розоватую спину, но тут же он свивал свои башни и дворы в подобие жгута – чего только ни творил с этой обителью ветер! Или это все же был дворец?

Всем хорош дворец

Да с лица пиздец

А внутри яйцо —

Жемчуговое лицо…

Цо-цо-цо

Це-це-це

Прилетела муха

по имени Це-Це

Эта муха – чудо слуха

Слышит, слышит за версту

Восседает на мосту

На лице у короля

Расположена земля.

Король обрушился, вероятно, на лице его лежит земля, и никакой шелковый самодержец, никакой шелкопряд не помешал Рэйчел рассмотреть спиралевидного дракона, что свернулся у врат дворца (или это монастырь?). Тело дракона придавало изображению отдаленное сходство со схемой пожарного ящика, где находится свернутый рулоном пожарный шланг. Тело дракона оставалось за пределами готической мандалы, он скрутился в ракушку у врат, словно бы охраняя замок высокорослых ангелов от неведомых и невидимых врагов, но его крокодилья голова на чешуйчатой шее проникла внутрь замка, она пронзила собою врата, и она улыбалась, эта голова, выказывая обоюдоострые клычки в уголках пасти, а янтарные глаза ящера, прикрытые лягушачьей пленкой, обогащенные сонным вниманием хладнокровного, – эти глаза, должно быть, неприметно изучали все выступы, все тайные дверцы, все оборонные сооружения монастырского замка. Вокруг продолговатой головы ихтиозавра почтительно расступались рубиновые охотники, держащие на плечах окровавленных ланей, чьи теплые тела они доставили во дворец, должно быть, в качестве дани (нет лучше дани, чем живые лани), при том что лани, хоть и обрызганные кровью, оставались всецело живыми – приподняв свои чувствительные шеи, лани всматривались в глаза дракона с той нервной и оцепеневшей предусмотрительностью, которая охватывает придворных в час прибытия монарха.

Голова дракона тянулась к Овальному Зеркальцу – он, видимо, замыслил сожрать Отражение – отражение убежавшей царевны. Должно быть, этот дракон питался отражениями, он находил их более сытными, чем тела, он обожал их вкус, а минеральные элементы, содержащиеся в сожранных отражениях, придавали шелковую силу его чешуйчатой плоти.

Рэйчел не успела разглядеть все детали многофигурного изображения, отпечатанного на шелке, – смуглая девичья рука вдруг выдернула платок из ее пальцев – стройная незнакомая девушка обогнала их и пробежала мимо, весело крикнув через плечо: «Это мой! Обронила в угаре… Спасибо!» Рэйчел видела ее прежде, участвующей в той оргии, куда вплелся и Сэгам.

– А яд? – спросила Рэйч. – Как насчет яда? Если это ты отравил Чепменов, значит, у тебя был с собой яд. Как ты раздобыл его? Ведь, по слухам, в пивные бокалы Чепменам добавили достаточно редкое и весьма эффективное средство?

– Припоминаю… Этот яд подарил мне некий весьма уродливый соотечественник. Я с ним познакомился в одном баре в Сохо. Случилось это, кажется, накануне ужина в Тейт. Я зашел пропустить стаканчик, этот американец заговорил со мной. Слово за слово… Такому парню бы только в триллерах играть – в жизни не видел столь отвратительной рожи! Впрочем, кажется, он богат, уверен в себе, вальяжен. Он подарил мне коробочку из черного стекла – антрацитовый кубик, такое гладкое стекло, очень приятное на ощупь… Сказал, что это сильный и быстродействующий яд. И посоветовал обязательно отравить кого-нибудь, пусть даже и самого себя… Уж больно скорое да ладное вещество – жалко, мол, такой славной отраве пропадать без дела… Себя я травить не стал, куда мне без Сэгама…

Их обогнала новая стайка быстроногих девчат: одна из них влекла над собой большой белый флаг с изображением коралловой ветви. Все они бежали в сторону рощи, где виднелось белоснежное здание строгой, но порнографической формы.

Ждали эльфы Смауга и дождались. Ветер всколыхнул верхушки деревьев, небо забубнило, загундосило, затараторило и затарахтело – только это были не гигантские перепончатые крылья, а вращающиеся лопасти. Смауг оказался вертолетом, чрезвычайно ярким и пестрым, – по всему корпусу вертолет разрисован драконьей рожей – вот, мол, вам Смауг!

Вертолет наворачивал круги над лагерем эльфов, поливая всех внизу огнем. Эльфийский лагерь расстреляли с воздуха, причем расстреляли аккуратно, метко и профессионально. Затем Смауг приземлился на лысой скальной вершине и выпустил из себя группу ангелов, одетых во все черное. Руки ангелов отягощало огнестрельное автоматическое оружие самых современных конструкций, и они спустились в лесной лагерь, чтобы добить раненых и тех эльфов, что пытались скрыться в денежных пещерах. Все произошло быстро и четко.

Как правильно предположила Яна, оставили в живых только Гэндальфа, он же Горлум.

Серый шатер мага не подвергся обстрелу. Когда вооруженные ангелы зашли в шатер, Гэндальф читал рукописную книгу. Он молча поднял на вошедших свои водянистые глаза.

Пока Яна и Цыганский Царь обследовали расстрелянный лагерь, Смауг все еще оставался на вершине. Стоило им покинуть шатер мага (где они никого и ничего не нашли, не считая фотографии счастливого отца с двойней на руках), как их ослепил свет прожектора, они узрели нацеленные на них смертоносные отверстия высокотехнологичных инструментов умерщвления плоти, и сразу же чьи-то ловкие и сильные руки опрокинули их на землю, а к их ртам и ноздрям притиснули влажные ткани, насквозь пропитанные такими химическими соединениями, которые быстро переносят человека в состояние временного отсутствия. Они не видели и не ощущали, как Смауг поглотил их, – их бессознательные тела просто бросили во чрево вертолета. Они не видели и не ощущали, как пестрый дракон поднялся в ночное небо, описал прощальный полукруг над мрачными горами и унесся в сторону моря.

Не совсем приятный финал вышел у этой главы, которая начиналась в тонах трагической эйфории. Врубить бы под конец музыку прямо в тексте, да не доросли пока технологии. А может, и доросли, но не наша забота – мы-то пишем от руки, в зеленых и желтых блокнотах. Поэтому наши технологии прогрессивнее, чем тот клаустрофобический бредок, что нынче называется прогрессом. Поэтому мы, конечно, можем врубить музыку в тексте, стоит лишь захотеть. А какую музыку врубить? Многие музыканты использовали в своих произведениях звуки вертолетов, бессрочный чемпион в этом деле, надо полагать, – группа Pink Floyd.

Вертолеты активно применялись уже во время Второй мировой войны, нынче их военное значение лишь возросло, да и в мирном небе они обильно стрекочут и тарахтят над городами и дикими краями, и все же звук вертолета, вплетенный в музыку, ассоциируется прежде всего с американской военной кампанией во Вьетнаме, с фильмом Копполы Apocalypse Now, с антивоенными выступлениями на Западе, с хиппи, ЛСД и напалмом. Короче, это Pink Floyd.

Нам неизвестны имена конструкторов, разработавших такую великолепную машину, как вертолет. Говорят, изначальная идея принадлежит Леонардо да Винчи – что ж, похоже на правду, здесь чувствуется гениальный и внимательный взор, соединивший тело стрекозы с летательной конструкцией, заимствованной у древесного семени. Вертолет – это технический гибрид, пересечение мира насекомых с миром растений, а пересечения такого рода обычно сопровождаются головокружительным эффектом.

Поэтому не приходится удивляться, что «вертолетиками», по воле русского сленга, называются также состояния головокружения, возникающие после интоксикаций.

Глава тридцать восьмая

Припадки Сэгама и однокрылый ангел

Присвоив всю приветливость небес,

Я облачился в ризы униженья,

Чтоб верность вырвать из людских сердец…

Уильям Шекспир. «Генрих IV»

В знойном осеннем Средиземноморье, на раскаленных солнцем островах или на борту «Белой совы», вблизи руин или современных строений, среди открытого ослепительного моря или на каменистых склонах, где башни строили ветхие цари, охваченные ужасом и славой, в тени кривых ветвей, под лиственными крышами, почти полностью отказавшись от одежд и надежд, почти совсем забыв о беспокойстве, почти смирившись с жестокой безграничностью любого наслаждения и с обреченностью любого поиска, почти развеселившись до глубины души, раздраженная оргиями Рэйчел иногда скучала по родной Англии, и губы ее шептали белые шекспировские слова:

…that pale, that white-faced shore,

Whose foot spurns back the ocean’s roaring tides.

Здесь, в мире загорелых людей, бледнолицыми оставались лишь камни, выбеленные солнцем. Но, подобно родному английскому берегу, белолицему и белоскальному, который, по словам Шекспира, «ногой отталкивает прочь бушующие волны океана», также и Рэйчел последовательно отталкивала все поползновения загорелых и жадных нимф и вакхов, стремящихся вовлечь ее в свои телесные игры. Она соблюдала физическую верность своему американскому любовнику, как если бы раскованный и рискованный социопат Морис стал воплощением ее собственного индивидуализма, ее комплекса противоречия, ее нежной чопорности, ее бессмысленного труда.

Ее ностальгия, устремленная на Север, неожиданно и возбуждающе (с точки зрения Рэйч) перекликалась с нордическими фантазиями Зои Синельниковой, этой стройной белокурой бестии, родившейся среди донских степей и влюбленной в мертвого калифорнийского негритенка. Видимо, Зоя была носителем варяжского генома, во всяком случае, проплывая мимо греческих жреческих островов, она часами рассказывала об иных островах, рассыпанных в вечно холодном море, – об островах, где она никогда не бывала, рассказывала о несуществующей стране Маун и о море по имени Тунг, о храмах неведомой морской религии спящих, о круизных лайнерах с бодрящими названиями, где интернациональные старики неустанно щелкают фотоаппаратами, создавая туристические отпечатки замшелых строений, чьи силуэты загадочно проступают на островах. Старики не знают, что эти строения – древнейшие библиотеки, где сохраняются тысячи морских раковин, а изогнутые поверхности этих раковин испещрены письменами – бескрайние священные тексты маунского народа (а для этого народа все тексты священны). В ее рассказах бледный юноша Кай Неприкаянный то становился королем этой умудренно-летаргической страны, то, напротив, выступал как никому не нужный модник, исповедующий религию одежды, – влюбленность этого персонажа в одежду, видимо, объяснялась постоянной и полной обнаженностью как самой рассказчицы, так и всех, кто ее окружал: в качестве компенсации за их общую райскую наготу Зоя измыслила страстного обожателя одеяний.

Ни Майкл Джексон, ни его загадочная голограмма, продолжающая гастролировать по миру после смерти певца, – эти тени все никак не являлись в рассказах Зои (хотя и были обещаны сказительницей). Кай Неприкаянный проходил через стадии неудачного студента, офицера колониальной армии, узника, помощника сельского инспектора полиции, конунга, светского бездельника, специалиста по моде на локальном телевидении… и прочее, пока он не утратил не только корону, но и собственное имя, – он сделался безымянным персонажем по прозвищу Невероятный Денди.

Но постепенно за худощавой спиной этого странного молодого человека все чаще мелькал иной персонаж – господин с чудовищным лицом, весьма высокорослый, но обладающий столь отвратительной и крупной головой, что в пропорциях он напоминал карлика. Постепенно облик неприятного господина проступал в деталях: беззубо-блестящий акулий рот, грандиозный лоб белее соли, горестные крошечные глазки, цедящие свой отравленный болью взгляд из-под массивных гипсовых надбровий-надгробий псевдостарца…

От острого внимания Рэйчел не ускользнуло сходство между элегантным чудовищем, которым фантазия Зои вдруг разродилась на радость девушкам в цвету, и тем уродливым американцем, дарителем яда, что был описан Сэгамом в его немногословном устном рассказе о случайной встрече в Сохо. Но Рэйчел больше не играла в следователя – она потеряла какой-либо интерес к гибели братьев Чепмен.

В тот миг, когда Сэгам небрежно признался ей на Острове Любви, что это он отравил художников-близнецов, Рэйчел ощутила скучный холодок в своем сердце: ее расследование, от которого она ожидала столько захватывающих сюрпризов, вдруг закончилось быстро и плоско – она оказалась подругой психопата. Впрочем, Рэйч уже давно осознала данный прискорбный факт, и все же она придерживалась Сэгама – так Англия верна Америке, словно бы хрупкая и престарелая дама влюблена в брутального племянника.

Старая дама Британия крепко держится за родственную руку своей бывшей колонии, хотя эта рука груба, корыстна и обрызгана кровью.

До сих пор в Лондоне многие с умилением взирают на лопоухого и синегубого мулата, воспринимая его чуть ли не как свежую изюминку-изабеллу, объявившуюся в черством белом кексе, что украшен вашингтонским фонтаном и псевдоантичными колоннами. К сожалению, мулат – всего лишь марионетка, управляемая скверными, бледными и невменяемыми силами. Решившись сокрушать непокорные царства, эти скверные и хищные силы додумались, что такое дело не сделается в белых рукавицах, – для этого наняли чернокожую боксерскую перчатку под названием «мистер президент», а эта перчатка еще и смотрит на мир честными, озабоченными, благонамеренными очами. Долго ли, Британия, ты будешь прислуживать белокожим безумцам, которые превращают черных в перчатки? Долго ли еще, Европа, ты станешь терпеть на своих плечах требовательную жопу американского капитала?

А может, и долго. Впрочем, антиамериканские настроения вспыхнули в сердце Рэйчел не в силу политических причин, сердце девы под контролем любви, а любовное разочарование способно порождать острые политические суждения. Испытала ли она разочарование в отношении Сэгама? И да и нет. Рассматривая затейливое изображение монастыря ангелов, отпечатанное на красном платке, она уделила этому изображению столь пристальное внимание, чтобы скрыть от себя свое раздражение, – она даже не знала, что именно взбесило ее – то ли тот глупый факт, что это именно Сэгам отравил Чепменов (почему-то этот вариант разгадки преступления казался ей самым скучным), то ли ее отчасти покоробил энтузиазм, проявленный Сэгамом во время спонтанной островной оргии.

На яхте Сэгам вел себя гораздо сдержаннее. Сам Морис объяснил этот энтузиазм вполне беспечно:

– Я уже давно перетрахал всех своих знакомых. Сплетаться в искренних объятиях с кучей неизвестных личностей гораздо занятнее.

Но Рэйчел знала, что это ложь, и что причина сдержанности Сэгама во время морского странствия состояла в том, что на яхте ему нездоровилось. Сэгам постоянно утверждал, что круиз доставляет ему наслаждение, но когда острова исчезали на горизонте и яхта скользила одна в открытом море, сияющем или темном, тогда Сэгам замыкался в себе, его губы бледнели, он часто смотрел на часы или подолгу созерцал собственное запястье, время от времени выдергивая из него волоски своими крепкими белыми зубами. Припадки его участились, теперь они случались не только на рассветах и длились дольше, чем раньше. Рэйчел осознала, что имеет дело с абсолютно больной особью.

Да, психическая болезнь Сэгама обострилась, зато вдруг появился некто, претендующий на роль врача или хотя бы специалиста в таких делах.

Из беспечных яхтинских разговоров Рэйчел узнала, что Шандор Клаус, известный всем и каждому в качестве процветающего порнорежиссера и продюсера, а также в качестве совладельца могучей шведско-венгерской компании, снабжающей порнозрелищами половину мира, в прошлом был врачом-психоневрологом, и даже весьма уважаемым в Будапеште, а этот прекрасный город, как и прочие дунайские города, традиционно славится высоким уровнем распространения психических заболеваний, равно как и повышенной склонностью своих обитателей к суициду. Шандор успешно практиковал и в качестве психиатра, а также внес свой вклад в дело развития венгерского психоанализа, читая лекции по клинике обсессий в институте Ференци.

Совершенно неожиданно для уважающих его коллег Шандор оставил медицину и погрузился с головой в мир порнобизнеса, что сделало его окончательно счастливым и богатым, хотя он и до того вроде был богат и счастлив.

Бывшие коллеги по медицине, именитые неврологи, психиатры и психоаналитики считали это баловством, капризом или проявлением жадности к деньгам, но Шандор утверждал, что его профессиональные занятия порнобизнесом суть не только коммерция (хотя к деньгам Шандор относился с колоссальным уважением), но и логическое развитие его терапевтической миссии: дескать, он осознал весь необозримый терапевтический потенциал порнографии и, трудясь на этой ниве, продолжает ощущать на своем часто обнаженном теле невидимый белый халат.

Тело ему досталось смуглое, поджарое, с намеком на атлетизм, а увенчивала это тело кучерявая голова, чем-то напоминающая пальму на ветру. Лицо его даже под темным морским загаром сохраняло румянец на щеках, он постоянно (как и пристало врачу и порнографу) распространял вокруг себя флюиды психического и физического здоровья, впрочем, никогда не снимал очков с круглыми золотыми стеклами, отчего, увидев его неподвижно загорающим на палубе, можно было подумать, что этот человек умер и ему на глаза положили две золотые монеты.

Он был постоянным любовником и работодателем феноменальной Нутеллы, юной королевы эротического беспредела, и одно лишь только это обстоятельство придавало и самому Шандору нечто королевское, однако сквозь парчовый шелест невидимой королевской мантии всегда удавалось расслышать хруст невидимого белого халата.

Сбросив материальные одежды, люди оставляют на своих телах одежды невидимые, воображаемые, более того, на обнаженных человеческих экземплярах эти невидимые одеяния становятся если не более видимыми, то, во всяком случае, более ощущаемыми, а случай Шандора Клауса доказывает, что некоторые обнаженные облечены в несколько слоев воображаемых риз: из-под нарядов монарха проступает униформа медика, а кое-кто всю жизнь щеголяет в черном эсэсовском мундире, но ни одна душа об этом не узнает, так как в материальном гардеробе этого человека обнаруживаются исключительно рыжие футболки, шорты и кроссовки-попугаи. Кто-то, не располагая средствами, годами не снимает дорогостоящих воображаемых покровов, иной дальнобойщик в сердце своем носит сутану кардинала, угрюмый школьник, бродящий по двору в мягкой и тусклой спортивной одежде, втайне наслаждается тяжеловесным звоном железных лат, и каждый его шаг по щербатому асфальту сопровождается лязганьем рыцарского доспеха.

В сексе также у всех вкусы разные: некоторые жить не могут без тщательно спланированных оргий, другие ищут и находят особенного человека, с которым можно уединиться в подобии прозрачного алмазного яйца, третьих вдохновляют пылкие и случайные соития с незнакомками или незнакомцами на задворках непритязательных зданий, четвертые возбуждаются от разногласий, пятым довольно покрасоваться перед текучей толпой нагишом или в модном прикиде, шестые не успокоятся, пока не соблазнят чужую супругу или сожителя, седьмые висят в авоськах под ударами кнутов, восьмые бродят по улицам вслед оцарапанным на коленях девочкам, девятые рассматривают секс как коридор иллюзорной власти, десятые взрывают устои общества каждым своим оргазмом, одиннадцатые влюбляются в трусы или ботинки… Ну и так далее, по известному списку, что же касается Шандора, то он всегда оставался истым и деятельным вуайеристом, и высшим наслаждением для него было снимать секс на камеру.

Он не расставался с камерой и на борту «Белой совы» и нон-стоп снимал все происходящее, пока его объектив не закрывала чья-нибудь растопыренная влажная рука.

Впрочем, большинство гостей яхты достигли такой раскрепощенности, что их совершенно не смущал Клаус с его камерой, к тому же этот венгр всегда пребывал в ровном и спокойном расположении духа, а его румяное лицо то и дело расцветало сердечнейшей улыбкой.

Он так боготворил кинопроцесс, что когда ему самому приходила охота заняться сексом, он неизменно передавал камеру кому-нибудь другому, требуя, чтобы каждый миг наслаждения сохранился в оптической вечности. И все же он оставался врачом…

Как и свойственно англичанкам, Рэйчел была ревнива, хотя никогда бы не призналась в этом не только другому человеку, но и самой себе. Она считала ревность отвратительнейшей из человеческих слабостей, но что поделать, островные народы доводят любой принцип до крайности, будь то британское собственничество или японский коллективизм. Рэйчел испытала приступ британского собственничества, видя, как Сэгам нанизывает собственницу красного платка на свой нефритовый стержень, но гнусное ревностное чувство ей удалось немедленно подавить в своей душе, вот только чужой красный платок каким-то загадочным образом оказался зажат в ее кулаке.

Отделавшись от вспышки гнева, Рэйчел предпочла проявить заботу в отношении душевного здоровья Сэгама, тем более что она действительно временами ощущала нечто вроде острого сострадания – словно бы в ее сердце вдруг открывался золотой шкафчик, а в нем восседал Изумрудный Будда Сострадания, окруженный яшмово-нефритовой аурой. Состояние Сэгама, как уже было сказано, оставляло желать лучшего, к тому же Рэйчел считала, что его могло дестабилизировать самоубийство Совецких, ведь он величал их своими близкими и давними друзьями.

Принимая во внимание все вышеизложенные обстоятельства, Рэйчел предприняла продолжительную беседу с Шандором Клаусом, напрямик обратившись к нему как к врачу, прося его взять Сэгама под свое медицинское покровительство и, пользуясь огромным опытом, накопленным за годы клинической практики, приложить усилия к улучшению состояния морского туриста.

Шандор вначале реагировал настороженно, как будто его собирались втянуть в темное дело, однако выслушал внимательно, а также задал целый ряд вопросов.

Я, Рэйчел Марблтон, ответила на эти вопросы с максимальной честностью, с максимальным усердием, с максимальной полнотой.

Ты точно ничего не утаила от Шандора Клауса? (Это Эсти пишет.)

Я не только ничего не утаила от Шандора Клауса, сообщив ему в исчерпывающих подробностях все, что он желал знать, но более того – вопросы Шандора, как и вопросы британской полиции, казались мне недостаточно въедливыми, недостаточно пристальными, недостаточно разветвленными.

Ты всегда готова помочь следствию или лечебному процессу, дорогая?

Всегда. Но дело не в этом, а сугубо в том, что в результате моей готовности к детальному описанию событий Шандор Клаус, после некоторых колебаний, все же согласился «понаблюдать Сэгама» и провести с ним серию терапевтических бесед.

Результатом всего этого стала тетрадь, куда венгр записывал свои наблюдения за американским пациентом в течение всего периода, пока яхта добиралась от Острова Любви до самого Севастополя. Я обещала вам, что подкованный в медицине человек сможет побаловать вас детальными описаниями припадков Сэгама, и это были не пустопорожние обещания. Много месяцев я таскала с собой эту тетрадь, но не могла ознакомиться с текстом, так как Шандор писал на неизвестном мне венгерском языке. Только сейчас мне встретился человек, владеющий венгерским, и вот перевод тетради Шандора перед вашими сияющими глазами, в которых да не угаснет вовек острый интерес к необычным припадкам.

Не знаю, отчего в своих записках мадьяр величает меня «мисс Марпл», надеюсь, я еще слишком молода, чтобы напоминать эту пронырливую старушку в небольшой шляпке, но, видимо, Шандор все же злоупотреблял кокаином во время морского путешествия, что наложило свою печать на его заметки.

Юная мисс Марпл обратилась ко мне с просьбой оказать психологическую помощь Морису Сэгаму, которого я впредь буду называть М. С. или «пациент». Я давно не практикую, поэтому решительно отказался от финансового вознаграждения, и предпринятая мной попытка предварительного анализа может считаться формой дружеского досуга, ни к чему не обвязывающего ни анализанта, ни аналитика. Пациент – американец, живет в Нью-Йорке, сотрудник аукционного дома Christie’s. Сейчас (октябрь 2013 года) ему сорок лет, физически в отличной форме, общителен, внешне производит впечатление человека адекватного, успешного, даже процветающего. Наблюдаться у меня согласился по настоянию юной Марпл (очаровательная особа), сопротивления к анализу не выказал. Согласно утверждениям мисс Марпл и самого пациента, страдает приступами или припадками, характер и происхождение коих предстоит установить. Имеются также некоторые симптомы клаустрофобии, в связи с чем я спросил его, не вызывает ли звучание моей фамилии негативных ассоциаций. Он со смехом ответил, что моя фамилия напоминает о Рождестве и воскрешает в гортани вкус печеной индюшатины.

Ответ пациента меня вполне устроил. С этого слова – «Рождество» – мы и начинаем наш спонтанный анализ.

– Вы не хотели бы поговорить о Рождестве?

– О Рождестве? Почему бы и нет?

– С чем именно связано для вас это слово, кроме вкуса индюшатины?

– Раньше писали Christmas, а теперь – все больше Xmas. Наверное, современность хочет намекнуть, что ей неизвестно, кто именно тогда родился.

– А кто тогда родился?

– Если нынешняя цивилизация об этом не знает, то и я не знаю.

– Вы считаете себя человеком религиозным?

– Да, я считаю себя религиозным фанатиком.

– Попытайтесь ответить на мой вопрос еще раз и в более серьезном ключе.

– В более серьезном ключе? Я – религиозный фанатик. Разве это недостаточно серьезное заявление?

– К какой религии вы себя причисляете?

– Мне кажется, что я принадлежу к некоей религии, чьи догматы мне неизвестны.

– Вам хотелось бы узнать побольше об этих догматах? Больше узнать о своей религии?

– Нет. Мне все нравится, и я и на что не жалуюсь, хотя прежде я здесь никогда не был и ничего не знаю об этих местах.

– Ваши родители живы?

– Безусловно.

– Чем они занимаются?

– Мой отец занят мыслями о том, что он сказочно богат. Он действительно сказочно богат. Моя мать занята женскими вопросами.

– Какими именно женскими вопросами?

– Она основала какой-то женский клуб в Сети.

– Вы ни на что не жалуетесь, и вам все нравится, но ваша подруга утверждает, что вас одолевают некие приступы.

– Да, пожалуй, одолевают.

– Что за приступы? Вы могли бы их описать?

Пациент задумчиво молчит. В начале этого молчания он вроде бы мысленно подыскивает нужные слова для описания своих приступов, но в процессе этого подыскивания нужных слов он забывает о заданном ему вопросе.

Микроскопические, но ощутимые провалы в памяти играют большую роль в психической конституции пациента, эти провалы вызывают к жизни особое остроумие, которое несведущий собеседник может ошибочно счесть проявлением светского блеска. Однако на самом деле афоризмы, которые изрекает пациент, не имеют для него самого никакой ценности. Речь М. С. напоминает упражнения в области словесного флирта с пустотой – он говорит, не задумываясь, и молчит, не замечая своего молчания. Впрочем, стремление быть вежливым и даже любезным редко его покидает, что представляет собой залог его вполне успешной социализации. Я терпеливо повторяю свой вопрос. На этот раз он отвечает сразу и весело:

– Приступы случаются частенько, особенно в последнее время. Наверное, это доставляет неприятности окружающим, они тревожатся…

– А вы не тревожитесь?

– Нет, я не тревожусь. Мне нравятся мои приступы.

Я поражен этим заявлением М. С. Я, конечно, ждал подобного признания, но меня застает врасплох, что пациент признается в любви к своим приступам так легко. Я ожидал упорного сопротивления, на деле оно минимально. Пациент то пустословит и краснобайствует, то неожиданно поражает обнаженной искренностью. При этом сам он явно не замечает (или не признает) различия между пустословием и искренним признанием.

Забудем о клинике неврозов, перед нами кристальный психоз.

– Вы испытываете приятные ощущения во время приступов? Это напоминает вам секс?

– На секс не похоже, но ощущения неплохие случаются. Это захватывающие дела, мистер Санта.

– Санта?

– Прошу меня простить, просто представил вас в красном тулупе и с мешочком подарков в руках. А ведь и в самом деле – скоро Рождество, хотя в это трудно поверить. Такая жара! Jingle bells, jingle bells, ta-la-la-la-la… (Напевает.)

Далее я в течение некоторого времени на разные лады повторяю свою просьбу описать приступ. Пациент то пытается перевести разговор в другое русло, то застывает в задумчивости, то проявляет непоседливость, косвенно демонстрируя желание прервать беседу. Наконец он вполне резонно замечает, что о его приступах следовали бы расспросить его любовницу Марпл, так как сам он в эти минуты «слегка отсутствует». Я сразу же соглашаюсь с этим его замечанием.

– Я непременно расспрошу юную мисс Марпл, хотя кое-что она мне уже поведала о ваших приступах. Вы ничего не помните об этих моментах?

– Отчего же, я все помню. Однако вряд ли мои воспоминания имеют медицинскую ценность.

– Предоставьте мне судить об этом, если вы не против.

– Ну хорошо, дорогой рождественский дядюшка, я вам скажу кое-что. Мы тут рассуждали о религии, так вот… То, что окружающим меня людям видится как приступ или припадок, для меня не таково. Вам обязательно нужно целиться мне в рожу вашей камерой? Я как-то раз сыграл в кино. Роль гангстера, конечно. Если б мы сейчас были в том фильме, я бы уже давно достал пистолет (хоть бы даже прямо из голого тела) и превратил бы вас в решето. В сторону решето. Я вовсе не собираюсь уклоняться от вашего любознательного любопытства. Это не вполне приступы… Мне… как бы выразиться поудачнее… Мне является ангел.

– Ангел?

– Именно.

– Вы видите ангела во время ваших приступов?

– Так же отчетливо, как сейчас вижу перед собой поджарого Санта-Клауса в плавках и с камерой в руках.

– Как выглядит ангел?

– У него одно крыло.

– Серьезно травмированный ангел.

– Возможно. Да. Но ему не больно. Он не чувствует боли.

– Но, боюсь, он неспособен летать?

– Ему не нужно летать. Он появляется и исчезает, когда хочет и где хочет.

– Раньше у него было два крыла?

– Не знаю. Я в этом не уверен. Возможно, он всегда был однокрылым ангелом.

– Он как-нибудь использует свое единственное крыло?

– Да. Он им убивает.

– Злой ангел?

– Отнюдь. Он очень добр. Он настолько добр, что можно бы слезами изойти, да нету слез в резервуарах слезных.

– Кого же он убивает?

– Меня как минимум. Дело полезное, я ведь не очень хороший человек.

– Ангел наказывает вас?

– Нет. Меня не за что наказывать. Я невинен, как и сам ангел. Да и все невинны. Добрые и злые, хорошие и скверные – ни на ком нет никакой вины. Просто мы находимся в мире страдания, поэтому единственное деяние, которое в этом мире возможно, – это передача страдания. Признайтесь кому-нибудь в любви, нарожайте детей, помогите бедному и больному – вы и этим причините страдание.

– Это вам ангел рассказал?

– При чем тут ангел? Это очевидные вещи. Ангел не говорит. Ни разу не видел, чтобы он отверз свои уста, вырезанные из слоновой кости.

– Как же вы общаетесь с ним? И как он убивает вас?

– Я просто созерцаю его. И это созерцание убивает меня.

Глава тридцать девятая

Монастырь

Ангелы питаются любовью…

Фраза

Це-Це вновь обрел сознательное (или полусознательное) состояние в неизвестной ему просторной комнате. Давненько он не бывал в комнатах. Он лежал один на широкой двуспальной кровати, которая при легком движении очнувшегося тела застонала, словно плоская плаксивая старуха.

Здесь все было, по-видимому, достаточно старинным или просто старым, кроме, конечно, нежного юного ветерка, привольно влетающего в открытое окно. В левой верхней части окна уцелел кусочек витража – видно, когда-то обитатели этой комнаты наслаждались видом герба, взятого на просвет, но сохранился только край синего щита, а на нем – когтистая лапа неведомого геральдического животного.

Тени листвы и солнечные пятна дрожали на стенах, где-то близко нечто большое надувалось и скрипело под ветром, словно парус. Это нечто оказалось полотнищем черного флага, который бился прямо за окном, то выворачиваясь наизнанку, то накрывая своей тенью маленький псевдоготический балкончик из ракушечника, куда выходила надтреснутая и заклеенная пластырем стеклянная дверь. Це-Це встал и, неуверенно переставляя конечности, выполз на балкончик.

На полуразбитом кафельном полу краснела коробочка «Мальборо», видимо, украденная ветром с соседнего балкона. В этой унесенной ветром коробке нашлась одна-единственная сигарета, которую Це-Це жадно закурил – можно было бы даже сказать, как принято в таких случаях, «закурил с наслаждением», если бы у него не закружилась голова от табачного дыма, вдыхаемого на свежем воздухе. К тому же упоминание о наслаждении в данном случае может расцениваться как реклама ядовитых радостей, приносящих вред хрупкому и тленному человеческому телу.

Це-Це вполне ощущал себя хрупким и тленным в этот миг, стоя под развевающимся траурным стягом, хотя сердце его наполнялось счастьем, детским чувством цепко схваченного подарка – так воскресший из химического небытия организм реагировал на внезапно продолжающуюся жизнь. Счастливое состояние навевал также восхитительный вид, открывающийся с ракушечного балкончика: внизу расстилался парк, безлюдный, наугад тронутый осенью, тленно-свежий, трепещущий сразу всеми своими листьями, ветвями и травами во власти сильного морского ветра, – да, это был приморский парк, раскинувшийся на склоне, каскадно-террасный, нисходящий к пляжам, где в это время года уже слегка штормит, хотя вода еще теплая: суетливый шквал отдыхающих тел уже укатился восвояси, и теперь только одинокие, разрозненные и редкие купальщики и купальщицы щурят на солнце свои соленые ресницы, воображая себя рыцарями и русалками октября, что решились на обнаженную встречу с натиском октябрьской волны. В ответ на их решимость море награждает этих октябрят блаженством – когда они выбираются из цепких пальцев волн с прилипшими к лицам солеными волосами, нередко оцарапав колени об острые камни, но их блаженные улыбки ярче царапин.

Парк впитывал в себя закатный свет, как хрустящая салфетка впитывает разбрызганное вино, и сразу же становится ясно, что этот парк создали виртуозы паркообразующего искусства: сквозь позолоту и стихийную зелень посверкивал старинный человеческий гений, расположивший деревья, кусты, каменные лестницы, террасы, цветники, лужайки и полуразрушенные беседки в таком строгом и вместе с тем блаженном порядке, что созерцание этого парка производило эффект мессы или математической формулы. Последнее не могло не тронуть сердце Цыганского Царя, которое оставалось сердцем математика, несмотря на беспорядочный и не вполне вменяемый стиль жизни нашего героя, давным-давно утратившего вкус к математическим формулам.

Парк являл собой математический анализ формулы английского парка, расположенного в экзотическом ландшафте, так как архитектор парка, безусловно, учитывал розоватую гряду дальних гор, громоздящихся на горизонте, равно как он учитывал и сияние морской глади, полемически заостряющей идею горизонта в совершенно ином ключе, нежели то делали горы: таким образом, море вступало в философский диспут с горами. Прямо под балкончиком лежал лаврово-миртовый лабиринт, состоящий из аккуратных темно-изумрудных кустов-стен: обязательный элемент английского парка, вот только в центре, где должны, согласно традиции, располагаться солнечные часы, лежал большой белый шар (возможно, беломраморный, идеально отшлифованный), а рядом с шаром на флагштоке развевался второй черный флаг – еще более просторный, чем тот, что бился над балконом. По очертаниям гор Цыганский Царь догадался, что, вероятнее всего, находится на южном берегу Крыма, где-то в окрестностях Ялты, в сладостном субтропическом кармане, что прячется за горной грядой Ай-Петри.

Це-Це вернулся в комнату. Обстановка этой спальни, медвяно-золотой по прихоти заката, представляла собой смесь элементов старой дворянской дачи, вальяжной и даже роскошной, но весьма ветхой, с элементами тоже ветхого советского санатория: изящный ломберный столик красного дерева соседствовал с демократической тумбочкой, слитой из прессованных опилок, на чьи оцарапанные стены чьи-то (явно детские) руки наклеили десятки рваных и выцветших переводных картинок.

Солидный круглый стол, опирающийся на толстые львиные лапы, застыл в окружении алюминиевых стульев, слишком маленьких, чтобы дать приют взрослым задницам. Однако если бы дети сидели на этих стульях, они смогли бы дотянуться до львиного стола разве что своими острыми подбородками. Долговязое и худощавое зеркало в тяжелой черной раме отражало все предметы вытянувшимися, удлиненными, готическими, а впрочем, не требовалось даже взгляда на дом извне, чтобы осознать, что комната располагается на втором этаже виллы, выстроенной в псевдоготическом духе.

На заре двадцатого века склоны южного берега были излюбленными местами русских аристократических дачников, столь состоятельных и прихотливых, что они позволяли себе обращаться к услугам самых титулованных архитекторов с целью выстроить то мавританскую фантазию под лазурным куполом, то римскую мраморную виллу, то готический замок-особняк того облика, что окутался впоследствии самыми чудовищными фантазиями в зеркале кинематографа. Все эти роскошные в архитектурном отношении дачи, если уцелели, превратились со временем в корпуса советских санаториев: дети и трудящиеся заполнили светлые барские спальни точно так же, как их заполнили железные пружинные кровати, поставленные рядами, но, несмотря на непритязательный вид этих кроватей, они принесли столько радостей и здоровья советским детям, женщинам, рабочим и служащим, сколько не смогли бы эти вольготные дачи доставить своим изначальным дворянским обладателям и за несколько столетий. Но обрушился и строго-великолепный Советский Союз, последовав примеру Российской империи, – и тут совсем неопределенная судьба настигла эти великолепные постройки в райских садах. Некоторые дачи, виллы и небольшие дворцы пришли в упадок, опустели, иные застряли в цепких когтях новых хозяев, некоторые беспощадно разрушены, чтобы высвободить пространство для интенсивной коммерческой деятельности, а кое-где еще теплится святая санаторская жизнь.

В доме, где находился теперь Це-Це, эта святая санаторская жизнь теплилась явно до весьма недавнего времени, но черные флаги и белый шар говорили о том, что нынче дом выкуплен или же взят в долговременную аренду.

Це-Це вышел в коридор. Тяжеловесные кресла цепенели под латунными светильниками вдоль коридора, в одном из кресел белел пинг-понговый шарик. Двери прочих комнат стояли распахнутыми настежь или приоткрытыми. Заглянув в ближайшую комнату, Це-Це увидел молодого человека в черном, который неподвижно сидел в позе лотоса. Из мебели здесь была только циновка, на которой он восседал.

Цыганский Царь задал этому молодому человеку несколько вопросов, но ни один мускул не дрогнул на лице медитирующего. Ответом Царю стало полное молчание. Це-Це заглянул в следующую комнату: огромная зала, до краев заполненная белыми железными кроватями. Все кровати пустовали, кроме одной, где лежала молодая женщина в черной одежде, – она лежала с открытыми глазами, вытянув над собой руки, в которых она сжимала два блестящих металлических объекта. Ее взгляд был сосредоточен на объектах, видимо, сделанных из меди, и на вопросы она не отвечала. Над лицом молодой женщины кружились две осы, они то зависали над ее ртом, то совершали полет от лба до подбородка, словно два военных вертолета, патрулирующие территорию строгого загорелого лица.

На этих ос женщина с медными предметами в руках точно так же не обращала никакого внимания, как и на Це-Це, хотя они вращались так близко к ее лицу, словно она натерла скулы медом.

Це-Це побродил среди кроватей. Кровати-кровати… Они выглядели почти как в казарме, но по сути казарменными не были – судя по размерам этих кроватей, санаторий, до недавнего времени влачивший здесь свои веселые дни, предназначался для детей подросткового и предподросткового возраста: на этих пружинистых кроватях играли в карты и целовались, втирали солнцезащитный крем в полудетскую кожу и захлебывались от хохота… Многие, наверное, пережили первое соитие на этих кроватях, воспользовавшись рассеянностью надзирающих женщин. Летаргическое местечко.

Да и сам Це-Це в возрасте четырнадцати лет испытал первое соитие с девочкой из соседней палаты, и произошло это в подобном санатории, на подобной железной кровати, где-то недалеко от этих мест. Абрикосовый вкус этого неумелого, вдохновенного совокупления до сих пор не угас в уголках его гортани.

Он зашел в третью комнату этого коридора. Здесь не встретил он никого живого, зато на большом банкетном столе горой лежало оружие. Осы внимательно летали над современными стволами, оснащенными оптическими трубами и лазерными навигаторами.

В глубине этой комнаты, в углу, куда обрушивался особенно яркий солнечный поток, Цыганского Царя поджидали два неодушевленных объекта, и оба слишком болезненно ему были знакомы. Эти две вещи никогда прежде не охватывал он единым взором, он никогда еще не наблюдал их в одном пространстве, но оба предмета сыграли, как ему казалось, роль проводников, роль немых сталкеров, которые осторожно и мрачно сопровождали его на кратких участках его непонятного пути, петляющего между таборами и монастырями.

Он не смог не узнать их сразу и решительно, хотя его мозг пребывал в глубоком оцепенении, что и неудивительно, если иметь в виду описанные события.

Овальный антикварный стол из темного дерева – тот самый, который они с Фролом и Августом так упорно влачили сквозь бутафорский ад неподвижного Курчатовского института, – скромно стоял в углу комнаты, высвеченный солнцем до последнего древесного волоконца. На плоской овальной спине этого четвероногого неживого существа лежал желтый чемоданчик из Республики Радости.

С тех пор как из него вытрясли все деньги, низвергнув их в пламя костра, чемоданчик часто попадался Цыганскому Царю в лагере эльфов: вечно он где-то ошивался, никому не нужный, часто распахнутый, а иногда наполовину заполненный сушеными грибами.

Теперь чемоданчик был заперт на ключ, в связи с чем этот неодушевленный парень приобрел замкнутое и надменное выражение своего сияющего лица – сияющего, потому что именно замок чемоданчика казался его лицом, маленьким и медным, ярко вспыхнувшим в солнечном луче.

Це-Це приподнял запертый чемоданчик – тот оказался настолько тяжелым, что Царь едва удержал его в руке.

Вдвоем эти неживые ребята составляли нечто вроде кентавра, и Це-Це не обрадовался встрече с этим вещевым кентавром. Если бы не заоблачная тяжесть чемоданчика, можно было бы предположить, что его наполнили медом, – во всяком случае, он представлял собой нечто привлекательное с точки зрения ос – четыре осы обследовали его поверхность.

Це-Це выдвинул единственный ящик овального стола – на дне этого ящика лежала открытка, которую он сам туда положил в Харькове. На открытке воспроизводилась японская цветная гравюра – станция на дороге в Эдо.

Станция лежала среди снегов под серым дымчатым небом, где одиноко висело крошечное розовое солнце. Це-Це подумал, какая изысканная печаль содержится в этом маленьком солнце – чтобы подчеркнуть заброшенность озябшей станции, художник сделал солнце более далеким, чем оно есть в действительности, – в мире заснеженной неприкаянности, где окоченел бы от скорби сам Кай Неприкаянный, конунг всех бесприютных, солнце равнодушно удалилось от Земли и превратилось в одинокую розовую звезду, хрупко проступающую сквозь холодный туман. Захотелось сложить хокку:

Маленькое розовое солнце зимой

Трудна и скучна дорога в столицу

Станция в снегу.

Це-Це не практиковался в качестве поэта, тем не менее ему доставил наслаждение звук «ц», организующий смысловое пространство длинного хокку, поскольку три слова, обогащенные этим звуком (солнце, столица, станция), создавали ощущение пути, пронизанного безрадостным и любимым пафосом. Все же звук «ц» был ему как родной в силу избранного прозвища – порой он чувствовал себя ядовитой мухой и ценным витамином одновременно.

Затем он провел пальцем по глянцевой поверхности открытки, и крошечное розовое солнце исчезло. Оно не было частью изображения. Оно не было даже солнцем – это была засохшая микрокапля крови, брызга, скорее всего, проистекшая из тела убитого кинорежиссера Прыгунина. Це-Це помнил, как его мертвое окровавленное тело лежало на этом столе…

Царь снова взглянул на желтый чемоданчик. Уже не четыре, а восемь ос путешествовали по его поверхности.

– Осы любят золото, – прозвучал за спиной Це-Це чей-то голос, как показалось, со скандинавским акцентом.

Царь обернулся. На него в упор смотрели светлые голубые глаза. Рослый, по всей видимости, швед смотрел на него – во всяком случае, в сознании при взгляде на этого человека сразу же возникало слово «швед». Белые волосы, богатырское сложение викинга, широкая улыбка, потемневшее от загара лицо, чья смуглость подчеркивала северную светоносность очей.

– Снорри Стурлусон, – представился викинг, пожимая руку Це-Це, после чего прибавил загадочно: – Добро пожаловать домой, брат.

Це-Це не успел ничего сказать в ответ, а Снорри Стурлусон уже повернулся к нему своей широкой спиной и исчез в коридоре. Цыганский Царь потянулся было за ним, но ему было не успеть за быстроногим шведом: попытка быстрой ходьбы обернулась приступом головокружения. Долгий химический обморок давал о себе знать. Царю пришлось некоторое время посидеть в массивном кубическом кресле, словно бы сотканном из окаменевшего ковра. После чего он продолжил обследование дома.

Окна коридора выходили в другую сторону, нежели окна комнат. Отсюда открывался вид на травянистое футбольное поле: в центре поля стоял пестрый вертолет, а рядом с вертолетом – двое мужчин, погруженных, видимо, в обсуждение технических свойств летающей машины.

«Пилот и механик», – подумал Це-Це об этих освещенных закатным солнцем фигурках.

И ему остро захотелось присоединиться к беседующим, чинно поддержать самцовский базар о технических деталях… Заодно что-нибудь разведать о том, какая, собственно, складывается ситуация.

Он торопливо спустился по роскошной, но сильно скрипучей лестнице, украшенной резными львами и змеями. В нижнем холле поблескивали по углам две китайские вазы в человеческий рост, но Це-Це не стал рассматривать узоры на вазах – он быстро вышел на воздух. Входные двери виллы были распахнуты в сторону сияющего поля, где особенно ярко сиял вертолет, – солнце пышно прощалось с парком.

Двое, что беседовали возле вертолета, уже закончили свой разговор и шли по траве в сторону дома. Один на ходу вытирал руки тряпицей, другой что-то говорил, блестя очками. Они приблизились, и Це-Це окаменел от ужаса. Прямо на него по траве футбольного поля шел покойный кинорежиссер Кирилл Прыгунин, погибший в Харькове на глазах Цыганского Царя.

– Воскресли? Как себя чувствуем? – заботливо спросил воскресший кинорежиссер, глядя прямо в глаза Цыганскому Царю сквозь блеск своих очков. – Не узнаете меня? Мы с вами долго жили бок о бок, но все не было случая пообщаться. Но все исправимо…

Цыганскому Царю показалось, что говорящий сейчас прибавит «очень и очень исправимо», но вместо этого очкарик скромно улыбнулся и произнес:

– Я Гэндальф. Точнее, под таким именем я был вам представлен. Полагаю, во тьме леса вы не смогли разглядеть мое лицо, тем более я там оброс бородой и волосьями до такого безобразия, что неловко было показаться без капюшона, надвинутого на самый нос. Согласитесь, приятно вернуться в лоно цивилизации, побриться, принять ванну… Вот, я обрел вновь более или менее городской облик, и теперь вы можете оценить сходство… Мое сходство с покойным братом Кириллом. Вы его, думаю, помните? А мое урожденное имя – Мефодий Прыгунин. Мне никогда не нравилось это нелепое имя, к тому же его придумали мои родители, которые предпочли отказаться от меня и передать на воспитание другим людям. Когда-нибудь у камелька я расскажу вам эту историю… В общем, не приходится удивляться, что я всегда избегал своего настоящего имени и склонялся к именам сугубо вымышленным. Ношу временами даже имена популярных литературных героев – из соображений удобства и практической выгоды, разумеется. Романтизм и сказочность суть вещи весьма практические. Вы меня можете понять лучше, чем кто-либо другой, вы ведь тоже никогда не любили своего настоящего имени и поэтому назвались фантастическим прозвищем. Вам хотелось чего-нибудь невозможного, немыслимого, оттого вы и придумали Цыганского Царя, ведь всем известно, что цыгане живут без царя в голове. Остроумно подошли к вопросу, с огонечком, я всесторонне одобряю изобретенную вами кличку, господин Яросвет Близнецов.

Це-Це вздрогнул. Его редко называли этим именем, хотя именно это имя досталось ему при рождении и до сих пор значилось в его паспорте.

– Мне всегда казалось это имя таким претенциозным… пошлым… даже напыщенным, – произнес он с некоторым трудом. – Я своих родителей не знал… И, кажется, никто их не знал, но один человек сказал мне, что они были цыганами. Возможно, мое имя придумали в детском доме, не знаю.

– А между тем очень интересное и замечательное имя, – прищурился Мефодий. – И это имя играет в вашей судьбе значительную роль, хоть вы и скрываете его. Последнее время, как вы могли заметить, нешуточная каша заварилась вокруг темы близнецов, а тут вдруг в эту кипящую кашу падает откуда ни возьмись серебряная, можно сказать, ложечка по фамилии Близнецов – не странно ли? Меня окрыляет, с вашего позволения, тот факт, что, отказавшись от настоящего имени, вы все же не отказались от звука «ц», столь важного для слова «близнец». Напротив, вы удвоили этот звук. Но вы – не близнец и не двойняшка. Вы – одинокое и нерасщепляемое дитя. И все же ваше неожиданное участие в игре делает вас значительной фигурой в глазах таких разлученных близнецов, как я и Яна.

Девушка полюбила вас из-за вашего имени, которое кто-то произнес в Курчатнике во время заполнения фиктивных документов. В тот день, когда погиб мой брат, она отправила мне письмо из Харькова старомодной почтой. В конверт она вложила обрывок клетчатого листа с единственной фразой: «Я – рассвет близнецов». Так она расшифровала ваше имя, дорогой Яросвет, и в этом имени ей почудилась надежда. Может, не почудилась? Может, в вас и в самом деле скрывается надежда для таких, как мы с Яной. Только расшифровки имени могут быть разными. Я бы предложил более реалистичную – не «я – рассвет близнецов», а, скорее, «ярый свет близнецов» или «ярость близнецов». Как вам такая версия? А впрочем, вас пошатывает. Надо бы вам подкрепиться. Поговорим после. Зван, отведи брата в трапезную.

Человек, которого называли Званом (это он вытирал руки тряпицей), улыбнулся и кивком пригласил Це-Це следовать за ним. Мефодий исчез так же незаметно, как умел исчезать его брат.

Хотя однояйцевые Кирилл и Мефодий никогда не встречали друг друга, но присутствовало в них нечто общее помимо облика. Оба родились закулисными властителями, оба с легкостью управляли людьми и трансформировали их, оба соорудили и организовали сообщества, где смогли воцариться. Только Кирилл склонялся к мирам, существующим напоказ, к зрелищным мирам, где множество разнонаправленных иллюзий собираются в одну единственную обозримую иллюзию под названием «фильм». Мефодий же был более тайным и скрытным деспотом, он любил несозерцаемые интриги и невидимую власть, он желал, чтобы одна-единственная иллюзия расцвела тысячью разноликих кошмаров и восторгов.

Этой единственной иллюзией, обязанной превратиться в тысячу других, Мефодий Прыгунин считал самого себя. Среди тысячи его имен, кличек и прозвищ самой старой кличкой, существующей с самого детства, была кличка Миф (а как еще звать ребенка, нареченного редкостным именем Мефодий?), таким образом, он давно стал мифом для самого себя.

Дерзость и размах его таинственных деяний даже во сне не приснились бы его знаменитому брату, но Мефодий остерегался славы и прилагал огромные и весьма продуманные усилия к тому, чтобы о нем никто не знал. И о нем никто не знал. Почти никто.

Множество теней, действующих под разными именами (Гэндальф, Горлум, Кен-гуру, Осипов и прочие), ни в какой точке не сливались воедино, не собирались в одну тень.

Це-Це всего этого не знал, но ощущал – ноздрей его души коснулся запах другой души: извивающейся, как мокрый нелюдь, что скорбит и стонет за речным камнем. А внешне Мефодий казался таким простым, доброжелательным, спокойным, невзрачным, он так уверенно и даже расслабленно играл роль человека скромного и рассудительного, которого словно бы некие капризные силы заставляют заниматься всеми этими странностями, сам же он здесь ни при чем…

Чем-то Мефодий похож на Флинти Пэта, а с другой стороны – совершенно не похож. Хотелось бы обещать вам гладиаторский поединок между этими двумя монстрами, но не станем разбрасываться обещаниями, которые мы не можем выполнить. Лучше честно скажем вам: Мефодий Прыгунин и Флинти Пэт никогда не встретятся, никогда не сразятся друг с другом.

Зван проводил Цыганского Царя (будем и впредь называть его так) в «трапезную», которая оказалась обычной санаторской столовой с множеством столиков. Столовая располагалась в сером восьмиграннике, выстроенном в середине семидесятых годов двадцатого века. Здесь было пусто, но Зван принес Царю ужин на подносе – простой ужин санаторного образца: стакан грушевого сока, мятый картофель, кабачковая масса, три рыбных шарика, ватрушка. Царь поглотил все это торопливо и жадно.

– Хорошо кушаешь, брат, – радостно прицокнул языком Зван, который, видимо, был грузином. – А вот твоя подруга совсем кушать не хочет. Как проснулась, так все плачет, плачет – совсем плохая, да?

– Где она? – быстро спросил Це-Це.

– В черной беседке сидит, плачет. Ты сходи к ней, брат, пусть хотя бы ватрушку скушает.

Зван излучал доброту. Наверное, он тоже принимал участие в истреблении эльфов, но поверить в это было трудно – казалось, этот человек рожден, чтобы добродушно заботиться о других.

С ватрушкой в руках Це-Це прошел по длинной прямой аллее, что вела от восьмигранника в сторону моря. Несколько ос преследовали его, увлеченные запахом сладкого творога, присыпанного блестящим обугленным сахаром.

Черная беседка оказалась сказочным теремом, вырезанным из мрачного темного дерева. Перед теремом прямо из земли торчала вытаращенная голова колдуна Черномора, облицованная битым цветным кафелем, а за ним уходили в землю тридцать три богатыря, напоминающие зубы ископаемого динозавра. На лице одного из богатырей было размашисто написано слово ХУЙ.

Из терема доносился высокий девичий голос, поющий песню. Царь различил слова:

Эссладор майас секве коо!

Эссладор маттире эйвекейрес бьорри-ро бьорри-ро!

Свиассор берейн ти квентерире квентерире

Оуа оуассо кайатреги бварн

Биссаберири биссаберири

Майас эссладор секве коо!

Мигва-о-мигва, трере-о-трере

Песветройсли осса квентиреа квентире…

– О чем поешь, красна девица? О чем печалишься? – спросил Царь, входя в беседку.

Яна сидела на деревянной скамье, опустив голову, с которой струился светлый поток волос.

– Я оплакиваю свой народ, – произнесла она, поднимая на вошедшего заплаканные, но уже сухие глаза. – Вероломно уничтожили нас в ночной тьме. Сбылись слова этой древней пророческой песни. Знаешь, как она называется, эта песня? Она называется «Никто не придет на помощь».

В ночной тьме нас настигнут и схватят в ночи

Во тьме ночной нас накажут за доблесть, за веру в леса

И никто не придет нам на помощь

Нас никто не захочет защитить от последнего сна

Вы забыли нашу щедрость и открытость сердец

Вы забыли, как мы принесли вам надежду и смех

Как мы гибли за вас, голодали и мерзли в лесах

Вы забыли зеленые ткани и сказочный мех

Вы забыли, как тени ветвей отражались в зеленых глазах

Нам на помощь никто не придет и не вспомнит веселье миров

Лишь родные деревья будут лить смолистый свой сок

Нам на помощь никто не придет, и не станет вольготных лесов

Мы в зеленой отчизне поляжем за свободу извилистых троп.

– Твой маг предал эльфов, – сказал Це-Це. – Его люди убили твоих людей.

– Боги, я не слышу вас, – ответила Яна.

Золотая оса медленно и торжественно описала окружность вокруг ее головы, словно обозначив края невидимого нимба.

Александр Марков

Право на редкость

Открывшаяся недавно в «Гараже» выставка Павла Пепперштейна «Человек как рамка для ландшафта» поражает чуткостью к малому времени, далекому от больших эпох, равно как и вниманием к тем паттернам быта и переживания, с которыми обычно порывали авангард и концептуализм. Столь же незаметные на первый взгляд, но тем более важные смещения мы находим в новом романе Пепперштейна, если и служащем версией недавней истории, то не больше, чем «Космическая Одиссея» Кубрика. По сути, это роман об утратах: в интервью перед открытием выставки Пепперштейн говорил, что всегда хотел бы оставаться «хвостом» своего отца, художника Виктора Пивоварова, и роман поясняет, как можно следовать таким наивным хвостом за собственным временем, как за табором, избегая обмана и насилия.

«Странствие по таборам и монастырям» – это арт-проект в прозе, сюжет которого прост. Цыганский Царь, отчасти автобиографическая фигура, ребенок и трикстер одновременно, путешествует по кластерам реальности. Эти кластеры можно представить в виде страниц журнала или телепередачи, где современный Афганистан вдруг сменяется вечеринкой в Тейт, а встречи с эльфами и другими горными и водными созданиями напоминают костюмированные вечеринки и ролевые игры одновременно. Странствие проходит и по разным странам, и по разным возрастам, и по разным состояниям сознания. Если трудно распутывать многоплановый сюжет, то «кластерный» сюжет распутать, на первый взгляд, невозможно, хотя современная культура и работает с «домами» в «Игре престолов» или книжной реальностью в любом филологическом детективе. Но это лишь прообразы того, что делает Пепперштейн, а с образом предварительно разберемся.

Издательство «Носорог» выпустило роман после другой книги, перевода трактата французского философа Квентина Мейясу «Число и Сирена»[3], посвященного Малларме как предшественнику алеаторики и конкретной поэзии. Мейясу доказывает, что задачей Малларме было не просто уравнять шансы вещей, но показать, насколько сами понятия о шансе, о числе и мере тоже отменяются в настоящем искусстве, потому что слишком грубо и обманчиво членят пережитое. Пепперштейн защищает детство от грубости.

«Странствие по таборам и монастырям» посвящено двум видам насилия, угрожающего малому времени и малой жизни: насилию больницы и насилию аукциона. Главный герой романа оказывается в сюжетах детских книг, в которых мы легко узнаем больничное чтение, когда уже понятно, чем все кончится, однако мы продолжаем читать. Хотя слово «больница» встречается только дважды или трижды в романе, его всегда надо иметь в виду. Больницы существуют, в отличие от монастырей, в самых экзотических краях мира, и написать письмо в больницу и получить ответ – значит исследовать мир. Своего рода главным врачом выступает персонаж по фамилии Совецкий, постсоветский куратор, режиссер, пытающийся изобразить советский мир как мир большого, а не малого времени. Таких персонажей, встающих на сторону большого, а не детского мира, в романе много, скажем, писатель Штагензальц, живший в Москве в доме «Россия» и опубликовавшийся в «Ардисе», – образ странника, который, при всей своей скромности и деликатности, может мыслить себя только в большой литературе и большой истории.

А все гротескные встречи Цыганского Царя с различными нонконформистскими компаниями являют собой опыт встречи с малой историей, а лучше сказать, опыт невозможности видеть за самыми большими понятиями слишком уж большую реальность, слишком уже несомненный социальный опыт. Фантомная Россия, обличающая Америку за неумение скорбеть, фантомная Америка с ее стикерами или Европа с ее твердыми принципами – все они сливаются в необычные видения, где нельзя сказать, что чему принадлежит. Для Пепперштейна поэтому важнее реальность шуток пионерского лагеря, точнее, невысказанных желаний, где желтый чемоданчик из детской книжки превращается в шпионский или в чемодан с долларами. Когда Пепперштейн пишет «бликующая сквозь воду мертвая рука в бриллиантовой перчатке», не знаешь, это страшилка из больнично-лагерного детства или описание успешного поп-арта.

Другой ключевой образ, аукцион, конечно, единственное, что напоминает о большой истории как таковой, а не об отдельных событиях, вроде убийства Кеннеди или скандала с Майклом Джексоном, увиденных глазами ребенка. Пепперштейн – мастер экфрасиса, скажем, когда он говорит: «…продажа картины одного старинного голландского художника – из разряда тех живописцев, что при жизни щеголяли в черных плащах и черных остроконечных шляпах, обладая при этом бледными лицами аптекарей и рыжими бородками, но после смерти они превратились в сухие деревья и ледяные пруды, по которым скользят черные куколки на деревянных коньках» (с. 324)[4], мы сразу понимаем, что речь идет не просто о голландцах, но о голландцах Эрмитажа, которых советская власть сначала распродавала, а потом тиражировала в плохо пропечатанных альбомах. Ясно, что лица голландцев не такие уж бледные, но важно, что зимний пейзаж – первая встреча со смертью. Именно так и впечатляла живопись, когда ее еще смотрели в репродукциях глубокой печати: не только города и царства, но и этот хрупкий мир может исчезнуть. Советский человек, видевший в истории только готовые сценарии классовой борьбы или личной неприязни, понявший даже марксизм как набор сценариев, не мог понять, как устроено исчезновение хрупких и нежных вещей. Роман Пепперштейна – о таком исчезновении и об аукционе.

Сексуальные отношения Пепперштейн отождествляет с аукционным осквернением картины, с тем, что то, что не должно было стать зрелищем, поневоле им стало, поневоле уже продано, чтобы потом и картина была продана. Роман Пепперштейна был бы романом о профанации, о том, как высокие художественные замыслы оборачиваются потреблением по готовым схемам, вроде клановой солидарности, если бы не одно «но»: целая философия такого исчезновения.

Слово «исчезновение» – одно из ключевых в романе, оно означает переход из единства во множество: ты теряешься в городе, чтобы оказаться в лесу, который все время разный, или уходишь из экономической жизни, чтобы оказаться сразу множеством героев всемирной истории. В этом смысле роман Пепперштейна новаторский и вовсе не только психоделический, как привычно аттестуют его прозу: для романиста здесь важно, что исчезнувший уже назван по имени, что не то что нельзя пропасть бесследно, а пропажа только умножит это именование. Исчезнуть нельзя в каком-то одном месте, ты исчезаешь сразу и из глаз знакомых, и из слухов и перемолвок, из документов или замыслов, из тех видов, которые имела на тебя реальность.

Пепперштейн ставит поразительный по чистоте эксперимент: если ты исчезаешь внезапно, то в каком смысле твое исчезновение сказочно? Ведь ты тогда оказываешься чистой фигурой видения, вроде яблочка на тарелочке, через твои желания видно, чего на самом деле желает мир. Можно сравнить это с кинематографическим ужасом Хичкока, с тем отличием, что Пепперштейн работает с уже пересказанными образами. Скажем, пародируя среди множества других детских книжек «Федорино горе» К. Чуковского, Пепперштейн пишет: «По этим тропам дезертируют в леса ржавые самовары, банные ушаты с длинными рыжими ушами, перламутровые зеркала, валенки, тулупы, ушанки» (с. 308–309), и это не просто случайно запомнившиеся вещи старого деревенского быта, к которым примешаны мещанские зеркальца. Это просто уже попавшее в музеи и на блошиные рынки, среди чего можно затеряться, как в лесу, именно потому, что каждая вещь уже оприходована.

Говоря о Павле Пепперштейне, мы вспоминаем другого художника-прозаика, Александра Бренера, так же воссоздающего масштабность позднесоветского и постсоветского быта как материал для повествования. Однако Бренер работает с домашними мифами, с домашним восприятием мировой культуры, показывая его преимущества перед нелепым и неуместным прямым высказыванием, а Пепперштейн создает прямое высказывание, но заведомо уместное, создающее именно ту реальность культуры, которая необходима в данный момент. Например, у Пепперштейна появляется «бесчувственный» Адам, надкусывающий яблоко и убивающий в нем червя-искусителя, и грехопадения не происходит. Ясно, что эта сцена не сводится ни к сюрреалистическому выворачиванию сюжета, ни к феноменологии чувства, но представляет собой единственный способ понять грехопадение как явление культуры, а не только как объяснение мировой истории: если искушение бывает чувственным, оно бывает и бесчувственным, искушение инертностью, а культура не возникнет до тех пор, пока человек не поднимется и над своей и чужой чувственностью, и над своей бесчувственностью. Если можно назвать роман Пепперштейна романом воспитания, то именно в смысле критики чувствительности и воспитания чуткости к разговору.

Сразу после Адама (мы просто открыли книгу наугад, таких ключевых сцен в романе десятки) новый эпизод: встреча Курского (сразу считывается Венедикт Ерофеев, попадающий на Курский вокзал) с Праотцем, главой некоей секты. Казалось бы, должна разыграться сцена интеллектуального соблазнения, в которой выиграет насилие авторитета, а Курский будет раздавлен. Но Пепперштейн – единственный писатель, способный в таких ситуациях описать насилие как условие задачи, а не как ее содержание. Курскому придется расследовать преступление, а Праотцу признать свою полную зависимость от Курского, которого он же назначил сыщиком. Интеллектуальный соблазн вновь превращается в интеллектуальное созерцание, а значит, уже не сила, а исчезновение силы только и может определить дальнейший ход сюжета.

Пепперштейн переплавляет множество сюжетов таких встреч различных условных героев – правителей, авантюристов, художников и импровизаторов – в разговор о правде созерцания, удалившегося прочь от аукционного и больничного осмотра, когда оно просто позволяет посмотреть на происходящее, зная, что ты уже включился в следующую игру. Прямо как детям участие в одной игре не мешает видеть, в какие еще игры предстоит сыграть сегодня, – только Пепперштейн превращает эту ситуацию больничных или дворовых игр в ситуацию бесстрашия.

На последней выставке Пепперштейна все могли видеть силиконовую скульптуру с Лениным и Красавицей. Конечно, «гроб качается хрустальный», а Ленин, входящий в политику весной, оказывается духом весны. Пепперштейн создает другого Ленина, не политика, а можно сказать, явление природы, как курехинский гриб, только наделенный сознанием. Школьников водили в Мавзолей, и это всегда было не столько страшное, сколько неясное, сомнамбулическое воспоминание, подземелье и подсветка, можно было вспомнить разве время года, скажем, весенний прием в пионеры, но не подробности этого похода. Пепперштейн хочет, чтобы мы рассмотрели подробности весны на примере силиконовой девушки, и даже если это искусство пустят с молотка, останется особая весенняя атмосфера, в которой эта фантасмагория только и будет осмысленной.

Приведенный выставочный пример не означает, что к роману Пепперштейна непременно надо подбирать ключи. Напротив, настоящий читатель этого романа – тот, кто понимает, благодаря чему оживает живописная композиция, но для которого эта живость важнее тех смыслов, которые оказываются слишком поспешно ей внушены. Умение подолгу стоять перед старыми картинами в музеях или сравнивать целые сезоны сериалов в дружеском разговоре требует гораздо большего, чем привычная филологическая вдумчивость с поиском непременных цитат и аллюзий.

Кроме того, сразу надо предостеречь, что, хотя и Карлсон, и сотни других подробностей напомнят «Мифогенную любовь каст», лучше не искать цитат из старого романа в новом по той же причине, по которой в позднем Тициане или Рембрандте не надо искать раннего. В том романе Пепперштейн прикасался к истории как сбивчивой речи, никогда не сознающей, почему вдруг что-то стало подвигом, что-то – славой, а что-то просто рядовым событием. По сути, тогда он смотрел на «Триумфы» Петрарки, все эти шествия смерти и вечности, сзади, а если смотришь сзади, нельзя говорить слишком связно.

Новый роман, наоборот, вид позднесоветской истории спереди, как триумфа нарастающей неопределенности, так что испуганная речь оказывается единственной правдой, а у страха глаза велики. Как поздний Тициан писал пальцем, а не кистью, так Пепперштейн в новом романе пишет по-крупному, например, пародируя сцену с Акакием Акакиевичем как знак лихих девяностых, он замечает: «Ему казалось, что его крупные увесистые слезы превращаются в алмазы» (с. 369). Мы можем увидеть здесь небо в алмазах Чехова, так сказать, всю историю русской литературы крупным планом, а можем просто технику передачи новой чувственности, показывающую, что 1990-е не сводятся к большой истории криминальных разборок, как не сводится к ней мировая культура.

Говоря о пиратах как о владельцах больших списков сокровищ и дел, или об интеллигентах как о собеседующих только огромными компаниями, или о телевизионных новостях как меняющих планету, Пепперштейн проходит на грани сатиры, но на самом деле просто изучает крупный план как то, с чем иногда надо расставаться.

Александр Марков

Примечания

1

В старых советских переводах «Рассказов о Шерлоке Холмсе» имя повествующего персонажа пишется и произносится именно так. Затем стали писать и произносить «Ватсон», но афганские ветераны, видимо, отдавали предпочтение прежнему варианту. (Прим. авт.)

2

** Мой господин (нем.).

3

Мейясу, К. Число и Сирена. М.: Носорог, 2018. – 224 с.

4

Здесь и далее цитаты по настоящему изданию. (Прим. изд.)

Content

Павел Пепперштейн
Странствие по таборам и монастырям

Глава первая У стен монастыря

Глава вторая Цыганский Царь

Глава третья Францисканка

Глава четвертая, в которой хотят убить, но не убивают

Глава пятая, на кресте распятая

Глава шестая, в которой не хотят убить, но убивают

Глава седьмая Князь Совецкий

Глава восьмая Приятель и Ницца. Анимация

Глава девятая Сказки Новогодней Старухи

Глава десятая Невидимый солдат

Глава одиннадцатая Шутка и мундштук

Глава двенадцатая Рыжая тьма

Глава тринадцатая, в которой все бродят в тумане

Глава четырнадцатая The Twin’s Kiss

Глава пятнадцатая Республика Радости

Глава шестнадцатая Припадок

Глава семнадцатая Приключения желтого чемоданчика

Глава восемнадцатая Еще одни мы

Глава девятнадцатая Вечеринка в Нью-Йорке

Глава двадцатая Дальнейшие приключения желтого чемоданчика

Глава двадцать первая Афганский стан

Глава двадцать вторая Древние белокожие цивилизации в Африке

Глава двадцать третья Стрелы эльфов

Глава двадцать четвертая Азов

Глава двадцать пятая Тедди

Глава двадцать шестая Первое убийство

Глава двадцать седьмая Помни об эльфах

Глава двадцать восьмая Вспомни об эльфах

Глава двадцать девятая Сумма

Глава тридцатая Мардж

Глава тридцать первая Эстер Фрост

Глава тридцать вторая Думай об эльфах

Глава тридцать третья Гэндальф, или Серый Странник

Глава тридцать четвертая Высокие чувства и скверные поползновения

Глава тридцать пятая Ванна

Глава тридцать шестая Ангелы против эльфов

Глава тридцать седьмая Вертолетики

Глава тридцать восьмая Припадки Сэгама и однокрылый ангел

Глава тридцать девятая Монастырь

Александр Марков Право на редкость

Примечания