Кирилл Королев

Нечистая сила. Темные духи русского фольклора

© Королев К. М., текст, 2024

© Магонова Лидия, иллюстрации, 2024

© ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

Предисловие

«Эх, перестали совсем уважать нашу нечистую силу»

Принято думать, что русский фольклор и его герои были с нами всегда, что черти, домовые, русалки, Иваны-дураки и Емели, а также прочие сказочные персонажи – это неотъемлемое достояние русской культуры. Что ж, так и есть. Вот только все могло сложиться иначе.

Сразу после революции 1917 года советская власть начала создавать нового человека. Жертвами борьбы за новое пали все без исключения устои прежнего общества – в экономике, политике, идеологии и, конечно же, в культуре. Досталось и религии, и больше того – даже народным сказкам и другим фольклорным жанрам, их объявили «лживым вымыслом», который отвлекает от реальных потребностей построения светлого будущего.

В стихотворном памфлете Н. Агнивцева «Октябренок-постреленок» (1925) главный герой, тот самый «постреленок», будущий строитель коммунизма, без малейшей жалости прогонял из нового мира «Иванов-царевичей» и фей заодно с Бабой Ягой:

Октябренок, стой и слушай.

Я тебя желаю скушать…

Я ведь Баба Яга,

Костяная нога,

Черту бабушка.

Постреленок «руки в брюки запихал, прыснул, свистнул и сказал»:

Черта – нет. Ты брось обман.

Это все один дурман.

Этих сказок не боюсь я.

Зря стараешься, бабуся…

Очень, тетя,

Вы уж врете.

Кажется невозможным, что мы могли остаться без Кощея Бессмертного и той же Бабы Яги, без Емели и Царевны-лягушки, без «троих из ларца, одинаковых с лица» и прочих хорошо знакомых фольклорных героев, правда? Между тем их почти приговорили к истреблению. Но к началу 1930-х годов пропагандистский накал страстей схлынул, и в русскую культуру возвратились и сами сказки, и те персонажи, которые сегодня – благодаря книгам, фильмам, спектаклям и играм – прочно вжились в отечественную культуру.

* * *

Вот только, как пел Владимир Высоцкий, их «перестали уважать»: эти фольклорные персонажи сделались в наши дни совсем другими, если сравнивать современные представления о них с теми, что бытовали в XIX столетии и ранее. Многое попросту забылось – такова уж особенность коллективной памяти; многое было переосмыслено по самым разным причинам; наконец, многое выдумали и продолжают выдумывать, потому что так удобнее, чем искать разрозненные этнографические сведения, да еще без твердой уверенности, что получится найти… Словом, наши современные знания о собственной культурной истории крайне обрывочны и полны противоречий. Исправить такое положение дел и призвана книга, которую вы держите в руках. Насколько это удалось – судить читателю.

Человеческое воображение населяет окружающий мир бесчисленными сверхъестественными существами. Чаще всего эти существа неявно разделяются на две группы – на верховных божеств, число которых, при всем обилии вариантов пантеона у разных народов, не столь уж велико, и прочих духов, менее могущественных, чем «настоящие» боги, зато фактически неисчислимых и непосредственно соседствующих с человеком. Рассказы о деяниях верховных богов в науке принято относить к высшей мифологии, а вот истории об остальных духах составляют так называемую низшую мифологию, или демонологию.

Слово «демон» и производные от него слова благодаря влиянию мировых религий, художественной литературы и кинематографа в современной культуре наделяются явно отрицательным значением, а сами демоны обретают «адский» облик, однако нужно помнить, что для культуры традиционной, архаической это было не так: демоны в ней – такие же сверхъестественные существа, как и боги, просто другие, «чужие» боги, отличные от наших (как индийские боги-дева и демоны-асуры, например), или такие, которые занимаются менее важными делами, чем устроение мира, – скажем, отвечают в представлении человека за наличие рыбы в конкретной реке, за болезни и выздоровление, за благополучие дома и так далее. То есть в названии «демонология» применительно к низшей мифологии вовсе не заложены какие-либо негативные характеристики. Другое дело, что в современных культурах, испытавших воздействие христианского вероучения, слово «демонология» чаще употребляется для описания того круга сверхъестественных существ, который связывается с преисподней, поэтому предпочтительнее все-таки, как кажется, говорить именно о высшей и низшей мифологии, избегая отсылок к демонам – во избежание ненужной путаницы и религиозных ассоциаций.

По прошествии времени мифология как бы выветривается: мифологические повествования утрачивают связь с обрядами, объяснительная составляющая теряется, истории рассказываются уже не для сохранения священного знания о мире, воплощенном в мифах, а для развлечения. Мифы становятся сказками, преданиями, быличками, поверьями, оседают в загадках, пословицах и поговорках – в общем, все сильнее сближаются с повседневной жизнью человека, а не с обустройством мироздания.

Русская традиционная культура складывалась и развивалась в полном соответствии с этой – безусловно, немало упрощенной – схемой, насколько можно судить по сохранившимся сведениям о восточнославянской мифологии, по собранным в XIX и XX столетиях сказкам, пословицам и загадкам, по этнографическим описаниям крестьянских обрядов и по научным реконструкциям древних воззрений.

К сожалению, о деяниях богов, которым поклонялись наши далекие предки, можно лишь догадываться – мы располагаем только именами нескольких божеств да отдельными сообщениями о том, как «низвергали идолов» (вспомним резное деревянное изображение Перуна, якобы сброшенное в Днепр князем Владимиром после принятия крещения), а сколько-нибудь цельные сказания о русских богах безвозвратно исчезли.

Зато стараниями этнографов и фольклористов, а также многочисленных любителей старины – в основном романтическое «хождение в народ» имело место в XIX столетии – удалось собрать довольно много поверий и преданий, распространенных в русской традиционной культуре и непосредственно связанных с низшей мифологией восточных славян. О персонажах этих поверий и преданий и будет рассказано.

Речь пойдет об одном из их «разрядов», или «чинов».

Все обилие духов, которыми, ничуть не преувеличивая, пестрит русский фольклор, можно условно разделить на три многочисленные группы. Первая – духи природы, или стихийные духи: лешие, водяные, русалки, полевики и иные обитатели природных объектов.

Вторая – домашние духи: домовые, дворовые, банники, кикиморы и прочие существа, проживающие, по народным представлениям, в человеческих жилищах и постройках.

Наконец, третья группа – это те сверхъестественные существа, которые живут везде и по своим повадкам и козням особенно вредят человеку; пожалуй, будет справедливо назвать их опасными.

Конечно, разделение русских фольклорных персонажей на три указанные категории не является и не может быть строгим. Существа из одной группы нередко в сказках и преданиях ведут себя так, что их очень хочется причислить к другой группе: скажем, лешие или водяные, не говоря уже о русалках, способны, «обозлившись», настолько сильно досаждать человеку, вплоть до отнятия его жизни, так что их попросту нельзя не признать «опасными», однако по своему «основному роду занятий» они больше связаны с властью над силами природы, а потому их все же уместно выделять в отдельную группу и обособлять от остальных. Точно так же могут «взбелениться» и сделаться опасными духи домашние, а те, кого на страницах этой книги относят к опасным духам, могут при известных обстоятельствах помогать человеку, однако по своим главным функциям они все-таки больше вредители, чем помощники. Наш рассказ – именно об «опасных» существах.

* * *

В русском фольклоре для всех тех «иных» существ, которые соседствуют с человеком и взаимодействуют с ним, имеется общее обозначение – нечистая сила, или просто нечисть. Этнограф М. Запольский писал: «Область неизвестного, таящегося за пределами знаний человека… представляется ему чем-то таинственным, странным, неизведанным; он боится этого неведомого ему мира, но в то же время благоговеет перед ним, хотя и называет тайную силу нечистою. <…> Но эта сила может вредить или приносить пользу во всех обстоятельствах его жизни, которых он сам объяснить не может…» (1890).

В этом обозначении четко прослеживаются следы христианского влияния; как писал один из известнейших отечественных этнографов, академик Н. И. Толстой, «до христианства в представлении славян, надо полагать, не было силы “нечистой” и, уж конечно, “рати Христовой”, а была лишь одна сверхъестественная сила, имевшая довольно неясные и расплывчатые формы и населявшая, по верованиям древних славян, весь окружавший их мир».

Да и классик российской фольклористики С. В. Максимов в своем знаменитом труде «Нечистая, неведомая и крестная сила» (1901) объединял под понятием нечисти «сонмы духов», не делая различия между чертями, лешими, домовыми и другими духами: мол, все они – «исконные враги человеческого рода» и «людские ненавистники», которым противостоит «сила крестная», то есть христианские ангелы и святые.

Однако вера в сверхъестественных «соседей» на Руси, насколько можно судить, например, по древнерусским поучениям против язычества, бытовала задолго до принятия христианства – как гласит одна старая поговорка: «Сила, худая и хорошая, есть везде». Следовательно, мы вправе отчасти переосмыслить прямое толкование слова «нечисть» и придать ему немного другое значение – не отказываясь при этом от самого слова как от удобного и общепринятого по сей день обозначения опасных для человека духов.

Вот старинный заговор, который тоже допускает такое толкование: «И всякие нечистые духи расскакалися и разбежалися от меня, раба Божьего [имя], восвояси, водяной в воду, а лесной в лес, под скрыпучее дерево, под корень, а ветряной под куст и под холм, а дворовый мамонт насыльный и нахожий, и проклятый дьявол и нечистый дух демон на свои на старые на прежние жилища…» (из сборника Л. Н. Майкова, 1869).

Мы предлагаем под нечистью понимать тех сверхъестественных существ русского фольклора, которые тем или иным образом связаны со смертью и загробным миром. Это, прежде всего, тот, над кем смерть почти не властна, но кто сам губит все живое, – Кощей Бессмертный; это Баба Яга, которую наука склонна трактовать как хранительницу перехода в мир мертвых; это разнообразные «ходячие мертвецы» и «оживающие» покойники – навье, упыри, подменыши, еретики; это «родные» русские демоны-«смертегоны» – бесы, а также присоединившиеся к ним с XVII столетия черти; наконец, это так называемые «нечистые» народы, или, по одному старинному присловью, «утварь поганая», известная среди прочего умением «поднимать покойников». Словом, все перечисленные персонажи состоят в близких отношениях со смертью и потому опасны для живых, – таков объединяющий принцип, который служит основанием для отделения этих существ от прочих «насельников» русского фольклора.

Быть может, исходя из этой связи со смертью, уместнее было бы взять в качестве общего названия таких персонажей слово «нежить», однако исторические толковые словари русского языка и этнографические записи отмечают, что слово «нежить» имеет более общее значение – «неживой человек» в смысле «не наш», «чужой» («мы-то живые, а они – нет»). Вдобавок только в XX столетии, уже под влиянием массовой культуры, это старинное русское слово было переосмыслено буквально как «немертвый» и приобрело значение «неупокоенный мертвец», так что оно вряд ли годится для описания более «древних» сверхъестественных существ. С этой точки зрения слово «нечисть», за неимением иных, выглядит более удобным и приемлемым для характеристики опасных и смертоносных фольклорных персонажей – конечно, учитывая все оговорки, приведенные выше.

* * *

Нечистая сила, о которой идет речь в этой книге, сама вполне очевидно распадается на две группы.

Первую уместно назвать сказочной – это Кощей, Баба Яга, одноглазое Лихо и «нечистые» народы: они настолько тесно вплетены именно в сказочный фольклор и в «баснословный легендариум», что воспринимаются сегодня как персонажи вымышленные, как злодеи, которых, в общем-то, нет нужды по-настоящему опасаться. Немалую роль в ослаблении народного страха перед Кощеем и Ягой сыграло, несомненно, советское сказочное кино, которое старательно превращало русский фольклор в забаву, в детские потешки; да и нынешний кинематограф вместе с индустрией компьютерных игр и детских спектаклей во многом продолжает эту линию.

Вторую группу следовало бы назвать, пожалуй, этнографической или даже «кладбищенской», потому что ее составляют «живые» мертвецы – подменыши, упыри, духи, которыми пугали детей, зловредные бесы и тому подобные существа – и потому что эти существа вплоть до сравнительно недавнего времени считались повседневной реальностью в деревенской, крестьянской культуре. В этнографических записях конца XX века, сделанных на Русском Севере, к примеру, деревенские жители – в основном пожилого возраста – еще поминали и бесов, и подменышей как приметы текущей жизни.

Объединяет эти две группы, как уже говорилось, их близость к смерти и «тому свету», но всякий читатель, думается, не преминет отметить, насколько разнится в народной культуре отношение к представителям этих двух групп – если над существами первой группы вполне можно потешаться, о чем-либо с ними договариваться и даже без особых усилий побеждать (былые страхи забылись), то существа второй группы по определению враждебны живым людям и внушают неподдельный ужас.

К слову, промежуточное положение между той и другой группами занимают бесы с чертями – все мы помним пушкинскую сказку о Балде и глупом черте, основанную на фольклорном материале, но тот же фольклор знает и других чертей – кровожадных, свирепых и чрезвычайно злокозненных.

Такое разнообразие персонажей и их функций наглядно показывает, что фольклор – живой «организм»: одни представления в нем со временем ослабевают и стираются, переносятся в область, как говорили в XIX столетии, «народного вымысла», тогда как другие, наоборот, сохраняют живучесть на протяжении столетий, перетекая порой в новые формы – в частности, в ту же городскую легенду (тут сразу вспоминаются расхожие современные слухи о барабашках и полтергейсте, но не только о них). В науке эти городские легенды и прочие формы современного фольклора обозначают общим термином «постфольклор».

Конечно, эта книга представляет собой не более чем обзор народных верований, подтвержденных документальными источниками, и ни в коей мере не претендует на исчерпывающую полноту описания. При всем том в ней отсутствуют произвольные реконструкции, которыми довольно часто грешат многие нынешние – в первую очередь сетевые – публикации о «древней славянской мифологии», и читатель может не опасаться недостоверных сведений.

* * *

Казалось бы, чуть перефразируя популярный комедийный фильм, «космические корабли вот-вот начнут бороздить просторы Вселенной», а значит, русский фольклор и фольклор вообще заодно с мифологией могут заинтересовать только специалистов, но мы живем в очень любопытную эпоху, когда все больше становится понятно, что прошлое – непременный залог будущего, что изучение своих «корней» необходимо для лучшего понимания себя, а поверья, приметы, способы домашнего лечения и иные составляющие общего понятия «фольклор» продолжают наполнять сегодняшнюю жизнь и расцвечивать повседневный житейский опыт яркими красками.

Фольклор – вовсе не что-то омертвелое; он составляет основу и суть всякой культуры, сколь угодно высокой и технологичной, и развивается вместе с ней. Говоря о фольклоре, будет справедливо повторить слова Корнея Чуковского о языке, – живой, как жизнь.

Нечистая сила как часть русского фольклора тоже по-прежнему с нами, доказательством чему служат многочисленные книги, фильмы и компьютерные игры последних десятилетий. Да и редкий детский праздник, редкий спектакль для «младшего школьного возраста» на сказочную тематику обходится без участия Бабы Яги или Кощея. Вопреки шуточной песне Владимира Высоцкого, цитата из которой стала заглавием этого предисловия, нечистую силу отнюдь не забыли, о ней помнят – хотя бы даже когда чертыхаются, ничуть не задумываясь о том, что взывают к нечисти, – и все чаще пытаются узнать, какова она была в своем исконном виде.

А потому – добро пожаловать в мир русского фольклора!

Кирилл Королев

Кощей Бессмертный

В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жил да был могучий царь. Правил он столько лет, что не сосчитать, а под его рукой ходили многие народы пречудесные. Да ладно бы только людьми он повелевал – нет, подчинялись ему и чуда-юда лесные, и гады морские, и твари подземельные. А сам этот царь год от года умыкал с Руси красных девиц, губил храбрых богатырей, что пытались вызволять полонянок, и копил в своем главном тереме богатства неисчислимые. Но вот однажды…

Пожалуй, с такого или похожего зачина, где встречается множество традиционных фольклорных формул, могла бы начинаться волшебная сказка, героем которой (именно героем, а не противником героя, как во всех известных сказках подобного рода) выступал бы Кощей Бессмертный. Сегодня, если спросить о Кощее едва ли не любого жителя России, этого сказочного персонажа во всей красе его злодейского облика наверняка назовут «повелителем русской нечисти». Между тем, если оставить в стороне представления современной массовой культуры с ее текстами и фильмами и обратиться к первоисточникам, о Кощее известно удивительно мало – во всяком случае, явно недостаточно для того, чтобы с уверенностью отдавать ему всю полноту власти над русской нечистью. Так почему же Кощей в наши дни сделался главным злодеем русского фольклора? Попробуем разобраться.

Какие фольклорные тексты могут считаться первоисточниками сведений о Кощее? Это только народные сказки – прежде всего сказки из знаменитого сборника А. Н. Афанасьева (1855–1863). Русский эпос, то есть былины и (отчасти) «Слово о полку Игореве», о Кощее не знает, если пренебречь несколькими упоминаниями, о которых подробнее будет сказано ниже. Этого имени не найти ни в сохранившихся заговорах, ни в пословицах; одни лишь народные сказки упоминают о Кощее среди прочих соперников русских богатырей.

* * *

Слово «кощей» встречается в тексте «Слова о полку Игореве» дважды; кроме того, используется образованное от него прилагательное «кощиево».

1: «Ту Игорь князь высѣдѣ изъ сѣдла злата, а въ сѣдло кощиево» (в переводе Д. С. Лихачева «Тут-то Игорь князь пересел из седла золотого в седло рабское»;

2: «Аже бы ты (Всеволод) былъ, то была бы чага по ногатѣ, а кощей по резанѣ» («Если бы ты был здесь, то была бы невольница по ногате, а раб по резани»);

«Стрѣляй, господине, Кончака, поганого кощея, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святславлича!» («Стреляй же, господин, в Кончака, поганого раба, за землю Русскую, за раны Игоревы, буйного Святославича!»)

По энциклопедии «Слова» «кощей» – старинное обозначение подневольного человека; по словарю М. Фасмера «кощей» – «отрок, мальчик, пленник, раб», от тюрк. kоšči – «невольник».

Сказки, изданные в XIX веке в сборниках, были записаны довольно поздно, в конце XVIII – начале и середине XIX столетия, так что и они вряд ли могут считаться первоисточниками в полном смысле этого определения, ведь записанные фольклористами сказки, как и всякий живой – устно пересказываемый – фольклорный текст, могли до записи неоднократно меняться по содержанию и подвергаться разнообразным влияниям. Например, нельзя совсем исключать влияния на народные сказки авторских лубочных сказок, которые во второй половине XVIII столетия распространились в России; быть может, Кощей пришел в народную сказку именно из такого лубка – допустим, некий автор, имя которого за давностью лет забылось, встретил в былине на сюжет «Иван Годинович» / «Михайло Потык» имя «Кощей» у противника героя и счел, что оно как нельзя лучше подходит по звучанию злодею его собственной сказки, а позднее это имя, что называется, ушло в народ.

По замечанию советского литературоведа и фольклориста Н. В. Новикова, первая народная сказка о Кощее, причем в литературной обработке, была напечатана в сборнике «Дедушкины прогулки» (1791). Это сказка о гуслях-самогудах: невеста поручает герою «добыть музыки» на предстоящую свадьбу и ради этого отправиться «за тридевять земель в тридесятое государство, в царство Кощея Бессмертного», где хранятся чудесные гусли-самогуды; сам Кощей проживает в «палатушках позолоченных», держит в плену некую царскую дочь и вообще ведет себя как самовластный иноземный правитель, а не как представитель или «глава» нечистой силы. Разве что покончить с Кощеем удается, только исполнив хорошо известный по другим сказкам ритуал: на дубу сундук, в сундуке заяц…

Как бы то ни было, сегодня, за отсутствием более ранних сохранившихся текстов, мы вынуждены признавать первоисточниками сказки в записях XVIII–XIX веков, к которым и восходит «канонический» образ Кощея. В этих сказках Кощей (или Кош) предстает в образе демонического «мужичка сам с перст, усы на семь верст» / «старичка сам с ноготок, борода с локоток», но не более того; это еще вовсе не привычный в наши дни – в первую очередь благодаря живописи и кино – высокий и худой старик, отмеченный, как было принято выражаться в старину, «печатью проклятия на челе», согласно А. С. Пушкину.

В сказке «Иван Быкович» Кощей – «старый старик», муж ведьмы и отец трех чуд-юд, трехглавого, девятиглавого и двенадцатиглавого, побежденных героем; в сказках «Кощей Бессмертный», «Царевна-лягушка» и «Царевна-змея» он – похититель женщин (причем в первой сказке похищает жен тех, кто влез в долги); в сказке «Марья Моревна» он непонятно за что побывал в плену у «прекрасной королевны», освободился и стал мстить; в сказке «Зорька, Вечорка и Полуночка» / «Добрыня, Горыня и Усыня» он – скупой старик (отсюда, кстати, пушкинское «царь Кащей над златом чахнет») и владеет большим стадом скота, на который покушаются герои. Словом, он, конечно, немало вредит людям, но все-таки до «вселенского зла», каким Кощей оказывается впоследствии, ему еще очень далеко.

В русском языке XVIII века кощеями называли корыстолюбцев и скряг. У В. И. Даля в «Толковом словаре живого великорусского языка» говорится, что Кощей – это «…сказочное лицо, вроде вечного жида, с прилагательным бессмертный, вероятно от сл. “кастить”, но переделано в Кощей от кости, означая изможденного непомерно худобою человека, особенно старика, скрягу, скупца и ростовщика, корпящего над своею казною».

Обитает Кощей, как уже говорилось, в тридевятом или тридесятом царстве. Чтобы попасть туда, герою приходится идти на «край света», преодолевать многочисленные препятствия, полагаться на разнообразных помощников, даже погибать и снова воскресать. Жилище Кощея – дворец или терем (изредка избушка-вертушка), где содержатся похищенные им пленницы и хранятся богатства.

Само имя «Кощей» или «Кащей» (два равноправных варианта) в сказках не получает разъяснения, все толкования предложены позднейшими исследователями: одни возводят это имя к невольнику-кощею из «Слова о полку Игореве», другие считают его производным от слова «кость». У В. Даля в словарной статье «Кощунить» говорится: «Думаю, что слово это в связи с кость, касть, костить, кащей, пакость». Третьи же связывают с «кощунами» (ритуально-мифологическими рассказами) и с определением «кощное / кошное». Академик Б. А. Рыбаков, один из наиболее известных исследователей русской традиции, истолковывал слово «кощей» как синоним слова «потустороннее». Какая этимология выглядит более обоснованной, не столь уж важно, в современной культуре, если судить по визуальным образам Кощея, закрепилось именно второе значение, подразумевающее «кость». То есть Кощей предстает «костлявым» стариком – или даже и вовсе скелетом!

Любопытной, кстати, выглядит возможная этимологическая параллель между Кощеем и святым Касьяном из русских и украинских крестьянских поверий. В пользу возможного «родства» этих персонажей говорит не только фонетическое сходство имен, но и характерная особенность их облика: так, в сказке «Иван Быкович» Кощей – «ведьмин муж» – «лежит на железной кровати, ничего не видит: длинные ресницы и густые брови совсем глаза закрывают. Позвал он двенадцать могучих богатырей и стал им приказывать: “Возьмите-ка вилы железные, подымите мои брови и ресницы черные”… Богатыри подняли ему брови и ресницы вилами»; а в народном предании о святом Касьяне говорится: «Касьян сидит на стуле неподвижно, с опущенными ресницами, которые у него столь длинны, что достигают до колена; из-за этих ресниц он не видит Божьего свету. Только 29 февраля, в високосный год, поутру он поднимает ресницы и оглядывает мир; на что он тогда глянет, то и погибает».

Если оставить в стороне типичные для сказки преувеличения и «живописные» подробности, которые призваны сделать историю увлекательнее, то схожесть Кощея с Касьяном вполне очевидна. Как указывают некоторые исследователи, такая «добровольная слепота» Кощея-Касьяна обозначает принадлежность персонажа к потустороннему миру (он «не видит Божьего свету»), а когда Кощей-Касьян все же открывает глаза, то его взор оказывается чрезвычайно губительным и обращает все живое в камень – подобно взгляду василиска, чудовища из средневековых бестиариев: «Касьян на что ни взглянет, все вянет»; «из-за Кощея все царство окаменело».

Мы, разумеется, помним, что такой же особенностью облика и таким же свойством убивать взглядом обладал гоголевский Вий; не исключено, что Гоголь творчески переработал в своей одноименной повести сюжет о Кощее-Касьяне, хотя в последние годы фольклористы предприняли несколько попыток доказать существование самостоятельного персонажа по имени Вий в представлениях древних славян. По этому пути идут и современные язычники, «реконструируя» Вия как древнего славянского бога.

* * *

Отвлечемся ненадолго от сказок, чтобы развеять одно ошибочное представление: сегодня нередко можно встретить утверждение, будто сказочный Кощей – это древнерусский бог Карачун. На самом деле это не так. О древнерусском пантеоне сведений почти не сохранилось, не считая упоминания некоторых имен и отдельных фактов. Насколько можно судить по крупицам дошедших до нас известий, а не по произвольным любительским реконструкциям, бога Карачуна в этом пантеоне точно не было – это в лучшем случае персонаж христианской рождественской обрядности, а отнюдь не божество древних русичей, его разве что считали еще демоном, причиняющим внезапную смерть: «чтоб тебя карачун хватил!» Предположение о «происхождении» Кощея от Карачуна высказал советский литературовед Р. Г. Назиров, который усмотрел функциональное сходство между сказочным Кощеем и персонажем Карачуном из авантюрно-приключенческой повести Михаила Попова «Славенские древности, или Приключения славенских князей», изданной в 1770 году. Хотя фольклорист Е. А. Костюхин давно и убедительно опроверг эту гипотезу, рассуждения о «родстве» Кощея с Карачуном и о наличии у древних русичей божества Карачуна до сих пор встречаются в СМИ и в современной языческой литературе (где Кощея сопоставляют и с другими хтоническими богами), но верить подобным реконструкциям вряд ли стоит.

Так, один из лидеров сегодняшнего языческого движения волхв Богумил в своей книге «Кощей Бессмертный. Владыка загробного мира в мифологии славян» (2022) выстраивает систему доказательств – довольно, надо сказать, произвольную и противоречивую, – чтобы убедить читателя, что Кощей – «аспект», то есть ипостась общеславянского бога зла Чернобога (о последнем нужно говорить отдельно, однако такой разговор уведет очень далеко от нашей темы).

Но вернемся к сказкам. Сразу в нескольких сказках упоминается о власти Кощея над змеями (многоголовыми чудами-юдами), кроме того, о Кощее нередко говорится, что он не идет, а летит, подобно вихрю, – что уже в XIX столетии побудило А. Н. Афанасьева заподозрить, что в сказочных сюжетах змей и Кощей взаимозаменяемы: «Значение того и другого в наших сказках совершенно тождественно: Кощей играет ту же роль скупого хранителя сокровищ и опасного похитителя красавиц, что и змей; оба они равно враждебны сказочным героям и свободно заменяют друг друга, так что в одной и той же сказке в одном варианте действующим лицом выводится змей, а в другом – Кощей» («Поэтические воззрения славян на природу», т. 2, 1868). Вообще в сказках Кощей взаимозаменяем не только со змеем, но также с чертом, «нечистиком», «стариком-волшебником», «окаянным», иноземными царями-колдунами и прочими олицетворениями зла; опять-таки, о том, что он единственный и самовластный «повелитель русской нечисти», говорить, как видим, пока не приходится.

Не всегда Кощей в сказках – синоним зла. Встречаются и другие варианты. Например, в одной сказке из сборника Афанасьева Кощей – «седой старичок сам с ноготь, борода с локоть» – поначалу действует как вредитель: «Понравилось ему гонять свой табун лошадей на крестьянское поле да пшеницу травить; почти всю сгубил». Но позднее младший из трех сыновей владельца земли, Иван Крестьянский сын, ловит Кощея, и тот, отпущенный на волю, становится помощником герою в победе над змеями.

Кощей обладает неимоверной силой, которую у него иногда отнимают; правда, ему достаточно напиться воды, чтобы сила вернулась. Он способен держать в руках меч «в пятьсот пудов» и биться с противником сутки напролет, а от его дыхания богатыри «как комары летят». В былинах, к слову, дело обыкновенно обстоит иначе: махнет Илья Муромец палицей в одну сторону – и среди вражеского полчища словно улица пролегла, а в другую махнет – переулочек. Также Кощей наделен необыкновенно чутким нюхом – как и Баба Яга, он сразу унюхивает присутствие человека: «Фу-фу-фу, что-то русским духом пахнет». Он владеет несметными богатствами, а еще – чудесными предметами (меч-самосек, гусли-самогуды и др.) и необыкновенно резвым вещим конем (которым может владеть и Баба Яга, «царь заморский» или черт). То есть по всем перечисленным признакам Кощей фактически ничем не выделяется среди прочих сказочных злодеев, зато из сказок же нам известен сюжет, который совершенно точно ставит Кощея особняком от других отрицательных сказочных персонажей.

Это сюжет о смерти Кощея; ни у кого из других злодеев русских сказок нет такой проработанной схемы гибели. Более того, этот сюжет можно разделить на два варианта – смерть Кощея заключена в яйце или Кощей гибнет под копытами чудесного коня. Первый вариант встречается намного чаще и сегодня фактически сделался общим местом бытующих культурных представлений о русском фольклоре, уже едва ли не на пороге школы дети – благодаря пересказам сказок, мультфильмам и компьютерным играм – знают, что «нелегко с Кощеем сладить: смерть его на конце иглы, та игла в яйце, то яйцо в утке, та утка в зайце, тот заяц в сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и то дерево Кощей как свой глаз бережет» (сказка «Царевна-лягушка» из сборника А. Н. Афанасьева). Из нескольких текстов следует, что этот дуб растет на чудесном острове Буяне – «волшебном месте» русских сказок и заговоров.

Схему добывания Кощеевой смерти записал когда-то Василий Жуковский в «Сказке о Иване-царевиче и Сером Волке» (1845):

Я научу, как смерть тебе Кощея

Бессмертного достать; изволь меня

Послушать: на море на Окиане,

На острове великом на Буяне

Есть старый дуб; под этим старым дубом

Зарыт сундук, окованный железом;

В том сундуке лежит пушистый заяц;

В том зайце утка серая сидит;

А в утке той яйцо; в яйце же смерть

Кощеева. Ты то яйцо возьми

И с ним ступай к Кощею, а когда

В его приедешь замок, то увидишь,

Что змей двенадцатиголовый вход

В тот замок стережет; ты с этим змеем

Не думай драться, у тебя на то

Дубинка есть; она его уймет.

А ты, надевши шапку-невидимку,

Иди прямой дорогою к Кощею

Бессмертному; в минуту он издохнет,

Как скоро ты при нем яйцо раздавишь.

Фактически эта схема-«матрешка» превратилась в наши дни в своего рода культурный мем, который используется даже вне сказочного контекста. Что касается второго варианта гибели персонажа, в сказках он встречается довольно редко, а современной культурой, по сути, забыт.

Когда в 2019 году в российских продовольственных магазинах вдруг появились упаковки яиц емкостью по 9 штук вместо привычных 10, по Рунету мгновенно разошлась шутка: «А в каждом десятом яйце смерть Кощея».

Пожалуй, всем перечисленным «сказочная генеалогия» образа Кощея Бессмертного исчерпывается (да, многие подробности были сознательно опущены, но для любознательных читателей в конце книги приводится список рекомендуемой литературы), и можно подвести промежуточный итог.

* * *

Итак, Кощей русских сказок – злокозненный чародей, похититель женщин и противник богатырей; действия, которые он совершает, стоят в одном ряду с поступками других сказочных злодеев – змеев (чуд-юд), чертей, колдунов; от собратьев по злу Кощея отличает назначенный ему способ гибели (игла в яйце и т. д.), который самой своей изощренностью предполагает авторское воздействие на народную сказку, поскольку иных столь же хитроумных вариантов прятания смерти собственно народная сказка не знает; из сказок нельзя понять положение Кощея в иерархии власти русской нечисти.

Что ж, если народные сказки, с одной стороны, ничем не выделяют Кощея из ряда сказочных злодеев (кроме способа смерти) и если, с другой стороны, Кощей впоследствии возглавил в массовом восприятии русскую нечисть, значит, должно было произойти некое радикальное переосмысление его статуса. Когда же и каким образом оно состоялось?

В возвышении Кощея значительную роль сыграло так называемое «русское возрождение» второй половины XIX столетия – эпоха правления императора Александра III. Император покровительствовал искусствам и всячески поддерживал развитие национальной русской традиции; как вспоминал организатор Русских сезонов в Париже и «Русского балета Дягилева» Сергей Дягилев, «при нем начался расцвет и русской литературы, и живописи, и музыки, и балета. Все, что потом прославило Россию, началось при Александре III». Обращение к «национальным корням» в музыке ознаменовалось появлением сочинений «на русские темы» Милия Балакирева, Александра Бородина, Петра Чайковского и других композиторов. Среди них был и Николай Римский-Корсаков, автор таких опер, как «Снегурочка», «Млада», «Садко», а еще одноактной оперы «Кащей Бессмертный» (1902). Художником по костюмам и декорациям к этой опере был известный живописец, иллюстратор сказок, первым, кстати, расписавший русскую матрешку, – Сергей Малютин. Во многом его стараниями, а также стараниями художников Александра Головина, Ивана Билибина и Петра Ламбина начал складываться тот облик Кощея, который позднее сделался привычным, – это глубокий старец, жутко худой, в буквальном смысле обтянутый кожей скелет. Отсюда было, как говорится, подать рукой до визуального превращения Кощея в скелет (возможно, под влиянием европейской традиции изображения danse macabre – пляски скелетов) и до фактического отождествления Кощея со Смертью. Последняя же, как известно, царит над всем и вся, а раз Кощей подобен Смерти, то он, следовательно, должен быть царем и властвовать над своими подданными – над нечистью.

* * *

Такова, собственно, история появления в отечественной культуре образа «повелителя русской нечисти», который впоследствии был подхвачен и во многом закреплен советским сказочным кинематографом.

Когда в 1945 году на экраны страны вышел фильм режиссера Александра Роу «Кощей Бессмертный», зрители и не догадывались, что премьере предшествовали жаркие споры между сценаристами и администраторами, которые привлекли на свою сторону даже «красного графа» писателя Алексея Толстого. Писатель отозвался о сценарии крайне резко: «Считаю этот сценарий конъюнктурным, художественно лживым, не народным, патриотизм его поистине квасным и посему – негодным… Авторы просто не ощущают стихию русской народной сказки, опираются на лженародные сказочные рисунки Поленовой…» Имелась в виду художница Елена Поленова, представительница так называемого национально-романтического направления в русском искусстве конца XIX века, иллюстратор таких сказок, как «Сивка-бурка», «Злая мачеха», «Сказка о царе Берендее», «Жар-птица», и других. Еще утверждалось, что сценарий «является фальсификацией русского сказочного фольклора… грубо искажает содержание народной сказки… произвольно включает в нее отдельные куски из других сказок и былин, недопустимо модернизирует народные сказочные образы». Тем не менее сценарий был одобрен, фильм выпустили – и на премьере в Москве кинотеатр не смог вместить всех желающих, так что экран вынесли на площадь.

С этого фильма началась «кинокарьера» Кощея Бессмертного в советском кинематографе с большим количеством фильмов, где действуют отрицательные персонажи, очень похожие на Кощея по своим злодейским функциям. Причем Кощей, как правило, выступает именно главным злодеем, который всячески досаждает героям киносказок и пытается их извести; в некоторых фильмах он прямо выводится главарем нечистой силы. Учитывая популярность советского сказочного кино – популярность, можно сказать, непреходящую, ведь эти фильмы охотно смотрят по сей день, – неудивительно, что образ Кощея Бессмертного как главы русской нечисти постепенно закреплялся в отечественной культуре и сделался в итоге своего рода всеобщим достоянием.

Хрестоматийное визуальное воплощение Кощея на экране создал знаменитый советский актер Георгий Милляр, причем его Кощей для фильма 1945 года был «срисован» с одной из фигур на картине художника Виктора Васнецова «Воины Апокалипсиса» (1877), а именно с фигуры Голода – всадника на вороном коне: вид у него полубезумный, «дикий», как сказали бы в позапрошлом столетии, длинные седые волосы развеваются по ветру. По признанию самого актера, перед съемками, чтобы вжиться в роль злодея, он ходил по московским церквям и смотрел, как иконописцы изображали зло. Позднее Кощей в кино совсем лишился волос – видимо, для большего сходства со скелетом (голова-череп). Если не считать Кощеев в исполнении Олега Табакова («После дождичка в четверг») и Виктора Сергачева («На златом крыльце сидели»), этот облик без волос неизменно воспроизводился поздним советским кинематографом; да и в наши дни голый череп у Кощея – опять-таки за редким исключением – обыкновенно сохраняется, вспомним такие киноленты, как «Книга мастеров» (2009) или «Последний богатырь» (2017).

Что касается анимационного кино, то в советский период образ Кощея в мультфильмах в целом соответствовал образу безволосого, худого и старого Кощея из большого кино; только сравнительно недавно – с середины 2010-х годов – анимационный Кощей стал, если можно так выразиться, стремительно гламуризироваться: если в первом фильме франшизы «Иван-Царевич и Серый Волк» (2011) он еще традиционно лыс и зрел годами, а его темный наряд расшит светлыми горизонтальными полосами, что напоминает о скелете, то уже в «Сказочном патруле» (2016) Кощей молод, импозантен, густоволос и носит стрижку «из барбершопа», как и фильме «Царевны» (2018), где по сюжету он возглавляет школу волшебства, а также в производной от «Сказочного патруля» ленте «Кощей. Начало» (2021). Возможно, такое изменение облика связано с желанием современных режиссеров и сценаристов переосмыслить роль Кощея, превратить его в положительного персонажа. Трудно сказать, продержится ли эта альтернативная трактовка образа сколько-нибудь долго, но факт остается фактом: в нынешней российской анимации Кощей позитивен во всех отношениях и не повелевает нечистью, а воюет с ней.

Почти положительным героем Кощей становится и в позднесоветских и нынешних детских условно фольклорных спектаклях, где он выводится не как вселенский злодей, а как своего рода хулиган из соседнего двора, вредный, но «добрый в душе», которого вполне возможно перевоспитать. Такая трактовка восходит, опять-таки, к советскому сказочному кино – в качестве примера здесь вполне уместен фильм «Новогодние приключения Маши и Вити», – где мрачная героика русских народных сказок о злодействах Кощея и победе над ним последовательно «высветлялась» и получала «потешное», комическое выражение, в соответствии с советскими представлениями о потребностях юного зрителя – будущего строителя коммунизма, которому совершенно ни к чему «всякая мистика».

Налицо конфликт двух образов, причем этот конфликт не сводится к противостоянию игрового и анимационного кино: позитивный образ резко противоположен тому, который укоренен в отечественной культуре, и потому, думается, окажется недолговечным – в конце концов, в русском фольклоре, к которому по сей день продолжают обращаться творческие люди в поисках сюжетов и персонажей, не так уж много подлинных злодеев, чтобы жертвовать «каноническим» образом Кощея-злодея ради сиюминутной оригинальности.

* * *

В отечественной художественной литературе конфликт «злого» и «доброго» Кощеев отсутствует – Кощей по умолчанию олицетворяет зло. Так повелось с первого посвященного ему литературного произведения – романа Александра Вельтмана «Кощей Бессмертный. Былина старого времени» (1833). По Вельтману, Кощей в незапамятные времена был богатырем из «владычного рода», но предал побратимов и воссел правителем в стольном граде Киеве, а один из товарищей по оружию его проклял, отчего Кощей и стал, собственно, бессмертным:

Будь ты проклят, побрат Кощей, отныне до века! обратись кровь твоя в пламень! иссохни в собственном огне зависти и злобы! не покорствуй тело твое душе твоей! воспротивься душа твоя похотям тела! Жажди идти на Восток, а стопы твои да несут тебя на Запад! Богатей желаниями; нищай волею! Желай смерти и будь бессмертен! Желай жизни и умирай каждое мгновение! Будь в глазах твоих добро злом, а зло добром, хлад пламенем, а пламень хладом, любовь ненавистью, а твердая опора пропастью! Будь пленником и рабом самого себя, рабом людей, рабом жизни, рабом природы, рабом тварей, птиц, рыб, насекомых, рабом всего дышащего и неодушевленного, рабом движения и недвижности, рабом света и тьмы, рабом звука и тишины; да заключится смерть твоя в яйцо птицы Мувы, и да потонет в волнах Ливийского моря!

В том же году была опубликована «Сказка о царе Берендее, о сыне его Иване-царевиче, о хитростях Кощея Бессмертного и о премудрости Марьи-царевны, Кощеевой дочери» Василия Жуковского. В этой сказке Кощей тоже наделялся демоническим обликом:

Видят дворец Кощея бессмертного; высечен был он

Весь из карбункула камня и ярче небесного солнца

Все под землей освещал. Иван-царевич отважно

Входит: Кощей сидит на престоле в светлой короне;

Блещут глаза, как два изумруда; руки с клешнями.

Только завидел его вдалеке, тотчас на колени

Стал Иван-царевич. Кощей же затопал, сверкнуло

Страшно в зеленых глазах, и так закричал он, что своды

Царства подземного дрогнули…

* * *

Пропустим остаток XIX столетия в истории русской литературы и перенесемся сразу в век двадцатый, точнее, в последнее его десятилетие. Именно тогда в отечественной культуре утвердилось новое явление, или культурный жанр, – славянское фэнтези. В текстах этого жанра в изобилии присутствуют представители славянской демонологии, иначе говоря, фольклорной нечисти – бесы, кикиморы, домовые, Змей Горыныч, Баба Яга и, конечно, «повелитель русской нечисти» Кощей Бессмертный.

Как правило, Кощей славянского фэнтези – персонаж сугубо отрицательный, могущественный чародей и противник условной Руси.

В современной отечественной сетературе (сетевой литературе), в первую очередь в любительском славянском фэнтези и в любовных романах, Кощей не менее популярен, чем вампиры. Литературный облик Кощея в духе театрально-музыкальной и кинематографической трактовок – он правит нечистью и является главным злодеем русского фольклора для человека наших дней. Этот вывод подтверждают и результаты социологических исследований: наиболее известными антигероями сказок жители России назвали именно Кощея и Бабу Ягу. Причем за Кощея как за самого неприятного сказочного персонажа высказались 26 процентов опрошенных, по данным 2024 года.

* * *

Интересно отметить еще вот какое обстоятельство: приблизительно с начала 2010-х годов по всей стране началось состязание регионов за право владеть конкретными фольклорными персонажами как собственными брендами – то есть за право считаться родиной того или иного персонажа. Материальным воплощением этого состязания стала «Сказочная карта России», которая на самом деле имеет крайне отдаленное отношение к фольклору в строгом толковании этого термина, поскольку на ней сказочные и былинные персонажи – те же Емеля, Иванушка-дурачок, Илья Муромец, Добрыня Никитич и другие благополучно соседствуют с персонажами литературными – Чебурашкой, Хозяйкой Медной горы, Снегурочкой, Левшой, Буратино и персонажами низшей мифологии – Кикиморой, Водяным и прочими. Конечно, в этом состязании не обошлось и без Кощея Бессмертного, который, как уже не раз отмечалось, принадлежит к числу фольклорных образов, наиболее прочно укорененных в современной массовой культуре.

На сказочной карте родиной Кощея указан город Старица в Тверской области (на полпути между Тверью и Ржевом); как сказано в описании «Сказочной карты России»: на «старинном гербе Старицы изображена горбатая старуха с клюкой. По мнению местных краеведов, это и есть та самая Баба Яга, которая помогала Ивану-царевичу победить Кощея». При этом за право считаться родиной Бабы Яги выступает село Кукобой в Ярославской области. Даже на столь шатком основании место связывается с фольклорным «брендом» и ведется работа по дальнейшему укреплению этой связи. Известно даже о планах поставить в Старице памятник Кощею.

Так или иначе, Кощей продолжает жить в русской культуре – и в этом смысле в точном соответствии своему прозвищу оказывается действительно бессмертным, недаром каждый високосный год 29 февраля, в Касьянов день по старинному крестьянскому календарю, в СМИ и социальных сетях появляются призывы отметить «день Кощея».

* * *

Можно предположить, что фольклорный образ Кощея восходит к архаическим обрядам посвящения (отсюда сюжет о похищении девушки, которая временно «умирает», выходя замуж, то есть начинает новую жизнь) или к обрядам наследования власти через насильственную смерть старого правителя (по Дж. Фрэзеру). Постепенно обрядовая составляющая образа подверглась эрозии, и Кощей превратился во враждебное человеку демоническое существо, столетие за столетием обретавшее все более зримые и узнаваемые черты и занявшее определенное положение в иерархии «потусторонних» злодеев. Сегодня это положение, за редким исключением, не подвергается сомнению, и Кощей, если судить по книгам, фильмам и другим культурным продуктам, прочно владеет титулом «повелителя нечисти», пусть и присвоенным в ходе эволюции образа.

P.S. И вот, напоследок, единственное упоминание Кощея в былинах о русских богатырях «Иван Годинович»:

На ту пору, да на то время

Не шум шумит, да не гром гремит, —

Налетел-то Кощей Бессмертный,

Зарычал Кощей да во всю голову,

Мать сыра земля всколыбалася,

Сыры дубья пошаталися…

Они секлися-рубилися три часа,

И пособил ему Господи, молодцу Ивану Гудинову,

Одолеть Кощея Бессмертного.

Баба Яга

Пусть Кощей Бессмертный и повелевает русской нечистью, в фольклорных текстах гораздо чаще встречается другое имя главного «нечистого» противника сказочных героев – Бабы Яги. Конечно, утверждать следом за советским фольклористом В. П. Аникиным, что редкая волшебная сказка обходится без рассказа о ней, будет явным преувеличением, но это и вправду безусловно популярнейший персонаж русского фольклора, как традиционного, так и современного. При всем том образ Бабы Яги чрезвычайно противоречив и до сих пор во многих отношениях ставит исследователей в тупик. Что ж, попытаемся разобраться в этих хитросплетениях и раскрыть, насколько получится, хотя бы отдельные факты «биографии» Яги.

Варианты написания этого имени разнообразны и равноправны: Баба Яга, Баба-Яга, баба-яга, яга-баба, ягая баба и др. В настоящей книге принят первый вариант, когда словосочетание «Баба Яга» понимается как имя собственное.

Если появление Кощея в русской словесности, то есть в письменных источниках, удается датировать только приблизительно, то с Бабой Ягой все обстоит несколько проще: первым письменным упоминанием о ней мы обязаны М. В. Ломоносову, который в материалах к своей «Российской грамматике» (1755) сделал такую запись:

Леший, полудница, шуликун, водяной, домовой, бука, нежить, кикимора, яга баба… – вспомятовать все их действия. <…> Мы имели бы много басней, как греки, если бы науки в идолопоклонстве у россиян были.

Из этой записи следует, что, во-первых, фигура Яги уже в ту пору была широко известна, хотя бы в словесной, устной передаче, а также в лубочных картинках, и что, во-вторых, русские люди XVIII столетия почти не питали склонности к изучению собственной истории и культуры, эта склонность вошла в моду лишь в следующем веке.

Известен лубок первой половины XVIII века под названием «Баба Яга едет с крокодилом драться на свинье с пестом»; вариант: «Баба Яга деревянная нога…».

Правда, развернутое описание Бабы Яги – вполне фольклорное по своим подробностям – встречается в сочинении Василия Левшина «Повесть о дворянине Заолешанине» (1783):

Вдруг поднялся великий вихрь, деревья раздавались на обе стороны, и я увидела Бабу Ягу, скачущую на ступе, которую она, словно лошадь, погоняла железным пестом. Она была так страшна видом, что я, увидев ее, затрепетала. И можно ли не испугаться? Представьте себе пресмуглую и тощую бабу семи аршин ростом, у которой на обе стороны торчали, равно как у дикой свиньи, зубы, аршина полтора длиною, притом же руки ее украшали медвежьи когти; она приблизилась, схватила меня и помчала с собою. И хотя телохранители, со мною бывшие, и пустили в нее тучу стрел, но те ей никакого вреда не сделали. Я плакала безутешно, а особенно когда увидела, что Баба Яга, готовясь обедать, вынула из печи зажаренного мальчика лет шести; я не могла ожидать и себе иной участи, кроме как насытить алчность моей хищницы. Но Баба Яга обнадежила меня тем, что она, почитая мое происхождение, удостаивает меня принять в свои дочери и поверяет потому свое стадо. Я участь мою сочла счастливою, и всякий бы тех же, надеюсь, был мыслей, потому что лучше княжеской дочери быть пастушкою Бабы Яги, чем жарким на ее столе.

Это сочинение Левшина послужило источником для поэмы Некрасова «Баба Яга, Костяная нога. Русская народная сказка в стихах. В осьми главах», опубликованной анонимно в 1841 году. Левшин многое сделал для популяризации русского фольклора у образованной части общества, но все-таки его произведения были далеки от массового читателя и воспринимались как своего рода литературные курьезы.

Первый же собственно фольклорный текст, в котором действует Яга, был записан и опубликован в 1820 году в статье этнографа-любителя М. Н. Макарова о русских праздниках с пометкой: «Баба Яга была страшное и уродливое чудовище».

С этих дат и начинается отсчет бытования образа Бабы Яги в отечественной письменной культуре, а любые ссылки на будто бы найденные более ранние упоминания о ней представляют собой всего-навсего лингвистические и культурологические реконструкции.

В собрании сказок А. Н. Афанасьева Баба Яга выступает персонажем добрых трех десятков текстов и предстает в том своем «хрестоматийном» облике, который закрепился за ней в русской культуре XIX и XX столетий, – это безобразная и злобная старуха-ведьма, обитающая обыкновенно в избушке на курьих ножках, что стоит где-то в лесу: «На краю края земли, где небо ясное / Как бы вроде даже сходит за кордон», если процитировать «Песню о несчастных лесных жителях» Владимира Высоцкого, – или под землей; она враждебна «русскому духу» и так и норовит съесть героя, которого привела к ее избушке путь-дорога; впрочем, герой хитростью или силой непременно одолевает Ягу и получает от нее желаемое – совет, подсказку, чудесный предмет или помощника.

Любопытно, кстати, что на сказочной карте России местом «рождения» и местоположением избушки Бабы Яги указано село Кукобой на северо-востоке Ярославской области, в лесах Пошехонья; действительно, окрестные глухие чащобы даже в наши дни мнятся дикими и непроходимыми, а в былые времена они и вовсе казались, скорее всего, непреодолимой преградой, которая как бы замыкала освоенное человеком пространство, отделяя людское от мира потустороннего. Так что эта географическая привязка фольклорного «элемента» к фактической точке на карте выглядит вполне обоснованной, и неудивительно поэтому, что «сказочный» брендинг в данном случае работает на благо территории, привлекая все новых туристов.

Итак, первые факты «биографии» Яги – условные дата и место рождения – установлены, и можно переходить к следующим, наиболее спорным среди которых является, пожалуй, само имя этого персонажа. По одной из версий, слово «Яга» (или «Ега», как указано в словаре В. И. Даля) восходит к праславянскому корню со значением «досада, раздражение, гнев» или к корню со значением «немощь»; по другой версии, оно образовано от праславянского же корня со значением «змея, гадина» или от корня со значением «яркий свет, обжигающий огонь»; что касается получившего известную популярность в последние годы толкования, будто имя «Яга» связано со словом «йога» (то есть с древними целительными практиками), это толкование в духе так называемой «народной этимологии», примером которой может служить, скажем, печально знаменитое утверждение «этруски – это русские», лишено сколько-нибудь достоверных оснований и должно угодить в копилку лингвистических казусов заодно с прочими образцами полета любительской фантазии.

Раз уж речь зашла о «народной этимологии», нельзя не затронуть, хотя бы кратко, такое расхожее суждение, будто в традиционной культуре Бабу Ягу могли еще называть Бабкой Ёжкой. Это суждение сегодня настолько распространено, что выпускаются художественные тексты и мультипликационные фильмы, в названиях которых присутствует данное имя, а уж Рунет и подавно пестрит «доказательствами» тождества Ёжки и Яги: «Ёшка, правильнее – Ёжка, народное уменьшительное от “Яга”», «Ёшкин кот – это кот Бабки Ёжки, Яги» и т. д. Фонетически подобное производное не нарушает принципов и законов русского словообразования, однако пара «Яга – Ёжка» не имеет ни малейшего отношения к традиционной культуре, это изобретение советского времени, той поры, когда русский фольклор после эпохи гонений и запретов 1920-х годов был частично «реабилитирован», но при этом угодил в категорию произведений для детей. Советские поэты стали использовать фольклорные образы в своих стихах – и кто-то из них первым употребил уменьшительно-ласкательное слово «Ёжка» вместо сурового слова «Яга», благо слово «Ёжка» куда больше походило детской тематике произведений и проще рифмовалось («гармошка», «сапожки» и т. п.). Именно так слово «Ёжка» проникло в повседневную речь и постепенно приобрело свое сегодняшнее значение, которое фиксируют даже академические словари; с фольклорной же традицией оно, повторимся, никак не связано.

Облик Бабы Яги внушал отвращение и страх, что подтверждается уже наиболее ранними записями фольклорного материала; так, в статье М. Н. Макарова приводилось такое стихотворное описание Яги:

Ростом – древний дуб высокий,

Толщиной – огромна печь!

Красота ее – гриб старый,

Взор – всех хныкать заставлял,

Пешей сроду не ходила,

А любила все скакать!

Вообще, если пренебречь привычными для сказок преувеличениями и свойственной сказочным текстам фольклорной ритмикой, красочные описания Бабы Яги отражают архаическую демоническую природу ее образа и позволяют предполагать в этом персонаже существо из другого, нечеловеческого мира.

Особый признак Яги – ее нога, как правило, костяная, а еще золотая, деревянная или железная; эпитет «костяная нога» принято толковать как указание на принадлежность Яги к иному миру, ведь костяные ноги – у скелетов, то есть у мертвецов. В некоторых сказках единичная Яга разделяется на трех сестер-ведуний, и тогда выясняется, что у одной деревянная нога и оловянный глаз, у второй – костяная нога и серебряный глаз, а у третьей – стальная нога и золотой глаз. Металлический глаз и сам факт одноглазия Яги в этом случае тоже служат обозначением потусторонней природы персонажа.

Местом жительства Яги обыкновенно выступает избушка или «хатка» на курьих ножках, стоящая в «дремучем лесу», «в лесу на поляне», или «в лесу за тридцать озер», или «за тридевять земель, в тридесятом царстве, за огненной рекою». Иногда эта избушка может стоять в чистом поле или на горе, но чаще всего она располагается именно в лесу, на границе освоенного, покоренного человеком пространства и дикой природы. Главная отличительная особенность избушки Яги – курьи лапы вместо фундамента: «Стоит хатка на курьих лапках, на собачьих пятках».

Избушка стоит неподвижно, в некоторых сказках говорится, что она «повертывается», но имеется в виду, что она способна вращаться и ее необходимо повернуть; обычно она обращена к герою сказки тыльной стороной, и для того, чтобы попасть внутрь, нужно произнести «заветные» слова: «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, ко мне передом!»

Причем избушку нельзя обойти самому, потому что вокруг нее «тьма кромешная» либо дом плотно обнесен частоколом с насаженными на колья черепами, и приходится просить, чтобы изба развернулась. Местоположение избушки Яги в сказках побудило замечательного советского фольклориста В. Я. Проппа увидеть в этом жилище своего рода сторожевую заставу на рубеже человеческого и нечеловеческого миров: «Эта избушка – сторожевая застава. За черту он (герой. – К. К.) попадет не раньше, чем будет подвергнут допросу и испытанию, может ли он следовать дальше». Сама же Яга оказывается сторожем или хранителем границы между мирами.

Иногда вместо избушки сказки поселяют Ягу в каменных палатах или в тереме, но вариант проживания Яги в лесной избушке встречается куда чаще, поэтому другие места ее обитания можно счесть позднейшими вставками в фольклорные тексты под влиянием лубочной литературы и народных представлений о жилищах, подобающих власть имущим.

Курьи ножки избушки Яги – по всей видимости, вовсе не птичьи лапы, а курные столбы, то есть окуренные дымом подпорки, на которые ставились в старину славянские «избы смерти», срубы с прахом покойника внутри. Если Яга – страж дороги в потусторонний мир, на «тот свет», то ее избушка должна обладать соответствующими внешними характеристиками, понятными герою сказки, и курьи ножки как раз и играют роль такого указателя. Позднее, в конце XIX и в XX столетии, выражение «курьи ножки» стали толковать буквально, благодаря чему на картинах, книжных иллюстрациях и в игровом и анимационном кино избушка Яги получила птичьи лапы.

При всем том функции Бабы Яги в русских сказках отнюдь не сводятся только к охране границы между мирами. Тот же В. Я. Пропп, изучив корпус русских волшебных сказок и поведение Яги в этих сказках, выделил несколько типов – это Яга-дарительница, Яга-воительница и Яга-похитительница, а другие исследователи добавили к этому списку Ягу-чародейку, Ягу-мстительницу и Ягу – коварную советчицу. Большинство этих типов отрицательны, и даже условно положительный тип (дарительница) нередко совершает то или иное доброе дело по принуждению, а не по своей воле; в целом же Баба Яга неизменно выступает в сказках как отрицательный персонаж, и такое восприятие бытует по сей день, так что предпринимаемые в современной массовой культуре попытки переосмыслить ее образ, сделать Ягу более «позитивной», склонить к добру вряд ли можно признать успешными.

Яга-дарительница дает герою сказки полезные советы или вручает какой-либо чудесный предмет. Как правило, поначалу она ведет себя неприязненно, кричит: «Фу-фу! Русским духом пахнет!» и даже грозит съесть незваного гостя, но тот напоминает о правилах гостеприимства: «Ну, старая, чего кричишь? Ты прежде напои-накорми, в баню своди, да после и спрашивай», – после чего Яга меняет гнев на милость, становится приветливой хозяйкой и делится с героем чем-то полезным: советом, подсказкой, чудесным клубочком, который укажет путь к цели, сапожками-самоходами, золотым блюдечком, в котором видно происходящее далеко от избушки, конем или птицей.

Если Яга не одна, если в сказке действуют три сестры-Ягишны, то наиболее ценным будет дар от последней (старшей и самой мудрой) сестры. Этот тип Яги в других сказках со схожими сюжетами может меняться на таких персонажей, как мудрый старик, чудесный зять (Ворон Воронович и др.), невидимый помощник и так далее. В частности, во владении Яги или иного персонажа может находиться чудесный конь, источники с мертвой и живой водой, гусли-самогуды, меч-самосек и даже ковер-самолет: «За тридевять земель, в тридесятом царстве, за огненной рекою живет Баба Яга; у ней есть такая кобылица, на которой она каждый день вокруг света облетает. Много у ней и других славных кобылиц» («Марья Моревна»). Герой тем или иным способом получает искомое и отправляется совершать дальнейшие подвиги.

Яга-воительница командует многочисленным войском, которое нужно побить, а затем еще, преследуя убегающую Ягу, спуститься под землю и там расправиться с мастеровыми, собирающими для хозяйки новые силы: это портные, ткачи и сапожники, которые как «кольнут иглою», «шилом кольнут» или «нитку протянут», так «солдат на коня садится и идет воевать». Сама Яга способна держать «лясиночку» весом в тридцать пудов или молот весом в сто пудов и не чувствует ударов противника: «Эх, как русские комарики-то покусывают!» – но герой все равно ее побеждает.

Яга-похитительница – самый, пожалуй, популярный сказочный сюжет из числа связанных с Бабой Ягой; во всяком случае, именно сюжет о похищении Ягой детей многократно обыгрывался в отечественной культуре и сделался ее общим местом. Яга-похитительница при этом существенно отличается от других типов, – отличается своей, если угодно, обыденностью: в ней меньше «потусторонности», она живет по соседству с людскими поселениями, в близлежащем лесу, в обычной избе с печью, в которой и пытается зажарить похищенного ребенка, а также наводит порчу и промышляет иными дурными делами: «Повадилась к ним в избушку ходить Баба Яга Костяная нога и сосать у красной девицы, купеческой дочери, белые груди»; словом, в этом образе очень много черт, роднящих Ягу с привычными крестьянам деревенскими ведьмами, и неудивительно, к слову, что в русском языке обозначение «яга» со временем сделалось именем нарицательным и так стали называть сварливых и зловредных женщин.

В сказках на этот сюжет почти нет волшебства, зато присутствует осуждение людских пороков – скаредности, лжи, глупости, а герой спасается, проявляя смекалку; здесь бросается в глаза близость таких сказок со сказками о животных, где вместо Яги действует лиса, с быличками, где Ягу заменяет злая мачеха, и со сказками о глупом черте.

С другой стороны, именно в сказках о Яге-похитительнице наиболее явно выражена склонность этого персонажа к людоедству: ведь она похищает детей – чаще всего мальчиков – ради того, чтобы «полакомиться мяском». Да и постоянно повторяемая присказка по поводу «русского духа»: «Прежде русского духу видом было не видать, слыхом не слыхать, а нынче русский дух по вольному свету ходит, воочью является, в нос бросается!» – тоже заставляет подозревать Ягу в склонности к каннибализму (вспомним и частокол с человеческими черепами вокруг избушки). Поэтому об обыденности типа Яги-похитительницы следует все-таки говорить с осторожностью; скорее тут налицо наложение друг на друга двух сюжетов – бытового, воспроизводимого и в сказках о животных, и более архаического, в котором усматриваются отголоски древних обрядов посвящения, когда мальчиков отправляли проходить испытания у «лесного чудища», символически умирать и воскресать, прежде чем их признавали полноправными членами племени.

Яга-мстительница появляется в тех сказках, которые наделяют ее родственниками – сыновьями, дочерями или иными родичами. Герой по неведению или намеренно убивает этих родственников Яги (все они – чудовища-оборотни), и Яга принимается мстить.

Схожими мотивами зависти и мести обуславливается поведение Яги – коварной советчицы: завидуя чужому счастью, она прилагает немало усилий к тому, чтобы разрушить это благополучие, клевещет, строит всяческие козни, не чурается прямой лжи и так далее. Этот сюжет был использован Леонидом Филатовым в стихотворной сказке «Про Федота-стрельца, удалого молодца» (1990), к которой мы еще вернемся.

Наконец, последний тип Яги – Яга-чародейка. Баба Яга умеет оборачиваться, принимать безобидные или, наоборот, поистине чудовищные обличья: то она боязливая деревенская старушка, которая обманом превращает героя в камень («Иван Водович»), а то – кобылица, кошка размером с копну сена или свинья «один клык в земле роет, а другой на небе». Еще она наводит на героев колдовской сон, может «перенимать» (заимствовать) чужую силу – и передвигается по воздуху, либо превращаясь в вихрь, либо на чудесной ступе. На этой железной ступе она обыкновенно путешествует по делам и преследует героев – «толкачом погоняет, помелом след заметает»; да и убивать Ягу приходится, как правило, каким-либо чародейским способом – например, ударить мечом-кладенцом, отсекая ей голову, всего один раз, потому что второй удар вернет старуху к жизни, или утопить в огненной реке (сжечь в печи), или лишить доступа к живой воде.

Конечно, все эти типы Яги не отделены строго друг от друга; напротив, они взаимно друг друга дополняют. Но выделение типов позволяет лучше и полнее описать специфические для конкретного сюжета или группы сюжетов признаки – и надежнее проследить «генеалогию» фольклорного персонажа.

В Яге-дарительнице, то есть вольной или невольной помощнице героя, исследователи видят черты архаической богини-покровительницы, а в Яге-воительнице – отзвуки перехода от матриархата к патриархату в общественном устройстве. Показательно, кстати, что в некоторых сказках особо отмечается приверженность Яги сугубо женским занятиям – когда герой входит в избушку, то видит, что Яга прядет «тонкий шелк» или шерсть или что-то варит в печи (прядению покровительствует Мокошь, реконструируемая русская богиня женских ремесел); да и угощение, которое герой требует от Яги, тоже подразумевает женский труд. Как писал один из классиков отечественной фольклористики А. И. Никифоров, «тот факт, что Баба Яга на всем протяжении своего развития выступает как безмужняя, не имеющая даже понятия о мужчине, позволяет предположить, что за слоем древней… персонификации мы вправе видеть наидревнейший, вполне реально-бытовой образ матриархальной владычицы-старухи, матери примитивного дородового человеческого общества». Яга-похитительница, как уже говорилось, наверняка возникла из обрядов посвящения, в которых она – или то существо мифологической природы, которое она впоследствии заместила, – исполняла символическую роль губителя старой жизни и подателя жизни новой, стража границы между жизнью и смертью.

Наконец, в облике Бабы Яги всех типов – за исключением, быть может, типа коварной советчицы – отчетливо прослеживаются черты древнего лесного, природного божества. Недаром ее дом находится чаще всего в лесу, ей служат животные и птицы. Кроме того, она – полновластная хозяйка лесных зверей. В одной сказке она созывает обитателей леса так: «Где вы есть, серые волки, все бегите и катитесь во едино место и во единый круг», а в другой сказке обращается к зверью: «Крикнула старуха громким голосом, и вдруг, откуда ни возьмись, набежали всякие звери, налетели всякие птицы». Бабе Яге служат «ответчиками» звери лесные, птицы воздушные, рыбы и гады водяные, «что ни есть на белом свете, все ей покоряется». То есть Яга – повелительница животного царства. Некоторые же сказки и вовсе присваивают Яге власть над силами природы: ей подчиняются «ветры буйные», она хранит «ключи от солнца», а еще у нее на службе состоят «день ясный», «солнышко красное» и «ночь темная»; она горделиво заявляет, что «все это мои слуги верные!».

Стихотворение «Яга» Владимира Нарбута метко отражает эту стихийную, мифологическую природу Бабы Яги:

По полю мчится, как синяя птица,

В ступе – без упряжки, гика, коней…

Будет звездами ли ночь золотиться?..

Травы в слезах поувяли за ней…

Ближе, все ближе летит к чернолесью…

Вот и кустарник пошел под овраг.

Миг и – на посвист визгливую песью

Песню уныло завел жуткий мрак.

Плачет и стонет, хохочет, смеется,

Тихнет, рыдает, гремит и шипит.

Див ли в осине, запутавшись, бьется?

Топот гудит ли стоногих копыт?

(1909)

При всей несомненной демоничности образа Кощея Бессмертного было бы, пожалуй, справедливо, если бы именно древняя Яга, а не Кощей возглавил иерархию русской нечисти в представлениях XIX века и более поздних времен. Но обстоятельства распорядились по-другому, и царем нечисти был назначен по воле общественного мнения не кто иной, как Кощей, а Баба Яга очутилась в положении его «придворной дамы».

Рискнем предположить, что к такому повороту событий причастно так называемое «русское возрождение» второй половины XIX столетия – эпоха правления императора Александра III. На сцене театральные художники, которых привлекал гротескный и страшный облик сказочного злодея, изображали Кощея скелетом-Смертью и владыкой нечистой силы, главой остальных фольклорных «супостатов». Баба же Яга из могущественной вещей колдуньи, равноправной с Кощеем по статусу, постепенно превращалась в его помощницу – заодно с прочей нечистью.

Любопытно, что в музыке той эпохи Яга еще сохраняла свой стихийный, архаический характер. Такой представляли ее Петр Чайковский в «Детском альбоме» и Модест Мусоргский в «Картинках с выставки» («Избушка на курьих ножках»), а в особенности Анатолий Лядов с «русской песней о Яге». Но другие культурные жанры мало-помалу начинали предлагать публике менее мифологическое, более «приземленное» прочтение этого образа: так, на «сказочных» полотнах художника Виктора Васнецова Яга уже не столько повелительница природы, сколько злодейка, обладающая некоей сверхъестественной силой.

О такой Яге-злодейке писал Николай Некрасов в поэме «Баба Яга, Костяная Нога» (1841):

Вдали клубится дым густой,

В чепце из жаб, в змеиной шубе,

Не на коне – в огромной ступе,

Как сизо-белой пеленой

Обвита сетью дымовой,

Летит ужасная колдунья;

Был только день до полнолунья, —

А в это время, всякий знал,

Что ведьмам праздник наставал.

Пестом железным погоняла

Колдунья ступу, как коня,

Сквозь зубы что-то напевала,

Клыками острыми звеня.

На лбу по четверти морщина,

А рот разодран до ушей,

Огромны уши в пол-аршина,

До груди волос из ноздрей,

На месте глаз большие ямы,

Затылок сгорблен, ноги прямы,

На лбу огромные рога —

Всё в этот миг их убедило,

Что Баба старая Яга

Зачем-то бор их посетила.

Более того, если в народных сказках, как мы помним, Яга враждебна «русскому духу», то есть принадлежит иному миру, в живописи рубежа XIX и XX столетий она уже оказывается своего рода олицетворением этого духа – и в таком качестве, как «истинно русская ведьма», благополучно доживает до наших дней, все больше вбирая в себя под воздействием массовой культуры признаки и характеристики европейских ведьм (кот-помощник, метла или помело вместо песта и прочие «ведьминские» черты), но сохраняя и свои «родные» атрибуты вроде проживания в избушке на курьих ножках.

* * *

В XX веке образ Бабы Яги благодаря советскому сказочному кино и вообще благодаря отнесению фольклора в категорию «произведений для детей», на чем настаивала советская педагогика, подвергся развенчиванию и комическому переосмыслению. На киноэкран Яга попала в 1939 году, когда вышел фильм Александра Роу «Василиса Прекрасная», где Бабу Ягу сыграл «главная Яга Советского Союза» Георгий Милляр; он фактически придумал тот сценический образ, который впоследствии многократно воспроизводился: седые патлы, большой нос с бородавками, торчащие клыки, безумно поблескивающие глаза.

То же развитие образ Яги получил и в советском анимационном кино – от всклокоченной и злобной лесной ведьмы в черно-белом фильме «Ивашко и Баба Яга» (1938) к смешной и вздорной, в целом не слишком-то опасной старухе из таких лент, как «Летучий корабль» (1979), «Баба-Яга против!» (1980), «Ивашка из дворца пионеров» (1981) и многих других.

Вдобавок на большом экране и в анимации с конца 1960-х годов Яга начала постепенно становиться положительным персонажем, доброй и веселой старушкой, которая помогает всем попавшим в беду. А в веселом фильме «Там, на неведомых дорожках» Татьяна Пельтцер сыграла Ягу вообще бабушкой – мечтой всякого ребенка. И, конечно, эта линия на «облагораживание» Бабы Яги наблюдается по сей день, что заметно по современным игровым и анимационным фильмам, по многочисленным книжкам и компьютерным играм для младшего возраста, в которых Яга помогает учиться, и по типовым сценариям сказочных постановок, театральных и самодеятельных, для детворы, где Яга ведет себя образцово положительно или вредит поначалу, но затем, по мере развертывания сюжета, осознает свою неправоту и начинает помогать и совершать добрые дела.

Общее направление на «инфантилизацию» русского фольклора, то есть на его переработку под детское восприятие, и на подчеркивание «потешности» фольклорных образов и сюжетов прослеживается с советского периода. Так, в литературе «первопроходцами» в этом отношении выступили братья Стругацкие с их чрезвычайно популярной повестью «Понедельник начинается в субботу» (1965). Эта «сказка для младших научных сотрудников» заново ввела в пространство отечественной массовой культуры таких персонажей славянского фольклора, как Баба Яга (у авторов – Наина Киевна Горыныч), Змей Горыныч и чудесная щука. Бабу Ягу авторы описывали по фольклорным лекалам, закрепившимся в массовой культуре благодаря живописи и кинематографу:

Лицо у нее было темно-коричневое;

из сплошной массы морщин выдавался

вперед и вниз нос, кривой и острый,

как ятаган, а глаза были бледные,

тусклые, словно бы закрытые бельмами.

Вела она себя как и положено такой Яге: кормила, поила и укладывала героя спать, впрочем, явно выказывая недружелюбие.

Десять лет спустя, в 1975 году, была опубликована повесть Василия Шукшина «До третьих петухов» – едва ли не единственный условно-«славянский» текст позднесоветских лет, соперничавший в популярности среди читателей с «Понедельником» Стругацких. «Почвенник» по убеждениям, Шукшин в этой повести вместо привычных по ранним произведениям «чудиков», «органичных» представителей провинциальной глубинки, сделал героями персонажей литературных произведений – от карамзинской бедной Лизы до Обломова и оживающих со страниц былин и народных сказок Ильи Муромца и Ивана-дурака. Последнего товарищи по книжным полкам отправляют «в ночь» добывать справку о том, что он умный, причем нужно успеть получить эту справку до третьего петушиного крика поутру. Другие фольклорные персонажи повести – в частности, Баба Яга – отговаривают Ивана-дурака от продолжения поисков и вообще выказывают стремление к конформизму, характерное для позднесоветской повседневности.

К фольклорной традиции (опосредованной в данном случае «Коньком-Горбунком» Петра Ершова) обратился и Леонид Филатов, автор сказки в стихах «Про Федота-стрельца, удалого молодца».

Разумеется, для Филатова, как и для Стругацких ранее, русский фольклор служил всего лишь подспорьем, благодаря которому создавалась условная пародийная реальность, а персонажи обрисовывались в пародийно-ироническом ключе; Баба Яга, например, представленная как «старая подруга» царского генерала, заявляла:

Я – фольклорный элемент,

У меня есть документ…

За жару ли, за пургу

Все бранят меня, каргу,

А во мне вреда не больше,

Чем в ромашке на лугу!

Ну, случайно, ну, шутя,

Сбилась с верного путя!

Дак ведь я – дитя природы,

Пусть дурное, но – дитя!

Очевидно, что в этой Яге не осталось фактически ничего от фольклорной демонической сущности, стерегущей границу между мирами, что ее костяная нога тут – всего-навсего для рифмы, что филатовская Яга – разве что мелкая пакостница и хулиганка, а никак не воительница или людоедка.

Понемногу Яга окончательно переместилась в пространство детского и одновременно комического восприятия образа. Это восприятие – больше, конечно, комическое, нежели детское, в силу специфики жанра было подхвачено и славянским фэнтези, которое стало утверждаться на книжном рынке России с середины 1990-х годов.

Ряд комических трактовок образа Яги можно продолжать долго, однако нельзя не отметить, что в современной культуре наряду с такой «одомашненной» Ягой существует и Баба Яга иных повадок, во многом напоминающая то устрашающее существо, которое известно из народных волшебных сказок и которого раньше боялись дети.

* * *

Как представляется, возвращение этой Бабы Яги в культуру произошло во многом под влиянием общественного религиозного движения за «почитание родных богов», которое стало набирать силу в 1990-е годы. Одним из побочных плодов этого движения, которое довольно неожиданно получило широкий отклик и способствовало распространению множества теорий о «подлинном» прошлом Руси, стал всплеск наивных, дилетантских идей по истории и, прежде всего, мифологии. К их числу принадлежат и спекуляции, подкрепленные так называемой «Велесовой книгой». Давно уже доказано, что этот текст является литературной подделкой, но по сей день на него продолжают ссылаться как на источник достоверных сведений о жизни древних русов. В тексте «Велесовой книги» несколько раз упоминаются племена степняков-ягов, и на этом основании некоторые дилетанты утверждают – все по тому же принципу «народной этимологии», – что Яга русских сказок является дальним потомком этих ягов, от которых она якобы унаследовала свои колдовские умения и неприязнь к «русскому духу». Опровергать подобные утверждения нет смысла, ведь их нелепость очевидна, однако они продолжают выдвигаться и сегодня активно тиражируются в сети.

Эта «возрожденная» Яга, разумеется, сурова и кровожадна, как и положено архаической и демонической – или божественной – сущности.

В современной отечественной фантастике Ягу тоже пытаются архаизировать. Так, Александр Рудазов в цикле романов «Преданья старины глубокой» рисует читателю хищную Ягу-людоедку, избавленную от лоска современной культуры.

Баба Яга успела появиться и в компьютерных играх. Первые игры в 90-е годы на условно древнерусскую тематику использовали только внешние атрибуты «русскости», пренебрегая фольклорными сюжетами. В 2000-х годах игры на древнерусскую тематику стали выходить куда чаще, и игровые студии наконец-то обратились к первоисточнику сюжетов, то есть к народным сказкам, и начали выпускать по-настоящему фольклорные игры. Причем, по признанию разработчиков, эти сюжеты отлично поддаются игровому дизайну: «Сказки – это невероятно богатый идеями материал, работать с ним одно удовольствие. Когда начинаешь читать волшебную сказку, интересные геймплейные решения и концепции сами приходят в голову» (из интервью независимой студии Baba Yaga). Поскольку студии все больше используют первоисточник, Яга в нынешних играх функционально выглядит достаточно близкой к своему фольклорному прообразу, хотя чисто визуально ее облик во многих случаях напоминает о Бабе Яге советского сказочного кино.

* * *

В последние годы образ Бабы Яги получил еще одно истолкование – в ней усмотрели древнерусскую «икону феминизма». Дескать, она живет одна в лесу, без мужа, мудра и опытна, дает советы путникам мужского пола, которые без ее советов ни на что не способны, а потому ее можно и нужно признать «первой русской феминисткой». Если сопоставить это толкование с приведенной выше неоязыческой интерпретацией образа Яги как ипостаси Великой Матери и вспомнить, что архаическая Яга явно обладала мифологической, стихийной природой, феминистическая точка зрения на Ягу, сама по себе не слишком убедительная, полностью утратит смысл: Баба Яга – не самостоятельная «во всех отношениях» женщина, а порождающее и одновременно губительное начало, воплощенное в женской фигуре.

Итак, в рядах русской нечисти Баба Яга занимает совершенно особое положение – так было двести лет назад, когда записывались первые фольклорные тексты о ней, так остается и сегодня. Образ Яги чрезвычайно многозначен, его попросту невозможно истолковать каким-то одним образом, и это лишний раз свидетельствует в пользу архаической природы персонажа. Если сегодняшняя линия на «облагораживание» Яги сохранится в культуре, однажды Яга, без сомнения, окончательно утратит свои древние зловещие черты, но это будет уже совсем другая Баба Яга, так что будем ценить хотя бы то немногое, что нам известно о ней из минувших времен.

Лихо одноглазое и девки-лихоманки

Ни в одном фольклорном тексте не описывается иерархия русской нечисти, однако она, безусловно, существует – ее выстраивают исследователи, изучая фольклорные тексты, от былин и сказок до заговоров и пословиц. В этой иерархии можно выделить несколько уровней.

Самый верхний уровень занимают главные злодеи русского фольклора – Кощей Бессмертный и Баба Яга, а также пришедший в фольклор из христианской религии «Лукавый», то есть дьявол.

Демонические существа, которые обладают индивидуальностью, подобно главным злодеям, носят имена собственные; о них и пойдет речь в настоящем очерке.

К существам этого второго уровня «нечистой» иерархии принадлежат олицетворения всевозможных напастей – прежде всего жизненных неудач – Лихо, Невстреча, Недоля, Горе-Злосчастие и прочие, а также различных болезней – сестры-лихоманки, они же трясавицы. Все эти фольклорные персонажи носят собственные имена, хотя воплощают собой абстрактные понятия, и это обстоятельство явно ставит их особняком от остальной нечисти. По степени злодейства они уступают Кощею и Яге, а потому остаются лишь помощниками и пособниками главных фольклорных злодеев, преследуя род людской по «указаниям свыше».

Перед тем как приступить к описанию Лиха и родственных ему фольклорных персонажей, кажется вполне уместным и даже необходимым кратко затронуть традиционные представления о человеческой судьбе как таковой в русской народной культуре.

Считалось, что человек рождается на свет с предопределенной долей – уделом, участью, «написанной на роду». Исходно бытовала вера в то, что доля нейтральна, не хороша и не плоха, поэтому в разговорах о ней обычно уточняли – «добрая доля», «лихая доля»; то есть доля как бы задана от рождения, а человек своей жизнью исполняет эту «программу». Однако позднее сложилось понимание доли как чего-то сугубо положительного (удачи, благополучия и т. д.). Одновременно в фольклор вошла и недоля – дурная, скверная доля, обособленная сущность, причем такую сущность, ввиду ее очевидной недоброжелательности к человеку, стали причислять к нечисти.

Для народной культуры вообще характерно персонифицировать различные тяготы и невзгоды жизни в образах злонамеренных существ, которые изводят людей. Они сопровождают человека по всей его жизненной стезе. Именно об этом писал Федор Сологуб в стихотворении «Лихо» (1893):

Кто это возле меня засмеялся так тихо?

Лихо мое, одноглазое, дикое Лихо!

Лихо ко мне привязалось давно, с колыбели,

Лихо стояло и возле крестильной купели,

Лихо за мною идет неотступною тенью,

Лихо уложит меня и в могилу.

Лихо ужасное, враг и любви, и забвенью,

Кто тебе дал эту силу?

Недоля – она же Тоска-Кручина, Нужда (Нужа), Беда, Лихо, Горе и Бессчастье – описывается как самостоятельный вредоносный персонаж в нескольких сказках из сборника А. Н. Афанасьева и из других собраний, а наиболее цельное представление о ней дает анонимная авторская «Повесть о Горе-Злосчастии», написанная в XVII столетии с широким привлечением фольклорного материала. Впрочем, о происхождении Горя в этом тексте ничего не сказано, говорится лишь, что Горе привязывается к людям, что его не прогонишь, сколько ни старайся.

В народных песнях происхождение Горя уточняется – оно появляется на свет «от сырой земли», «из-под камешка из-под серого» (или белого), «из-под ракитового куста» (ракита – одно из мест обитания чертей), «из-под мосточка Калинова» (Калинов мост над рекой Смородиной соединяет миры мертвых и живых в народных поверьях). То есть Горе явно обладает «нечистыми», бесовскими свойствами, что и позволяет отнести этот персонаж во всем разнообразии его проявлений к русской нечистой силе.

Одним из вариантов Горя-Недоли в сказках выступает Лихо одноглазое, которое обыкновенно является наполовину в людском, наполовину в чудовищном облике. Так, в одной сказке это старая «высокая женщина, худощавая, кривая, одноокая»; в другой сказке это «громадный и тучный великан; голова на покути, ноги на печке; ложе под ним – людские кости». Еще говорится, что великан слеп, питается людьми («подало ему Лихо человечью голову и потчует»), а проживает он в железном замке, окруженном частоколом «из человечьих костей, черепа воткнуты сверху». Женский облик Горя-Лиха и склонность Лиха к людоедству побуждают исследователей усматривать в этом образе фигуру, близкую к фигуре Смерти и к «тому свету».

Одноглазость Лиха роднит его с древнегреческими циклопами; исследователи считают сказку «Лихо одноглазое» из сборника А. Н. Афанасьева, в которой герой-кузнец спасается от Лиха, натянув на себя овечью шкуру, русской обработкой «бродячего сюжета», лучше всего известного по истории об Одиссее и циклопе Полифеме.

По мнению исследователей, и слепота, и одноглазость Лиха – типичные признаки существ из иного, потустороннего мира, следовательно, Лихо можно с полным на то основанием признать нечистью. В «Повести о Горе-Злосчастии» само Горе-Злосчастие предъявляет другие признаки своей инаковости, чуждости людской среде: «В тот час у быстрой реки скачет Горе из-за каменя: босо, наго, нет на Горе ни ниточки, еще лычком Горе подпоясано». Вдобавок Горе-Лихо – оборотень, умеющий принимать множество обличий.

Иногда «лихим» в местных говорах называли дьявола или черта, что опять-таки говорит в пользу причисления Лиха к нечисти. Тут нелишним будет вспомнить и распространенные в традиционной культуре представления о «лихом глазе», то есть о сглазе или порче, якобы насылаемых теми, кто знается с нечистой силой (колдуны и ведьмы); все перечисленное доказывает, что Лихо и родственные с ним персонажи наделялись в народном воображении демоническими, «нечистыми» чертами.

В сказках герои отправляются искать Лихо в нарушение запрета, который сохранился до наших дней в известной поговорке «Не буди лихо, пока оно тихо». Чаще всего на поиски их зовет обыкновенное праздное любопытство: «Я горя никакого не видал. Говорят, лихо на свете есть; пойду поищу себе лихо». Как нередко бывает в повседневной жизни, такое любопытство оборачивается печальными последствиями, а избавиться от Лиха-Горя-Недоли очень и очень непросто.

Об этом говорится и в стихотворении Николая Клюева «Обидин плач» (1908):

Только я, млада, на гульбище

Выйду в старо-старом рубище,

Нищим лыком опоясана…

Притулятся на завалины

Старики, ребята малые —

Диво-дивное увидючи,

Промежду себя толкуючи:

«Чья здесь ведьма захудалая

Ходит, в землю носом клюючи?

Уж не горе ли голодное,

Лихо злое, подколодное,

Забежало частой рощею,

Корбой темною, дремучею…»

Оттого в заветный праздничек,

На широкое гуляньице

Выйду я, млада, непутною,

Стану вотдаль немогутною,

Как кручинная кручинушка…

Лихо бессмертно, как Кощей, и его можно только припрятать – в одной сказке Горе запирают в сундук, в другой заманивают в яму, где раньше был клад, и придавливают камнем, в третьей – затыкают в кувшине, а кувшин бросают в прорубь. Но рано или поздно найдется тот, кто откопает Лихо-Горе или выпустит его из кувшина, как происходит в сказке о бедном и богатом братьях – бедный избавился от Горя, зарыв сундук с нечистью внутри, и разбогател, а богатый позавидовал брату, выспросил у него, где зарыто Горе, и откопал сундук.

«Ступай, – говорит, – к моему брату, разори его до последней нитки!» – «Нет! – отвечает Горе. – Я лучше к тебе пристану, а к нему не пойду; ты – добрый человек, ты меня на свет выпустил! А тот лиходей – в землю упрятал!» Немного прошло времени – разорился завистливый брат и из богатого мужика сделался голым бедняком.

* * *

В культуре XX века и в современной культуре образ Лиха одноглазого не слишком популярен и, конечно, не выдерживает сравнения ни с Кощеем, ни с Бабой Ягой. Тем не менее отдельные авторы и сценаристы все-таки дают себе труд погрузиться в русский фольклор до такой глубины, чтобы отыскать в фольклорных «запасниках» не только всем известных персонажей, но и менее «раскрученных» сверхъестественных существ. Прежде всего нужно вспомнить пролежавший на полке более ста лет художественный фильм актера и режиссера Николая Ларина «Лихо одноглазое» (1916), по сюжету которого главный герой, мужик Тихон, по наущению Лиха впадает в грех и совершает различные преступления; этот фильм кинокритики назвали «предтечей отечественного мистического триллера». В советском сказочном кино Лихо появилось в фильме «Там, на неведомых дорожках» (1982), поставленном по мотивам сказочной повести Эдуарда Успенского «Вниз по волшебной реке». Советское Лихо, по воспоминаниям тех, чье детство пришлось на 1980-е годы и кто видел тогда этот фильм, получилось по-настоящему жутким (персонажа сыграла актриса Елена Озерцова). В нынешнем кинематографе с Лихом, похожим на бурдюк с вином, который вдруг научился ходить, выпало сражаться героям в одной из серий мистико-пародийного сериала «Сергий против нечисти».

Столь же зловещим выглядит Лихо в компьютерной игре «Лихо одноглазое», которую создатели рекламируют как «мистический хоррор от первого лица» по мотивам одноименной русской народной сказки и как «мрачный фолк-хоррор».

* * *

Что касается литературы, то в упомянутой повести Успенского Лихо выведено помощником Кощея Бессмертного. Это существо неопределенного пола и облика: «По дороге… брела странная человеческая фигура. В платье и в то же время в брюках, с длинными седыми волосами – не то мужик, не то баба»; говорит оно «тонким скрипучим голосом», по которому тоже невозможно определить пол. А основное назначение Лиха – причинять разнообразные неприятности, от мелких до крайне серьезных: «Где оно появится, там добра не жди. По мостику пройдет – мостик развалится. В доме переночует, всё – конец! И драки там начинаются, и ссоры. И крыша проваливается. Даже коровы бесятся! От этого Лиха все беды в нашем царстве идут!» В конце повести Лихо, спасаясь от героев, прыгает на коня за спину Кощею – и теперь неприятности начинаются уже у самого Кощея.

* * *

В русском языке существует множество слов, образованных от корня «лих-/лиш-» – «лихой», «лиходей», «лихоманник» (бес), «лихолетье», «лишение»…

Как правило, эти слова наделяются явным отрицательным значением. К числу таких слов принадлежит и слово «лихорадка», производное от глагола «лихорадить», то есть «радеть лихого», «желать зла». В русском фольклоре лихорадка-болезнь обрела воплощение в образе бесноватых девок, сестер-лихорадок, лихоманок или лиходеек; те описания сестер, которые приводятся в фольклорных текстах, дают веские основания причислять этих существ к нечисти.

Вообще говоря, демонические сестры-лихорадки – очевидные «дальние родственницы» одноглазого Лиха; их «родство» подтверждается и языковыми данными (слова от одного корня), и несомненным сходством функций. Разве что Лихо вредит людям во всем, а сестры-лихорадки наносят ущерб здоровью, насылая различные болезни. «Отбивают от сна, от еды, сосут кровь, тянут жилы, как червь, точат черную печень, пилами пилят кости и суставы» (В. И. Даль).

Насколько можно судить по фольклорным текстам, лихорадки-демоницы появились в русском фольклоре довольно поздно – это не архаический образ, в отличие от Бабы Яги, а персонажи, испытавшие несомненное воздействие христианского вероучения; с другой стороны, нельзя исключать, что олицетворения трясавицы, то есть горячки, бытовали в народной культуре еще до утверждения христианства на Руси и лишь позднее, по мере распространения христианской учености, подверглись воздействию религиозной образности. Так или иначе, те фольклорные материалы о сестрах-лихорадках, которые доступны исследователям сегодня, недвусмысленно связывают лихорадок с сюжетами о явлении ангелов или святых старцев и с евангельским преданием об усекновении главы Иоанна Крестителя (Мф., гл. 14).

Согласно русским заговорам, лихорадки до начала времен обитали под землей, где были прикованы цепями, на морском дне или в дремучем лесу, но однажды вышли к людям – чтобы изводить род человеческий или чтобы даже карать людей за грехи:

Мы вышли из моря мучити род человеческий. Кто к заутрени не ходит и рано не встает и в праздники Господни Богу не молится, а пьют и едят рано, того мы и мучим разными муками и ранами.

При этом может быть так, что лихорадок напустил Бог, а может и так, что их появление – происки Сатаны.

Обыкновенно лихорадки называют себя дочерями, женами или сестрами иудейского царя Ирода Антипы: «Мы – жены трясовицы, послушницы Ирода-царя и прочих сих». Еще лихорадки могут зваться дочерями Каина («трясется, как Каин») или царя Соломона, «проклятых отцом»: они бродят по белому свету, мучаясь от проклятья, и хотят, чтобы все вокруг тоже мучились. Этнограф А. Н. Веселовский убедительно доказал, что сближение лихорадок с дочерями царя Ирода в фольклоре произошло благодаря популярности евангельского сюжета о пляске Иродиады ради главы Иоанна Крестителя (Мф. 14: 6–10). Более того, в ряде заговоров Ирод прямо отождествлялся с Сатаной, а лихорадки тем самым оказывались дьяволицами. Вдобавок евангельский сюжет порой дополнялся сюжетом апокрифическим – об убийстве Иоанна Предтечи дочерями Ирода:

…мы Ирода царя дщери, еже убиша Иоанна Предтечу и тут же на блюдо мати испроси у Ирода царя поиграти главою, аки яблоком на блюде. И пришедши проститися на гроб Иоанна Предтечи и плакаша мы, и абие внезапу зинуша нас земля и к проклятому отцу нашему сатане и его роду. Мы живем во аде и посылает отец наш сатана в народ человеческий.

По народным поверьям, за это убийство дочери Ирода-сатаны несут наказание и должны «до веку» истреблять людей различными хворями.

Облик сестер-лихорадок в заговорах также подтверждает их принадлежность к нечистой силе – они простоволосы (недопустимая вольность для традиционной культуры) и либо обнажены, либо без поясов; или же это косматые и горбатые старухи в отрепьях. Чудовищность или несуразность облика – несоответствие установленным правилам облачения и поведения – фактически в любой традиционной культуре выступает признаком инаковости, чуждости, нечистоты, потусторонности, и русская культура здесь не является исключением.

Количество лихорадок существенно разнится от заговора к заговору, но чаще всего говорится о семи или двенадцати лихоманках.

У лихорадок великое множество имен (исследователи насчитали 930 вариантов!); разумеется, здесь ни к чему приводить полный список, и мы ограничимся теми заговорами, где встречаются двенадцать сестер, каждая из которых носит имя собственное. Итак, вот перечисление лихоманок с указанием их «пристрастий», то есть болезней, насылаемых конкретной демоницей:

Трясея – озноб, дрожь, падучая;

Огнея – жар;

Ледея (Озноба) – невозможно согреться, внутри все стынет;

Гнетея – давление в груди, грудная жаба;

Грудея (Грынуша) – кашель, хрипота;

Ломея – кости ломит;

Глухея – ослабление слуха;

Пухнея – опухание конечностей;

Желтея – кожа желтеет;

Корчея (Коркуша) – судороги;

Глядея – не сомкнуть глаз, бессонница;

Невея (Огнеястра) – старшая из сестер, неизлечимая болезнь и смерть.

В основном имена сестер-трясавиц в русском фольклоре образованы от глаголов, обозначающих то или иное проявление хвори, но встречаются также имена, которые явно восходят к греческим (византийским) формам. Это объясняется тем, что легенда о сестрах-лихорадках, которых встречает и побеждает святой старец, была заимствована из Византии, но исходные греческие имена на русской почве постепенно видоизменились едва ли не до полной неузнаваемости: так, в отдельных заговорах встречаются имена вроде «Арфека», «Вефоя», «Гарустошо», «Диофа» и пр., имеющие, скорее всего, греческое происхождение.

Еще А. Н. Афанасьев высказал в свое время предположение, что имя старшей сестры-лихорадки «Невея» так или иначе связано со словом «навье», старорусским «мертвец»; современные исследователи признают это допущение обоснованным. Недаром существует такая присказка: «Старшая сестра всех милостивее, придет – целуется, пойдет – прощается» (образно описываются поцелуй смерти и сама смерть как событие).

В традиционной культуре лихорадки различаются не только именами, но и цветами. Будто бы отрубленная глава Иоанна Предтечи их прокляла, отчего одна сделалась желтой, «как лист осенний», вторая зеленой, «как мурава трава», третья «потемнела, как тело громом убитое», четвертая стала красной, «как железо в огне», и так далее. То же «многоцветие» лихорадок присутствует на иконах и лубочных картинках, посвященных избавлению от недугов.

* * *

Главный противник и победитель демониц-лихорадок в заговорах – святой старец Сисиний (Сысой и др.) или Пафнутий (очевидно, св. Пафнутий Боровский). Святой Сисиний пришел в русский фольклор прямиком из греческой легенды, повествовавшей о победе святого над демоном, досаждавшим роженицам; на русской почве этот демон и превратился в сестер-лихоманок.

Согласно заговорам, Сисиний, Пафнутий или вовсе «архангел Михаил и все силы небесные, ангелы и архангелы, херувимы и серафимы» преграждают путь лихорадкам и велят им «бежать от образа Божия», которого страшится всякая нечисть. В отдельных заговорах лихоманок ввергают в «огненное море» или в печь огненную, бьют железными прутьями «по три зари утренних и по три зари вечерних, каждый раз по тысяче», запечатывают под камнем сургучом, как когда-то поступил «царь Давид Иудейский», и подвергают иным наказаниям. Правда, в некоторых случаях сестер пытались прельстить благами потустороннего мира и просто уговорить уйти: «Здесь вам не житье-жилище, не прохладище; ступайте вы в болота, в глубокие озера, за быстрые реки и темны боры: там для вас кровати поставлены тесовые, перины пуховые, подушки пересные; там яства сахарные, напитки медовые – там будет вам житье-жилище, прохладище».

В повседневной практике оберегом от лихорадок служило прежде всего правило не называть их по именам. Вместо этого сестер звали кумами, кумохами, тетками, гостьями, подругами и пр., норовя тем самым задобрить демониц и избежать их внимания. В крестьянском календаре имелся особый Селиверстов (Сильвестров) день, 15 января, когда считалось, что «святой Селиверст гонит лихоманок-сестер за семьдесят семь верст».

По замечанию этнографа А. В. Терещенко, «кого бьет лихоманка, тот должен окурить себя копытом… Многие думают прогнать лихорадку испугом, потому внезапно бросаются на больного с ножом или прицеливаются ружьем… Иные переодеваются в вывороченное или чужое платье, чтобы она не узнала (обычный способ противодействия нечистой силе. – К. К.); переезжают тихомолкой из дома в дом, чтобы она не нашла; пишут на дверях и окнах без ведома больного: “Дома нет”, чтобы этим обмануть лихорадку и спрятать от нее больного, которого потом окуривают его же паром. В предохранение от лихорадки носят на шее змеиную или ужовую кожу, ожерелье из змеиных головок или восковые шарики, сделанные из страстной свечи».

Еще использовались специальные куклы, которые вешали в избах около печи; считалось, что они отгоняют лихорадок от дома. Автор «Словаря живого великорусского языка» и книги «О повериях, суевериях и предрассудках русского народа» В. И. Даль писал, что «от лихорадки народных средств вообще чрезвычайно много… Вот народное средство, которое я испытал раз 30 и в чрезвычайном действии коего всякому легко убедиться, хотя и не так легко объяснить его и добиться до желаемого смысла: перед приступом лихорадки, за час или более, обкладывают мизинец левой руки, а в некоторых местах большой палец, внутренней пленой сырого куриного яйца; кожица эта вскоре прилипнет плотно и присыхает, а чтобы уберечь ее, обматывают палец слегка тряпичкой. От этого средства лихорадка, не всегда, но большею частью, покидает недужного».

Заговор с именами сестер-лихорадок

В заговоре, опубликованном одним из основоположников русской филологии Ф. И. Буслаевым, двенадцать лихорадок сами объясняют свои имена (текст первоисточника приведен в соответствие с современной орфографией):

Едина рече: «Мне есть имя Тресея». 2-я рече: «Мне есть имя Гнея. Гнея же как печь смоляными дровами распаляется, так же разжигает телеса человеческие». Третья рече: «Мне есть имя Ледея. Ледею же как лед студеный, так знобит род человеческий, не может тот человек и в печи согреться». 4-я рече: «Мне есть имя Гнетея. Гнетея ложится у человека под ребра и взбивает утробу. Кто хочет есть, да ест, из души вон у того человека идет». 5-я рече: «Мне есть имя Грынуша. Та ложится у человека в груди, плечи гноит, исходит харкотой». 6-я рече: «Мне есть имя Глухея. Та ложится у человека во главе, уши закладывает и главу ломит, тот человек глух бывает». 7-я рече: «Мне есть имя Ломея. Ломея же ломит, как сильная буря сухое древо». 8-я рече: «Мне есть имя Пухнея… Тако ж пущает отек на род человеческий». 9-я рече: «Мне есть имя Желтея. Желтея же, как желтый цвет в поле». 10-я рече: «Мне есть имя Коркуша. Та всех проклятие, сводит ручные жилы и ножные». 11-я рече: «Мне есть имя Гледея. Та всех проклятие, в ночи человеку сна не дает, и бесы приступают к нему, и с умом смешивается тот человек». 12-я же рече: «Невея сестра им старейшая плясавица, коя усекнула главу Иоанну Предтече, и та есть всех проклятие, поймает человека, и не может тот человек жив быти».

Если подводить итог этому краткому обзору, справедливо будет сказать, что в традиционной культуре все «лихое» имело непосредственное отношение к нечистой силе и ее проискам – даже в лихие люди, то есть в разбойники, подавались по наущению нечисти («бес попутал»). Недаром сама эта сила называлась в том числе «лихой»; главное же предназначение лихой силы – вредить человеку, и в том она, судя по образам Лиха одноглазого и сестер-лихоманок, вполне преуспевала.

Бесы, демоны, черти

Судя по сказкам и русским народным поверьям, нечистая сила настолько обильна и разнообразна на белом свете, что ее с полным основанием можно считать вездесущей: она повсеместно присутствует в дикой природе и населяет освоенное человеком пространство, неизменно досаждая людям. Как правило, отдельные «породы» нечисти различаются между собой либо местами обитания, либо родом занятий – как мы узнали, сестры-лихорадки насылают болезни, а детские духи, о которых речь пойдет впереди, пугают детей. Однако имеется в русском фольклоре и особая «порода» таких существ: их можно встретить везде и всюду, и человеку они норовят навредить, по малости или, как говорится, на полную катушку, фактически в любом деле. Это самое многочисленное «племя» злых духов – бесы или черти.

Именно бесов и чертей обыкновенно подразумевают, когда говорят о злых духах. Причем слово «дух», однокоренное со словами «душа» и «дыхание», в данном случае толкуется не как «бестелесное явление» (В. И. Даль), а как нечто вполне вещественное, осязаемое – и вредоносное; злой дух – сверхъестественное существо, злонамеренное по отношению к людям.

В представлении о «мироправлении духов», которое в традиционной культуре очевидно предшествовало церковно-христианскому представлению об «ангельском мироправлении», все на свете в восприятии древнего человека одушевлялось, при этом зло и добро поначалу не разделялись, а духи – духи природы, духи предков и иные – обеспечивали взаимодействие человека с миром.

Позднее, в том числе под влиянием христианства, сложилась двойственная картина мироздания, в которой благом ведала «крестная» сила, а зло творила сила нечистая, и основными «сеятелями зла» среди людей – заведомо враждебными людскому и божественному порядку – были признаны бесы и черти как те, кто постоянно «прельщает, искушает и с толку сбивает».

Сегодня слова «черт» и «бес» выступают, по сути, как синонимы, обозначая христианских дьяволов, больших и малых – от самого Сатаны до последнего «чертушки беспутного» (А. А. Коринфский). Однако это совмещение образов произошло довольно поздно: если выстраивать своего рода хронологию фольклорного развития, то бесы в традиционной русской культуре древнее чертей – представление о чертях проникло в русский фольклор в XVI–XVII столетиях (вероятно, из западнославянских областей), а ранее всех злых духов на Руси именовали бесами.

Словом «бес» передавали греческое «демон» в переводах Библии и этим же словом стали обозначать языческих божеств, а также их идолов (чуров), после принятия христианства. Как писал исследователь религии Ф. А. Рязановский, «замечательно, что в древнерусских письменных памятниках мы не встретили обыкновенного русского слова “черт”, такого обычного в памятниках народной словесности. Единственный памятник, где нам впервые попалось это слово, “Великое Зерцало”, где есть, например, такая повесть: “Яко не подобает рабов звати: поиде, черт, или Диавол”. Так как “Великое Зерцало” – памятник, перешедший к нам из Польши, то мы решаемся думать, что и слово “черт” польского происхождения (czart) и перешло к нам приблизительно с XVII в. В западнославянской мифологии этим именем называлось болотное божество, нечто вроде лешего».

Итак, бесы – возможно, само русское слово происходит от индоевропейского bhoi-dho-s, «вызывающий страх, ужас» – древнейшие «насельники» русских народных верований, а черти и дьяволы (еще одно общее название нечистых духов) присоединились к ним уже впоследствии.

Впрочем, в книжной культуре и в книгах для народного чтения, посредством которых – наряду с церковными проповедями и иконами – распространялось христианское вероучение, довольно долго бытовало мнение, что все эти существа различаются между собой по своим функциям. В «Абевеге русских суеверий» Михаила Чулкова, этом едва ли не самом раннем словаре русской мифологии (1786), утверждалось, например, что «черт смущает, бес подстрекает, Дьявол нудит (понуждает к злым делам. – К. К.), а Сатана знамения творит для колебания крепко в вере пребывающих». В XIX и начале XX века это различие тоже отмечалось, что подтверждается следующими поговорками: «Черт чертом, а Дьявол сам по себе». Но в наши дни все же слова «бес» и «черт» в русском языке приобрели одинаковое значение, а слово «дьявол» закрепилось как одно из имен Сатаны.

* * *

Фольклорная история происхождения бесов и чертей явно испытала сильное влияние христианства – фактически не сохранилось таких преданий, в которых появление бесов-чертей среди людей не объяснялось бы без отсылки к библейскому сюжету о падших ангелах. Когда ангелы перестали славословить Бога или просто отказались Ему повиноваться, то архангел Михаил низверг ослушников на землю: «Это-то ангелы и стали нечистыми», «претворишася в бесы и прелщают человеки». Кроме того, рассказывали, что «один из ангелов согрешил и других подговорил согрешить, вот и сделались они чертями»; вариант: «когда Адам и Ева согрешили, то промеж их и народился шут» или черт – отсюда народное прозвище нечисти «адамовы дети».

Также известны легенды, будто бесы возникли из плевка Бога или же злые духи «произошли тоже от Бога, как и весь мир, то есть по Его желанию»; другим «родителем» бесов-чертей признается Сатана, который в состязании с Богом создает из брызг земли «черные полки, ему кланявшиеся». Эта сатанинская сила, отказавшаяся служить Богу – в некоторых записях ее прямо называют «отпавшей силой», – падала с небес целых шесть недель, «аки мелкий дождь», и часть подручных Сатаны угодила в преисподнюю («тартарары»), а другая часть рассеялась по земле, обосновалась в болотах, омутах, озерах и лесах.

В фольклорных рассказах, записанных в XIX веке, когда «старое» фольклорное знание о духах природы растворилось в книжном знании об ангелах, черти нередко объединяются с лешими, водяными и другими природными духами: кто из ангелов упал в лес, те стали лешими, кто в воду – водяными и т. д.

Очутившись среди людей, бесы-черти настолько расплодились, что, как гласят отдельные предания, каждому человеку от рождения стал полагаться не только ангел-хранитель, но и свой черт, который постоянно пребывает за левым плечом «хозяина». Считалось, что «при рождении Бог посылает человеку ангела для защиты, черта для искушения». Это представление о бесчисленных бесах-чертях, всюду сопровождающих человека, нашло свое отражение в иконографии и проникло со временем в житийную и художественную литературу.

* * *

Вообще бесы незримы, как и ангелы, но по желанию способны становиться видимыми. Тогда они предстают людским взорам во всем своем демоническом безобразии.

Правда, на древнерусских изображениях, по сообщению Ф. И. Буслаева, беса часто рисовали в облике обнаженного женообразного юноши с женскими волосами, но «миниатюристы XVII в. смелее стали обращаться с личностью беса… Мастера XVII в. стали намеренно ухищряться в вымышлении отвратительных очертаний бесовских фигур»: «Фигуры и особенно лица бесов на миниатюрах древнейших русских рукописей иногда намеренно стерты или запачканы, вероятно, потому, что читатели не могли равнодушно смотреть на эту богомерзкую погань».

Как правило, беса-черта изображают черным или темно-синим мохнатым и хвостатым существом с крыльями, у него на голове рожки, по которым, собственно, бесов и опознают, если они вдруг нарядятся в людское платье, а ноги заканчиваются копытами. В своем подлинном, демоническом обличье бес сверкает глазами («как угли горят») и пышет пламенем.

Другие отличительные признаки беса – хромота или иное увечье. Физические недостатки издревле служили указаниями на принадлежность к нечистой силе. С другой стороны, бесы-черти всегда славились склонностью к оборотничеству и потому становились зримыми в каком угодно виде – перекидывались в страшных зверей, в кошек или собак, в «мышь, змею, лягушку, рыбу, сороку, свинью, козлика, барана, овечку, лошадь, зайца, белку, волка; в клубок ниток, ворох сена, камень» (С. В. Максимов).

Даже притворяясь людьми, они не придерживаются какого-то одного облика – являются то монахами, то солдатами, то близкими знакомыми или родственниками тех, кого хотят прельстить или извести.

После церковного раскола на старообрядческих иконах бесы сделались людьми в партикулярном платье: «Раскольничьи миниатюристы стали одевать своих демонов в одежды лиц, которые, по их мнению, были предшественниками и слугами Антихристовыми. Враги петровской реформы смеялись над западными костюмами и свою насмешку выражали в образе беса, одетого по европейской моде» (Ф. И. Буслаев). Кроме того, бесы-черти любят оборачиваться огненным змеем-летуном и в таком виде навещать человеческих женщин – ведьм и тех, кого они соблазнили.

* * *

Словом, бесы-черти разнообразны и многолики настолько же, насколько они вездесущи. При этом среди них довольно затруднительно выделить какие-либо отдельные «разряды», потому что, пусть бесы неисчислимы, все они «на единое лицо», точнее, все лишены постоянного облика. Тем не менее из русского эпоса и фольклорных текстов при известном усердии все же возможно вычленить несколько конкретных бесовских «разрядов».

Если следовать тому правилу, что в русском языке слово «бес» употреблялось на замену греческому слову «демон», то к бесам следует отнести загадочного демонического персонажа «Слова о полку Игореве» – дива. Пожалуй, это первый русский бес, упомянутый в письменных источниках. О нем говорится, что див «кличет с вершины древа», а прыжок дива наземь толкуется как предвестие беды, – и это, по сути, все. В поучениях против язычества див называется среди языческих божеств: «Богу вавилоньскому, его же разби Данило пророк, тем же богом требу кладут и творят и… мокоши и диву, Перуну, Хорсу, роду и рожаницам, упирям и берегыням, и Переплуту» («Слово святого Григория изобретено в толцех», вероятно, XIII в.).

Впрочем, образ дива, выводимый из этих отрывочных сведений, настолько неясен, что любые его толкования заведомо подвержены критике; и все же сама сверхъестественность этого персонажа дает основания для его причисления к русским бесам – еще не испытавшим влияния христианства.

В начале XX века Е. А. Придворов – будущий пролетарский поэт Демьян Бедный – написал стихотворную сказку «Диво дивное», в которой использовал несколько фольклорных мотивов. В той сказке див превратился по воле автора в подобие жар-птицы или птицы счастья, приносящей удачу своему обладателю.

К числу таких бесов принадлежит, по всей видимости, и прообраз позднего домового – так называемый бес-хороможитель. Само слово «домовой» появилось на Руси, по-видимому, не ранее XVII–XVIII веков. О нем – «проклятом бесе-хороможителе» – упоминается в Поучении Владимира Мономаха (список XIV в.). Скорее всего, о тех же бесах говорится и в Житии Феодосия Печерского (по списку XII в.): «Пакость творяще бесом в храмине, идеже хлебы братия творяху, овогда муку расыпающе, овогда же положенный квас на строение хлебом разливаху».

* * *

В XIX столетии благодаря многочисленным этнографическим экспедициям и усилиям краеведов-любителей было записано и опубликовано множество региональных фольклорных текстов – не только в центральных, но также в других областях России. Из этих записей складывается достаточно полное представление о «разрядах» бесов-чертей, известных в какой-либо губернии или даже в целом регионе – скажем, на Русском Севере. Перечислим эти «разряды» в алфавитном порядке с кратким описанием их местных особенностей.

Анчутки – в основном известны в центральных и южных областях России, живут в воде, умеют летать; анчуткой пугают детей, которые за столом болтают ногами; выражение «анчутка беспятый» связано с тем, что якобы у анчутки гусиные лапы.

Злыдни – преимущественно юг России: бесы, преследующие ленивых людей, олицетворение жизненных невзгод; в одной народной сказке о Лихе одноглазом злыдни – спутники и слуги Лиха.

Икотки – Русский Север, Урал; бесы, способные напускать икоту и даже провоцировать душевные болезни (кликушество); они вселяются в тех, кто зевает, чихает, бранится и не крестится. Еще икоткой иногда называли либо ведьму, напускающую икоту, либо жертву такой ведьмы; считалось, что икотка-жертва может предсказывать будущее.

Ичетики – Русский Север; водяные бесы, духи утопленных матерями младенцев, маленькие и мохнатые; издают такие звуки, будто по воде бьют хлыстом, и тем предвещают беду.

Крестовые (кресные) – Поволжье, Урал; бесы, обитающие на перекрестках; также «кресным» называли черта, принимающего облик кого-либо из родичей человека (например, крестного отца).

Кулиши (кулешата) – Урал; водяные бесы, досаждающие людям на Рождество и Святки.

Лембои – Русский Север; «низшие бесы», похитители детей и помощники колдунов.

Ляхи и паны – Русский Север; древние разбойники, которые были прокляты Богом и сделались бесами; стерегут клады в земле. В этом образе закрепилась память о литовских, польских и шведских захватчиках, бесчинствовавших в России в Смутное время.

Пекельники – юг и центр России; черти, обитающие в адском пекле и «припекающие» людей. Согласно народным поверьям, в аду живут наиболее «лихие» черти, которых Сатана из-за их чрезмерной злобы забрал поближе к себе.

Приставы (приставники) – Поволжье; бесы, охраняющие клады («приставленные» следить).

Притки (хитки) – в основном центр и север России; бесы внезапной болезни и смерти, неожиданно причиняют острую боль; также ответственны за нежданные и неприятные события (напасти).

Хохлики (шишки) – вся Россия; косматые или остроголовые (шиш – острая макушка или колтун волос) мелкие духи, в основном пакостят в доме.

Шуликуны (шишкуны) – Русский Север, Сибирь; водяные бесы, появляются среди людей на Святки или в пору зимнего солнцеворота и «пугают православных; также шуликунами стращают непослушных детей.

Шутики – вся Россия; черти более добродушные, чем их собратья, и склонные скорее к озорству, нежели к серьезным пакостям.

Разумеется, этим перечнем обилие «разрядов» бесов и чертей не исчерпывается – если покопаться сколько-нибудь глубоко, наверняка найдется еще минимум десяток сколько-нибудь заметных разновидностей этих представителей русской нечистой силы. Однако столь подробное исчисление бесовских «разрядов» не входит в нашу задачу.

Раз уж речь зашла об устройстве бесовского общества, следует сказать хотя бы несколько слов о семейной и социальной жизни этой «породы». Народные поверья приписывают бесам-чертям подобие людских порядков: у бесов есть жены – бесовки, чертовки, шутихи, – а еще они «распложаются», то есть заводят детей. Правда, как считалось, «от чертей рождаются такие же черти, только отличающиеся от производителей большею ограниченностью ума», по замечанию этнографа В. Н. Добровольского. По другой версии, «черти плода не имеют, умножаются проклятыми и купленными людьми».

Правит чертями Сатана, или «старший дедушка», а сами черти вместо хлеба едят листовой табак и запивают его водкой, проводят дни, играя в карты, и лишь изредка выбираются к людям, чтобы кого-то соблазнить, напугать или иначе сбить с пути истинного.

Русская пословица «Богу молись, а черта не гневи».

Эти рассказы, записанные в XIX веке, вступают в противоречие с более ранними представлениями о бесах, незримо и неотступно сопровождающих каждого человека, но такие взаимоисключающие, казалось бы, характеристики одной и той же сверхъестественной «породы» вполне укладываются в фольклорную картину мира, где Тридесятое царство, допустим, лежит за «тридевять земель», но в него не составляет труда попасть – достаточно спрыгнуть в дыру в земле. Фольклорные образы и представления подчиняются логике повествования (нарративной логике), в рамках которой любые события и явления, любые признаки и свойства вводятся в рассказ постольку, поскольку это нужно для изложения, предполагающего то или иное впечатление слушателей. Если требуется «образумить», к примеру, то будет сказано, что черт всегда рядом и всегда готов подбить человека на грех, а если история лишь развлекает, то выяснится, что на самом деле черти прячутся «где-то там» и только по распоряжению Сатаны навещают людей.

Столь же противоречивы и бытующие в традиционной культуре мнения о местах обитания чертей. Будучи низвержены на землю, как отпавшая сила, они по необходимости населяют привычные, пускай труднодоступные для человека места – водоемы, омуты, болота, лесные урочища, пропасти, провалы и овраги. При этом сообщается, в полном соответствии с христианским вероучением, что обиталище бесов – преисподняя, причем последняя может даже помещаться на небе, рядом с обителью ангелов, и отделяться от той глухой каменной стеной. Либо преисподняя оказывается незримым дворцом «его темнейшества господина дьявола», который стоит в глухом уголке какой-либо известной территории; большие и малые бесы слетаются туда за приказами и наградами, и в том же дворце томятся проклятые и похищенные люди. Либо преисподняя – подземный ад, вход в который расположен «посреди земли», через огнедышащие горы: «Черти составили себе царство особливое под землей. Они вырыли там большую яму, налили ее смолой горячей. Как кто согрешит, они и сажают туда… Всех, кто согрешит, они по смерти берут себе и там мучают. Заставляют подкладывать дрова под эту-то смолу».

Опять-таки, для рассказчика и слушателя в этом несовпадении мест обитания персонажей истории нет ни малейшего противоречия – ведь изложение подчиняется особой нарративной логике, которая легко совмещает несовместимое ради развития сюжета.

Из поговорки, бытующей в речи и сегодня, известно еще одно место обитания бесов-чертей – «на куличках». Первоначально эта поговорка звучала как «у черта на кулижках»; слово «кулижки» происходит от диалектного «кулига» – расчищенный под пашню участок леса. Как правило, такие участки находились достаточно далеко от мест постоянного проживания людей, а потому им приписывались сверхъестественные особенности, в частности, считалось, что там могут обитать черти.

* * *

Занятия бесов и чертей столь же разнообразны, сколь многочисленна сама эта «порода». При всем том в поведении и функциях «бесовского рода», как они описываются в фольклорных текстах, отчетливо выделяются два типа действий – первый можно условно назвать вредоносным по отношению к человеку, а второй определить как ущербный для самой нечисти. Тексты, в которых есть истории первого типа, – в основном былички и предания – повествуют о печальной судьбе тех, кому привелось по какой-либо причине столкнуться с чертями, тогда как в текстах с историями второго типа жертвой людской смекалки оказывается уже черт.

В занятиях и действиях первого типа заметно преобладает желание так или иначе навредить человеку. Так, бесы-черти постоянно вмешиваются в людскую жизнь, причиняют различные мелкие неприятности, насылают мороки, сбивают с пути, толкают под руку, прячут вещи, заставляют спотыкаться, поощряют к малым и большим преступлениям и так далее.

Вообще суть их поступков лучше всего передает слово «искушение»: они именно искушают своих жертв, чтобы отвратить тех от достойной жизни. В этом смысле мотив присвоения человеческой души, за которой охотятся черти, явно привнесен христианством. Бес-искуситель всегда находится рядом с человеком:

Зазвенело в левом ухе – это он летал сдавать сатане грехи того человека, сделанные за день, и вот теперь прилетел назад, чтобы снова стать на страже и выжидать случая и повода к соблазнам. Искуситель, по народному представлению, неизбежно находится у человека с левого бока и шепчет ему в левое ухо о таких злых деяниях, какие самому человеку и в ум не пришли бы без коварных наветов черта. Черт попутал – уверенно и привычно говорят все, испытавшие неудачу в начинаниях, а еще чаще те, которые нежданно впали в прегрешение.

(С. В. Максимов)

Некоторые бесы не довольствуются ролью стороннего, внешнего «подсказчика» и стремятся проникнуть внутрь человека – когда тот зевает или чихает, к примеру, чтобы давать дурные советы уже в качестве этакого внутреннего голоса.

Одним из вариантов искушения выступает соблазнение: злокозненные бесы принимают облик умерших или долго отсутствующих мужчин и посещают тоскующих женщин, вступая с теми в плотскую связь. Считается, что от такой связи женщина непременно зачахнет и умрет – или родит урода с хвостом. Беременность «от черта» может длиться тринадцать месяцев или даже несколько лет.

Чертям присуща неизбывная склонность к разрушению. Превращаясь в вихри, они носятся по лесам, ломая деревья, или вдоль дорог. По той же склонности они никогда не прочь испортить людям праздник. Недаром известно столько фольклорных рассказов о «нечистой суете» на Святки, на Пасху или в Иванов день. При этом, если кому-то вздумается или понадобится работать в праздник, черт может воспользоваться этим поводом, чтобы навредить человеку, – испортить инструмент или саму работу. Порой эта склонность проявляется и в тяге к убийствам – бесы убивают тех, кому случилось в неурочный час зайти в баню или на мельницу, в особенности на заброшенную. Не щадят они участниц девичьих посиделок, на которые являются, перекинувшись в обычных парней, только с рожками. Учиняют они и иные расправы.

* * *

Одна из главных задач чертей, по народным поверьям, – пополнение рядов нечисти. Ради выполнения этой задачи черти идут на любые меры: ловят неосторожных, завлекают и похищают детей и взрослых, набрасываются на грешников и проклятых, подстерегают пьяниц, насылают на людей душевные болезни, а также не чураются воскрешать мертвецов (утопленников и самоубийц), которых превращают в своих ездовых животных, – отсюда присловье «черту баран».

Черти чрезвычайно азартны и потому не обделяют своим вниманием ни одного сколько-нибудь азартного человека, так что всякий, кто увлекается азартными играми, будь то карты, кости, лотереи или бега, рискует сделаться одержимым бесами.

Пьяницам тоже грозит нешуточная опасность угодить в услужение Сатане; о запойных говорили, что они «глотают чертика в рюмке водки». Бесы подстерегают пьяниц на выходе из кабака, заводят в лес или в омут, после чего подчиняют своей воле. Вообще «хмельное вино», как утверждалось, якобы некогда придумал дьявол.

Любопытно, что с распространением в России таких «колониальных» товаров, как табак, кофе и чай, их появление – прежде всего среди староверов – тоже стали приписывать бесовским проискам. Судя по краеведческим записям, сразу в нескольких областях Центральной России ходила такая присказка: «Кто кофе пьет, того Бог убьет; кто пьет чай, тот спасения не чай». А в одной быличке рассказывается о черте, который справлял поминки по своей теще и прогнал с церемонии тех, кто курил табак, потому что они плевались и «заплевали» покойницу.

Бесы падки на людское добро и воруют все то домашнее имущество, которое не было благословлено. В дом они обыкновенно попадают через печную трубу, а дальше обосновываются под печью или под столом. Если разбивается какой-либо предмет посуды, говорят, что так хозяева «тешат чертей», которые подбирают эти черепки.

Согласно поверьям, в светлое время суток черти бездельничают, зато берутся за свои козни с наступлением сумерек, а особенно опасны ночью и перед рассветом.

Столкнуться с нечистой силой в повседневной жизни проще всего на перекрестках дорог, где черти играют, пляшут и дерутся, а на Пасху и вовсе катают крашеные яйца.

Другая возможность повидаться с бесами-чертями выпадает тем, кто отправляется в ночь на Иванов день искать цветок папоротника; этот чудесный цветок будто бы делает человека всевидящим и «открывает» клады, а черти его бдительно стерегут. Они всячески запугивают тех, кто идет добывать цветок, и пытаются обманом отнять драгоценную находку, если цветок был найден. Помимо папоротника, нечисть может охранять и другие травы и растения, обретающие чудесную силу в определенное время года: «Чертям не больно любо, когда рвут травы».

Еще черти селятся в пустующих и нежилых строениях, как правило, на чердаках, любят бывать в банях и на мельницах, где собираются по ночам и устраивают посиделки. Особую привлекательность для них имеют те здания, в которых ранее происходили несчастные случаи, кого-то убили или кто-то сам свел счеты с жизнью.

Но при всей вредоносности чертей с ними можно вступать в соглашения, оказывать им услуги, впрочем, так можно общаться и с лешими, водяными, домовыми и так далее, и они способны справедливо вознаградить человека – скажем, продать тому «по честной цене» тот или иной чудесный предмет, находящийся во владении нечисти: неразменный рубль, шапку-невидимку или что-то еще. Впрочем, в рассказах о таких сделках чудесный предмет чаще всего изымается у чертей хитростью, бывший владелец оказывается одураченным, а мораль истории сводится к допустимости поведения, которое в обыденной жизни осуждалось (прямая ложь, лукавство и тому подобное), во взаимоотношениях с «семенем диаволовым».

* * *

Русский фольклор изобилует сказками и быличками о глупом черте, часто полном простофиле. В современной отечественной культуре этот сюжет широко известен благодаря пушкинской «Сказке о попе и работнике его Балде», представляющей собой художественную обработку фольклорного сюжета; Балда требует с чертей «оброк», а они после нескольких проигранных состязаний покорно соглашаются платить, хотя ни о каком оброке доселе «век не слыхали». Черти в народных сказках не в состоянии измерить «бесконечную» веревку, связанную в кольцо, не могут наполнить золотом и серебром «бездонную» шапку, у которой отрезан верх, грызут свинцовые пули вместо закуски – словом, ведут себя откровенно глупо. Как писал А. Н. Афанасьев, «черт здесь не столько страшный губитель христианских душ, сколько жалкая жертва обманов и лукавства сказочных героев: то больно достается ему от злой жены, то бьет его солдат прикладом, то попадает он под кузнечные молоты, то обмеривает его мужик на целые груды золота».

Эта «потешность» бесовского образа сложилась, судя по всему, из-за опыта совместного проживания – назовем это так – человека и черта в традиционной культуре: внушавший страх падший ангел постепенно сделался этаким «соседом», которого видишь каждый день, с которым то ссоришься, то миришься, которого не грех обмануть себе на пользу; он, конечно, по-прежнему способен вредить, но в целом вызывает скорее насмешку, а не страх.

Даже в тех фольклорных текстах, где черт предсказывает будущее, над ним насмехаются и заставляют попадать впросак – черт качается на ветке и приговаривает: – «Год от года все хуже», а мужик ему отвечает: «Тебе-то хуже всех» и бьет черта веслом.

Глупого черта не составляет труда напугать – нужно лишь «наморщить» воду в пруду, где обитает черт, то есть взболтать водную гладь веревкой, от этого действия чертям становится худо. Именно так грозит бесам пушкинский Балда:

Вот из моря вылез старый Бес:

«Зачем ты, Балда, к нам залез?» —

«Да вот веревкой хочу море морщить

Да вас, проклятое племя, корчить».

Беса старого взяла тут унылость.

«Скажи, за что такая немилость?»

Этот образ глупого черта, не исключено, сыграл определенную роль в ослаблении веры в чертей на рубеже XIX и XX столетий; многие этнографы отмечали в ту пору, что «деревенский народ», продолжая рассказывать о чертях, все явственнее «сам себе не верит».

Правда, если вера в черта как в вездесущего зловредного духа действительно ослабевала, убеждение в том, что бесы-черти насылают или провоцируют различные болезни среди людей, продолжало бытовать. Этнографические экспедиции записывали такие рассказы на Русском Севере даже в 1970-х и 1980-х годах.

В первую очередь бесовскому влиянию приписывают душевные болезни и психические расстройства, которые сопровождаются истерическими припадками; это одержимость и икотка, следствием которых нередко оказывается кликушество – подверженность истерическому поведению.

До XVII века в письменных текстах обычно упоминалась бесноватость, но с начала этого столетия стали писать о «вдохновенных или испорченных женщинах, кои, приходя в некоторое неистовство, плетут всякий вздор и делают иногда пророчества, они кричат голосами разных животных по временам и выкликивают имя того, кто их испортил» (М. Д. Чулков). Считается, что бес проникает в свою жертву по собственной воле или «подсаживается» в нее посредством наведения порчи – ведьмой или колдуном, которые, впрочем, все равно действуют по бесовскому наущению. Кроме того, бесы способны «наводить» горячку, травить, заражать инфекционными болезнями – через «неперекрещенный рот во время зевоты, или в питье или в еде».

Если кого-то прокляли, послали «к черту» («к шуту», «к ляду» и пр.), даже если кто-то просто помянул невзначай нечистую силу – бес всегда готов забрать такого человека. Жертву можно попробовать возвратить – молитвой или заручившись помощью колдуна, однако историй о возвращении из бесовского плена в русском фольклоре немного.

Обращает на себя внимание, что большинство «чертовых» болезней – преимущественно «женские», ими страдают чаще всего женщины (в особенности это верно для кликушества). То есть женщина признается «сосудом нечистым» как в сугубо христианском, так и в более обыденном понимании.

В этой связи уместно отметить, что в русском фольклоре довольно много текстов, которые сопоставляют черта с «лихой бабой»: эта баба, сварливая и свирепая, так и норовит извести находящегося рядом мужчину, чем заслуживает одобрение чертей. Столь явная фольклорная мизогиния (женоненавистничество) отличает не только русскую традиционную культуру, она свойственна культурам многих других народов; у русских же такое отношение к женщине проявляется и в широко распространенных поверьях о ведьмах и знахарках, якобы причастных к проискам нечистой силы.

Недаром Валерий Брюсов в стихотворении «Черт и ведьма» (1913) свел вместе этих персонажей и заставил сражаться между собой:

Ну, затеял перебранку

Косолапый лысый черт!

Голос – точно бьют в жестянку,

Морда – хуже песьих морд.

Да и ведьма тож не промах;

Черт ей слово, баба – два.

Лапы гнутся, как в изломах,

Точно дыня голова.

Дьявол за косы; так что же!

Изловчилась, и сама

Кулаком его по роже.

И пошла тут кутерьма!

По сей день принято считать, что ведьмы – а также мужчины-колдуны – заключают договор с нечистью и продают той свою душу; по договору они получают в свое распоряжение чертей-помощников – иногда целый «сонм». Эти помощники обыкновенно принимают облик черных птиц (воронов, филинов) или животных (кошки, змеи) и помогают ведьмам и колдунам «портить» других людей.

От колдовских и ведьминских «наузов», то есть особым образом завязанных узелков, в которые вкладывали частичку «колдовской» силы, хотя в данном случае это слово употреблено в значении «наговор, порча, происки», а также от козней нечистой силы, проводниками которой выступают ведьмы и колдуны, имеется множество защитных средств.

Главное средство не «накликать» черта – это не называть его по имени.

Этнографы XIX и XX столетий записали множество «обходительных» имен, которые русские крестьяне давали бесам и чер-тям. Некоторые из этих слов являются чисто диалектными, другие употреблялись достаточно широко, а всего их насчитывается не менее сотни. Как говорили крестьяне: «Слово черт произносить грех, не то он привяжется и будет причинять зло»; «Когда по воде едешь, немытика нельзя поминать, не нужно привлекать к себе его внимание». Это условие старательно соблюдалось – и обогатило русский язык множеством образных экспрессивных выражений, буквальный смысл которых сегодня едва ли понятен, но которые продолжают более или менее широко употребляться.

* * *

Оберегами против бесов и чертей служили прежде всего крестное знамение и молитва: «Если не оградишь крестом при позеве рта, то вселится нечистый дух и будет мучить». Кроме того, помогал шейный крест («чертогон»). Креститься нужно, когда зеваешь или чихаешь, когда гремит гром и сверкает молния – это Бог гоняет чертей, а те прячутся куда угодно и могут забраться в человека, – когда берешься за работу и так далее; домашнее имущество и еду тоже нужно перекрестить, не то черти на них покусятся.

По широко известному поверью, всякая нечисть боится крика петуха (этот мотив обыгран в русской литературе Новейшего времени Василием Шукшиным в повести «До третьих петухов») и колокольного звона – после третьего благовеста вся бесовская сила проваливается в преисподнюю. В помещении можно защититься от черта, очертив вокруг себя круг или рассыпав по кругу льняное семя; еще «отваживают» чертей разнообразные колючие растения («чертополохи»). В некоторых фольклорных текстах утверждается, что черта можно даже убить, для этого понадобятся медная пуговица или хлебная корка.

* * *

Подведем итоги: бес, он же демон, он же черт – поистине удивительный персонаж русского фольклора, вобравший в себя древние верования, заимствованные христианские сюжеты и многочисленные литературные влияния. Это двойственная сила, некое, если угодно, сверхъестественное присутствие, которое больше тяготеет ко злу, но все-таки способно порой на относительно добрые дела. Это неизбежный спутник человеческой жизни и «сосед», который живет бок о бок с человеком, недаром в тех сказках, где герой побеждает черта, он легко замещается «бытовыми» фигурами барина или попа – ближайших для рассказчика и слушателей олицетворений власти, над которыми так приятно взять верх. Благодаря своей «потусторонности» и одновременно близости к человеку бес-черт, думается, и сохраняет свою востребованность в системе мифопоэтических представлений русского народа на протяжении столетий – тем более что, как гласит поговорка XX века, «теперь люди сами черти стали».

В отечественной художественной литературе и в современной массовой культуре в целом образ беса-демона-дьявола-черта воплощен настолько же широко и разнообразно, насколько он представлен в русском фольклоре; попытка хотя бы бегло затронуть только те произведения, где этот фольклорный персонаж выступает одним из главных действующих лиц, неминуемо обернется полноценным многостраничным исследованием. Разве что можно уточнить, что наиболее, пожалуй, яркую и запоминающуюся картину нечистой силы и ее происков создал Михаил Булгаков в романе «Мастер и Маргарита». Поэтому достаточно сказать, что бес-черт, даже утратив ту степень веры, которой он когда-то пользовался в традиционной культуре, по-прежнему остается крайне популярен – думается, именно из-за «разнокачественности» этого образа.

Бесы на русских иконах

B XV–XVIII веках русская иконография столкнулась с настоящим нашествием демонов. Быть может, отчасти за этим нашествием стояли эсхатологические ожидания – многие русские священники верили сами и внушали своей пастве, что конец времен наступит в 7000 году от Сотворения мира по старославянскому календарю, то есть в 1492 году. Кроме того, из соседних земель, прежде всего со стороны Польши, в Московское царство потоком шли европейские гравюры с демонологическими сюжетами.

Так или иначе, на русских иконах стали массово появляться разнообразные бесовские силы, которые раньше почти не изображались. Причем эти демоны и бесы имели смешанный облик – то почти люди, только с темными лицами, то звероподобные существа, то крылатые, то бескрылые, хвостатые и бесхвостые, лысые и волосатые…

Дьявол выделялся среди сонма прочих бесов гигантским ростом и наличием бороды, да и его главных «подчиненных», наместников тех или иных областей преисподней, тоже рисовали бородатыми. А в случаях, когда бесы представали в людском облике, различить, изображен на иконе – человек или демон, было очень просто: всем злодеям в иконописи придавались вздыбленные, или «пламенеющие», волосы, а также сходные с ними по форме головные уборы (например, «хохлатые» шлемы римских воинов). Такая прическа, именовавшаяся «шиш» или «шишак», – вспомним в этой связи, что и самих бесов могли называть шишами – служила главным отличительным призраком нечистой силы на иконах.

Порой бесов также изображали в облике крылатого змея – древнего символа всякого зла. Русских змеев с икон можно разделить на три типа: это либо обычная змея, иногда красного цвета или с красной головой, либо бескрылый змей с головой, похожей на звериную или птичью, либо же полноценный крылатый дракон со звериной головой и когтистыми лапами; еще семиглавый дракон мог олицетворять и свержение дьявола с небес.

Иногда бесов изображали как наполовину змея, наполовину женщину. Эти изображения восходят к средневековым представлениям о том, будто Эдемский змей, соблазнивший Еву, имел женское лицо. На многих русских иконах и миниатюрах мы видим тело змеи, увенчанное человеческим лицом, которое часто напоминает женское, а голова этого существа лишена бороды, зато обрамлена длинными волосами.

Подменыши и детские духи

В фольклоре разных народов встречаются истории о людях, похищенных сверхъестественными существами, и русский фольклор тоже такие истории знает. Попадая в плен к «иным», будь то британские фейри, ирландские сиды или русская нечистая сила, взрослый человек, как правило, просто-напросто исчезает – как говорится, был и вдруг не стало, причем его плен может длиться многие годы, десятилетия и даже столетия, – но вот с похищенными детьми все обстоит несколько иначе. Вместо украденных детей нечистая сила оставляет замену – подменышей (обменышей, обменков), и эта замена своими повадками и особенностями развития недвусмысленно обозначает собственную принадлежность к нечисти.

Сильнее всего опасность похищения грозила новорожденным и младенцам, могут похитить даже нерожденных детей, так, вероятно, объясняли выкидыши и ложную беременность, а живых детей могли подменить в бане, где крестьянки чаще всего рожали, или в избе, где ставили люльку для грудного ребенка. Кроме того, под угрозой были некрещеные дети, а еще считалось, что «приспанные» младенцы – невольно задушенные матерями во сне – тоже подменяются нечистью. Детей постарше нечистая сила похищала, если их забывали, допустим, перекрестить на ночь, не пожелали здоровья, когда они чихали, или если таких детей сгоряча проклинали или осыпали «опасными» бранными словами – «чтоб тебя черти взяли!» и подобными. Ответственность за похищение возлагали обычно на чертей или на природных (леший) и домашних (домовой, банник) духов.

Вместо похищенного ребенка нечисть подкладывает в колыбель «колоду» – чурку, полено, чурбан или даже мертвого ребенка, видом точь-в-точь как украденный. Опознать подменыша можно прежде всего по тому, насколько уродлив ребенок: чем младенец безобразнее, тем больше шансов, что его подменили. Вдобавок «нечистые дети» плохо растут, не умеют говорить («молчат до семи лет») и вообще выказывают все очевидные признаки задержки в умственном развитии. Кроме того, они чрезвычайно прожорливы («имел одну голову без тулова, ел по крынке молока и по житнику в час») и отличаются необычной для ребенка силой, задиристостью и свирепостью. Также может выясниться, что у подменыша тело без костей или что он чрезмерно неуклюж и ленив.

Казалось бы, все эти приметы настолько бросаются в глаза, что не заметить подмену невозможно. Однако, судя по фольклорным текстам, нечисть не просто похищала детей, но и одновременно «застила глаза» их родителям и близким – те до поры словно ничего не замечали и продолжали относиться к подменышу как к обычному ребенку.

В некоторых областях России записаны рассказы иного свойства – дескать, подменыша вообще невозможно опознать и отличить от подмененного. Якобы такие «перевертыши» вырастают очень деятельными людьми и добиваются достатка и успеха в обществе, но избегают бывать дома. А умереть они стараются внезапно, скоропостижно, чтобы избежать исповеди и церковного напутствия; после смерти подменыши не ведают покоя, «покуда не истлеют их кости».

В целом считалось, что подменыши живут недолго – до тринадцати или до пятнадцати лет, причем весь этот срок «только просят неустанно еды и плачут». Рано или поздно они уходят из дома и умирают. Говорили, что «нечистый их сам жрет».

Главное «предназначение» подменышей – «чинить тоску-кручину» и всячески досаждать родителям и другим родственникам похищенного ребенка. Так, своей прожорливостью – «утробушкой ненасытной» – они способны довести до разорения и «крепкий дом», то есть крепкое, приносившее доход хозяйство.

Страх перед возможной подменой – страх архаический, восходящий к незапамятным временам, когда опасность виделась человеку буквально за каждым кустом, – был настолько велик, что роженицу и ребенка первое время после родов старались не оставлять одних. В баню для роженицы приносили образа, а до крещения младенца в избе непрерывно жгли свечи. Кроме того, в притолоку у двери втыкали нож, отваживая нечистую силу, а у порога или под колыбелью с той же целью оставляли «веник-сторож» или клали под колыбель-зыбку топор.

Если же закрадывалось подозрение, что ребенка все-таки «унесли», существовало несколько способов выявить подменыша. Например, предлагалось бить «колоду» прутьями ольхи, магического растения, древесина которого защищала от порчи и сглаза, перед горящей печью: мол, тогда чертовка или жена домового (похитительница настоящего ребенка) сжалится над «своей кровиночкой» и вернет украденного. Другой способ требовал расколоть топором над подменышем деревянное корыто или перебросить «колоду» через порог. Все эти крайне суровые способы, безусловно, нередко оборачивались гибелью заподозренного.

Что касается самих детей, унесенных нечистой силой, они, как думали крестьяне, попадали в услужение нечисти и воспитывались в «чертовых семейках». Они получали от своих похитителей колдовские способности и, став постарше, приходили в деревни раздувать пожары и воровать еду, которую хозяйки не успели или забыли благословить. Еще таких детей посылали сторожить клады.

Известны рассказы, что черти сажают похищенных детей в сырую темницу, и те больше никогда не видят света, зато обречены вечно проклинать своих матерей, которые их не уберегли.

Вернуть украденного нечистью ребенка помогают молитвы родных, в особенности молитвы матери. По одному поверью, мать может спасти свое чадо от чертей, три ночи подряд простояв в церкви на молитве. В первую ночь черти будут бесноваться вокруг и уговаривать мать обернуться, но им нельзя верить, не то они разорвут мать и дитя на части; во вторую ночь уже сам ребенок станет уговаривать мать молиться дальше, а на третью ночь черти примутся кричать детскими голосами и умолять взять их на руки – если мать все вытерпит, то после третьих петухов ей «выдадут» ее ребенка, мертвого, но спасенного от посмертного проклятия.

Непослушных детей нечисть тоже могла похитить – во всяком случае, родители пугали тех, кто баловался или вел себя неподобающим образом за столом, что их, если они не образумятся, заберет черт. Более того, в русском фольклоре имеется множество так называемых детских духов – то есть тех, которыми стращали чересчур бойкую или капризную ребятню. Это и анчутки, то бишь особая разновидность чертей, и многие другие. Пожалуй, будет уместно привести здесь список таких духов, не притязая, разумеется, на его полноту, поскольку едва ли не в каждой области и в каждом местном диалекте существовало собственное имя для подобных персонажей.

Бабай (бабайка) – страшный старик или старуха («Не реви, бабай заберет»).

Бага – чудовище.

Бадяй – чудовище.

Бирюк – чудовище.

Бомка – чудовище.

Буван – чудовище.

Бука (буканай) – лесное чудище, бродит по ночам возле людских домов («Поди, бука, под сарай, нашу Лену не замай»).

Вова – чудовище.

Дичок – чудовище.

Кока (коканко) – чудовище.

Кука (кукан) – чудовище.

Лизун – разновидность домового.

Мамай – страшилище.

Рохля – чудовище, обитает в подполе.

Хохла (хохла-мохла) – чудовище.

Еще к числу детских духов принадлежали демонические существа – олицетворения детских болезней: ночницы и криксы.

* * *

Ночницы (полуночницы) – демоны детской бессонницы, женские духи, которые нападают на детей, мучают, щекочут за пятки и не дают спать. Как считалось, болезнь приходит, если ребенка не мыть, тогда у него начинается зуд в ногах и на спине. Еще ночниц отгоняли заговорами: «Заря-заряница, возьми свою ночницу на сей время, на сей час, на сию минуту!» На Русском Севере под колыбель больного ребенка ставили чашку с водой, поперек чашки клали нож, а на нож накидывали петлю из небеленой нити и произносили: «Вот тебе, ночная ночница, злая мученица, вода – захлебнуться, востро́й нож – заколоться, петля – задавиться!»

Криксы или криксы-вараксы – тоже демоны детской болезни и одновременно страшилища, которыми пугают детей. Их появление становится заметным, когда ребенок принимается ерзать и плакать, особенно по ночам. Свое имя криксы получили от криков, которые издают их жертвы. Против крикс применяли заговоры: «Криксы-вараксы! Идите вы за крутые горы, за темные лесы от младенца!», сбрызгивали ребенка освященной водой, «выкуривали» крикс, заставляя ребенка дышать дымом, или «снимали относ» – измеряли ниткой детское тело, нашептывая при этом наговоры, затем измерительную нитку относили на перекресток дорог или в глухое место, чтобы «криксы сгинули».

Проклятые дети, унесенные нечистой силой, могли превращаться в подпольников – входить в «чертову семью», проживающую под полом избы. Эти дети незримо живут рядом с прежними родичами, но во всем отныне послушны нечисти. Правда, девушки-подпольницы могут иногда навещать своих сестер и матерей в «людском» мире. Увидеть подпольника, как считалось, можно, встав на лестнице, что ведет в подпол, и посмотрев между ног. По замечанию М. Н. Власовой, вера в подпольников могла быть связана со старинным обычаем погребения покойников прямо в доме и с представлением, что все умершие родственники остаются «в доме».

Особняком среди похищенных / подмененных детей стоят безрукие и одноногие игоши – духи мертворожденных и скончавшихся без крещения младенцев, которых нередко тоже закапывали в подполе избы. Эти духи склонны озорничать и портить домашнее имущество.

Конечно, сами дети, на которых позарилась нечистая сила, никакого отношения к нечисти не имеют – они лишь жертвы ее происков, а вот «колоды», оставляемые чертями взамен украденных детей, и те страшилища, которыми пугали (и кое-где пугают до сих пор непослушных ребят), явно отличаются «бесовскими склонностями». Насколько можно судить по записанным фольклорным текстам, никаких сомнений на сей счет в традиционной культуре не возникало.

Упыри, еретики и другие покойники

Русская нечисть, как мы уже знаем, условно делится на две большие группы, неравные по численности.

К первой группе относятся те фольклорные персонажи, которые обладают несомненной личной индивидуальностью (Кощей, Яга, Лихо) или, как бесы с чертями, наделяются теми или иными признаками и повадками, что превращают их, так сказать, в индивидуальность коллективную, отличную от прочих – и явно принадлежащую к «иному», потустороннему миру.

Во вторую же группу входят сверхъестественные персонажи, «заимствованные» из мира реального, – олицетворения тех негативных явлений, которыми сопровождается обычная человеческая жизнь и которые в традиционной культуре удостаиваются «овеществления»: это и болезни (лихорадки), и детские страхи, и многое другое.

Особое место среди персонажей этой второй группы занимает смерть – точнее, Смерть, с прописной.

* * *

Правомерно ли утверждать, что Смерть относится к представителям нечистой силы? Думается, что да, ведь фигура Смерти в фольклорных текстах – быличках, сказках, загадках – изрядно демонизируется: она – «живой скелет» или старуха (ведьма) с косой, может появляться из-под земли (то есть из преисподней) или вовсе «из ниоткуда», чрезвычайно голодна и прожорлива, защититься от нее и «прогнать», хотя бы временно, можно теми же магическими средствами – специальные обряды, соль, порох, редкие травы и пр., – что помогают против другой нечисти.

Тут можно вспомнить и образ Коровьей смерти – воплощения повальных болезней домашнего скота, – которая тоже воображалась «живым скелетом» или старухой и которую тоже пытались отвадить, совершая обряды (опахивание, «закапывание»), чертя магические круги и применяя всевозможные «хитрые» способы, действенные против нечисти.

* * *

Вот описание демонической Смерти из русского духовного стиха об Анике-воине:

До половины пути [до] начального града

Ерусалима не доехал.

При пути при дороге

Анике же чудо объявилось:

У чуда ноги лошадиные,

У чуда тулово звериное,

У чуда буйна глава человечья,

На буйной главе власы до пояса.

Кстати говоря, в том же духовном стихе Смерть сама, пусть косвенно, признает свою принадлежность к нечистой силе, когда заявляет:

Не можно мне строить соборную церковь,

Не можно мой лик писать на иконах,

Не можно мне стоять во Божьей церкви на престоле

И не можно на меня Богу молиться,

Не можно мне местные молебны служить.

Вдобавок ряд фольклорных сюжетов с участием Смерти в немалой степени схожи с сюжетами о глупом черте, и отсюда тоже напрашивается вывод, что Смерть и нечисть «родственны».

Смерть в таких текстах, с одной стороны, владеет, как и черт, колдовской, «иномирной» силой, однако, с другой стороны, она доверчива и даже глуповата, ее не составляет труда одурачить, спрятать в табакерку или в сундук, а потому герои сказок, например, не страшились с ней состязаться. Впрочем, в конце концов она все равно берет верх над человеком.

Если Смерть – это нечисть, то ничуть не удивительно, что и о людях, которых она забирала, в традиционной культуре складывались соответствующие представления.

Считалось, что большинство людей умирает «положенным образом, как заведено», хотя жизнь на этом не заканчивается, – покойник продолжает жить, только на «том свете»; вот почему было принято – и порой практикуется по сей день – класть в гроб монеты, чтобы «откупиться» от мертвых соседей, ставить штоф с водкой и закуску («на угощение»), и так далее. Более того, все недавно умершие «беспокойны» и даже опасны, поскольку их посмертная участь еще не определена высшими силами.

Это стойкие отголоски архаических верований, согласно которым павшего воина хоронили с оружием и конем, дабы он мог сражаться и по «ту сторону», а властителю «подбирали» посмертное сопровождение, убивая его слуг и наложниц.

И в христианстве, и в более ранние времена верили, что мертвецы порой встают из могил; в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях под 1092 г. сообщается о нашествии на Полоцк «бесов» и мертвецов («навье»), которые нападали на горожан.

Грознее всего первые сорок дней после смерти, когда всякий покойник способен «ходить и показываться»; по истечении этого срока мертвым «положено» удалиться в иные места – «в царство ли небесное, в ад ли кромешный», – но это происходит далеко не всегда. Умершие продолжают навещать родной дом, их «водит бес» либо отягощают недоделанные дела и осиротевшие дети, а также прижизненные «обиды», которые не дают правильно упокоиться; еще такие назойливые и мстительные мертвецы нередко досаждают живым «из зависти» к ним – и тем самым присоединяются к нечистой силе, благо им приписываются чудесные способности (в первую очередь сам факт «восстания из мертвых») и стремление навредить.

Известны былички и предания об умруне – первом покойнике, похороненном на каком-либо кладбище. По праву первенства он становится главным над всеми прочими погребенными, иногда заимствует их силу и распоряжается своими «подданными», заставляя тех преследовать живых.

Особый разряд «беспокойных», «живых» мертвецов составляют так называемые заложные покойники, как предложил когда-то этнограф Д. К. Зеленин, или покойники забытые, как предпочитают их называть современные исследователи. Это те, кто окончил свои дни неестественной смертью, – самоубийцы, опойцы, погибшие, сгинувшие без следа, а также колдуны и ведьмы.

Заложными или забытыми покойниками будто бы именовали тех, кто был погребен без отпевания, кто заблудился в лесу, утонул в реке, пропал без вести или был похищен нечистой силой вследствие родительского проклятия. Зеленин, ссылаясь на старинное послание Максима Грека, утверждал, что этих мертвецов не предавали земле, а закладывали («заложный» = «заложенный») их тела досками или камнями («отынять колием»). Сегодня выдвинуто обоснованное предположение, что Максим Грек подразумевал не закладывание, а обнесение частоколом.

Если «родителей», то есть обычных покойников, в поминальные дни могли даже приглашать к обеду – правда, все равно старались поскорее от них избавиться, чтобы мертвые не увели живых за собой на тот свет, – то заложные покойники внушали несомненный страх. В таких покойниках видели стихийных духов – вспомним истории о «приспанных» и похищенных нечистью детях, которые сами становятся чертями и начинают «подсылать огонь» или «мутить воду» – и впрямую причисляли их к нечисти.

* * *

Самыми страшными среди заложных покойников признавались ведьмы и колдуны. В традиционной культуре бытовало убеждение, что эти покойники способны вставать из гроба и «ходить, пока не истлеют кости», что их тела в могиле не гниют, а покрываются чешуей, волосы седеют, а на ногах и руках вырастают длинные и острые когти. По ночам они пугают путников и даже проникают в людские дома, где настойчиво требуют еды, или попросту «заедают» людей.

В некоторых областях России таких колдунов и ведьм именовали соответственно еретиками и еретицами. Исследователи отмечали, что еретиком колдун становился только после смерти: «Один и тот же человек – кудесник, знахарь и порчельник – называется в жизни колдуном, а по смерти, если бы он заходил по ночам и стал бы есть людей, – что бывало на веках, – еретиком».

Утверждалось, что они могут «портить» живых и губить скот, пуская «наговоры по ветру», что они питаются младенцами, что «иссушивают» каждого встречного и вообще необычайно злы. Эта приверженность злу наряду со сверхъестественными способностями очевидно превращала еретиков в нечистую силу (иногда утверждалось, что «оживает» не сам колдун, что его поднимает из могилы бес, который вселился в мертвое тело).

Любопытно, что в Поволжье и на Урале к еретикам причисляли «душегубца и еретика» Стеньку Разина. Еретиками же народная молва называла убийц князя Андрея Боголюбского, взятого на мечи собственными боярами, одного из самозванцев, пожелавшего занять русский престол в Смутное время и выдававшего себя за сына Бориса Годунова.

Само слово «еретик / еретица» происходит не напрямую от греческого «ересь» (αίρεσις), а от русского производного «ересть, ересно» – «волшебство, колдовство»; «еретничать» значит «колдовать». Еретики, как считалось, заключают договор с дьяволом на определенное число лет жизни; если они умирали раньше назначенного срока, то поднимались из могилы, чтобы дожить оставшиеся годы».

Позднее предание сообщает, что с еретиками удалось справиться после принятия христианства: «Досель худо от еретиков было, сохрани Бог, как худо. <…> После того как Христос по земле прошел, – еретикам ход усекло, вся нечисть разбежалась; а то было время: только солнце село, – не оставайся один на улице: беда!.. Да и в избу ползут».

Ради избавления от такой напасти могилы подозреваемых в «ерести» колдунов разрывали, переворачивали покойников, подрезали им пятки и вбивали в спину осиновый кол. В качестве оберегов от этих мертвецов использовали кошек, которых еретики боятся, потому что кошки их «насквозь видят», а «прогнать» еретика можно криком петуха, как и любую нечисть.

* * *

К нечистой же силе, пусть менее грозной, относили также тех покойников, кто не способен «утихомириться», потому что покончил с собой или умер от пьянства, «бесовской хвори». Они, как считалось, бродят возле места своей гибели и пугают живых, а еще могут сниться живым и требовать, чтобы их похоронили по всем правилам. Пьяниц и после смерти мучает жажда, поэтому они не ведают покоя; либо, попав «в присягу» к чертям, они вынуждены, как и самоубийцы, служить «подлинной» нечисти ездовыми животными. Причем «чертова езда» как природное явление сопровождалась обычно сильным ветром, а утопленники могли «взбалтывать» реки; эти признаки указывают на связь таких покойников со стихиями и дают понять, что их считали стихийными духами.

Наименее опасными среди заложных покойников признавались те, кто умирал внезапно, скоропостижно; более того, верили, что тот, к примеру, кого убило громом, попадет в царство небесное. Под влиянием церкви позднее распространилось мнение, что погибший от молнии человек был праведником и невинно пострадал из-за беса, который спрятался за него от Божьего гнева.

* * *

Особняком от прочих заложных покойников, связанных с нечистой силой, стоят упыри – хвостатые и кровожадные покойники, безусловно причисляемые к нечисти.

Само слово «упырь» в русском языке известно как минимум с XIV века: в поучениях против язычества сохранились упреки тем, кто «кладет требы», то есть приносит жертвы, «упырям и берегиням»; а в тексте «Толкование на книги пророческие», оригинал которого датируется XI столетием, упоминается некий книжник по прозвищу Упырь Лихой. Если учесть, что слово «лихо» в традиционной культуре обозначало все злое, то это прозвище явно отсылает к магическим практикам и взаимодействию его носителя с потусторонним. Иных сведений об упырях и берегинях с древности не сохранилось. Многочисленные толкования образа берегинь, известные с XVIII столетия и развиваемые по сей день, – всего-навсего лингвистические и псевдолингвистические реконструкции разной степени произвольности.

По одной версии, слово «упырь» образовано от древнего корня со значением «раздутый», по другой – от слова со значением «не преданный огню». Впрочем, нынешние лингвисты пришли к выводу, что существует «более десятка» этимологий этого слова.

Главная особенность упырей и главное их отличие от прочих, даже самых опасных для живых покойников состоит в том, что эти мертвецы падки на «живую кровь», которую они жадно пьют (а также высасывают молоко у домашнего скота); это пристрастие во многом роднит их с европейскими вампирами, и совершенно нельзя исключать, что традиционная русская культура в XVIII–XIX столетиях, как и отечественная массовая культура XX века, испытала сильное воздействие поздних европейских представлений о вампирах, благодаря чему «наши исконные» упыри сделались этаким местным аналогом европейских «кровососов».

После публикации повестей Дж. Полидори и других европейских писателей-романтиков, а в особенности после выхода романа Б. Стокера «Дракула» (1897) не будем забывать и о влиянии голливудского кинематографа, в котором вампирская тематика крайне популярна.

Порой упырей отождествляли с навьем – с летописными покойниками, способными жить после смерти. Трудно сказать, что конкретно понималось в Древней Руси под словом «навье», поскольку сохранившиеся сведения предельно отрывочны. С легкой руки Ю. П. Миролюбова, составителя «Велесовой книги», в современную культуру проникло и утвердилось представление о Нави как о древнеславянском мире мертвых и обители темных божеств, части триады Явь (мир людей) – Правь (мир светлых высших сил) – Навь. Навью был посвящен «велик день» народного христианского календаря (четверг Пасхальной недели), и считалось, что в этот день покойники справляют в церквях собственную литургию. Еще Навьим днем называли Радуницу, один из главных «родительских» праздников народного календаря, когда ходили на кладбище и «угощали» покойных.

* * *

Другое название упырей, как считается сегодня, – вурдалаки, но это слово не народное, а придуманное Александром Пушкиным, который воспользовался южнославянскими и западнорусскими представлениями о людях-оборотнях, способных превращаться в волков, – волколаках (вовкулаках, врколаках).

Вообще упыри более всего известны на юге и юго-западе России и в других южнославянских землях; на Русском Севере и в центральных областях поверий и быличек о них почти нет, но в наши дни – именно благодаря широкому влиянию массовой культуры – этот фольклорный образ прочно вошел в представление широкой публики о традиционной русской культуре.

Разумеется, отечественная литература не могла пройти мимо столь ярких фольклорных образов, как «живые» покойники. Из классики русской словесности на ум сразу приходят сочинение Николая Лескова «Привидение в Инженерном замке», «Призраки» Ивана Тургенева и, конечно, повести «Упырь» Алексея Толстого и Георгия Чулкова. Но этими текстами «мертвецкая» и «вампирская» темы в русской литературе отнюдь не исчерпываются; как и в случае с бесами-чертями, сколько-нибудь полный список художественных произведений такого рода выглядит нескончаемым – и регулярно пополняется, равно как и кинолетопись «живых мертвецов» и компьютерная индустрия.

* * *

Подводя итог, вернемся к началу нашего очерка: смерть как одно из важнейших событий человеческой жизни не могла остаться без внимания традиционной культуры, и русский фольклор знает множество форм осмысления этого явления – от загадок до сказок и духовных стихов. Жизнь после смерти представлялась, с одной стороны, блаженством в загробном мире, в полном соответствии с древним языческим, а затем и с христианским вероучением, но, с другой стороны, эта жизнь могла обернуться «суетной маетой» неупокоенного существования, грозившего попаданием в лапы нечистой силы и дальнейшим собственным перерождением в нечисть.

Дивьи люди и иные «нечистые» народы

С незапамятных времен людям свойственно воображать, будто за пределами известного им мира обитают всевозможные диковинные существа и не менее диковинные народы.

Еще «отец истории» Геродот, когда рассказывал о краях, далеких от Греции и Персии, не чурался «впадать в баснословие», как говорили наши предки, желая отделить правду от вымысла; а на средневековых европейских картах все те пространства, где еще не побывали первопроходцы, обозначали просто и недвусмысленно – «Здесь водятся драконы».

Русская традиционная культура тоже исправно следовала этому неписаному правилу и населяла тот мир, о котором ведала лишь понаслышке, разнообразными экзотическими племенами и породами чудесных животных.

Даже сегодня, когда вся планета, казалось бы, доступна для наблюдения и белых пятен на географических картах не осталось, человеческое воображение продолжает экзотизировать, как говорят ученые, население ближних и дальних территорий, то есть находить у этого населения какие-либо «чуждые» и причудливые особенности; только в наши дни «чужим» народам приписываются не столько магические или физические, сколько нравственные отличия от «нас». Речь о так называемых национальных стереотипах, для которых придумывается соответствующая символика, «отчуждающая» другие народы и придающая им иной – как правило, не слишком-то лестный – облик: так, в коллективном воображении Запада Россия – это «медведи, водка и балалайка», в коллективном воображении Европы Китай – вечно голодная «желтая угроза», и т. п. Кроме того, не будем забывать о пресловутых инопланетянах, столь популярных в фантастической литературе и уфологии, а также о рептилоидах и тому подобных существах.

Народная культура самостоятельно осваивала разве что ближайшие окрестности мест обитания, судя по фольклорным и литературным текстам XVIII и XIX столетий. Даже градоначальник соседнего крупного города, не говоря уже о «государе-ампираторе» в Петербурге, виделся русским крестьянам личностью крайне необычной и наделенной некими магическими качествами, – однако из русской книжности и церковных проповедей, а позднее из азбуковников, лубка и книг для народного чтения в нее проникали и сведения об иных землях, где якобы проживали «заморские антиподы».

Сами русские книжники, в особенности ранние, переводили византийские тексты такого рода – хроники, жития святых, откровения и светские сочинения, вроде «Романа об Александре», – причем дополняли порой переводные тексты собственными вставками, содержавшими в том числе слухи о тех или иных диковинных чужеземцах. А еще с распространением христианского вероучения в народной культуре стало утверждаться представление о разделении всех народов на свете на «благие», исповедующие правильную веру, и «нечистые».

Вот таким образом в русской традиционной культуре сложился коллективный образ «дивьих людей», населяющих далекие земли и обладающих какими-либо характерными особенностями, «каких у нас не встретишь».

Древнейшие письменные источники сведений о «дивьих народах» на русском языке – это, по-видимому, переводные «Сказание об Индийском царстве» и «Александрия» («Роман об Александре»), или жизнеописание Александра Македонского, изобилующее экзотическими подробностями (оба текста – XIII или XIV век).

В «Сказании об Индийском царстве» его правитель, легендарный христианский владыка восточных земель пресвитер Иоанн, хвалился, что в его владениях «живут в одной области немые люди, а в другой – люди рогатые, а в иной земле – трехногие люди, а другие люди – девяти сажен, это великаны, а иные люди с четырьмя руками, а иные – с шестью. И есть у меня земля, где у людей половина тела песья, а половина человечья, а у других моих людей очи и рот в груди. В иной же моей земле у людей сверху большие рты, а другие мои люди имеют скотьи ноги. Есть у меня люди – наполовину птица, наполовину человек, а у других людей головы собачьи».

Все такие телесные уродства в народной культуре считались признаками принадлежности к потустороннему миру и нечистой силе, поэтому неудивительно, что постепенно – благо сказание пользовалось на Руси изрядной популярностью – эти «портреты» чужих народов были усвоены и переосмыслены фольклором.

Любопытно, что на иконах XVI–XVII столетий, по замечанию исследователя Ф. А. Рязановского, бесов нередко изображали «в виде “псиголовца” (кинокефала) – человека в цветном скоморошьем или польском жупане и сафьяновых сапогах, но с собачьей головой на плечах, покрытой длинной кудластой шерстью, с собачьими ушами и красным высунутым собачьим языком».

В «Александрии» рассказывалось о походах Александра Македонского до самых «пределов мира» и о славных победах этого знаменитого полководца древности над «огромными женами», что все крылаты и ногти у них огромные, как серпы, тело же все в волосах»; над «женами дикими, высотой в три сажени каждая, косматы, как свиньи, и глаза их сияли, как звезды»; над «людьми чудными», у которых «шесть рук у каждого и шесть ног»; над «псоглавыми людьми», у кого «все тело человеческое, а голова песья; говорят же они так: то как люди, то лают как псы»; над кентаврами, над одноногими людьми (моноподами), над «людьми величиной в локоть» и над многими другими.

Ранний энциклопедический свод «Луцидариус» XVI века, тоже переводной, добавлял к этому перечню племена монокулов – одноглазых, людей, что ходят задом наперед, людей без головы, орионов – людей, что умирают на зиму, а по весне воскресают, и так далее. Словом, мир за границами Руси, как считалось, населяли чрезвычайно причудливые существа.

Лишь некоторые из них признавались благими – например, рахманы, о которых подробно повествовала «Александрия», блаженные насельники Макарийских островов. В апокрифическом «Слове о рахманах», дополнявшем «Александрию», сообщалось, что на этих островах «никакие плоды никогда не оскудевают во все времена года, ибо в одном месте цветет, в другом растет, а в третьем урожай собирают». Рахманы, по «Слову», благочестивы и «живут совершенно без стяжания… обитают нагие у реки и всегда восхваляют Бога. Нет у них ни четвероногих, ни земледелания, ни железа, ни храмов, ни риз, ни огня, ни злата, ни серебра, ни вина, ни мясоедения, ни соли, ни царя, ни купли, ни продажи, ни свар, ни боя, ни зависти, ни вельмож, ни воровства, ни разбоя, ни игр… Мокрым и сладким дождем насыщаются и от всяких болезней и тления свободны, мало овощей и сладкой воды принимают, веруют искренне и беспрестанно молятся».

* * *

Подавляющее же большинство иноземных народов в русской традиционной культуре относили к «нечистым», зачастую не делая различия между народами дальними и ближними.

Первым победителем «нечистых» народов считали все того же Александра Македонского, который, согласно «Александрии», запер эти народы под высокими горами, «чтобы они больше в мир людской не вышли». Две горы по молитве Александра к Богу сошлись почти вплотную, а между ними македонский царь поставил ворота из материала, не подвластного ни огню, ни железу, и посадил за воротами густой терновник.

За этой преградой очутились библейские «гоги и магоги», а также «анагосии, агисы, азанихи, авенресы, фитии, анвы, фарзании, климеады, занерииды, теании, мартеаны, хамоны, агримарды, ануфиги, псоглавые, фердеи, алане, сфисоны, кенианиснеи, салтары», обреченные вечно томиться взаперти «по причине их нечистоты».

Подвиги Александра впоследствии сделались одной из излюбленных тем русского лубка, благодаря чему о них стало широко известно в народной культуре, и сюжет с запиранием «нечистых» народов вошел в фольклор.

Впрочем, если судить по обилию «иноземцев» и «иноверцев» в рядах русской нечисти, преграда, установленная Александром, оказалось не такой уж прочной, и какие-то «нечистые» племена все-таки сумели из-за нее вырваться.

Во всяком случае известно, что в некоторых областях России бесов-чертей рядили в иноземные платья. На иконах бесов нередко изображали поляками, литовцами (в память о нашествии Смутного времени) или «черными муринами» / «эфиопами».

Само слово «мурин» («мюрин»), исходно обозначавшее чернокожего человека, со временем сделалось одним из прозвищ бесов. Более того, бытовало убеждение, что бесы-черти – «такие же люди, но нерусские, неаккуратные и неуклюжие».

Помимо «пришлых» и отдаленных, к «нечистым» народам относили и тех, с кем русский народ близко соседствовал – или даже от которых вел свое происхождение. К числу последних принадлежали, в частности, волоты (велеты) – существа-исполины; как писал В. И. Даль: «Прежде нас жили на свете волоты, великаны, а после нас будут пыжики, т. е. карлы. Народное поверье волотам назначает место жительства в вологодской стороне; вероятно, этому подало повод одно только сходство звуков».

Тот же автор упоминал, что, по преданию, «целый народ волотов заживо ушел под землю». Эти волоты считались язычниками и «ушли» с утверждением христианства: Господь их истребил или превратил в обычных людей, а памятью о них служат многочисленные курганы и «исполинские» кости в земле (скорее всего, кости мамонтов).

Если волоты жили когда-то в прошлом и были «своими», пусть и «нечестивыми язычниками», рядом с древними русичами и в одно время с ними проживали степняки, немало досаждавшие Руси и потому во многом демонизированные русским эпосом и русским фольклором.

Кипчаки (половцы), печенеги, куманы, хазары – все они воспринимались как «нечистые», злобные и коварные «татаровья». Многие былины рассказывают о поединках русских богатырей с «погаными татаровьями», рисуя наступление демонических полчищ: «Подымалася сила татарская, / Что татарская сила, бусурманская, / Что на славную матку святую Русь» («Михайло Козарин»).

Ближе всего к общим представлениям о нечистой силе в русском фольклоре татарские цари – Идолище Поганое и Калин-царь. Последний чаще всего просто зовется «собакой» («собака царь Калин»), а об Идолище говорится, что он «в длину две сажени печатных, / А в ширину сажень печатная, / А головище что люто лохалище (лохань. – К.К.), / А глазища что пивные чашища, / А нос-то на роже с локоть был».

* * *

Вряд ли будет преувеличением сказать, что степняки-«татаровья» на протяжении нескольких столетий оставались для русского фольклора – из-за последствий татаро-монгольского ига и постоянных набегов со стороны кочевников – главным «нечистым» народом, однако со временем им на смену пришли «ляхи и паны», а тех, в свою очередь, сменил в XIX–XX столетиях едва ли не самый мистический с точки зрения современной отечественной культуры «нечистый» народ – белоглазая чудь.

Впервые о чуди упоминает Повесть временных лет. Это вставка 1113 года о «заволочской» – обитающей за волоками на Двине – чуди. Это финно-угорский народ, живший на севере славянских земель; среди его потомков, в частности, – современные вепсы.

С другой стороны, чудь историческая, конечно, не тождественна чуди фольклорной. О последней еще в XVIII столетии поэт В. Г. Тредиаковский писал, что «речение Чудь… протолковано за сокращенное имя Чуждь, знаменующее чужеземца». Сказания о чуди известны по всему Русскому Северу, а также на Урале и в Сибири.

За фольклорной чудью как за языческим племенем закрепилась слава «колдовского» народа, который не желал креститься. На реке Мезени рассказывали, что чудь спускалась в низовья этой реки, «убегая от православной веры». Где-то на берегах этой же реки чудь прятала, по преданиям, свои сокровища.

Представители чуди – а белоглазой чудь прозвали, видимо, из-за слабой пигментации глаз у исторического народа, и только впоследствии это определение сделалось фольклорным эпитетом – обладали неимоверной силой («чихом барана убивал») и некими неопределенными магическими способностями («могли переговариваться между собой на дальние расстояния»). На Русском Севере чудь считали первопредками и первыми насельниками этих земель. Имеется предание о противостоянии чуди Александру Невскому, который молитвой призвал себе на помощь святых Бориса и Глеба и «побил всех нехристей».

Главный фольклорный сюжет, связанный с чудью, – это сюжет исчезновения чуди в земле, как ранее произошло с волотами. Якобы чудь, гонимая христианами, «выкапывала ямы, укрывалась в них настилками на подпорах, и если, отбиваясь в этих ямах, видели они неминуемость поражения, то разрушали подпорки и гибли», как писал поэт Константин Случевский, в конце 1890-х годов совершивший поездку по северо-западу России.

В конце XVIII века этнограф П. Б. Иноходцев записал предание о «русско-чудских» войнах: первые жители Каргополья были «поганые сыроядцы и белоглазая чудь, кои, приходя в пределы белозерские, делали великие опустошения… Жестокое сие иго терпели белозерцы, доколе не избавил их от оного князь Вячеслав. Собрав войско, обратил он все силы на отражение поганых от пределов своих и, проходя с большим трудом дремучие леса, топи и болота, прогнал чудь до берегов Белого моря».

Возможно, заселение территорий русскими действительно не везде происходило мирно и порой случались расправы, которые легли в основу фольклорного сюжета. Но в целом этот сюжет сильно напоминает истории об исчезновении целых городов (к примеру, града Китежа), которые так скрывались от врагов; не исключено, что и в случае с чудью мы имеем вариант такого сюжета, подразумевающего, если использовать современную политическую метафору, «столкновение цивилизаций» и поглощение одной культуры другой.

На Урале в 1920-х годах был записан схожий рассказ о дивьих людях, живущих в горах. Они скрылись под землей, чтобы их никто не тревожил, а сами «выходят из гор и ходят меж людьми, но люди их не видят».

Однако нельзя не отметить, что сегодня в отечественных СМИ имеет хождение мистическая, если угодно, трактовка этого сюжета, и выражение «чудь в землю ушла» толкуется буквально как «врастание» людей в землю.

Исчезнув, чудь белоглазая кое-где оставила после себя курганы – преимущественно на Русском Севере: «На Кинг-острове… легла вся чудь. Этот остров считается священным, он порос лесом, и рубить этот лес считалось греховным и опасным, так как если сама убитая чудь и не вступится непосредственно за свои права, то она впоследствии должна отомстить оскорбившему ее святыню» («Северные предания»).

Но вправду ли чудь исчезла? Еще в середине XIX столетия этнограф П. С. Ефименко записал предание, гласившее, что «чудь имела красный цвет кожи и скрылась от новгородцев на Новую Землю и ныне там пребывает в недоступных местах».

Конечно, этнографические данные – раз уж приходится возвращаться к сопоставлению чуди реальной и фольклорной – этого не подтверждают; скорее всего, в ту пору, когда была сделана запись, Новая Земля представлялась чем-то вроде края света, куда мог уйти «нечистый» народ. Хотя сама версия переселения чуди на север выглядит любопытной – и побуждает вспомнить древние легенды о Гиперборее, чудесной стране на Крайнем Севере, недоступной для простых смертных.

В современной отечественной культуре по понятным причинам – времена изменились, мир представляется освоенным, планета видится досконально изученной – фольклорные истории о диковинных, а тем более о «нечистых» народах не очень-то востребованы. На память приходит только телесериал «Территория» (2020–2023), сценарий которого частично опирается на предания народа коми, родственного исторической чуди. Тем не менее коллективное воображение продолжает свою работу и подпитывает нынешний фольклор новыми образами, которые, если к ним присмотреться, подозрительно похожи на образы двух- и более вековой давности.

Приложения

Кощей

Кощей – он же «Кощей Трипетович, царь Золотой Орды», «царище-Вахрамеище», «Кощей царь неверный», «Кошей Кошеевич», «Коршей Коршеевич», «Кощавич», «Косцей», «Костий» и другие.

В былине «Повесть о князе Владимире Киевском и о богатырях киевских, и о Михайле Потоке Ивановиче и царе Кащее Золотой Орды»:

…тут почал царь Кощей Золотой Орды собирать войска…

и пошел под Киев-град.

* * *

В других вариантах той же былины имя царя звучит иначе.

В книге «Язычество Древней Руси» (1988) Б. А. Рыбаков ссылался на следующую фразу из реконструированных русских летописей: «И плы (идол Перуна) из света во кошьное, сиречь во тму кромешную» (Новгородская III летопись. СПб., 1841), а далее пояснял, что, с его точки зрения, слово «кошное» не оставляет сомнений в своем «инфернальном значении», что это «славянское царство мертвых, которое можно сопоставить с владениями царя Кощея Бессмертного». Вывод выглядит весомым, вот только представления о темном подземном царстве (преисподней) появились на Руси, скорее всего, уже под влиянием христианства, а в языческую эпоху загробный мир – Ирий – не разделялся на ад и рай и вовсе не имел «инфернального значения», поэтому признавать Кощея «русским Аидом», как поступает академик Рыбаков, вряд ли возможно.

Кинокарьера Кощея

Фильмы: «Огонь, вода и… медные трубы» (1967), «Веселое волшебство» (1969), «Новогодние приключения Маши и Вити» (1975), «Там, на неведомых дорожках» (1982), «После дождичка в четверг» (1986), «На златом крыльце сидели» (1986), «Сказка про влюбленного маляра» (1987) и «Лиловый шар» (1988); если же принять во внимание такие фильмы, как «Марья-искусница» (1959), «Королевство кривых зеркал» (1963), «Варвара-краса, длинная коса» (1969), «Финист – Ясный сокол» (1975), где действуют отрицательные персонажи, очень похожие на Кощея по своим злодейским функциям, то фильмография Кощея будет насчитывать не менее полутора десятков кинолент.

История Кощея в книге Александра Вельтмана «Кощей Бессмертный. Былина старого времени» (1833)

Кощей был богатырем, но предал товарищей и был проклят. Из-за этого проклятия Кощей «с досады сохнет, как паровая лучина, и наконец, обратившись в злую силу, покрытую морщинами, с огромной всклокоченной головой, с впалыми очами, носится по миру, похищает красных невест и жен и уносит их за тридевять земель в тридесятое царство»; он – настоящее чудовище: «Старик не старик, а сед как лунь и весь в морщинах; человек не человек, а с руками и ногами; зверь не зверь, а с когтями и с хвостом длинным, как вдаль извивающаяся дорога; птица не птица, а с красным клювом да с мохнатыми крыльями, как у нетопыря; конь не конь, а из ноздрей дым столбом, из ушей полымя». В финале романа Кощей предстает символическим воплощением всего дурного в человеке: «Силачу необходимо противосилие, как пища; он счастлив, когда встречает его. Так и Иве Олельковичу (богатырю. – К. К.) необходима борьба с Кощеем».

Кощей в литературе XX века

Нашими примерами «присутствие» Кощея в современной литературе, конечно же, не исчерпывается, но в нашу задачу отнюдь не входит намерение составить и представить подобный список.

В цикле романов Андрея Белянина «Тайный сыск царя Гороха» этой условной Русью оказывается неведомое сказочное царство со столицей в городе Лукошкино, где властвует позднее русское Средневековье, временами обретающее черты русского города и государственного устройства XV–XVI веков. Страна, которой правит царь Горох, поддерживает дипломатические контакты с другими странами, – в частности, со Степью, где царствует Кощей (то же допущение делает и Денис Новожилов, автор тетралогии «Тридевятое царство», где Кощей правит кочевниками-степняками), причем при его дворе служат мессы! При столь пестрой смеси исторических и псевдоисторических декораций уже неудивительно, что «наша» нечисть (та же Баба Яга) верит в христианского Бога, а Кощея называют «антихристом» и «басурманином» в значении «человек, отвергающий Христову веру».

Сам Кощей у Белянина «имя свое получил от родителей, они его еще ребеночком вместо молока кровью человеческой поили. И вырос он оттого невероятно силен, худ и злобен. Цепных псов зубами рвал, подковы в узел пальчиками одной руки завязывал, а уж с виду как страшен – ровно скелет живой, желтой кожею обтянут, только глаза и светятся!». Белянинский Кощей правит степняками-шамаханами: «Для шамаханов или какой другой разной погани – он бог и царь. Я так думаю, что вправду старые люди говорили, будто род шамаханский от Кощея идет», – и упорно строит козни против Руси.

В «славянских» циклах Олега Шелонина и Виктора Баженова – «Тридевятое государство» и «Царский сплетник», а также в романе «Алеша Драконыч» – тоже активно действуют персонажи славянского фольклора: волхвы, колдуны, домовые, лешие, волкодлаки, Баба Яга, Змей Горыныч, медведь Михайло Потапыч и прочие.

Особое место в обоих циклах занимает Кощей Бессмертный – верховный криминальный авторитет Тридевятого царства. Даже притом, что в первом цикле он, по большому счету, не является главным злодеем и уже во втором романе трилогии переходит на сторону «наших», которые идут воевать «не-наших», этот персонаж постоянно притягивает к себе внимание читателя. Кощей – классический злодей-неудачник: какую бы каверзу он ни задумал (его мечта – покорить мир), всякий раз случается что-нибудь, что рушит его планы, – явная отсылка к советскому кинематографу, в котором образ Кощея получил такую трактовку. Во втором цикле Кощей сам называет себя богом, да и противники отзываются о нем как о «мелком славянском божке»; видимо, такое объяснение бессмертия Кощея показалось соавторам наиболее логичным.

В повести белорусской писательницы Ольги Громыко «О бедном Кощее замолвите слово» автор использует фольклорный сюжет о пленении Кощея: главная героиня, дочь царя Василиса Прекрасная, выходит замуж за демонического властелина сопредельного царства Кощея и побеждает хитростью злую ведьму Марью Моровну, которая сумела околдовать Кощея и его слуг.

В повести достаточно отсылок к условно славянским реалиям, которые создают для читателя узнаваемый «славянский» мир; одновременно многие фольклорные образы и мотивы получают феминистическую трактовку: царь, Илья Муромец, ухаживающий за Василисой, воевода Кощея и сам Кощей не принимают самостоятельных решений, им обязательно требуется женский совет; все сколько-нибудь значимые события так или иначе подразумевают участие женщин, вплоть до финального поединка между Василисой и Марьей Моровной; богатыри, состоящие при царе, уступают в силе и ратном искусстве «богатыркам» и т. д. В результате сюжет полностью утрачивает героический пафос и оказывается лишь «декорацией» для любовной истории со счастливым концом, а Кощей – первоначально этакий русифицированный барон Синяя Борода: «За неполный год сменилось у Кощея шесть жен, больше месяца ни одна не продержалась. Сорок дней, душегубец, в трауре походит, и снова к царским дочкам сватается. Трижды с Берендеем породнился, трижды с Горохом, теперь и до нашего Лукоморья черед дошел» – становится счастливым мужем.

Совсем иначе, избегая отсылок к советскому сказочному кино, рисуют Кощея другие авторы славянского фэнтези – в частности, Александр Рудазов. В его трилогии «Преданья старины глубокой» имеется условно-историческая Русь, в которой с Владимирским княжеством Всеволода Большое Гнездо соседствует сказочное Тиборское княжество Берендея; Русь оказывается втянутой в войну с «восходным» (по географическому положению относительно Руси) Кощеевым царством. Правитель этого царства, «сын Вия и Живы» (! – К.К.), лишен какого бы то ни было сходства с персонажем советского сказочного кинематографа. Скорее рудазовский Кощей – доведенное до абсолюта воплощение зла из русских народных сказок: «Сухопарый костлявый старик, восседающий на железном троне, напоминал змею. Холодные равнодушные глаза, хищный нос коршуна, впалые щеки, неподвижные черты, мертвенно-сизая кожа, испещренная струпьями, похожая на ветхий пергамент. Он практически не шевелился – за последние десять минут на лице не вздрогнул ни единый мускул, не опускались веки, не дрожали губы. Маска. Высохшая кожаная маска, туго натянутая на костяной череп… Не человек на троне сидит – кошмар ночной».

Как и внешность, поступки Кощея – убийство тиборского князя, убийство дочери Деда Мороза (этакий авторский этиологический миф, объясняющий, почему Снегурочка приходится Деду Морозу внучкой), стремление истребить русичей до последнего человека и т. д. – также значительно превосходят масштабностью те мелкие злодейства, на которые Кощей был способен по воле советских сценаристов и многих нынешних авторов, воспроизводящих в своих текстах кинематографическую трактовку этого образа. Вообще главы всех трех романов, посвященные Кощею и его деяниям, тяготеют к стилистике хоррора.

Наконец, в цикле романов о ведьмаке Смолине Андрея Васильева о Кощее говорится, что он – муж славянской (реконструируемой, разумеется) богини смерти Мары-Мораны, но при этом человек, хоть и проживший изрядно долгую жизнь:

Кощей был величайшим колдуном из людей… черпал свои знания из божественного источника. Смертный познал то, что не суждено было для людей, а только для богов.

Кощей в компьютерной индустрии

Конечно, в разговоре о сегодняшних культурных жанрах нельзя обойти вниманием такое направление, как компьютерные игры, поскольку без них уже невозможно вообразить досуг и ребенка, и взрослого человека. Будет немалым преувеличением заявить, что русский фольклор часто служит источником вдохновения для разработчиков игр, но отдельные программные продукты такого рода все же на рынке присутствуют – например, игра «Folk Hero», повествующая о приключениях богатыря, который внезапно выяснил, что очутился на острове Буяне в компании сказочных существ. Одним из этих существ – точнее, одним из «боссов», которого надо пройти, чтобы победить в игре, – является Кощей Бессмертный. В игре под названием «Кощей Бессмертный» злодей похищает царицу, которую герою предстоит освободить. Но в целом компьютерных игр о Кощее и вообще «фольклорных» игр пока не так много, чтобы говорить о сколько-нибудь заметном вкладе этого культурного жанра в общую копилку представлений о Кощее, бытующих «в народе».

Баба Яга

Варианты использования имени Бабы Яги

Вот извлеченные из публикаций в советской прессе и советских культурных продуктах даты первого появления однокоренных со словом «Ёжка / Ёшка» слов: «ёшкин корень» (1967), «ёшкина мать» (1969), «ёшкин свет» (1970), «ёшкин нос» (1972), «ёшкин конь» (1972), «ёшкин цвет» (1973), «ёшкин кот» (1986), «ёшкина вошь» (1987), «ёшкин сын» (1988), «ёшкин-мошкин» (1988), «ёшкина палка» (1988), «ёшкин глаз» (1991) (данные получены с использованием поисковой системы «Яндекс»).

Распространенные описания Бабы Яги в сказках

В сказках из сборника А. Н. Афанасьева Яга – страшная и уродливая старуха: «Впереди голова, в одном углу нога, в другом – другая»; «Морда жилиная, нога глиняная»; «Нос в потолок врос»; «[Лежит] из угла в угол, нос в потолок»; «Ноги раскорячила из угла в угол, зубы на полку положила, а уши по земле волочатся»; «В одном углу ноги, в другом голова, губы на притолоке, нос в потолок уткнула»; «[Лежит] из угла в угол, титьки через грядку висят»; «Нос в потолок врос, сопли через порог висят, титьки на крюку замотаны, сама зубы точит».

В статье М. Н. Макарова со ссылкой на народную сказку сообщается, что некий «идол» Бабы Яги – по всей видимости, кумир какого-то божества, позднее отождествленного с Ягой, – состоял в старину «из одной только медной трубы, положенной на большом высоком камне, и сей идол сначала находился на месте старой Рязани, потом при впадении Трубежа в реку Оку и, наконец, около берегов Переславль-Залесского [Плещеева. – К. К.] озера»; быть может, этот медный (бронзовый, металлический) идол тоже внес свой вклад в формирование образа сказочной Яги.

Место обитания Яги

«На крутой горе стоят белокаменные палаты, высокой стеной обведены, у ворот железные столбы поставлены»; «Добрался он до большого прекрасного города; в том городе царские терема выстроены, в тех теремах сидит девица красоты неописанной» (дочь Яги под надзором матери).

Баба Яга северная и малорусская

Еще в начале XX столетия этнограф С. В. Максимов, автор книги «Нечистая, неведомая и крестная сила», отмечал, что «северно-русская ведьма» отличается обликом и повадками от «малорусской», но функциональные различия постепенно стираются: «Впрочем, если внимательно всмотреться в облик ведьмы, в том виде, в каком он рисуется воображению жителей северной лесной половины России, то в глаза невольно бросится существенное различие между великорусской ведьмой и родоначальницей ее – малорусской. Если в малорусских степях среди ведьм очень нередки молодые вдовы и притом, по выражению нашего великого поэта, такие, что “не жаль отдать души за взгляд красотки чернобровой”, то в суровых хвойных лесах, которые сами поют не иначе как в минорном тоне, шаловливые и красивые малороссийские ведьмы превратились в безобразных старух. Их приравнивали здесь к сказочным бабам-ягам, живущим в избушках на курьих ножках, где они, по олонецкому сказанию, вечно кудель прядут и в то же время “глазами в поле гусей пасут, а носом (вместо кочерги и ухватов) в печи поваруют”. Великорусских ведьм обыкновенно смешивают с колдуньями и представляют себе не иначе как в виде старых, иногда толстых, как кадушка, баб с растрепанными, седыми космами, костлявыми руками и с огромными синими носами. (По этим коренным чертам во многих местностях самое имя ведьмы сделалось ругательным.) <…> По всем приведенным данным можно заключить, что некогда влиятельная и страшная власть ведьм… теперь замыкается в пределах бабьего царства. В этом, конечно, надо видеть большое счастье и несомненный успех просвещения. Уже из многих мест, и притом славящихся своим суеверием, доносятся, например, такие отрадные вести: – В старину ведьм много водилось, а нынче что-то не слыхать».

Кинокарьера Бабы Яги

Злая Яга: «Морозко» (1965), «Огонь, вода и… медные трубы» (1967) и «Золотые рога» (1972), где роль Яги тоже исполнял Милляр, и с каждым фильмом Яга становилась все «потешнее», все комичнее; пожалуй, высшей точкой в «деконструкции» сказочного образа Яги стала лента «Новогодние приключения Маши и Вити» (1975), где Яга изображается с откровенной насмешкой и выведена участником вокально-инструментального трио «Дикие гитары».

Относительно добрая Яга: «Веселое волшебство» (1969), «Лада из страны Берендеев» (1971), «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил» (1977), «Книга мастеров», «Последний богатырь», «Баба Яга спасает мир», «Яга и книга заклинаний».

Баба Яга в сказке Леонида Филатова «Про Федота-стрельца, удалого молодца» (1985, опубликована в 1987)

У Филатова трактовка фольклорных сюжетов имела выраженную сатирическую направленность. Само произведение строилось по модели народной волшебной сказки (конкретно – по сюжету «Пойди туда, не знаю куда»): царский стрелок женится на чудесной красавице и искуснице; царь хочет овладеть ею и посылает мужа выполнить трудные поручения; жена стрелку помогает; намерение царя не сбывается: герою поручают три невыполнимых задания, которые он исполняет при содействии чудесных помощников и добывает награду – жену и царство. Из традиционных сказочных персонажей в произведении присутствуют герой Федот (типаж Ивана-дурака, вдобавок перекликающийся с «лучшим, но опальным стрелком» из «Песни о диком вепре» Владимира Высоцкого), царь (вздорный и вероломный; с филатовского царя очевидно списан князь из современной анимационной гепталогии студии «Мельница»), чудесные помощники «Тит Кузьмич да Фрол Фомич» – «двое из ларца, одинаковых с лица», и Баба Яга (коварная советчица, придумывающая невыполнимые задания), которая признавалась, что вредит и колдует не из корысти, а по зову сердца:

Я ведь энто не для денег,

Я ведь энто для души.

Баба Яга в песнях Владимира Высоцкого

Я Баба Яга, вот и вся недолга,

Я езжу в немазаной ступе.

Я к русскому духу не очень строга,

Люблю его сваренным в супе.

Ох, мне надоело по лесу гонять,

Я зелие переварила.

Нет, чтой-то стала совсем изменять

Наша нечистая сила!

(Куплеты нечистой силы)

Баба Яга в рок-культуре

Своеобразную черту под этой пародийно-обыденной трактовкой образа Бабы Яги эпохи СССР подвела советская фолк-рок-группа «Ариэль», которая выступала с парафразами и аранжировками народных песен, а также исполняла псевдофольклорные авторские композиции, зачастую выдержанные в комическом ключе. Самая известная из таких песен «Ариэля» посвящена как раз Бабе Яге:

Ой, ветер свищет… ой, пурга!

Загрустила что-то Баба Яга…

Затушила свечку, забралась на печку,

Помело под ухо, и сопит старуха,

Будто нос у ней не нос, а насос.

Утром к ней Кощей Бессмертный приходил,

Злато-серебро на лавке разложил.

«Сыгранем в картишки или в шахматишки?»

Но Яга Кощея вытолкала в шею;

Ты чего пристал, Кощей, как репей?..

Ей бы к лешему веселому сгонять,

Чай с малиновым вареньем похлебать.

А потом на санки в рощи да полянки;

Соснячки, дубравы – покатай, кудрявый!

Но не скинуть ноги ей с печи – хоть кричи.

Баба Яга в современной литературе

В цикле романов Андрея Белянина «Тайный сыск царя Гороха» молодой российский милиционер-провинциал чудесным образом попадает в мир, где обитают персонажи славянского фольклора. Баба Яга, на постой к которой определяют милиционера, работает «главным экспертом по сыску» и верит в христианского Бога, тогда как злоумышленника Кощея, чьи козни Яга регулярно разрушает, называют «антихристом». Даже колдовские обряды, которые совершает Яга, сопровождаются заговорами (авторская стилизация под тексты из сборников И. П. Сахарова и Л. H. Майкова), где присутствует христианская символика: «Кровь, кровь! Руда, руда! На три стороны свет, на четвертую ночь. Из сырой земли точит, точит вода – одолеть ее никому невмочь. Как на крестный ход не звонит звонарь, не разбить ветрам – камень Алатырь… Во степи гора, а на ней алтарь, как на алтаре том лежит Псалтирь. От ее страниц свет по времени, а сама от старости зелена… О хозяине, роду-племени, говори, руда, то, что велено!» То есть Яга утрачивает почти все свои фольклорные черты, кроме имени и внешности, и становится доброй, пусть внешне суровой, старушкой, которая служит закону и добру.

Выходя за рамки чисто литературных примеров, укажем еще на Ягу из сериалов «Волшебный участок» и «Сергий против нечисти»: Яга живет не в лесу, а в городе и ведет двойной образ жизни, в первом случае подрабатывает вебкамщицей и прорицает для «своих», а во втором – появляется на публике как молодая женщина с деловой хваткой, но перед невольным любовником появляется в своем истинном жутком виде.

Святослав Логинов и Ник Перумов в совместном романе «Черная кровь» ведут героев к удивительному дому, хозяйка которого «истерта жизнью до последней крайности», в одежде с «оберегами, амулетами, всякими фигурками, в которых без труда угадывались лики предков, недобрых богов и странных существ…». Гостям она представляется как йога – жрица-отшельница, – последняя в роду и потому не имеющая собственного имени, посему называть ее следует «бабушкой Йогой».

В предисловии авторы так сформулировали свою задачу: «…Мы оба слегка устали от стандарта, сложившегося в фэнтези… Еще на стадии обсуждения будущей книги мы столкнулись с тем, что… русские фольклорные образы полностью утратили свое изначальное очарование… Нужно было идти вглубь, к самым корням, когда и Баба-Яга, и Кащей Бессмертный, и кот Баюн были – вполне возможно – не только и не столько сказочными персонажами, а вполне даже осязаемыми соседями тех, кто дал начало любимым сказкам.

Эта реконструкция, при всей ее вольности, тоже переносит читателя во времена, «когда людям не требовалось ничего, кроме собственной храбрости, чтобы пересечь ойкумену из конца в конец», а Яга оказывается древней жрицей – в полном соответствии с рассуждениями современных язычников, которые даже провозглашают Ягу супругой бога Велеса, ипостасью богини смерти Морены-Марены или Великой Матери Мокоши-Макоши.

Баба Яга в компьютерных играх

В игре-аркаде «Ворона, или Как Иван-дурак за кладом ходил» (1992) игроку предлагалось состязаться «в наперстки» с Ученым Котом, сражаться с Бабой Ягой и Змеем-Горынычем, гоняться за избушкой на курьих ножках; всех этих противников без малейшего ущерба для прохождения игры можно было бы заменить на любых других персонажей. Тем не менее игра, в которой использовались стереотипные, «школьные» представления о «русской старине», имела немалую популярность. То же самое можно сказать о шутере («стрелялке») «Подземелья Кремля» (1995, отечественный клон знаменитой игры Wolfenstein), где следовало побеждать «кровавых бояр» и палачей-опричников, а после схватки со стаей баб-яг – демониц – можно было восстановить компьютерное «здоровье» живой водой из чудесного ковшика.

Лихо одноглазое и девки-лихоманки

Описание Горя в «Повести о Горе-Злосчастии»

В «Повести» сообщается: «Молодец от горя преставился – за ним Горе на погост идет и попов ведет»; «Молодец от горя во сыру землю – за ним Горе с лопатой идет»; «Хоть кинься во птицы воздушные, хоть в синее море ты пойдешь рыбою, а я с тобою пойду под руку под правую».

Лихо

О Лихе писал Константин Бальмонт в стихотворении «Лихо». Также оно появляется в сказке «Нужда» (из сборника Афанасьева), но там оно невидимо: «Переглянулись мужик с бабою, не знают, что и подумать; посмотрели за печь – не видать никого. “А давно ли ты, Нужа, живешь с нами?” – спросил мужик. “Да с тех самых пор, как ты с братом разделился”. – “И привольно тебе со мною?” – “Благодаренье богу, живу помаленьку!” – “Отчего ж мы тебя никогда не видали?” – “А я живу невидимкою”».

Присказки о Лихе

«Жил да был человек и не знал, что есть на свете лихо; слышит – люди часто его поминают, и решился во что бы то ни стало увидеться с ним».

Что за беды несет Лихо

Этнограф С. В Максимов писал: «От какой бы из… причин ни приключилась болезнь человеку, знахарь, как и весь деревенский русский мир, глубоко убежден, что всякая болезнь есть живое существо. С нею можно разговаривать, обращаться к ней с просьбами или приказаниями о выходе вон, спрашивать, требовать ответов (не говоря уже о таких, например, болезнях, как кликушество, когда сидящий внутри женщины бес не находит даже надобности скрываться и, еще не видя приближающегося крестного хода или проходящего мимо священника, начинает волноваться и выкрикивать женским языком мужские непристойные ругательства и кабацкие сквернословия). Бывают случаи, когда болезни даже олицетворяются».

Лихо в литературе XX века

В цикле романов Андрея Васильева о ведьмаке Смолине Лихо не участвует впрямую в развитии сюжета, однако его постоянно вспоминают – как источник всевозможных необъяснимых проблем: «Где немножко задержится – там беда случится. Маленькая. А если долго пробудет – жди большое горе»; «по ночам пьяных губит, а после их тела мертвые в прудах топит»; «оно страхом их [людским] питается, для того такие жути напускает, что умом можно тронуться». В одном из романов даже приводится своего рода этиологическая легенда о появлении среди людей «рода лихов» (так у автора): якобы в незапамятные времена князь Олег Вещий, первый из русских ведьмаков, «пращурицу одноглазую… в честном бою победил» (имеется в виду собственно Лихо) и заточил где-то под горами, там оно «давно сидит и выйти не может»; а по людскому миру бродят «малые» лиха, которые вредят всему живому и «по капельке жизнь и силу из добычи своей цедят, так, чтобы человек понимал, что умирает».

Описания сестер-лихорадок

«Возмутилось море до облаков, изошли из моря десять простовласых жен окаянных, видом диаволы»; «идут семь дев простовласы и без пояса»; «идут просто по воде, простоволосые»; «встретил бесицу, что имела разожженные очи, а руки железные, а власы верблюжьи, окаянное виденье».

«Идут семь дев простовласы и без пояса»; «ему навстречу двенадцать девиц, двенадцать сестер Иродовых»; «Заря-зарница, красная девица, избавь раба Божия (имярек) от… Марьи Иродовны и от всех двенадцати девиц-трясавиц»; «Стану я, раб Божий, благословясь и пойду перекрестясь <…> пойду я из дверей в дверь, из ворот в ворота; навстречу мне Тихон святой, кланяюсь я Тихону святому: “Возьми ты, батюшко, двенадцать прутов оловянных, железных и бей ты ими двенадцать Иродовых дочерей”». Кроме того, лихорадок может быть девять или десять: «Семь сестер дневные и три ночные»; «лихорадок 9 крылатых сестер, коих по временам нечистый спускает с цепей. Если одна из них пролетом поцелует человека, то или губы обмечет, или же нападет трясавица» (В. И. Даль).

Наибольшее число сестер – семьдесят семь: «Лихорадки, вас семьдесят семь, нате вам всем»; «Выходило из моря-океана семьдесят семь девиц»; «Встретилось семьдесят семь идоловых (!!! – К. К.) дочек» и т. д. Здесь, скорее всего, имело место свойственное фольклору умножение чисел для пущей красочности образа (самый наглядный пример такого рода – сказочное утроение: три брата, три Бабы Яги, три царства и т. п.).

Помимо лихорадок, русскому фольклору известны также персонификации других болезней – оспы, холеры, чумы и прочих. Существует немало сказочных сюжетов такого рода; кроме того, эти представления проникли в былички, в русскую иконографию и в житийные легенды. Так, в «Сказании о чудотворной иконе Успения Богородицы в Обвинском Верх-Язвенском Успенском монастыре» (XVII век) рассказывалось, что некий крестьянин встретил на дороге «людей ему встречю зраком страшным, ростом велики, долговолосы два человека, один черн, а другой чермен, а между ними идет видом страшен ни весть зверь или бык збура черн». Чуть позже он повстречал человека в белом платье, который оказался зримым воплощением иконы Успения Богородицы и разъяснил, кто такие эти черные люди: «Черноволосой де человек и то де черная немощь, а чермной де человек, то де огненная немощь, а между ими что шел звериным образом и то де будет на скот падеж».

Сестры-лихорадки в цикле романов о ведьмаке Смолине

В цикле романов о ведьмаке Смолине, где довольно широко используются образы и сюжеты русского фольклора, лихорадки и их функции немного переиначены – из текста не очень-то понятно, чего ради, поскольку в текстах произведений эта линия не получает развития. Лихоманок по-прежнему двенадцать, но старшей среди них оказывается некая Кумоха (запомним это имя и вернемся к нему чуть ниже): «Она насылает весеннюю избыву-простуду. Проще говоря – весенний грипп, тот, что самый тяжкий, переходящий в ангину или, того хуже, в воспаление легких. Кто болел таким – тот поймет».

Впрочем, другие лихорадки сохраняют привычные имена и «занятия»: «Самая страшная – Невея-огнеястра, та, что “антонов огонь” на людей насылает. Проще говоря – гангрену и все от нее производное… Остальные сестры были попроще. Условно, разумеется. Пухнея ведала разнообразными “жирянками” и отеками, Корчея отвечала за эпилепсию и аналогичные напасти, Знобея за ломоту костную и лихорадки, Глядея за непрестанную бессонницу и следующее за ней безумие»

Лихо Одноглазое и Верлиока

На обширной территории от Вологодской области до Белоруссии бытует сказка о загадочном персонаже по имени Довгомуд или Черная Кожа. Этот персонаж известен исполинскими ростом и силой, а главная его отличительная черта – один глаз; к людям он относится не по-доброму, часто их похищает и даже поедает. В некоторых сказках, записанных на Русском Севере в XX веке, это таинственное существо зовут Верлиокой.

Скорее всего, имя этого существа, чрезвычайно схожего с Лихом одноглазым, произошло от диалектного слова «верлиокий» (или «варлеокий»), означающего «большеглазый и косой, тот, кто постоянно вращает глазами».

Совсем недавно, в 2010-х годах, в Вологодской области фольклористами была записана сказка-быличка – то есть история о том, что якобы случилось на самом деле, но в стародавние времена. В этой сказке говорилось: «Кто такой Верлиока? Да это хозяин леса, вроде медведя, а похож на человека, только большой, ростом с большую елку. У него две ноги, две руки, большая голова и огромный живот. На голове уши, рот, нос и один глаз посредине лба. А ест он всё, что найдет в лесу. И дом у него есть в глухом месте, только этого дома никто не видал. Может, кто и видал, да только этих людей потом не находили. Видно, их съедал Верлиока».

Судя по всему, Верлиока объединил в себе черты Лиха одноглазого и лешего – фольклорного хозяина леса, о котором тоже рассказывали, что он способен принимать облик чудовища высотой в три-четыре человеческих роста и может, если на что-либо рассердится, извести людей, зашедших в лес, так что их никто больше не увидит.

Возможно, с быличками и сказками о Верлиоке был знаком советский писатель Вениамин Каверин, который в 1982 году опубликовал сказочно-сатирическую повесть с таким названием. В повести Каверина Верлиока – древний оборотень, постоянно меняющий обличья и, конечно, крайне злонамеренный.

Бесы, демоны, черти

Разница между бесами, демонами и чертями

«Дьявол зол и опасен, а черти “шутят”»; «Черт не есть бес. Бес – собственно искуситель, враг человека, производитель греха»; «Черти чертите, бесы бесите, нам весть принесите»; «Старого черта да подпер бес»; «Шутил бы черт с бесом, а водяной с лешим»; «У кого нет ресниц, тот считается чертом или, во всяком случае, весьма подозрительным человеком». Или более подробное объяснение: «Дьявол если вздумает шутить, то шутки его всегда очень злые и вредные, подчиненные же ему чертенята, народ молодой, постоянно шалят и шутят, но шутки их не приносят особого вреда человеку».

Описания бесов

Считается, что бесы сломали себе ноги еще до сотворения человека, когда падали с небес. Вдобавок на земле нечисть во избежание вражды и ссор очертила свои владения кругом: кто из людей в него попадет, тот обречен бесконечно блуждать и без оберега не сможет избавиться от бесовского наваждения. «У кого нет ресниц, тот считается чертом»; «Нос крюком, ноги крючьями», «Черт кривой на один глаз». Также бесов воображали лысыми – с «остроконечной» головой – и беспятыми (отсюда ругательство «анчутка беспятый»).

Бесы-оборотни

«Превращался убо враг сы демон во зверское видение в медведя и волки и притече нощию к келии св. Стефана и рыкающе и зубы скрегчуще, хотя святого устрашити и сим из пустыни изгнати» (Житие Стефана Комельского).

В «Повести о Савве Грудцыне» (XVII век) бес выдает себя за брата героя, а другие бесы оказываются «множеством юношей крылатых, лица же иных иные синие, иные багряные, иные как смола черная».

В «Повести о бесноватой жене Соломонии» (тоже XVII век) бес сначала является человеком, якобы мужем героини, а затем принимает другой излюбленный бесовский облик – облик вихря: «Она же востав от ложа своего и отверзе двери храмины, мнивши мужа своего пришедша. Прииде же ей в лице, и во очеса, и во ушеса аки некоторый вихорь великий, и явися аки некое пламя огненное и синее. Она же, Соломония, во уме своем усумнеся и в недоумении бысть».

Вихрь вмещает в себя нечистую силу: «Столб пыли, вихрь, подымающийся на дороге, производится дьяволом, который начинает вертеться и подымает пыль. Если в такой столб, бегущий по дороге или по полю, бросить нож, то нож окажется в крови. Опыт этот, однако, очень опасен, так как раненый Дьявол непременно отомстит. Если наклониться и взглянуть на такой столб между ног, то можно увидеть дьявола» (Н. А. Иваницкий).

Что делают бесы и черти

В одной из сказок из собрания А. Н. Афанасьева черти хвастаются друг перед другом: «Один черт говорит: “Я вот у Макарки Счастливого всю рыбу отнял, не стала к нему в сети попадать”. Другой говорит: “Я вот в таком-то царстве всю воду остановил: и люди и звери без воды помирают. А можно сделать, что пойдет вода; надобно цепь сковать да на той цепи в омут опуститься и отомкнуть жилу; только надо скорей вылезать оттудова, а то человек от воды захлебнется!” Третий говорит: “А я вот в некотором царстве мучу царицу, в ночь по три платья раздираю”». По сюжету другой сказки некая царевна «испортилась» стараниями черта: «Царевна ослепла, оглохла, смутилась разумом, вылечить ее никто не сможет», и т. д.

Черти и пьянство

Ф. А. Рязановский приводит любопытные «исторические» подробности о связи чертей с пьянством: «Чародей-дьявол прельщал русского человека пьянством, крупнейшим национальным пороком. Для этого у дьявола есть волшебная хмель-трава, которая в притче о хмеле одухотворена… представлена злым духом, поведающим о своих тайных силах… После Вознесения Господня, желая угодить дьяволу, пьяный бес достал остатки этой травы… научил одного безработного варить “хитрое зелие, рекомую горелку” и через него распространил по всему свету: “в цари, в Литву, и в Немцы, и во вся грады и к нам в святорусскую землю”».

Черти и табак

В «Сказании о чудотворной иконе Успения Богородицы в Обвинском Верх-Язвенском Успенском монастыре» говорилось, что Господь карает людей и насылает на них болезни в том числе за пристрастие к табаку: «А то де Бог попустил на вас свой праведной гнев за вашу матерную лаю и за вашу празднишную работу и за братонелюбие и за табак проклятой. И по[й]ди де ты и скажи в мире, чтоб отнюдь матерно не бранилися и табаку б у себя в домех не держали и друг друга любили и по воскресным дням и в господские праздники не робили».

Где можно встретить чертей

«На перекрестках черти собираются и играют в бабки или бьются на кулачках… а в жаркую пору дня забираются под густые нависшие ветви больших елей, где темно и прохладно; в городах собираются на чердаках и часто поднимают беготню и драку, и если войдут с огнем, то они обращаются в кошек и разбегаются» (Н. А. Иваницкий).

Несмотря на то что храмы как таковые чертей отпугивают, порой бесовская сила ютится на погостах вблизи церковных стен или на колокольнях. Более того, они могут проводить в церквях собственные «чертовы» службы. Причем в некоторых случаях их нисколько не смущает святость места; так, в одном из «слов» Киево-Печерского патерика рассказывается, что некий монах «увидал, как по церкви ходит бес в образе ляха, держа под полой цветы шиповника, и бес вынимал из-под полы цветок и бросал на кого хотел. Если к кому-либо из стоявших иноков прилипал цветок, тот, немного постояв, начинал дремать, придумывал какую-нибудь причину и уходил из церкви, чтобы поспать, и уже не возвращался до конца службы».

Храм в этом случае оказывается не святым, а просто «сверхъестественным» местом, которое делят между собой различные «иные», внечеловеческие силы. Как известно, многие христианские храмы и обители после крещения Руси ставили на местах языческих капищ или рядом с ними, поэтому совмещение в такой точке двух пространств – «светлого» и «темного» – воспринималось как вполне естественное. Так, на Белом озере рассказывали, что некие «неверные люди» решили поставить храм, но не могли договориться, в честь кого его освятить: «Наутро собрались да и пошли церковь свящати, и как пришли к церкви, аже в речки под церковию стоит челнок, а в челноку стулец, а на стульце икона Василий Великий, и нарекли церковь во имя Василия Великого… И они церковь святили, да учали обедне пети, да как начали Евангелие чести, и грянуло не по обычаю, кабы страшный великий гром грянул, и все люди упаломились, ино в прежнее лето туто было мольбище идольское за олтарем, береза да камень, и ту березу вырвало, и камень взяло из земли». Иными словами, церкви нередко считались местами особыми – в том отношении, что это «пограничные» территории, рубеж обыденного и потустороннего; собственно, именно поэтому народная фантазия столь часто населяла их нечистью.

Истории, в которых страдают сами черти

К числу таких текстов принадлежит и история о путешествии верхом на черте. Она восходит к талмудическим сказаниям о царе Соломоне, который повелевал бесами, а на русскую почву проникла, очевидно, из Византии. Во всяком случае, варианты этой истории встречаются в житиях русских святых, составленных по византийским образцам, – в частности, в житиях Авраамия Ростовского и Иоанна Новгородского.

Авраамий загнал беса в кувшин: «Однажды, когда преподобный Авраамий в своей келье перед литургией, прочитав обычные молитвы ко святому причащению, хотел умыть руки перед отходом в церковь, диавол вошел в умывальницу, желая причинить преподобному неприятность. Уразумев присутствие нечистого духа в сосуде, преподобный взял честный крест, положил поверх сосуда, оградил сосуд крестным знамением и так оставил, долгое время не касаясь его, Бес, палимый крестною силою, мучился и не мог выйти из сосуда».

Иоанн же, одолев беса точно таким же способом, в конце концов согласился его отпустить – если тот исполнит его благочестивое желание побывать в Иерусалиме: «Подобно тьме вышел бес из сосуда и обратился, по повелению святителя, в коня. Блаженный Илия (имя Иоанна в иночестве. – К.К.), выйдя из келии, сел на беса и в ту же ночь очутился в святом городе Иерусалиме, близ храма Святого Воскресения, где находился Гроб Господень. Здесь угодник Божий запретил бесу отходить от того места; и бес стоял, словно прикованный, не имея силы сдвинуться с места, до тех пор, пока Илия не совершил поклонения Гробу Господню и честному древу святого Креста… Исполнив свое желание, он вышел из храма, и снова двери церковные затворились сами собой; бес же стоял на том месте, где ему было повелено, в виде оседланной лошади; сев на него, Иоанн опять в ту же ночь прибыл в великий Новгород и очутился в своей келии. Уходя от святителя, бес умолял его не говорить никому, как он служил ему, как был связан клятвой, как повиновался он, словно пленник».

Сюжет о путешествии верхом на черте прочно вошел в отечественную культуру благодаря повести Николая Гоголя «Ночь перед Рождеством» из «Вечеров на хуторе близ Диканьки».

Обходительные имена бесов

С. В. Максимов составил длинный список, куда вошли, в частности, такие имена-заместители, как: «шут», «немытик», «окаянный», «черный», «кромешный», «враг», «тот», «лукавый», «нечистый», «недобрик», «нелегкая», «морока», «лихой», «шиш», «несветик», «рогатый», «анчутка беспятый», «антипка», «родимец» и «супостат».

Обереги против бесов

«Если оставить на ночь непокрытый сосуд с водою, то черти непременно войдут в него, а если оставить в бане воду, после того как вымоются люди, и не заменить ее, то черти будут мыться этою водой»; «Хлеб, начиная резать, трижды крестят ножом, чтобы черти не воровали хлеб из ковриги»; «В квасу, молоке и т. п. купаются черти, коим нельзя купаться в освященной Спасителем воде, так что ежели сосуд не закрещен со словами “Господи благослови!” – в него войдет злой дух».

Подменыши и детские духи

О подменыше писал Константин Бальмонт в одноименном стихотворении 1906 года.

Вон там, в сияньи месячного света,

В той люльке, где качала я детей…

Лежит подменыш злой, уродливый, нескладный,

Которого я нежитью зову,

Свирепый, колченогий, жадный,

Глазастый, с страшною распухшей головой,

Ненасытимо-плотоядный,

Подменыш злой.

Чуть взглянет он в окно – и лист березы вянет.

Шуршит недобрый вихрь желтеющей травой, —

Вдруг схватит дудку он, играть безумно станет,

И молния в овины грянет,

И пляшет все кругом, как в пляске хоровой,

Несутся камни и поленья,

Подменыш в дудку им дудит,

А люди падают, в их сердце онеменье,

Молчат, бледнеют – страшный вид.

А он глядит, глядит стеклянными глазами,

И ничего не говорит.

Я не пойму, старик ли он,

Ребенок ли. Он тешится над нами.

Молчит и ест…

Упыри, еретики и другие покойники

Некоторые литературные примеры описания мертвецов, упырей и так далее

О «мертвой силе» писал Федор Сологуб:

В великом холоде могилы

Я безнадежно схоронил

И отживающие силы,

И всходы нераскрытых сил.

И погребенные истлели

В утробе матери-земли,

И без надежды и без цели

Могильным соком потекли.

И соком корни напоили, —

И где был путь уныл и гол,

Там травы тихо восходили,

И цвет медлительный расцвел.

Покорна гласу темной воли,

И бездыханна и светла,

Без торжества, без слез, без боли

Вся сила мертвая цвела.

1902

История Смерти в духовном стихе об Анике-воине

Аника-воин похвалялся, что

…прежде про Смерть слыхом не слыхал

И видом не видал,

А теперь пред собою вижу.

Сказали мне про Смерть —

Страшна, грозна и непомерна:

Я этой Смерти не боюсь,

На главу палицу боевую воздыму

И тебя, Смерть, ушибу,

И на мать на сырую землю поражу.

Но его ожидало поражение:

У Аники в стременах резвые ноги подогнулись,

У Аники белые руки опустились,

У Аники белое лицо омрачилось,

У Аники очи ясные помутились.

Аники буйна глава долой с плеч покатилась.

Осознав свою неправоту, Аника «называл Смерть родной матерью» и молил о пощаде, однако Смерть отказалась слушать, и его душу ввергли «в муку вечную, в пляшущий огонь».

История о еретике – Стеньке Разине

Стенька Разин якобы говорил о себе: «Аки богоотступника, душегубца, изменника, еретика, душу свою и тело отдавши Сатане, меня ни в рай не впустили, ни в ад не приняли; от меня и земля, и вода, и огонь, и воздух с ветрами буйными отказались. Тогда сила невидимая мой прах собрала и оживила, и вот в сии места уединенные поселила. Здесь я буду ждать до второго пришествия, до Страшного Суда; тогда судьба моя окончательно решится, тогда и муку мне положут настоящую, по делам моим, какую заслужил. <…> И вот таким-то родом мучусь я целых полтораста лет, не умираю и не умру: земля меня, душегубца и еретика, не принимает…» (из книги бытописателя И. И. Железнова).

Вурдалаки по версии А. С. Пушкина в одноименном стихотворении из цикла «Песни западных славян» (1835):

Бедный Ваня еле дышит,

Спотыкаясь, чуть бредет

По могилам; вдруг он слышит, —

Кто-то кость, ворча, грызет.

Ваня стал, – шагнуть не может.

Боже! думает бедняк,

Это, верно, кости гложет

Красногубый вурдалак.

Горе! малый я не сильный;

Съест упырь меня совсем,

Если сам земли могильной

Я с молитвою не съем.

Упыри в литературе XX века

Из всего обилия современных текстов о мертвецах и вампирах остановимся кратко всего на двух циклах романов – на «Оборотном городе» Андрея Белянина и на цикле о ведьмаке Смолине Андрея Васильева.

В «Оборотном городе» автор выбрал в качестве «декораций» для своего сюжета сравнительно позднюю эпоху, первую половину XIX века, а главным героем сделал казачьего хорунжего войска Донского. Этот хорунжий волей обстоятельств оказывается в подземном мире, где стоит Оборотный город, населенный нечистью – ведьмами, упырями, людоедами и пр. Эта нечисть весьма патриотична – так, упыри оскорбляются, когда герой называет их вампирами: «Вампиры – энто худобень иноземная… В манишках ходют, руки перед едой полощут, губы салфеткой утирают, им с нашим братом и в один сортир сходить зазорно… А мы тут упыри местные, у нас все по-простому, без выпендрежности – кого пристукнем, да где поймали, там и сожрем!» Славянская нечисть, по воле автора, верует в Христа и не боится божественного имени («Такая ж жизнь, как и наверху, тока без свету божьего», – без малейшего страха произносят упыри).

В цикле о ведьмаке Смолине одним из главных советчиков героя выступает Костяной царь, или умрун, – незримый для обычных людей хозяин и повелитель одного московского кладбища. Отталкиваясь от этнографических описаний, автор выстраивает собственную версию истории «оживающей» нечисти: «При каждом кладбище есть свой Хозяин. Как правило, им становился тот, с кого оно началось, покойник, который был на нем похоронен первым. Но тут был нюанс – для этого кладбище уже должно было являться именно что кладбищем, то есть иметь некую ограду, которая отделяла бы мир живых от мира мертвых… Причем если первой хоронили женщину, то она в счет не шла, Хозяином мог стать только покойник мужского пола. И даже когда место его упокоения съедало время, руша надгробие и все, что к нему прилагалось, то он все равно оставался тем, кем являлся, и просто находил себе другую могилу… Именно он, Хозяин кладбища, Костяной царь… решал все на своей земле. Нет, была еще дирекция, охранники и прочие служители, но то все дела людские, его не касающиеся до поры до времени. Но не дай бог людские дела вставали поперек его воли. Тут живым, кормящимся при мертвых, завидовать не приходилось, гнев Хозяина всегда был страшен. Особенно же лихо приходилось тем, кто пытался посягнуть на добро покоящихся в земле. И если забулдыг, которые допивали водку, оставленную на погосте родственниками, он еще терпел, то кладбищенских воров, особенно тех, кто не ограничивался венками и цветами, а вскрывал могилы, карал безжалостно, причем дважды. Сначала в живом виде, когда, прежде чем убить, гонял их по дорожкам до посинения, а после и в посмертии. Тела ворюг увозили в морг, а душа – она оставалась там, где грабитель принял смерть. И назвать ее судьбу легкой никто бы не рискнул».

Дивьи люди и иные «нечистые» народы

О насельниках Макарийских островов Константин Бальмонт писал в стихотворении «Райские птицы» (1907):

На Макарийских островах,

Куда не смотрят наши страны,

Куда не входят Смерть и Страх

И не доходят великаны, —

На Макарийских островах

Живут без горя человеки,

Там в изумрудных берегах

Текут пурпуровые реки.

Там камни ценные цветут,

Там все в цветеньи вечно юном…

Обличья «нечистых» народов

«Чертовки – барыни в немецких (т. е. чужеземных. – К.К.) платьях, в шляпках, с зонтиками, [а черти – ] офицеры с гитарами»; «у них, проклятых, вместо ног торчат – у кого лошадиные копыта, у кого звериные лапы, а у одной барыни из-под платья и хвост виден, закорючился, словно у собаки» (И. И. Железнов).

«Человекообразная фигурка черного, темного или грязно-зеленого цвета, мохнатая, с длинными всклокоченными как бы женскими волосами, с длинным высунутым языком, как у запыхавшейся собаки, с длинными когтями на руках и ногах… с зубчатыми крыльями за плечами, как у летучей мыши, и маленьким хвостиком, как у поросенка. Позднее… на голове появились рожки. В руках иногда сжат железный крюк или какое-нибудь другое подобное орудие, а на животе изображается другое лицо» (Ф. А. Рязановский).

Басурманские народы в былинах об Илье Муромце

Степнякам, как и положено нечисти, приписывались чрезвычайная прожорливость и чудовищная – нечеловеческая – сила:

Как наши татарские богатыри

По кулю да хлеба к выти кушают,

Не раз же по ведру вина да выпьют ли…

Илья Муромец и Идолище

Правда, богатырей эти обстоятельства нисколько, как правило, не смущали:

А тут старый казак да Илья Муромец,

Он схватил татарина как за ноги,

Он как стал татарином помахивать,

Он тут стал татар да поколачивать,

А татары от него да стали бегати.

А он бросил татарина тут в сторону

Да пошел в раздольице и чисто поле.

Илья Муромец и Калин-царь

Татарский царь Идолище описывается так:

…Такового вора век не видывал,

И слыхом про вора не слыхивал.

Голова у него как пивной котел,

А межу глаз идет стрела каленая,

А в плечах у вора сажень косая та.

Илья Муромец и Идолище

Однако «татаровьям» не помогала даже демоническая суть их повелителей:

Схватил Илья татарина за ноги,

Который ездил во Киев-град,

И зачал татарином помахивати.

Куда ли махнет – тут и улицы лежат,

Куды отвернет – с переулками,

А сам татарину приговаривает:

«А и крепок татарин – не ломится,

А жиловат собака – не изорвется».

Илья Муромец и Калин-царь

Легенды о чуди в литературе

Можно предположить, что на легенды о чуди опирался Александр Кондратьев, когда писал в 1905 году в стихотворении «Болотные бесенята»:

Мы – безвестная нежить болот,

Изумрудной трясины сыны;

У окраин немой глубины

Наше племя живет.

В полусне, при сиянии дня,

Мы таимся средь бледного мха

Там, где чахлая дремлет ольха,

Подле черного пня.

Но когда над болотом туман

Заколышется млечной стеной,

Мы выходим, пленясь тишиной,

На приволье полян.

Несказанной истомы полны,

Мы садимся на мшистых камнях

И купаемся в светлых волнах

Бледно-желтой луны.

Что почитать

Кощей Бессмертный

Тексты

Афанасьев А. Н. Народные русские сказки, собранные А. Н. Афанасьевым. М.: Наука, 1984–1985. В 3 т. (Литературные памятники).

Дедушкины прогулки. Сборник народных сказок. М.: Нобель-пресс, 2012.

Исследования

Богданов К. А. Vox populi: фольклорные жанры советской культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

Королев К. М. Поиски национальной идентичности в советской и постсоветской массовой культуре. СПб.: Нестор-история, 2019.

Мадлевская Е. В. Русская мифология. М.: Эксмо; СПб.: Мидгард, 2007.

Петров Н. В. Русский эпос. Герои и сюжеты. М.: Неолит, 2017.

Пропп В. Я. Морфология сказки. Исторические корни волшебной сказки. СПб.: Азбука, 2021.

В сети

Владыка русского Хеллоуина: Кащей Бессмертный в искусстве: https://shakko.ru/1712774.html?from=sds

Кащей Бессмертный в отечественных киносказках: https://dubikvit.livejournal.com/608480.html

Мультипликационный образ Кощея Бессмертного: https://selyanka1.livejournal.com/252412.html

Баба Яга

Тексты

Афанасьев А. Н. Народные русские сказки, собранные А. Н. Афанасьевым. М.: Наука, 1984–1985. В 3 т. (Литературные памятники).

Левшин В. А., Чулков М. Д. Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие, оставшиеся чрез пересказывание в памяти приключения. М.: Роща, 2016.

Исследования

Баркова А. Л. Славянские мифы. От Велеса и Мокоши до птицы Сирин и Ивана Купалы. М.: МИФ, 2022.

Королев К. М. Поиски национальной идентичности в советской и постсоветской массовой культуре. СПб.: Нестор-история, 2019.

Мадлевская Е. В. Русская мифология. М.: Эксмо; СПб.: Мидгард, 2007.

Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М.: Наука, 1975.

Пропп В. Я. Морфология сказки. Исторические корни волшебной сказки. СПб.: Азбука, 2021.

В сети

На метле и в ступе: как менялся образ Бабы-яги в российском кино: https://rg.ru/2022/01/21/na-metle-i-v-stupe-kak-menialsia-obraz-baby-iagi-v-rossijskom-kino.html

Лихо одноглазое и девки-лихоманки

Тексты

Афанасьев А. Н. Народные русские сказки, собранные А. Н. Афанасьевым. М.: Наука, 1984–1985. В 3 т. (Литературные памятники).

Майков Л. Н. Великорусские заклинания. М., 2017 (репринт издания 1869 г.).

Повесть о Горе-Злосчастии // Библиотека литературы Древней Руси. СПб.: Наука, 2006. Т. 15: XVII век.

Исследования

Агапкина Т. А. Восточнославянские лечебные заговоры в сравнительном освещении: Сюжетика и образ мира. М.: Индрик, 2010.

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований, в связи с мифическими сказаниями других родственных народов. М.: Индрик, 1994 (репринт издания 1865–1869 гг.). В 3 т.

Майзульс М. Р. «Демоном сокрушниче»: Архангел Михаил как экзорцист в культуре средневековой Руси // Россия XXI. № 5. 2009. С. 122–157.

Топорков А. Л. (ред.). Сисиниева легенда в фольклорных и рукописных традициях Ближнего Востока, Балкан и Восточной Европы. М.: Индрик, 2017.

Черепанова О. А. Культурная память в древнем и новом слове. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2005.

Бесы, демоны, черти

Тексты

Жития святых на русском языке, изложенные по руководству Четьих-Миней святого Димитрия Ростовского. В 12 книгах. М.: Ковчег, 2010.

Повесть о Савве Грудцыне // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 15. XVII в. СПб.: Наука, 2006.

Русские проповеди и поучения // Памятники общественной мысли Древней Руси. Т. 1. Домонгольский период. М.: РОССПЭН, 2010.

Исследования

Владимиров П. В. Поучения против древнерусского язычества и народных суеверий // Памятники древнерусской церковно-учительной литературы. Выпуск 3. Издание журнала «Странник». СПб.: Типография «Издатель», 1897.

Власова М. Н. Энциклопедия русских суеверий. СПб.: Азбука-классика, 2010.

Иваницкий Н. А. Заметки о народных верованиях в Вологодской губернии // Этнографическое обозрение. 1891. Кн. 10. № 3. С. 226–228.

Рязановский Ф. А. Демонология в древнерусской литературе. М., 1915.

Христофорова О. Б. Одержимость в русской деревне. М.: Неолит, 2016.

Подменыши и детские духи

Исследования (с записями фольклорных текстов)

Адоньева С. Б., Овчинникова О. А. Традиционная русская магия в записях конца XX века. СПб.: Русский дом, 1993.

Власова М. Н. Энциклопедия русских суеверий. СПб.: Азбука-классика, 2010.

Елеонская Е. Н. Сказка, заговор и колдовство в России. М.: Индрик, 1994.

Зеленин Д. К. Очерки русской мифологии. М.: Вече, 2022 (репринт издания 1916 г.).

Карнаухова И. В. Суеверия и бывальщины // Крестьянское искусство СССР: Искусство Севера. Л., 1928.

Терещенко А. В. Быт русского народа: В 7 т. М.: ИРЦ, 2014 (репринт издания 1848 г.).

Харузина В. Н. Несколько слов о родильных и крестинных обрядах и об уходе за детьми в Пудожском уезде Олонецкой губернии // Этнографическое обозрение. 1906. Кн. 66–67. № 1–2. С. 88–95.

Черепанова О. А. Мифологическая лексика Русского Севера. Л.: Наука, 1983.

Упыри, еретики и другие покойники

Тексты

Голубиная книга: Русские народные духовные стихи XI–XIX вв. М.: Московский рабочий, 1991.

Железнов И. И. Уральцы. Очерки быта уральских казаков // Полн. собр. соч. В 3 т. СПб., 1910.

Садовников Д. Н. Загадки русского народа. М.: Современный писатель, 1995 (репринт издания 1876 г.).

Исследования

Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. М.: Индрик, 1991.

Криничная Н. А. Русская мифология. Мир образов фольклора. М.: Академический проект, 2004.

Левин И. Двоеверие и народная культура в России. М.: Индрик, 2004.

Толстой Н. И. (ред.). Славянские древности. Энциклопедический словарь. В 5 т. М.: Международные отношения, 1995–2012.

Юдин А. В. Русская народная духовная культура. М.: Высшая школа, 1999.

Дивьи люди и иные «нечистые» народы

Тексты

Былины. Сост. Б. Н. Путилов. Л.: Советский писатель, 1986.

Криничная Н. А. (сост.). Северные предания. Беломорско-Обонежский регион. Л.: Наука, 1978.

Сказание об Индийском царстве; Александрия // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 5, 8. СПб.: Наука, 1997, 2003.

Исследования

Антонов Д. А., Майзульс М. Р. Анатомия ада. Путеводитель по древнерусской визуальной демонологии. М.: Неолит, 2013.

Белова О. В. Этнокультурные стереотипы в славянской народной традиции. М.: Индрик, 2005.

Корепова К. Е. Русская лубочная сказка. М.: Форум, 2012

Костюхин Е. А. Александр Македонский в литературной и фольклорной традиции. М.: Наука, 1972.

Лащук Л. П. Чудь историческая и чудь легендарная // Вопросы истории. 1969. № 10. С. 208–216.

Дополнительная литература

Сборники сказок, песен и былин

Великорусские сказки в записях И. А. Худякова. М.: Наука, 1964.

Великорусские сказки Вятской губернии. Сборник Д. К. Зеленина. Записки Русск. геогр. общ. по отд. этногр., т. XVII. Пгр., 1915.

Великорусские сказки Пермской губернии. Сборник Д. К. Зеленина. Записки Русск. геогр. общ. по отд. этногр., т. XLI. Пгр., 1914.

Верхнеленские сказки. Сборник М. К. Азадовского. Иркутск, 1938.

Дореволюционный фольклор на Урале. Собрал и составил В. П. Бирюков. Свердловск, 1936.

Заволоцкая чудь / Сост. П. С. Ефименко. Архангельск, 1869.

Лекарство от задумчивости и бессонницы, или Настоящие русские сказки. СПб., 1786.

Макаров М. Н. Русские предания. В 3 т. М., 1838–1840.

Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-Западного края, собранные и приведенные в порядок П. В. Шейном. В 3 т. СПб., 1902.

Обзор русского народного быта Северного края. Его нравы, обычаи, предания, предсказания; предрассудки, притчи, пословицы, присловья, прибаутки, перегудки, припевы, сказки, присказки, песни, скороговорки, загадки, счёты, задачи, заговоры и заклинания / Собр. А. Е. Бурцев. В 3 т. СПб., 1902.

Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года, т. I–III. Изд. 4. Изд. АН СССР. М.; Л., 1949–1951.

Песни, сказки, пословицы, поговорки и загадки, собранные Н. А. Иваницким в Вологодской губернии. Вологда, 1960.

Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. В 3 т. М., 1910.

Причитания Северного края, собранные Е. В. Барсовым: В 2 ч. М., 1872.

Русские народные картинки, кн. I–V. СПб., 1881. Собрал и описал Д. Ровинский.

Русские сказки в записях и публикациях первой половины XIX века. Составление, вступ. статья и коммент. Н. В. Новикова. Изд. АН СССР. М.; Л., 1961.

Русские сказки в Карелии. (Старые записи). Подготовка текстов, статья и коммент. М. К. Азадовского. Петрозаводск, 1947.

Сборник великорусских сказок архива Русского географического общества, вып. I и II. Издал А. М. Смирнов. Записки Русск. геогр. общ. по отд. этногр., т. XLIV. Пгр., 1917.

Севернорусские сказки в записях А. И. Никифорова. Издание подготовил В. Я. Пропп. Изд. АН СССР. М.; Л., 1961.

Северные сказки. Сборник Н. Е. Ончукова. Записки Русск. геогр. общ. по отд. этногр., т. XXXIII. СПб., 1908.

Сказания русского народа, собранные И. Сахаровым. В 2 т. СПб., 1849.

Сказки и песни Белозерского края. Записали Б. и Ю. Соколовы. М., 1915.

Сказки и предания Самарского края. Собраны и записаны Д. Н. Садовниковым. Записки Русск. геогр. общ. по отд. этногр., т. XII. СПб., 1884.

Сказки и предания Северного края. Зап., вступ. статья и коммент. И. В. Карнауховой. М.; Л., 1934.

Сказки из разных мест Сибири. Под ред. М. К. Азадовского. Иркутск, 1928.

Сказки М. М. Коргуева. кн. I и II. Запись, вступ. статья и коммент. А. Н. Нечаева. Петрозаводск, 1939.

Сказы и сказки Беломорья и Пинежья. Запись текстов, вступ. статья и коммент. Н. И. Рождественской. Архангельск, 1941.

Собрание древних российских стихотворений, собранных Киршею Даниловым. М.: Наука, 1958.

Собрание народных песен П. В. Киреевского. Записи П. И. Якушкина. Л., 1983–1986. Т. 1–2.

Старая погудка на новый лад, или Полное собрание древних простонародных сказок, ч. I–III. М., 1794–1795.

Урал в его живом слове. Дореволюционный фольклор. Собрал и составил В. П. Бирюков. Свердловск, 1953.

Шеппинг Д. О. Русская народность в ее поверьях, обрядах и сказках. М., 1862.

Отдельные исследования (XIX и XX вв.)

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. В 2 т. Харьков, 1916.

Демич В. Ф. Очерки русской народной медицины. Лихорадочные заболевания и их лечение у русского народа. СПб., 1894.

Коринфский А. А. Народная Русь. Круглый год сказаний, поверий, обычаев и пословиц русского народа. М., 1901.

Никифоровский М. Д. Русское язычество. Опыт популярного изложения научных сведений о языческой религии русских славян. СПб., 1875.

Потебня А. А. О мифическом значении некоторых обрядов и поверий. М., 1865.

Снегирев И. М. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. В 4 вып. М., 1837–1839.

Соболев А. Н. Загробный мир по древнерусским представлениям. (Литературно-исторический опыт исследования древнерусского народного миросозерцания). Сергиев Посад, 1913.

Сумцов Н. Ф. Злыдни в бочке. К сказанию о заключенном бесе. М., 1913.

Успенский Б. А. Филологические разыскания в области славянских древностей: (Реликты язычества в восточнославянском культе Николая Мирликийского). М., 1982.

Content

Кирилл Королев
Нечистая сила. Темные духи русского фольклора

Предисловие

Кощей Бессмертный

Баба Яга

Лихо одноглазое и девки-лихоманки

Бесы, демоны, черти

Подменыши и детские духи

Упыри, еретики и другие покойники

Дивьи люди и иные «нечистые» народы

Приложения

Кощей

Баба Яга

Лихо одноглазое и девки-лихоманки

Бесы, демоны, черти

Подменыши и детские духи

Упыри, еретики и другие покойники

Дивьи люди и иные «нечистые» народы

Что почитать

Кощей Бессмертный

Баба Яга

Лихо одноглазое и девки-лихоманки

Бесы, демоны, черти

Подменыши и детские духи

Упыри, еретики и другие покойники

Дивьи люди и иные «нечистые» народы

Дополнительная литература