Елена Ершова

Медвежье молоко

© Елена Ершова, текст, 2025

© Юлия Миронова, илл. на обл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

Белый

Девочку нашли, присыпанную палой листвой, в неглубоком овраге. Волосы уже оплела грибница, между обескровленных губ проглядывали раздавленные рябиновые ягоды.

– Грибники обнаружили, – в голосе опера слышалась легкая хрипотца. – Отец и сын. Мальчишка ей ровесник, будет теперь работка нашим психологам. Курите?

Протянул мятую пачку.

– Благодарю, мешает работе, – отказался Белый и, опустившись на корточки, потянул носом.

Даже сквозь марлю тянуло сладковатым духом разложения, смешанным с благоуханием осенней листвы. Крови не было. На иссиня-белой, будто полупрозрачной, коже – сгибах локтей, плечах и, главное, у ключицы – цвели чёрные гематомы.

Смерть в результате механической асфиксии. В заключении укажут именно это.

Белый почти распластался по земле, осторожно вдыхая запах мокрой коры и перепачканных грязью волос, пряный аромат кожи и мха, отдалённую, но резкую вонь мужского одеколона.

– Прошу вас отойти, – Белый глянул на опера снизу вверх.

Тот стушевался, как терялись все, кто напрямую сталкивался с его взглядом – один глаз у Белого был светло-голубым, другой отливал в желтизну, – и осведомился:

– А собачку когда ожидать, Герман Александрович? Астахова интересуется, она у нас баба ух! С самого утра лютует.

– Нет никакой собачки, – ответил Белый, – один работаю.

Дождавшись, пока опер отойдёт, Белый вытянул марлевый шарик сперва из левой ноздри, потом из правой.

Волны запахов обрушились сразу со всех сторон, закрутили в водовороте. Прикрыв глаза, Белый пережидал этот первичный поток, постепенно раскладывая вязкую хаотичную массу на ручейки разрозненных запахов – от опера несло одеколоном, куревом и подгоревшим омлетом, полицейский уазик распространял удушливую бензиновую вонь, над головой судмедэксперта висело формалиновое облако, после грибников остались следы кислого пота, резины и сырости. Всё лишнее Белый усилием воли стёр с невидимой доски, оставив только запахи погибшей.

Её задушили прямо тут, в овраге. Перед смертью девочка обмочилась – от прелой хвои под ногами шёл слабый аммиачный запах, а вот следов спермы не обнаружилось – девочку не насиловали ни до гибели, ни после. И всё забивал стойкий рябиновый дух.

Белый уже чуял его раньше, у Рыбацкого пролива, где из воды выловили тело тринадцатилетнего подростка. Состояние не позволило точно определить, был ли мальчик задушен, смерть списали на несчастный случай, но в желудке обнаружили несколько рябиновых ягод, и кое-кто засомневался, причислив погибшего к цепочке пропавших детей. Одним из сомневающихся был сам Белый, другим – Лазаревич.

Это он позвонил тем сентябрьским вечером, когда сумерки за окном налились болезненной синевой, за облачностью зрела луна, суставы крутило после изменения, а запахи гниющих яблок и рассыхающегося дерева не могли перебить уксусную остроту. Белый глядел на бутылку стеклянным взглядом, и костяшки пальцев, сжатые вокруг горлышка, сводило судорогой так, что он долго не мог распрямить их, чтобы взять со стола вибрирующий телефон.

– Уж полночь близится, а Герман ли на месте? – голос был слегка приглушен динамиком. – Сергей Леонидович говорит. Помнишь?

– Да.

Голосовые связки не до конца вернули прежнюю эластичность, а потому слова выходили невнятными. От запаха уксуса мутило. Успел отхлебнуть или решимости не хватило? Не хватило, говорил себе Белый, потому что бирюк и выродок. Разве это жизнь?

– Жив, сукин сын?

– Поживее видали.

– Ты мне это прекрати! – строго сказал Лазаревич. – Рано на Ту сторону собираться! Работа есть. В Лес пойдёшь.

– Хрена лысого!

Скрутив невидимому собеседнику дулю, Белый толкнул колченогий стол. Бутыль опрокинулась, выхаркнула на пол яд и закрутилась у самого края, балансируя, но не падая.

– Пойдёшь, – повторили в трубке. – Специалист нужен. Слышишь? Позарез! Новости не смотришь, поди?

Белый неопределённо повёл плечом. Миром он давно не интересовался, ограничив своё общение с ним редкими вылазками до «Пятёрочки». Там поджидало искушение: прилавки со свежим, а чаще чуть лежалым мясом, женщины с железистым душком месячных, мужчины со свежими порезами бритвой. Так пахла добыча. Всё в этом мире – пёстрое, живое, дышащее, пульсирующее, наполненное тёплой кровью и снующее мимо Белого – истово дёргало за тонкий нерв зверя. Каждый раз, выходя в большой мир, Белый боялся, что снова не выдержит.

Но после звонка Лазаревича – того Лазаревича, который дважды вытаскивал Белого с Той стороны, один раз после срыва и другой – теперь, – он, склонившись над унитазом, совал два пальца в рот, прочищая желудок от уксуса: вдруг успел хлебнуть? А уже на следующий день купил билет до Приозёрска и трясся в автобусе, вдев в ноздри марлевые тампоны. Попутчики его сторонились, как сторонятся любого чужака, непохожего на них, а мимо проносились сосновые леса и болота, болота и леса, и не было им края.

Сперва – Приозёрск.

Потом – Петрозаводск.

И вот – Медвежьегорск.

Ареал работы маньяка оказался весьма широк.

– Меня терзают смутные сомнения, что наш маньяк через Лес работает, – сказал тогда Лазаревич. – А доказать не могу. И рябина… К чему бы тут рябина?

Ответа Белый не знал, но очень хотел выяснить.

Карелия щетинилась незыблемым лесным массивом, но не была лесом. Вернее, не тем Лесом, в который Белый готовился нырнуть.

Тот Лес встречал туманом и шорохом опадающей хвои. В тот Лес Белый входил всегда настороженно, пятясь и никогда не глядя через плечо, пока туман не окутывал его белесой взвесью, а нос не начинал щекотать запах озона, какой бывал во время грозы.

Посчитав, что забрёл достаточно глубоко, Белый медленно повернулся.

На первый взгляд ничего не изменилось: у дороги так же темнел уазик, негромко переговаривались криминалисты и бескровными холмиками выступали над листвой колени и едва начавшие формироваться груди погибшей. И всё-таки стало немного иным. Лес наслаивался на реальность, дополняя и изменяя её, и Белый видел реальный мир голубым глазом, а его изнанку жёлтым. Над недавно постеленным дорожным полотном колыхались заросли папоротника, по разлапистым листьям ползали поблескивающие слюдяными крылышками твари. На крыше уазика росла дикая ягода – срывать её было нельзя, в ней вызревала ядовитая жабья икра. В осиннике, перекрывая сиротливое кукование, кто-то перешёптывался и гудел.

В Лесу все чувства становились острее, и каждый раз, погружаясь в него, Белый ощущал что-то сродни эйфории.

Ещё раз обнюхав место преступления и уже не опасаясь быть замеченным полицейскими, он развернулся к востоку и побрёл, цепляя мантией боярышник.

Девочку несли со стороны Медвежьегорского шоссе, в земле виднелись небольшие углубления, но определить протектор подошвы не представлялось возможным – ночью прошёл дождь и размыл рисунок. Асфальт не хранил отпечатков чужих ног, зато их хорошо сохранил папоротник. Под подошвой что-то растеклось алой кашицей. Отступив, Белый тронул мыском раздавленные ягоды рябины, и лесная мелочь прыснула из-под ног. Туман принёс знакомый запах с другой стороны шоссе, и Белый пересёк его, углубляясь в Лес параллельно железнодорожному полотну.

Её кормили рябиной сначала жалеючи, потом насильно. Белый почти видел, как девочке протягивают горсть, полную алых ягод. Она мотала головой, просила отпустить, и тогда ей разжимали рот…

Втянув окружающие запахи, Белый вдруг подумал, что совершенно не чувствует запах убийцы. Девочка была тут, это он знал совершенно точно – её шлейф висел в воздухе, будто прокладывал невидимую тропинку, а вот почуять убийцу не удавалось. Он мог быть мужчиной или довольно сильной женщиной, иначе как унести на руках двенадцатилетнего подростка? Девочка к тому же отличалась спортивным телосложением и, судя по всему, занималась верховой ездой. Она обожала молочный шоколад и лошадей, наверняка мечтала о собственном пони и накануне ходила с подружками в пиццерию – от неё ещё пахло тестом и колбасками пеперони. Она вошла в Лес, не зная, что её подкарауливает хищник. И этот хищник сделал всё, чтобы оставаться невидимкой.

Что-то с шорохом осыпалось с веток, мягко стукнуло по затылку. Белый глянул вверх.

Небо наливалось предвечерней чернотой, хотя наручные механические часы показывали полдень: в Лесу время двигалось по-своему, пространство искривлялось и, если уж вошёл в Лес, будь готов, что выйдешь из него совсем в другом месте и времени, даже если пробыл в нём всего-то пару минут.

Ветви рябин гнулись под тяжестью гроздьев. Ягоды алели кровавыми сгустками, время от времени падали в мох и хвою – под ногами стлался ковёр из прошлогодних листьев и свежих ягод. А ещё на рябинах сидели снегири – не рано ли для начала октября? Великое множество снегирей! Алогрудые, точно вымазанные рябинным соком, они уставили на Белого немигающие горошины глаз и выжидали.

Белый выпрямился, медленно опуская руки. Главное в Лесу – сохранять спокойствие, даже если над головой черно от птиц. Их неподвижность была неживой и оттого пугающей. Белый понимал, почему они собрались тут, неподалёку от трупа девочки, в Лесу, полном осенней сырости и предзимнего умирания. Но всё-таки нужно было проверить.

Почти небрежно он потянулся к карману чёрной шерстяной кофты-мантии. Пальцы нащупали оплавленный краешек, потянули.

– Руки за голову!

Негромкий окрик прозвучал в Лесу громовым раскатом. Снегири порхнули – красно-чёрная туча взвилась над рябинами, воронкой втянулась в небо. Белый повалился на землю, заслоняясь от бьющих по лицу крыльев, выронил закопчённое стекло. Сквозь мельтешение птиц видел, как женщина за его спиной втянула голову в поднятый ворот пальто, но удержалась на ногах, не сводя с Белого пистолета.

– Живее! Руки, я сказала!

Её голос перекрывал вихревый гул. Последняя замешкавшаяся птица порхнула с ветвей, просыпав несколько ягод. Не оборачиваясь, Белый поднял ладони:

– У меня есть разрешение.

– Молчать! Ноги на ширину плеч, лютый! У меня серебряные пули! И я не побоюсь всадить их в твою задницу, перевертень!

– Ликан, с вашего позволения, – поправил Белый.

Она приблизилась со спины, умудряясь оставаться на безопасном расстоянии. Фигура была обведена мерцающим ореолом – это было ожидаемо, ведь обычный человек не сунется в Лес, тем более не отыщет перевертня по следу.

– Разрешение в левом кармане, – повторил Белый. – Взгляните сами.

Цепкие пальцы выудили из кармана мантии бумагу. Женщина вчиталась, хмуря брови и время от времени дёргая уголком рта. На вид – немногим больше тридцати, высокая и поджарая, красивая строгой северной красотой, с каштановыми волосами, собранными в пучок.

Легавая.

Она дочитала и издала грудной вздох, как показалось Белому – сожаления, бросила небрежное:

– Штрихкод?

– Я могу опустить руки? – осведомился Белый.

Не дождавшись ответа, молча оттянул ворот мантии, обнажая татуировку у основания шеи. Кажется, женщину это удовлетворило.

– Капитан Астахова, – представилась она. – Вероника Витальевна, начальник местного УГРО по Медвежьегорскому району. Значит, вас прислал Сергей Леонидович.

– Он, – подтвердил Белый, оборачиваясь и протягивая ладонь. – Резников Герман Александрович, специалист по запаховому следу. Но все зовут меня Белым. Вы видите, почему.

Он склонил белую голову в полупоклоне, но женщина и бровью не повела.

– Нюхач, значит.

– Одоролог. Могу предъявить сертификат.

– Тогда рассказывай, что унюхал, лютый. Только из Леса выйдем, – сказала Астахова, давая понять, что инцидент исчерпан и она предпочла бы перевертню хорошего кинолога с овчаркой, но против веского слова Лазаревича возражений не имела. Впрочем, руки так и не подала.

Что люди, что двоедушники одинаково брезгливо относятся к перевертням и альбиносам, но за тридцать лет привыкаешь и не к такому.

И Белый начал рассказывать.

Глава 2

Побег

Альбина рисовала снегирей, фломастеры поскрипывали – процесс в самом разгаре. Закончив, девочка протягивала матери изрисованный лист, сопровождая радостным:

– Ещё птички!

Их на переднем сиденье скопилось с дюжину – бока алели спелыми яблоками, густо заштрихованные безглазые головы с несоразмерно вытянутыми, будто у ворон, клювами, производили на Оксану отталкивающее впечатление.

– Может, нарисуешь зайчика? – предложила она, не отрывая взгляда от дороги и опуская козырёк: солнце жарило в лобовое, даром что октябрь. – Степашку, как в «Спокойной ночи»?

Альбине одиннадцать, а разум как у малышки. Солнечное дитя. Синдром Дауна.

Светлая макушка в отражении упрямо колыхнулась влево-вправо, и скрип фломастеров возобновился. Оксана вздохнула: пусть лучше рисует, чем хнычет. Если верить навигатору, до Медвежьегорска, или Медгоры, как говорили местные, оставалось чуть менее тридцати километров. Еще один утомительный час в дороге, не считая остановок, – бесконечные дорожные работы прибавляли к поездке лишнее время и выматывали долгим ожиданием.

Оксана покрутила колесо настройки радиоприёмника. Шипение сменилось отдалёнными голосами:

– …Авсейкин Никита, десять лет, Приозёрск… неизвестно… родинка на правой щеке… в джинсы, синие кроссовки… любую информацию… пятьдесят четыре – пятьдесят два… проверка информации…

Сморщившись, выключила приёмник. Слушать новостные каналы стало решительно невозможно, ориентировки «Лизы Алерт» передавали с завидной регулярностью: восемь пропавших детей за последнюю неделю, из них трое погибших. Чёрно-белое фото тринадцатилетней девочки с подписью «Найдена. Погибла» занимало первые полосы газет.

Оксана поклялась не спускать с Альбины глаз, втайне надеясь, что в Карелии будет безопаснее, чем в Ленинградской области, где родители провожают детей за ручку до самых классов и встречают, отпрашиваясь с работы; где расклеены оранжевые объявления с портретами пропавших, трое из которых уже никогда не вернутся домой, потому что найдены обескровленными, голыми, с набитыми рябиной ртами. И какому психу придёт на ум такое?

Несколько раз вдохнув и выдохнув через сжатые зубы, чтобы успокоить скачущее сердце, спросила через плечо:

– Пить хочешь, солнышко?

Придерживая руль локтем, протянула бутылку-непроливайку дочери. Альбина мотнула головой:

– А когда приедем?

– Скоро, милая, – пообещала Оксана, едва веря, что выполнит обещанное. Дорога петляла вдоль глухих сосновых лесов и озёрных блюдец, и уже трижды после Кондопоги они останавливались, чтобы сбегать в кустики и перекусить бутербродами. Хорошо, что на этот раз от питья Альбина отказалась: если придётся останавливаться снова, Оксана просто не сможет вернуться за руль – мышцы уже сводило от напряжения.

Она поднесла бутылку к губам, сдавила пластиковые бока, ожидая, пока тёплая жидкость польётся в горло, как вдруг по-осиному зажужжал телефон.

От неожиданности Оксана дёрнула плечом, и капли упали на ключицу. Негромко выругавшись, она убрала бутылку и скользнула взглядом по экрану смартфона.

Мама.

Ладони взмокли. Оксана вильнула рулём, и колесом заехала на сплошную – благо, встречка была пустая. Выровняв «логан», она стиснула зубы, стараясь унять горячую дрожь. Телефон вибрировал. Разрисованные листы под ним сухо шуршали.

Оксана обернулась через плечо: сумка лежала на заднем сиденье рядом с детским креслом – не дотянуться, а ведь наушники были бы кстати. Попросить Альбину? Дочка увлечённо возила фломастером по альбому – ярко-алый цвет сменился бледно-розовым, от этого птичья грудь походила на освежёванное мясо.

С губ сорвался всхлип.

Надо подождать. Немного успокоиться и подождать – тогда звонок прекратится сам.

Хотелось зажмуриться. Хотелось стать невидимой. Испариться. Может, даже провалиться в один из карьеров, где добывали щебень. Вот только мать достанет и там.

Телефон затих, потом снова настойчиво загудел.

Сколько будет таких попыток? Оксана боялась, что бесконечно много.

– Мама, – сказала Альбина с заднего сиденья. – Баба Маша звонит.

– Конечно, солнышко, – механически ответила Оксана севшим голосом и сжала пластиковый корпус смартфона, горячий и скользкий от её ладоней. Потом шепнула в динамик: – Да…

– Ксю-ша-а! – плаксиво взвыли в трубке. – Тебя к ужину ждать?!

– Нет, – хрипло ответила Оксана.

– Не слышу-у!

– Нет!

С выскальзывающим телефоном вести было неудобно, слова давались с трудом.

– А что случилось? – напирали в динамике. – Где внучка?

– Со мной…

– А ты где?! Почему связь пропадает? Говори громче! Где твои вещи? Почему машины во дворе нет?

– Потому что я уехала, мама.

В телефоне установилась тишина. Оксане хотелось сбросить вызов, но телефон будто прилип к уху, пальцы не разгибались. Ей представилось мамино лицо: круглое, постепенно расцветающее багровыми пятнами. Непонимание в невыразительных глазах сменяется обидой, затем гневом.

– Уехала? – повторили в телефоне. – Куда? К… этому?

Последнее слово мать выплюнула с явным отвращением. Какая-то Оксанина часть была с ней согласна, другая же намеревалась выдержать разговор до конца.

– Нет. Я же сказала, с Артуром у нас всё.

– Знаю я тебя! Поманит и поскачешь как миленькая! Хоть бы дочь пожалела, потаскуха!

Слово было как пощёчина. Оксана задохнулась, до боли вцепившись свободной рукой в руль.

– Дрянь ты! – продолжала говорить мать, и её голос вворачивался шурупом. – Тварь неблагодарная. Я на тебя лучшие годы положила! Я тебя приютила, гадину! А ты чем матери отплатила, а?! Бросила мать! Родную кровиночку увезла! А у матери сердце больное! – она теперь кричала, срываясь на визг. – Никому не нужна! Дочери родной не нужна! Так-то за добро отплатила?! За ночи бессонные! За крышу над головой! Гадина ты! Шалава! – Оксана слушала вполуха, цепенея от слабости и невозможности это прекратить. Глаза щипало, дорога превратилась в подрагивающее желе. – Проститутка ты последняя! Стерва бессердечная! Ох, горе! Ох! – голос звучал теперь, точно сквозь вату. – Умираю! Ох, убила дочь родная! Прямо в сердце ножом! Ксю-ша-а!!

Визг перешёл в рёв. Солнце над дорогой померкло – его пересекла громадная тень. И тонкий Альбинин голос отчетливо произнёс:

– Мама! Смотри, бычок!

Оксана выронила телефон и успела вывернуть руль.

Машину повело. Стена леса сдвинулась вправо, в стекла полетел мелкий гравий. «Логан» остановился на обочине, чудом не вылетев за отбойник, и благополучно заглох.

Оксана прижала ладони к лицу и сидела бесконечно долго. В телефоне слышались короткие гудки – их размеренность вызывала в теле непроходящую дрожь.

Эта старая маразматичка едва не угробила их! Своей истерикой она чуть не довела Оксану до нервного срыва и не угробила вместе с внучкой!

И что с Альбиной?

Хотелось обернуться, но было боязно. Воображение рисовало тысячу ужасных картин, которые Оксана мысленно стёрла усилием воли. Под сердцем стало тесно и холодно.

– Альбина? – сипло позвала она и принялась расстёгивать ремень, кнопка скользила в мокрых пальцах. К её облегчению, в зеркале отразились испуганные глаза дочери. – Ты в порядке? Я сейчас приду к тебе, малыш…

– Не открывай, – ответила та почему-то шёпотом. – Там страшный бычок.

Оксана перестала бороться с ремнём и глянула через стекло.

Посреди дороги и немного позади них стоял лось.

Оксана вздрогнула, представив, что стало бы с ней и Альбиной, если бы животное врезалось в машину.

Крутые бока вздувались и опадали, напомнив Оксане кузнечные мехи. Голова, увенчанная рогами – левый оказался обломан, – клонилась к земле, и ноздри беспрерывно двигались, точно вынюхивая след. Оксана не была уверена, что лоси ведут себя именно так.

– Мама! – громким шёпотом произнесла Альбина. – Его поклевали птички.

Теперь Оксана поняла, отчего бока лося ходят ходуном: в шерсти, чёрной от запекшейся крови, зияли сырые проплешины. Кое-где шкура отходила лоскутами – там уже вовсю пировали слепни, – и виноваты были совсем не птички. Нет, не птички! Но какой зверь мог нанести такие раны?

При мысли о неведомых хищниках, может, даже медведях, Оксана снова покрылась липким потом, не зря же это место издревле называлось Медвежьей Горой! Или раны нанёс человек? Тот, кто набивает рты мёртвых детей рябиновыми ягодами? Нет, вряд ли человек справится со зверем, не справится и сама Оксана. Надо убираться как можно скорее!

Она нащупала ключ зажигания. Повернула. Мотор успокаивающе зарокотал.

Лось приподнял голову и уставился круглым коричневым глазом – только правым, потому что вместо левого виднелась стянутая коростой дыра. В ней что-то копошилось и подёргивалось, вызвав у Оксаны приступ тошноты.

– Солнышко, – дрожащим голосом произнесла она, плавно выжимая сцепление. – Не смотри в окно, хорошо?

– Почему? – спросила Альбина всё тем же шёпотом, но в её голосе не было капризных ноток, и Оксана понадеялась, что уж с дочерью обойдётся без истерик.

– Просто закрой глазки, – как можно мягче сказала она. – Нам нужно ехать.

Карий глаз лося завращался и закатился под веко, явив налитый кровью белок.

Сдерживая тошноту, Оксана медленно тронулась с обочины.

Только бы вернуться на полосу.

Только бы никто не помчался по встречке.

Только бы раненое животное не решило, что «логан» представляет для него опасность, и не взялось атаковать.

Косясь на зеркала, Оксана осторожно вырулила на дорогу. Солнце поплавком повисло над косматыми, поросшими соснами холмами, щедро обливая дорогу янтарным светом, и всё позади машины – деревья, отбойники, неподвижная, точно окаменевшая, фигура лося – превратилось в силуэты.

Оксана вдавила педаль в пол.

«Логан» рванул, набирая обороты, стена леса покатилась назад.

Время от времени Оксане казалось, будто по асфальту грохочут гигантские копыта – но это лишь сердце беспокойно колотилось в груди да где-то под сиденьем беспрерывно вибрировал телефон.

До Медвежьегорска оставалось тринадцать километров.

Глава 3

Отчий дом

Отец ушёл из семьи, едва Оксане исполнилось три года. Она не помнила его, но помнила ощущение полёта: чужие руки подбрасывали её вверх, было страшно и весело, а глаза слепило домашнее шестидесятиваттное солнце. В ящике письменного стола она долго хранила фотографию и едва узнавала себя в малышке с огромным бантом, чудом крепившимся к воробьиному хохолку, у отца был острый вороний нос и чёрные волосы. Мать косилась и неодобрительно шипела:

– Опять на кобеля любуешься? Ну смотри, смотри. Помни, кто тебя безотцовщиной оставил.

Во взгляде матери сквозило садистское злорадство.

Оксана плакала украдкой перед сном. Утром душила злость. Потом пришло спасительное равнодушие. И она испугалась, когда после выписки из роддома с незнакомого номера пришло сообщение: «Медвежонок, поздравляю с дочкой. Папа».

Это было похоже на шутку. Злую, затянувшуюся на двадцать три года шутку.

– Твои друзья? – спросила у гражданского мужа.

Тот прочитал смс осоловелыми от продолжительных пьянок глазами и ответил, что абонент ему неизвестен, что Оксану с дочкой ожидал домой только через пару недель, поэтому обещал Андрэ и Лешему пожить у него, что они талантливые музыканты, что он, Артур, будет у них на вокале и скоро – если Оксана наберётся терпения и перестанет быть такой сукой – они станут знамениты на весь мир, тогда бабки польются рекой.

Но Оксана быть сукой не перестала, ей нужны были деньги уже сейчас: на подгузники и смеси, коляску, ползунки, вещи, в которых Артур понимал ещё меньше, чем Оксана в фолк-роке. И потому случилась первая после выписки и самая крупная за последний год ссора.

Артур швырял из шкафа её вещи и орал, чтобы она катилась со своим ребёнком к матери. Оксана отвечала, что ребёнок и Артуров тоже, и к матери катиться не захотела. Более того, от одной мысли её бросало в холодную дрожь: представлялся торжествующий взгляд матери. Её монументальная – руки в боки – фигура и ядовитые, ненавидимые Оксаной слова «я-же-говорила!».

Оксане до подкожного зуда хотелось послать всё, но возвращаться было нельзя. Оставлять Альбину без отца было нельзя. И поэтому она запрятала обиду глубоко, на дальний чердак своей памяти, где зарастали паутиной душная злоба на мать и покинувшего семью отца.

И странное сообщение забылось под грузом насущных проблем.

А потом в дверь позвонил курьер.

– Вы, наверное, ошиблись, – сказала Оксана, подозрительно разглядывая огромного плюшевого медведя, перевязанного розовой лентой.

– Галерная, семнадцать, квартира десять, – ответил курьер и подсунул Оксане бумажку. – Распишитесь здесь и здесь.

На обратной стороне значился адрес и знакомое имя.

Оксанин желудок, измученный перекусами и изжогой, ощетинился иглами страха. Она машинально расписалась, посадила медведя в кресло и села напротив, свесив между колен дрожащие руки.

Альбина ревела, но, увидев игрушку, сразу замолчала.

Артур вторые сутки не появлялся дома. А вернувшись, вопросов не задавал. Зато на Оксанин номер пришло ещё одно сообщение: «Внучке понравился подарок? Перезвоню в 19:00. Возьми трубку, пожалуйста. Папа».

Время потянулось.

Оглушенная недосыпом, Оксана механически готовила, меняла памперсы Альбине, что-то отвечала мужу, выдыхающему перегар и вдохновенно рассказывающему о новом приобретении – клетчатом мешке с множеством трубок, который Артур называл волынкой и купил по дешёвке с рук всего за тридцать шесть тысяч.

От озвученной суммы Оксана сжимала зубы и чувствовала обжигающий гнев. Но в воображении возникала снисходительная улыбка матери, и «я-же-говорила» казалось страшнее волынки, безденежья и хронической усталости.

На всякий случай Оксана положила телефон в карман домашней кофты.

В половину седьмого она вышла с Альбиной на прогулку. Сердце колотилось прерывисто и безумно.

Она думала: а если это маньяк?

Думала: может, это жестокий розыгрыш?

Альбина ворочалась и никак не хотела засыпать. Оксана машинально качала коляску, глядя, как две вороны дерутся за кусок чего-то влажно алого.

Когда телефон зазвонил, она уже не думала ни о чём и поднесла его к уху.

– Привет, медвежонок.

Голос оказался высоким и надтреснутым, будто у заядлого курильщика. Оксана не нашлась, что ответить, едва удерживая телефон в потеющей ладони.

– Прости, что долго не звонил. Маша не давала видеться. Но теперь всё будет по-другому. Разрешишь?

Оксана сглотнула вставший в горле комок и спросила:

– Вы кто?

– Папа, – ответили в трубке. – Разве не узнала?

– Где вы достали мой телефон?

– У твоего мужа. Я не поклонник рока, но пенсионеров приглашали бесплатно. Поёт он отвратительно, зато водку пьет профессионально. И болтает без умолку.

– Действительно, – пробормотала Оксана, гадая, где и кому Артур ещё мог выболтать её номер, подробности семейной жизни и прочие личные, а может, и постыдные вещи.

В коляске снова захныкала Альбина.

Оксана качнула коляску, мазнув взглядом по воронью: их карканье было неприятным, режущим слух.

– Не знаю, кто вы и что вам нужно, – сказала Оксана. – Но не звоните мне больше и ничего не присылайте. Иначе я обращусь в полицию. До свидания.

– Нет, подожди, – голос в телефоне прозвучал бескомпромиссно, и она замерла. Словно невидимая рука сжала её запястье, не позволяя убрать телефон от уха и нажать отбой. – У тебя родинка на пояснице, – продолжил незнакомец. – И неправильный прикус. Ты просила маму поставить брекеты, но Маша ответила, что не позволит дочери выглядеть дурой с этими железками во рту и что над тобой будут издеваться одноклассники. Хотя почти все девочки в твоём классе их носили. А на выпускной ты пришла в старом платье, купленном на «Авито». Хотя я выслал пятнадцать тысяч на новый наряд. Маша вернула их почтовым переводом. У твоей дочери светлые волосы, как у тебя, и карие глаза, как у меня, – если бы ты в одиннадцатом классе не порвала фотографию, то увидела бы сходство.

Он замолчал, точно улавливая эхо её сердцебиения. Должно быть, оно разносилось сейчас по всему двору. Казалось, сердце вот-вот проломит грудную клетку и упадёт в песочницу. И если о родинке и Альбине мог рассказать Артур, то кто узнал о брекетах и выпускном? Оксана ревностно оберегала детские травмы и избегала обсуждать их даже с близкими подругами.

– Чего вы хотите? – наконец спросила она.

– Иногда звонить тебе, – прохрипели в трубку. – И однажды увидеть Альбину.

Оксана сглотнула.

Ей хотелось сказать: где же ты был? Где ты был раньше, когда я плакала ночами и ждала тебя? Где был, когда я сбегала из дома в общагу? Где был, когда выскочила замуж за первого встречного раздолбая? Где был, когда таскали Альбину по врачам? Где был двадцать три года и почему появился именно теперь?

И не спросила, ответив вместо этого:

– Ладно.

– Просто ладно? – спросили в трубке.

– Просто ладно.

В трубке засмеялись. По крайней мере, Оксане хотелось верить, что это был смех – отрывистый, сухой, будто воронье карканье.

Нечеловеческий звук.

Она нажала отбой.

Малышка с интересом наблюдала за птицами.

Сейчас, спустя восемь лет, Оксана отчасти привыкла к присутствию отца в своей жизни. Они время от времени созванивались, он присылал деньги и вещи для внучки и крайне противился тому, чтобы Альбину отдавали в детский сад. Оксана отмахнулась, но после череды больничных и сама отказалась от этой затеи.

Теперь же, стоя на крыльце чужого дома, думала, что отец выглядит так же, как в скайпе, и чуть более старым, чем на фото.

Нереально худой, сгорбленный годами. Нос острый, клювом. Волосы чёрные, прорежены у лба, глаза с прищуром.

– Наконец-то свиделись, дочка, – сказал он. – Альбину привезла?

– Спит в машине, – ответила Оксана. – Спасибо, Олег Николаевич.

– Папа, – ответил он. – Называй меня так.

Дом оказался деревянным, но добротным, на два подъезда. Скрипучие ступеньки привели в коридор на четыре квартиры.

Оксана внесла сумку в комнатку – там стояла двуспальная кровать, застеленная стареньким пледом, что вышли из моды ещё в девяностые, но нет-нет да встречались в хрущёвках-«бабушатниках». У оленя в области бока истончился ворс, и Оксана, вспомнив раненого лося, решила, что от пледа избавится во что бы то ни стало. Сумку бросила возле неказистого, потемневшего от времени платяного шкафа. Выглянула в окно – оно выходило на приусадебный участок, где топорщилась зеленью рассада, а над ней двумя параллельными линиями перечёркивали небо бельевые верёвки. Справа, за забором, краснел капот Оксаниной машины – возле неё мелькнула долговязая отцовская фигура.

Оксана поспешно спустилась во двор.

Сквозь окно виднелась белёсая макушка Альбины. Девочка спала. Отец же, прижав ладони к стеклу и сгорбившись так, что сквозь чёрную майку явственно выступали острые позвонки, смотрел на неё, почти касаясь окна покатым лбом. Узкие губы едва заметно шевелились.

Оксану кольнуло тревогой.

– Подожди, я разбужу сама, – поспешно сказала она.

Приблизившись, увидела на стекле оставленные дыханием разводы. Отец выпрямился, отошел.

Альбина захныкала спросонья. Ладонью, испачканной фломастерами, принялась тереть глаза.

– Приехали, солнышко. Уже всё.

– Я помогу донести, – предложил отец.

Оксана прижала к себе обмякшую дочь, рассеянно ответила:

– Нет, я привыкла.

Уже на пороге дома она оглянулась через Альбинино плечо: распахнув переднюю дверь, отец копошился в салоне, что-то перебирая, рассматривая, проверяя. Почувствовав взгляд, повернулся, но Оксана успела войти. В последний момент она увидела, что держал в руках отец: это были Альбинины рисунки.

Оксана отнесла дочь наверх, и та сразу уснула, свернувшись на кровати. Её лицо было умиротворённым и серьёзным. Оксана отвела со лба льняные волосы, обернула вокруг Альбининых ног угол пледа. Сколько ей предстоит провести в этом доме? У человека, ворвавшегося в её жизнь и едва знакомого по редким звонкам и переписке? Сколько она выдержала с Артуром? А сколько с матерью?

Оксана прикрыла глаза и представила, будто её несёт водяной поток, прибивая то к одному, то к другому берегу и никогда не задерживая на одном месте надолго. Когда впервые это началось? Кажется, в седьмом классе, когда Оксана пристрастилась ночевать у подруги. У той родители работали по сменам, часто оставляя девочку на полуслепую бабушку. Оксана приходила, смущаясь, но с удовольствием ела бабушкины щи и простенькие бутерброды с маслом. Её ни о чём не спрашивали, ни в чём не обвиняли, атмосфера в старой хрущёвке царила миролюбивая и уютная. Возвращаться домой Оксана боялась. Мать, хватаясь за сердце и закатывая глаза так, что становились видны страшные голубоватые белки, выла на тихой, монотонной ноте. Оксане хотелось забиться в угол, стать маленькой, как лесной зверёк. Она научилась отключаться от реальности, уходя в глубину себя, как в нору. Тогда мать переходила от воя к ругани и угрозам:

– Дрянь ты! Шалава подзаборная! – орала, выплёскивая слюну и злобу. – Ишь, глаза свои бесстыжие выпучила! Мать не жалеешь, до смерти доводишь! Лучше бы ты вообще на свет не появлялась! Лучше бы тебя в детдом отдать! Пусть тебя там в обноски одевают! Голодом морят! Глядишь, тогда человеком станешь, раз я из тебя человека сделать не могу!

Руку, впрочем, на Оксану она никогда не поднимала. А той думалось – пусть лучше ударит и тем удовлетворит ненасытную злобу.

Оксана не знала, почему, уходя, она каждый раз возвращалась. Может, потому что, накричавшись, мать садилась рядом, вздыхая так глубоко, что разрывалось сердце, гладила широкой ладонью Оксану по затылку и приговаривала плаксиво:

– Ох и непутёвая у меня дочь! Видать, Боженька так наказал, нести мне теперь этот крест до самой смерти. Потому и внучка народилась ненормальная. Ну да что поделать. Люблю я тебя, сволочь такую. Добра ведь желаю. Кому ты нужна, кроме матери?

Оксана соглашалась, что никому. И они ревели, обнявшись, со слезами выдавливая нарыв душевной муки и чувствуя после этого опустошение и лёгкость.

В дверь осторожно постучали.

Оксана встрепенулась и тихонько, чтобы не разбудить дочь, отпёрла.

– Ужинать будете? – спросил отец, деликатно оставаясь по ту сторону порога.

– Я буду. Альбина спит.

Отец стрельнул глазами за Оксанино плечо, и та неосознанно перегородила проход.

– Потом покормлю, ладно?

Отец покладисто согласился.

Кухонька оказалась тесной, но чистой. Пахло чем-то пряным и травяным. На столе, застеленном потёртой клеёнкой, стояли тарелки: две чисто белые и одна голубая с медвежонком.

– Сам готовишь? – спросила Оксана, помогая отцу выставить кастрюльку с пюре. Из-под крышки валил пар, но картошкой почему-то совсем не пахло. Оксана решила, что, наверное, не съест ни ложки, но обижать отца не хотела.

– Сам, я ведь один живу, – тем временем ответил он, раскладывая по тарелкам румяные, но тоже ничем не пахнущие котлеты. – Как от Маши ушёл, так и не женился.

– Засолки тоже сам делаешь? – кивнула Оксана на тарелки, полные маринованных огурцов, перцев, квашеной капусты и аккуратных, кругленьких, как на подбор, помидоров.

– Соседи помогают. А вот варенье сам варю. Попробуй, брусничное.

Оксана всё же решилась попробовать отцову стряпню и с удивлением обнаружила, что она довольно недурная. От пюре, как и от котлет шёл странноватый травянистый запах, но она списала это на обилие приправ и заварочный чайник, источающий густой травяной аромат.

– Я тебя все эти годы хотел повидать, – заговорил отец. – Машу обвинять не хочу, я виноват не меньше. Может, испугался ответственности. Может, не смог выдержать её характер. А характер её ты знаешь, – поджал узкие губы, глядя на Оксану исподлобья. – Хотел бы, чтобы она простила. Хочу, чтобы простила и ты.

– Давай не будем, – перебила Оксана. – Мы ведь приехали, и это главное.

– Я просто должен узнать тебя получше. Тебя и внучку.

Оксана улыбнулась через силу, ответив:

– Спасибо, что пригласил.

– Сколько пробудешь здесь?

– Не знаю… Не бойся, нахлебниками не будем.

Отец кивнул: уже знал по её прошлым рассказам, что Оксана работает на удалёнке маркетологом. Высококлассным специалистом ей стать так и не удалось, но на жизнь хватает.

– Буду помогать, чем могу, – сказал отец, разливая по чашкам прозрачно-янтарный ароматный чай. – Пенсию получаю хорошую, да и люди помогают. Вот, недавно травяным сбором угостили, трав в Карелии собирают великое множество. Хочешь, сходим завтра в парк «Вичка»? Сфотографируешься с медведем, – он натужно рассмеялся, – ненастоящий, конечно, но в наших краях и это достопримечательность. Да ты ешь.

Оксана пригубила из вежливости: язык обожгло, но вслед за этим пришёл душистый, пряный аромат. От него слегка закружилась голова, будто Оксана вдохнула кислород полной грудью. Она сглотнула, сказала:

– Вкусно.

Тут же захотелось ещё.

– Я на твоей машине вмятину заметил, – сказал отец. – Слева от бампера.

– Гадство, – поморщилась Оксана. – Наверное, всё-таки в отбойник вписалась. Это я лося объезжала.

– Какого лося?

– Жуткого, – она передёрнула плечами, вспоминая запёкшуюся глазницу и рваные, блестящие свежим мясом раны, и обнаружила, что почти допила чашку. – А у вас что, медведи водятся?

– Не видел пока, – ответил отец. Поднялся, подлил Оксане ещё чаю. – Ты пей.

Оксана пила. В животе разливалось приятное тепло, голова тяжелела. Ещё одну чашечку и упасть бы на подушку рядом с Альбиной. Отец говорил, и его голос проникал в сознание, будто через слой тумана:

– Теперь всё будет хорошо. Теперь вы дома. Мать-то знает, где?

Проваливаясь в сон, Оксана подумала, что не знает никто, но не нашла сил ответить.

Глава 4

Крах мира

Лось лежал поперек сплошной. Оксана боялась подойти, хотя в глубине души понимала – надо. Там, за дорожной разметкой, перепачканной кровью, начиналась дорога в беспечное будущее. Там исчезали хлопоты, связанные с вечными переездами, страхом, чувством вины и безденежьем. Ей будет хорошо вдвоём с Альбиной, стоит только переступить лосиную тушу.

Альбина стояла рядом, прикрыв глаза и положив голову на вздувшийся бок животного. Под шкурой что-то двигалось, и от того, что дочка прикасается к умирающему лосю, от смрада и вида крови Оксану подташнивало.

«Я его сбила, – подумала она. – И теперь он медленно умирает там, на дороге. Его заживо съедят черви, а глаза выклюют птицы, и уже ничем не помочь…»

Под Альбининой ладонью шкура треснула и разошлась, и в трещине появилась остроклювая головка. Снегирь вспорхнул, подняв крыльями веер кровавых брызг. Оксана заслонилась рукой, но успела увидеть, как кровь веснушками усыпала Альбинины щеки.

– Мир треснул, мамочка, – донёсся, будто издалека, голос дочери. – Уже ничем не помочь…

Из лосиного нутра потоком хлынули снегири. Их оглушающий писк вернул Оксану в реальность.

Ровно и глухо шли на кухне часы. Через узкую щелку между шторами пробивалось осеннее солнце, пахло подгнившим деревом и пылью. Наволочка под головой оказалась влажной, простыня сбилась в комок. Отбросив одеяло, Оксана потёрла ладонями лицо. Мышцы тянуло, руки слегка дрожали, но это всего лишь последствие усталости и плохого сна. Сейчас она умоется, приготовит Альбине завтрак, и всё будет хорошо.

– Альбина?

Тишина. В колченогом кресле, наполовину скрытом скомканным покрывалом, пусто. Сумки так и стояли неразобранными в углу. Ни одежды, ни обуви дочери.

Вскочив с кровати, Оксана заметила, что спала не раздевшись, и вовсе не помнила, как легла. Кажется, разговаривала с отцом, пила чай – во рту ещё сохранился травяной привкус, – а прочее изгладилось из памяти.

– Па… па? – слово получилось нелепым и непривычным. Оксана надеялась, что когда-нибудь перестанет испытывать внутреннюю неловкость, произнося его.

Босиком прошлёпала в кухню, ступни холодили крашеные доски. Тарелки и чашки оказались вымытыми и стояли на своих местах в сушилке, в чайнике плескалось на донышке.

– Альбина? Папа?

Слова давались с трудом, голова была тяжёлой, точно с похмелья.

– Папа?

Он выглянул из второй комнаты, одетый в растянутую футболку и спортивные штаны. Глаза заспанные, а волосы прилажены, будто давно проснулся.

– Что случилось, медвежонок?

– Оксана, – машинально поправила она. – Ты Альбину не видел?

Отец таращился непонимающе, и Оксане захотелось встряхнуть его за шиворот.

– Альбину, – с нажимом повторила она. – Дочку мою, твою внучку.

– Как? – глупо спросил отец. – Ты не говорила, что у меня есть внучка.

Его рот задрожал, точно от смятения, вот-вот заплачет.

– Мы приехали вчера, помнишь? Мы пили чай, а Альбина…

– Медвежонок, – перебил отец, высоко вскидывая острые чёрные брови, – вчера ты приехала одна.

Оксана умолкла, и слова умерли, не родившись.

Повернувшись на пятках, метнулась в комнату, принялась перетряхивать сумки. Тёплая одежда, носки, нижнее бельё, аптечка с необходимыми лекарствами, косметичка, банные принадлежности, полотенца – всё для неё, Оксаны. Не было ни спортивного костюма для одиннадцатилетки, ни тёплого жилета, ни вязаного свитера, ни даже альбома для рисования. Оксана нырнула в кармашек рюкзака, где держала документы и вытащила паспорт. Свидетельства о рождении дочери в нём не оказалось.

– Ты! – она наступала на отца, чувствуя, как комната плывёт перед глазами. – Куда дел её вещи, отвечай?!

– Солнышко, ты утомилась с дороги, – он старался оставаться ласковым, тянул жилистые руки, оглаживая по плечам, волосам, заглядывал в глаза. – Утомилась, перенервничала. Хочешь, позвоним Маше?

Протягивал ей телефон, но от мысли позвонить матери внутри Оксаны сжималась холодная пружина. Оттолкнув заботливые отцовские руки, выбежала в осень, на ходу надевая куртку.

Улица Горького одним концом выходила к набережной, у светофора делала поворот и, втекая в улицу Дзержинского, шла мимо школы искусств к городскому парку «Вичка», о котором упоминал отец. Альбина, с её любовью к лесным зверюшкам и краскам, вполне могла бы направиться туда, и Оксана месила кроссовками грязь, металась между аптеками и магазинами, хрущёвками и скверами. Мелкий моросящий дождик капал за шиворот. Оксана встряхивалась, точно собака, не думая о том, что могла бы взять зонт, и не переставая звала Альбину.

Конечно, она проснулась раньше матери и ушла в парк, чтобы собрать красивый букет кленовых листьев. Или побежала за кудлатой собакой. Или попыталась поймать последнюю бабочку. А может, одну из пестрых птичек, которые Альбина так любит.

Она увлеклась, её маленькая девочка, ведь «солнечные дети» часто увлекаются. Ушла к реке, в страшный и тёмный осенний парк, где подлесок путался под ногами, где ветви переплетались друг с другом и пахло прелой листвой и грибами.

Осознав, что почти заблудилась, а под ногами вместо деревянных настилов оказалась податливая почва, Оксана остановилась.

– Альбина?..

Не то спросила, не то простонала в пустоту. Имя упало мёртвым камнем во влажную землю, а лес полнился призрачным шорохом, шелестом опадающих листьев, хрустом сухостоя, далёким птичьим писком.

Подошва раздавила несколько алых ягод. Задрав голову, Оксана увидела отяжелевшие гроздья рябин. Их клевали снегири. Красные брюшки раздувались, будто накачанные рябиновым соком. При виде Оксаны птицы замирали, провожая её чёрными, бесстрастными глазами.

Давешний сон предстал в своей неприглядной мерзости. Смотреть на снегирей стало неприятно. Да и откуда им взяться в октябре?

– Альбина, – прошептала Оксана. И, прислонившись к ближайшей сосне, разрыдалась.

Возвращалась медленно, стараясь не потревожить жутких птиц и жадно вслушиваясь в лесные звуки.

Может, услышит, выбежит с хохотом из-за осин, обнимет, слюнявя Оксанину щёку с восторженным:

– Не поймала, не поймала!

Или протянет собранный осенний букет из оранжевых и влажных, кое-где сгнивших кленовых листьев.

Сперва Оксана решила отшлёпать её, может, даже мягким поясом от куртки.

Спустя еще несколько минут решила не шлёпать вообще.

Выходя к домам, поняла, что простит Альбине всё, лишь бы она осталась жива и невредима. Накупит ей новых альбомов для рисования, акварельную бумагу и краски «Ленинград» в двадцать четыре цвета, скетч-буков и спиртовых маркеров. Пусть рисует, как умеет, хоть Винни-Пуха, хоть остроклювых снегирей, так похожих на ворон. Только бы вернулась…

Вспомнив, остановилась, быстро моргая, подле «логана». Пальцы лихорадочно нащупали в кармане ключи.

Оксана рыскала в салоне, пытаясь найти хоть что-то – хоть светлый Альбинин волос, хоть цветную заколку, а лучше её альбом для рисования, испещрённый рисунками снегирей. Зациклившись на чем-то, Альбина снова и снова это повторяла, а рисование было её отдушиной, страстью.

Проверив сиденья и под ними, бардачок и багажник, Оксана устало присела на край водительского кресла. Пот градом катился с лица: Альбина исчезла из Оксаниной реальности, будто её и не было, со всеми вещами, документами и рисунками.

Словно её действительно не существовало.

Откинувшись на подголовник, Оксана раздумывала, не закурить ли ей: сигаретами она баловалась ещё в студенчестве, но бросила, познакомившись с Артуром. Потом случилась беременность, а после – взрослая жизнь. Теперь, цепляясь за расползающуюся реальность, Оксана всерьёз задумывалась о нераспечатанной пачке «Vogue» в бардачке, которую всегда возила с собой на «всякий пожарный», и чуяла, что этот «пожарный» уже наступил.

Склонившись к бардачку, она замерла, коснувшись ногтем пластиковой коробки. Под пассажирским сиденьем белел угол листка. Огненная волна прокатилась по хребту. Обмирая и страшась спугнуть удачу, Оксана медленно ухватилась за этот белый треугольник. Потянула.

Из-под сиденья показался рисунок: остроклювая птица с ярко-алой, будто вымаранной кровью, грудью.

Сдержав рвущиеся наружу рыдания, Оксана прижала рисунок к груди. Заходить в дом казалось кощунством, а видеть снова тёмный и бестолковый взгляд отца было выше её сил. Найдя в смартфоне адрес отделения полиции, Оксана выбралась под набирающий силу дождь и побрела по улицам, пряча у сердца дорогой рисунок – всё, что осталось от дочери.

В здании пахло побелкой и куревом. Разговор с дежурными прошёл точно в тумане, а отдел уголовного розыска встретил неприветливо – забранными жалюзи и запахом кофе.

Сухие и скучные вопросы репьями цеплялись за сознание: как звали дочь, во что была одета, каковы особые приметы, когда пропала.

Оксана отвечала заученно, пугаясь собственного спокойствия: слёзы остались в лесном мху, под рябинами, осёдланными снегирями.

Воронцова Альбина Артуровна. Одиннадцать лет. Светлые волосы. Карие глаза. Да, генетическая редкость. Синдром Дауна. Одета в красную куртку. Волосы забраны в хвостики с розовыми заколками. Белые кроссовки.

Не человек – ориентировка «Лизы Алерт». Фотография в оранжевой рамке.

Звонила ли в сто двенадцать? Ещё нет, но прямо сейчас позвонит.

Оксана терялась, не зная, что предъявить в доказательство.

Нет документов. Нет свидетелей. Даже фотографий в телефоне. А личную жизнь Оксана в соцсети не выставляла. Остался только помятый рисунок.

Опера переглядывались. Кто-то, показалось Оксане, покрутил пальцем у виска, и она взвилась. Кричала, что не сумасшедшая, просила проверить прописку и совала раскрытый паспорт под нос капитанше в строгом костюме и с каштановыми, собранными в гульку волосами. Штамп прописки синел размытым родимым пятном. В графе «семейное положение» зияла пустота.

В конце концов она всё-таки разрыдалась. Плакала и плакала, размазывая по щекам тушь и не обращая внимания на сочувственные, жалостливые взгляды.

Заявление приняли, но Оксана не верила, что всё обойдётся так легко. Ничто не могло пройти легко, когда вокруг находят мертвых детей с забитыми рябиной ртами.

– Альбина снилась мне сегодня, – сказала напоследок. – Она и… снегири. Вы видели когда-нибудь снегирей в начале осени?

Показалось: капитанша вздрогнула, на миг прервав заполнение бумаг.

Оксана выходила из участка, понурив голову и всё еще прижимая никому не нужный рисунок.

– Постойте.

Чужой голос заставил её замереть. Обернувшись, увидела бледное лицо и вихры белых, будто припорошенных снегом, волос.

– Позвольте взглянуть?

Ладонь мужчины оказалась такой же белой и мозолистой. Приняв рисунок, он долго разглаживал его, водил длинными сухими пальцами по контуру, огладил алую грудь и вороний клюв.

– Вы знаете, кто такие психопомпы?

– Кто? – слово послало вдоль Оксаниной спины ледяные мурашки. Вспомнились внимательные взгляды лесных птиц, алые росчерки ягод на прелой листве. И человек, стоявший перед ней, одетый в чёрные джинсы и чёрный балахон с безразмерным капюшоном – кажется, такой называли мантией, – показался вдруг угрожающим, чужим.

– Проводники в мир мёртвых, – произнес незнакомец. Голос у него был хрипловатым и таким же чужим, как он сам. – Древние люди верили, что душа умершего может потеряться по дороге при переходе в загробный мир. Для этого и существовали проводники. Обычно они представали в образе ангелов, или животных, или птиц.

Оксана вздрогнула. Как скоро оранжевая рамка ориентировки сменится на чёрную? Хотелось верить, что никогда.

– Я верю, что ваша дочь жива, – словно прочитав Оксанины мысли, сказал альбинос. – Пока ещё жива…

Приблизив рисунок к носу, он совершил странное: жадно обнюхал его, от белых краёв до измаранных фломастером линий. Криво улыбнувшись, протянул рисунок Оксане. Она приняла его, встретившись со взглядом альбиноса – один глаз у него был голубым, второй – светло-карим, отливающим в желтизну.

– Герман, – представился он. – Но можете звать меня Белым. Все зовут.

– Оксана, – она пожала твёрдую ладонь, и мужчина сразу же спрятал руки в карманы мантии.

– Ваша дочь рисовала их, верно?

Дождавшись Оксаниного кивка, альбинос раздул ноздри, будто опять принюхиваясь, и сказал:

– Я верю. Вы покажете место, где видели её в последний раз?

Глава 5

Большая медведица

Она почуяла неладное ещё утром: стукнула в окно синица и ухнула вниз. Насмерть.

Весь день томительно ныло в затылочной кости.

Что-то должно было случиться. Что-то плохое. И оно не заставило себя ждать.

Квартира встретила тишиной и беспорядком. Собирались в спешке. Схватили самое необходимое. Остальное валялось как попало: пудреница, флаконы духов, скомканные кофты, кеды, наволочки, бельё. Под ногой хрустнул осколок кружки. Мара не успела разуться, но всё равно показалось: осколок впился и достал до сердца. Оно сразу лопнуло, обдав внутренности кипящей кровью.

– Окса-ана…

Так же, не разуваясь, бросилась в кухню, оттуда – в спальню. Комнаты встречали однообразным хаосом и пустотой. Понимание ударило под дых:

– Сбежала, сука-а!

Осев у кровати, Мара вскинула лицо и завыла.

Девка росла безотцовщиной и дрянью. Уж сколько крови выпила, сколькими бессонными ночами отплатила матери! Нагуляла от своего вшивого музыканта девчонку, а та порченой оказалась.

– Дрянь! Шалава! Отвечай матери, сука! Отвеча-ай…

Пальцы не гнулись, набирая номер. Гудки текли через голову, не задерживаясь. Ответа не было, но Мара звонила снова и снова. Наконец, выронив бесполезный телефон, распласталась по кровати. Слёзы насквозь вымочили наволочку, всё ещё пахнущую Оксаниным шампунем, и женщина прикусила её зубами.

Неблагодарная стерва! Отцово отродье!

Сатин треснул и разошёлся. Мотнув головой по-собачьи, Мара швырнула прикушенную подушку, сшибла с лампы абажур. Вот так! Будет знать!

Мара сползла с кровати и встала на четвереньки, тяжело дыша и дрожа всем телом. Так думалось легче, кровь толчками пульсировала в висках.

А всё воронова гнилая кровь, даром что не стала менять фамилию. Всё бы ей порхать да мужикам головы кружить, а в итоге с носом и осталась. Вот с таким носом, вороньим, вроде прицепа из больной девчонки.

Не заботясь об учинённом беспорядке, она грузно поднялась на ноги. На пальто налипла пыль, и Мара собрала её в горсть, с раздражением подумав, что и прибираться шалава-дочь не торопилась – всё на матери.

Огладив ладонями волосы, застегнула на все пуговицы пальто и выскочила из дома. Телефон сжимала в руках, время от времени гипнотизируя тёмный экран и зверея от его немоты, долгих гудков и невозможности дозвониться.

Дворовая кошка прыснула в кусты, едва заслышав тяжёлые шаги, – знала, что на пути рассерженной женщины лучше не попадаться. Воробьи порхнули и сели на изгородь, провожая Мару настороженными бусинами глаз.

Птиц она ненавидела больше кошек.

Осень накрыла Петербург точно по календарю, и после последних дождливых сентябрьских деньков погода наладилась. Меж облачных островков голубели жидкие просветы. С Невы дул непрекращающийся ветер, поднимая с дорожек пылевые вихри и подхлёстывая в спины последних в сезоне туристов.

Они фотографировались на фоне Медного всадника и не видели, как постамент пронизывали перекрученные корни, покрытые мхом, будто струпьями. Не замечали, как сфинксы облизывали змеиными языками свои человечьи лица, а с их губ сыпалась каменная крошка. Не знали, что гранитные рёбра набережной вырастали из рёбер тысяч мертвецов – их кости давно вросли друг в друга, пальцы пронизывали деревянные сходни, а черепа, замостившие тротуары, блестели в свете тусклого осеннего солнца.

Никто из встретившихся Маре не был двоедушником. А она была. И жила на свете слишком давно, чтобы видеть Лес, даже не заходя в него.

Нахохлившиеся, точно воробьи, распространители листовок мелкими перебежками пересекали Сенатскую. Их голоса осипли на стылом воздухе, впитавшем ядовитую прель болот. Черепа под подошвами хлюпали, погружаясь в бурую жижу. Застывший в меди Петр протягивал к Неве обглоданную берцовую кость.

Мара видела добычу – алый берет и серое пальто ёлочкой – и шла по следу.

Берет вильнул к Исаакию. Мощёная черепами дорога сменилась крупой из перемолотых костей. Потом под ногами спружинила гать, выстланная из берёзовых брёвен и человеческих позвонков – берет мелькал на Адмиралтейском проспекте и вдруг исчез. Вот только алел у памятника Пржевальскому и растворился в осенней дымке.

Добыча ушла в Лес.

Мара остановилась, тяжело дыша и до боли сжимая пластиковый корпус телефона. Набрала заученный наизусть номер. На этот раз в трубке отозвались.

– Я уехала, мама.

Слова ударили наотмашь, пощёчиной. Щёки разом запунцовели.

Не заботясь, что её слышат прохожие, Мара ревела в трубку, грозя дочери всеми возможными карами. Сердце галопировало меж рёбер, впрыскивало в жилы одну за другой порции обжигающей ненависти. Это казалось несправедливым, постыдным, ужасающе неправильным. Привычная к беспрекословному подчинению, Мара не сдержала ярости. Телефон с размаху ударился об асфальт – трещина пересекла экран уродливым шрамом. Такой же, казалось Маре, разломил надвое её сердце.

– Дрянь! Паскуда…

Наступив на корпус, вмяла его в костную крошку.

В пылевых вихрях хихикали мелкие бесы.

– Вам плохо, женщина?

На той стороне реальности, откуда доносились мерные голоса людей, откуда кричали зазывалы, где в объективах смартфонов колонны собора стояли незыблемо, ещё не тронутые вечно голодными точильщиками, стоял невзрачный человек, и Мара замерла, встретившись с прозрачным и каким-то бесцветным взглядом.

– Пошёл… вон! – наконец выцедила, отдуваясь.

Какое-то время человек смотрел на женщину пустыми рыбьими глазами, потом будто понял что-то и удалился так же быстро, как появился. Пусть засчитает один-ноль в пользу своего ангела-хранителя, козёл.

Кровавая полоска на горизонте истлевала. Лес поднялся частоколом, взломав гранитные плиты, и над макушками сосен выкатилась белёсая, с обгрызённым краем, луна.

Мара смяла грудью чахлый кустарник ежевики и врезалась в самую чащу.

Бежать было легко. Ветки хлестали по плечам, но боли не причиняли. Болото стонало голосами мертвецов. В земных лакунах копошились и плакали безрукие игоши.

Потянув носом воздух, Мара учуяла близкую птичью вонь.

– Сорока!

Мелькнула в подлеске чёрно-белая, ёлочкой, ткань, пластиково звякнули дешёвые браслеты. Мара зарычала и, припав на четвереньки, помчалась вслед.

Она настигла сороку там, где сосны становились выше и гуще, а в небе отчётливо проступили звёзды большого ковша.

– Ах! Это вы, Марья Михална! – притворно затрещала неопределённого возраста тощая тетка. – А я не признала, матушка, долго жить будете! Кха-а…

Мара перекрутила чужой пёстрый шарф висельной петлёй.

– Где? Говори!

Тощая тряслась и хрипела, и вместе с ней тряслись громоздкие серьги, и бусы под шарфом, и цыганские браслеты.

– Мне нужно знать, где Гнездо! Где скрывается воронья кость?! Отвечай!

– Не… знаю! – хрипела сорока, выкатив глаза, прежде цепкие, теперь налившиеся кровью. – Владыка держит Гнездо… втайне… не каждая птица…

– Врёшь!

Прижала сороку тяжёлой грудью, и та закатила глаза.

– О… не… – просипела добыча. – У Оне… го… ах…

Мара смяла её лицо, будто бумажный пакетик. Брызнула, вытекая, невесомая птичья душа.

Мара пила её, урча и облизывая выпученные глаза сороки шершавым языком. Вдыхала невесомый пух. Глотала кости. Насытившись, отбросила пустую оболочку.

Тётка – уже не птица, а скоро и не человек – села, слепо шаря подле себя: искала берет.

Завтра, знала Мара, её найдут мёртвой у памятника Петру, с потрёпанной картой под мышкой, а в морге диагностируют обширный инфаркт. Потеряв одну душу, вторая долго не живёт. И кто увидит в этой обыденной смерти убийство, заподозрит в нём честную пенсионерку, всю жизнь проработавшую в сфере общепита?

Вытерев рот ладонью, большая медведица побрела прочь, всё дальше углубляясь в чащу.

Глава 6

Первая зацепка

– Она чокнутая, – Астахова раздражённо выровняла карандаши, постучала точилкой, выбивая опилки. – Паспорт пустой. Ни свидетельства о рождении, ни фотографий пропавшей. Чушь какая-то.

– Я ей верю.

Белый не отлипал от окна, спрятав руки в карманах мантии. На парковке женщина безуспешно крутила ключ зажигания, старенький «логан» скрипуче кряхтел и не хотел заводиться.

– Увижу, что ошиваетесь возле её дома, Резников, удавлю, не посмотрю на протекцию. Ещё и рябины напихаю. Только не в рот, а в…

– Специфические фантазии у вас, Вероника Витальевна, ещё и с моим участием. Вижу, вас заводят альбиносы? – откликнулся от окна Белый. – Лучше скажите, что по свидетелям?

– Пацан и без того едва заикаться не начал, а вы его добить хотите?

– Ведь не начал.

– Не своевольничайте! – Астахова погрозила карандашом. – Я не погляжу на штрихкод. Может, это просто ничего не значащая татуировка? Может, это вы той ночью блуждали по лесу, а? По Лесу, я хотела сказать, – с нажимом повторила она. – Я знаю почерк перевертней.

– Ничего вы не знаете.

Белый прошёл по кабинету, задвинул на место стул – детдомовские привычки въелись подкожно. Астахова сонно моргала, не то от табачного дыма, не то от потолочных ламп. Легавые больше лают, чем кусаются. А вот перевертни – кусают, и ещё как.

– Завтра в десять! – прокричала Астахова. – И не опаздывайте!

Он мягко прикрыл за собой дверь.

Это сейчас Белый относился к чужой неприязни с философским спокойствием – иначе нельзя. Обида перерастала в раздражение, раздражение – в гнев, а гнев выворачивал нутро наизнанку. Тогда случались изменения, и они не всегда были привязаны к лунному циклу.

Впервые Белый почувствовал себя другим в детском доме.

Там вечно пахло канализацией, носками и пригоревшей кашей. На первом этаже жили дошколята, на втором подростки. Как и все сироты, Белый выбегал навстречу гостям, которые привозили в детский дом игрушки, игровые приставки, сладости и другие подарки, которые редко доставались Белому.

Он с малолетства чувствовал свою непохожесть. Его дразнили злее, чем прочих, называя Седым, Молью, Уродом и, конечно, Белым. И куда чаще раздавали подзатыльники и отнимали детдомовскую еду, богатую калориями на бумаге, а на деле представляющую собой плохо проваренную рисовую или манную кашу, непрожаренные котлеты, супы с плавающим в бульоне куском курицы или овощи, на которые особенно богата осень.

Он научился давать сдачи, за что сам неоднократно был наказан воспитателями, не слишком разбирающимися, кто зачинщик. Единственным человеком, кто был к Герману добр, оказалась пожилая воспитательница Вера Ивановна, с очками, вдвое увеличивающими её блеклые глаза.

– Не ложися на краю, – мягко пела она, сидя подле его кровати, установленной возле окна, где между плохо сдвинутых штор пробивался свет уличного фонаря. – Придёт беленький волчок и ухватит…

«Почему беленький, когда волк серенький?» – хотел спросить Герман.

И забывал.

Ему снился лес – густой, непролазный, над которым висела покрытая запёкшейся кровью луна. При виде неё замирало дыхание и сладко ныло в груди, и мальчик просыпался заплаканным и мокрым.

Ещё Белый больно кусался – до крови. Зубы у маленького Германа были крепкими, здоровыми и очень острыми. Такими же острыми, как нюх.

Уже в пять лет он мог учуять с улицы, что готовилось на детдомовской кухне.

Он знал, как пахнет свежее, в белых прожилках мясо, и отличал свинину от курицы. Он чуял, насколько свежую привозили картошку, морковь или капусту с многочисленных фермерских огородов – овощи, как правило, были перезрелые, скользкие и малосъедобные, пусть повара и проявляли чудеса смекалки, добавляя их в те или иные блюда. Капусту сироты ели до самой весны, добавленную в пироги, запеканку, супы и котлеты.

К восьми годам Белый дорос до титула детдомовского психа, с которым общались только на кухне: старшие сироты приносили ему тарелки, требуя сказать, есть ли в котлетах капуста и лук. За это Белый брал небольшие подношения в виде конфет или маленьких резиновых зверей. Зверям Герман отрывал головы и в этом видел особый акт мщения каждому обидчику, а конфеты прятал под матрас, потому что Вера Ивановна утверждала, будто из сладостей вылезают мышки и прогрызают в зубах дыры. Она же и научила прятать истерзанные игрушки.

Найдя тигра с рваной бахромой на шее, она долго смотрела на него, а потом сказала:

– Волчок всё-таки пришёл. Теперь, Герочка, ночами нужно закрывать шторы.

Ему на миг показалось, будто вокруг фигуры воспитательницы пульсирует странное свечение, но та моргнула и окончательно погасла потолочная лампа. И с той поры окна Белый действительно не открывал.

В десять лет он узнал, каково на вкус сырое мясо.

Потрогав марлевые шарики в ноздрях и убедившись, что они на месте, Белый глубоко вдохнул ртом. Воздух отрезвлял, но вместе с тем приходило понимание: прошлое не вернётся, а мёртвые не воскреснут, как не воскреснет девочка с набитым рябиной ртом.

– Не заводится? Позвольте, помогу.

Он взялся за дверную ручку «логана», и в стекле отражение мужчины наслоилось на испуганное лицо женщины. Дверь оказалась заблокирована.

– Так вы хотите, чтобы вам помогли, Оксана? Хотите найти дочь живой?

Он старался говорить доверительно, хотя знал, что его плохо слышно по ту сторону двери. Щёки женщины лихорадочно пунцовели, ногти с испорченным маникюром нерешительно постукивали по кнопке блокировки. Матери пропавших детей – они все такие. Полые внутри, будто ёлочные игрушки. Их истончает горе и страх – коктейль, который Белый чуял даже сквозь марлевые шарики. Тронь – разлетятся на осколки да заденут тех, кто поблизости.

А ещё они имеют хороший нюх на зверей.

Те, кто чувствует зверя, всегда прячутся за металлическими засовами, задёрнутыми шторами, пентаграммой из соли и серебряными украшениями, прилаженными к дверной коробке. Потеряв дочь и ступив на край безумия, Оксана балансировала на нём, позволив всем чувствам обостриться.

Она глядела со страхом, будто пыталась разглядеть за внешней оболочкой Белого его истинную суть. А что Белый мог противопоставить паническому страху?

Он спрятал зарождающееся зубоскальство за поджатыми губами и снова заговорил, как говорят с умственно отсталыми или детьми, повторяя просьбу, как заезженную пластинку.

Я помогу.

Откройте.

Впустите, Оксана.

Увидите дочь.

Живой.

Слова заполняли чужую пустоту, и – Белый наблюдал в собственном двоящемся отражении – глаза женщины постепенно наполнялись смыслом.

– Хо… рошо, – выдохнула она в стекло, тут же подёрнувшееся туманной рябью.

Щёлкнули, открываясь, замки.

Белый распахнул дверь и подхватил Оксану, прежде чем она со стоном уткнулась в его живот.

Он неумело гладил по её волосам, путаясь в нечёсаных колтунах и мысленно матерясь, а вслух бормотал что-то незначительное, но доброе. Первичный страх, громоздким комом забивший Оксанины лёгкие, истаивал и вытекал слезами. За долгие годы работы на Лазаревича Белый понимал, что людям нужно время выплакаться, тогда вслед за шоком придёт тупое спокойствие, которое в свою очередь сменится принятием. Тогда-то и можно начинать работу.

– Хотите, я сяду за руль? В молодости я неплохо водил, пока не отобрали права.

Она подняла покрасневшие глаза.

– Как же без прав? А если остановят?

– В этом медвежьем углу? Кто?

Белый широким жестом обвёл улицу, пустынную в сумрачный будний день. Женщина проследила за ним и неуверенно улыбнулась.

– Спасибо, – сказала она. – Правда, спасибо. Только берегите, ладно?

– Машину? – уточнил Белый, галантно помогая Оксане вылезти с водительского кресла и пересесть на пассажирское.

– Нас.

Уронив подбородок на грудь, она стеклянно наблюдала за хороводом листвы и мельтешением фонарных столбов, убегающих за спину.

Вторая стадия никогда не нравилась Белому. Было в этом что-то неправильное и мёртвое, отчего волоски на шее вставали дыбом. Он попросил говорить, и Оксана начала рассказывать.

О шоке от озвученного диагноза, тяжёлых родах, размолвках с Артуром, с которым дело так и не дошло до официальной регистрации. О том, что Альбина любила на обед и как расцветала после арт-терапии. О вечно недовольной матери…

На этом моменте Оксана умолкла, дёрнув плечом и не решаясь продолжать.

Белый всё понял и не настаивал, но сделал мысленную заметку.

Неудавшегося мужа, конечно, можно и вычеркнуть из списка подозреваемых, но на всякий случай лучше подать запрос в Петербургский отдел и выяснить, отлучался ли он из города в последние дни, а если отлучался – то куда.

Гораздо интереснее была Оксанина мать. Но расспрашивать о семейных конфликтах сейчас – не место и не время. А потому, повинуясь подсказкам, Белый повернул на узкую улицу, застроенную двухэтажными деревяшками, и аккуратно припарковался в одном из дворов, по виду ничем не отличимых от тысячи таких же: палисадники с уже увядающими астрами, застиранное бельё на верёвках, плохо прокрашенные лебеди из шин. Возле подъезда умывался полосатый кот, который при виде Белого выгнулся дугой и с гортанным мявом скрылся в зарослях палисадника.

В подъезде пахло отсыревшим деревом. Три ступеньки проскрипели приветствие, и у порога Белый привычно остановился, не донеся палец до кнопки звонка.

– У меня ключи, – Оксана обошла его, ковыряя в замке.

Потолочная лампочка едва позволяла разглядеть обитую дерматином дверь. Шляпки гвоздей хищно поблёскивали, из-под двери тянуло сквозняком, донося едва ощутимый запах сухой травы.

Оксана зажгла в коридоре свет, на ходу сбрасывая кроссовки, крикнула куда-то во тьму:

– Олег Ни… Папа, ты дома?

Вытянув шею, но всё ещё не переступая порог квартиры, Белый видел, как из теней сплелась долговязая фигура.

– Где пропадала так долго? Я начал волноваться.

Пожилой мужчина, выступивший из кухни, казался собранным из одних костей. Торчали острые плечи и ключицы над майкой-алкоголичкой. Запястья рук, запрятанные в карманы домашних штанов, можно было заключить в кольцо большого и указательного пальцев. Тяжёлый взгляд глаз-буравчиков был неуютным.

– Познакомься, папа, это Герман Александрович, из полиции, – Оксана обернулась через плечо, улыбка чуть дёрнула обкусанные губы.

– Приятно познакомиться, – Белый протянул ладонь. – Могу я войти?

– Нет.

Безапелляционный ответ мог бы смутить кого угодно, но не Белого.

– Вот удостоверение, – он раскрыл потрёпанную книжечку, высланную Лазаревичем. Подделка, конечно, да кто будет проверять? – Отдел уголовного розыска Санкт-Петербурга. Не в ваших интересах мешать следствию. Так я могу войти?

– Нет, не можете. И какое отношение к нам имеет Петербург? – старик дёрнул плечами и обратился уже к дочери: – Ксюша, закрой дверь. Сейчас же!

– Прекрати! – Оксана тоже повысила голос. – Никто мне не верит! Никто, даже ты! Прекрати, папа! Пусть он войдёт! – и, вновь обернувшись к Белому, поспешно добавила: – Конечно, входите, Герман Александрович! Пожалуйста! Вот сюда.

Она посторонилась, держа нараспашку дверь. Незримый барьер треснул, и Белый шагнул вперёд.

– Не знаю, что на всех нашло, – Оксана схватила его за рукав и потянула в комнаты. – С самого утра я будто в дурном сне, всё сплю и не могу проснуться. Тут кухня, где мы вчера пили чай. А там, в спальне, мои вещи. Там были и вещи Альбины, но они… исчезли вместе…

Голос сорвался на хрип. Привалившись к стене, Оксана запустила пятерню в спутанные волосы. Белый невесомо коснулся её руки.

– Успокойтесь, слёзы – вода, а она, как известно, сгубила немало людей. Вы уже дали ориентировки «Лизе Алерт»?

Женщина кивнула, не в силах отвечать, но ответа Белый и не требовал.

– Я осмотрю тут всё, – сказал он, обойдя застывшего истуканом старика и аккуратно вынимая марлевые шарики.

В комнатах царила чистота. Наверное, даже излишняя чистота для жилища закоренелого холостяка. Не было ни запаха белья, ни табака, ни подгоревшей пищи – только уже знакомый запах сухой травы и немного прелой листвы, пропитавший всё от постельного белья до кухонных занавесок.

Аромат Леса.

С особой тщательностью Белый исследовал скудные Оксанины вещи: вторую пару обуви, спортивный костюм, косметичку, пакет с нижним бельём и носками. Они ещё хранили обычные человеческие запахи, и это отчасти успокаивало.

– Когда, говорите, вы приехали?

– Вчера, – вместо Оксаны ответил её отец, горбато вырастая за плечом дочери и кладя костлявую ладонь на её плечо. – Но я не допущу, чтобы по моему дому сновали какие-то ненормальные типы и рылись в твоей сумке с бельём. Зря ты позволила ему войти.

– Если ты не поверил, это не значит, что и остальные тоже! – в раздражении откликнулась Оксана, отстраняясь.

Белый не слушал: из сумки пахнуло чем-то железистым.

– А ведь скоро Охотничья луна, – ни с того ни с сего вдруг произнес старик.

И в спину будто вонзились иголки, а следом пришла память – багровый, изрытый оспинами лунный лик, и тянущая боль в мышцах, и тот самый привкус, который, надеялся Белый, он больше не почувствует никогда…

– Что? – переспросил, исподлобья глядя на старика.

Тот стоял, поджав губы, будто делая одолжение, и Белый подумал, что находиться в одном помещении с этим человеком неуютно и… неестественно? Да, костлявый Оксанин отец вызывал безотчетное отторжение, какое, должно быть, и сам Белый вызывал у людей.

Что-то тут было не так.

Что-то, связанное с его сгорбленной позой и запахом.

Отчаянно, до жути вдруг захотелось войти в Лес.

– Вы скоро закончите? – повторил старик, возвращая к реальности. – Или останетесь допоздна?

– Скоро закончу, – пообещал Белый. Вдохнув запах снова, поднялся на ноги и протянул Оксане вскрытую гигиеническую пачку. – Какой у вас день цикла?

– А? – она моргнула и зарозовела щеками. – Нет, это не у меня. Это Альбина… то есть, у неё началось как раз, когда…

Белый кивнул.

– Я понял. Позвольте взять это с собой, так будет проще… Минуту.

В кармане вибрировал смартфон. «Легавая» – высветилось на экране.

– Где вас, Резников, черти носят? – голос Астаховой звучал отрывисто. – У нас пострадавший.

– Где? – под ложечкой тоскливо заскреблось.

Не прошло и пары дней, и вот снова…

– Сандармох, километров двадцать от Медгоры. Подъезжайте сразу к часовне. Знаете?

– Найду.

Оборвав связь, бегло попрощался, пообещав вернуться как можно скорее, продиктовал свой номер. И, только выйдя на улицу, осознал, что не так с Оксаниным отцом: Олег Николаевич ничем не пах, словно вовсе не имел собственного запаха.

Глава 7

Сандармох

Урочище встретило вкрадчивой тишиной. Сосны, облитые солнечной медью, молчаливыми часовыми высились над извилистой тропой: к бывшему расстрельному полигону не подъехать близко, только брести по бездорожью, оставив машину на пятачке. Почти непролазная в слякоть, в сухую и ясную погоду дорога становилась сказочно красивой – с таких мест только картины писать. «Мишки в сосновом бору». Или она правильно называлась «Утро»? Белый не интересовался искусством, зато быстро учуял смерть: деревянные кресты и памятные надписи не давали забыть о случившейся здесь трагедии.

– Пацан юнармейцем был. За братскими могилами ухаживал, ходил в экспедиции со школьным поисковым отрядом. Ирония, паршивая ты сука, – с кривой улыбкой рассказывала Астахова, глядя не на Белого, а мимо него, в подлесок одинаковых столбцов с треугольными дощечками-крышами, прозрачный мох над расстрельными ямами, где, кстати, нашли Никиту Савина, тринадцати лет, учащегося средней образовательной школы номер три, отличника и активиста. Вот только тела Белый не увидел.

Он так и спросил об этом Астахову.

– Тело-то? – опять усмехнулась она, ладонью растирая шею и щурясь на солнце. – Вы бы ещё дольше ехали, Резников. Тут не только в реанимацию увезут, мертвец пешком уйдёт.

Белый нахмурился, ругая себя за недогадливость.

«Пострадавший», – так сказала легавая. Значит, мальчик был ещё жив.

– Его опросили? – осведомился Белый, но Астахова, к его разочарованию, мотнула головой:

– Не вышло. Состояние стабильно тяжёлое, не факт, что выживет, но слава советской, то есть теперь уже российской медицине, врачи сделают всё возможное.

Белый сплюнул, досадуя за опоздание.

Автомобиль ему не полагался. Таксист заломил людоедскую цену, но, поторговавшись, согласился добросить до урочища за более разумную плату. Аванса и без того едва хватало, чтобы оплатить съёмную квартиру, в которой он так до сих пор и не появился, – вещей у Белого не было, а потому и не было смысла торопиться.

– Что насчёт рябины?

– Рябина была, – не стала отпираться Астахова. – И не только. Звонили с отчётом, и представляете? Мальчику сразу же промыли желудок. В нём оказалось полно птичьих перьев.

Белый нахмурился.

Снегири не выходили из головы. Да и Оксана видела их, об этом она обмолвилась ещё в отделении. Знать бы, что за перья вытащили из желудка мальчика. И зачем маньяк кормил своих жертв рябиной.

– А ведь рябина оберегает от колдовства и сглаза, – вслух обронил Белый. И, встретив вопросительный взгляд Астаховой, пояснил: – У меня было немного времени почитать, пока добирался сюда. Из веток рябины делался оберег, который вешался над порогом дома или носился с собой. Когда его делали, то обязательно произносили слова: «Ветки рябины, красные нити, от опасных людей и любого вреда защитите». А в старину ведьмы – вроде вас, Вероника Витальевна, – Астахова закатила глаза, – готовили из рябины зелья, пробуждающие способность к ясновидению. Рябина встречается и в обрядах других народов. К примеру, друиды сжигали рябину во время прорицания.

– Кто-то пытается создать свой собственный отряд несовершеннолетних ясновидящих?

– Это нужно выяснить, но не стоит сбрасывать со счетов даже бредовые догадки. Самое неприятное я приберёг напоследок. Готовы? Держите. Из рябины складывали погребальные костры, так как она символизировала смерть и возрождение. А это, – он дёрнул подбородком, – подходящее место для обрядов погребения. Сколько людей здесь захоронено?

– Более шести тысяч, – тихо ответила Астахова, потирая лоб.

– Здесь повсюду смерть, – кивнул Белый. – И лес тоже пропитан смертью.

Близость следа манила, тянулась меж пальцев алой нитью – было б за что ухватить, а после вязать узлы, пристраивая одно событие к другому. Утонувший мальчик, девочка в овраге, бесследно исчезнувшее «солнечное дитя» и выживший мальчик с птичьими перьями в желудке.

Казалось, ещё немного и нить будет в руках.

Пока же Белый осторожно тянул носом прозрачный и неподвижный воздух над могилами.

– Свидетели?

– Вон сидит, – Астахова указала на мужчину, притулившегося возле крылечка часовни. – Турист, мать его за ногу. Писатель хренов. Я бы сказала, подозреваемый. Только видели его другие двое опрошенных, и в телефоне у него скан, в котором часу и на каком такси сюда прибыл, и документы в порядке, полный комплект: паспорт, СНИЛС, медицинский полис, водительские права и даже студенческий билет. Вы видели когда-нибудь, чтобы человек, отправляясь в лес, держал при себе полный пакет документов? Для чего?

– Чтобы опознали, когда найдут в овраге, – пробормотал Белый и направился к свидетелю.

Вблизи ему не дали бы и двадцати трёх: совсем молодой, курносый, блёклый, с каким-то невыразительным лицом. Если бы не модная стрижка и хипстерские очки в явно недешёвой оправе – пройдёшь и не заметишь.

– Герман Александрович. Разрешите задать несколько вопросов? – представился Белый, подавая ладонь и уже внутренне готовясь к тому, что рукопожатие так и останется без ответа, но парень удивил.

– Максим Пантюшин, – просто ответил он и мягко пожал протянутые пальцы. – Но я уже всё рассказал полиции. Вот той женщине.

Боднул головой воздух, указывая на Астахову. Та о чём-то переговаривалась с подчинёнными и в их сторону не глядела. Значит, у Белого все карты на руках.

– Я из специального отдела, – слукавил, но почти не соврал. – Крайне любопытный случай, всё-таки такое место.

Со значением обвёл рукой окрестности, и парень оживился.

– Да, место историческое! Я, когда впервые услышал, сразу подумал: вот она, моя курсовая! Столько разрушенных жизней, столько легенд. До дыр зачитал «Книгу памяти», а теперь своими глазами вижу и поверить не могу. А вы знали, что здесь находятся захоронения не только жертв НКВД, но и советских военнопленных, которых расстреляли финны во время оккупации Карелии?

– Значит, вы студент? – Белый попытался вернуться к нити разговора и, сделав вид, что сморкается в одноразовую салфетку, вытащил марлю.

– Историк, – по-идиотски заулыбался парень. – А вы местный? Вы, вроде, похожи на финна. Может, тут есть и ваши родственники? Тут ведь расстреляны не только карелы, а ещё трудопоселенцы и заключенные Соловецкой тюрьмы!

– Я из Твери, – соврал Белый. – Расскажите, как вы нашли мальчика?

– Шёл и нашёл, – бестолковый взгляд студента вымораживал. – Фотографировал памятники, а тут, гляжу, из мха рука торчит. Я ведь сначала не хотел в полицию звонить. Подумал: вдруг расстрелы продолжаются до сих пор, только они теперь засекречены? Ну, вы знаете. Пятая колонна, «навальнята», антипрививочники – все неугодные. А потом других туристов встретил, и они сказали: надо. Мальчик голый совершенно, рот в крови, да и ночами уже заморозки. Но, кажется, ещё дышал. И я позвонил.

Он развёл руками, будто стыдясь своего поступка. Проявил слабость, дескать, извиняйте.

– Вы правильно сделали, что позвонили, – Белый тяжело уронил ладонь на плечо студента, и тот удивлённо вскинул подбородок. – Спасли ребёнка! Вам обязательно вынесут благодарность!

– Правда? – просиял студент.

– Может, и медаль дадут. За отвагу и помощь следствию. Так что же, вы никого больше не видели? И мальчика не трогали?

– Никого не видел и ничего не трогал, – уверенно ответил студент.

– Что ж, вы очень помогли следствию! Разрешите записать ваш номер телефона, чтобы в случае чего могли с вами связаться для вручения благодарности?

Покопавшись в кармане мантии, вытащил смартфон, вслед за ним выпала сигаретная пачка.

– У вас сигареты выпали! – тут же среагировал студент.

– Где?

Крутанувшись, Белый пнул её мыском ботинка, и пачка отлетела по листве к крыльцу часовни.

– Вот же! – парень поднял её с земли и подал с укоризненным видом.

– Премного благодарен! Можете положить её в карман? Да, сюда, пожалуйста, – повернувшись к студенту боком, Белый медленно, держа телефон в обеих руках, набирал номер. – И какая цифра на конце? Шесть? Записал. Ну, спасибо за помощь следствию! Приятно было познакомиться!

Снова пожав студенту руку, бодро зашагал прочь. И только завернув за кустарник, обмотал ладонь носовым платком и бережно вытащил пачку: она оказалась полностью запечатана, а душный запах табака не мог перебить запаха человека.

Утренняя морось не смогла смыть чужие следы: фоновые запахи, выделяемые мелкими насекомыми, деревьями и выхлопами, не смешивались с индивидуальным запахом студента, а потому отследить его не представляло труда.

Белый какое-то время кружил между крестами и вдоль оврагов, вышел к импровизированной парковке с деревянной постройкой-туалетом, вернулся к полуразрушенному памятнику – чернеющая вверху надпись «Люди, не убивайте друг друга» сейчас казалась насмешкой. Вернувшись к захоронениям, направился к католическому кресту. Здесь его и выловила Астахова.

– Долго ещё будете по могилам ползать? – зашипела гадюкой. – Я ведь говорила, дело гиблое! Свидетель чист, как слеза Мадонны!

– Лучше сравню с отстойником, – оскалился Белый. – Студент врёт. На вашем месте я бы отвёз его в участок и ещё раз допросил.

– Доказательства?

– Он врёт о том, что прибыл на такси. Я шёл по следу и выяснил, что он явился не со стороны шоссе, а совершенно с противоположной – оттуда, – Белый указал в чащу, где, запутавшись в соснах, качалось поплавком солнце. – Кстати, пожалуйте пальчики. И не благодарите, – он протянул Астаховой обёрнутую платком сигаретную пачку, подержал на весу, не спеша передавать в подставленную ладонь: – Хотя, конечно, благодарите! Студент сидит тут больше часа, а вы не смогли даже подловить его на вранье!

– И как я пришью к делу запах? – Астахова с раздражением вырвала пачку.

– Выпишу заключение, я ведь за этим здесь. Никто не будет проверять, работал я с пробирками или обошёлся собственным носом.

– Если эти пальчики окажутся не засвеченными, нам всё равно придётся его отпустить.

– Тогда просто приглядывайте за ним вполглаза. Как и за остальными свидетелями. После мемориала есть ещё какие-то населенные пункты?

– Леса. Озёра. Шлюзы Беломорско-Балтийского канала. До них ещё километров тринадцать по шоссе, а по лесу совсем не пройти.

Она умолкла, встретившись с внимательным взглядом Белого.

– Не пройти, – повторил он. – Если не знать, где идти.

Зажмурившись, сделал три шага назад.

Ветер швырнул в лицо охапку листьев, голову повело. Где-то зашлась в бесконечном отсчёте лет невидимая кукушка.

Лес обнимал за плечи, нашёптывал одному ему известные тайны, обещал покой. Только здесь Белый чувствовал себя настоящим. Отчасти это пугало.

– Хотите сказать, наш свидетель не только подозреваемый, но и двоедушник?

Астахова материализовалась за спиной, хотя до этого они разговаривали нос к носу. Лес всё перепутал, поменял местами, и вот уже вместо солнца едва видимая, багровая, точно раскрытая рана, полоска у горизонта, и небо ясное-ясное, бездонно-глубокое, усеянное звёздными оспинами.

– Думаю, надо проверить, как далеко мы можем продвинуться по следу.

Белый указал вперёд, на слабо фосфоресцирующие пятна, то тут, то там белеющие на кустах и мхе.

По Лесу можно брести десять минут и сразу выйти к цели. А можно блуждать сутками и всё ещё оставаться на месте. В народе говорили – Леший водит. Но Лес – полный живого шороха, чужих внимательных глаз, птичьего клёкота и осторожных шагов – не нуждался в посредниках. Лес всегда и всё решал сам.

– Когда я была маленькой, – ни с того ни с сего заговорила Астахова, и Белый понимал, что чувствует она, пробираясь между расстрельных ям и одинаково белых крестов-голбцов, – мне рассказывали, что здесь погиб мой прадед. Его расстреляли в марте тридцать восьмого вместе с другими двоедушниками. В Советской России не было ни бога, ни магии. Всё магическое уничтожали любыми доступными способами.

– Магия была, – откликнулся Белый, суеверно огибая поваленное сгнившее дерево. Рост позволял пролезть под ним, но Белый знал: пройдёшь – и на следующий день свалишься с кишечным гриппом. Гнилое к гнилому. – У Сергея Леонидовича большая библиотека кабалистической литературы, и я читал о таких вещах, о которых в вашем, Вероника Витальевна, приличном обществе лучше вовсе не говорить.

Она фыркнула, смахивая с плеча полупрозрачного зыбочника-светлячка. У зыбочника тонкий хоботок и острые когти на лапках – продавит куртку, насосётся тёплой крови двоедушника, отложит личинки в сердцевине гнилого пня.

Лазаревич учил ни в коем случае не пить из гнилых пней: в животе поселятся червяки зыбочников и прогрызут себе путь через кишки.

– В любом случае, – продолжила Астахова, – я перелопатила массу архивных документов, но так ничего и не нашла. Возможно, ваш покровитель обладает более полными данными. А нам, в нашем медвежьем углу, остаются крохи информации и залётные маньяки.

Она умолкла, занеся ногу над оставшейся после дождя лужицей, да так и не поставила: из зарослей крушины поднялась лосиная туша.

– Стойте! – инстинкт среагировал быстрее разума, и Белый замер. – И ни в коем случае не двигайтесь.

Массивные рога цепляли сосновые ветки, к шерсти налипла прошлогодняя хвоя. Лось косил коричневым глазом и шумно раздувал слипшиеся от крови ноздри.

– Заблудился, – подала голос Астахова. – Пришёл полакомиться подношениями на могилах и заблудился. Надо сейчас же вызвать МЧС, я…

Она потянула руку к карману, чтобы взять телефон, и всё-таки опустила ногу. Брызнули зелёной жижей неосмотрительно раздавленные лесавки.

Лось задрал верхнюю губу, обнажив крупные зубы, и издал низкий утробный звук, от которого сейчас же заложило уши. Почва содрогнулась и вздыбилась. Земляные волдыри лопались с тихим хлопком раздавленного гриба-дождевика: из их нутра вырывались дымные облачка. Мох расползался, как гнилая материя, и что-то шевелилось глубоко внизу, в болотных недрах.

– Отступаем! – почти не разжимая губ, скомандовал Белый.

Астахова заученно развернулась.

И выпроставшаяся из земной утробы рука схватила её за сапог.

Глава 8

Время чудовищ

Астахова не закричала: сказались закалка и опыт, только издала едва различимый стон.

Мертвец поднимался из земли, точно в замедленной съёмке: сперва показался голый череп, едва прикрытый волосяной паклей, потом плечи и торс. В прорехи плоти проглядывали рёбра. Паукообразные пальцы второй руки, изъеденной трупными пятнами, скребли по грязи в тщетной попытке подтянуть тело наверх, отчего слышался слабый костяной хруст: никаких иных звуков мертвец не издавал – лёгкие давно сгнили.

Подскочив, Белый пнул мертвеца в плечо. Плоть лопнула, брызнула тошнотворной жижей. Вторым пинком Белый сломал мертвецу руку. Астахова отпрянула, вытаскивая табельный «Макарыч».

– По кому собралась стрелять, дура?! – прорычал Белый. – Мертвяку это что слону дробина! Отступай!

И сам рванул, уже не разбирая дороги, сквозь крушину и бересклет. Полы мантии цеплялись за ветки кустарников. За спиной лопались земляные пузыри, выхаркивали наружу мертвецов, едва прикрытых плотью и лохмотьями одежды, труд поселенцев и заключенных, карелов и финнов, всех, кто лежал под гнётом земли многие десятки лет.

– Кто… они?

Астахова неслась рядом с лёгкостью гончей. Остроносое лицо вытянулось ещё сильнее, в глазах плескался отголосок страха.

– Жертвы репрессий. Не всё ли равно? – выцедил Белый, походу снося мертвецу голову: та откатилась иссохшей тыквой, канула в моховую подстилку. – Правильный вопрос… не кто. Правильный… почему?

Обогнув земляной пузырь, обдавший прахом левую брючину, Белый дёрнул Астахову на себя, и оба кубарем покатились по траве, обдирая колени и локти.

– Так почему… они встают?

– Если бы я знал.

Обернувшись, Белый похолодел: кресты шатались, один за другим проваливаясь под землю. Молодые сосны с глухим стоном оседали вниз, а на смену им вырастал новый лес – лес человеческих костей. Он постоянно изменялся, хрустел, дрожал, рождая то чью-то изломанную ключицу, то ребро, то бедренную кость. Черепа скалились пеньками зубов. В провалах глазниц мерцали болотные огни.

– Сколько же их… – прошептала Астахова и умолкла: она и так знала ответ.

Более шести тысяч.

Земля щетинилась иглами пальцев. Костяные капканы раскрывали ненасытные рты, будто тысячи венериных мухоловок, а под ногами беспрестанно хрустело и хлюпало – Белый бежал по трупам.

Голова теперь кружилась от испарений. Миазмы обволакивали беглецов невидимым, но плотным коконом. Астахова старалась дышать ртом, едва успевая отбиваться от мертвецов. Их чёрные рты полнились немым криком, беззвучным укором в адрес живых – тех, кто посмел нарушить их зыбкий покой, кому отмерены десятилетия жизни, когда их собственный век оборвался так бесславно, мучительно и быстро. Поэтому их невысказанная, непомерная зависть почти физически давила на плечи.

С каждым шагом Белый всё глубже увязал в земле. Шерстяная ткань мантии набрякла от влаги. Под тонкой коростой мха таилось болото, в которое он погружался уже по щиколотку.

– Почему… мы?

Астахова тоже задыхалась, тоже увязала в трясине. Подхваченной на бегу палкой переломила ключицу вставшего на пути покойника, и тот с мокрым хрустом сложился пополам, выдохнув вместе с болотной вонью серое облачко грибных спор.

– Возможно… они думают… мы виноваты в их смерти, – ответил Белый, пинком выбивая коленную чашечку мертвеца слева. Ударом кулака проломил грудную клетку второго, возникшего справа, и пальцы с булькающим звуком погрузились в утробу. Белый отскочил, стряхивая опарышей и склизкие комки легких.

– Выбирайся… из Леса! – крикнул Астаховой.

– Я пытаюсь!

Та с вытаращенными глазами крутилась на месте, орудуя палкой как булавой. Мёртвая плоть оседала в болото, но только для того, чтобы вырастить новых мертвецов. Одинаковые землистые лица слились в однородную массу, Лес густел, пряча за соснами линию горизонта, и небо над головами окончательно налилось сливовой тьмой: выступившие звёзды, в которых Белый не узнавал ни одного знакомого созвездия, мироточили болезненным, неестественно ярким светом. Лес не отпускал. Возможно, сегодня к шести тысячам погибших прибавится ещё двое.

Астахова вскрикнула, упав на колени. Вернее, сначала Белому показалось, что она упала: приглядевшись, понял – земля поглотила её по самые бедра. Шевелящаяся масса за её спиной двигалась и шелестела, словно миллионы жуков расправляли хитиновые крылья.

– Меняйся! – перекрывая нарастающий гул, прокричала легавая.

– Что?..

Голос надломился, язык присох к небу. Отшвырнув лёгкое, почти полностью истлевшее тело, Белый рванулся к Астаховой. Правая нога тут же погрузилась в землю до середины голени, в ботинок потекла вода.

– Ты ведь… перевертень, твою мать! – в голосе женщины звенели истерические нотки. – Так превратись!

– Это не так просто! – ответно проорал он. – Я не могу… просто по щелчку пальцев…

Гневно зарычав, он вцепился в ворочающийся рядом скелет, подтянулся и выпростал ногу. Конечно, потеряв ботинок.

– Тогда нахрен ты вообще такой нужен?!

Земля, охнув, просела ещё. Астахова ухнула по пояс и завизжала, отдирая цепкие костяные пальцы от собственных волос.

Белый в отчаянии вскинул голову.

Небесный шатёр, густо усыпанный звёздами, не собирался зажигать прожектор луны. Лес полнился контрастными тенями и неясными силуэтами. В подлеске сновало мелкое ночное зверье. Сгодился бы любой, даже крыса. Главное – кровь.

Белый снова попытался рвануться вперёд, но увяз другой ногой – по колено.

Мертвяки копошились рядом, уже не делая попытки приблизиться, но отчего-то в их промедлении таилась ощутимая угроза. Краем глаза Белый видел мелькающие кости, соединяющиеся в причудливые сочленения: ребро прирастало к голени, бедро к позвоночнику, предплечье срасталось с ключицей. Над головой, мелькая в карусельной чехарде, крутились и щёлкали зубы, было их куда больше, чем положено человеку, и были они куда длиннее, чем у любого из перевертней.

Завопила Астахова, уже не скрывая ужаса. И, обернувшись, Белый почувствовал на себе смрадное дыхание зверя – гигантского зверя, слепленного из человеческих костей.

Многоногий монстр ростом вполовину сосны разинул пасть и издал низкий, не различимый ухом, но хорошо ощутимый всем телом рёв, от которого по болоту прокатилась зыбь, а внутренности сжались в ледяной ком.

Сейчас же ему вторил другой крик – визг перепуганной девушки. Только это была не Астахова.

Сделав глубокий, судорожный вздох, будто только что поднялась с болотного дна, она закричала и кричала, не переставая, на одной высокой ноте.

С выставленной в защитном жесте ладони капала кровь.

Взвыв, Белый рванулся из трясины, вложив в рывок всю ярость и звериную силу. Вязкая жижа хлюпнула, нехотя отпуская на волю, и Белый влетел в окровавленную руку, впившись в неё губами и ощущая вкус железа и тины, пота и травы.

Вкус жаркой волной опалил горло, запах туманом окутал голову. Трава пустила в нём корни, защекотала кожу миллионом взошедших побегов, болотная тина оплела мышцы, и Белый только успел скинуть мантию и отшвырнуть её далеко от себя, когда суставы вывернула слепящая боль.

Порой не нужно ни полной луны, ни глупых заклинаний, ведь даже одна капля крови делала его живым, ведь, если приходит время чудовищ – нужно становиться чудовищем.

Болото отрыгнуло его, как несъедобный кусок. Сгруппировавшись, Белый опустился на все четыре конечности, уже зная, что боль не продлится долго. Оскалившись, он завыл так высоко и страшно, что звёзды, дрожащие на неизмеримой вышине, вторили перезвоном серебряных колокольцев.

Костяной монстр выпростал одну из многочисленных рук, но Белый оказался быстрее.

Оттолкнувшись сильными, покрытыми густой белой шёрстью лапами, полоснул лезвиями когтей. Пусть мёртвая плоть не чувствительна к боли, но силы перевертня хватило, чтобы выбить несколько сочленений.

Над ухом защёлкали гигантские зубы.

Нырнув под брюхо, Белый одним укусом перемолол в труху ребро, вторым располовинил бедренную кость. Монстр неуклюже кружился на месте, пытаясь достать противника. Похрустывали суставы, с влажными шлепками падали ошмётки кожи и внутренностей. Белый видел – гораздо лучше, чем человеческим зрением, – как переползают с места на место кости, пытаясь залатать раны.

Шкуру обожгло болью.

Перекатившись через голову, Белый заметил выступившую кровь. Встряхнулся, прыгнул снова.

Клыки крошили старые кости, будто хворост.

Костяной хвост чудовища, спаянный из позвонков, хлестал по бокам, но Белый продолжал кромсать и рвать, давился трухой и гнилью. Человеческие черепа лопались на зубах, как ореховые скорлупки.

Зубы чудовища клацнули в близости от его шеи.

Отпрянув, Белый припал к земле.

Он уже не думал ни о чём и ничего не помнил: ни как очутился на болотах, ни кто кричит ему, тщетно пробиваясь сквозь обложивший уши звон, ни отчего звёзды закручиваются тошнотворной спиралью. Он чуял раздражающе сочный запах живого человека – легкой добычи для зверя. А за добычу нужно было побороться.

Зарычав, Белый прыгнул чудовищу на хребет.

Массивная голова из черепов и тазовых костей сидела на слишком тонкой для такого гиганта шее. Нужно только нацелиться на позвонки, один укус – и Белый победит.

Он вгрызся в кость.

И в то же время когти чудовища вонзились в его шкуру.

Белый не удержался. Глухо взвизгнув, рухнул с высоты, ломая и окончательно дробя хрупкие кости чудовища. Удар не был сильным, но почему-то небо перевернулось на бок, и из него потекла вязкая тьма – она поглотила дергающиеся в агонии лапы монстра, и болотные кочки, и частокол сосен.

В густеющих сумерках Белый различил склонившееся над ним лицо человека, показавшееся отчего-то смутно знакомым, а рядом ещё одно, молодое, искажённое страхом.

Потом не стало ничего. И звёзды закатились.

Глава 9

Простые решения

Волонтёры прочёсывали парк небольшими группками, передавали распечатанные со слов Оксаны ориентировки. Она не винила тех, кто отказался тратить единственный выходной на поиски девочки, которая, возможно, и не жила никогда. Тоска заключила Оксану в непроницаемый пузырь, за которым не существовало большого мира – тот мир был враждебным, чуждым, в нём люди глядели недоверчиво, а то и с жалостью, будто на душевнобольную. В нём жил отец, так и не ставший родным. Он неумело обнимал за плечи и говорил ничего не значащие слова утешения – что толку от этих слов? Очередная попытка убедить, что Альбина – плод расстроенного воображения, закончилась истерикой и вызовом скорой помощи. Оксане померили давление, поставили укол и уехали, оставив её наедине с одиночеством и горем.

– Как же не было, когда вот её рисунок? – говорила она себе, разглаживая альбомный листок. Снегирь издевательски подмигивал и молчал. Тогда Оксане казалось, что она действительно сходит с ума.

Лекарства, названия которых она не запомнила, помогли погрузиться в недолгий, полный беспокойных образов сон.

Снились бескрайние леса. Ветки, усыпанные снегирями, как яблоками. Кровавые озёра, поросшие бледными пальцами мертвецов. Снилось чернильное небо, в котором мерцали чужие звёзды в незнакомых созвездиях: засмотришься – лишишься рассудка. По лесу брела бесконечная вереница людей в низко надвинутых капюшонах, и в руках у каждого мерцал крохотный огонёк. Люди двигались к каменному кругу на вершине холма, выжженного молнией, и один за другим исчезали, едва вступив в центр этого круга. Последний из них обернулся, из-под капюшона тускло блеснули белые-белые, фосфоресцирующие глубоководным светом глаза, и Оксана, проснувшись, долго плакала в подушку от неясного страха.

Отец больше не приставал с утешениями. Безмолвный, точно призрак, бродил по дому, подолгу стоял у окна, сгорбившись, почти касаясь стекла длинным носом. Находиться в одном помещении с ним было невыносимо, и Оксана впервые пожалела о своем решении приехать в эту забытую богом глушь, в этот городок, пойманный лесами в капкан.

Она и сама оказалась в капкане: уехать одной значило поверить в то, что Альбины никогда не было. А если была – как бросить потерявшуюся дочь? Она ведь такая маленькая и глупая, она не выживет одна холодными осенними ночами, когда траву прихватывает иней и время от времени заряжают дожди. Она не выживет и днём – доверится незнакомцу, побежит за собачьей сворой, попадёт под машину, утонет…

Воображение рисовало картины – одну страшнее другой.

Нет, нет. Вина за всё случившееся лежала на ней, Оксане. Может, права была мать, называя её никчёмной пустышкой. Может, правы все…

На завтрак она без аппетита проглотила яичницу, запила безвкусным кофе. Ей дважды звонили координаторы «Лизы Алерт», но новостей не было, не было и свидетелей. Оксана решила послать запрос в родильный дом, но сеть брала из рук вон плохо, страницы висли и не хотели прогружаться.

– Знаешь, это ведь не первый раз, когда ты удивляешь меня своей фантазией, – подал голос отец.

Оксана было взвилась, но задумчивый взгляд тёмных глаз заставил её остаться на месте и промолчать.

– В детстве ты часто болела, – продолжил отец. – Задыхалась во сне. Мы обегали всех докторов в округе, грешили на астму, аллергию и бог знает что ещё. Потом ты стала садиться на кровати и внимательно смотреть в угол комнаты и, хотя не говорила толком, повторяла несколько раз «дядя! дядя!». Потом начала его рисовать. Просто фигуру, без лица и рук – в альбомах, на обоях, на асфальте мелками. Просто тёмную фигуру с белыми глазами.

Оксана вздрогнула, уж слишком точно этот образ повторял её ночной кошмар. Она стала слушать внимательно.

– Тогда мы и начали ссориться с Машей. Я настаивал, что это просто детские фантазии, она же стала возить тебя по шарлатанам. Считала, к тебе привязался злой дух или демон. А уж если Маше что-то взбрело в голову… – он махнул рукой и усмехнулся, – сама знаешь. Так продолжалось, пока ты не пропала.

– Как пропала? – встрепенулась Оксана.

– По-дурацки получилось. Вот только что ссадил тебя с коляски, отвернулся, чтобы забрать игрушку, а когда повернулся, тебя уже не было рядом. Я звал и звал, обыскал весь двор, оббежал вокруг дома – да разве мог трехлетний ребёнок за столь короткое время так далеко уйти? Тебя не было пятнадцать минут, за это время мы разругались с Машей в пух и прах. Думаю, тогда она и стала такой… – он запнулся, – такой нервной. Она просто боялась тебя потерять.

– Да, – шёпотом произнесла Оксана. – Мама всегда ругалась, когда я задерживалась в школе или уходила к подруге с ночёвкой.

И замолчала, с тоской глядя в окно.

– Ты нашлась так же внезапно, как и пропала. Мы с Машей высказали друг другу всё, собрались уже звонить в милицию, а ты сидела в трёх метрах от нас, в песочнице, и увлечённо лепила куличики.

– Может, не заметили? – предположила Оксана.

Отец поджал губы.

– Может. Хотя обыскали каждый квадратный сантиметр двора. Маша тогда очень кричала, а ты не понимала почему и заплакала. А потом как-то всё прекратилось. Я имею в виду, все эти ночные приступы и странные фантазии. О дяде ты больше не вспоминала, здоровье наладилось. Доктора сказали: переросла. А мы не знали, что и думать, и поэтому тоже предпочли об этом не вспоминать.

– А потом ты ушёл.

– Ты ведь понимаешь, насколько Маша тяжёлый человек. А после этого случая…

– Ты бросил меня, свою дочь! – перебила Оксана. – Ушёл от больного ребёнка со странными фантазиями и её истеричной мамаши, так?

– Медвежонок, ты не совсем правильно поняла…

– Я поняла, – она поднялась, с грохотом отодвинув стул. – Когда мама доверила меня тебе, она не предполагала, что так легко можно потерять трёхлетнего ребёнка! Она переволновалась, едва не сошла с ума! Потому что её – ваша! – дочь могла погибнуть! А что сделал ты? Свалил при первом удобном случае!

Она задохнулась, сжала ладонями виски. В них тяжело колотился пульс.

– Мужикам не нужны ни больные жёны, ни проблемные дети, – вытолкнула с горечью давно покалывающие язык слова, в которых была и злость на Артура, и обида на родителей, и страх за Альбину. – Так просто отстраниться, забыть, забиться в медвежий угол, лишь бы ничего не связывало с прошлым! Не приезжать даже на праздники, откупиться мизерными алиментами! А теперь ворвался в мою… в нашу жизнь! Убедился, что я такая же ненормальная, как и раньше? Такая же больная, как мать?

Схватив куртку, рывком застегнула молнию.

– Малышка, я вовсе не хотел…

– Ты хотел, папа, – устало сказала Оксана. – Конечно, вы все хотели обеспечить себя комфортом и вычеркнуть из жизни всё лишнее, всё мешающее, даже собственных детей. Пусть я ненормальная. Но я верю, что Альбина существует, что она жива, и сделаю всё, чтобы найти её. Прости меня, папа.

Она взяла ключи и вышла из дома, не озаботившись запереть дверь.

Какое-то время боялась, что отец пойдёт следом, чтобы остановить, вернуть, и нарочно ускорила шаг, вслушиваясь в звуки из коридора. Но дом беспрепятственно выпустил её, деревянные полы не заскрипели под тяжестью чужих шагов, никто не окликнул, не попросил вернуться.

Вздохнув, она опустила подбородок в шарф и уже медленнее побрела по улице, стараясь не думать ни об отце, ни об Артуре, а только об Альбине. Да, вот что было важно! Только маленькая девочка, блуждающая по чужому городу. Только она.

Случается, простые решения требуют большого мужества.

Артур настаивал на аборте, Оксана отказалась. Родив, ревела бесконечно долгими ночами. Она могла бы оставить Альбину в доме малютки, но крохотные глазки смотрели из кулька так доверчиво, что Оксана не смогла отказаться от дочери. На счастье, Альбина оказалась спокойным ребёнком и не доставляла лишних хлопот сверх тех, что следовали из диагноза.

Очнулась от воспоминаний, когда воздух стал сырым и холодным, кроссовки зашуршали по мелкой гальке, и Оксана вышла к Онежскому озеру.

Его точнее было бы назвать морем, настолько величавой и бескрайней казалась водная гладь, подсвеченная солнцем. Вдалеке с пронзительными криками кружили черноголовые чайки. Мягко колыхалась от ветра высохшая осока. Справа виднелись изломанные шеи портовых кранов, слева тянулся изрезанный каменистый берег Большой Онежской губы.

Оксана опустилась на корточки недалеко от воды, положив голову на переплетённые руки. Слёз не осталось – их высушил ветер, а на новые не хватало сил. Вот бы оказалось, что прошлый день просто очередной кошмар, и по возвращении домой её бы поджидала Альбина. Они обязательно посетят парк, купят самое вкусное мороженое, а ещё Оксана извинится перед отцом – колкая вина зудела под рёбрами, не давая успокоиться, довериться безмятежной тишине.

Где-то плеснула рыба, по воде поплыли круги. Оксана подобрала плоский камешек и пустила его блинчиком, как в детстве, камень упал рядом с берегом, не подпрыгнув. Вздохнув, попробовала снова, и снова ничего не вышло. Зато рыбина плюхнулась совсем близко, а вслед за плеском раздалось негромкое всхлипывание.

Оксана подскочила, озираясь, позвала:

– Альбина!

Застыла, ожидая ответ. Слева уже в голос заплакали, и Оксана прыжками помчалась по берегу, не переставая звать дочь. Плач совершенно точно принадлежал обиженному ребёнку и звучал совсем рядом, за зарослями осоки.

Чертыхаясь про себя и уже не боясь замочить ноги, Оксана раздвигала сухие и ломкие стебли, сердце заходилось в галопе. Вот мелькнуло голое плечо, облепленное мокрыми светлыми волосами. Маленькая рука смахнула их за спину и бессильно упала вниз с негромким всплеском.

– Альбина! Куда же ты забралась?! Я так долго…

Оксана умолкла, остановившись. Всколыхнувшаяся было радость умерла вместе со словами.

В осоке плакала совсем не Альбина, хотя по возрасту была не сильно старше неё. Подняв мокрое не то от слёз, не то от воды личико с огромными зелёными глазами, девочка простонала:

– Помоги…

И мешком осела в воду, издав тот самый рыбий всплеск.

Оксана рванула вперёд.

Альбина это или нет, но девочке тоже нужна помощь. Она тоже оказалась здесь одна и была совершенно обнажённой: длинные волосы едва прикрывали маленькие груди и плоский живот, колени сбиты до черноты, а ноги до середины икр застряли в озёрном иле, где пахло стоялой водой и тухлой рыбой.

– Помоги, – повторила девочка, умоляюще протягивая руки с тонкой, почти полупрозрачной кожей. – Я не могу выбраться сама.

И зарыдала крупными слезами.

– Сейчас, – Оксана погрузила руки в воду, и они сразу окоченели. – Что там? Камни?

– Не знаю, – жалобно ответила девочка. – Оно режет и жжёт. Мне больно и страшно!

– Как тебя зовут?

– Добрава.

– Красиво, – улыбнулась Оксана, шаря в мутной воде.

Девочка всхлипнула.

– Ты ведь поможешь, правда? Солнце дважды всходило и закатывалось, а мне всё ещё больно и страшно… Вытащи меня скорее!

– Погоди, я ничего не вижу…

Оксана вскрикнула, когда ладонь пронзила острая боль. Отдёрнув руку, она с удивлением смотрела, как расходится кожа, как из раны начинает бежать кровь. Показалось, Добрава приоткрыла губы и лихорадочно лизнула их розовым язычком.

– Умоляю, скорее! – задыхаясь, заговорила она, словно испугалась, что долгожданная помощь сейчас уйдёт. – Я почти расшатала эту штуку! Она легко выйдет из камней и ила! Помоги!

Стиснув зубы, Оксана склонилась к воде. Теперь уже осторожно, по сантиметру, ощупывала дно. Пальцы наткнулись на округлый железный бок, пробежали выше, к острым зубцам на крышке.

– Это банка, – сказала с облегчением. – Просто большая консервная банка. Как ты умудрилась в ней застрять?

– Я почти расшатала её! – возбуждённо повторила Добрава. – Давай вместе! На счёт три!

– Раз!

Оксана подрыла банку снизу, толкнула в бок.

– Два!

Покачнула снова, понемногу вытягивая со дна.

– Три!

Банка вывернула ржавое брюхо и, выдув водяной пузырь, ушла на дно. Добрава с радостным визгом повисла на Оксаниной шее, пачкая её слезами и грязью.

– Ну, успокойся, успокойся, – Оксана погладила её по спутанным волосам. – Тебе холодно? Вот, держи мою куртку. И надо осмотреть ногу, банка совсем ржавая, может начаться заражение. Вдруг тебя…

Она замерла, держа куртку в одной руке, второй в панике ощупывая спину Добравы. Четко проступали позвонки и лопатки. Пальцы, не встречая сопротивления, погрузились глубоко меж костей. Девочка улыбнулась, обнажив заостренные зубы.

– Прости, что не сказала раньше.

И перехватила руку.

Оксана издала истошный визг попавшей в капкан добычи, дёрнулась – поздно. Припав влажными губами к ране, Добрава сосала кровь, выгнув спину дугой так, что стали видны голые кости. Почему-то было совсем не больно, рука онемела, словно от укола новокаина, по телу разливалась приятная слабость. Протяжно выдохнув, Оксана медленно осела в осоку, вместе с ней опустилась на колени Добрава и отняла, наконец, перепачканное кровью лицо.

– Холодное железо отнимает силы, – по-кошачьи промурлыкала она. – Горячая кровь возвращает. Я могла бы испить тебя досуха, но не стану. Ты помогла. А навки умеют благодарить.

Оксана хотела ответить, но опухший язык едва ворочался во рту. Омутные глаза девочки завораживали, слова текли журчанием ручейка:

– Я видела её. Когда солнце заходило во второй раз, она шла берегом Онеги. У неё были светлые волосы и красная одежда. Красная, как кровь, как рябина, как грудь снегиря. Снегири летели впереди, прокладывая дорогу, поэтому её никто не видел. Видела только я, я одна. Видела, как она пересекла черту и вошла в Лес. И ты, если хочешь найти её, тоже туда войдёшь. А когда войдёшь – не оборачивайся.

Она толкнула Оксану в грудь. Воздух разом вышибло из лёгких, голову повело.

Падая, Оксана видела, как расступается осока, как озеро прорастает крестами, как наступают сосны. Небо стремительно чернело, выкатывая крупные, злые звёзды в незнакомых созвездиях. Когда на расстоянии вытянутой руки рядом с ней оказался смутно знакомый человек с белыми волосами, она всё-таки обернулась и увидела того, кто стоит за спиной. И только тогда нашла силы закричать.

Глава 10

О людях и нелюдях

Икона оказалась тёмной, почти чёрной. Алыми пятнами проступали складки плаща, косой трещиной – копьё. Очертания лика едва обозначились на деревянной доске, но сомнений не оставалось: у святого была голова собаки.

– Великомученик Христофор, – женщина вошла в кабинет бесшумно, и Оксана вздрогнула, отводя глаза от вытянутого звериного рыла. – Почитался повсеместно, пока не произошёл раскол. Вот, держите кофе. Вам сахар класть?

– Спасибо, – Оксана приняла бумажный стакан, но отпить не решалась, к горлу всё ещё подступала желчь. – Почему у него такая голова?

– По легенде, святой Христофор происходил из племени киноцефалов, – ответила женщина. – На Руси их звали псоглавцами, а упоминания об этом племени можно найти, к примеру, у Геродота. Современные историки считают, что так изображали берберов, населявших Западный Египет. Якобы они во время боя надевали на себя шкуры и головы животных.

Стаканчик в руке качнулся, и Оксана поспешно опустила его на стол.

Жуткие воспоминания сменялись, словно в калейдоскопе: боль в ладони, влажные губы русалки, вздыбленный костяной гребень чудовища и оскаленная пасть белого волка.

Она оттолкнула икону. Сдерживая позывы, булькнула:

– Где тут?..

Женщина любезно распахнула дверь:

– Прямо по коридору и налево.

Добежав, толкнула дверь туалета, и там Оксану вырвало желчью.

Умывалась долго, тщательно, боясь посмотреть на себя в зеркало и увидеть жуткие, в цвет болотной ряски, русалочьи глаза. Вода из-под крана почему-то пахла тиной.

Возвращалась медленно, оттирая со свитера влажные пятна.

– Простите, Вероника…

– Витальевна, – подсказала полицейская.

Икону она уже убрала, и почему-то это принесло облегчение.

– И всё-таки я не понимаю, – жалобно прошептала Оксана, вновь опускаясь на стул. – Я будто сплю и никак не могу проснуться.

– Так бывает с теми, кто впервые вошёл в Лес. У вас ещё сильная кровопотеря. Не столь серьёзная, чтобы понадобилось медицинское вмешательство, но достаточная для того, чтобы почувствовать головокружение. Симптомы похожи на лёгкое сотрясение, не так ли?

– У меня никогда не было…

– Зато теперь есть с чем сравнивать, – натянуто улыбнулась Вероника Витальевна. – Конечно, вы напрасно насытили нежить, но спишем это на ваше незнание. С другой стороны, если б не вы, нежитью могли стать мы сами.

– Разве они существуют?

– К сожалению, – Вероника Витальевна принялась загибать пальцы. – Мертвецы, навки, зыбочники, игоши, кикиморы, упыри. Лес кишит тварями. Вы ещё легко отделались. Но вы пейте, кофе стынет.

Оксана сделала малюсенький вежливый глоток. Кофе горчил, но в желудке сразу потеплело, а изжога улеглась.

– Она сказала, что видела Альбину.

– Я бы не стала слепо доверять навке.

– И ваш коллега, – Оксана запнулась, выудив из памяти волчий оскал. – Герман Александрович… он тоже уверен…

– Перевертням я бы не доверяла тем более, – перебила полицейская.

– А вам? – прямо спросила Оксана. – Вам можно доверять?

– Мне – да.

– Почему?

– Я не перевертень. И, уж конечно, не нежить.

– Кто же?

– Двоедушник.

Оксана оперлась здоровой ладонью о стол, пытливо заглянула в строгое лицо Вероники Витальевны. Та не повела и бровью, выдержала взгляд, затем сплела пальцы в замок и задумчиво произнесла:

– Вы, Оксана Олеговна, скорее всего, тоже. Мне раньше не приходилось брать на себя роль информатора, поэтому попрошу вас выслушать, не перебивая, и постараться если не поверить на слово, то сопоставить мои разъяснения с уже виденным. Святой Христофор псоглавец – наш далёкий предок. Говоря «наш», я подразумеваю меня и моей семьи, которая тоже принадлежала когда-то к племени киноцефалов. Были у них пёсьи головы на самом деле или это только метафора – сейчас не узнаем. Кто-то считает, что святой Христофор стал родоначальником всех двоедушников. Другие доказывают, что мы существовали задолго до христианства, но факт есть факт: у двоедушников, как вы понимаете из названия, две души, две сути. Одна – человечья, другая – звериная.

Оксана вздрогнула. Кофе больше не приносил облегчения, нервировали запертая дверь и болезненный свет потолочной лампы, придавший лицу полицейской скульптурную чёткость.

– У нас не вырастают звериные морды или что-то подобное, – поспешила продолжить Вероника Витальевна. – Мы не обращаемся ночью в волков, как делают перевертни, просто обладаем некоторыми талантами, – она покрутила в воздухе ладонью. – Вы знаете: собачий нюх, орлиное зрение, кошачья выносливость – всё такое. Образ животного как метафора индивидуальности или архетипический дух-проводник – мы лояльны к самому широкому толкованию, от психологии до мистицизма, выбирайте сами. Я работаю в полиции, потому что у меня острый нюх. Не такой острый, как у перевертня, но достаточный для хорошей раскрываемости вверенных мне дел.

– Вы говорите про… Белого? – Оксана с усилием произнесла его прозвище, заодно вспомнив, с каким вниманием он обследовал – обнюхивал – отцовскую квартиру.

– Вы сами знаете, о ком я говорю, – с некоторым раздражением отозвалась полицейская. Работали они вместе или нет, Оксана удостоверилась, что между ними пробежала кошка. – И вы видели его в звериной форме. Кровь человека – мощный магический компонент. С её помощью можно проклясть, а можно исцелить. И ею можно насытить и нежить, и перевертня.

– Оборотня?

– Волка-оборотня, если вам близка именно эта терминология.

– А есть и… другие? – Оксанино сердце ёкнуло. Отчего-то вспомнился раненый лось на дороге и снегири, густо усыпавшие рябину.

– Всякие есть, но в основном мы проживаем точно такую же скучную жизнь, как и люди, а кто-то даже не знает, что обладает второй душой. Вы ведь не знали тоже? – не дождавшись ответа, пожала плечами. – Вот и я о том же. Вы могли бы заметить, что вам больше, чем прочим, везёт в азартных играх или что вы отлично ладите с соседскими собаками и кошками. Видите вещие сны или слышите такие звуки, которых не слышит больше никто. Магия проникает в человеческий мир крохотными ручейками, по капле – это всё равно, что цедить воду через пипетку. Другое дело – перевертни.

Полицейская нахмурилась, покрутила карандаш. Она явно ощущала дискомфорт, хотя и не показывала вида, и Оксане тоже было не по себе.

Сказанное не укладывалось в привычную картину. Оно могло быть больной фантазией спятившей женщины, слишком долго видевшей смерти.

Но Оксана тоже не была нормальной: Альбина вышла из реальности, будто кто-то стёр её с бумаги ластиком. А ещё была русалка с голыми позвонками на месте спины, и костяное чудовище, и ходячие мертвецы. Оксана видела это своими глазами, чувствовала вонь гниения, ощущала жадную твёрдость русалочьих губ и широкий шершавый язык оборотня за миг до того, как человек обернулся волком.

Привычный мир, давший трещину с момента исчезновения Альбины, упрямо расползался по клочкам, а в прорехи проглядывала новая – настоящая и жуткая, – реальность.

– Перевертни опасны, – сказала Вероника Витальевна. – Особенно опасны те, кто познал вкус человеческой крови, а наш общий знакомый не новичок в этом. Вы знали, что восемь лет назад он убил человека? Выпотрошил, как свинью, а потом съел язык, сердце и печень.

– Кто…

Оксана похолодела. В памяти всплыл внимательный, нечеловеческий взгляд альбиноса, его настойчивый голос и слова отца: «Зря ты позволила ему войти…»

– Он отбывал срок в колонии для особо опасных и вышел досрочно по амнистии, – продолжила говорить Вероника Витальевна. – Сейчас у него есть разрешение на ведение профессиональной деятельности и штрихкод на шее, но это не отменяет факта, что Белый убийца. Если он выживет, лучше не оставайтесь с ним один на один. Особенно в полнолуние. Видите ли, оборотничество бывает врождённое и приобретённое. Стать оборотнем можно, если попить из волчьего следа или гнилого пня или перекувыркнуться через ножи, воткнутые острием вверх. Есть мнение, что давно живущие на свете двоедушники тоже могут оборачиваться в животных. Лично я считаю это ерундой и не встречала ни разу. А вот врождённое оборотничество… Врождённое проще и сложнее одновременно. Проще – потому что не нужно прибегать к магическим ритуалам, чтобы обернуться в зверя. Сложнее – потому что превращение не контролируется ничем, разве что привязано к лунному циклу. Если до полнолуния далеко, а обратиться хочется, достаточно выпить несколько капель человеческой крови. Я ведь говорила: нам повезло, что вы, Оксана Олеговна, оказались рядом. И не повезло, что рядом оказался именно Белый.

Голос полицейской потеплел, взгляд стал сочувствующим, мягким. Оксана попробовала ответно улыбнуться, но сил хватило только на слабый вздох.

Когда костяное чудовище рассыпалось в прах, а болотные огни разом погасли, будто кто-то обесточил лес, Белый остался лежать на покрове из прелых листьев, обнажённый и раненый. Вероника Витальевна долго кричала в телефон, потом всё выла и выла сирена скорой помощи, а санитары в безразмерных комбинезонах тащили Белого на носилках мимо крестов, памятников, деревянной церкви – тогда Оксана успела заметить растяжки на коже в области груди и живота, кровоточащие суставы и почерневшие ногти. Марлевая повязка, наложенная поверх раны, насквозь пропиталась кровью, и Оксанину ладонь тоже туго стянули бинтом – ехать в больницу она отказалась, поэтому её довезли до участка и угостили кофе. А потом Вероника Витальевна бережно развернула почерневшую от времени старообрядческую икону. И мир изменился снова.

Здесь, в залитом искусственном светом кабинете, не было места чудесам. Но всё-таки ножки стола опутывали побеги вьюна, пластиковый подоконник рыжел коростой лишайника, в платяном шкафу, куда Вероника Витальевна повесила куртку, что-то шуршало и булькало, а из стен то здесь, то там проглядывали побеги.

Лес.

Изнанка реальности.

Полицейская поймала Оксанин взгляд и, словно прочитав её мысли, заметила:

– То, что вы видите сейчас, не сон и не фантазия. И это вовсе не изнанка привычного мира. Это вы, Оксана Олеговна, до нынешнего момента жили на изнанке. Всё, что создано руками людей, все города и железные дороги, автомагистрали и здания из кирпича, стекла и бетона – вот фальшивая реальность. Люди однажды возомнили себя царями природы, позабыв, что Лес существовал задолго до их появления, задолго до тех времен, когда первые трилобиты выбрались на сушу. Только вообразите те непроходимые карбоновые леса, огромные вайи папоротников, хвощи и плауны, испарения разлагающейся органики, повышенное содержание в атмосфере кислорода – то был поистине расцвет цивилизации флоры. Менялась органическая жизнь, и менялся Лес. Люди лишь на время отодвинули его на окраину своей искусственной жизни. Но вы ведь знаете, что случается с вымирающими деревнями? С заброшенными индустриальными объектами? С пустыми шахтерскими посёлками и городами? Асфальт взламывает молодая поросль, сквозь бетонные перекрытия пробивается трава, и там, где ещё недавно распахивали поля, растут молодые сосны. Когда человек отступает – Лес поглощает его следы без остатка. Это и есть реальность, Оксана Олеговна. Теперь вы стали понимать.

Она замолчала, откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза. Переплетённые пальцы подрагивали, и только теперь Оксана заметила царапины на костяшках пальцев и глубокие тени под глазами полицейской. Её день тоже был изматывающим и долгим. А может, это Лес выпил её силы. Лес, в котором заблудилась Альбина.

– Как бы там ни было, – сказала Оксана, поднимаясь, – я должна снова пойти туда. С вашей помощью или без.

– Тогда позвольте ещё раз посмотреть ваши документы?

Вероника Витальевна протянула руку и долго крутила паспорт, просматривая страницы на свет и раздувая ноздри, чем неуловимо напомнила Белого.

– Налицо явное магическое вмешательство, – признала она, возвращая наконец паспорт. – Возможно, очень тёмная и очень сильная магия. Гораздо сильнее того, с чем я сталкивалась ранее. И всё же не советую вам идти в Лес, вам нужно восстановить силы.

– Всё равно.

– Это может быть опасно! – полицейская поднялась тоже. – А вы не в той форме, чтобы блуждать по Лесу в одиночку! Поверьте, там водится что-то похуже русалок и мертвецов! Попробуете ослушаться, и я запру вас в камере на трое суток за хулиганство!

– Это шантаж, – побледнела Оксана.

– А Лес не увеселительная прогулка на шашлыки! – она положила на плечо Оксаны ладонь и добавила уже мягче: – Пусть розысками пропавших занимаются специалисты, вам же настоятельно советую отдохнуть. И заодно подумать, кому вы могли насолить? Кому так важна ваша дочь? Родственникам? Мужу? Общим знакомым?

Вздрогнув, Оксана отстранилась, и это не осталось незамеченным.

– Вижу, вы знаете кому, – подытожила полицейская. – А значит, расскажете мне. Давайте потратим оставшееся время именно на это.

И она достала из папки чистый бланк.

Глава 11

Кто ты будешь такой

Снилась полная луна, кроваво-красная и ужасающе огромная. Отчётливо проступали все кратеры и пятна, и Белому нравилось думать, что эти пятна – острова древнего Леса, который царствовал с начала сотворения земли в незапамятные времена карбона. Бежалось легко: лапы пружинили по влажному мху, в косматой шерсти гулял ветер, было страшно и сладко. В такие моменты Белый чувствовал себя по-настоящему свободным, по-настоящему живым.

Мир, доселе ограниченный стенами детского дома и заключенный в замкнутую бесцветную петлю дом – школа – дом, оказался насыщен цветами, запахами и звуками. А ещё кровью. Конечно, кровью.

В тот день отгрузку осуществляли небрежно, тащили говяжьи ребра, свиную вырезку и кости на холодец. Слегка подмороженное мясо пахло до одурения сладко, и Герман, повинуясь ещё неизведанному, но острому чувству, украдкой подхватил кусок брюшины. Он съел её за мусоркой, давясь жилами и задыхаясь от нахлынувшего наслаждения. Кровь текла по рукам, так что пришлось долго оттирать их о траву, а потом застирывать изгвазданную рубашку. О том, что кровь лучше отстирывается холодной водой, он узнал после того, как поймал и сожрал больного голубя. И каждый раз молча выслушивал ругань новой воспитательницы – Вера Ивановна, единственная, к кому Герман мог обратиться за советом, уволилась и переехала в другой город, – и он мучился от неправильности происходящего и подспудной вины. Вина душила, не давала спать по ночам, как не давал спать голод, ставший его постоянным спутником. В такие ночи Герман долго ворочался в постели, месил ногами одеяло и вонзал ногти глубоко в кожу живота. Желудок ныл, в виски будто загоняли раскалённые иглы – то были предвестники изменения, о котором Герман ещё не знал, но которое надвигалось неотвратимо с каждым годом, приближающим его к тринадцатилетию.

Он знал, что попадёт в ад, так говорила новая воспитательница.

Когда в детский дом иногда приезжал отец Сергий и рассказывал увлекательные, хоть и неизменно жуткие истории из книги, называемой Библией, Герман прятался на задней парте, грыз ногти и думал об огненном озере, в котором мучаются грешники – воры, убийцы, извращенцы, лелеющие дурные помыслы и грязные желания. Чувствуя на себе отпечатки животной крови, он тайком оттирал ладони, но всё равно не мог избавиться от запаха, который чувствовал только он.

Ад поджидал снаружи, когда гасили лампы, за закрытыми шторами и деревянными рамами. Ад просачивался в щели и звал из подкроватной тьмы. Ад жил в желудке, ежемесячно требующем особую пищу. Герман терпел, пока можно было терпеть, но неизменно сдавался.

– Там очень страшно? – однажды решился спросить у отца Сергия.

Тот, задержавшись в кабинете за сбором бумаг и книг, обернул на мальчика задумчивые серые глаза.

– О чём ты, дружок?

– Об аде, – тихо ответил Герман и на всякий случай спрятал в карманы руки. – Воспитательница говорит о нём постоянно, а вы почему-то совсем не рассказываете.

– Потому что я считаю, детям не нужно знать о подобных вещах. Да, верование в ад присуще христианской мифологии, но попадают туда только очень и очень плохие люди.

– Я плохой человек.

Отец Сергий опустился на одно колено, заглянул Герману в лицо, и тот отвернулся, не в силах выносить пристального взгляда.

– Ты что-то натворил? – голос священника звучал мягко и немного печально.

Герман нашёл силы кивнуть.

– Расскажешь?

«Я хочу есть», – хотелось признаться Герману, но нахлынуло уже знакомое, обжигающее чувство стыда. Он ещё ниже опустил голову, жалея, что затеял этот разговор, высматривая пути к отступлению и внутренне сжимаясь от ожидания услышать если не ругань, то по крайней мере пространную проповедь, а поэтому сказал другое:

– Меня никто не любит.

– Дар любить – великий дар, им обладает не каждый, – после некоторого раздумья ответил отец Сергий. – Любить – значит видеть красоту, а на это нужно желание и время. В Библии написано: нужно полюбить ближнего, как самого себя. А я скажу: прежде всего нужно полюбить себя, иначе всё остальное теряет смысл. Познать и полюбить, понимаешь? Вот ты, друг мой, насколько ты знаешь себя?

Герман не понимал, поэтому неопределённо мотнул головой, на что отец Сергий улыбнулся и потрепал его по плечу.

– Узнай себя, – сказал он. – А когда узнаешь – приходи, и я помогу. Обещаешь?

Герман снова не понял ни слова, но на всякий случай кивнул.

Понимание пришло гораздо позже, в октябре.

Тлеющие костры распространяли душный запах жжёной листвы. Ветер задувал в рамы, заставляя мальчишек плотнее заворачиваться в шерстяные одеяла – в спальнях гуляли сквозняки, а отопительный сезон никак не начинался. Поджимая босые ступни, Герман крался по комнате, вслушиваясь в дыхание спящих, шорохи за окном, мышиную возню под полом. Мерно отбивал минуты маятник – стрелки двигались к полуночи.

Осенняя прохлада отчасти помогала справиться с плохими мыслями, и рассохшаяся дверь балкончика поддалась на удивление легко.

Луна – тёмно-оранжевая, почти красная – едва не касалась крыши. Герман запрокинул лицо и вдохнул осеннюю прохладу. В этот недолгий миг он ощутил вдруг долгожданное умиротворение и подумал, что напрасно столько времени держал шторы закрытыми.

Короткий миг принятия и покоя перед тем, как изменение случилось.

Оно показалось сначала чудовищно болезненным. Ломались и гнулись кости, переплавляясь во что-то совершенно иное, отличное от человека. Суставы крошились. Клыки в кровь рвали губы и резали язык. И человеческим глазом Герман видел город, а волчьим – Лес. Реальный мир вывернулся наизнанку, рождая понимание, что всё, чем Герман раньше жил, во что верил, о чём печалился – всё это оказалось фальшивым и ненужным, осыпалось с него шелухой, лоскутками тонкой человечьей кожи, осколками традиций и правил. Что значили они по сравнению с пробудившимися звериными инстинктами и голодом? Сравнится ли удовольствие от чтения любимой книги, дружеского общения, первого поцелуя с преследованием обезумевшей от страха добычи? Воспоминания о далёких временах, когда двуногие дрожали в плохо освещённых сырых пещерах, пока снаружи бродили жаждущие крови жёлтоглазые твари, всплывали со дна генетической памяти неотвратимо и явственно, будто и не было миллионов лет эволюции, будто стёрлись временные границы. Пусть вместо пещер теперь – дома из кирпича и бетона, пусть вместо жалкого костерка – электричество, пусть Лес обернулся в бегство под натиском городов, жизнь осталась такой же – в ней были добыча и хищники. В этом, понял Герман, и заключалась истинная суть бытия.

Он проснулся, как просыпаются с похмелья. Под боком вибрировал телефон, и Белому пришлось долго ловить его непослушными пальцами – мышцы одеревенели, от каждого движения рёбра пронизывала боль.

– Слушаю… – он наконец ответил на вызов, едва узнав в хрипе собственный голос.

– У меня планшет спятил! Фиксирует мощный магический всплеск! Что у вас происходит?

– Всё… в порядке.

Белый сфокусировал взгляд, выхватывая из темноты стены с облупившейся под потолком краской, приоткрытую дверь, в которую сочился коридорный свет. В оконные рамы скреблись ветки клёна. Луны не видно – уже хорошо.

– Хотелось бы надеяться! Друг мой, не заставляй меня разочаровываться снова! – голос Сергея Леонидовича казался усталым. – Почему я получаю совершенно дикие отчёты? Ты где вообще?

Храп соседа.

Запах медикаментов.

Шаги дежурной медсестры.

– В больнице, – ответил Белый и потрогал бок. Проникающее ранение поддиафрагмального пространства, кровотечение в плевральной полости и трещина в ребре. Хирургическое вмешательство было своевременным, хотя Белый сомневался, что необходимым. – Спонтанное пробуждение нежити, но смогли отбиться. Не хотел вас расстраивать, Сергей Леонидович.

– Не хотел, а расстроил. Ты обратился?

– Да, но приступ быстро купировали.

В трубке помолчали. Белый тоже молчал, ощупывал рану – повязку прихватила кровавая корка, хотя боль значительно притупилась. Скоро заживёт, на Белом всё заживало быстро.

– Ника не пострадала?

Это он об Астаховой, понял Белый, и ответил:

– Нет. Надеюсь, нет.

– Как она тебе?

– Стервозная баба. Я ей поперёк горла, не любят легавые перевертней.

И сам же подумал: а кто их любит?

– Терпи, – тон Сергея Леонидовича из расстроенного быстро становился деловитым. – Как продвигается дело?

– Медленнее, чем хотелось бы. У нас ещё один пострадавший. Пока живой, но в реанимации. Я тоже пробуду здесь… не знаю, как долго. Вытащите?

– Дурить не будешь? Скоро полнолуние.

Белый скрипнул зубами.

Охотничья луна. Он готов был поклясться, что услышал именно это тогда, в Оксаниной квартире. Любое полнолуние выбивало из привычной колеи, но октябрьское было особенно паршивым.

– Я обещал, – тем не менее напомнил Белый.

– Добро. Кого пробить по базе?

– Воронцов Олег Николаевич. Лет пятьдесят пять – шестьдесят, по-видимому, уроженец Санкт-Петербурга, сейчас проживает в Медвежьегорске. Его жена, возможно, бывшая, Воронцова Мария Михайловна. Их дочь, Воронцова Оксана Олеговна, двадцать шесть лет, фрилансер, маркетолог.

– Ещё одна жертва? Не старовата для нашего маньяка?

– Подозреваемая. Её сожитель, Комин Артур, отчества не знаю, музыкант, проживает в Санкт-Петербурге.

– Семейство двоедушников?

– Скорее всего, незарегистрированных, но хотелось бы выяснить. Информацию пришлите лично мне.

– Разумеется. Что-то ещё?

– Пантюшин Максим Андреевич, студент Петрозаводского государственного университета. Вероятно, тоже двоедушник, оставил в Лесу след.

– Не многовато ли вероятностей? И двоедушников на один небольшой городок?

– Это Карелия, – ответил Белый. – Лес притягивает таких, как мы.

Послышались шаркающие шаги. В дверь заглянула медсестра, спросила ворчливо:

– Кому это здесь не спится? Надо чего?

– Простите, – Белый быстро нажал отбой. – Где уборная?

– Вон утка под кроватью! Подать, что ли?

– Сам.

Он сомневался, что сможет подняться, но всё-таки подтянулся за спинку кровати и сел. Пружины заныли под его весом.

– Сами они, всё сами, – отозвалась медсестра, удаляясь на пост. – Ещё кости не срослись, а всё сами. Гляди, какие резвые. Вздумаешь курить, главврачу нажалуюсь!

– Не буду курить, – пообещал Белый.

Медсестра напомнила ему одну из детдомовских воспитательниц.

Какое-то время он просто сидел, борясь с головокружением и накатывающими болями. На кончике языка держался железистый привкус, и Белый не скоро понял, что это не чужая кровь, а его собственная, уже запекшаяся на губах.

Он старался не думать о крови, а только о рябине, снегирях и птичьих перьях в желудке.

Пришёл ли тот мальчик в сознание? А если пришёл, как скоро Белый сможет встретиться с ним?

В реанимацию не пустят неизвестно кого. Не пустят и полицейских, как бы Астахова ни трясла удостоверением, а промедление могло стать фатальным.

Всё так же держась за спинку кровати, Белый поднялся. Ступни холодил дощатый пол, из которого то тут, то там проглядывали корни деревьев. Над храпящим соседом порхали ворогуши, белыми мотыльками садились на его губы – утром у него разойдутся швы или произойдёт выброс желчи в желудок, и вряд ли кто-то додумается искупать больного в отваре липового цвета. На всякий случай Белый смахнул ворогуш полотенцем и дважды произнес:

– От больного откачнись!

А после тщательно вытер ладони простыней, чтобы ворогуши не пристали уже к нему.

Сосед заворочался, всхрапнул и приоткрыл воспалённые глаза.

– Это сон, – сказал Белый. – Но на всякий случай переодень пижаму, а эту сожги.

Он обогнул кровать, и стены разошлись, пропуская Белого в Лес.

Здесь тоже стояла ночь. Пели кузнечики. Босые ноги по голени тонули в тумане. Не было больше ни преград, ни посторонних взглядов, только простирающиеся до самого горизонта сосны и беззвёздное, укрытое облачным одеялом небо.

Запах манил вперёд – запах рябины и перьев. Увитая плющом лестница вела на три пролёта вверх. Там, в паутине трубочек капельниц и проводов систем жизнеобеспечения, роились горячки и потрясухи – сосали чужие болезни.

Реанимация. Заповедник лёгкой добычи.

Вспомнилась байка про упыря, устроившегося ночным санитаром в больницу, чтобы иметь доступ к свежей крови. Белый верил в неё: в конце концов он и сам промышлял по первости охотой на больных животных, а позже всерьёз задумывался о поступлении в медицинский. Теперь, находясь к добыче так близко, опасался нового срыва, поэтому время от времени царапал раненый бок – боль отрезвляла.

Ветер швырнул в лицо горсть пожухлой листвы, по ногам потянуло холодом.

Белый хотел перешагнуть порог, сложенный из мелкой озёрной гальки, но почему-то не смог, будто наткнувшись на невидимую преграду. Вытянув руку, провел перед лицом – воздух пошёл рябью и угрожающе загудел.

Его не ждали.

Больница была построена руками человека. И пусть уступала натиску Леса, но всё же оказалась заговорена от колдунов и перевертней. Нечистый дух не мог попасть в жилище без приглашения, поэтому в отдел уголовного розыска его провела Астахова, в Оксанину квартиру – сама Оксана, в травматологию его доставили санитары. Но кто пригласит его теперь?

Раздувая ноздри, Белый шумно втягивал запахи: мочи, крови, лекарств и осенней сырости. Он не сразу понял, почему здесь так холодно и сыро – запахи Леса сбивали, – но, вглядевшись во тьму, увидел распахнутую створку окна.

И мальчика, стоящего на подоконнике.

Сначала он был повёрнут спиной, так что из-под просторной одноразовой рубашки чернели ягодицы – все в синяках и пролежнях. Потом обернулся, показав осунувшееся, будто постаревшее лицо, исчерченное гематомами.

– Никита, не бойся, – сказал Белый. – Я из полиции. Меня зовут Герман Александрович. Ты позволишь войти?

Мальчик молчал. На сгибах локтей темнели кровоподтёки от капельниц, правая рука покоилась на перевязи.

– Мы просто поговорим, – Белый примирительно поднял ладони, показывая, что он чист, бояться нечего. – Как ты чувствуешь себя? Я рад, что тебе уже лучше, но, может, не стоило вставать с постели? Хочешь, я позову медсестру?

Мальчик переступил с ноги на ногу. У его щиколоток вились пылевые смерчи, по выпирающим ключицам ползали потрясухи.

– Мне нужно знать, кто сделал это с тобой. Помнишь, как оказался в Лесу?

– Да, – с усилием вытолкнул мальчик, и вместе со словами выхаркнул птичий пух.

– Позволь мне войти, – повторил Белый, прижимаясь к невидимой изгороди и почти не ощущая электрических покалываний на коже. – Тогда больше никто не тронет тебя, обещаю. Мне нужно знать, как выглядел тот человек. Ты помнишь, как он выглядел?

– Да, – повторил мальчик и задрожал. – Только вы не из полиции.

– Честное слово!

– Вы пахнете волком!

Ветер взъерошил слипшиеся вихры, и мальчик придвинулся к краю подоконника.

– Вы пришли оттуда же, откуда обычно приходят чудовища, – проскулил он. – А я больше не хочу. Не хочу видеть кошмары! Не хочу слышать! Они зовут меня… всё время зовут. Ждут меня там, внизу…

– Кто?!

– Чудь.

Качнувшись, мальчик ухватился здоровой рукой за раму, босые ноги заелозили по скользкому пластику.

– Никита, стой! – Белый ударил ладонью в преграду. Вибрация отозвалась в костях, шов разошелся с края, и повязка сразу намокла. – Разреши мне войти! Прошу! Обещаю, я помогу тебе!

– Никто не поможет.

– Никита, не делай этого!

Мальчик зажмурился, мотнул головой.

– Белоглазая чудь под землю ушла, – всхлипнул он. – И я тоже туда пойду.

Отпустив раму, соскользнул вниз.

Белый закричал, ударил плечом в изгородь, но его тут же отбросило назад. Затылок обнесло болью, мир потемнел, но в надвигающейся мгле сквозь стены и Лес он видел, как падает мальчик – полы рубахи хлопали на ветру, словно птичьи крылья, а ветер бросал в лицо перья и пыль.

Глава 12

Медвежье молоко

Город поймал Мару в капкан. Куда бы она ни направилась, как глубоко бы в чащу ни ныряла, всю равно оказывалась на Невском, или у «Лахта-центра», или возле Балтийского вокзала. Вызывая в костях болезненную вибрацию, на глубине грохотали вагоны метро, а фонари резали глаза, привычные к полумраку.

Город был ловушкой, созданной человеческими руками. Ловушкой, опасной для большой медведицы. Вот почему Мара не покидала его последние тридцать лет.

Тяжело дыша, она повалилась на скамью, где разрыдалась от жалости к себе и ненависти к дочери. Дрянь знала, куда сбегать. В городе мать легко дотянулась бы до неё, как дотягивалась всегда: и когда Оксана ночевала у подруг, и когда путалась с музыкантишкой, и когда лежала на сохранении. Звериное чутьё всегда выводило Мару на следы непутёвой дочери. Теперь же, если верить сороке-паскуде, Оксана, наконец, оказалась вне досягаемости. От этого невыносимо пекло в груди, а ногти до кровавых борозд впивались в ладони.

– Женщина, вам помочь?

Мара подняла заплаканное лицо.

– Помоги себе сам, мудила! – остервенело прошипела она. – Чего надо? Кошелёк у меня увести? Всю пенсию отобрать?

– Да что вы! Я просто…

– Всем вам, кобелям, одно только от баб и нужно! Не деньги, так это! – Мара сорвалась на визг, до боли ухватив себя за спрятанную под пальто грудь, и прохожий сбежал, опасливо косясь через плечо.

Она могла бы нагнать его здесь же, в Михайловском саду, где под фонарями такие же шалавы, как Оксана, позировали с охапками листьев. Их идиотский смех вскрывал Маре голову, как консервную банку. Она мстительно улыбалась, когда думала о быстротечности глупого человеческого счастья. Кого-то через пару лет обрюхатит сожитель и сбежит, кто-то подхватит вирус, кого-то собьёт пьяный водитель. Мудак-прохожий завтра узнает, что ему изменила жена, и их развод окажется скандальным и громким.

Мара знала, что будет так.

Чего она не знала – где прячется Оксана. От этого хотелось разбить голову о металлические перила скамьи и рвать прохожих зубами, пока из них не брызнет кровавая юшка.

– Ничего, гадина, – просипела под нос. – Ничего! Ещё приползёшь ко мне на коленях! Умолять будешь мать!

Тогда, после первой ссоры с мужем, Оксана тоже вернулась.

Губы у неё были плотно сжатыми, побелевшими, под глазами залегли круги. Сидела на кухне, напряжённо выпрямив спину, терзала ладонями кружку, но не сделала ни глотка. Мара возвышалась у плиты, вцепившись ладонями в столешницу, и дышала тяжёло, с присвистом.

– Дря-янь! Потаскуха-а! Кто о тебе все глаза выплакал, овца ты тупая? Кто у твоей кровати ночами не спал, змея? Говори, скотина! Говори, чем отблагодарила мать за всю её любовь! Опозорила-а!

– Я не думала, мама, что выйдет так… – Оксана не поднимала глаз. Чуяла свою вину, стерва.

– Тебе и думать-то нечем! – взъярилась Мара. – Пустота в голове, ветер гуляет, говно перекатывает! Не думала ты?! Вот чем думала! – схватила себя за промежность. – Вот этим местом! Боженька! Святой Христофор мученик! – протянула к потолку руки. – За какие грехи обрёк меня на такие мучения?! Работала с утра до ночи, таскала неподъёмные котлы, пуп надорвала, грыжу заработала! Пока кровью истекала в больнице, пришла ко мне хоть раз?! Сказала матери спасибо? Всё на готовом жила, на моём горбу ездила! Ох, послало небо дочь-шлюху!

Прижав ладони к груди, завыла, качаясь из стороны в сторону. В горле клокотала злоба.

– Неправда! Артур у меня всегда был один.

– Что ты врёшь, бесстыжая! – Мара сорвалась на крик. – Гнида ты! Проститутка! Столько лет не вспоминала про мать, а как обрюхатили, приползла?!

– Мы не виделись всего полгода, мама. Он мне предложение делал.

Оксана встала из-за стола, глянула укоризненно. Мару затрясло.

– Да чтоб у тебя бесстыжие глаза лопнули! Предложение делал?! Где же он теперь?

– Мы… поругались.

– С тобой, тварью, даже алкаши не уживаются!

– Просто я сказала, что уже поздно делать аборт.

Мара шагнула вперёд. Ударила наотмашь, и Оксана охнула, схватившись ладонью за щёку.

– Думай, что говоришь! Хочешь ещё один грех взять на свою гнилую душонку?! Убить хочешь ни в чём не повинное дитя?! Да я тебя сама! Своими руками!

Она потянулась скрюченными пальцами.

Оксана нырнула под руку, толкнула её в грудь. Мара откачнулась назад. В поясницу больно толкнулся угол столешницы.

– О-ой! Убива-ают! – хватая ртом воздух, сползла на пол. – Люди-и! Караул! Родная дочь убивает! Ребёночка нерождённого убить хочет! Теперь и мать родную! О-ох…

Завыла, запрокинув лицо, царапая ногтями грудь. Внутри жгло огнём – не продохнуть.

– Мама!

Она почувствовала на своих плечах тонкие Оксанины пальцы, отпихнула с рёвом.

– Прочь! Змея! Убийца! О-ох, звоните в милицию, люди! Чтоб тебя на сто лет закрыли! Чтоб ты издыхала, харкая гноём! Звать будешь мать, прощения просить, я и тогда не приду и воды не подам!

Оксана отскочила, прижалась лопатками к стене. Взгляд у неё был затравленным, по лицу расплывалось пятно от пощёчины.

– Зря ты так, мама. Я ведь не ругаться пришла и не за деньгами. Я…

– Деньги?! – Мара скрутила из пальцев кукиш. – Вот тебе деньги!

Вскочив, забегала по квартире, вытряхивая из шкафов Оксанины свитера, джинсы, платья.

– Променяла мать на алкаша-музыкантишку! А он тебя под зад ногой, как собачонку! Заделал выблядка, и не нужна оказалась! И мне не нужна! – рывком распахнула жалобно задребезжавшие рамы. – Вот тебе деньги! Вот моё благословение! – принялась охапками выпихивать одежду через окно. – Вот тебе замужество! Вот тебе ребёночек-уродец! Будет таким же дебилом, как его папаша! Как мать-шалашовка! Вороново отродье!

Оскалилась, глядя в округлившееся Оксанины глаза. Прижав ладони ко рту, дочь повернулась и выбежала в коридор. Хлопнула, открываясь и закрываясь, входная дверь.

– Беги! – перегнувшись через подоконник, на весь двор заревела Мара. – Убегай, дура! Всё равно к матери вернёшься! Когда мразью своей разродишься!

Захохотала, ненавистью прожигая удаляющуюся Оксанину спину. За ветку тополя зацепились кружевные трусы, их нещадно трепал ветер.

Она оказалась права: Оксана позвонила гораздо позже, уже из роддома, но всё-таки позвонила.

Мара долго препиралась с акушерками, умасливала, грозила пожаловаться главврачу, ругалась и плакала, но прорвалась в палату.

Оксана сжалась под её взглядом: расхристанная, в засаленном халате. На руках исходило плачем сморщенное отродье.

– Говорила, – тяжело дыша, просипела Мара. – Никому ты, гадина, не сдалась, кроме матери своей, дуры старой. Да чем ты ребенка кормишь? Гляди, до икоты доорётся!

Присела на постель, отпихнув Оксану мощным бедром.

Личико у новорожденной было некрасивым, опухшим. Щёлочками-глазами девочка инстинктивно нашла бабушку и разом притихла. Мара растянула густо обведённые помадой губы в улыбку.

– Придурочная, а сразу родную кровь почуяла, – засюсюкала, расстёгивая пальто. – Знает, идиотка, что от матери-стервы молочка не дождёшься. На смеси разве проживёшь? Эту смесь из опарышей да опилок готовят, а мамка у тебя пустая, что в башке, что в титьках. Зато бабушка здесь. Вот я тебе сейчас…

Скинула кофту, завозилась с застёжками бюстгальтера.

– Мама! – слабо потянулась Оксана, в её голосе сквозил страх.

– Тихо! Полоумная! – шикнула на неё Мара. – Тебя, дуру, до пяти лет молоком кормила! Думаешь, уродину твою не выкормлю?

Вывалила тяжёлую, испещрённую венами грудь, ткнула разбухший сосок в ждущие губы новорожденной – сосок брызнул молоком.

– Ешь, голуба, – проговорила ласково. – Молочко медвежье самое жирное, питательное. Ешь. Авось, вырастешь не таким чучелом, будешь помнить бабкину доброту.

Новорожденная сладко сосала, жмурилась от удовольствия. Оксана смотрела с ужасом и надеждой.

Мара фыркнула, отгоняя воспоминания. Тоскливо ныло от понимания, что нужно было отобрать внучку ещё раньше, заставить дочь написать отказ – и всё могло бы стать по-другому. Не догадалась, проворонила. Видать, взяв мужнину фамилию, взяла от него и воронову дурость. Теперь ищи их по болотам, сбивай ноги в кровь, выплакивая старые глаза горючими слезами – а из капкана не выбраться, как ни пытайся. Лес глумился, водя по кругу, вновь и вновь возвращая в ненавистный город.

Грузно поднявшись со скамьи, Мара стояла, раздумывая, нюхала стылый воздух, напитанный запахом осенней листвы, женских духов, выхлопов, затхлости канала Грибоедова. Было бы болото – провалилась бы туда так глубоко, что порвалась бы и связь с городом, окрепшая за столько лет ожидания.

Догадка кольнула висок. А вслед за этим затрещал и погас ближайший фонарь, окутав аллею тьмой.

Едва переставляя гудящие от долгой погони ноги, Мара дважды противосолонь обогнула скамью и на третьем круге вынырнула у Петропавловской крепости.

Когда нужно просить у города освобождения – нужно идти к тому, кто его воздвиг. Да не к тем ряженым у соборов, не ко всаднику, величаво возвышающемуся над Невой. Те, величавые, и слушать старуху не станут. Мара искала другого.

Скрученные из проволоки зайцы натужно провожали её каменными глазами. От гауптвахты доносился лязг кандалов. Прижав бледные лица к окнам усыпальницы, следили великие князья Романовы, а золотоликий ангел крутился на кресте Петропавловского собора с развязностью стриптизёрши.

Никому не поклонилась Мара, ни с кем не перекинулась словом. Прошла вдоль усыпанной листвой аллеи, где на постаменте восседал Великий Петр.

– Батюшка, Пётр Алексеевич! – Мара распласталась по земле. – На тебя одного вся надежда! На тебя уповаю!

Плюнула дважды под великанские ступни: слюна – она слабее крови, но тоже пробуждает мёртвое. Зажмурившись, ждала. За шиворот забирался студёный ветер, ерошил скрученную гульку на затылке.

– Карающим копьём Христофора Псоглавца! Тленом могил! Болотными хлябями! Гранитным капканом! Заклинаю!

Замерла, приоткрыв рот, и в губы ткнулись бронзовые пальцы.

– Ма… тушка, – выдул ветер, будто в железную трубу. – Вста-ань!

Мара поднялась, охая, цепляясь за ограду. Расставленные, натёртые тысячами человеческих рук колени статуи силились распрямиться. Мара подалась вперёд, позволяя незрячему ощупать её лицо, поцеловала холодную ладонь.

– Какая… нужда привела… что моим городом… заклинаешь? – безжизненный голос шёл из пустого нутра, губы статуи не шевелились.

– Плоть от плоти моей с мясом душу вынула, – плаксиво ответила Мара. – Сколько лет жила, горя не знала, лакомилась смертными душами и медовой кровушкой. Понесла от семени падальщика. Обиделся Лес, закрыл от меня чащобу, заключил в холодный гранит, в кирпич, в железо. Ранит меня город, терзает столько лет! Поэтому прошу! Костями тех, кого ты умертвил и искалечил! Смертным воем здесь погребенных! Подсоби!

Статуя шевельнула головой – крохотная по сравнению с исполинским телом, слепком снятая с посмертной маски, она уставила на Мару пустые, выстуженные ветрами глаза.

– Плату… знаешь?

– Знаю, да будет ли толк со старухи?

– Плату… знаешь? – повторила статуя.

Мара втянула воздух сквозь сжатые зубы и принялась расстёгивать пальто.

Холода не чувствовала, под задубевшей кожей студнем колыхались молочные железы. Будет ли толк после долгого воздержания? Ведь не было ни смертной крови, способной разогнать застоялое молоко, ни слюны, ни мужского семени.

Разминая груди, Мара натужно пыхтела, растила внутреннюю злобу. Пусть не было крови – зато была проглоченная сорочья душа. Может, этого хватит, чтобы насытить истукана?

Статуя ждала.

Издав протяжный вой, Мара ковырнула сосок, и из него потекло молоко – комковатое, жёлтое в кровяных прожилках, то, что питательней крови и сильнее души. Самая суть старой медведицы.

Перегнувшись через ограду, статуя припала сомкнутыми губами к нагой груди и сосала жадно, взахлёб, раня и без того ободранную кожу. Насытившись, выпрямилась снова.

– Благо… дарствую… матушка, – утробно прогудело из бронзового чрева. – За то… прими благословение…

И, приоткрыв перепачканный молоком рот, выхаркнул болотную жижу – Мара едва успела отступить. Потянуло болотной вонью, прелым мясом и мхом. Мара ждала, пока под её ногами не соберется целая лужа, после поклонилась в пояс:

– Выручил, Пётр Алексеевич! От навьего царства и смертной мглы превеликая тебе благодарность!

Запахнув пальто, ступила в лужу и тотчас ухнула вниз.

Закрутило Мару в болотном водовороте, потянуло на топкую глубину. Рвались, распадались в труху сковывающие её цепи. Пропал величественный собор, Петровские ворота, бронзовая статуя с разинутым, почерневшим ртом. Остался только Лес да топи, мшистые кочки да россыпи поганок.

Встав на четвереньки, Мара стряхнула с себя налипший сор.

– Не мог аккуратнее сработать, болван железный!

Как была на четвереньках, потрусила сквозь чернику и клюкву от бронзового царя – к царю болотному, и город больше не имел власти над ней.

Глава 13

Допрос

– Кто тебе рассказал всю правду, Вероника? Родители?

Астахова подняла хмурый взгляд от протокола. Губы у неё поджаты, между бровями залегла складка.

– Допустим. Какое отношение это имеет к случившемуся?

Белый пожал плечами.

– Всегда интересовался, как это происходит в нормальных семьях. Имею в виду, как двоедушники узнают о том, кто они. Сначала это, наверное, пугает. Потом вспоминаешь обо всём, что случилось за последние дни. О слишком ярких снах и странных ощущениях. О шепотках под кроватью, птицах, облюбовавших твоё окно, собаках, которые всегда уступают дорогу, музыке осенних листьев. Тогда приходит смутное понимание, что ты всегда это подозревал. Всегда знал о своей непохожести на других детей. О своей исключительности.

– Именно поэтому ты распотрошил ту несчастную женщину? – в лоб спросила Астахова. – А теперь устроил в травматологии пожар и выбросил из окна мальчишку? Потому что считаешь себя исключительным? Считаешь, вправе решать, кому жить, а кому умереть?

– Я этого не делал, – спокойно ответил Белый. – По крайней мере, не в случае Никиты Савина.

Астахова в раздражении отложила ручку, нагнулась через стол. От неё пахло кофе, горькими духами и злостью – агрессивный аромат. Белый дышал ртом, стараясь абстрагироваться от мешанины запахов, ведь марлевые шарики он потерял, а новых не было, и острота ощущений казалась болезненной.

– Ты пришёл к нему в палату! – зло прошипела Астахова. – Напугал! И что-то наплёл тому пациенту из травмы! Он поджёг свою пижаму, больной ты ублюдок! Люди не видят ворогуш, зато двоедушники знают, как от них избавиться, не так ли?

Белый угрюмо молчал.

Когда ночную тишину взрезали вопли пациентов и сирены пожарных машин, он оставался в Лесу – пожар бушевал на нижних этажах больницы, волной накатывал на подлесок, но каждый раз натыкался на невидимую преграду, которую так и не смог перешагнуть сам Белый. Лес скрывал его, и когда выносили пострадавших. Дым собирался в кучевые облака. Пена сочилась сквозь заросли багульника и мирта, питала подзолистую почву и оставалась пятнами лишайников на камнях. Белый мог бы уйти, как уходил всегда от погони – через торфяные болота, на север, может, даже в Финляндию, и там бы примкнул к свободной стае или перезимовал бы бирюком, питаясь неосторожной дичью. Иногда он мечтал об этом.

Но в дымной пелене, над прыгающими языками огня он видел снегирей.

Они кружились над мертвым мальчиком, образуя в небе спираль. И лёгкий розовый пух осыпался с их брюшек, словно пепел.

А потому позволил матерящейся Астаховой увезти себя в участок, и уже третий час кряду ждал, терпел сгущающийся смрад, сотканный из тысячи посторонних запахов. Отчасти винил и себя.

– Перевертни обладают хорошим даром убеждения, – ядовито продолжала Астахова. – Если я не смогу привлечь тебя к ответу за подстрекательство к поджогу, то обвиню в использовании чёрной магии и будешь отвечать уже перед Лазаревичем. У нас восемь пострадавших! Восемь! И двое погибших, один из которых – ребёнок! Его ты тоже охмурил сказками?

Она действительно злилась. Действительно считала его виновным в смерти мальчика. Однажды сорвавшись, Белый потерял доверие. И ни время, ни поручительство Лазаревича, ни штрихкод, въевшийся в кожу, не сделает из зверя человека.

– Тебе ведь было лет одиннадцать-двенадцать, когда ты узнала…

– Мы не переходили на «ты»!

– Перешли.

– И всё-таки настоятельно рекомендую звать меня по имени-отчеству!

– Вероника Витальевна. Так тебе нравится больше?

– Вопросы задаю я!

– Сначала ответь на мой, – Белый вперил в неё горящий взгляд. – Мне было тринадцать, когда я впервые изменился. И вряд ли было больше тебе. Во сколько пришли первые месячные? В десять? Двенадцать?

– Довольно!

Астахова рывком отодвинула бумаги, едва не опрокинув ополовиненную кружку с кофе. Черновики с сухим шорохом слетели на пол. Белый проводил их сосредоточенным взглядом.

– Половое созревание, – произнес он. – У пропавшей Альбины Воронцовой наступила менархе, первая менструация. Я почуял это, когда осматривал квартиру. Убитой Наташе Захаровой было двенадцать. Никите Савину – тринадцать. И столько же – мальчику, выловленному из Рыбацкого пролива. У мальчиков не бывает менархе, но случаются поллюции, потому что интенсивно вырабатываются мужские половые гормоны.

– Ты просто озабоченный псих! – голос Астаховой звенел от отвращения.

– Вот что привлекает убийцу, – не слушая, продолжил Белый. – Половое созревание у подростков. Если бы тело Наташи Захаровой осмотрели более тщательно, то могли бы обнаружить размягчение шейки матки и расширение цервикального канала. Перед смертью Наташа обмочилась, поэтому аммиачный запах перекрыл запах менструальных выделений. Может, их и не было – менархе могла наступить через несколько часов. Но я знаю это совершенно точно. Знаю, потому что шёл по её следу. Знаю, потому что был в квартире Воронцовых. Знаю, потому что разговаривал с Никитой Савиным. Но я не смог помочь никому из них.

Астахова потрясённо молчала. Белый почти слышал, как в её голове прокручивались шестерёнки мыслей.

– Дети иногда совершают отвратительные поступки, – сказал он. – Я знаю, я сам был таким. Рядом не было ни людей, ни двоедушников, которые смогли бы объяснить, кто я такой и кем становлюсь. А у тебя были родители.

– Мама, – кивнула Астахова. – Она рассказала мне всё. О том, кто мы такие, кем были наши предки.

– И ты безоговорочно поверила.

– Я всегда знала.

– Те дети тоже, – Белый мотнул головой. – Только в ответственный момент рядом оказался очень плохой человек.

– Полагаешь, все они двоедушники?

– Это не имеет значения. Человек или двоедушник – каждый хочет верить в свою исключительность, в то, что происходящие с ним изменения не стыдны и правильны. В то, что это знаменует начало чего-то большего… В последние мгновенья своей жизни они находились в Лесу. Тогда они постигли суть бытия. Возможно, даже радовались этому.

– Что тебе сказал Савин? – перебила Астахова.

Белый покривил губы.

– Что его ждет чудь. Так он сказал: «Белоглазая чудь под землю ушла. И мне нужно уйти за ней».

Астахова закатила глаза. Мимолетная заинтересованность сменилась прежней раздражительностью.

– Это просто местная легенда, одна из многих. Мальчик просто начитался сказок и в состоянии шока наговорил ерунды.

– Юнармеец, школьный активист, – усмехнулся Белый. – Он не показался мне похожим на фантазёра. Что это за легенда?

– Говорю же, просто старинные поверья, – Астахова шумно отхлебнула кофе. Какая это уже по счету кружка? Четвёртая? – Мол, жил когда-то чудной народец, который не смог смириться с насаждаемым христианством и «ушёл под землю». Этнографы считают, что эти люди семьями рыли себе землянки, а на вкопанные столбы ставили массивную крышу. После чего подрубали столбы, фактически хороня себя заживо. Эзотерики, конечно, считают их потомками гиперборейцев, которые скрылись в подземных пещерах и живут там до сих пор. В Карелию и сейчас съезжаются ненормальные, которые ищут курганы чуди и совершают паломничество на Соловецкий архипелаг, к Секирной горе. Думают, она имеет рукотворное происхождение и является объектом древней цивилизации, – Астахова облизала губы. – В двенадцатом году во время экскурсии на теплоходе Кемь – Соловки даже якобы сфотографировали каменную дверь, в которую на глазах туристов вошёл человек невысокого роста и пропал.

– Интересно, – задумчиво протянул Белый. – Почему я не слыхал об этом раньше?

– Потому что нет никакой белоглазой чуди! Она невозможна даже для Леса!

– Лес не изучен полностью. В нём нет ни расстояний, ни времени, а потому возможно даже самое невозможное.

– Давай я расскажу, как было дело, – зло сказала Астахова. – Ты подговорил соседа по палате устроить пожар. Потом, воспользовавшись суматохой, поднялся в реанимацию к Никите Савину. Ты испугал его, и мальчик, который и без тебя находился в состоянии стресса, выпрыгнул в окно, а огонь помог спрятать все следы. Правдоподобно?

– Правдоподобно, – согласился Белый. – Только это не правда. Вернее, не вся правда. Я действительно попытался помочь соседу, а потом поднялся к Савину в палату. Но он уже стоял на подоконнике. Я опоздал.

Он всегда опаздывал. Увязнув в злости к людям, жалости к себе, душевных самокопаниях, забывал о тех, кто действительно нуждался в его помощи. Лазаревич всегда напоминал. Он всегда появлялся чертовски вовремя.

В ту октябрьскую ночь силуэт человека казался чёрным на фоне громадной луны. Он не боялся – к четвёртому изменению Белый хорошо отличал зловоние страха. Этот смрад наравне с дурманящим запахом крови стлался над оврагами, точно туман. Но человек стоял спокойно, повернув руки ладонями к зверю, будто показывая, что он без оружия и опасаться нечего.

– Я пришёл без злого умысла, – так он и сказал тогда. – Позволь помочь тебе, Герман.

Белый тяжело дышал: адреналин ещё заставлял сердце бешено колотиться, к когтям присохла заячья кровь, но изменение завершалось – он чувствовал предвещающую это мышечную дрожь и противное головокружение. Когда луна окончательно скроется за соснами, Белый вернётся в прежнее тело, перестав быть свободным и настоящим.

– Ты думаешь, что такой один, – продолжил спокойно говорить человек, – но это не так. Есть и другие. Волки и лисы. С медведями лучше и не встречаться. Кто-то шёл к оборотничеству сознательно, а кто-то вроде тебя оказался заложником своего происхождения. Природу не изменить. Но можно научиться жить с ней в мире.

«Поздно… поздно…» – завыл в соснах ветер.

Белый оскалил клыки и прыгнул. Он не понял, когда и кто ударил его под дых. Перекатившись по листве, хотел вскочить на лапы и не смог. Что-то крепко держало за горло, душило, заставляя давиться кровавой пеной, кружиться волчком, кататься по земле в попытке сбросить удавку.

Человек неспешно подошёл, шурша по листве высокими ботинками, наклонил круглое лицо – Белый сразу его узнал. На человеке уже не было одежды священника, а только свитер с высоким горлом, замшевая куртка и подвёрнутые джинсы.

– Мой бедный мальчик, – с искренним сочувствием произнёс отец Сергий. – Мне нужно было разглядеть тебя раньше, отчасти то и моя вина. Сейчас на тебе удавка из посеребренного шнура, наутро останутся ожоги. Это болезненно, но куда лучше серебряных пуль. Сейчас тебе нужно выслушать меня. Выслушать очень внимательно и постараться решить. Есть три пути, – человек принялся загибать пальцы. – Тебя подстрелят охотники. Они давно идут по следу и мечтают повесить в гостиной голову оборотня. Второй – ты остаёшься в детдоме и живёшь обычной жизнью. Между циклами учишься, мучаешься от голода, даёшь отпор обидчикам, кого-то искалечишь, и тебя поставят на учёт в комиссии по делам несовершеннолетних. Рано или поздно ты убьёшь человека, тогда тебя или посадят, или убьют всё те же охотники за головами. Мне почему-то кажется, ни первый, ни второй путь тебе не подходят, – пронзительный взгляд человека пробирал до костей, и Белый отворачивал морду. – Поэтому есть третий. Я забираю тебя с собой. Ты будешь учиться, как все нормальные дети, у тебя будут друзья – те, кто научат, как жить в ладу с самим собой, как не вредить людям, как видеть то, чего не видят другие, как слышать Лес. Иногда будет трудно, но ты будешь знать, что рядом тот, кто поддержит, не даст упасть. И когда-нибудь ты тоже кому-то поможешь. Но ты должен решить. Ни завтра, ни через неделю – прямо сейчас.

Белый прикрыл глаза. Между веками и глазными яблоками плавали разноцветные круги – маленькие двойники луны. От человека пахло теплом – сдобой и немного ладаном. Не резкий, убаюкивающий запах. Тогда Белый лег на брюхо и осторожно лизнул человеку руку. Это и было решением.

– Лучше признайся сейчас, – донесся голос Астаховой. – Не думай, что Лазаревич поможет. Наверное, ему доставляет удовольствие играть со своими ручными зверями, но он упускает тот факт, что зверь в любой момент может сорваться с его поводка. Ты сорвался. И сделаешь это снова. Я ведь вижу, как ты смотришь на меня. И как смотрел на Воронцову. Так смотрит убийца-людоед на потенциальную добычу.

Она щедро подсыпала в кружку еще растворимого кофе, долила из графина холодной воды.

– Если бы ты позволила мне присутствовать на допросе Воронцова-старшего, – ответил Белый, – то увидела бы, что ошибаешься.

Астахова фыркнула и одним махом отпила половину кружки.

– Ты бы поменьше пила плохого кофе, – заметил Белый. – От него стоит ужасный запах, а ещё это плохо скажется на сердечно-сосудистой системе.

– Обязательно обсужу это со своим терапевтом.

Он проводил глазами руки Астаховой, сгребающей в стол пакет с его личными вещами – телефоном, ремнём, солнечными очками и ключами от съёмной квартиры.

– Телефон, как я понимаю, мне не вернут?

– Собрался звонить покровителю?

– Сергей Леонидович последний, кому я стал бы звонить. Но он и без звонка всё узнает.

– Рассчитываю, это случится после того, как я выбью твоё признание. Мне не впервой колоть убийц.

– Тут были перевертни и до меня? Волки? Может быть, медведи?

– Название города – очередная глупая легенда.

– Какая?

– В камере у тебя будет много времени поразмыслить над этим.

Она поднялась, давая понять, что разговор закончен. Белый поднялся следом.

Глава 14

Дурная вода

За́мок не получался, разваливался, стоило отнять ведёрко. Увлекшись, Оксана вспотела и перемазалась, снова и снова наполняя ёмкость песком, а потому не заметила, когда приблизился чужой.

– Привет, – голос у него оказался мягким и немного вкрадчивым, как у кота Леопольда. – Хочешь посмотреть лисичку?

Оксана молчала. Мама велела ни в коем случае не отвечать незнакомым людям – чужим, которые уводят девочек и мальчиков в тёмные подвалы и делают с ними что-то плохое.

– Это недалеко, – чужой махнул рукой куда-то вглубь двора. – Там, в кустиках. У неё рыжий хвост и смешные носочки на лапках. Хочешь?

Он протянул ладонь, а Оксана сжала губы, чтобы ненароком не ответить, и мотнула головой. Чужой рассмеялся и хлопнул себя по лбу.

– Конечно! Ты ведь умная девочка и не станешь разговаривать с незнакомыми взрослыми! У тебя, наверное, такие же умные родители! Что ж, меня зовут дядя Лёша. А тебя?

– Оксана, – сказала Оксана.

– Вот и познакомились! Теперь мы больше не чужие, правда?

Он заглянул Оксане в лицо. Глаза у дяди Лёши были светлые-светлые, как у куклы, и сам он был мягким, добрым, кукольным.

– Вы поведёте меня в подвал? – спросила Оксана.

– Что? В подвал? – удивился дядя Лёша. – Зачем?

– Чтобы сделать плохое.

Он снова рассмеялся.

– Ну ты и выдумщица, Оксаночка! Зачем нам в подвал? Лисички не живут в подвале, они живут в лесу! Ну, идём? Никто не узнает. Посмотрим лисичку и тут же вернёмся, да?

– Да, – согласилась Оксана, берясь за кукольную ладонь. – А какие у неё ушки?

– Пушистые и большие, – ответил дядя Леша, подстраиваясь под семенящие шаги девочки, отчего его походка становилась забавной, припрыгивающей. – Помнишь, как в сказке? «Бабушка, почему у тебя такие большие уши? Чтобы лучше тебя слышать, дитя моё!»

– А глазки? Большие?

– Конечно, большие! Чтобы лучше видеть тебя, дитя моё!

Дядя Лёша смешно передразнивал скрипучий волчий голос, и Оксана хихикала, храбро шлёпая по лужицам, чего никогда не разрешила бы мама.

– А зубки? – уже вовсю веселясь и дурачась, спрашивала Оксана. – Тоже большие, да?

– Гляди сама.

Не отпуская её ладошку, дядя Лёша другой рукой раздвинул кусты, и в нос ударила душная вонь.

Лисичка скалила окровавленную пасть и была совсем мёртвой, раздувшейся от газов. Из распоротого брюха змеились по траве сизые кишки, в свалявшемся мехе копошились черви, а лапы действительно были в носочках – шерсть чернела от земли и запёкшейся крови.

Оксана замерла, прижав ладонь ко рту. Она хотела заплакать и боялась заплакать, потому что над мёртвой лисичкой на корточках сидел отец.

Он был совершенно голым и сидел к Оксане спиной. Острые лопатки ходили ходуном, плечи подёргивались, тряслась голова. Отец ел. Отрывая куски от мёртвого животного, заталкивал в рот и, по-птичьи запрокинув голову, жадно глотал, глотал. Оксана почувствовала, как в штанишках стало влажно и тепло – она обмочилась и тихонько заплакала.

– У неё большие зубки, чтобы съесть тебя, дитя моё, – сказал дядя Лёша и выдохнул в Оксанино лицо смрад протухшего мяса. Голова у него оказалась вытянутой собачьей.

Оксана заверещала и полетела вперёд, растопырив руки.

И проснулась.

Не было ни чужого, ни мёртвой лисы. С потёртого покрывала укоризненно смотрели олени. Белье сбилось в комок, и Оксана отпихнула его ногой. Ладонь саднила, и Оксана машинально потерла её о постель.

Поднялась, растирая лоб. Кошмары в последние ночи случались всё чаще.

– Принести чаю, милая? – в комнату заглянул отец.

Оксана мотнула головой. Смотреть на его худое остроносое лицо было выше её сил, и она побрела в ванную.

Это просто дурной сон, сгенерированный измученным мозгом. Просто жуткие фантазии, которые нужно выбросить из головы – всех русалок, оборотней, мертвецов и псоглавцев. Умыться. Возможно, действительно выпить чаю. А потом отвезти отца в участок: накануне они спорили до хрипоты – отец наотрез отказывался, Оксана напирала. Наконец, они разошлись, уставшие друг от друга, оставляя решение до утра.

Утро обычно приносило ясность мыслей, но не теперь. Теперь из зеркала на Оксану смотрела измученная женщина с синяками под глазами и резкими морщинами вокруг рта. Откинув с лица волосы, Оксана заметила несколько ссадин на скуле. Надо бы обработать перекисью, как и рану на ладони.

Но сперва привести себя в порядок – умыться, почистить зубы.

«Чтобы съесть тебя, дитя моё…»

Оксана решительно повернула смеситель.

И отпрянула, зажимая нос.

От воды несло тухлятиной, будто от канализации.

Стараясь дышать ртом, она закрыла кран и опустилась на унитаз, уставив в кафель невидящий взгляд.

Что, если она так и не проснулась, и это продолжение кошмара? Что, если Альбина не пропадала, а всё ещё ждёт её в машине, рядом с альбомом для рисования и бутылкой-непроливайкой? Что, если вообще ничего не случалось, а они на полном ходу несутся по трассе? Водители иногда засыпают за рулём…

Оксана осторожно поднялась, пощипывая кожу на бедрах – хотела проснуться, но не просыпалась. Открыла кран над ванной – смрадный запах сбивал с ног. Не канализация – вонь стоялого болота.

Закрутив смеситель, высунулась в коридор.

– Папа! У тебя что-то с водопроводом! Вода жутко воняет!

– Я ничего не чувствую, – отец повёл своим острым носом. – Дом старый, может, трубы проржавели?

– Я возьму в магазине бутилированную, – решила Оксана, на ходу натягивая джинсы. – Скоро вернусь. Не забудь, нас ждут в отделении.

Не разжимая губ, поцеловала отца в подставленную сухую щеку – зубы она так и не почистила – и выскочила на улицу.

Сперва Оксана с наслаждением несколько раз вдохнула осенней свежести. Солнечное блюдце висело над полысевшими кронами каштанов. Проветрить голову – вот что было сейчас необходимо. Собраться и с холодной головой обдумать, что делать дальше.

Она нащупала в кармане джинсов карту и сжала, точно пластик был якорем, удерживающим её на стороне реальности.

Вопросов полицейской она не боялась. Та женщина иногда говорила жёстко, грубо, но в её словах слышалась подкупающая честность, и это нравилось Оксане после всех недомолвок, после тайн и истерических перепалок с матерью, неизменно заканчивающихся Оксаниным побегом из дома.

Она вернулась в мамину квартиру сразу из роддома, а появление матери в палате списала на собственную усталость, послеродовую депрессию или бред. Казалось правильным всё забыть: Альбина чудесным образом умиротворяюще действовала на бабушку, и постоянные обвинения на какое-то время действительно прекратились. Ненадолго. Чтобы потом вспыхнуть с новой силой.

Камнем преткновения всегда был Артур. Оксана всё ещё любила его и, когда он явился с цветами, готова была простить все его пьяные посиделки и безденежье. Тогда мать снова окрестила Оксану шалавой, пеняя на схожесть дочери со сбежавшим кобелём-отцом.

– Поплачешь ещё! – прошипела на прощанье. – Останешься одна с придурошным дитём на руках, как я осталась! Вспомнишь мамины слова!

Плюнула – как прокляла.

Оксана вздохнула, сбавляя шаг, огляделась.

Незаметно ноги вынесли её к берегу Онеги: ветер перебирал жухлую осоку, гнал серую рябь. В отдалении застыли портовые краны.

Что, если и русалка привиделась Оксане? Что она сказала тогда?

«Она шла берегом Онеги, а снегири летели впереди, прокладывая путь…»

Оксана сощурилась, всматриваясь в даль. Осень вступала в свои права, роняла листву и разгоняла последних запоздалых туристов в сезоне. Безлюдье и тишина.

В отдалении мелькнула фигура.

Оксана напряглась, приложив ладонь козырьком ко лбу, как в детстве. От продолжительной работы за компьютером её зрение начало понемногу садиться, и после поездки Оксана подумывала заказать очки, а теперь видела за деревьями только неясный силуэт в красной куртке.

Красной?

– Альбина… – не то позвала, не то простонала Оксана. Прокашлялась, набрав в лёгкие воздуха, позвала снова: – Альбина! Дочка!

Фигурка обернулась. Лица её по-прежнему не было видно, а ветер взметнул льняные волосы, надул парусом красный капюшон.

Это была она! Её маленькая девочка!

Сорвавшись с места, Оксана побежала.

Бежала и не переставала звать. Сердце прыгало у горла, кровь колотилась в ушах. Может, всё закончится прямо сейчас? Может, её девочка действительно заплутала здесь, на побережье, а теперь её нужно только догнать, закутать в свитер, отнести домой, в тепло, в горячую ванну, напоить чаем с мёдом и держать, держать возле себя, никогда и никуда больше не отпуская?

Из-под подошв летел песок и камни. Осиновые листочки кружились мелкими смерчами. Глаза щипало от слёз.

– Эй, девушка! Спешите куда? – пьяненького вида мужичонка, привстав с обугленного бревна, приглашающе махнул бутылкой.

– Пошёл на хер, козёл! – рявкнула Оксана, облив его полным желчи и ярости взглядом.

Нырнув в подлесок, забрала вправо, перепрыгнула поваленное дерево, сшибла носком кроссовка крохотную пирамидку из камней – кажется, в Карелии их называли сейды.

– Альбина! Постой!

Красная куртка мелькнула в ельнике и пропала. Вот только что была – и нет.

Оксана заметалась собакой, потерявшей след, и уже не сдерживала рыдания. Кажется, бормотала что-то: о том, как сильно любит Альбину, как жалеет, что ругала её за разбитую кружку, как хочет, чтобы она вернулась домой, как скучает, обещала купить самых вкусных пирожных и конфет, звала снова.

Еловые лапы хватали за куртку. Несколько раз иглы оцарапали Оксанину щёку – она не почувствовала боли. Важно было догнать Альбину, её глупенькую Альбину, пропавшую в этом страшном карельском лесу.

Споткнувшись о корень, Оксана растянулась на земле и разревелась в голос от досады и бессилия.

Справа захрустели ветки.

Отбросив волосы с мокрого лба, Оксана вгляделась. Фигура, замаячившая в отдалении, не напоминала ребёнка. И красной куртки больше не было, вместо неё – черная хламида до пят и низко надвинутый капюшон. Человек ворочался, будто пытался подняться с четверенек и никак не мог. До Оксаны доносилось тяжёлое пыхтенье и смрадный запах протухшего мяса.

Оксана замерла, забыв дышать, только открывала и закрывала беззвучно рот. Меж тем человек в хламиде скинул капюшон, и Оксана внутренне застонала, ожидая увидеть собачью морду и льдистые кукольные глаза. Но это был не чужой из сна, это была…

– Мама… – прошептала Оксана.

Реальность смазалась, почва поехала из-под ног. Оксана закрыла лицо ладонями, будто отгораживаясь от своего вечного кошмара, находя силы только на скулящее:

– Нет, нет…

Сухая старческая ладонь дотронулась до её щеки.

– Нет! – Оксана взвилась, отбрасывая чужую руку.

– Что с тобой, медвежонок? – не было ни Альбины, ни матери. Рядом стоял отец, испуганно заглядывая в Оксанино лицо.

– А где… – начала она и запнулась, потому что и леса не было. Вместо него – городская улица и здание полицейского участка. Дико озираясь по сторонам, Оксана несколько раз икнула и наконец нашла ответ: – Мы ведь договаривались, что я отвезу тебя.

– Разве? – удивился отец. – Мы договорились встретиться здесь, ты ведь за водой пошла. Где она, кстати?

– Забыла, – прошептала Оксана, понимая, что ещё немного и она действительно сойдёт с ума. – Мне показалось, я видела маму…

– Если бы она была здесь, мне пришлось бы сбежать аж в Мурманск! – скрипуче рассмеялся отец.

Шутка вышла неловкой, он и сам это понял. Сгорбился, косясь на дочь тёмными глазами, поднял от ветра воротник пальто.

– Идём, что ли? Хочу побыстрее с этим покончить и вернуться к началу матча. Сегодня играют…

Дальше он пустился в перечисление ничего не значащих для Оксаны названий футбольных команд и игроков. Она для вида кивала головой, пытаясь справиться с внутренним возбуждением, перед дверями несколько раз тщательно вытерла подошвы кроссовок о коврик – не налипли на них листья и озёрный песок?

– Возьми меня за руку, – попросила шёпотом. – Мне почему-то немного страшно…

Отец молча выполнил её просьбу, и Оксана тут же пожалела о ней – рука отца казалась горячей, будто он долгое время держался за раскалённую батарею, а пальцы были костяными, хищными, цепкими. Не рука – птичья лапа.

Так, вдвоём, они вошли в участок.

Полиция захолустного городишки не то что столичные отделения. Здесь было малолюдно, темно, на лавочке кучковались маргинального вида мужички, сразу оценивающе оглядевшие её фигуру. На счастье, ждать долго не пришлось: связавшись по внутренней связи, Воронцовых пригласили подняться на второй этаж, где Оксана была вчера.

– Подождите немного, – сказал незнакомый парень в форме. – Вас пригласят.

Пригласят – точно речь идет о приёме в поликлинике, а вовсе не о кабинете начальника уголовного розыска.

Оксана присела на краешек скамьи, из дерматинового угла которой торчала грязноватая набивка. Отец остался стоять.

О чём спрашивать будут? О матери Оксана рассказала, об отце тоже. Скупо, штрихами, призналась в скандалах, в том, что сбежала вместе с дочерью в Медвежьегорск, где едва не попала в аварию. Будут ли их расспрашивать вместе или по отдельности?

Дверь кабинета распахнулась. Парень в форме под руки вывел заплаканную женщину.

– Подать вам воды? – спросил участливо.

– Да… пожалуйста, – отозвалась та.

Опустившись на лавочку рядом, упала лицом в ладони.

– Воронцов Олег Николаевич! Заходите! – донёсся из кабинета уставший голос Астаховой.

– Мы вместе! – Оксана поднялась, на миг испугавшись, что её отрежут от отца этой тяжёлой дверью, и теперь она потеряет и его тоже…

– Вы ждите. Позову, – сухо сказала полицейская.

На её столе – ряд кофейных кружек. Воздух спёртый, проветрить бы.

Оксана выдавила ободряющую улыбку.

– Я подожду. Не волнуйся и говори правду.

Отец пожевал губами, помялся на пороге, вытягивая тощую шею, будто сомневаясь, заходить или нет. Решившись, переступил порог и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Вернулся парень в форме со стаканом воды. Женщина приняла его трясущейся рукой, пила, захлебываясь, зубы выбивали на стекле дробь.

– Простите, можно и мне? – обратилась Оксана к дежурному.

Смотреть на женщину было невыносимо, и она отвернулась, изучая узор на линолеуме. Ромбы и пересечения линий сплетались в абстрактный узор. В детстве она играла так: квадраты – островки, линии – реки. Оступишься в реку – и мама заболеет, поэтому было очень важно уметь лавировать от островка к островку, ни разу не наступив на линии.

– Простите, пожалуйста, – послышался извиняющийся голос женщины. – Сколько уже прихожу, и каждый раз не могу сдержаться. Тяжело терять единственного ребенка. Особенно, когда растишь его в одиночку.

Оксана дёрнулась, скосила глаза.

– Тяжело, – согласилась она. – У вас кто-то пропал?

– Дочь, – женщина промокнула покрасневшие уголки глаз. Она была немногим старше самой Оксаны, но горе состарило её – вот обозначились морщины возле рта и на лбу, щёки ввалились, под глазами тени. – Её убили.

– Простите…

– А вы?..

– Дочь, – сказала Оксана. – Пропала два дня назад. Только я надеюсь, она жива.

– Я тоже надеялась до последнего, – вздохнула женщина, ставя на скамейку ополовиненный стакан. Он шатался, никак не желал встать ровно. Или это так дрожали её руки? – Искали с «Лизой Алерт», я ночи не спала, всё ждала на телефоне. А потом как-то сразу пригласили на опознание. Моя малышка лежала совсем голенькая, такая беззащитная, вся в синяках. А я ведь на днях только купила ей новый комбинезон и пуховик. Наверное, не доглядела где-то, в две смены работала, чтобы дать моей Наташеньке всё лучшее. Не додала, не уследила.

Она издала горловой звук, замерла, подавляя рыдания.

– Я тоже купила Альбине новую куртку, – улыбнулась Оксана. – Красную, красивую, она любила красный цвет. Рисовала снегирей всю дорогу.

– Вы приезжая?

– Из Питера. Приехали… к дедушке погостить. Думала, вдали от большого города, на природе будет лучше.

– Отпуск взяли?

– Я фрилансер.

– А я младший воспитатель, – поделилась женщина. – Всю жизнь проработала в садике с детками, очень деток люблю… любила. Думала, будет у меня трое. А когда с мужем разошлись, о каком третьем ребёнке может идти речь? Одну бы поднять. Алименты сами знаете какие, одни слёзы. Специально неофициально устроился, скотина, на серую зарплату. Думал, по Мальдивам разъезжаем на его подачки. Видел бы он те Мальдивы! Последние сапоги донашивала, – она вытянула ноги в стареньких, многократно чиненных сапогах. – Всё новое – Наташе. И планшет, и занятия в кружке. Лошадок она очень любила, верховой ездой занималась, а я не против. Хоть в пиццерию с подругами, хоть новый планшет на день рождения. Подработку брала, какую только могу, не разгибая спины, полы и горшки драила. И всё равно… А с мужчинами у меня больше не заладилось. Так и жили вдвоём с Наташей. Бабушка только помогала. Вы ведь знаете, что в России дети воспитываются в однополых семьях? Мамой и бабушкой…

Она покривила губы в нервной улыбке, и Оксана согласно кивнула.

– Хорошо, когда бабушка есть. Моя нам не помогала. Вру, иногда помогала, деньгами и продуктами. Она у меня поваром всю жизнь проработала, а заработала на старости лет только грыжу. Поэтому, наверное, и стала такой. Нет, на самом деле она хорошая, – Оксана поймала взгляд женщины и смутилась, словно устыдившись дурных мыслей о собственной матери. – Её тоже жизнь потрепала, тоже меня одна растила. Папа нас бросил, когда мне было три года.

– А ваш муж?

– Какой там, – Оксана махнула рукой. – Непризнанный гений. Мы даже не расписались. Может, и хорошо, что не расписались.

– Такая наша доля, – тяжело вздохнула женщина. – Мужику что? Дело сделал и гуляй. Захотел – пришёл, захотел – ушёл. А ребёнка потом женщине на себе тянуть, всё на себе, на себе, – она похлопала себя по спине. – Тут всё, вся наша ноша. Думала, увидит, какой его дочь стала, гордиться будет и локти кусать, что рядом его не было. А он даже на похороны не пришёл.

Они замолчали.

Женщина всхлипывала, теребила в пальцах бахрому шарфа. Оксана разглядывала узоры на полу, прислушивалась к неясным голосам за дверью. Вернулся дежурный с водой. Оксана вежливо приняла кружку, но пить уже не хотелось, так и поставила рядом со стаканом.

– Вы, главное, верьте! – с жаром произнесла женщина. – Пока тела нет – есть надежда! Это я уже всё знаю, всё видела. Никому не пожелаю своего ребёнка в гроб класть. Найдут этого маньяка – не дождусь суда, своими руками ему глаза выцарапаю!

Она скрючила пальцы, словно уже держала убийцу своей Наташи за горло.

– Вы тоже верьте! – сказала Оксана. – Его обязательно найдут!

– Найдём, найдём, – вторил ей молодой дежурный.

В приоткрытую дверь выглянула Астахова.

– Зайдите, Оксана Олеговна.

– Простите, – сказала Оксана женщине, поднимаясь. – И примите соболезнования.

Слова были ничего не значащими, пустыми, как дутые стекляшки, ими не вернёшь мёртвых.

С тяжёлым сердцем Оксана закрыла за собой дверь. Отец сощурился на неё слезящимися глазами.

– Я вообще не понимаю, в чём меня обвиняют! – пожаловался он.

– Я вас не обвиняю, Олег Николаевич, – Астахова тяжело опустилась за стол. Сколько она уже не спала? Так и сидела с того вечера над бумагами, в душном запертом кабинете наедине с фотографиями мёртвых детей и кружками кофе? – Но для следствия важно прояснить ваши отношения с бывшей супругой.

– Зачем ворошить прошлое? – брюзгливо осведомился отец. – Люди сходятся и расходятся, это жизнь! А вы мне толкуете про какой-то лес, про мёртвых детей… Какая гадость! Дочкиных рассказов наслушались? Она у нас знатная выдумщица! Вы бы знали, что она в детстве фантазировала! Про человека в чёрном, про какого-то незнакомца, который увёл её с детской площадки…

– Оксана Олеговна сама расскажет, – перебила его Астахова, плеснула из графина воды, принялась зло размешивать кофе. Ложечка громко звякала о края кружки.

– Я уже всё рассказала.

– Только не о ваших детских фантазиях! – бросила полицейская. – Может, никакой Альбины действительно не было, а? Олег Николаевич уверяет, вы с детства отличались живым воображением!

– Запросите выписку из роддома! – разозлилась Оксана.

– Уже запросили.

Астахова сделала большой глоток. Вздохнула, округлив рот, по её лицу разлилась нездоровая бледность.

– Простите, – прохрипела, – мне, кажется…

Рванула ворот свитера и упала лицом в раскрытую папку. Оксана с криком отскочила, а отец метнулся к двери, требуя немедленно врача. В коридоре засуетились, забегали дежурные. Тогда по кабинету начал медленно распространяться гнилостный запах болота.

Глава 15

О чернокнижии

Потолочная лампа мигала, изливая желтушный свет. По стенам ползли тени. В дальнем углу храпел завёрнутый в бесформенное тряпьё бомж. Нары напротив занял паренёк неопределённого возраста, угреватый, с длинными сальными волосами. Скрестив на груди руки, подрёмывал, но нет-нет да и бросал на Белого цепкий взгляд из-под полуприкрытых век.

Изолятор временного содержания ещё не тюрьма, а на тюрьмы и клетки Белый насмотрелся: сперва в «Заповеднике» – резиденции Лазаревича, а после срыва – в колонии для таких же, как он, нелюдей. Здесь же было спокойно, тихо и малолюдно. У Белого под боком всего два соседа и много времени на размышления.

Трое погибших подростков и одна пропавшая. Белый предполагал, что будут ещё. Он чуял опасность – даже спёртый воздух изолятора казался ему разрежённым, звенел от напряжения, будто совсем рядом гудели высоковольтные провода, и волчьим глазом он видел пробегающие по стенам голубые искры – защиту от магии.

Убийца не был насильником: следов спермы не обнаружили ни на теле Наташи Захаровой, ни на теле Никиты Савина. Педофилия – возможно, но без прямого полового контакта. Гомицидомания – непреодолимое влечение к убийству, – скорее всего. Вероятно, фетишизм, если брать в расчёт оставленные во ртах жертв рябиновые ягоды и перья. Может, маньяк уносил одежду с собой, ведь детей находили абсолютно голыми, или удовлетворялся самим фактом умерщвления. В одном Белый был почти уверен: убийства походили на магический ритуал, и этот ритуал был прямо связан с рябиной и снегирями, с переходом в иную плоскость реальности.

Однажды Белый спросил у Лазаревича: что будет, если обычный человек попадёт в Лес?

– Ты не первый, кто спрашивает, – ответил тогда Сергей Леонидович. – Долгое время считалось, что обычный человек, не обладающий магией, сразу погибнет, но наши учёные развенчали этот миф. Человек туда не попадёт. Для простых людей Лес недостижим, как для слепого недостижимо зрение, а для глухого – слух. Они проживают жизни, даже не предполагая, что рядом с ними существует другая реальность, отличная от привычной им. Но некоторые что-то подозревают, а потому пытаются.

– Кто? – спросил Белый.

И гораздо позже узнал ответ.

В крохотное окошко передали ужин: в каждой тарелке по ложке риса с плохо проваренной курицей, хлебцы и чуть теплый чай в алюминиевых кружках. Мясо Белый съел, а к чаю не притронулся – из кружки шёл отвратительный болотистый запах. Что за воду туда наливали? Из-под крана? Из канализации? Как вообще работают в городе очистные сооружения? Всё-таки не зря он предупредил Астахову, чтобы пила поменьше кофе. Наверняка, той же водой разбавляет, и кто знает, чем это обернётся.

– В сортире наливали, нах! – будто прочитав его мысли, буркнул патлатый парень. Тарелку пихнул к бомжу, но тот не проснулся, только засипел во сне и заворочался, распространяя сивушный дух и вонь давно не мытого тела. – Тебя за что? Уголовка?

Белый не сразу понял, что обращаются к нему. Волосы парня завесили его лицо и скрыли проколотые в нескольких местах брови и вытатуированную пентаграмму под глазом.

– По сто девятой, – наобум ответил Белый и по озадаченному взгляду патлатого понял: несидевший. – Причинение смерти по неосторожности.

– А! – взгляд патлатого прояснился. – И меня по уголовке, нах! За вандализм, типа.

– Граффити рисовал?

– Не. Осквернение кладбища.

Он сцедил слюну и ухмыльнулся, показав неровные желтоватые зубы.

Белый навострил уши. Снова кладбище? Любопытно.

– Ритуал проводил?

– Как догадался?

– Партак у тебя выразительный.

– Это? – парень дотронулся до щеки. – Обижаешь! Это дьявольская печать! У меня и другая есть. Во!

Протянул кулак, демонстрируя вытатуированные на костяшках шестёрки.

– Интересуешься кабалистикой?

– Сатанизмом типа. А ты шаришь, да? Я Астарот, кстати.

– Герман, – ответно представился Белый. – А как по паспорту звать?

– Я Астарот, серьёзно! – снова ощерился патлатый. – Если б мусора паспорт не отобрали, сам бы увидел! Поменял имя ещё год назад, нах. Здорово, да?

– Здорово, – подтвердил Белый. – Великий Герцог Ада, повелевающий сорока легионами духов. Это если по «Легеметону» судить. Правда, Виер в своем трактате «De Praestigius Daemonum» называет его Казначеем, что, на мой взгляд, тоже неплохо. Ты к какому учению тяготеешь?

– А? – патлатый снова послал непонимающий взгляд из-под косм, и Белый понял, что Астарот не читал ни «Малый ключ Соломона», ни «Гримуар папы Гонория», ни тем более Виера, а свое новое имя просто нагуглил в Интернете.

«Р» – разочарование.

– Так в чём, говоришь, тебя обвиняют? – Белый решил сменить тему.

– Хотел «руку славы» сделать, типа. Слыхал?

– Допустим.

– Ну вот. Гемор, скажу, ещё тот. Сперва разнюхал, где самоубийцу похоронили. Потом готовился долго. Лопаты там, фонарик, все дела. Хорошо, могила свежая, землю быстро раскидал, а с гробом повозиться пришлось. Крышку отодрал – тут меня и застукали. Ещё и некрофилию привязали. А на кой хер мне мертвая баба? Мне живых хватает.

Патлатый вызывающе вскинул угреватый подбородок, и Белый понял: не дают. Бахвалится больше, а с живыми у парня если что и было – только неумелые поцелуи в подворотне и мастурбация на порно. Поинтересовался:

– «Рука славы» тебе зачем?

– Для магических ритуалов, типа, – убежденно ответил патлатый.

Белый подумал: значит, не вор. Это в средние века за «рукой славы» воры гонялись, чтобы хозяев обездвижить и дом обнести. А этот сатанист ни в иерархии демонов не разбирается, ни в назначении амулетов. Одним словом, балабол.

– У меня бабка потомственной ведьмой была, – продолжил болтать Астарот. – Гадала там, порчу наводила, насылала болезни всякие. Могла сделать так, чтобы у соседей молоко прокисло. А ещё, – тут он придвинулся ближе, – умела в чёрную свинью оборачиваться. Прикинь? Однажды так за мужиком гналась, а он не испугался, топором махнул, и свинье копыто перерубил! Так бабка, когда в человеческий облик вернулась, до самой смерти сухорукая ходила! Её и прозвали – Свинёва. Я, типа, в память о бабке её фамилию взял.

– То есть ты по паспорту Астарот Свинёв? – уточнил Белый.

Давясь от смеха, опустил подбородок в ворот мантии, а патлатый насупился.

– Чего ржёшь? Нормальная фамилия! Боялись мою бабку очень, понял? Да ты в штаны наложил бы, если б увидел! Я всю науку у неё перенял! Потомственный колдун я, понял?

– Понял, понял, – Белый примирительно поднял ладони.

Заворочался, захрипел в углу бомж:

– Сви… ньи! Нажрался… как свинья! Аргх!

– А ну, заткнись! – окрысился Астарот. Вскочил, будто собираясь накинуться на пьянчугу, остановился, посвёркивая глазами. Вспомнил, видно, об охране за дверью. Сел снова напротив Белого, раздувая ноздри, ткнул в него обгрызённым ногтем. – Не смей ржать, понял? Захочу – прокляну! Ни на одну бабу не встанет! Да они и не дают тебе! С такой-то рожей!

Он засмеялся, как школьник, для которого вершиной оскорбления было «сам дурак». Зато, рассудил Белый, не матёрый уголовник: с ними и разговора не получится, сразу пришлось бы кулаками работать, а там до крови недалеко. Крови Белый не хотел, но ещё помнил её вкус – солоноватый, ароматный. Вкус самой жизни.

Пил ли маньяк кровь своих жертв? Тела были в кровоподтёках и ссадинах, но не от зубов, да и мягкие ткани не так сильно повреждены. Мог бы вырезать и унести с собой. Значит, не каннибал.

– А сделать так, чтоб давали, можешь?

– А то! – Астарот вроде успокоился, и снова задрал подбородок. – Я ж чернокнижник, говорю тебе! На кого приворот сделать хочешь?

– На капитаншу. Можешь?

Астарот заржал.

– Думаешь, отпустит тебя?

Белый подумал: придётся. Или подсуетится, чтобы вынесли постановление с ходатайством об аресте и переводе в СИЗО, или через сорок восемь часов за отсутствием доказательств придётся освободить из-под стражи. Закон пока на его стороне.

– А что ещё твоя бабка умела? – Белый снова переменил тему. – Некромантией занималась?

– Да всем понемногу, нах! И травы собирала, и обереги делала.

– Я слышал, в обрядах используются какие-то особенные травы, – как бы между прочим обронил Белый. – Рута, гармала, рябина…

– Точняк! – обрадовался Астарот. – Из рябины плела амулеты, помню. И ягоды толкла в деревянной ступке. Знаешь такую? Гроздья под крышей висели. Я ещё мелким был, типа, спрашивал, для чего? Говорила, от злых сил оберегает и на другую сторону покойников провожает. В загробный мир, типа. А ещё можно непрожитые годы у человека отобрать. Прикинь? Только я не понял, надо покойнику рябину класть или при жизни его кормить, хрен его знает. Но бабка говорила, что не раз так годы отбирала, поэтому и прожила долго. Сто девять лет ей было, когда померла, во как!

Болтал Астарот или нет – но кое-какие знания у него имелись. Рядовое деревенское чернокнижие. Иногда поверхностное и глупое, иногда – пугающе глубокое, неизмеримо глубокое.

– А ты чего про рябину вспомнил? – поинтересовался парень. – Из-за той девчонки мёртвой?

– Ага. По всем новостям трубили. Слышал чего?

– Ну! В лесу, говорят, нашли, с полным ртом рябины. Я ещё тогда подумал: а ну как бабка права, и рябина на ту сторону провожает и годы прибавляет? Я бы тоже хотел. Как бабка, – взгляд Астарота стал мечтательным, замаслился. – В зверя бы обратился. В свинью можно. А лучше в волка. Ух, я бы тогда всем показал!

Он погрозил кому-то кулаком и вдруг округлил глаза, откачнулся, упав спиной на стену. Губы его задрожали.

– Погоди-ка! – зашептал. – Я вспомнил. Я тебя знаю! Ты! – он ткнул пальцем в Белого, и тот подобрался, нутром чуя, что ничего хорошего патлатый уже не скажет. – О тебе тоже в новостях свистели! Точняк! Альбинос с разными глазами! Людоед из Выборга!

Белый длинно выдохнул.

Память скрутила в узел кишки, принесла запахи выпотрошенного тела, сырого мяса на зубах, ощущения сытости и тепла. Всё время в колонии он пытался забыть и уже думал, что забыл, а теперь всё вернулось, закровило, заныло, будто и не было долгих лет реабилитации, будто он снова подросток, впервые осознавший свою звериную сущность и не умеющий справиться с ней.

Он затравленно огляделся.

Лес шумел за стенами изолятора, царапался, силясь проникнуть сквозь магическую защиту, нашёптывал страшные тайны и обещания. Там была свобода. Там бродила добыча, только и ожидающая, когда в неё вонзятся волчьи клыки. Там были мёртвые дети с набитыми рябиной ртами.

Белый по-собачьи встряхнулся и вернулся в реальность, встретившись с лихорадочно блестящими глазами патлатого.

– Ты не думай, я тебя не сдам, – жарко зашептал тот. – Я читал, как ты расправился с этой сучкой. Она заслуживала этого, все они! Маленькие шлюшки, воображающие себя принцессками! Сперва они крутят нос и смотрят на тебя, как на дерьмо, а потом смешно пищат в твоих руках, да? Тебя называли оборотнем, типа. Вот бы это было правдой! Я уже и через ножи кувыркался, и на могилах спал, и пил из гнилого пня. Что ещё надо сделать, чтоб обратиться?

– Ничего, – с натугой ответил Белый. – Только родиться… таким.

– Да, да! – голос Астарота приобрел визгливые возбуждённые нотки. – Я знал! Ты не боись, я свой. Я много читал про Чикатило, Ткача, Головкина, Пичушкина, многих других серийных убийц. Вот люди с большой буквы, нах! Свободные от этой глупой человеческой морали! Она была сладкой? Та шлюха? Ты трахнул её перед тем, как сожрать сердце?

Не только сердце, помнил Белый. И он никого не насиловал. Тогда его вёл голод, один лишь голод и жажда сырого мяса. Её печень была нежной на вкус, а язык…

Он вытер ладонью рот.

– Наверное, ту малолетку ты тоже прирезал, так? – понимающе кивнул Астарот. – Да не ссы! Не сдам, говорю! Я ведь такой же. О, Люцифер, я хотел бы стать таким, как ты! Ты мог бы… укусить меня?

Он оттянул грязный ворот куртки, и Белый сморщился, глядя на бледную, перепачканную шею.

– Хочешь стать перевертнем? – уточнил.

– Типа оборотнем? Конечно! Мы могли бы быть вместе, нах! Одной стаей! Показать им всем!

Когда-то он думал об этом. Мечтал о том, кто разделит его вынужденное одиночество, кто будет бежать рядом, омываемый лунным светом, и никогда не станет укорять за его природу. Когда-то очень давно – до Лазаревича, до «Заповедника», первого убийства и колонии. И, конечно, до смерти детей.

Кто-то кормил детей рябиной, чтобы провести их через Лес. А затем убивал. Для чего? Чтобы забрать их непрожитые годы?

Лязгнули в замке ключи. Дверь изолятора распахнулась, впустив немного свежести и запаха мужского одеколона.

– Герман Александрович, – услышал Белый незнакомый голос, – попрошу вас на выход.

– Меня освобождают? – Белый привстал с нар, пытаясь разглядеть за спинами охранников и незнакомого мужчины фигуру Астаховой, но легавой не было.

– По распоряжению свыше, – сказал незнакомец. – Простите, что так получилось.

– Кого освобождают, нах? – вскинулся патлатый. – Его?! Людоеда? А как же я? Ты ведь обещал! – он бросился следом. – Обещал укусить меня!

Белый обернулся через плечо. По мокрому лицу патлатого катился пот, губы дрожали, как у обиженного ребёнка.

– Я не обещаю того, чего не могу выполнить, – спокойно сказал Белый. – А тем более, когда не хочу. Лес благосклонно принимает убийц и психопатов, но вот дураков никогда. Бывай, Астарот.

Кивнул и вышел за дверь. В спину ему несся истерический вой и матерная ругань бездомного.

– Михаил Сергеевич, – незнакомец протянул ладонь для рукопожатия. – Временно исполняю обязанности.

– А Вероника Витальевна? – Белый ответно пожал руку, понимая, что представляться ему уже нет нужды.

– В больнице с отравлением. Прошу не судить её строго, в городе чёрт знает что творится, все на ушах, ещё и мальчик этот…

– Никита Савин? – уточнил Белый.

– Его друг. У нас появились новые сведения об убийстве. Мальчик рассказал, что видел какого-то человека с Савиным накануне того, как его обнаружили в Сандармохе. И теперь готов дать показания.

Глава 16

Тлен и тина

Болото пульсировало, дышало, перемигивалось ведьмиными огнями. С деревьев соскальзывали тени, лисьими хвостами заметали следы. Лесавки вихрились над головой и дергали хоботками в неутолимой жажде крови. В зарослях клюквы шушукались навки, окликали:

– К нам, к нам! Сюда!

Особенно любопытная юркнула под ноги, закрутилась ящеркой, норовя впиться в шкуру острыми клыками. Мара одним ударом переломила ей хребет.

– Понимай, дура, на кого зубы скалишь! – рыкнула утробно и принялась жрать. Навкино мясо воняло стоялой водой, и насыщения не наступало – что с мертвых толку? Один туман да тина. То ли дело живые.

Мара чуяла их след. Дешёвые Оксанины духи, выхлопы её машины – совсем близко. Цель манила, и Мара плечом ломала сухой подлесок, топча бруснику и клюкву.

Животный инстинкт заставил её отшатнуться, когда болото вздулось мутным пузырём. Он рос и рос, будто из глубины поднималось что-то невообразимо огромное. Лесавий гнус заволок небо, мельтеша и повизгивая от возбуждения. Разлетелись стрекозами перепуганные навки.

– Здравь будь, братец, – поклонилась Мара в пояс, лбом коснулась гнилого пня. Он булькнул и ушёл на глубину, сминаемый перепончатой лапой.

– Что ж ты, сестрица, смуту наводишь, моих доченек пугаешь? – пузырь лопнул, обдав Мару брызгами и клочьями тины. Заворочались три шарообразных глаза, моргнули ложными веками и уставились на гостью.

– Учи, лупоглазый, кого в болото заманивать, а кому в землю кланяться, – буркнула Мара и села, скрестив ноги.

– Долго среди людей жила, не признали. Какая нужда привела?

Болотный царь сложил лапы на вздутом, как аквариум, бородавчатом брюхе. Зеленоватая кожа просвечивала – в утробе плавали головастики и мелкая рыбёшка. Навки успокоились, присмирели у его лягушачьих ног и принялись чесать волосы, выгребая сор и водяных блошек.

– Дочь обидела, Глот, – пожаловалась Мара. – Сбежала, проклятая, и внучку с собой увезла. А я ведь её молоком кормила, кровью от плоти медвежьей и птичьей. Сорочья душа рассказала, что в вороново Гнездо подались, а я кругами хожу, ноженьки в кровь истёрла, железному болвану кланялась, на след напала, а найти не могу.

– Ворон хитро Гнездо прячет, верно это, – опустил Глот уродливую голову. Голос у него был утробным, булькающим, будто шёл из наполненного водою жбана.

– Знаешь, где?

– Знаю.

Борода, свитая из тины, скользнула в гнилую воду, оплела пиявку и потащила в рот. Мара отвела глаза, не в силах глядеть, как насыщается болотный царь. От смрадных испарений становилось дурно – отвыкла за долгое время.

– Отплачу по-честному, – пообещала.

– Отплатишь, только до забот звериных и птичьих мне дела нету, – Глот поковырял когтем в зубах. – Мало мои перины птицы баламутили, так теперь люди рыщут, покоя лишают. Мёртвых пробуждают, на навок капканы ставят. Так ли, Добравушка?

– Так, батюшка, – вздохнула ближе всех сидящая к Глоту навка. Волосы у неё светлые, с прозеленью, глаза как у кошки, а под коленом полукруглая бескровная рана. – Холодным железом привязали к Онеге, там бы и счахла от голода. На радость, человечьей кровью угостилась. И то сказать – с виду девица вроде, а кровь сладка, точно у двоедушника. Медвежьим молочком отдаёт.

Сверкнула на Мару лукавыми глазами, облизнулась.

– Выглядела она как? – простонала Мара.

– Сама русая, глаза серые. Искала дочь, а нашла меня.

– Она! – Мара повалилась на землю, ладонями стиснула голову. – Змея моя подколодная! Оксаночка-а… А что ж со внучкой моей? Она ведь совсем полоумная, пропадёт!

– Её снегири вели, – ответила навка. – Прокладывали дорогу в чащобу Леса, в самую утробу. Ты тоже ищешь, матушка? – поймала затравленный взгляд Мары, мотнула волосами. – Не мёртвая она, успокойся. Но и не живая. Из мира Яви её стерли, как языком: раз – и следа нет! А в Навий мир ещё не привели. Где-то там она, заплутала в рябиновой роще, в прутиках, в листьях и тенях, её следы – мох, голос – эхо, слёзы – ягодный сок. С каждой луной всё дальше уходит, поспеши, если нагнать хочешь!

– Мочи нет! Не нагоню.

– Тогда постелю ей перину болотную, – пробулькал Глот. – Сладко спать будет.

Мара взвыла, закатив глаза. Щербатой с одного бока плошкой висела луна, смеялась. Лес перешёптывался, словно укорял медведицу за отступничество, словно своими долгими годами жизни среди людей она заслужила это наказание, и ничто не могло облегчить его.

Мара помнила, как показывала внучке Лес.

Окно их спальни выходило на глубокий овраг с перекинутым поверх мостком, а там, на другом склоне, щетинился частокол сосен. Оттуда наползали туманы и сны, перекликались птичьими голосами, крутили в голове Альбины красочные картинки о великанах и волшебных зверях, о колдунах и перевертнях, о трёх мирах – подземном, человеческом и небесном, о могучем Сохатом, что нес на себе весь мир, и ноги его были время, и глаза его были луна и солнце, и шерсть его была облака, и слюна его была море, и рога его были горы. Всё видела двухлетняя Альбина, всё, что было скрыто от её матери и что передала ей бабка.

– Узнаю, что ворон-трупоед увёл внучку, своими руками задавлю! – прошипела Мара.

– Если и увёл, то сам удавится, – пророкотал Глот. – Худо сейчас в Лесу, но худо и в городе. Ты, сестрица, коли надумаешь идти, воду не пей ни из Онеги, ни из ручьев, ни из железных кранов, ни из любых источников. В воде нынче лихоманка сидит.

– Ты, что ли, ирод, напустил?

Глот расхохотался в голос. Вода в брюхе заколыхалась, закипела, повалили изо рта пиявки да головастики.

– То моя обида и месть людям и двоедушникам, – сквозь смех проговорил Глот. – Чтоб железом доченек не травили, мертвяков не будили, а меня с насиженного места не гнали. Да ты, сестрица, о дочке не переживай! Коли в тебя да в вороньего царя удалась – и луженый желудок унаследует! Аргх-хах-хаа…

Отсмеявшись, завращал третьим глазом во лбу, посуровел.

– Значит, Гнездо надо?

– Мужа бы отыскать, – подтвердила Мара. – А там до девок доберусь. Успеть бы!

– Успеешь, пока Сохатый ещё на ногах держится. Добрава! Подай лампу!

Навка угодливо протянула гнилушку, изъеденную древоточцами. Меж трухи и волокон древесины сновали мураши. Глот поднатужился, выплюнул болотный огонек, и тот занялся поверх гнилушки, пульсируя, точно живой, освещая болото неживым зеленоватым светом.

– Куда луч с болотного фитиля падает – туда и иди, – напутствовал Глот. – А как дойдёшь – брось в проточную воду.

– Помню, братец, – проворчала Мара, принимая из перепончатой лапы гнилушку. – Ещё не все мозги, пока среди людей жила, порастеряла. Против яда так же действенно снадобье?

– Кого спасать собралась? Неужто старого ворона? – снова булькнул горлом болотный царь.

– Его, паскуду, я первым сожру, – облизнулась Мара и поднялась.

Огонёк в гнилушке заиграл ярче, протянул меж осоки и кочек тонкую полоску света, и Мара пошла по ней, как по тропе. Навки вспорхнули, стрекоча:

– Благодарность батюшке! Благодарность!

– Вернусь, когда дело справлю, – отмахнулась Мара.

И втайне ликовала, слушая за спиной возмущённое бульканье Глота.

Потерпит жирдяй, не переломится, тут бы сил набраться да беглецов настичь, а если каждому своё добро отдавать – то с чем в итоге останешься?

В городе, значит, надо ухо востро держать. Узнает ворон, что медведица по его душу явилась – взбаламутит всё птичье царство, а внучку упрячет так, что с фонарем-гнилушкой не разыщешь. Тут тоньше надо, терпеливее. Может, от отравленной воды чутьё потеряет, а Мара к самому Гнезду подберётся. Обида на Оксану ещё клокотала в груди, но и она не была так важна, как девчонка. Вот где кровь от крови медвежьей! И где она теперь?

Луч вёл сквозь бурелом и овраги, мимо ручьёв и муравейников. Сгибаясь в три погибели, Мара почти ползла, пачкая пальто прошлогодней хвоей и грязью, носом тянула воздух. Вот показалось – донёсся слабый запах Оксаниных духов. Вот кто-то прошелестел по листьям, дрогнули и разошлись позади еловые ветви.

Мара медленно повернулась, и на какой-то миг ей показалось, будто видит Оксану – её куртку, её распущенные встрёпанные волосы, в удивлении распахнутые глаза. Хотела позвать, но моргнула – и морок исчез. Вместо знакомой женской фигурки меж елей выросла лосиная туша.

– Сохатый! – ахнула Мара.

Лось повернул к ней слепой, выклеванный птицами глаз. На шее шкура почти отгнила и висела лохмотьями, перевитая жилами и белесыми нитями грибницы. В другом, здоровом глазу лося Мара видела перевёрнутое отражение Альбины. Она что-то силилась сказать, может, предупредить о чём-то, но губы лишь беззвучно шевелились.

Раздув ноздри, Сохатый выдохнул смрад разложения, безысходности, осенней тоски, холодных ночей, отчаянье пропавших детей, страх заплутавших и покинутых. Он умирал – и вместе с ним умирал и разлагался Лес. Кто-то убивал его. Кто-то чужой – руками или помыслами.

И Мара вдруг поняла совершенно ясно, что, если не найти и не спасти Альбину, весь мир рассыплется прахом. А поняв, запрокинула лицо и тоскливо завыла.

Глава 17

Мраморный глаз

Михаила из-за сочетания имени и отчества прозвали Горбач, он знал об этом и не обижался, иногда неумело пародируя говорок генерального секретаря.

– Мы уже опросили Артёма, – делился он с Белым, пока они шли по коридорам. – Нужно теперь, так сказать, углу́бить показания. Вы, Герман, правда нюхач?

– Одоролог-криминалист, – поправил Белый, проверяя, надёжно ли держатся в носу новые марлевые шарики.

– И, если человек врёт, сможете без детектора узнать?

– Не всегда, но возможно. Химический состав пота изменяется в стрессовых ситуациях, это чувствуют животные, и это чувствую я. Думаете, мальчик врёт?

– Да ситх его знает! – Михаил аккуратно раскрыл дверь, пропуская Белого вперёд. – Ну вот, Артёмка, как и обещал. Привёл к тебе познакомиться дядю Германа. Он гениальный сыщик, у которого не только глаз, как у орла, но ещё и нюх, как у собаки. Помнишь, как в мультике?

– Мне тринадцать, – оскорбился мальчишка. – Я уже не смотрю мультики!

Он настороженно проводил Белого взглядом. Обычный мальчишка, каких полно – модная стрижка с выкрашенной прядью, худи с дурацкой надписью, джинсы. Женщина, сидящая рядом с ним, держала его за руку и наблюдала с той же настороженностью. Мать?

– Что же ты смотришь? – поинтересовался Белый, присаживаясь с краю разделявшего их стола. Там стояла уже вымытая кружка из-под кофе, обгрызённый карандаш и резинка для волос – следы, оставленные Астаховой.

Белый решил, что как только закончит дела – сразу отправится навестить её. Интересно, Астахова находится в той же больнице, где произошел пожар? Белый не знал, было ли отравление связано с кофе, который она пила, но всё ещё чувствовал незримо витавший в воздухе смрад стоялой воды, болота, тлена.

– Ничего не смотрю. Я геймер, – Артём мотнул головой, отбрасывая лезущую в глаза чёлку. – Сейчас в «Сталкера» гамаю.

– Не выражайся! – тихо возмутилась мать.

– Гамаю – есть такое слово! – заспорил подросток. – Оно нормальное! Ты теперь мне всё запрещать будешь, только потому что Никита…

– Это совершенно ужасно! – перебила мать. – Вы нас простите…

– Мы всё понимаем, Ирина Николаевна, – Михаил озабоченно качнул головой. – Но я бы хотел подытожить услышанное. Итак, Артём, повтори, когда ты видел друга в последний раз.

– Ну что рассказывать, – мальчик явно устал и нервничал, пытаясь отгородиться от неприятных воспоминаний. – Мы поиграли у нас дома, потом я пошёл провожать, мы живём через улицу. Договорились встретиться утром у магазина, чтобы вместе пойти в школу.

– И время было? – уточнил Михаил.

– Часов десять вечера. Я точно помню, мама постоянно нас торопила, – он укоризненно глянул на мать.

– Мальчикам их возраста важно соблюдать режим дня, – она поджала губы.

– Вы отпустили детей одних?

– В чём вы меня обвиняете? – взорвалась мать. – Я позвонила родителям Никиты, прежде чем отпустить его! Мальчикам по тринадцать! Я в их возрасте вовсю по дому хозяйничала, а ещё младшего брата из садика забирала!

– Я понял, – примирительно сказал Михаил. – Значит, когда Никита ушёл, ты…

– Я отошёл… ээ… в кустики, – смущённо сказал Артём, и Белый подумал, что вовсе не по нужде пошёл подросток, а покурить, поэтому и покраснел теперь, отводя от мамы виноватый взгляд. – Ну и увидел, как к Никитосу этот мужик подошёл.

– Этот? – Михаил выложил на стол карточку. Белый с интересом глянул на перевёрнутое изображение – фоторобот по описанию. Хмурое лицо явного уголовника, бритый затылок, жёсткая линия рта, ломаный нос и какой-то дефект на месте одного глаза. – Артём, этого человека ты видел с Никитой?

– Угум-с, вы ведь уже спрашивали.

– А что у него с глазами? – вмешался Белый.

– Бельмо, – уверенно ответил Артём.

– Артёмка рассказывал, – перебила мать, – что Никитка ему рассказывал, что к нему подходил странный человек с белыми глазами. Думаю, это он и есть.

– С двумя белыми глазами или всё-таки с одним? – уточнил Белый.

– С одним, – сказал Артём. – Вы не обижайтесь, но я скажу, ладно? Типа как у вас, только ещё белее.

Белый сморщился. Сквозь марлевые тампоны, болотную вонь и сигаретный дым ощущался едва уловимый сернистый запах – волнение или страх? Или и то и другое вместе?

– И что делал Никита с этим человеком? – спросил Михаил.

– Не знаю. Да разговаривали они. А потом ушли.

– Он не называл имени?

– Не, – Артём мотнул головой.

– А другие странности у него были? Может, шрамы или татуировки?

– Точно! Татуировка была! – обрадовался Артём. – Вот тут, на руке.

Он показал внутреннюю сторону предплечья.

– Осень же, – заметил Белый. – Он что, без куртки ходил?

– Почему? В куртке. Только она у него на плечи была накинута, а под ней чёрная футболка и татушка. Я видел. Крест такой. В круге.

Белый поднял вопросительный взгляд на Михаила:

– Кельтский крест?

– Популярный среди неонацистов символ, – кивнул тот. – Что ж, спасибо, Артём, ты нам очень помог.

Он протянул ладонь, и подросток по-взрослому, важно её пожал.

– Простите, – прошептала мать. – Это такое горе, такое горе!

Поглаживая сына по затылку, подтолкнула его к дверям. Тот дёрнул плечом:

– Ма, ну ладно, чё ты!

И по-крабьи, бочком скользнул в дверь.

Белый в задумчивости какое-то время глядел вслед и отмер, когда услышал вопрос Михаила:

– Ну, что думаете?

– Мальчик привирает, – Белый почесал переносицу. – Только не знаю, о чём. О том, что видел мужика с бельмом, или о том, что на самом деле курил возле дома после того, как проводил Никиту. Они действительно дружили? Ему, похоже, не сильно жаль приятеля.

– Защитная реакция, – пожал плечами Михаил. – Мы сперва собирались привлечь психолога, но тут мамаша встала на дыбы, не позволю, мол, и всё тут, сама будут следить, чтоб кровиночке расспросами не навредили. А делов-то нáчать да кончить.

– Я бы поговорил с Артёмом еще раз, – сказал Белый. – Возможно, чуть позже. Может, действительно ему нужно дать время справиться с защитной реакцией на стресс. Вы объявите розыск?

– Обязательно, – подтвердил Михаил. – Хотя лично я всё ещё не уверен, стоит ли связывать смерти этих детей в серию.

– Рябиновые ягоды, – напомнил Белый.

– Ели с голоду, когда поняли, что заблудились.

– Половое созревание.

– Любопытно, но не подтверждено.

– Тогда подождём следующей смерти, – в легком раздражении ответил Белый. – Проверим, жизнеспособна ли моя версия.

– Вы не сердитесь, Герман, но я не слишком доверяю вашим волшебным, – Михаил изобразил в воздухе кавычки, – способностям. У нас не Хогвартс, на одних догадках обвинение не построить. Я всё-таки склонен доверять Артёму.

– Тогда зачем вытащили меня из изолятора?

– За вас поручились, – серьёзно ответил Михаил. Выдвинув ящик стола, достал ключи Белого, карточки, телефон. Глянув в экран, бросил: – К тому же неоднократно вам звонили. Вы можете перезвонить и объяснить, что это было просто недоразумением? Я пока составлю протокол допроса, а ещё надо распечатать фоторобот и…

Белый согласно кивнул и вышел в коридор, на ходу пролистывая список контактов, но перезванивать не спешил – здесь болотный запах становился сильнее, и особенно интенсивно ощущался возле туалета. Что-то с канализацией или спустя рукава производят уборку?

Он заглянул внутрь.

Смеситель вполне новый, трубы пластиковые, недавно отремонтированные. Пол тоже вымыт, санузел в порядке – уборщица держала вверенную ей территорию в чистоте. Потянув носом воздух, Белый почувствовал даже запах хлорки. Открыл кран – и зажал пальцами нос. Смердела вода – прозрачно-чистая, визуально ничем не отличающаяся от обычной водопроводной воды и всё-таки пахнущая болотом.

Он похлопал себя по карманам мантии, но кроме ключей, документа и телефона в них ничего не было: пробирки потерял в Сандармохе, а закопчённые стекла конфисковала Астахова.

Белый выглянул в коридор.

– Вы не могли бы передать Михаилу Сергеевичу, что мне нужна пробирка или банка? – обратился к дежурному. – Если он ещё не ушел. Это очень важно!

Запиликал телефон.

Не глядя на экран, нажал кнопку:

– Слушаю, Сергей Леонидович.

– Ну, слава Святому Христофору, наконец-то! – в голосе начальника сквозило облегчение. – Я уже хотел посылать специалистов на выручку. Ты что-то натворил?

– Трудно что-то натворить, находясь в следственном изоляторе, – Белый улыбнулся краешком рта. – В спецгруппе нет нужды. Но кое-какая помощь мне понадобится. Вероника Витальевна в больнице.

– Как?

– Отравление. Боюсь, что местной водой. Я бы выслал образец для анализа, но время поджимает, в опасности целый город, а возможно, и окрестности. Попробуем решить своими силами.

– А что Никита?

– Умер.

В трубке воцарилась тягостная тишина.

– Это ведь не…

– Не я, – поспешно сказал Белый, и кратко пересказал всё, услышанное от Савина и Астаховой.

Лазаревич слушал внимательно, не перебивая. Потом вздохнул:

– Только легенд нам и не хватает.

– Я проверю и их, – пообещал Белый. – Савин не единственный, кто видел кого-то с белыми глазами. Или с одним белым глазом. Это нам ещё предстоит выяснить.

– Убийца с бельмом, как Джесси Померой из Бостона, он же «Мраморный глаз». Думаешь, подражатель?

– Ребёнку? – усомнился Белый.

– Кто-то подражает Чикатило, кто-то Джеку-потрошителю. На каждого мерзавца найдётся свой фанатик, даже на убийцу-ребёнка. Так ты хочешь узнать, что я нарыл?

– Разумеется.

– Записываешь?

– Запомню.

Лазаревич, кажется, рассмеялся, и сам же постарался оправдаться:

– Прости, нервы, старею. Так вот, начну со студента, Максима Пантюшина. Пятикурсник, отличник, не привлекался. Правда, со странностями.

– Какого рода?

– Повёрнут на истории. Живо интересуется сталинскими репрессиями, русско-финской войной, Великой Отечественной. Ездит в экспедиции на места захоронений, собирает информацию о семьях погибших. Вроде диссертацию пишет. Но преподаватели отзываются о нём положительно.

– Я понял, – кивнул Белый, вспомнив, с каким интересом студент разглагольствовал о трагедии Сандармоха. – Что с семейством Воронцовых?

– Сожитель Оксаны Воронцовой, Артур Комин, вечно ищущий себя музыкант, а по сути безработный алкоголик. Обнаружился в своей квартире в компании таких же забулдыг, совершенно пьяный и напрочь забывший о существовании жены и ребёнка. Вернее, не сразу об этом вспомнил.

– Значит, ребёнок всё же был?

– По его словам. Болтал спьяну, что любит дочь, а жена – сука, которая не даёт ему видеться с собственной дочерью. Мол, сбежала к чокнутой мамаше. Мама, кстати, любопытный экземпляр. Всю жизнь проработала поварихой то в столовых, то в детских садах и летних оздоровительных лагерях, нигде подолгу не задерживалась из-за склочного характера. Все её сослуживицы с разных мест работы в один голос говорили, что в выражениях Мария Михайловна не стеснялась, по мелочи подворовывала продукты, но готовила качественно. Два года назад вышла на пенсию, в данное время как в воду канула.

– То есть в Петербурге её сейчас нет?

– Уже несколько дней, как соседи её не видели. Квартира пустая, телефон отключен.

– Вы обзвонили больницы? Всё-таки и стресс, и возраст…

– Намекаешь на возможный инфаркт? – понял Лазаревич. – Я тоже подумал, но в больницах такой пациентки нет. Мы продолжим поиски. Если нужно, объявим в розыск.

– А отец?

– Как разошёлся с женой, так уехал в Медвежьегорск, где и проживает по сию пору. Сейчас пенсионер, а раньше работал на молокозаводе оператором автоматической линии. Больше не женился, других детей нет. Ничего примечательного. Примечательно лишь то, что никто из них по базе не проходит.

– Неучтённые двоедушники, – Белый помассировал веки. – Я так и думал.

– Уверен?

– Оксана вошла в Лес, – перебил Белый.

И вспомнил вкус её крови. Вкус звериной души, отдающей чем-то молочным, живым. Конечно, в этом признаваться Лазаревичу он не станет, ведь ничего плохого не случилось, Белый не сорвался и не начал нападать на людей налево и направо, а значит, и волноваться не о чем.

Пока не о чем.

– Что собираешься делать? – поинтересовался Лазаревич.

– Не знаю. Для начала навещу Астахову. И надо отработать кое-какую догадку.

– Не поделишься?

– Пока рано. Я не уверен в полученных показаниях.

– У тебя есть, – Лазаревич выдержал паузу, будто сверялся с чем-то, – неделя. Не забывай о цикле.

– Помню. Спасибо, Сергей Леонидович.

Нажал отбой.

Мысли неслись вскачь, закручивались в тугой клубок. Не давала покоя чудь с мраморными глазами. Перья и рябина. Тёмные ритуалы, с помощью которых можно отобрать непрожитые годы. А ещё вода…

Подоспел дежурный с мерным пластиковым стаканчиком для анализов.

– Подойдёт?

– Вполне.

Белый вернулся в уборную. Открыв кран, подождал, пока стаканчик наполнится наполовину, после чего аккуратно завинтил красную крышку.

– Это нужно доставить в лабораторию, – сказал дежурному. – Проверьте воду на химический состав как можно скорее. А пока поостерегитесь пить водопроводную. Возможно, у нас намечается чрезвычайная ситуация экологического характера.

Глава 18

По следу

Трёх пятилитровых бутылей хватило, чтобы помыться и заварить себе чай. Белый нутром чувствовал, что вскорости питьевая вода станет на вес золота, но всё-таки надеялся на ошибку. Запах мог появиться из-за прогнившей водопроводной системы, а Вероника могла переборщить с кофе или съесть испорченный бутерброд. В любом случае, пока не пришли результаты анализов, выводы делать рано, и Белый воспользовался короткой передышкой, чтобы впервые за последнее время хорошенько выспаться. И проспал двенадцать часов.

Проснувшись, не понял, почему стены выкрашены в светло-зелёный цвет, под щекой – наволочка в горошек, а вместо балконной двери всю стену занимает кухонный гарнитур. Машинально прошлёпал в чужую ванную, совмещённую с санузлом, и, только повернув смеситель, вспомнил – он находился в Медвежьегорске, в съёмной квартире-студии, забронированной для него Лазаревичем. По-собачьи встряхнувшись и поморщившись от отголоска боли в поврежденном боку, Белый вернулся в комнату: незашторенные окна пропускали белёсый уличный свет, нетипичный для осени. Вплотную приблизившись к стеклу, увидел – за окном кружилась снежная крупа.

Первый снег в этом году.

Какое-то время он завороженно наблюдал за мельтешением снежинок, за крышами противоположных домов, постепенно обретающих гладкую белизну, за тем, как город медленно меняет шкуру. Первый снег не лежит долго, завтра он станет бурой кашицей, дороги развезёт, станет неуютно и сыро, но пока – пока падал снег, обещая скорое наступление времени, когда Лес погрузится в спячку, а значит, жизнь станет спокойнее и проще.

Вспомнилось, что родной город Белого, Выборг, становился сказочно красив, будто сошёл с рождественской открытки. Там замок высился над заливом акульим клыком, на тесных улочках пахло пряностями и кофе, и внутренний зверь засыпал. В такие моменты Белый чувствовал себя свободным от вечного голода и тоски по крови. В такие моменты он чувствовал себя человеком.

Накинув поверх мантии кожаную куртку, Белый проверил счёт на карте, пожалев, что совсем не знает о вкусах Астаховой. Любит ли она шоколад? Или, может, яблоки? Пустят ли его в больницу после всего случившегося?

Воздух пах зимой. Белый с наслаждением раздувал ноздри, жмурясь от слепящего белого света. Снежинки мягко кололи щёки. Не до конца оголившиеся деревья поблёскивали холодным пухом, столь ярко контрастировавшим с алыми грудками снегирей.

Белый замер.

Снегири сидели, нахохлившись. Их клювы время от времени раскрывались, издавая едва различимое сухое щёлканье.

– Мама, смотри! Снегири! Давай их покормим?

Девочка в пуховой шапке восторженно указывала на деревья, усыпанные птицами.

– Сейчас придём домой, переоденемся, а потом купим семечек и покормим их, да? – отвечала мать, добродушно улыбаясь Белому, отчего он сам нахохлился и накинул на голову капюшон. Ему, перевертню, давно не улыбались женщины.

– Снегири не едят семечки, – сказал он.

– А что едят? – заинтересовалась девочка.

– Рябину.

Белый побрел прочь, загребая ботинками снег. Ледок хрустел под подошвами, а спину сверлили внимательные птичьи глаза, но Белый не оборачивался.

Он купил три больших яблока и пачку печенья.

Инфекционное отделение располагалось во флигеле первого этажа, не тронутого пожаром. Строительные работы на пострадавших от огня участках велись вовсю: мусор сваливали прямо во дворе, и Белый прошёл мимо кучи нагромождённых невпопад досок, обломков арматуры и старых оконных рам. Из открытого окна летели искры сварки. Рабочие переговаривались на родном языке. Где-то захлёбывалась визгом сирена скорой.

– Простите, мы пока не пускаем посетителей, – извинилась дежурная медсестра, молодая и привлекательная, совсем не похожая на ночную сиделку травматологии. – И у наших пациентов строгая диета.

– Не подумал об этом, – с сожалением ответил Белый, всё-таки оставляя приготовленный свёрток. – Может, передадите позже?

– Как только пойдёт на поправку, – пообещала медсестра. – Вы кем приходитесь Веронике Витальевне?

– Сослуживец.

– Понимаю. Но главный врач распорядился не пускать даже родственников.

– Состояние настолько тяжёлое?

– Нет, но лучше исключить любые контакты с потенциальными носителями инфекции.

– Понимаю, – не стал спорить Белый. – А скажите, какую воду пьют ваши пациенты?

Медсестра слегка приподняла брови, но всё же ответила:

– Привозную, из скважины.

– Это хорошо.

– Что-то случилось?

– Что-то может случиться, – ответил Белый. – Поберегите здоровье.

Ещё раз извинившись, распрощался.

Снег всё падал, но реже. В припорошённые, забранные решётками окна ничего не разглядеть, как ни пытайся и ни вытягивай шею. Зато на белой дороге отлично виден красный «логан».

Сощурившись, Белый подождал, пока машина припаркуется, и шагнул навстречу.

– Здравствуйте, Оксана Олеговна.

Воронцова вскинула глаза. Выражение тревоги за последние дни прочно укоренилось на её лице, от снега щёки стали румяными, кукольными.

– Вы позволите взять сумки?

Она растерянно оглянулась, будто напрочь забыла о существовании пакетов. Сквозь тонкий полиэтилен отчетливо проступали сочные бока апельсинов, связка бананов, конфеты и пачка чая.

– Сумки, – повторил Белый. – Вы приехали навестить кого-то?

– Да, – натянуто улыбнулась Оксана, поправляя выбившуюся из-под шапочки прядь. – Конечно. Простите, не ожидала увидеть здесь вас. Как ваше самочувствие?

– Рана побаливает на погоду, – ответно улыбнулся он. – В остальном в порядке.

Он забрал пакеты и подождал, пока Оксана поставит машину на сигнализацию.

– Приехали навестить Астахову?

– Откуда вы узнали?

Он пожал плечами.

– Кроме отца, в городе у вас больше нет знакомых. А его видели вчера в полиции.

– Как проницательно, – рассмеялась Оксана и, кажется, оттаяла. – Правда, ещё есть вы.

– Только не говорите, что пришли бы навестить меня в больнице!

– Почему нет?

На этот раз рассмеялся Белый, скрывая за смехом неловкость.

Мысль о том, что женщина захочет навестить перевертня в больнице, вызывала замешательство. Долговременных связей Белый не заводил, а от случайных не ждал привязанности и тепла. Фактически, сколько себя помнил, он был одинок. Так было в детском доме, так было в «Заповеднике», и так было в тюрьме. Жизнь не меняется по щелчку пальцев, не изменится и теперь. Другое дело – начальница уголовного розыска. Для неё можно выкроить время, чтобы завезти пакет с апельсинами и справиться о здоровье. Двоедушники умеют смирять звериное начало, перевертни – нет.

– Сожалею, но к Веронике Витальевне никого не пускают, – сказал Белый. – Я оставил подарки дежурной медсестре, но сомневаюсь, что яблоки продержатся долго.

– О! – в голосе Оксаны прозвучало разочарование, и она с явным сожалением покосилась на пакеты. – Всё так серьезно?

– Не знаю. Вы сами, случайно, не пили воду из-под крана сегодня?

– Упаси боже! Такой отвратный запах!

– Вы тоже его почувствовали? – Белый был заинтригован. Своему носу он доверял, но почему легавая с её чутьем не распознала опасность, а распознала только приезжая женщина, до недавнего времени даже не подозревающая, что она двоедушник? – Удивительно, столь тонким нюхом обладают немногие, даже в животном мире. Знаете, кто?

Оксана качнула головой, немного сбитая с толку, но заинтересованная. Непринуждённая болтовня Белого всегда успокаивала людей, погружая в подобие транса.

– Слоны, – сообщил он, и Оксана рассмеялась.

– Неужели?

– Правда! Они по запаху находят воду даже за двадцать километров! У слонов самое большое количество генов, связанных с обонянием. Но медведи тоже не отстают. Не знали? Их нюх в семь раз лучше, чем у собаки! Как видите, я не являюсь чемпионом среди нюхачей.

– Вам что-то известно об Альбине? – в глазах Оксаны затеплился огоёек надежды.

– К сожалению, не больше вашего.

– Жаль, – Оксана опустила голову, волосы снова выбились из-под шапочки и упали на её лицо. – Сегодня первый снег. Альбина любила первый снег. А теперь она совсем одна, а ночи такие холодные…

Белый опустил пакеты на землю. Подойдя, мягко тронул её за плечо.

– Её обязательно отыщут, вот увидите. В Лесу не так опасно, как воображают многие. Там достаточно укромных мест и пищи, а зима может наступить гораздо позже или не наступить никогда.

Оксана всхлипнула, дрожащими пальцами тронула уголки глаз.

– Там останавливается время, а дороги расходятся в самых неожиданных направлениях, – продолжал Белый. – Можно войти в Лес в Карелии, а выйти в Сочи. Или плутать в нём весь октябрь, а выйти на дорогу уже в июле.

– Я всегда считала подобное эзотерической чушью, – сквозь слёзы улыбнулась Оксана. – И до сих пор не могу привыкнуть. – Она вздохнула. – Ума не приложу, что теперь делать с апельсинами.

– Можете съесть их сами, – предложил Белый.

– Лучше угощу вас. Вы слишком много делаете для меня и дочери, и… всех других детей.

Она осеклась. До Белого донёсся щекочущий запах чужого страха. Что ей рассказала Астахова? Правду?

Прошлое никогда не отпустит, никто не позволит ему забыть. Зверь однажды возьмёт своё, если не сейчас – то позже. Белый боялся, что этот момент наступит слишком быстро, а потому всеми силами воздерживался от близкого общения с людьми, ни к чему не обязывающих разговоров, вечерних посиделок и прогулок по петербургским набережным. Любой человек, особенно близкий – потенциальная добыча, так нашёптывала память крови.

– Вы ведь на машине? – спросил Белый, меняя тему, чтобы в том числе отвлечься и самому.

– Да. Вас подбросить до дома?

– Окажите любезность, – Белый постарался говорить как можно дружелюбнее. – Но не до дома. Тогда, в Сандармохе, я напал на след. Почуял его. Убийца пришёл не из Медвежьегорска, а с совершенно другой стороны. Вам знакомо название Повенец?

– Боюсь, что нет…

– Могу показать дорогу. Если вам не в тягость и если вы не боитесь меня.

Стушевавшись, Оксана отвела взгляд. Её пальцы дрожали, накручивая кончики волос, на щеках горел прозрачный румянец. А ещё от неё исходил запах встревоженной дичи, и Белый вспомнил сладость, когда приложил к губам её окровавленную ладонь. Надо гнать дурные мысли прочь, пока зверь не пробудился и не потребовал своё, но, покуда день едва перевалил за середину и падал мелкий колючий снег, зверю не было здесь места.

– Не бойтесь, это лишнее, – сказал Белый. – Я действительно могу быть опасен, но только в животной форме. До полнолуния ещё две недели.

– Сейчас я боюсь за Альбину, – вздохнув, Оксана забрала за ухо непослушную прядь и направилась к машине, на ходу вынимая ключи. – И почему-то верю вам, хотя и отец, и Вероника Витальевна советовали держаться от вас подальше. Не обижайтесь.

– Я слышу это гораздо чаще, чем вы думаете, – ответил Белый, направляясь следом. Пакеты сгрузил на заднее сиденье, сам сел на пассажирское, предварительно стряхнув снег с ботинок. Салон не успел остыть, мерно гудел вентилятор, под зеркалом покачивался брелок, и в этом было что-то убаюкивающее.

– Сдайте назад, – посоветовал Белый.

– Я не первый год за рулем, – с лёгким раздражением ответила Оксана, включая заднюю передачу. Наверное, она слишком часто получала непрошенные советы и потому привычно активизировала режим ежа.

– Я не так выразился, – поправился Белый. – Сдавайте назад, пока не сосчитаете до трёх, и ни в коем случае не смотрите в зеркала. Мы не поедем по обычной дороге, Оксана Олеговна, мы поедем через Лес.

В зеркале отразились её широко распахнутые глаза – серые, оттенка зимнего неба. Она не стала задавать вопросов, а решительно вдавила педаль газа в пол. «Логан» дёрнулся и покатился назад. Вместе с ним покатились облысевшие клёны, строительная свалка, больничные стены. Небо распахнуло облачные ставни, и в голубую прореху глянуло солнце. Оно было обжигающе ярким, так что Белому пришлось прикрыться ладонью. Звенели на ветру прихваченные изморозью листья, и шины мягко шуршали по хвойному ковру, пока «логан» не остановился в метре от перегородившей дорогу сосны. Опустив стекло, Белый с наслаждением втянул резкий запах Леса – сухих листьев и мха, вонь мокрой шерсти, ягодную кислинку. И ещё железистый аромат, как могла бы пахнуть чужая кровь.

– Зовите меня просто Оксаной, – она повернула лицо и только тогда открыла глаза. Сдавать назад, зажмурившись, требует определённой смелости – это восхищало.

– Ок-са-на, – повторил Белый, прокатывая имя на языке. Оно отдавало молоком и кровью – безошибочно вкус двоедушника. – Езжайте по колее. Видите? И поменьше смотрите по сторонам. Увидите лестницы – сразу отводите взгляд и газуйте. Старайтесь не превышать шестидесяти километров в час, но и не снижайте меньше сорока. Постараемся проскочить быстро.

Она сосредоточенно кивнула, выводя машину на колею, проложенную кем-то сквозь ельник и папоротники, спросила:

– Почему нельзя смотреть на лестницы? Здесь, в Лесу?

– Лестницы опасны, – серьёзно ответил Белый, так же сосредоточенно глядя на дорогу. – Они образуют временную, а иногда гравитационную аномалию. Каменные самые опасные. Никто не знает, кто их поставил и для чего, но вы наверняка слышали рассказы о пропавших людях, иногда рядом с ними открывается портал в другое время, и можно увидеть, как к берегу Америки причаливают корабли Колумба или ордынские баскаки собирают дань с русских земель.

Оксана пугливо глянула вбок, но промолчала, только сжала губы. «Логан» мягко подскакивал на бугрящихся корнях и камнях, и Белый надеялся, что Оксана не станет слишком волноваться о подвеске – в Лесу важно держать скорость, и, если следовать определённым правилам, ничего плохого не случится.

– Лес не любит технику, – продолжил он, – но и препятствовать не будет, постарается избавиться от нас, как от занозы, и чем скорее, тем лучше. Если впереди увидите какое-то животное или… существо, газуйте. Они успеют увернуться, а мы избежим неприятностей.

– Какого рода неприятностей?

– Нас не сожрут.

Облака бежали, отбрасывая длинные тени. Сновала лесавки и зыбочники, уже переменившие шкурку. Кто-то бежал параллельно колее, и Белый видел только смутный многоногий силуэт, собранный из палочек, листьев, мха. По правую руку возникли и скрылись кресты Сандармоха.

– Я видела маму, – сказала Оксана как бы между прочим, но Белый сразу уловил в её голосе тревогу. – Наверное, я снова оказалась в Лесу и тогда увидела её. Она ищет нас.

– Думаете, ваша мать не причастна к исчезновению Альбины?

– Не знаю. Мне показалось, она немного растеряна и очень, очень зла. Она любила внучку.

– А вас?

– Любила, – Оксана запнулась, покусывая нижнюю губу и не сбавляя скорости. – Она боялась за меня. Меня однажды увели с детской площадки, когда я была ребёнком, вы знаете? Думаю, меня увели в Лес.

– Вы помните, кто вас увёл?

– Смутно. Помню странное лицо и светлые глаза, как у куклы.

Обдало холодком.

Белоглазая чудь, которая ушла под землю. Об этом говорил Никита Савин, и его друг тоже твердил о человеке с белым глазом. О человеке, который уводит за собой детей, кормя по пути рябиной.

– Как вы вернулись?

– Не знаю. Я отсутствовала совсем недолго, но после этого случая мама с папой стали ругаться, а вскоре разошлись. Наверное, нам вовсе не стоило приезжать сюда. Пусть бы меня обзывали последними словами, зато Альбина была бы в безопасности.

Белый положил ладонь на сцепленные Оксанины пальцы. Она не отстранилась.

– У вас были хоть какие-то родители, – сказал он. – У меня не было никаких.

– А семья?

– Семьи тоже нет. Не успел обзавестись. Мне ведь было шестнадцать, когда меня посадили.

«Логан» опасно вильнул, но быстро вернулся на колею.

– Значит, это правда? Вы действительно… убили человека?

– В обличии волка, – поправил Белый. – Но это правда. Меня называли людоедом из Выборга. Наверное, слышали?

– Нет…

– Двоедушники не дали информации просочиться слишком далеко. Простые люди не должны были узнать, кто скрывался под прозвищем «Людоед». Но те, кто связан с Лесом, знают.

Оксана не ответила, сосредоточенно глядя перед собой.

Опять повалил снег – крупными, пушистыми хлопьями. Оксана включила дворники и прибавила тепла.

– Я не оправдываюсь, – продолжил Белый. – Этому нет оправданий. Мой учитель, которого я считал приёмным отцом, разочаровался во мне. А там, где я отбывал наказание, у меня появилось много, очень много времени на размышления. Пожалуй, большая удача, что удалось снова выйти на свободу. Относительную свободу, – он усмехнулся и тронул кожу там, где под капюшоном мантии чернел штрихкод. – Зверь должен сидеть на цепи. Но даже цепь куда лучше клетки. Держите скорость, Оксана!

Она послушно вдавила педаль газа, проносясь мимо выступающей из зарослей папоротника каменной лестницы. Выщербленные ступени закручивались спиралью, поднимаясь на высоту двухэтажного дома, и терялись где-то в еловых лапах. На миг Белому показалось, что с неё глядит пара внимательных фосфоресцирующих глаз.

– Откуда такое странное название – Повенец? – Оксана переменила тему. Мудро, когда едешь в одной машине с бывшим людоедом.

– Видимо, по названию реки. Повенчанка. Я ведь не местный, – откликнулся Белый. – Но слышал поговорку «Повенец – всему миру конец». Кажется, тут проходила Осударева дорога, по которой переправляли войска на Ладогу и Неву. Ну и знаменитые шлюзы Беломорско-Балтийского канала.

Опустив стекло, он снова потянул воздух. Пахло сыростью, стоялой водой, железом, а это значило – они близки к цели.

Когда перед машиной вынырнула чёрная туша, Оксана всхлипнула и вывернула руль.

– Ходу! Ходу! – заорал Белый, тоже хватаясь за рулевое колесо.

«Логан» пошёл юзом, о дно заколотили мелкие камешки, и машина, взрыв подлесок, встала боком, едва избежав удара о вывернутый с дороги пень.

– Это он, – прошептала Оксана. – Тот лось, которого я чуть не сбила по дороге…

Белый глянул в зеркало заднего вида. Взрыв землю копытом, лось переминался с ноги на ногу, косился уцелевшим глазом. Его рога, поросшие мхом и лишайником, отяжелели и клонились к земле.

– Заводи машину, – одними губами произнес Белый. – Медленно.

Оксана сидела точно парализованная. Вцепившиеся в руль пальцы побелели совершенно, губы безостановочно двигались, будто она что-то силилась сказать и не могла.

– Заводи, – повторил Белый, сам потянулся к замку зажигания.

Лось раздул ноздри и выдохнул. Из его носа выпорхнули снегири – сплошная красно-чёрная туча, сотканная из крыльев, клювов и глаз, понеслась навстречу. Завизжав, Оксана вышибла дверь и повалилась ничком на мёрзлые листья. Белый выскочил следом. Оббежав машину, вздёрнул женщину за воротник. Она не сопротивлялась. Кроссовки скользили по подмороженной траве. Цепляясь за Белого, Оксана шумно дышала, время от времени оглядываясь через плечо и, видно от шока, позабыв все наставления. Обернувшись тоже, Белый увидел, как птицы облепили автомобиль – бились в лобовое стекло, клевали фары и двери, набившись в салон, рвали обшивку. Ненависть к творению человеческих рук вселяла в крохотные птичьи тельца недюжинную силу. Помедлишь – пожалеешь.

Лось не преследовал их, оставался на колее. Оттопыренная нижняя губа дрожала, цедя слюну между широко расставленных ног. Он умирал – до Белого долетела вонь разложения и гнили.

Охнув, Оксана неуклюже распласталась по земле. Подтянула ногу, всхлипнув.

– Целы? – Белый подхватил её под локоть.

– Кажется…

Она опёрлась на его руку, пытаясь встать. Другой ухватилась за выпирающую из земли ветку. Та хрустнула, выскользнула из разжавшихся пальцев Оксаны. Вновь потянуло болотом, железом и мхом. Расчистив ботинком прелую листву, хвою, камни и ветки, Белый похолодел. На него, приподняв неестественно вывернутую руку, из травы глядела мёртвая девочка. Её губы густо алели от ягодного сока, а незрячие глаза были белее белого.

Глава 19

Воронье перо

Оксане сперва показалось, что у девочки лицо Альбины: такие же светлые волосы, округлое лицо с мягким подбородком, вздёрнутый нос. Но это была не она. У «солнечных детей» совершенно особенные, узнаваемые черты лица. А ещё у Альбины открытая улыбка и слегка удивлённый взгляд, и карие глаза, резко контрастирующие с её светлыми волосами. Нет, мёртвая девочка не была Альбиной, но тоже была чьей-то дочерью.

Сгорбившись в машине полицейских, прибывших вскоре после звонка Белого, Оксана судорожно хлебала ледяную колу и сквозь запотевшее стекло видела вспыхивающие огни скорой, мельтешение полицейских в одинаковых серых куртках, сливовое небо, деревянные купола храма по правую руку, а по левую – бетонные ограждения шлюзов. Летом в Карелии полно туристов. Они наблюдают, как вода опускается и поднимается, покорная воле человека. Пьют кофе, делятся байками из жизни, не думая, какие силы были положены на то, чтобы покорить стихию. Сколько погибших лежит сейчас под толщей бетона и воды, сколько отдали здоровье на то, чтобы соединить Белое море с Онежским озером, чтобы проложить путь, который впоследствии окажется никому не нужным, кроме скучающих туристов, и чьи берега станут последним пристанищем насмерть перепуганной девочки.

Хотелось курить.

Оксана вышла из машины, сутулясь и пряча руки в карманах куртки. Ветер продувал насквозь: после недолгого снегопада вернулась промозглая осень, пробирающаяся за воротник и выстужающая, казалось, до самого сердца.

Она смотрела, как тело грузят на каталку, как мужчина средних лет что-то диктует на смартфон. Кем была эта девочка? Кем были её родители? Как долго её искали? И не сошли ли с ума за время, проведённое в бесконечном страхе, слезах, скандалах и отчаянии?

Рука покойной свисала из-под простыни. Меж пальцев что-то густо алело. Кровь?

Сощурив глаза, Оксана не сводила взгляда с ярко-красного пятна. Не кровь. Просто обрывок ткани, торчащие нитки и синтетический пух.

– Постойте!

Сорвавшись с места, Оксана широким шагом направилась к каталке. Дорогу ей перегородил полицейский.

– У неё что-то в руке! Посмотрите сами! – задохнувшись от волнения, Оксана приложила ладонь ко рту.

Кто-то склонился над телом, извлёк из сжатого кулака обрывок ярко-красной ткани с осенней куртки на синтепоне.

Голову повело. Хватая воздух ртом, Оксана осела на землю.

Её тут же подхватили, поволокли обратно в машину. Кто-то поднёс остатки колы, кто-то взял за руку, нащупывая пульс. Голоса доносились точно через вату. В глазах рябило.

Она нашла в себе силы оттолкнуть поднесённую банку.

– Я в порядке.

Села, прижимая пальцы к вискам.

– Что вы увидели, Оксана? – голос казался знакомым. Кому он принадлежал? Наверное, этому мужчине с остроскулым некрасивым лицом и белыми, будто припорошенными снегом, волосами.

– Куртка Альбины, – прошептала она. – Это обрывок её куртки…

Прикрыв глаза, ждала, пока пройдёт головокружение.

– Вы уверены?

– Да. Та же ткань и цвет… запах…

Пахло фломастерами и бумагой. На обрывке ткани даже отпечатался след – тёмная полоса от стержня.

– Вы знали эту девочку?

– Нет.

Оксана почувствовала себя страшно уставшей, будто не спала много, много ночей. Вернуться бы домой, лечь в тёплую ванну и забыть о случившемся, как о страшном сне.

– Вашу машину отправили в сервис, – продолжил говорить альбинос, точно прочитал её мысли. – Но мы можем подбросить вас домой.

– Я не вернусь домой.

От мысли, что придётся возвращаться в отцовский дом, пропахший травяным чаем, с выцветшим ковром на стене, прогнившей канализацией и вонью водопроводной воды, становилось неуютно.

– Куда же вы поедете?

– Пока не знаю.

– Можете поехать ко мне.

– К вам?

Мужчина пожал плечами.

– Пока не найдёте лучшего варианта. Возможно, там вы почувствуете себя хоть немного в безопасности. Ткань отправим на экспертизу. Не буду обещать, что это прояснит ситуацию.

– Я понимаю.

Оксана часто заморгала, чтобы не расплакаться.

Она устроилась на заднем сиденье, надеясь, что обратно поедут не через Лес, и всю дорогу глядела в окно на однообразные сосны и холмы, действительно напоминающие медвежий хребет. Не слушала, о чём негромко переговаривался альбинос с водителем, но нашла в себе силы поблагодарить и попрощаться, вяло принимая сочувствие и пустые обещания, что Альбину обязательно найдут.

Никто не найдёт её. Никто – если не отпустит Лес.

Квартира встретила пустотой и тишиной. Герман щёлкнул выключателем, и Оксана прищурилась, оглядывая светлые стены, и односпальную кровать, и пустые пятилитровые бутыли у входа.

– Я ведь так и не купила воды, – с запоздалым раскаянием призналась она. – Вы не думайте, я не из тех, кто едет домой к первому попавшемуся мужчине. Просто…

– Вовсе так не думаю, – успокоил Герман, закрывая дверь на замок. Металлический щелчок заставил Оксану вздрогнуть. – Вы раздевайтесь.

Он первым скинул обувь, куртку и, поколебавшись, мантию, оставшись в чёрной однотонной футболке. Когда он наклонялся, Оксана заметила прямоугольник татуировки на его шее – штрихкод.

– Не знаю, что на меня нашло, – она обеими руками пригладила волосы. – Снова этот лось и снегири. И кусок Альбининой куртки в руках мёртвой девочки. Кто она?

– Горбач позвонит, когда выяснят.

– Кто?

– Михаил Сергеевич. Он ведёт дело вместо Вероники. Будете чай?

Альбинос принялся рыться в кухонных шкафчиках, и по его рассеянным движениям Оксана поняла – квартира съёмная.

– Только, прошу, не наливайте воду из-под крана.

– Не буду, – он рассмеялся, и от того, насколько искренне это прозвучало, Оксана сама улыбнулась и расслабилась, опускаясь на стул. – Зовите меня Герман, раз уж мы соседи. И мне совершенно нечем вас угостить.

– Я не голодна.

Он кивнул, принимая ответ.

Чайник зашумел, моргая синей лампочкой индикатора. Чайный пакетик лёг в белоснежную кружку. Хозяева держали квартиру в чистоте, Оксана отметила это сразу, и Герман или тщательно её поддерживал, или въехал совсем недавно.

– Вы здесь надолго? – спросила она.

– Пока не разыщу Альбину.

Привстав, разлил кипяток по кружкам. Оксана отметила, что при кажущейся худобе Герман выглядит достаточно спортивным, под футболкой явственно проступали мускулы, а движения были осторожны.

– Сахар?

– Спасибо, – она обняла кружку ладонями. – После рождения Альбины я стараюсь вести здоровый образ жизни и отказалась от курения и сахара. А вы?

– Я в некотором роде вегетарианец, – на этот раз улыбка Германа выглядела натянутой. – В моём положении важно воздерживаться от всего, что может спровоцировать рецидив.

Оксана склонила лицо, касаясь губами края кружки. Чай обжигал, но ей не хотелось, чтобы Герман видел сейчас её лицо – покрасневшие глаза, замешательство от того, что она сидит в доме бывшего убийцы и болтает с ним так непринужденно, будто не было ни Леса, ни мёртвых детей. Что бы сейчас сказала её мама? Вспомнила бы её постоянные побеги, ночёвки у подруг и вписки на сомнительных квартирах, сожительство с Артуром, который так и не стал официальным мужем и отцом для их дочери.

– Когда я бросала курить, то постоянно носила в кармане леденцы, – вспомнила Оксана. – Если честно, это хреново помогало. Но мне было ради кого воздерживаться. Когда Альбина пропала, мне снова захотелось курить. И сейчас я бы не отказалась от сигареты.

– Стоит начать – не остановишься, – Герман тоже сделал глоток. – Но иногда держаться тяжело. Однажды я едва не выпил уксусной кислоты, чтобы заглушить голод.

– И как вы справились?

– Мне напомнили, что есть вещи, ради которых стоит жить.

Какое-то время они молча пили чай, слушая, как снаружи барабанит мелкий противный дождь. За дверью ползла, полязгивая, кабина лифта. В соседней квартире бормотал телевизор, и Оксане подумалось, что за последние беспокойные дни только здесь ей стало по-настоящему уютно и безопасно.

– Вы можете спать на кровати, – сказал Герман. – Я постелю себе на полу.

– Зачем же?

– Не спорьте! Вы гость, нельзя же укладывать вас в коридоре на коврике, а что до меня – я привык к спартанской обстановке. Если хотите принять душ, я вскипячу оставшуюся воду. А завтра мы перевезём ваши вещи.

– Спасибо. Наверное, я куплю себе новые. Мне совершенно не хочется снова встречаться с отцом.

Герман понимающе кивнул, не задавая вопросов, и Оксана была благодарна за это.

Сквозь узкую полоску между шторами едва проникал свет уличного фонаря. Оксана таращилась во тьму, прислушиваясь к мерному дыханию Германа, – он спал клубочком, подтянув колени к груди, укрывшись с головой одеялом, и в этом было что-то по-детски трогательное. Потом она уснула.

Снилось Онежское озеро. Выступающие драконьими позвонками каменные острова. Перекрученные корни торчали, точно иглы ежа, и где-то под ними, глубоко-глубоко внизу, ровно и глухо колотилось живое сердце Леса.

Тук… тук…

Она открыла глаза.

Часы на смартфоне показывали два часа двадцать две минуты.

Когда-то в детстве Оксана загадывала желание всякий раз, когда удавалось случайно увидеть на часах одинаковые цифры. Она загадала: пусть Альбина найдётся сегодня же!

В ответ на её мысли раздался стук в окно.

Тук!

Оксана села в кровати.

Герман спал в той же эмбриональной позе, белели в сумраке взъерошенные волосы на затылке. Он спал и не слышал, как кто-то робко стучится в стекло.

Тук, тук!

На этот раз громче.

Отбросив одеяло, Оксана прошлёпала босыми ногами к окну.

Конечно, это ветер. Или дождь. Или у Оксаны окончательно расшалили нервы, и нужно просто вернуться в постель и постараться заснуть.

Стук повторился, затем что-то прошуршало снаружи, и Оксана, обмирая от страха, отвела в сторону тяжёлую портьеру.

С той стороны стекла глядел отец.

Касаясь острым носом стекла, он тихо постукивал в окно. Ветер трепал прежде тщательно уложенные гладкие волосы, тонкие губы шевелились, дыхание оставляло на стекле разводы. На уровне обнажённых плеч качались голые ветви клена.

Она прижала ладони ко рту. Ужас скрутил внутренности в клубок, и Оксана окостенела, боясь моргнуть или закричать, потому что отец ощерил зубы – розоватые, покрытые свежей кровью. На Оксану дохнуло вонью протухшего мяса, и только тогда она нашла в себе силы, чтобы откачнуться и завизжать.

Она кричала, срывая голос, отбиваясь от обхвативших её рук, молотила кулаками воздух и наконец упала на постель, содрогаясь в рыданиях. Электрический свет опалил роговицу, и в этом слепящем свете фигура Германа казалась изломанным чёрным силуэтом. Подскочив к окну, он рывком распахнул шторы.

– Не надо! – запоздало крикнула Оксана. – Там…

Стукнула, распахиваясь, оконная рама. Ворвавшийся ветер взметнул тюль, зашелестел обронёнными обёртками от чайных пакетиков, погладил по лицу влажной ладонью.

– Здесь никого нет, – Герман обернулся, и Оксана съёжилась – на миг показалось, будто оба его глаза полыхнули хищной желтизной.

Снова высунувшись из окна едва ли не по пояс, он оглядел двор – тусклый фонарь освещал палисадники внизу, поскрипывающие детские качели, забытое ведёрко в песочнице.

– Кого ты увидела?

Оксана всхлипнула и утёрла дрожащие губы.

– Папу, – прошептала она. – Он был там, за окном…

– Здесь четвёртый этаж!

Она промолчала.

От себя не уйдёшь. Можно бежать слишком долго, хоть на край света, но кошмары и галлюцинации всё равно останутся с тобой. Может, прав был отец, когда называл её ненормальной. Может, это всё гены, поэтому Альбина и родилась такой…

Герман раздул ноздри, принюхиваясь. Снова высунулся в окно, на этот раз осторожно, ощупал рамы.

– Нашёл!

В его пальцах иссиня-черными бликами блеснуло перо – птичье перо из воронова крыла.

К горлу подкатила тошнота. От одного взгляда на перо Оксана ощутила дурноту, будто снова провалилась в тот сон, где был её отец, пожирающий мёртвую лисицу, где был чужой с кукольными глазами.

– Выброси его, – простонала она.

Герман тщательно закрыл окна, задёрнул тюль и шторы, после чего присел на край постели.

– Ты знаешь, зачем он приходил?

Оксана мотнула головой.

– Наверное, просто кошмар. Меня в последнее время мучают кошмары. Это всё из-за пропажи Альбины. Боже…

Герман задумчиво покрутил перо. От находки шёл слабый запах разложения, и Оксана зажала нос.

– Я тоже это чувствую, – сказал Герман. – Вороны предпочитают мясо с душком, этот запах пропитывает их насквозь. Что ты знаешь о своём отце?

– Не много, – слабо отозвалась Оксана. – Я никогда его не видела… до момента приезда в Медвежьегорск. Мы иногда общались по телефону, он присылал подарки для Альбины…

– А тебе? Тебе присылал?

Оксана наморщила лоб, вспоминая. Мысли крутились в голове безумным калейдоскопом. Вот она идёт в первый класс, вот звенит последний звонок, вот сбегает из дома, потом лежит на сохранении…

– Он появился, когда я родила Альбину…

Герман слушал, не перебивая. Порой утвердительно кивал, будто делал мысленную пометку, трогал подбородок, вертел перо, раздувая ноздри, принюхивался. Когда Оксана закончила, долго молчал. Наконец, спросил:

– Ты ведь не знала, что твои родители – двоедушники?

Она вскинула лицо.

– Знаю, что нет, – подытожил Герман. – Мы живём в чужом мире, Оксана. В мире враждебном Лесу. Двоедушники скрываются от людей, хотя и научились существовать с ними бок о бок. Поэтому они стараются держаться вместе. Помогают друг другу, помогают понять, кто они есть. И конечно, должны придерживаться определённых правил. Мой начальник знает всё про таких, как ты и… я. Можешь считать это бюрократической волокитой, но каждый из нас проходит своего рода регистрацию, сродни дактилоскопии, и эти данные хранятся в общей национальной базе. Если случаются проблемы – мы всегда узнаем, у кого именно. Но есть и такие, кого в базе нет.

– Нет? – эхом повторила Оксана.

– Идейные уклонисты, – усмехнулся Герман. – Обычно это маргиналы и преступники, вроде меня. Перевертни или колдуны. Но есть и другая категория. Самые опасные и самые… идейные. Те, кто не желает жить ни по нашим, ни тем более по людским законам. Те, кто помнит Лес на заре его зарождения.

– Разве такие бывают?

– Бывают, но их очень и очень мало. И ещё меньше тех, кто сохранил человеческий облик. Они скрываются в чащобах Леса, болотных топях и подземных пещерах. Как ваши лешие или водяные, или как сказочные Баба Яга и Кощей Бессмертный.

– Господи… – Оксана сжала ладонями голову, чувствуя, что ещё немного – и сойдёт с ума. Перо в пальцах Германа крутилось вправо-влево, точно маятник в руках гипнотизёра. – Если ты сейчас скажешь, что мой папа – Кощей Бессмертный, я…

– Вряд ли Кощей, – засмеялся Герман. – И точно не бессмертный. Всему наступает предел, и жизни тоже. Но для кого-то времени отмерено гораздо больше нашего. А кто-то умеет занимать его у других, – он, казалось, задумался, будто вспомнил что-то очень важное. Потом встряхнулся и отложил перо: – Но я знаю одно: твой отец не зря дал о себе знать с рождением Альбины. Во многих верованиях считается, что магические силы передаются через поколения, от деда к внуку или от бабки к внучке. Кем бы ни были твои родители, Оксана, ты не ценна им сама по себе. Возможно, поэтому они держали тебя подальше от Леса. Возможно, поэтому кто-то заманил вас сюда и стёр все упоминания об Альбине. Нужно только узнать…

Завибрировал телефон.

Оксана вздрогнула, затравленно озираясь по сторонам. Отложив перо, Герман привстал с кровати.

– Это мне. Прошу прощения.

Он взял трубку и какое-то время молчал, потом лицо его переменилось.

– Конечно, – сказал вслух. – Я немедленно буду.

Нажав отбой, принялся одеваться.

– Я с тобой! – Оксана потянулась следом.

Герман качнул головой.

– Нет, жди здесь. И никому не открывай дверь и окна, что бы ни случилось, слышишь? Я вернусь быстро и забегу по пути в магазин, куплю что-нибудь на завтрак. Звонили из отдела. У них есть что-то важное по найденному сегодня телу.

Глава 20

Молодость Ани Малеевой

Ему было всего шестнадцать – не самый молодой возраст для убийцы. Упомянутый ранее Джесси Померой начал убивать в четырнадцать, а советского маньяка Винничевского расстреляли в семнадцать. На счету у Германа было только одно убийство. Одно – но всё-таки было.

Сперва он испугался. Очнувшись в своём слабом человеческом теле, Герман снова и снова оттирал о траву ладони, будто хотел счистить кровь вместе с кожей. Потом его вырвало остатками мяса, и Герман плакал, дрожа на пронизывающем осеннем ветру. Неправду говорят, будто перевертни после возвращения в человеческий облик ничего не помнят: Герман помнил убийство до мелочей. Помнил, как настиг женщину и сбил её ударом в спину, а после запрыгнул на хребет и рвал мясо вместе с дешёвым пуховичком, а синтепоновые хлопья ложились на подмороженную траву, словно первый снег. Он часто видел это во снах – изломанное тело в подлеске, зияющую в животе дыру. Чувствовал вкус сырого мяса, а рот наполнялся слюной каждый раз при пробуждении. Герман ненавидел себя за это, но из малодушия скрывался не в силах признаться Лазаревичу и судорожно переключал новостные каналы, где говорилось о появившемся в Выборге неуловимом людоеде.

Также отрабатывалась версия нападения бродячих собак – тогда по городу прошла мощная кампания отлова. Догхантеры лютовали, срывая злобу на ни в чём не повинных животных. Лазаревич стал неразговорчив и пребывал в крайней степени задумчивости. Герман молчал, каждую ночь плотно закрывая шторы и глотая снотворные, чтобы не видеть кошмаров.

Развязка наступила через две с половиной недели.

Они остались с Лазаревичем один на один. Герман ёрзал, изнывая от пропитавшего кабинет запаха опасности, что свербел в носу чёрным перцем.

– Помнишь, что ты сказал в нашу первую встречу? – спросил Сергей Леонидович.

Герман неопределённо дёрнул плечом. Встречаться с тяжёлым взглядом Лазаревича совсем не хотелось.

– Что ты плохой человек. Сейчас я думаю, ты прав. Ты ведь изменился той ночью.

– Я? Не! – Герман упрямо мотнул головой. – Я ведь обещал, Сергей Леонидович! Я бы не мог…

Умолк, съёжившись от накатившего страха. По столу зацокала, закрутилась брошенная Лазаревичем пластиковая пуговица с обрывком ткани. Пуговица казалась матово-чёрной, и Герман знал почему. Её покрывала засохшая кровь.

– Обещания нужно выполнять, – сказал Лазаревич. – Или не давать их вовсе. На этой пуговице не только кровь несчастной, но и твоя, Герман. Во время изменения рвутся капилляры, и ты оставил достаточно образцов ДНК для того, чтобы сгноить тебя в тюрьме. Но главное не это. Знаешь что? – он наклонился через стол, будто пытался заглянуть Герману в душу. – Ты показал, что нельзя верить перевертню, а ещё навлек опасность на всех двоедушников. Ты очень, очень меня разочаровал.

Откинувшись на спинку кресла, Лазаревич сцепил пальцы в замок и долго сидел, прикрыв глаза, точно пытаясь отгородиться от своего протеже, которому некогда доверял. Герман хотел оправдаться, солгать, попросить прощения или сбежать. Но он не сделал ничего такого, а просто начал говорить. И рассказал Лазаревичу всё.

Пришли за Германом через полтора часа.

Сейчас это повторялось: мёртвое тело, обрывок куртки в кулаке и гложущая тоска, пробирающая до печёнок. В отличие от женщины, которую убил Белый, у девочки было умиротворённое лицо, будто она перед смертью видела что-то чудесное.

– Признаю вашу правоту, Герман Александрович, – сказал Михаил. – Это серия. Смерть в результате асфиксии, следы удушения, рябина, перья в желудке. По результатам вскрытия стало известно, что у погибшей были месячные до или в момент смерти. Мы начали прочесывать район Медвежьегорска и увеличили количество машин патрульно-постовой службы. Досадно, это вызовет в городе панику.

Белый тщательно пролистал бумаги: заключение судмедэксперта, протоколы, показания свидетелей.

– Паника или нет, люди должны знать. Ткань проверили на ДНК?

– Ещё не пришли результаты.

– А что по анализам водопроводной воды?

– Обещали представить как только, так сразу.

– Пока обещают – половина города перетравится! – в раздражении сказал Белый и повёл носом. Гнилостно-болотный запах присутствовал и здесь, перебивая запах разложения. – Сколько она пролежала в земле?

– Не более трёх дней, если верить заключению.

Октябрьские ночи выдались холодными, и низкие температуры замедлили процесс распада тканей. Девочка лежала безмолвной и умиротворённой – Белоснежка в хрустальном гробу. Она спала с открытыми глазами и видела страшные сны, в которых сонмы снегирей заполоняли небо над Лесом, а где-то брёл умирающий лось, поскальзываясь на мокрых камнях. Белый протянул ладонь, подержал на весу над животом покойной, схваченным чёрными стежками, помедлил, убрал в карман.

– Рассказывайте.

– Мы выяснили, кто она, – Михаил протянул бумаги. – Малеева Анна Викторовна, зарегистрирована в Беломорске, это около двухсот километров отсюда. Далековато, да?

– Да, – согласился Белый, разглядывая фотографию.

На ориентировке у девочки было такое же спокойное мягкое лицо, обрамлённое распущенными льняными волосами. Серьёзные глаза смотрели так, будто девочка постигла какую-то тайну.

– Сфотографирована незадолго до исчезновения, – продолжил Михаил. – Переверните.

Белый подчинился: на задней стороне листа стояла дата: двенадцать-десять-две тысячи одиннадцать.

– Это ошибка?

– Никакой ошибки, – голос Михаила звучал взволнованно, он переступил с ноги на ногу и почесал переносицу. – Мы получили ответ из отделения Беломорска и отчёты «Лизы Алерт». Аня Малеева пропала в октябре одиннадцатого года, на тот момент ей было двенадцать.

Ей и сейчас двенадцать, подумал Белый. Черты лица, сходные с лицом на ориентировке, нежная кожа, только начавшие формироваться груди, подростковая угловатость…

– Десять лет назад? – он всё ещё не верил своим глазам. – Этого не может быть.

– Не может, – повторил Михаил. – Потому что сейчас ей должно быть двадцать четыре.

– Ошибка? Генетическая аномалия?

Михаил развёл руками.

– Нам ещё предстоит это выяснить. Но медэксперт подтвердил возраст, а мы пригласим родителей на опознание. Если окажется, что она действительно Аня Малеева, то… Либо это действительно редкая генетическая болезнь, из-за которой взрослая женщина до сих пор выглядит, как ребёнок, либо тело хорошо сохранилось за эти десять лет, как у мамонтов, которых находили в Сибири.

Белый хмыкнул, скрывая растерянность за скептицизмом.

Почерк был знаком, об этом говорили и синяки на шее покойной, и измазанные рябиновым соком губы, и заключение, в котором чёрным по белому указывалось наличие ягод и перьев в желудке.

Генетический дефект?

Белый слышал о случаях прогерии – редчайшего генетического заболевания, при котором начинается преждевременное старение организма. Но бывают ли обратные случаи?

Догадка кольнула висок.

Об этом говорил нелепый сатанист в следственном изоляторе – о ритуале, который провожает в загробный мир или на другую сторону реальности, о магических свойствах рябины и непрожитых годах, которые можно отобрать у человека, если знать как.

– Вы можете найти мне архивы пропавших детей за последние десять-двенадцать лет? – спросил он у Михаила и, встретив удивленный взгляд, пояснил: – Случай может быть не единичным, а если мы имеем дело с серийным убийцей, возможно, эта серия не единственная. Обычно серийники выдерживают определенный цикл, доктор Джоэль Норрис называет это ключевыми фазами. Между убийствами проходит какое-то время, а это уже четвертая жертва, если считать случай у Рыбацкого пролива, и третья за последние девять дней. Либо маньяк совсем потерял голову от жажды крови и в ближайшие дни нам нужно ожидать новых нападений, либо он выдерживает достаточно длительные фазы между непосредственно убийствами. Несколько лет, может, десятилетий.

– Что никак не объясняет возраст Ани Малеевой.

– Не объясняет, – согласился Белый. – Но я попробую. А на вашем месте я всё-таки объявил бы комендантский час. Люди обязаны знать! Даже если это испортит ваши отчёты.

– Об этом я волнуюсь меньше всего, – скривился Михаил, но по его виду Белый понял: волнуется.

Коротко пиликнул телефон. Михаил извлёк его и пролистал сообщения. На лицо набежала тень.

– Что там? – Белый вытянул шею.

– Результаты экспертизы. Удобно, когда всё приходит на электронную почту, правда? Ох, вы снова были правы, Герман Александрович. В водопроводной воде критически завышен уровень свинца, а ещё на ткани нашли образец крови кого-то другого…

– Перешлите результаты мне! – Белый вытащил из кармана мантии телефон. – И прямо сегодня займитесь архивами! Сделайте запрос в Беломорск, Кемь, Кондопогу, Петрозаводск, Сортавалу и Ленинградскую область! Чтобы я получил информацию сегодня же! А ещё закажите машину…

Он на ходу набирал номер, раздражаясь от долгих, пустых гудков в ответ. Почему Оксана не отвечает? Уснула? Или…

– Что вы собираетесь делать? – крикнул вдогонку Михаил.

– Поговорить с родителями Ани Малеевой, – бросил через плечо Белый. – Я выезжаю в Беломорск.

«Абонент временно недоступен… пожалуйста, перезвоните позднее…» – повторял и повторял в трубке механический голос оператора.

Чертыхнувшись, Белый сбежал по лестнице, проверяя, на месте ли ключи.

Из головы не шла рябина и птичьи перья. Точнее, только одно – перо из воронова крыла, застрявшее между рамами в его съёмной квартире.

Глава 21

Клювы и клыки

Морда у мужика была мясистая, протокольная, из-под выпирающих надбровных дуг злобно глядели глаза – один тёмный, другой затянутый молочной плёнкой. Мара плюнула в портрет, злорадно наблюдая, как слюна стекает по нарисованной переносице.

Все они одинаковые: и преступники, и те, кто их ищёт. Тупое злобное мужичьё, разрушающее всё, к чему прикасается. Они не понимают ценности жизни, не знают, каково вынашивать потомство, цедить молоко из тяжёлых окаменевших грудей, баюкать больного ребёнка, надрываться, таская тяжёлые котлы, растить неблагодарных детей и терять внуков. Её бывший муж был таким же. Отвратительный в своей правильности мудак, едва не потерявший дочь на детской площадке.

Тогда Мара металась по двору, тянула носом воздух, пытаясь найти Оксанин след – он вёл от песочницы до заброшенного пустыря, густо поросшего кустарниками и борщевиком. Сломаешь стебель – непременно заработаешь ожог. А лицо у Олега было такое же тупое, как у преступника на портрете.

– Куда ребёнка дел, ирод?! – Мара трясла его за воротник, обрывая пуговицы рубашки. – Угробил! Родную кровиночку угробил! Куда ты её отвёл, спрашиваю? В Лес?!

Рыдала, размазывая по щекам тушь.

– Она всё равно бы ушла туда рано или поздно! – отбрёхивался Олег. – Вспомни, чья она дочь!

– Твоя, птичья кровь! – брызгала слюной Мара. – Твоя, урод! Падальщик! Ищи теперь! Не найдёшь – душу выну!

Тогда Олег впервые её ударил – несильно, наотмашь, но этого хватило, чтобы закапала кровь. Мара охнула, глаза стали круглыми и пустыми, как плошки.

– Не прощу, – прошептала она. – Не для того мы чащу оставили, чтобы…

Она запнулась, глядя мимо Олега. В дальнем углу двора стояла Оксана и горько плакала, повторяя:

– Сесть… сесть, мама…

Мара сгребла дочь в охапку, целуя мокрое лицо. Потом, не сдержавшись, отшлёпала, приговаривая:

– Вот тебе, негодница! Будешь знать, как мамку пугать! Будешь! Теперь-то сесть долго не сможешь!

Оксана плакала, но не кричала, только хваталась за мать, оставляя на рукаве алые разводы. Кровь? Мара застонала, оседая в пыль и прижимая к щекам испачканные ладони. Железом не пахло, лишь густым ягодным соком: ладошки и рот девочки были перепачканы рябиной.

Гораздо позже Мара поняла, что Оксана не говорила «сесть». Тогда, выбравшись из Леса, она повторяла «съест».

Съест, мама!

Мара молча мылила Оксану в ванной, мучаясь от нахлынувшего страха. Олег не разговаривал с ней, сидел в кухне сгорбленный и мрачный, погружённый в собственные думы. Наверное, это было ошибкой. Все их решения были ошибкой – уйти к людям, в царство железа и стекла, предать память предков, смешать звериную и птичью кровь, чтобы выносить и родить потомство, связанное с Лесом уже по праву рождения.

Она сделала всё, чтобы дочь росла в неведении, – так было спокойнее всем. Не видеть Леса, не вспоминать о нём, закрыться мелкими бытовыми заботами, нудной работой, но страх нет-нет да и поднимал уродливую голову. В те дни, когда Оксана бунтовала, когда сбегала из дома или ревела, запершись в комнате, Мара ходила из угла в угол, прислушиваясь к шорохам за окном, придирчиво высматривая, не полезут ли из тщательно вычищенных углов хвощи и папоротники, не сложатся ли созвездия в рога Сохатого. Она первая подала на развод и не препятствовала отъезду мужа: кожа всё ещё зудела, точно помнила удар его костистой руки.

Так продолжалось ровно до появления Альбины, а теперь давние страхи воплотились в реальность, и Мара стояла у бумажной ориентировки под прицелом внимательных воробьиных глаз, слушая, как в отдалении ревут сирены скорых и машин патрульно-постовой службы.

– Лейтенант Фатин, вечер добрый, – справа от Мары материализовался мужчина в форме. – Знаете этого человека?

Мара моргнула, прогоняя воспоминания, изобразила удивление на лице.

– Первый раз вижу! Что же он натворил-то, сынок?

– Если увидите – сразу звоните сто двенадцать, – проигнорировал вопрос патрульный. – Вы приезжая?

– К дочери приехала погостить.

– У нас в последние дни очистные забились, – продолжил патрульный, разминая в пальцах сигарету. – Вы не пользуйтесь водой из-под крана, дважды в день у нас раздают бесплатно бутилированную воду для горожан, всем хватит.

Мара с готовностью закивала.

– А как же, сыночек! Спасибо! Позвоню, если того ирода увижу! Ишь, по морде видно преступник! – покосилась на ориентировку. Бельмастый глаз преступника походил на ледяную прорубь. – Как только таких земля держит? Ох, горе!

Она отходила поспешно, бочком, надеясь, что проверять документы не станут: в спешке оставила паспорт дома, а Лес этих бумажек вовсе не признавал.

Ныл пустой желудок. Долгая дорога выматывала, рождая чувство голода – но не того, который можно заглушить пирожками из закусочной. За долгое время жизни среди людей Мара почти забыла, какова на вкус жизненная сила двоедушника, и, вспомнив, желала вкусить её снова. Груди болели. Наверное, если снять блузку, она увидит на бюстгальтере кровавые разводы. Наверное, от неё воняло, как от бродяги, болотом и мокрой псиной. Да что с того? Следы вели её по улице Горького, мимо одинаковых домов к жилищу, облюбованному Вороньим царем.

За дверью стояла тишина. Мара сперва позвонила в звонок, потом долго стучала в дверь. На стук выглянула соседка – сухонькая старушка. У её ног крутилась, подёргивая хвостом, пятнистая кошка.

– Вы к Олегу Николаевичу? – полюбопытствовала старушка.

– К нему, – тяжело обронила Мара. – Дома?

– Где ж ему быть, сидит, как сыч, круглыми днями. А мужик хороший! Помогает, если что случится, кран мне починил третьего дня. Вы ему кто?

– Жена, – буркнула Мара.

– Поди ж ты! А у Олега Николаевича сейчас дочка гостит. Ваша?

– Одна? – Мара затаила дыхание.

– Вроде и одна, да как-то приволокла сюда мужика своего. Сама-то смазливая, а мужика нашла – ой дикого! Седого, как лунь! Глаза что у моей кошки, – старушка с кряхтением нагнулась, погладила выгнувшее спину животное. – Страшны-ый! Сразу видно, сидевший. Эх, девки! У меня самой…

Мара стиснула зубы и снова заколотила в дверь.

– А вы под ковриком ключик-то поищите, – сказала старушка. – Под ковриком всегда лежит, коли хозяев дома нет.

– Спасибо, – Мара пошарила под грязным ковром, нащупала холод металла.

– Нашли, что ли? – старушка вытянула шею. – Так я скажу, что вы приходили. А хотите, заходите ко мне на чай, я сегодня печеньки купила. Печеньки рассыпные, свежие!

Ключ с трудом повернулся в замке, Мара толкнула плечом дверь – открылась.

– Приду, – пообещала она, и, только закрыв за собой дверь, выругалась: – Старая кошёлка! Чтоб тебе любопытные глаза вороны выклевали!

Потянула носом – никого. Из ванной шёл мерзкий болотный смрад, да болотом Мару не удивить, сама в нём измаралась, насквозь вонью пропиталась. Ещё пахло травами и птичьим пером. И волком.

Мара остановилась посреди коридора, тяжело дыша и вслушиваясь в тишину.

Она не ждала встретить здесь волчий запах, подобралась, всматриваясь в густые тени, скрадывающие двери в кухню и спальню. Пальцы судорожно сгибались и разгибались, готовясь выпустить когти. Но никто не вышел, никто не собирался нападать.

Переступая с носка на пятку, Мара прокралась в комнату. Глаза, привычные к полумраку, не нуждались в электрическом освещении, а потому выхватывали скудную обстановку, ковёр на стене, скомканное на кровати покрывало, забытый свитер.

Мара сгребла его и, прижав к лицу, долго вдыхала такой родной и такой ненавистный Оксанин запах. Она была тут совершенно точно! Была и привезла с собой Альбину. Вот как отомстила матери, змея! За всю любовь, заботу, опеку от лесных тварей, самой страшной из которых был её собственный отец.

Зарычав, Мара отбросила свитер и пошлёпала на кухню, где человеческие запахи забивал густой травяной дух. В шкафчиках выстроились ряды жестяных и стеклянных банок: в них Мара безошибочно определила травяной сбор, толченый папоротник, сушёные рябиновые ягоды, жжённые птичьи перья и сон-траву – банка с ней оказалась заполненной всего на треть.

Её заваривали совсем недавно: чашки ещё хранили не до конца отмытый травяной дух. Рождённая из Перуновых молний и собранная в день летнего солнцестояния, сон-трава погружала в оцепенение, подобное смерти. Заваришь чашку – погибнешь, заваришь напёрсток – забудешь обо всем на свете.

Мара аккуратно завинтила крышку, спрятала банку во внутренний карман пальто. Пригодится.

Вернувшись в комнату, тщательно обнюхала и обыскала углы, шкафы, ванную комнату, заглянула под кровати. Как ни старалась – а следа внучки найти не могла, лишь сор да одежда, ненужное стариковское барахло да паутина. Совсем не Гнездо – всего лишь квартира одинокого старика.

Она рыскала в ванной, когда запоздало услышала в коридоре шаги. Знакомый старушечий голос что-то говорил, и Мара расслышала только «гости» и «жена».

Подскочив, ударилась макушкой о шкафчик и, просипев ругательства сквозь зубы, привалилась к холодной плитке плечом. Уходить поздно – дверь скрипнула, открываясь, и Мара подумала, что забыла закрыть её на замок.

С глухим рычанием она вывалилась в коридор:

– Попался, гнилое мясо!

Она навалилась на худое стариковское тело, сдавила шею. Старик хрипел, дёргался под ней, костлявые пальцы скребли половицы.

– Куда дочь дел? Внучку?! Убью, гнида!

Пол стал вязким, ноздреватым, как тающий снег. Смазались и разошлись стены, щетинясь колючками чертополоха. Взвыв, Мара с размаху ударила остроносое лицо – и оба рухнули в овраг. Покатились кубарем, обдирая локти и колени о корни. Извернувшись, старик оцарапал оголившееся запястье Мары до крови – не ногтями, птичьими лапами. Густо запахло пером и помётом.

Она успела отклониться от клюва – тот лишь чиркнул по щеке. Взвившись над головой, Ворон на лету сбрасывал дряхлую кожу: она осыпалась хлопьями, точно короста, превращалась в осенние листья и лишайник, руки оперились и стали крыльями, лишь глаза оставались человечьими – пронзительными и чёрными, наполненными хищной злобой.

Мара успела откатиться в кустарник, когда Ворон спикировал вниз. Воздушная волна подняла волосы на затылке, ударила по лицу, точно пощёчина. Зарычав, Мара выпустила когти и полоснула по голой икре. Железистый запах ударил в ноздри. Ворон поднялся вновь – теперь он распятым силуэтом чернел на фоне стремительно темнеющего неба. Выкатились крупные горошины звёзд. Сосны шумели, сплетаясь ветвями, тянули к Маре руки-ветви. Она переломила их челюстями и выгнула хребет, трансформируясь в нечто иное, отличное от человека.

Встав на задние лапы, Мара огласила Лес звериным рёвом.

Ворон обрушился вниз.

Гигантские крылья хлестали по голове, оглушая, не давая дышать. В ноздри лез пух. Мара крутилась на месте, уворачиваясь от клюва. Летели перья и шерсть. Она успела ухватить за перья и, тряхнув головой, отбросила Ворона на камни. Птица по-человечески застонала, волоча по земле повреждённое крыло. Мара грузно опустилась на четвереньки и потрусила к поверженному врагу. Из пасти текла и текла слюна – сегодня она хорошенько полакомится птичьей душой, и молоко снова станет жирным и белым, как было много столетий назад.

Мара подмяла под себя хрустнувшие тонкие кости и нацелила клыки. Опьянённая близкой победой и голодом, не заметила, как кроваво блеснул птичий зрачок.

Ворон ударил её клювом в лицо. Мара покатилась по траве, разбрызгивая кровь. Боль ослепляла, жаром растекалась по глазнице, и левая сторона Леса оставалась огненно-рыжей, а правая провалилась в багровую тьму. Она сопротивлялась слабо, когда почуяла острые когти на своей спине. Ворон рвал её остервенело, долбил по темени и позвонкам, выдирая из шкуры куски мяса. Уши заложило от клёкота, от осеннего ветра, воющего в кронах. Вытянув перед собой истерзанные, но всё-таки человеческие руки, Мара выдохнула вместе с кровью и стоном:

– Поща… ди!…

И прикрыла уцелевший глаз, готовясь к смерти.

Смерть не шла.

Пытка прекратилась.

Едва живая от ран, Мара дышала с присвистом, ощущая, как Ворон скользит по её телу вниз, от шеи к груди, как перья втягиваются в кожу, превращая крылья в костистые руки, как смертоносный клюв исчезает бесследно, уступая место жадным губам, приникающим к её соскам.

Давясь от возбуждения, Ворон тянул её молоко и кровь.

Раскинув руки, Мара лежала на скомканном половике в разгромленной стариковской квартире и бормотала сквозь слёзы и боль:

– Все… одинаковые… Всем вам нужно одно… Унизить женщину… Испить её досуха, истерзать… Лишить самого дорогого, обобрать до нитки… ох, нет моих сил… измучили меня… ох…

Он поднял окровавленное лицо. Тонкие губы кривились в усмешке, но глаза оставались холодными.

– Пришла чего?

– Сам… знаешь…

Ворон сел на корточки, свесив исцарапанные руки между худых коленей. Мара с запоздалым злорадством различила на голени рваную рану.

– Она принадлежит Лесу. Не тебе.

– Лес погибает. Знаешь, поди.

Мара подобрала голые ноги, села, опираясь спиной на стену. По животу текла сукровица, груди горели, горело изуродованное лицо, и всё со стороны правого глаза было погружено во тьму.

– Знаю, – отозвался Ворон. – Что тебе до него?

Мара ощерила зубы.

– Его шкуру твои провожатые едят, сука ты гнилая! Смерть за ним идёт! За тобой идёт, падальщик!

– Не дойдёт. Я сам теперь Смерть. Не зря ведь к людям сбежали. Будет новый Лес – из бетона и железа. И птицы будут железными. Уже небо бороздят, смердят погано, воздух отравленный стал, и земля отравленная, и вода. Да, вода – самое главное. Люди воду травят, а я буду людей.

– Ты Глота подговорил? – догадка ударила под дых.

Ворон хмыкнул, покачнулся на пятках, не сводя немигающий взгляд с искалеченной женщины.

– Прошли, Маша, те времена, когда ты на земле властвовала. Теперь другое царство настаёт, а те, кто за старые законы держатся, не проживут долго. Одну девчонку я потерял, а другую не отдам.

– Где она? – простонала Мара, дотронулась-таки до лица, пальцы ощутили влагу и слизь, в голове шумело, будто в ней сновали муравьи. – Сон-травой опоил? Увёл в Гнездо? Да как ты сладишь с девчонкой! Ты, мужик! Тебе ли нашу женскую душу понять? Я ей нужна! Я одна!

– Тебе зачем? – Ворон по-птичьи склонил голову. – В Лес её отведёшь? Силу передашь от крови звериной и птичьей? Передавай. Только по-своему не выучишь. Говорю тебе, прошло звериное царство, настанет новое. Здесь, у Белого моря, на рогах Сохатого, совью новое Гнездо, набью его человеческими косточками, сладким мясом, жизнью двоедушников. Падальщик, говоришь? Пускай, той падали хватит, чтобы мир перевернулся. Только внучку найду.

– Ты ведь забрал её, тварь! Куда дел?! Потерял кровиночку?!

Мара привстала, но тут же, охнув, опустилась обратно. Злость и обида жгли: по следу шла, не оборачиваясь, молоком делилась, уверенная в собственной силе, и так глупо попалась под клюв.

– Вмешался кто-то ещё, – ответил Ворон. – Вели её снегири в гнездо, а по пути потеряли, ни запаха не оставили, ни следа. Ты чуешь, Маша?

– Не чую, – призналась Мара. – Только сердцем чувствую. Материнское сердце всегда подскажет…

– Материнское, – задумчиво повторил Ворон и разом поднялся. – Спасибо за науку, Маша. И не серчай за глаз. В следующий раз посговорчивее будешь, а лучше вовсе мне на пути не попадайся.

Он принялся одеваться, изредка морщась от боли. Мара следила за ним, больше не делая попыток подняться. Душили рыдания, в груди разрасталась пустота – это был первый раз, когда Медведица проиграла битву.

Глава 22

Погоня

В кухонном шкафчике Оксана нашла нераспечатанную упаковку хлебцев и сгрызла сразу три штуки, запив кипячёной водой из чайника. Не спалось. Рассвет занимался нехотя, высветляя свинцовое небо: летом здесь никогда не заходит солнце, а теперь, чем ближе к зиме, тем дольше длится тьма. Наверное, здесь можно увидеть даже полярное сияние, но всё же Оксана надеялась, что успеет вернуться домой гораздо раньше, чем зима полноценно вступит в свои права.

Снег окончательно растаял, перемешал осенние краски, превратив ковёр из листьев в однородную бурую массу.

Оксана представила, как по этому ковру бредёт Альбина в окружении сонма снегирей. Её пальчики, наверное, совсем окоченели, она проголодалась и плачет, зовет маму, а мама сидит в чужой квартире, в тепле и относительной безопасности и ничем не может помочь дочке. Значит, она плохая мать и совершенно однозначно предательница, и если завтра Альбину найдут в овраге, присыпанную палой листвой, то виновата будет только она, только одна Оксана.

Тишину квартиры расколола трель звонка.

Вздрогнув от неожиданности, Оксана поджала ноги и сидела, парализованная беспричинным страхом. У Германа были ключи, а если он их потерял, то предупредил бы по телефону, не так ли? Тогда, может, соседи?

Сглотнув разбухший в горле комок, Оксана на цыпочках прокралась к двери.

– Мама… – шепнули из коридора.

Внутренности скрутило узлом.

Всхлипнув, Оксана бросилась к замку, взмокшие ладони скользили по металлу. Надрывное дребезжание звонка действовало на нервы, словно Альбина от нетерпения, от жгучего желания воссоединиться, наконец, с матерью, неотрывно прижимала палец к кнопке, висящей где-то высоко над головой, которую едва разглядела сама Оксана и которой, видно, нечасто пользовались.

Она медленно убрала руку с замка.

– Альбина, это правда ты? – спросила тихонько, не зная, слышат ли её с той стороны двери.

– Это я, мамочка, – тем же свистящим шёпотом ответили из коридора. – Мне холодно. Я хочу к тебе.

– Откуда ты узнала, где я?

Оксана отошла от двери. Сердце колотилось ужасающе быстро, глаза жгло подступающими слезами.

Альбина знала, где живет дедушка. Но знала ли, куда переехала мать в эту холодную осеннюю ночь, полную странных и страшных событий? И как дотянулась до кнопки звонка? Привстала на цыпочки? Подтащила к двери камни или кирпичи?

Стараясь не дышать, Оксана приоткрыла круглый зрачок дверного глазка. Снаружи царила тьма: кто-то выключил свет или выкрутил лампочку в коридоре. Едва заметными очертаниями на фоне тускло освещённого лестничного пролета темнели перила. Альбина давила на звонок и шумно дышала под дверью, оставаясь для Оксаны невидимкой.

– Ты помнишь, что рисовала перед приездом сюда?

Спросила – и прислушалась. Звонки разом прекратились.

За дверью натужно дышали, издавая булькающие звуки, будто в горле у того, кто прикидывался Альбиной, клокотала болотная жижа. Сквозь щели просачивалась гнилостная вонь.

Мягко и очень медленно, не сводя глаз с двери, Оксана принялась отступать назад, пока не упёрлась спиной в ручку ванной. Пальцы нашарили холодный металл, повернули.

Дверь содрогнулась от мощного удара снаружи – такой силой не могла обладать маленькая «солнечная» девочка. Визгливый, искажённый нечеловеческими модуляциями голос вопил из коридора:

– Птиц! Птиц! Девчонка рисовала птиц!

Оксана влетела в ванную, прижав дверь спиной и плача от ужаса. Взгляд блуждал по полкам – только зубные щётки, ёршик для чистки унитаза, пластиковые упаковки из-под шампуня и геля для душа. Ничего такого, что могло бы защитить Оксану от неведомого монстра, беснующегося за дверью квартиры.

Смрад болотных испарений стал явственнее. В канализации булькнуло, а из чёрного сливного отверстия ванны вспучился мутный пузырь. Прижав ладонь ко рту, Оксана с ужасом глядела, как вслед за ним ползли зелёные нити, оплетая акриловую поверхность, точно паутиной. Раздался мокрый хлопок, и Оксана завопила в голос, когда на борт ванны легла костистая ладонь.

– Не… бойся, – булькнуло существо, выбираясь из сливного отверстия. Голый хребет, состоящий из переплетения позвонков, рёбер и блестящего мяса с желтоватыми вкраплениями жира, изогнулся и выпрямился. С влажных волос ручьём потекла вода.

– Я пришла предупредить, – выбравшаяся из ванны девушка прошлёпала босыми ногами по полу, оставляя за собой вонючие мутные лужи, приблизила к Оксаниному лицу своё – зеленоватое, осунувшееся лицо мертвячки. – Ты помогла, поэтому и я помогаю. Слышишь?

За дверью набирал силу и ширился трубный вой, словно кто-то дул в полую жестяную трубу.

– Кто это был? – слабо спросила Оксана.

– Глина, перья да птичьи кости, – глаза навки по-кошачьи блеснули. – Это не твоя дочь, а просто морок. Не открывай. Дождись солнца, потом беги. Тебя ищут. И дочь твою ищут. Найдут – пожалеешь.

– Кто ищет? – шёпотом произнесла Оксана, хотя сама знала ответ.

– Чёрная Мать, – выдохнула навка. – Пожирательница душ, Великая Медведица.

Взмахом руки навка вычертила в воздухе водяную полосу, и та стала расползаться, точно прорубь во льду, и в той проруби, в водяном матовом окне увидела Оксана свою мать – сквозь бурелом, чернику и топи пробиралась она. На искривлённых губах пузырилась пена, в глазах плясали алые огни, а лицо было осунувшимся, ещё больше постаревшим, чем раньше. Замедлив шаг, женщина раздула крупные ноздри, принюхиваясь, между губами выскользнул широкий влажный язык. Вскрикнув, Оксана закрылась ладонями, и водяное зеркало лопнуло, обдав её брызгами.

– Беги! – повторила навка.

– Альбина… – простонала Оксана, оседая на пол.

– Её ведут к Белому морю, холодным берегам, на которых танцуют шаманы и духи, где прошёл Сохатый и запечатал в камне свои следы. Ты пока не видишь. Но я помогу.

Навка выхаркнула на свою бледную ладонь ил и болотную слизь. Приблизившись к полуобморочной женщине, она склонилась, коснувшись её лица влажными волосами.

– Позже прозреешь, – она вымазала слизью Оксанины веки и лоб и, с разбегу прыгнув в ванну, разлетелась на брызги.

Постанывая, Оксана вывалилась в коридор. Лицо жгло, перед глазами плавали огненные круги. Найдя в себе силы, чтобы подняться, она, пошатываясь, натянула джинсы и свитер, обтёрла лоб бумажными салфетками – на салфетке остались чёрные разводы.

За дверью стихло. Пульсировала лампа в ночнике, то погружая комнату в полумрак, то выхватывая чужую обстановку с точностью прожектора. Была ли русалка на самом деле или она очередное порождение Оксаниного кошмара? Привиделся ли отец?

Из-под ступни с шелестом выпорхнуло перо. Оксана запрыгала на одной ноге, чтобы не наступить на него снова – влажное поблёскивание наводило на мысли о торфяных глубинах, откуда пришла навка.

Ночник мигнул и погас – всего на миг, но этого хватило, чтобы Оксана успела испугаться и увидеть, что шторы в комнате распахнуты, а за окном хорошо различимые в сероватом свете медленно надвигающегося утра ждали снегири.

Великое полчище снегирей!

Они усыпали ветви гроздьями, алея грудным пухом и не сводя с Оксаны внимательных глаз. Множество чёрных бусинок, не мигая, буравили окно, выцеливая добычу.

Она медленно натянула второй носок и выпрямилась, отделённая от окна кроватью. Если прямо сейчас броситься к двери, успеешь сломать замок и пронестись по лестничным пролетам, минуя поджидающее чудовище. Может, и чудовища никакого не было? Одни перья и морок, права русалка. А лучше позвонить Герману.

Отступив на шаг, Оксана потянулась к телефону, лежащему на тумбочке.

В тот же миг стая снегирей хлынула в окно.

Они крошили стекло заострёнными длинными клювами, бились грудью, оставляя алые разводы. К рамам липли чёрные и розовые перья.

Не переставая кричать, Оксана ринулась к дверям, задёргала заедающий и никак не поддающийся замок. За спиной лопнуло стекло. Что-то ужалило в плечи и шею, и Оксана завертелась на месте, отмахиваясь руками от носящихся по комнате птиц.

Их крылья рождали ураган. Острые когти царапали кожу и рвали волосы, в глаза целились клювы – Оксана раскрутила над головой куртку, набросила её на голову, закрываясь от вездесущих клювов, крыльев и когтей.

Замок поддался с надсадным лязгом.

Оксана понеслась вниз, перепрыгивая через ступени и рискуя вывихнуть ногу – незавязанные шнурки на кроссовках путались. Лопнула и разлетелась осколками коридорная лампа. Что-то зашелестело в темноте, порхнуло в лицо со скрипучим карканьем – Оксана отбилась рукой. В волосах путалась мелюзга. Хватая круглые тельца, Оксана без жалости давила их пальцами, швыряла в лестничный пролёт, дрожа от омерзения и страха. Соседская кошка прыснула под лестницу и шипела оттуда, не решаясь вступить в схватку с разъярённым крылатым войском.

Давя подошвами хрупкие птичьи кости, Оксана выскочила на улицу. С лавочки сорвались воробьи – от их хаотичного мельтешения, от вспыхивающих очагов боли на лбу, щеках и руках Оксане хотелось кричать.

Сцепив зубы, она крутила над головой курткой, точно пращой. Бежала, спотыкаясь от бросающихся под ноги глупых голубей. В небе по кругу носились вороны, время от времени ланцетом взрезая воробьиную массу и нанося особенно болезненный удар в Оксанину спину. Должно быть, от куртки остались одни лохмотья, об этом сейчас не хотелось думать.

Оксана неслась почти вслепую, боясь лишний раз открывать глаза, взывала о помощи, срывая криком горло, но улицы оставались безлюдными, окна домов мертвыми.

По глазам полоснуло светом.

На миг Оксане показалось, что клюв особенно ловкой птицы достиг её зрачка, и она с размаху рухнула на колени, вконец изодрав джинсы. Завизжали тормоза. На Оксану дохнуло теплом салона, кто-то волоком втащил её на пассажирское сиденье, ударил по газам – машина сорвалась с места, ледоколом пропахивая одну за другой набегающие волны птиц.

– В порядке? – альбинос не сводил взгляда с дороги. Дворники беспрерывно работали, счищая с лобового стекла кровь и перья.

Оксана затрясла головой, давая волю слезам. Кожу головы жгло, слова застревали в горле.

Фары выжелтили возникшую на пути худощавую фигуру – прореженные у лба чёрные волосы, крючконосое лицо.

– Тормози! – завизжала Оксана, вывернула руль.

Машину повело.

Белый выругался, выравнивая руль. Чиркнув колесом о бордюр, машина обогнула человека и устремилась дальше.

– С ума сошла? – прикрикнул Герман. – Жить надоело?

– Это же мой папа!

Оксана обернулась через плечо и похолодела: отец нёсся над дорогой, не касаясь её ногами. Полы зимнего пальто трепал ветер, и казалось, что за его спиной развеваются чёрные крылья.

– Я же сказал: ждать меня и никуда не выходить! – не отвечая на её вопрос, рыкнул Герман.

На крышу обрушился удар.

Оксана заверещала, прикрывая голову ладонями. Как в дурном сне, она видела, что к боковому стеклу прижалось перевёрнутое лицо отца. Его чёрные, без зрачков и белков, глаза казались затянутыми нефтяной пленкой.

– Куда же ты собралась, медвежонок? – послышался искажённый рёвом ветра и гомоном птиц отцовский голос.

Отклонив голову, он ударил носом в окно – звук был такой, точно кто-то раскалывал лёд ледорубом.

Стекло пошло трещинами.

Герман вывернул руль. Машина вильнула, встряхивая пассажиров, и Оксана ухватила мужчину за плечо.

– Держись! – сквозь зубы процедил он, снова выкрутив руль.

Машину занесло, да так, что за окном закрутились калейдоскопом дома, деревья, столбы. Окно заволокло чёрным покрывалом, над головами зашелестело, словно гигантская птица взмахнула крыльями. Фонарь заслонила тень.

Запрокинув голову, сквозь пелену слёз Оксана видела повисший в небе силуэт – раскинутые крылья, переливающиеся иссиня-чёрным, пара горящих, как угли, глаз.

Взмахнув крыльями, фигура взмыла в небо. Не сводя с неё зачарованного взгляда, Оксана не сразу поняла, что они снова движутся – но задним ходом.

– Не надо… – запоздало простонала она.

– Иначе не оторвёмся, – бросил Герман. – Зажмурься!

Оксана подчинилась и сразу ощутила запах мокрой древесины, мха, болот, раздавленных ягод, шерсти, прелой листвы.

Они провалились в Лес.

Глава 23

Новое знакомство

– Попробуй, это вкусно.

Оксана послушно отхлебнула розоватый бульон. В желудке приятно потеплело.

– Вкусно! – подтвердила она, вылавливая кусочек лосося. – Но я всё равно не запомню названия.

– Лохикейтто, – подсказал Герман. – Национальный суп финских рыбаков. Знаешь, как распознать любую национальную кухню? В её основе еда бедняков. Что нашлось под рукой – картошка, рыба, овощи, лук, – всё это подавалось, кто во что горазд, в зависимости от региона.

– Моя мама всю жизнь проработала поварихой, – заметила Оксана. – Уж я-то знаю!

– Столовская еда до сих пор вызывает у меня жуткие воспоминания, – Герман закатил глаза. – Манная каша с комочками, рыбные котлеты и тёплое молоко с пенкой – мм, что может быть лучше!

Оксана рассмеялась.

– Привереда! Нет, правда, мама хорошо готовила. Я любила её обеды, особенно фирменную запеканку с макаронами, мясом и сыром. А ты что любил в детстве?

– Разное, – Герман ковырял ложкой в супе, выбирал кусочки пожирнее, к бульону не притрагивался. – Я рос странным ребёнком.

– А Альбина любила творожную запеканку со сгущёнкой, – грустно сказала Оксана. – Я, в отличие от мамы, так себе повар, но запеканку научилась делать. Знаешь, когда мы нашли ту девочку в овраге, я ведь сперва подумала, что это…

Она сглотнула, кусая губы, потом медленно вернулась к обеду.

Машина вынырнула из Леса в районе Сегежа у придорожного кафе. Оксана морщилась, терпеливо ожидая, пока Герман обработает её раны перекисью из аптечки, заматывала пластырем исцарапанные руки. После тщательно причесала волосы, чтобы скрыть вырванные клоки, но всё равно осталась недовольна внешним видом.

– Я похожа на бомжиху, – пожаловалась она, с досадой отворачивая зеркало. – Видела бы меня Альбина…

– Для неё ты самая лучшая, – серьёзно ответил Герман. – В детстве я мог только мечтать о такой матери.

– Не говори так, я плохая мать.

– Плохая мать сдаст больного ребёнка в детский дом, а не будет искать его по лесам и оврагам, и совершенно точно не будет винить себя за случившееся. Поверь, я знаю, о чём говорю.

Герман погладил её по руке. Оксана вздохнула, сжала его холодные пальцы. С ним было спокойно. Кем бы он ни был раньше – теперь от него веяло спокойствием и решимостью. Он сказал, что участок пути они проедут без приключений – так и случилось. Лес выбросил их, как пробку из бутылки шампанского, не прошло и получаса. И в том, что Оксана сначала ехала в арендованной машине Германа, а теперь обедала за его счёт и слушала его успокаивающий голос было что-то очаровательное.

– Я обязательно верну деньги, – пообещала она.

– Не беспокойся на этот счёт. К тому же деньги не мои. Это, скажем так, командировочные расходы.

– Расходы включают в себя спасение непутёвых девушек?

– Лучше назовём это программой по защите свидетеля, – Герман отставил тарелку и промокнул уголок рта салфеткой. – Кофе или чай?

– Кофе. А тебе?

– Воды.

Он отошёл и вернулся с горячей кружкой и маленькой пластиковой бутылкой.

– Надеюсь, вода здесь нормальная, – Оксана скосила на бутылку глаза.

– Будь иначе, мы бы оба почуяли. Расскажи ещё раз, что услышала от навки.

Оксана пересказала, прерываясь, чтобы отпить кофе. Он был дешёвым, отдавал горечью, но не в её положении было жаловаться. Бледное костистое лицо отца ещё стояло перед глазами. И была крылатая фигура, парящая над машиной. И птицы…

Оксана подумала, что всю жизнь теперь будет опасаться птиц.

Задумавшись, не сразу осознала, что Герман продолжительное время о чём-то рассказывает. Моргнула, извиняясь:

– Прости, я всё прослушала…

– Ничего, – он ободряюще улыбнулся. – Значит, сориентируешься на месте. Ты допила?

– Да. Подождёшь? Я отойду в уборную.

Отставив стул, она подошла к двери и заперла её на ржавую щеколду и долго с наслаждением умывалась холодной, зато чистой водой. Суп придал сил, и Оксане казалось, что нападение птиц произошло давно, а вовсе не сегодняшним утром.

Салфеток не оказалось, поэтому она просто обтёрла ладони о джинсы, с сожалением разглядывая порванные колени и прорехи на куртке. Одежду придётся купить новую, а это значило, что нужно просить деньги у Германа или возвращаться к отцу. О последнем думать совсем не хотелось.

Вздохнув, Оксана отвела взгляд и увидела график дежурств. Дешёвое кафе или нет, но уборка тут проходила ежедневно, об этом свидетельствовала относительная чистота, запах моющих средств и аккуратные подписи на бланке. Убирались тут дважды в день, утром и вечером. В графе под датой «восемнадцать-десять» стояла синяя завитушка.

Оксана приоткрыла рот.

Что-то было не так. Что-то неправильное было в этих подписях и датах. Но что?

Она зашарила по карманам, поздно вспомнив, что оставила телефон в машине. Выскочив из уборной, окликнула продавщицу:

– Простите! Вы не подскажете, какой сегодня день?

Та смерила её удивленным взглядом.

– Мы туристы, – сбивчиво произнесла Оксана. – Заблудились в лесу, едва вышли на дорогу, к машине. Пожалуйста!

– Понедельник, – ответила женщина.

Оксана стиснула виски. В них шумно толкалась кровь.

Вернувшись за столик, дрожащим голосом попросила у Германа смартфон и, сжав его, уставилась на дату и время.

Пятнадцатое октября.

– Сколько, по-твоему, мы пробыли в Лесу? – слабо спросила она.

– Минут тридцать, – прикинул Герман. – Вряд ли больше, мы потратили-то всего литра четыре.

– Три дня! – выпалила Оксана и рухнула на стул. – Мы пробыли в Лесу больше трёх дней…

Герман прошёл к соседнему столику. Обедающий мужчина оторвался от тарелки и полез в карман, и Оксана увидела, как белые брови Германа сдвинулись к переносице. Он возвращался, сгорбившись и растеряв былую веселость.

– Идём, – бросил Оксане, хватая со спинки стула свою мантию.

Она на ватных ногах подалась следом. Шаги Германа сделались широкими, скользящими – не шёл, а бежал. Рывком распахнул дверь машины.

– Садись.

– Как это может быть, Герман? – взмолилась Оксана, хватая его за рукав. – Я схожу с ума?

– Нет, – оборвал он. – Это Лес. Помнишь, я говорил про временную аномалию? Иногда такое случается. Можно провалиться в прошлое или… оказаться в будущем. Мы пробыли в Лесу три дня. Понимаешь, что это значит?

Она затрясла головой, не в силах понять и принять случившееся. Экран телефона мерцал, отсчитывая минуты прошедшей пятницы.

– Это значит, мы рискуем не успеть, – Герман ответил на свой же вопрос и, заведя мотор, рванул с места.

– Куда? – прошептала Оксана, поглядывая, как за поворотом исчезает кафе, как сосны обступают со всех сторон, а за ними то здесь, то там мелькают проплешины карельских озер. Она боялась услышать ответ, но Герман всё-таки сказал:

– Я должен поговорить с родителями Ани Малеевой до того, как наступит полнолуние.

На полпути к Беломорску за руль села Оксана. Герман долго читал что-то с экрана смартфона, оба входящих звонка сбросил, и Оксана не стала спрашивать, почему и от кого были эти звонки.

Город встретил облупившимся указателем и спрятанными за сеткой забора сооружениями ГЭС. Оксана смотрела во все глаза, чтобы увидеть хоть кусочек Белого моря, но видела только пену на реке да неказистые, давно не ремонтированные малоэтажные дома.

– Я где-то читала, что Беломорск называют самым депрессивным городом России, – сказала Оксана.

Не отрываясь от смартфона, Герман пожал плечами:

– Журналисты любят придумывать броские названия. Людоед-оборотень из Выборга, самый депрессивный город, ужасная мать. Ярлыки удобно включить в матрицу мироздания, жизнь с ними становится понятнее и проще. Тасуй их, как гадальные карты, а толкование подсмотришь в инструкции, которую тоже кто-то придумал за нас.

Он неосознанным движением потёр татуировку на шее. Оксана тряхнула головой.

– Нет, правда! Погляди сам! Городки, подобные Беломорску, напоминают мне одиноких пенсионеров. Живут себе в старых хрущёвках, где прогнила канализация, а зимой вымерзают батареи, зато стены обвешаны почётными грамотами с прежней работы. И ничего нет у этих старичков – только воспоминания. И может, надежда, что однажды кто-то вспомнит о них. Но время идёт, и никто не вспоминает…

– Смерть – естественное завершение жизни, – возразил Герман.

– Не так страшна смерть, как забвение. Мне всегда казалось это самым страшным. Стать устаревшим, ненужным, брошенным. У меня всегда бегут мурашки от подобных мест. Эти города похожи на надгробные плиты.

Она умолкла, снижая на мосту скорость. Река бурлила, перекатываясь через каменистые пороги. По правую руку мелькнул скромный обелиск. Оксана потёрла лоб.

– Наверное, я просто нервничаю из-за потерянных дней, – призналась она. – И боюсь, что за это время Альбина стала дальше от меня. Думаешь, разговор с родными той девочки, Ани, чем-то поможет?

– Очень на это надеюсь, – серьёзно ответил Герман.

Он опустил стекло и высунулся наружу, вдыхая промозглый воздух. Краем глаза Оксана заметила, как он аккуратно вынимает из ноздрей марлевые шарики.

– Ты знаешь, куда ехать?

– Нет, адрес я не получил. Придётся немного покататься по городу, пройтись по дворам и магазинам.

– И что тогда?

Герман обернулся, смерив Оксану, как ей показалось, снисходительным взглядом.

– Я учую их, – терпеливо пояснил он.

Следующие пару часов они колесили по улицам, останавливаясь возле продуктовых магазинов. Оксана ждала в машине и мучилась от неопределенности, пока Герман прочёсывал помещения. Он принес ей упаковку чипсов, а половину варёной колбасы скормил двум бездомным собакам.

– Если хочешь, можешь заехать в какой-нибудь магазин одежды, – сказал он Оксане, в очередной раз возвращаясь в машину. – Подождёшь меня там и заодно купишь новые брюки.

– Прошу, не сейчас, – простонала она. – Я сойду с ума от волнения. Мне и так кажется, что мы ищем иголку в стоге сена.

– Я специалист по поиску иголок. Давай-ка на ту улицу.

Оксана послушно повернула и, переваливаясь через лежачих полицейских, проехала мимо школы, возле которой стояла и украдкой курила стайка подростков. Это напомнило о школьных годах, когда Оксана также тайком от матери покуривала за гаражами, а потом мать била её по губам и заставляла мыть рот с мылом – она всегда прекрасно чувствовала запахи, теперь Оксана понимала, почему.

– Останови-ка тут!

Герман указал на свободный парковочный карман. Оксана вышла следом, ёжась от пронизывающего ветра. Небо в Беломорске ещё ниже, в воздухе – морось, от этого становилось неуютнее и тоскливее, и Оксана, стиснув зубы, перепрыгивала через лужи и грязь, думая о том, что перво-наперво купила бы себе новые кроссовки.

– Привет, ребята, – Герман остановился на расстоянии пары метров от мальчишек. Они покосились недобро, пряча за спинами сигареты, молчали. – Сигаретой не угостите?

– Нету, – буркнул один, мотнув спадающей на лоб челкой.

– Представляете, оставил в офисе, – вздохнул Герман. – А возвращаться уже поздно…

– Нет у нас ничего! – повторил пацан с чёлкой.

– Брось, Димон! – вмешался другой парень, высокий и полный, и опустил руку с тлеющим окурком. – Поделимся, предположим. А вы нам что?

– А что нужно? – навострил уши Герман.

– Пиво купите?

– Да я ведь и карту забыл…

– Деньги дадим, а несовершеннолетним не продают. Ну что, выручим друг друга?

– Идёт, – согласился Герман и махнул Оксане рукой.

Она подошла, краснея от стыда за внешний вид и стараясь не обращать внимания на неприкрытые улыбки пацанов.

– Твоя? – спросил толстяк.

– Ну, – ответил Герман. – Давай деньги, Ксюха сейчас быстро метнётся. Правда, Ксюх?

– Не рано ли пиво пить? – выцедила она.

– А ты что, мать моя? – изумился толстяк. – Да пожалуйста, мы и других найдём.

– Пошли отсюда, Толян, – тот, которого назвали Димоном, раздавил ботинком окурок и вразвалку побрёл от школы. Герман за его спиной подавал бровями знаки.

– Я куплю! – поспешно крикнула Оксана. – Извините…

Взяв мятые купюры, пересекла дорогу, чувствуя лопатками обжигающие взгляды пацанов и ругая себя последними словами. За кого её приняли? За бездомную алкоголичку? Щёки полыхали от обиды, но она выбрала дешёвую полторашку, терпеливо выдержала взгляд кассирши, взяла чек, сдачу, и уже на улице заметила, как ей машет Толян.

– Сюда иди!

Они расположились на рассохшейся скамейке в глубине двора. Толян зубами открутил крышку, приложился первым. Димон по-прежнему отмалчивался. Герман разминал пальцами сигарету, но так и не закурил. И не будет, поняла Оксана.

– Что-то я вас тут раньше не видел, – сказал словоохотливый толстяк.

– Мы туристы, – ответил Герман. – Приехали на петроглифы посмотреть.

– Ты же сказал, что сигареты в офисе остались? – Димон впервые поднял голову, и Оксана поразилась, насколько тревожными и настороженными были его глаза.

– Всё верно, в офисе, – закивал Герман. – Мы из Петрозаводска, устроили себе активный уик-энд. Так что, как к петроглифам проехать?

– Сегодня понедельник, – снова сказал Димон.

– А у нас суббота рабочая, понедельник – выходной, – нашлась Оксана.

– А ты что у нас, Шерлок Холмс? – заржал толстяк, передавая другу бутылку. – Пусть хоть откуда едут!

– Я просто не люблю, когда врут, – сказал Димон, глядя прямо Оксане в глаза. Она поёжилась от его взгляда, переступила с ноги на ногу – садиться на мокрую скамью не хотелось.

– Ты прав, – сказала Оксана, игнорируя знаки Германа. – Мы не туристы и приехали вовсе не на Петроглифы. Мы волонтеры «Лизы Алерт». Слышали о пропавших детях в районе Медвежьегорска?

– А то! – рыгнул Толян. – У нас тут тоже всех на уши подняли, чуть ли не каждый день участковые с лекциями приходят, втирают, что надо быть осторожными, из школы сразу домой и с чужими не разговаривать.

– Правильно втирают, – подтвердила Оксана. – Мы незнакомые, а сидим сейчас с вами в чужом дворе, пьём пиво и разговариваем. А вы у нас даже документы не попросили.

– Я пошёл, – Димон рывком поднялся со скамейки.

– Ты чего? – удивился Толян. – Испугался, что ли? Думаешь, если твоя сестра пропала сто лет назад, то и ты кому-то сдался?

Он фыркнул, расплескав пиво.

– Иди на хер! – огрызнулся Димон.

– У тебя пропала сестра? – заинтересовался Герман, поднимаясь следом.

«Нашёл», – подумала Оксана.

Сердце взволнованно заколотилось. Она уже готова была простить дурацкое представление Германа и унизительную покупку спиртного.

– Никто у меня не пропадал! – бросил через плечо Димон. – А ты заткнись!

– И когда это произошло? – не сдавался Герман.

– Да лет сто назад, говорю же! – махнул рукой Толян. – Ну, предположим, не сто. Десять. Какая разница?

– Как её звали? – не унимался Герман, выуживая из кармана сложенные вчетверо листок. – Случайно, не Аня Малеева? Пожалуйста! Это очень важно!

Он расправил ориентировку, и Оксана сжалась – уж очень девочка с фото походила на Альбину.

Димон развернулся. Его ноздри раздувались, кадык ходил ходуном.

– Валите! – сказал он. – Ещё раз увижу здесь – не поздоровится! Я серьёзно!

Сверкнув глазами, побрёл прочь, потом ускорил шаг. Толян покрутил головой.

– Вы на него не обижайтесь, он немного того. И мать такая же. Как сестра пропала, так кукуха и поехала. Мать внушила, что и за ним потом придут. Ну, вы и пришли, выходит.

– А где они живут? – осведомился Герман. – По какому адресу, можешь сказать? Мы правда волонтёры, вот удостоверение.

Раскрыл книжицу в твёрдом переплете.

– За мостом, на Пашкова, – толстяк дёрнул подбородком, показывая направление. – Только не говорите, что я сказал. Ага?

– Ага, – согласился Герман, и Оксана усмехнулась: паренёк, похоже, слишком наивен. – Ну, тогда бывай, Толян. Спасибо за помощь.

– Может, хоть вы со мной выпьете? – Толян протянул бутылку. – Скучно.

– Давай.

Герман принял полторашку и с размаху зашвырнул её в кусты, потом отсчитал мелочь и ссыпал её в карман толстяка.

– Ещё раз увижу с бутылкой и сигаретами – уши надеру, – пригрозил он и, потрепав Толяна по плечу, направился к машине.

Оксана шла за ним и прятала улыбку. Подумалось, что Герману очень идёт роль папы. Жаль, что у её Альбины такого не было. Ещё страшнее – что, вероятно, не будет.

Глава 24

Мемориал

Подъезд провонял котами. От изрисованной граффити стены пластами отслаивалась штукатурка, лампочка едва освещала лестничные пролёты, и Оксана во все глаза глядела под ноги, чтобы не оступиться или не вляпаться в едва подсохшую лужу. Дом подлежал сносу и стоял только благодаря божьей помощи, но расселять его не думали. Из-за дверей доносились звуки телепередач, детский плач и ругань.

Герман дважды нажал кнопку звонка, прислушиваясь к шаркающим шагам.

– Пожалуйста, откройте, я из полиции.

Он держал наготове удостоверение, которое Оксана никогда не видела толком, но на котором отчётливо синела круглая печать и чья-то витиеватая подпись.

Она одёрнула новенький пуховик, поправила выбившиеся из-под шапочки волосы. Из-за двери протянулась полоска света.

– Кто? – женский голос казался приглушённым. Лицо пряталось в тенях и было неразличимо.

– Лейтенант Резников, – представился Герман.

– Что Дима опять натворил? – женщина шире приоткрыла дверь, и у Оксаны сжалось сердце при виде осунувшегося лица, опущенных уголков губ и встрёпанных, собранных в небрежный пучок поседевших волос.

– Распитие спиртных напитков в общественных местах, – Герман убрал удостоверение и с готовностью развернул только что купленный, но предусмотрительно исчёрканный в нескольких местах блокнот. – Вы позволите?

Женщина посторонилась, косясь на вошедших со смесью недоверия и смущения.

– Где он?

– В детской комнате.

– Почему не позвонили?

Женщина схватилась за сердце, и Оксана подняла ладонь:

– Нет, нет, не пугайтесь! С ним всё в порядке! Его отпустят сразу же, когда…

– Когда составим протокол, – пришёл на помощь Герман. – Но вам нужно явиться в комиссию по делам несовершеннолетних, как только мы назначим дату.

Женщина тяжело дышала, прикрыв глаза. Вытянув шею, Оксана окинула оценивающим взглядом захламленный коридор, велосипед у стены, потёртый линолеум, наддверные шкафчики на входе в кухню, вместо комнатной двери – занавески из стекляруса.

– Как к вам обращаться? – спросил Герман.

– Ирина Михайловна…

– Как мы уже сказали, Ирина Михайловна, на вашего сына составлен протокол за распитие спиртных напитков, а ещё курение на территории школы. Это, – Герман указал на Оксану, – новый социальный педагог. Она должна составить акт обследования жилищных условий. Где можно присесть?

Женщина молча побрела на кухню.

Здесь пахло жареным луком, котлетами и немного плесенью. На плите возвышалась большая кастрюля, под потолком сушилось бельё.

– Вы простите, я только пришла с работы, – принялась оправдываться Ирина Михайловна. – Думала, Дима уже дома, а он… вот так, значит. Вы холодильник будете смотреть?

Оксана стушевалась, замявшись в дверном проёме.

– Обязательно, – Герман деловито распахнул дверцы холодильника. – Оксана Олеговна, запишите: есть мясные полуфабрикаты, кефир, макароны.

– Я только что сварила борщ, – робко заметила женщина.

– Запомню, – ответила Оксана. – Составлю акт на работе, а вы потом подпишете, когда прочтёте, хорошо?

Ирина Михайловна кивнула.

– Вы знаете, я ведь воспитываю его одна. Работаю в две смены, чтобы хоть немного заработать на репетитора. Дима будет сдавать ЕГЭ по биологии, хочет поступать в медицинский, если хватит средств. Откладываю понемногу. А возраст такой, что мать уже не авторитет, сам всё знает и умеет. Вы не думайте, Дима хороший, он летом в центре занятости подрабатывает. Но вот иногда чудит. А большой ли штраф будет?

– Как комиссия решит, – выкрутился Герман. – Это вторая административка?

– Третья… Я ведь ещё прошлый штраф не оплатила.

– Квитанцию покажете?

Ирина Михайловна прошла в комнату – проходную, заставленную массивными шкафами. В углу чернел телевизор, за тюлем на подоконнике виднелись пластиковые ёмкости с рассадой.

– Где-то тут была, я все квитанции сохраняю, за коммуналку тоже, – бормотала женщина, выдвигая один за другим ящички. – Стараюсь, как могу. Тяжело одной ребёнка поднимать, а ведь мальчику отец нужен. Мы ведь раньше неплохо жили! И работа была, и счастье… Как Анечка пропала – так всё рушиться стало, а ведь Дима её любил, очень любил!

Оксана и Герман переглянулись. Ирина Михайловна извлекла из прозрачного файла сложенную вдвое бумажку.

– Вот, посмотрите. Я оплачу, как только зарплату дадут.

– Аня – это Димина сестра? – уточнила Оксана. – А что с ней случилось?

Ирина Михайловна странно на неё посмотрела, и Герман снова вмешался:

– Оксана Олеговна новенькая, не знает, как десять лет назад весь отдел на ушах стоял.

– Да, сложное время, – вздохнула женщина, опуская глаза. – Уж так надеялись найти, во всех газетах, по местному каналу сводки давали. Диме тогда всего-ничего четыре годика было, а всё равно помнит, как сестру искал, плакал, спрашивал: «Мама, когда же Аня вернётся?» У меня так сердце и рвалось. Сначала хотели найти её хоть мёртвую, чтобы знать, куда поминать приходить, а так – ни могилки, ничего. И знать не знаешь, где? Как? Жива ли? Я когда спать ложусь, всё представляю, что жива, пусть в детском доме, путь в чьей-то семье – всё равно. Ведь так бывает, что люди теряют память? Может, и она… Выросла, поступила в институт. Может, и замуж вышла. Представляю, а у самой слёзы катятся, всё катятся из глаз, и сердце рвётся. Дима сердится. Говорит: «Нет её! Забудь!» А я не могу.

Она украдкой промокнула глаза. Оксана готова была провалиться сквозь землю – горе витало в воздухе физически ощутимым туманом.

– Соболезную вашей потере, – сочувствующе произнес Герман. – Но давайте вернёмся на кухню, нужно заполнить бланк. Работа…

Он развёл руками.

Оксана, было, потянулась следом, но Герман её осадил:

– Оксана Олеговна, пока осмотрите комнату Дмитрия. Вы ведь позволите, Ирина Михайловна?

– Да, пожалуйста, – рассеянно отозвалась та. – Только не трогайте ничего. Я недавно Диме ноутбук купила. Хороший, как раз для учебы. У него там всё под паролем.

– Не трону, – пообещала Оксана. – Спасибо вам.

Слова прозвучали искренне. Что-то в этой женщине трогало её. Оксана вспомнила разговор с матерью погибшей девочки в полицейском участке, вспомнила собственное детство без отца. Тогда ей не нужны были ни куклы, ни ноутбуки – она хотела, чтобы папа вернулся и жил с мамой одной семьёй, как раньше. У мальчика с непослушной чёлкой исчез не только отец, но и сестра. Каково ему было расти с призраком девочки за плечом?

Выключатель щёлкнул, озарив комнату тёплым светом. Слева от окна стояла наспех заправленная кровать, на стуле лежали джинсы, письменный стол оказался завален учебниками и заставлен фигурками аниме. На крышке ноутбука тоже были анимешные наклейки – его Оксана трогать не стала. Всё её внимание приковала противоположная стена.

Обоев не было видно за плотным ковром газетных вырезок, школьных грамот и фотографий. С них на Оксану смотрела уже знакомая девочка с длинными светлыми волосами. Вот она совсем маленькая, на трёхколесном велосипеде, смеётся над чем-то. Вот стоит в пушистой шапке среди сугробов. Вот она же с букетом лилий в нарядном платьице – первоклассница. Вот с братом сидит на каруселях. А на последнем фото она копия своего портрета с ориентировок. Такая же ориентировка в оранжевой рамке висела в самом низу, чёрным жирным шрифтом значилось её имя, возраст, особые приметы – сердце Оксаны ёкнуло, такая же ориентировка могла бы появиться и на Альбину. Могла бы – если бы остались хоть какие-то упоминания о ней.

Пол под фотографиями был завален плюшевыми игрушками и старыми куклами. Стоял знакомый по фото трёхколесный велосипед.

Мемориал пропавшей девочки. Овеществлённое горе.

Оксана прижалась спиной к стене. Голова плыла, дышать становилось трудно, будто воздух в комнате стал гуще и тяжелее.

– Герман… – слабо позвала она.

Под холмиком из игрушек лежало что-то ещё. Что-то, отражающее тусклый потолочный свет и поблескивающее красным полиэстером – куртка с разодранным рукавом.

– Герман!

Оксана застонала, сползая по стенке вниз.

Перевертень вбежал в комнату и так же, как сама Оксана, застыл на пороге. Его глаза полыхнули жёлтым пламенем.

– Это память об Анечке, – послышался голос Ирины Михайловны. – Всё, что после неё осталось. Когда Дима подрос, я хотела убрать все фотографии и игрушки, но Дима не дал. Сказал, что тоже хочет сохранить о сестре память. Они с Аней были очень близки…

– Там, – прошептала Оксана. – Куртка!

Герман опомнился, шагнул к стене. Хозяйка подалась следом, заламывая руки, умоляя:

– Не трогайте! Прошу вас! Дима будет очень недоволен! Вы не имеет права трогать!

– Я не стану, – сказал Герман, и в его голосе Оксана уловила лёд. – Достаньте сами. Ту красную куртку.

– Это Анины вещи, – сказала женщина, дрожащими руками выгребая куртку из-под завала. – Она была в ней в день пропажи. Всё, что от неё осталось. Она до сих пор пахнет Анечкой!

Герман прижал куртку к носу. Глаза у Ирины Михайловны стали круглыми от испуга.

– Почему рукав разодран? – осведомился альбинос.

– Я не хочу об этом думать!

– Такая же куртка была у пропавшей недавно девочки. Альбина Воронцова. Вам знакомо это имя? Мы нашли только обрывок ткани с рукава. Уверен, что, если приложить его сюда, ткань подойдет совершенно точно!

– Отдайте! – женщина рванула куртку на себя. Из кармана шлёпнулся свернутый пакетик с чем-то темным, рассыпчатым. Оксана машинально подняла его, уловив смутно знакомый травянистый запах.

Хлопнула, открываясь и закрываясь, входная дверь.

– Мама? Ты дома?

Оксана подняла увлажнившиеся глаза, глядя на возникшего в дверном проёме подростка.

– Димочка! – ахнула Ирина Михайловна. – Тебя уже выпустили из детской комнаты?

– Откуда? – переспросил Димон и перевел тяжёлый взгляд с Германа на Оксану. – Кто эти люди, мама? Я ведь сколько раз говорил тебе никому не открывать и никого не впускать!

– Но твой новый социальный педагог сказала…

– У нас нет новых социальных педагогов! – отрезал Димон, сжимая и разжимая кулаки. – И я не знаю, кто эти люди и что им надо, но они не из школы и не из полиции!

– Они расспрашивали об Анечке…

– Ах вот как!

Димон шагнул навстречу Герману, на его скулах играли желваки.

– Мы всё объясним.

– Нечего объяснять! Мама, эти люди, наверное, журналисты! Из тех, кто рад поживиться на чужом горе! Сначала они расспрашивали меня, потом каким-то образом получили наш адрес. Прошло столько лет – а вы никак не успокоитесь?! Пошли вон!

– Я уполномочен проводить расследование в установленных законом рамках, – Герман выудил фальшивое удостоверение.

– Мне срать на твою туфту! Забирай свою шалаву и вали!

– Твоя сестра была найдена мёртвой в районе Медвежьегорска! – Герман тоже повысил голос. – Ей всё так же двенадцать лет. Не знаете, как такое могло произойти?

– Замолчите! – Ирина Михайловна сжала ладонями голову. – Это неправда! Неправда! Это не она!

– Эту куртку должны были изъять как вещественное доказательство! У нас пропадают дети! Вам известно такое имя, как Альбина Воронцова? А Наташа Захарова? Нет? Что ж, вас всё равно должны были вызвать на опознание тела! Повесткой или по телефону! Но вы ещё здесь! Почему?

– Не было никакой повестки! Никто не звонил!

Оксана заметила, как заюлили глаза подростка. Стиснув зубы, он откинул со лба упрямо лезущую в глаза чёлку.

– Уходите, – тяжело дыша, сказала Ирина Михайловна. – Или я вызову полицию и скажу, что вы угрожали мне и моему сыну.

Их взгляды пересеклись. Оксана взяла Германа за руку.

– Идём. Пожалуйста.

Он дёрнул уголком рта.

– Хорошо. В таком случае, Ирина Михайловна, мы действительно пришлём вам повестку и очень скоро.

Сжав Оксанины пальцы, Герман прошёл к выходу. У двери обернулся:

– И всё-таки советую провести беседу с сыном. Он распивает пиво после школы, так что новая административка только вопрос времени. До свидания.

Они выскользнули в коридорный полумрак. Оксана цеплялась за рукав Германа, чувствуя, как противно дрожат колени и ноет в груди.

– Думаю, им звонили, – сказала она. – Но на звонок ответил Дима и ничего не сообщил матери.

– Я тоже так думаю, – согласился Герман. – Мне совсем не понравился этот мемориал имени Ани Малеевой.

– Мне тоже. Господи, даже мурашки бегут! Каково жить в одной комнате с призраком погибшей девочки? И Альбинина куртка! Я уверена, что это Альбинина куртка! Боже!

Она всё-таки споткнулась, и Герман притянул её к себе. Зарывшись лицом в тёплую мантию, Оксана давилась слезами и думала – как холодно, должно быть, Альбине, как ей страшно и одиноко.

– Это её куртка, – подтвердил Герман, неумело поглаживая Оксану по плечам. – Но это ещё не говорит о том, что Альбина мертва. – Оксана застонала, и Герман поспешил исправиться: – Будь она мертва, я учуял бы запах. Но я чувствовал только рябину и менструальную кровь. А ещё запах сырости и болота. От Димы смердело сыростью и болотом, а вовсе не пивом и сигаретами, как раньше. Я не знаю, где он пропадал последние пару часов, но обязательно узнаю. Обещаю.

Оксана шмыгнула носом, отстраняясь и шаря в карманах куртки в поисках салфетки, но не нашла, зато пальцы наткнулись на свёрнутый пакетик.

– Вот это выпало из Альбининой куртки, – она выудила его и протянула Герману. – У этой штуки странный и будто бы знакомый запах. Как думаешь, это травка?

Альбинос тщательно изучил содержимое и потянул носом, растирая между пальцами порошок.

– Это совершенно точно трава, но совсем не марихуана. Ты что-нибудь слышала про сон-траву?

Оксана мотнула головой.

– Я расскажу, – пообещал Герман. – Но сначала мне нужно спокойно подумать. У тебя работает телефон? Давай-ка подыщем квартиру, не в машине же ночевать.

Глава 25

Зверь пробуждается

Пока Оксана медленно ела пиццу, Герман звонил кому-то из коридора. Навострив уши, она пыталась уловить хоть слово, но различала только раздражение в голосе мужчины и сама с усилием сдерживала рвущуюся истерику.

Она готова была вернуться в квартиру Малеевых прямо сейчас. Схватить за грудки эту женщину с вечно виноватыми глазами, вытрясти всё, что знает о её сыне, пропаже Ани, появлении в её доме красной куртки с оборванным рукавом. От бессилия хотелось выть. Время неумолимо утекало сквозь пальцы, всё дальше отдаляя Оксану от дочери. Время двигалось к зиме. Осенние листья спрессовывались под ледяной коркой, сгущались тучи – вот-вот повалит снег. Но Герман говорил, что это к лучшему, и плотно задёргивал шторы, проверяя, не осталось ли между ними щели, куда мог бы просочиться свет уличного фонаря.

– Хреновы бюрократы! – ругаясь, Герман вернулся в квартиру и бросил телефон на обувницу. – Ждут, пока рассмотрят ходатайство о постановлении на производство обыска. Семья Малеевых сейчас – пострадавшая сторона, а наличие маленького семейного мемориала вовсе не повод вламываться в их квартиру, чтоб перетряхнуть вещи.

– У них Альбинина куртка! – напомнила Оксана.

– Только это ничего не даёт! – бросил Герман, подходя к окну и в который раз проверяя, насколько плотно задвинуты шторы. – Единственное, что я могу сделать – представить гигиенические средства, найденные в твоей сумке, а ещё результаты ДНК, которые доказывают, что на обрывке ткани чья-то чужая кровь.

Оксана схватилась за голову.

Мир вращался вокруг неё, будто в дурацком калейдоскопе. В нём по кругу сновали ополоумевшие снегири. Немигающим взглядом глядел с другой стороны стекла отец, и ещё был рисунок, оставленный Альбиной.

Герман обнял её со спины неумело, будто стесняясь.

– Нам нужно подождать, – проникновенно заговорил он. – Может быть, снова опросить Малеевых. Сфотографировать газетные вырезки и игрушки. Допросить Диму. Он где-то пропадал, пока мы разговаривали с его матерью, и у него дома хранилась сон-трава. Не знаю, как он замешан в деле погибших детей и замешан ли вообще, но я обязательно поговорю с ним. Только не завтра.

– Почему? Почему мы снова должны ждать?!

Оксана подняла лицо. Взгляд Германа казался напряжённым.

– Мне нужно подумать.

– Если у тебя есть соображения, поделись со мной! Если ты забыл – моя дочь тоже подвергается опасности! Я не хочу найти её мёртвой!

– Мой начальник уверен, что убийца действует через Лес, – сказал Герман. – Он необязательно может быть двоедушником. Он может быть колдуном.

– Я не понимаю.

– Есть люди, которые не имеют звериной души, но изучают древние магические знания – кто-то получает их из книг, а кому-то передают их по наследству. Наверняка ты знаешь о потомственных ведьмах или колдунах. Воображают, будто они договариваются с нечистой силой, только это не совсем верно. Они договариваются с Лесом. Даже не обладая звериной душой, колдуны видят то, что остаётся невидимым для обычного человека. Кто-то умеет поднимать покойников, кто-то – перекидываться в зверя. А кто-то отнимает непрожитые годы у людей. У тех, кому отмерено куда больше времени. У детей.

– Разве это возможно?

– В Лесу возможно всё. Мы потеряли с тобой три дня, Аня Малеева – десять лет. Пока мы ехали сюда, я изучал архивы и вот что обнаружил. Ровно десять лет назад по Карелии и Ленинградской области прокатилась волна пропаж. Шестерых детей нашли в течение недели мёртвыми. Про рябину в отчётах не упоминалось, а смерти списали на несчастный случай и переохлаждение. В нулевых – опять массовые смерти детей в лесах, только на этот раз в Архангельской области. Найдено девять погибших, ещё восемнадцать пропали без вести. В девяностых под Мурманском найдено ещё шесть погибших, пропавших – пятнадцать. В восьмидесятых – пропажи под Псковом и Тверью. Далее ничего найти не удалось, многие архивы засекречены, но я уверен, что, если копнуть ещё – мы обнаружим одни и те же массовые исчезновения детей с перерывом в каждые десять лет.

– Этого не может быть, – слабо проговорила Оксана.

– Не может, – отозвался Герман. – Но происходит. Мы имеем дело или с одним серийным убийцей, или с целой сектой. Ты слышала что-то о белоглазой чуди?

Оксана мотнула встрёпанными волосами.

– Это мифический народ, по преданиям ушедший под землю. Никита говорил про неких людей с белыми глазами, которые ждут его под землёй. Его друг рассказывал о человеке с бельмом. И тебя, Оксана, тоже увёл в Лес какой-то человек с глазами, как у куклы.

Она задохнулась, прижимая ладони к щекам. От ужаса скрутило внутренности, и всё происходящее казалось безумием, каким-то страшным и нелепым совпадением, в которое она отказывалась поверить.

– Я не помню… Я была совсем маленькой. Папа говорил, у меня всегда была богатая фантазия, и…

– И всё-таки это происходит прямо сейчас. Пропажи детей с перерывом в каждые десять лет, люди со светлыми глазами, молодость Ани Малеевой, рябина, снегири, Альбинина куртка в доме Малеевых, нападение твоего отца и отравленная вода в Медвежьегорске… Уверен, это всё связано. Только я пока не уловлю как.

– Почему так происходит? – прошептала Оксана. – Я из последних сил старалась оставаться хорошей матерью. Сносила все мамины истерики, все пьянки Артура, спускала все средства на врачей, чтобы у Альбины было хорошее детство. Ведь синдром Дауна не приговор! Ты знаешь, эти дети могут быть талантливыми, они могут жить полноценной жизнью, если заниматься с ними, направлять их таланты в нужное русло? Альбина хорошо рисовала. Она могла бы стать художником или модным дизайнером. Она так чудесно рисовала платья! Могла стать ветеринаром. Животных она любила всегда, жалела котят и бездомных собак. Однажды она принесла больного стрижа… – Оксана сглотнула, круговыми движениями потирая виски. – Мама никогда бы не разрешила держать в доме животных, а у меня не было времени, чтобы ухаживать за ними… А теперь Альбины нет, и никто, кроме тебя, не верит мне. Почему, почему?!

Она, наконец, заплакала. Герман протянул руку, но Оксана отступила в коридор.

– Я больше не могу ждать! Мы должны выяснить прямо сейчас!

– Мы ничего не сможем сделать без судебного постановления!

– Тогда я всё сделаю сама! – Оксана схватила куртку.

Герман настиг её, развернул за плечо.

– И наделаешь глупостей!

– Лучше наделать глупостей, но спасти Альбину! Пусти же, ну!

Она толкнула его в грудь. Зарычав, Герман навалился на неё всем весом, и какое-то время она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, а только отворачивала голову от его взмокшего лица, тяжелого дыхания, касания разгорячённых губ. Потом Оксана заплакала навзрыд, не слушая, что шепчет ей на ухо Герман, как обжигает её щёку своим дыханием, и сама не поняла, почему и как давно целует его в ответ.

– Обещай мне! – прерывисто просила она.

– Я обещаю, – хрипло отвечал он. – Дай мне два дня…

Сбрасывая одежду в каком-то болезненном исступлении, они яростно целовались, кусая друг друга до крови, но будто не замечали этого. Их близость походила на борьбу, и, когда Герман грубо вторгся в неё, Оксана мучительно застонала и обвила ногами его бёдра, задавая бешеный ритм, от которого толкалась в висках кровь, а сердце выпрыгивало из горла. Оргазм походил на взрыв. Заскулив, Оксана вонзила ногти глубоко в его кожу, едва чувствуя, как Герман излился ей на живот. Надсадно дыша, он откатился и остался лежать на спине, глядя в потолок остекленевшим взглядом и, кажется, повторяя:

– Прости…

Оксана поднялась, пошатываясь. Голову всё ещё сжимал обруч мигрени, внутри было пусто и горячо, точно в пустыне.

– Ничего, – прошептала она. – Я ведь сама…

Всхлипнув, она переступила скомканную одежду, а потом долго стояла под душем, смывая пот с разгоряченного, испещрённого синяками и кровоподтеками тела, не чувствуя ни боли, ни облегчения.

Ночь накрыла её могильной плитой, и Оксана провалилась в беспамятство, в котором не было снов, а были только белые вспышки, похожие на сполохи полярного сияния. Кажется, Герман бесшумно подошёл к ней и скользнул под одеяло, прижимаясь горячим, будто печка, боком, и хрипло, по-звериному дыша в затылок.

«Почему у тебя такие большие зубы?

Чтобы съесть тебя, дитя моё…»

Она проснулась с пульсирующей головной болью, когда часы показывали половину третьего ночи. Германа не было ни в кровати, ни в комнате. Оксана опустила босые ноги на пол, почувствовав прохладу ламината, и, оглядев себя, сморщилась. Тело ныло. На плечах и животе распускались соцветия синяков. Она не знала, что на неё нашло и почему это случилось именно сейчас, и, устыдившись собственного поступка и своей неприглядной наготы, медленно натянула джинсы и кофту.

– Герман? – негромко позвала она в пустоту.

Никто не откликнулся.

За стеной в давящей тишине негромко раздавались сырые чавкающие звуки.

– Ты в ванной? – спросила Оксана. – Ты тоже меня извини. Наверное, мы сильно поспешили, и я не знаю, что происходит со мной, это похоже на какой-то морок…

Она остановилась в дверях, привыкая к темноте.

Герман сидел на корточках посреди кухни. Он был обнажен, и Оксана видела, как под бледной кожей двигались лопатки, как напрягались ноги, от пяток до колен перепачканные землей, к бедрам налипли иголки и листья. Он что-то ел – прямо с пола, подбирая скрюченными пальцами влажные куски, давился, глотал, икал сыто и снова жрал. По кухне медленно распространялась вонь сырого, чуть лежалого мяса.

В памяти вспышкой – давний сон про отца, где была мертвая лисица и человек с белыми кукольными глазами.

Ужас спеленал тело.

Оксана застонала, отступая – осторожно, стараясь не выдать себя. Пальцы нашарили на обувнице пластиковый корпус смартфона, на экране вспыхнули оповещения последних вызовов: Астахова Вероника.

Опустив телефон в карман пуховика, Оксана дрожащими пальцами наспех зашнуровала кроссовки. Также спиной, не сводя глаз с тёмного силуэта посреди кухни, вывалилась из квартиры и только потом, мягко прикрыв за собой дверь, позволила скатиться по ступенькам вниз, в прохладу и тьму предутреннего города.

Ей казалось, что улицы наполнены чужим тяжёлым дыханием, что зверь несётся по следу, проламывая хрусткий ледок и взрывая когтями ковёр из грязи и палых листьев. Она пробежала мимо скверика с обелиском, по мосту, мимо школы и церкви, и остановилась только тогда, когда едва не поскользнулась на мокрых камнях. Впереди бурлила и катила желтоватую пену река Выг. Только тогда Оксана позволила себе опуститься на корточки и расплакаться.

Жизнь – циничная сука. Только подумаешь, что впереди ждут новые возможности и семейное счастье, как дочь пропадает без вести. Только находишь понимающего и доброго мужчину – он оказывается зверем. Нет никакой надежды и облегчения, оттого на душе гадко и зябко.

Оксана высморкалась, утёрла распухший нос и воспалённые, заплаканные глаза.

Сквозь мутную пелену едва виднелся противоположный берег и мёртвые валуны посреди реки. На них стоял кто-то ещё. Кто-то, окружённый вертикальными камнями и почувствовавший Оксанин взгляд, а потому обернувшийся через плечо и помахавшей ей. Ветер разметал тонкие льняные волосы, надул парусом капюшон худи.

– Альбина? – Оксанин голос прозвучал едва различимым в бурлении реки.

Она поднялась, изо всех сил вглядываясь в ночь. Руки дрожали, дрожала нижняя губа.

– Альбина! – крикнула уже увереннее.

Девочка улыбнулась – эту улыбку ни с чем не спутать! – и снова помахала рукой. Камни, окружавшие её, задвигались. Из-под чёрного плаща, влажно поблескивающего под тусклым светом фонаря с противоположного берега, вынырнула крохотная рука и взяла Альбину за ладонь. Ростом незнакомец был с саму Альбину. Второй обернулся, вперив в Оксану недобрый взгляд булавочных белых глаз.

От накатившего ужаса у Оксаны заныли зубы.

– Стой там! – прокричала она. – Ради бога, стой спокойно и держись подальше от тех людей! Слышишь?! Я сейчас же иду к тебе!

На трясущихся ногах она начала пробираться через кипящую реку. Люди в чёрных капюшонах внимательно следили за каждым ёе шагом.

Глава 26

Мать дающая, мать забирающая

Когда соседка открыла дверь, её глаза сделались оловянными и пустыми, губы разошлись, обнажая бурые старушечьи зубы. Она хотела закричать, но издала горлом только булькающий звук, и Мара беспрепятственно толкнула старуху в грудь, проникая вслед за нею в квартиру.

– Если вам помощь нужна, голубушка, я сразу… – успела прошамкать старуха.

– Нужна, – подтвердила Мара. – И поможешь мне ты.

Медвежьи клыки сжали сухую шею. Хрустнули, перемалываясь, позвонки. Старуха мелко засучила ногами, отдавая медведице кровь и жизнь. Глаза бешено завращались, потом остекленели.

Старое мясо было жестким, и Мара давилась, глотая жилы и жир, лакала шершавым языком отвратительную стариковскую кровь, жевала сухожилия, ломала хрящи, напитывая чужой силой своё искалеченное тело. Да проку со старухи? Годы её – закатные, ни сладости в них, ни мощи. Того и хватило, чтобы мелкие раны залатать.

Остатки Мара сгребла в мясной ком и бросила в ванну, испещрённую пятнами ржавчины, оттёрла туалетной бумагой лицо, грудь и руки. Порывшись в аптечке, достала пластырь и долго прилаживала его к зияющей на месте глаза дыре. Поверх нацепила старухины очки с затенёнными стеклами, напялила безразмерную кофту и юбку, а волосы привычно собрала в пучок.

Душила злоба, под ложечкой грызла неуёмная тоска. Проклиная бывшего муженька, Мара рыскала по шкафам и комодам. Ноги не держали. Подтягиваясь на руках, она рычала, вытряхивая ящики с бесполезным хламом, тонометром, старыми фотографиями, бельём. Шипела забившаяся в угол кошка. Поймав её за хвост, Мара поднесла извивающееся животное к широко распахнутой пасти и заглотила её целиком. Сыто рыгнув, выплюнула крохотный шерстяной комок, затем продолжила поиски.

На верхней полке нашла схрон – шестьдесят тысяч гробовых, всё в мелких купюрах. Скатав в рулон, перетянула резинкой для волос, спрятала в карман и только потом позволила себе отдышаться.

Ворон отправился за Оксаной-змеюкой, это она знала точно. Найдет её – может напасть и на внучкин след, а внучку Мара отдавать не желала. Этот трупоед высосет её душу, напитается силой звериной да птичьей, изорвёт плоть Великого Сохатого, а кости унесёт в новое Гнездо – тогда конец прежнему миру.

Мара помнила время, когда все поклонялись ей.

Лёжа в заваленной камнями, пронизанной исполинскими корнями берлоге Мара слышала, как мелеют моря и рождается суша, как умирают голосеменные, как отступают торфяные болота, а на смену исполинам приходят теплокровные. Они вырезали из камня её маленьких двойников – женщин со свисающими грудями и вечно беременным брюхом. Идолов оставляли в пещерах, ещё не знавших огня, под корнями секвой, поклонялись им, как маленьким и злым божествам, и мазали лица кровью. Женщины, обряженные в меха и перья, плясали у берлоги и подносили младенцев, даруя Маре новые годы и новую силу, за это она научила людей добывать сладкие коренья и взращивать злаки. Мужчины, содрогаясь в сладострастных конвульсиях, роняли семя в почву, и глубоко внизу Мара ловила языком этот жизненный эликсир, насылая долгожданные дожди и позволяя году выдаться плодородным. То было время расцвета, время её триумфального правления. Великая Мать – так звали её тогда.

Кем она стала теперь?

Искалеченной, униженной и слабой старухой.

Мара привалилась спиной к подоконнику и следила, как сгущаются первые снеговые тучи. Зажигались и гасли уличные фонари. Хлопали двери, впуская людей в их крохотные тёплые жилища. Где-то работал телевизор. Где-то раздавались шаги. С грузовика стаскивали наполненные чистой водой пятилитровые пластиковые бутыли. Потом их свалят в мерзкую кучу, где будут сновать псы и кружить падальщики. Снег растает, ручьи унесут пластик в реки, оттуда – в моря. Мусор наводнит когда-то нетронутую, дарующую жизнь воду, превращая её в мертвую. Нефтяные пятна, точно зараза, расползутся по миру, и там, где плодилось зверьё, останутся кости и сушь.

Так будет. Так видела Мара уцелевшим глазом. И как же глуп окажется Ворон, надеющийся поживиться на человеческой грязи. Однажды люди раздавят и его. Когда умрет Сохатый – мир неизбежно придёт к упадку.

Мара делала всё, чтобы стало иначе: предала Лес, понесла от птичьей крови, и теперь Оксанка-шалава интересовала её меньше всего, а важна была Альбина. Может, и хорошо, что девчонка – дура. Её разум податливый, рыхлый, как чернозём. Его будет легко подчинить, и будет у Мары и новое тело, и звериная сила, и птичья хитрость.

Глазом она прозревала будущее, нюхом чуяла близость свежей крови.

Подтянувшись на руках, глянула в окно.

На углу дома гоготали мальчишки, делясь своими глупыми подростковыми секретами. Один был человек, над головой другого слабо мерцала аура ещё неинициированного двоедушника.

Мара заметалась по квартире, рылась в старушечьем хламе. Нашла старый кнопочный телефон – ладони жгло прикосновение к электронике. Бездушная машинка, созданная человеческими руками, изводила первобытную, израненную душу Великой Матери.

С трудом приоткрыв форточку, она ждала, пока мальчишки распрощаются, и просила Великомученика Христофора, чтобы двоедушник направился в сторону её окон.

Сегодня Лес был милостив к ней.

Подождав, пока мальчишка приблизится, Мара бросила телефон в грязь.

– Ой! Беда! – запричитала она, подпуская в голос плаксивость. – Люди добрые! Помогите!

Мальчишка закрутил головой, пытаясь разглядеть в грязном стекле заплаканное лицо.

– Это ваш? – он поднял телефон.

– Кто? Не вижу! – прохныкала Мара. – Уже сколько лет ничего не вижу! Звонила дочке, связь только у окна и ловит, а сама старая, ноги не ходят. Ох, выронила телефон, будь он неладен!

– Вот, возьмите, – паренек подошёл к окну, привстав на цыпочки и стараясь дотянуться до форточки.

Мара, кряхтя, просунула пальцы. Шарила, шарила, подцепила пластиковый корпус и не удержала, выругалась:

– Курица я слепая! Сыночек, ты поднимись ко мне, а? Христом Богом прошу! Телефон-то и не ценный вовсе! Рухлядь одна! Только годится, чтоб доченьке звонить, а денег за него не взыщешь!

– Как вы только могли о таком подумать! – возмутился мальчишка. – Вы в какой квартире живете?

– Тут, сразу первая справа. Ох, спаситель мой! Я уж отблагодарю, как смогу!

Кивнув, мальчик направился к подъезду.

Мара поползла в коридор, подволакивая онемевшие ноги. Двери она не запирала, потому возиться с замками не пришлось.

– Ты входи, входи, – забормотала она, водя руками перед собой, как, должно быть, делают слепые. – Не бойся, я незрячая да неходячая. Сейчас отблагодарю.

Суетливо порыскала по карманам и выудила грязноватую купюру.

– Да мне не нужно ничего, – замялся мальчик. – Вот ваш телефон, не роняйте больше.

Он протянул руку, и Мара обвила цепкими пальцами его запястье, рванула на себя.

Мальчишка устоял – сильный. Мара подмяла его, накрывая телом и не давая дышать. Дважды ударила затылком об пол – пацан дёрнулся и обмяк.

Какое-то время она прислушивалась к его дыханию и только потом закрыла дверь на все замки – негоже, если кто-нибудь зайдёт.

Сперва она сняла его джинсы и кофту, залепила рот пластырем, потом отволокла в ванную и обвязала руки бельевой верёвкой, другим концом обмотав вокруг стояка. Короткая борьба лишила её сил, и Мара села рядом, вдыхая вонь выпотрошенной старухи, чьи останки всё ещё лежали в ванной, и прислушиваясь к сиплому дыханию мальчика.

Он застонал, возвращаясь в сознание. Густые, как у девки, ресницы дрогнули, приоткрыли блестящие белки. Он что-то промычал в пластырь, и Мара отозвалась:

– Шш! Не нужно кричать, тогда я не сделаю больно.

Мальчишка засучил ногами. Попытался встать, но только крепче запутывался в узлах. Наконец, обмяк, давясь слезами.

– Знаешь, кто я?

Мальчишка запыхтел, во взгляде промелькнула ненависть.

– А так смотреть не надо, – ласково сказала Мара, наклонившись и погладив худую мальчишескую ногу. – На мамку, поди, таким волчонком не смотришь, а я ведь тоже Мать. Чуешь, птенчик? Эх, зелёный ты ещё. Сла-адкий.

Она обтёрла с губ выступившую слюну.

– Не будешь кричать – мы просто поговорим. Не будешь?

Он вяло качнул головой, волосы налипли на лоб, делая кожу ещё нежнее, ещё белее – под ней пульсировали жилки, и Мара облизнулась влажным языком, затем аккуратно отлепила край пластыря.

– От вас дерьмово пахнет, – всхлипнул мальчишка.

– В дерьме вываляешься, ещё не так вонять будешь, – утробно рассмеялась Мара. – Зовут тебя как, птенчик?

– Вам какое дело?

– Дерзить вздумал?

– Пошла ты!

Он плюнул, но слюна растеклась по подбородку. Мара метнулась к нему, впилась зубами в плечо.

Мальчишка завопил в её руку, засучил ногами, кусаясь и пытаясь сбросить тяжёлую тушу. Мара не чувствовала боли – урча, лакала кровь. Вздохнув, с сожалением отпустила, обтёрла ладонь о юбку.

– Вас найдут, – сквозь слёзы пообещал мальчишка. – Уже ищут! Это ведь вы убили Никиту, да? Вы!

– Друга твоего? – уточнила Мара. – Он тоже двоедушник?

– Я не понимаю…

– Это хорошо, – она потрепала мальчишку по щеке. – Значит, падальщик о тебе не знает. А ты не хорохорься, птенчик. Все вы, мужчины, хорохоритесь, куда-то спешите, всё ищите чего-то, землю переворачиваете, чтобы истерзать её и изуродовать, как меня изуродовали, – она указала на залепленный глаз. – Только женщина умеет выслушать и понять, только женщина знает цену жизни. Носим её долго под сердцем, своею кровью питаем, а потом рождаем в муках. Ох, ох… Кто же лишил жизни твоего Никиту?

– Не знаю, – мальчишка плакал, вздрагивая от боли и холода. По полу тянуло сквозняком, и кровь текла по истерзанному плечу. – Маньяк какой-то… Отпустите, бабушка! Честное слово, я никому не скажу!

– Всё как всегда, – Мара тяжело вздохнула. – Сперва гневаетесь, потом сопли распускаете. Ох, мальчишки!

– Я виноват! – продолжал реветь мальчик. – Зачем тогда… соврал?

– О чём же, птенчик?

– Придумал… того человека… ну, с бельмом. Который детей в лес уводит и… убивает! Его портреты сейчас… по всему городу расклеены… я же не знал! Не знал, что так всё выйдет!

– А кто детей уводит, ты знаешь?

– Да нет же, говорю! – выкрикнул пацан. – Я это придумал! Это фейк! Услышал в каком-то… подкасте… или вычитал… не помню! Думал, это прикольно! Ещё в блоге хвалился! Мы с пацанами… ржали… Кто ж знал, что так выйдет… Пожалуйста, бабушка! Меня мама ждет! Я обещаю, что всё расскажу! То есть не про вас расскажу… про мой фейк! Сегодня же в отделение пойду и…

– Не нужно, – остановила Мара. – Лишняя болтовня – лишние слёзы. Пусть ищут. Пусть будут заняты. А я буду искать тоже. Найду – душу выпью.

Мальчишка застонал, уронив подбородок на грудь. Только сейчас Мара поняла, что время от времени утирает ладонью бегущие слюни. Она подползла к мальчишке, заглядывая в лицо.

– Не надо! – заверещал он. – Вы ведь обещали… не делать больно! Пожалуйста! Если я признаюсь… меня мама ждет!

– Шш, знаю, мой птенчик, – ласково ответила Мара, поддевая его за подбородок и заглядывая в глаза. – Я ведь тоже Мать. Великая Мать! Как любая мать, я знаю, что жизнь рождается из боли и утекает в боль. И, как любая мать, даю жизнь и забираю.

Накрыв губами его лицо, всосала мягкое глазное яблоко. Мальчишка завизжал, дергаясь в путах. Мара втянула второй глаз вместе с душой, молодостью, жизнью и, сыто охнув, отбросила пустую оболочку.

Мальчишка ещё дышал, но вскоре перестал.

Она поднялась на ноги, одёрнула юбку и потрогала скрытую пластырем глазницу – под ней пульсировал новый глазной зародыш, ещё слабый, не больше семечка, но совсем скоро он окрепнет и станет видеть, не хуже прежнего. Теперь у неё будет достаточно сил, чтобы найти внучку, даже если поиски затянутся на десяток лет.

Глава 27

Страж Беломорских петроглифов

Белый очнулся, когда хлопнула входная дверь.

Подняв перепачканное кровью лицо, он шумно раздул ноздри, впитывая запах выпотрошенного зверька, пота, геля для душа и медвежьей шерсти. Да, все прочие запахи забивал стойкий медвежий дух. Странным казалось то, что к медвежьему запаху примешивался другой – аромат женской кожи, такой знакомый и родной, что жажда преследования сразу же сменилась страхом.

Оксана. Как он мог забыть про неё?

Белый выпрямился, растерянно оглядываясь вокруг себя.

Она увидела его. Увидела в минуту слабости, вызванной предстоящим изменением, и сбежала, испугавшись.

Он метнулся к обувнице, где оставил телефон, – телефона не было. Обшарив комнаты, убедился, что находится в квартире совершенно один. Телефона нет. Нет и Оксаниной одежды, кроме скомканного белья. Значит, она уходила, торопясь.

Повинуясь порыву, Белый прижал бюстгальтер к носу, но тут же отпрянул – от белья несло медведем – густая, выворачивающая наизнанку вонь. Его сейчас же стошнило кошачьей шерстью и непереваренными косточками.

Голова гудела, тело била непроходящая дрожь.

Белый на цыпочках скользнул в коридор – здесь запах был сильнее и тонкой струйкой утекал под дверь. Кем бы ни был гость – он был опасен и, возможно, куда сильнее самого Белого. И ещё у него была Оксана. Да, она не ушла сама, её совершенно точно утащило чудовище, а Белый, вопреки обещаниям, не попытался ей помочь.

Счистив, как мог, налипшую грязь, Белый поспешно оделся и выскочил в подъезд. Запах вёл его на улицы, пустынные в утренний час. Это было даже хорошо – никто не видел испачканного кровью и грязью человека, который, пригнувшись, нёсся через мост к реке.

На какое-то мгновенье ему показалось, что он видит прыгающую по камням фигурку, но тропа вела вниз, огибая стоящую на берегу церковь, и Белый потерял фигурку из виду.

Он снова увидел человека, когда выскочил на валуны.

Тот стоял, повернувшись спиной, будто вглядывался в противоположный берег, едва освещённый цепочкой фонарей и хаотично застроенный ветхими одноэтажными домами. Вокруг валуна кипела речная пена. Мелкие брызги кололи разгоряченное лицо Белого, и он утёрся рукавом, только теперь решившись позвать:

– Оксана!

Человек обернулся.

Это была не она.

Из-под капюшона блеснули рыбьи глаза – в них не было зрачка, только пустая белесая муть. Человек взмахнул рукой и из широкого рукава хлынули снегири. Белый пригнулся – птицы пролетели над ним, теряясь в предрассветном небе и превращаясь в чёрные хлопья. Когда он снова посмотрел на камень – человека уже не было.

Выругавшись, Белый скачками понёсся вперед.

Подошвы скользили по мокрым камням, но Белый держал равновесие, изредка прислушиваясь к доносящемуся птичьему писку далеко за спиной, но не оборачивался и смотрел только перед собой и под ноги, на влажно блестящие камни, пену, обступающую со всех сторон.

Обточенный водою, валун казался черепом какого-то исполинского животного. Покрывающие его трещины складывались в угловатую спираль. Вступив в неё, Белый отметил, что шум воды разом стих. Птицы не пели. Лягушки давно впали в спячку и даже знаменитые карельские комары, завершив свой жизненный цикл, уступили ареал обитания кому-то другому. Тишина навалилась такая плотная и густая, что стало больно ушам. Земля вспучилась каменными наростами, образующими цепь, а между ними протянулись деревянные настилы.

Задрав голову, Белый увидел, как небо стремительно темнеет, хотя вот-вот должно было наступить утро, но тьма не казалась кромешной – камни слабо фосфоресцировали глубоководным свечением, и в этом белёсом свете проступали не то трещины, не то узоры, складывающиеся в фигурки зверей и рыб. Самую большую рыбину, ближайшую к Белому, окружали схематичные фигурки людей.

Похожие он видел раньше, близ норвежского городка Альта. Петроглифы там были подкрашены краской для удобства туристов. Здесь же изображения оставались в первозданном виде – там цепочкой бежали олени, здесь танцевала, раскинув лапы, лягушка, а человек с косичками натягивал тетиву лука.

У лесной кромки Белый заметил движение.

Низкорослый человек в капюшоне бежал по камням так легко, точно вовсе не касался земли ногами.

– Стой! Это полиция! – Белый рванул следом.

Человек больше не оборачивался, но Белый хорошо запомнил мерцающие белые глаза и понимал, что это, возможно, и есть неуловимый убийца, который ранее увёл Оксанину дочь, а теперь саму Оксану. Её запах ощущался особенно сильно, и поверх него стлался всё тот же медвежий дух.

Опустившись на четвереньки, Белый прыгал от камня к камню, обнюхивая рисунки, по которым совсем недавно прошла Оксана. Только сейчас он осознал, что находится совершенно один и без оружия в сакральном месте, застывшем на рубеже веков и ещё помнившем о времени, когда мир людей только вступал в пору своего младенчества. Когда он нагонит Оксану и её похитителя – а Белый был уверен, что рано или поздно это случится, – что он сможет сделать тогда?

Нет, нельзя поддаваться слабости. Слабость – заведомый проигрыш. Оксана целиком положилась на него, доверилась, позволив увезти её в чужой город на берегу Белого моря, и чем он отплатил?

Человечек в капюшоне ступил на водную гладь, едва затянутую ледком. Раздавшийся треск прозвучал, точно выстрел. Белый сжался пружиной, раздувая ноздри и ожидая, что человек вот-вот уйдёт под воду, но этого не случилось. Всё так же легко, будто водомерка, он заскользил дальше, и полы его мантии раздулись парусами.

Белый зарычал и прыгнул вслед за человеком. Подошвы соскользнули с влажного камня. Брызги на миг заслонили собой небо, ельник и каменные наросты с первобытными рисунками, а когда улеглись – человека уже нигде не было.

Растерянно озираясь и втягивая Оксанин запах, Белый закружился на месте, когда снова услышал треск – на этот раз за спиной.

Камни пошли рябью и потекли. Лопаясь, они распространяли отвратительное амбре, словно там, на глубине, били горячие серные источники.

Ухнул, проваливаясь, валун с изображениями оленей, рыбы и лучника. Наружу выхлестнули две тонких, точно сложенных из сухих веток, руки – каждая была в рост самого Белого. Каменная стрела пронзила ледяную корку и разлетелась крошкой, и Белый едва успел заслонить лицо рукавом, но всё равно почувствовал жалящие укусы камней.

Тот, кто поднимался из трещины, обретая трехмерность и плоть, ростом доходил до макушек самых высоких елей. Две длинные косы осыпались гранитной пылью и падали на тёмно-серую грудь лучника, покрытую вкраплениями фосфоресцирующих песчинок.

Натянув тетиву, исполин выпустил ещё одну стрелу – на этот раз Белый успел откатиться, и стрела ушла в ельник. Склонив лицо, изрытое трещинами морщин, лучник разинул провал рта и издал низкий утробный рёв. На голову Белому посыпалась каменная крошка, уши заложило от инфразвука, и Белый по-волчьи мотнул головой, скаля в темноте всё ещё покрытые кошачьей кровью зубы.

Битва не будет долгой: гигант раздавит его, как жука, если ещё раньше не достанут стрелы. Даже если Белый примет зооморфную форму – его клыки ничто против гранита, и если на стороне стража Беломорских петроглифов – неуязвимость и рост, то на стороне Белого – только скорость.

Он принялся спешно расшнуровывать ботинки: обувь только мешала, одежда сковывала движения. Откатившись за очередной валун, Белый вздрагивал от каждого шага исполина. Ноги истукан выбрасывал медленно, не сгибая колени, камни трескались и рассыпались в пыль. Стянув куртку через голову, Белый понёсся к лесу.

Чутье вело его в самую чащу, через поваленные ели и пни, по мёрзлой траве, свалявшейся бурым ворсом. Ветки наотмашь хлестали по обнажённой коже, оставляя на ней кровавые борозды, но боли Белый не чувствовал, как не чувствовал холода – изнутри подогревало адреналиновое пламя. Оксана тоже шла здесь – вслед за своим похитителем в капюшоне. Белый был уверен, что лучник пробудился не просто так – сперва его потревожило появление совершенно другого человека. Может, это была Оксана, а может, похититель с белыми глазами – сейчас это не казалось важным. Важнее было оторваться от преследователя, чтобы не быть раздавленным в пыль.

Земля дрожала за спиной. Верхушки елей качались от врезавшихся стрел. На Белого сыпались камни и хвоя, но он не останавливался, пока лес не поредел и впереди не замаячила ещё одна цепь валунов – ещё массивнее и выше.

С разбегу взбежав на ближайший, Белый быстро огляделся.

За елями уже маячило бесстрастное лунообразное лицо, впереди во мраке высилась громада музея «Бесовы следки», а где-то вдалеке отчётливо раздавался гул вскипающей реки.

Более не оглядываясь, Белый помчался вперёд.

Ему приходилось прикладывать усилия, чтобы перескочить с одного валуна на другой. Внизу простиралась гладь стоячей воды – она пошла кругами, когда в неё погрузились ступни исполина. Пару раз Белый соскальзывал вниз, но успевал удержаться на выступе, в кровь раня босые ноги. Стрела разлетелась кусками справа от него, и Белый не сдержал вскрика – отлетевший камень ранил плечо. Белый едва удержал равновесие, карабкаясь только вперёд и вверх. Луна щурилась сквозь облака – круглобокая, налитая кровью.

Луна?

Приступ скрутил его, не давая дышать. Суставы выламывало, напряжённые мышцы вибрировали, будто сквозь них пропустили электрический ток. До крови закусив губу, Белый собрал все силы и прыгнул – прыжок получился неловким, и Белый распластался на камнях.

Рёв реки стал совсем близким. Белый уже видел ограждения ГЭС, бетонный хребет плотины и со стоном подтянулся на руках. Пошатываясь, он двинулся дальше – на этот раз двигаясь едва ли быстрее преследователя.

Луна издевалась, подмигивая алым глазом.

Шептался Лес.

Дрожала под ногами лучника израненная земля.

Вскарабкавшись по каменной лестнице, Белый вышел к музею. Вправо и влево уходила автострада, в некоторых местах асфальт треснул, скалясь клыками корней. Лес всегда берёт своё. Однажды он окончательно разрушит бетон, оплетёт железо, вплотную подступит к городу, подминая под себя то, что с таким трудом создавали люди и что приходило в запустение уже сейчас.

Хромая, Белый пересёк дорогу и краем глаза увидел, как над асфальтом появляется шестипалая рука, исполинские пальцы оставляют в дорожном покрытии вмятины, а трещины разбегаются паутиной. С усилием выпрямившись, Белый растёр ладонью зудящий позвоночник и остановился у кромки бетона, поджидая, пока гигант не выберется на дорогу.

Глаза лучника походили на неравномерно выдолбленные отверстия. В них не было разума – только мёртвый покой. Гигант натянул тетиву, и Белый вдруг понял с ослепляющей ясностью, что его, как и Оксану, заманили сюда нарочно. Заманили, чтобы убить – не своими руками, руками Беломорского стража. Запах медведя стал острее и заполнил ноздри, как ватой, сковывая дыхание. А может, мешали происходящие прямо сейчас изменения, медленно, но верно переплавляя человеческое тело в звериное.

Запрокинув голову, Белый издал надсадный вой. И тогда истукан понёсся прямо на него.

Белый отпрянул, в последний момент успев увернуться из-под каменной ступни. Пнув гиганта в голень, Белый проследил, как тело лучника накренилось, туловище надломилось посередине, грудь легла на края плотины – внизу ревела река, вздымая водяные столбы. Раскинув руки, будто в попытке удержать равновесие, гигант какое-то мгновенье балансировал на краю, а после в абсолютной тишине, не издав ни крика, ни воя, рухнул вниз.

Белого обдало брызгами и каменной пылью. Скосив глаза, он видел, как над водой вздымается сухая рука исполина, но под воду ушла и она, и новый поток наполнил образовавшуюся воронку, утягивая Беломорского стража на дно. Выдохнув, Белый распластался на асфальте, дрожа всем телом и давя рвущийся наружу хрип.

В ту же секунду он увидел Оксану.

Она обернулась, будто лунатик, проснувшийся среди ночи и обнаруживший, что стоит на краю карниза. Её глаза стали влажными и блестящими, в них отразился лунный свет, и Белый хотел окликнуть её – но не смог, из горла вышло только сиплое рычание. Суставы вывернуло, из пасти потекла слюна.

Не человечьими глазами – волчьими – Белый глядел на упущенную добычу.

Он прыгнул, вложив в прыжок оставшиеся силы.

Добыча закричала и заслонилась руками, будто это могло спасти её от рвущих плоть волчьих клыков, но она не побежала. Не побежала, эта жалкая и слабая самка, которую Белый преследовал так долго! Он подобрался для нового прыжка – но шею ужалило что-то острое. Потом ещё и ещё. Взвизгнув, Белый покатился по земле, пытаясь стряхнуть впившиеся в шкуру иглы. Небо опрокинулось крынкой, и из неё посыпались колючие звезды. В надвигающейся тьме Белый видел склонившееся лицо самки – в нём по-прежнему не было страха, а было что-то ещё. Что-то, незнакомое Белому. Отвращение? Нет. Сострадание.

Вздохнув, он прикрыл глаза. И тьма наконец принесла его измученному телу покой.

Глава 28

Не видеть зла

– Хорошо, что вы сразу позвонили мне.

Лицо Астаховой казалось осунувшимся, под глазами залегли тени. Она сидела на кровати, поджав ноги, и нервно перезаряжала пистолет.

– Он убил бы меня?

– Обязательно. Однажды попробовав чью-то кровь, перевертни всегда доводят начатое до конца.

Оксана опустила взгляд. Массивная волчья туша, спелёнутая бечёвками и простынями, белела в дальнем углу на заботливо подстеленном Оксаной пледе. Бока судорожно вздымались, но зверь не просыпался.

– Чем вы его подстрелили?

– Обычные инъекционные дротики. Пару дней проспит, как младенец, пока полнолуние не закончится.

– А потом?

– Отправим обратно в клетку.

– Нет!

Оксана схватила Астахову за плечо, и та удивленно приподняла брови.

– Он всё-таки… искал меня. Хотел защитить. Я видела чудовище на дороге. Господи, никогда к этому не привыкну! Я ведь почти догнала Альбину… почти…

– Это точно была она?

– Сейчас уже не уверена, – Оксана колебалась. – Но человека с белыми глазами я видела совершенно точно. Он стоял совсем рядом и держал меня за руку… Представляете? А я чувствовала себя маленькой девочкой, которая снова потерялась на детской площадке.

– Можете его описать? – Астахова сунула пистолет в кобуру, одёрнула куртку, проверяя, не торчит ли край портупеи.

– Невысокого роста, заурядное лицо. Не старое, даже молодое. Точнее не скажу, я была, точно в тумане, и смотрела только в его глаза. Таких глаз я не видела никогда! Они светились, как маленькие фонари.

– Похож? – Астахова передала сложенную вчетверо ориентировку.

Оксана мельком глянула на угрюмое лицо, на затянутый бельмом глаз и покачала головой.

– Совсем нет. Но не уверена, что узнаю его, даже если увижу.

– Он что-то говорил? Обещал, может?

– Да, – Оксана вздохнула и вернула ориентировку. – Он обещал покой.

Они помолчали. Астахова прошла к оборотню, проверила, насколько крепки его путы, поставила рядом миску с водой, подняла веко, проверяя рефлексы. Она быстро откликнулась на Оксанин звонок, но явилась сюда совсем одна, и это пугало и настораживало.

– Разве мы не должны вызвать подкрепление?

– Люди не умеют сокращать дорогу через Лес, – ответила Астахова. – Но я уже связалась с местным отделом, они всё-таки получили постановление, и оперативники будут ждать меня в квартире Малеевых. Поедете со мной?

Оксана колебалась. Красная куртка не шла из головы, как не забывалась встреча с белоглазым человеком сперва посреди реки, потом у музея петроглифов. Она потеряла Альбину из виду почти сразу же, как только провалилась в Лес, потом всё заволакивал туман.

– Я не могу оставить Германа.

– А что вы сделаете, если он вдруг сумеет освободиться и нападёт снова?

На это Оксана не нашла, что ответить, и полицейская кивнула.

– Не волнуйтесь, мы вернёмся, когда он перестанет быть опасным. Тогда и передадим его Лазаревичу.

Оксана не стала спрашивать, о ком говорит Астахова: она видела два пропущенных вызова от этого абонента, но позвонила той, которую знала лично. Надеялась, что, если Астахова сама пыталась дозвониться до Германа, значит, пошла на поправку.

– На мне заживает, как на собаке, – призналась та Оксане. – Любой обычный человек пострадал бы куда серьёзнее. Расскажите, что вам удалось обнаружить.

Оксана рассказывала, пока они шли по городу, перепрыгивая через лужи и пугая бродячих кошек. Астахова забрала ключи от квартиры, в тот же карман отправился пакетик с сон-травой.

– Обычный человек не станет держать у себя такое, – задумчиво говорила она. – Мальчик наверняка практикует чёрную магию. Понятно, почему он так хотел выгнать вас из своего дома.

Зазвонил её телефон. Астахова ответила коротким «Да», выслушала абонента и нажала отбой.

– Квартиру уже вскрыли, – обратилась к Оксане. – Но ни мальчика, ни его матери дома нет.

У Оксаны заныл живот. Она едва не пропустила нужный поворот, но Астахова вовремя заметила полицейскую машину. Из окон первого этажа с любопытством выглядывали соседи, у подъезда курил оперативник, поприветствовавший Астахову и сразу подавший знак следовать за ним.

– Гражданских зачем? – спросил, косясь на Оксану.

– Наша практикантка, – коротко ответила Астахова. – Да и понятые лишними не бывают. Что нашли?

– Глядите сами.

Оперативник посторонился, и Оксана переступила порог уже знакомой ей квартиры. Всё было, как в прошлый раз: те же обои, те же разбросанные вещи, та же мебель. Только теперь полы оказались покрыты мелкой бумажной стружкой, кусками синтепона и ваты – кое-где белые комки были забрызганы красным.

– Боже мой! Что тут произошло?

– Хотел бы я знать.

В спальне бумажный ковёр становился гуще, и Оксана застыла в дверях: все фотографии и газетные вырезки со стен были сняты и изрезаны в клочья. Плюшевые шкурки зверят, выпотрошенных грубо и впопыхах, пестрели среди окровавленных ватных сугробов. Поблёскивали выдранные с нитками стеклянные глаза, а куртки нигде не было – не было даже клочка её ткани.

– Объявляйте в розыск, – сказала Астахова.

– Уже, – ответил ей оперативник. Второй упаковывал в пластик вещи: одежду, обувь, наушники, ноутбук с наклеенными аниме. Красноволосая девочка с крышки ноутбука задорно подмигивала Оксане, и женщина зажала ладонью рот – от витающего амбре пота, сон-травы и крови подкатывала тошнота.

– Собирались впопыхах, – продолжал оперативник. – Кровь взяли на анализ, посмотрим, кому она принадлежит. Соседи в один голос говорят, что видели мать с сыном ещё вчера. Женщина, которая рано утром выгуливает собаку, обычно встречает Малееву, когда та идет на работу. Но сегодня не встретила никого – либо Малеева ушла раньше или позже обычного, либо вовсе никуда не ходила. Дима в школе не появлялся. Ни друзья, ни учителя ничего странного в его поведении не заметили. Он в принципе был замкнутым парнем, учился на тройки, привлекался пару раз по административке – ничего из ряда вон выходящего. Больницы обзваниваем прямо сейчас, пока ни следа пропавших. Если дело окажется серьёзным – проверим социальные сети мальчика. Его ноутбук запаролен, но это никогда не было проблемой.

Он говорил, а Астахова черкала в потрёпанном блокноте. Под ногами шуршала бумага и таращились ослепшие мёртвые куклы. Оксаниной щеки коснулось что-то мягкое. Она сняла его пальцами и поднесла к глазам – ничего особенного, только розоватый птичий пух.

Во рту пересохло, и Оксана брезгливо вытерла дрожащую руку о штаны. После нападения птиц она слишком хорошо понимала, откуда в квартире мог появиться пух и почему здесь пахло так же, как в доме отца.

– Я выйду на улицу, – слабо произнесла она, потянув Астахову за рукав. – Извините…

Протолкавшись мимо оперативников, выскочила из дома и там вдохнула полной грудью. Глаза жгло, на языке появился привкус желчи.

Хотелось кричать. Хотелось вернуться в съёмную квартиру, трясти Германа за путы и кричать о том, что он прав, что семейство Малеевых и смерти детей могут быть действительно связаны, что подросток с настороженным взглядом опасен и лучше прямо сейчас бежать на его поиски, пока не стало слишком поздно.

Оксана опустилась на лавочку и, сгорбившись, старалась дышать носом. Если она увидит сейчас хоть одну птицу – пусть не снегиря, а обычного голубя, – она сойдёт с ума.

– Вы в порядке, Оксана Олеговна? – она вздрогнула от прикосновения ладони к своему плечу. Подняв глаза, встретилась с усталым взглядом Астаховой.

– Не знаю, – прошептала. – Нет. Не в порядке. Как только попала в эту квартиру и увидела мемориал имени Ани Малеевой, я сразу поняла, что не буду в порядке.

– Вам не кажется странным, что его собирали несколько лет, а разрушили за день? – Астахова присела рядом. Оксана подвинулась.

– Они заметали следы, – уверенно сказала она. – Дима понял, что я узнала куртку своей дочери. И, наверное, обнаружил пропажу сон-травы. Я уверена, что он сбежал.

– А мать?

– Не знаю…

– Их найдут.

– Не думаю. Если Дима действительно практикует чёрную магию, он уйдёт в Лес, где его никто и никогда не разыщет.

– Лес большой, – согласилась Астахова. – Но есть места, особенно притягательные для чернокнижников. Вы знаете такие?

Оксана мотнула головой, потом приоткрыла рот, вцепившись пальцами в край скамейки.

Камни с рисунками первобытных людей.

Человек в капюшоне, бегущий над рекой, не касаясь воды ногами.

Альбина, машущая матери из центра выдолбленной кем-то каменной спирали.

– Знаю! – Оксана порывисто встала. – Но мы не справимся сами! Был бы Герман рядом, он бы смог…

– Попробуем, – Астахова поднялась следом. – Не забывайте, Оксана Олеговна, мы с вами двоедушники. А я к тому же вооруженный двоедушник. Нам хватит сил, чтобы вытащить подростка и его мать из Леса. А там их будут ждать наши коллеги-люди.

Оксана подумала: вот бы это было так легко! Подумала: вот бы прямо сегодня найти Альбину! Пусть ослабевшую, пусть даже израненную – всё будет хорошо, как только Оксана окажется рядом с любимой дочкой. Тогда они сбегут снова – далеко-далеко, где не найдут их ни двоедушники, ни птицы, ни люди в чёрных капюшонах. Пусть будет так.

Она побежала, куда глядят глаза, и молилась про себя Богу, в которого никогда прежде не верила, но чьё присутствие отчаянно хотела бы ощутить прямо сейчас. Бежала и не заметила момента, когда асфальт взломали корни, когда потянуло речной сыростью и лесным мхом, когда тучи над головой отяжелели и вплотную прижались к еловым верхушкам, роняя снежинки.

Лес надвигался неумолимо, превращая дорогу в тропу, а каменный мост – в переплетение бревен и веток. Внизу проносился поток, бурля в крохотных водоворотах и обтёсывая до блеска речные камни. На прибрежном валуне, матово-чёрном и плоском, как столешница, Оксана различила мельтешение человеческой фигурки.

– Руки за голову! – прокричала Астахова, выхватывая оружие. – И не двигаться!

Она широкими скачками помчалась вперед. Фигурка застыла с занесённой рукой – в ней холодным светом блеснуло железо.

– Не подходите! – визгливо донеслось от реки. – Иначе я сделаю…

Ветер проглотил окончание фразы. Будто в дурном сне, Оксана увидела распростёртое у ног мальчишки женское тело. Ноги слабо шевелились, а значит, женщина была жива.

– Брось нож! – Астахова остановилась, отводя пистолет. – Тебя разыскивают, Дима! Если ты бросишь нож и всё расскажешь полиции, тебя…

– Насрать! – пролаял подросток. Шагнув вперед, наступил ботинком на распластанную руку женщины. Та застонала и перевернулась на спину. Стеклянно блеснули её глаза, и в животе Оксаны скрутился ледяной узел: в пустые, окровавленные глазницы Ирины Михайловны Малеевой были вставлены кукольные стекляшки.

– Спа… си… – с хрипом из горла женщины выплеснулась кровь.

Астахова перенесла вес на другую ногу, ступая с бревен на влажные камни. Оксана повторила её движение, и подошва Диминого ботинка вдавила ладонь его матери ещё сильнее. Раздался болезненный хруст.

– Не надо! Нет! – Оксана вцепилась в скрученные из веток перила. – Пожалуйста! Это же твоя мама!

Её трясло. Пронизывающий ветер забирался под капюшон, ерошил волосы, гладил по спине ледяной рукой. Женщина корчилась у Диминых ног, лицо стало чёрным от крови.

– Она предала! – крикнул подросток. – Пустила чужаков в наш дом! Впустила вас!

– И этим заслужила… такое?

Тяжело дыша, Оксана навалилась на перила, краем глаза следя, как Астахова придвинулась ещё на два шага вперёд.

Нужно отвлечь его. Говорить, пока находятся слова, убеждать этого обезумевшего подростка и ни в коем случае не смотреть на блестящие стекляшки на месте вырезанных глаз. Не смотреть – значит, не видеть зла.

– Ты уже потерял сестру! – продолжала Оксана. – Теперь хочешь потерять и мать?

Показалось или нож в руке дрогнул? Астахова придвинулась ещё.

– Она это заслужила, – Дима тряхнул волосами. – Она хотела отдать меня!

– Кому?!

– Человеку с белыми глазами.

Димин рот искривился в оскале. Женщина замычала, и подросток со всей силы пнул её в живот.

– Умолкни! Ты виновата! Ты! Ты! Думаешь, я не знаю? – его голос сорвался на визг. – Когда Аня болела, ты молилась, чтобы забрали кого-то другого вместо неё. Я видел его возле дома! Когда он пришёл за Аней, ты хотела отдать меня! Ты всегда любила Аню больше! Все её грамоты! Её фото! Игрушки! Ты сохранила всё даже после её смерти! Столько раз говорила, что Аня жива, что она ещё вернется, но ты знала, что её больше нет! А я – вот я! Скажи, сколько раз ты жалела, что в живых остался я, а не она?!

Его плечи затряслись. Утеревшись рукавом, Дима выдохнул и крепче сжал нож.

– Вы думаете, мне есть, что терять, – продолжил он. – Но кто однажды встретит человека с белыми глазами, уже никогда не будет прежним. Вы думаете, мне интересна школа, оценки, друзья, спортивная секция, компьютерные игры… Хотите, чтобы я прожил вашу скучную и серую жизнь. Но мне показали другую. Когда я отдал Аню, я стал другим.

– Ты что? – переспросила Астахова.

Дима метнул в неё озлобленный взгляд и выставил нож перед собой.

– Я. Отдал. Её, – отчеканил он. – Когда человек подошёл ко мне и взял за руку, он спросил: хочу ли я увидеть что-то волшебное? Я ответил, что хочу, и он показал Лес. Теперь я знаю, как называется это место. Я видел его во снах долгое время! Видел людей в чёрных капюшонах. Они брели вдоль Белого моря и несли в руках зажжённые свечи. Скала открылась, и я видел, как они скрылись в разломе. Оттуда… воняло гадко, – он снова помотал головой. – Меня до сих пор мучают кошмары. А тогда я испугался и заплакал. И человек спросил: хочу ли я жить? А я ответил, что очень хочу. Тогда я просил его, умолял! Умолял забрать вместо меня Аню. И он согласился.

Голова шла кругом. Слова подростка отзывались болезненной вибрацией в костях, и Оксана сцепила зубы, стараясь дышать носом и не вспоминать, ни в коем случае не вспоминать собственные сны, где был чужой с добрым кукольным лицом, мёртвая лисица и отец…

– Что он обещал тебе? – осведомилась Астахова.

– Что я… буду видеть то, что не дано обычному человеку. Что буду сильнее всех прочих! Буду жить вечно.

– Он лгал.

– Нет! – Дима сорвался на крик. – Он обещал то же самое Ане! Он обещал вечную жизнь и вечную силу и молодость моей сестре! Но я отдал её жизнь взамен своей! И отдам ещё! Как отдал других…

«Кого?» – хотела спросить Оксана, но не спросила. Красная куртка Альбины отпечаталась на сетчатке глаза, точно фотоснимок, по суставам пробежал электрический ток. С гортанным рыком она перевалилась через перила и приземлилась на четвереньки. Брызги окатили с головы до ног. Оксана встряхнулась, поднимаясь. Димино лицо исказилось – от ненависти или страха? Это было уже неважно. Важен был только мальчишка – скверный мальчишка, изуродовавший собственную мать, отдавший сестру в обмен на собственную жизнь. Отдавший Альбину.

– Ты увёл мою дочь, скотина?

Дима издал гортанный смешок.

– Твою белобрысую дауншу? О, да, я видел её! Человек с белыми глазами держал её за руку. Мы заберем её жизнь, разделим её годы и силу, а ты не найдёшь её никогда! Никогда!

– Где Альбина?!

Оксана поднялась, распрямляя спину. В позвоночнике хрустнуло – она не почувствовала боли. Глаза заволокло кровавой пеленой. Ярость поднималась из глубины, проламывая корочку страха, сквозь ил сомнений и камни предрассудков. Они осыпались, как ненужная шелуха, оставляя место для рождения чего-то иного, чего-то звериного.

– Стойте на месте! – запоздало крикнула Астахова.

– Стой! – взвизгнул и подросток, выставляя нож. – Честное слово, я…

Оксана бросилась на мальчишку. Дима ткнул ножом наугад, но Оксана перехватила его руку и вывернула, с глухим злорадством слыша, как хрустнули его суставы. Закричав, Дима упал на одно колено.

– Убью, – застонал он. – Если понадобится… если попросит он… мать, тебя… твою девчонку…

Всхлипнув, он дёрнулся и распахнул глаза. Губы приоткрылись, между ними протянулась ниточка слюны и, лопнув, обдала его подбородок кровавой пеной.

Будто в замедленной съемке, Оксана увидела собственные пальцы, плотно обхватившие Димину ладонь – рука подростка всё ещё сжимала рукоять ножа, а лезвие вошло глубоко в его тело. Отпрянув, распахнутыми от ужаса глазами Оксана смотрела на собственные окровавленные руки. Дима завалился на спину. Его пальцы разжались, заскребли по камням и застыли. Водяные брызги стекали из уголков закатившихся глаз, точно слёзы. Только тогда Оксана нашла в себе силы закричать.

Глава 29

Бог из машины

Лес раздвигал стены, плача обойным клеем и роняя бумажную листву. Ламинат распадался на щепки и больно впивался в бок. Над горным хребтом глядела луна никогда не мигающим волчьим оком – настало время охоты. И Белый, пойманный в верёвочный капкан, раз за разом поддевал клыками путы, превращая их в лохмотья.

Добыча была здесь. Запахи Леса отступали на второй план, выпячивая звериные ноты. Кровь молодой медведицы ощущалась особенно остро – опасный и вместе с тем возбуждающий запах. Белый смутно помнил их любовную схватку, шкура хранила отпечаток когтей, а слюна текла по горлу, заставляя ещё быстрее резать верёвки, ещё сильнее напрягать мышцы. Лопнул последний узел, стягивающий хребет, и волк, поднявшись на лапы, встряхнулся. Правым глазом он видел изуродованные стены, а левым – чащу. В ней порхали зыбочники и ухали совы, а кто-то невидимый тоскливо кричал из тумана.

Добыча не уйдёт далеко – след оказался совсем свежим, у Белого будет достаточно времени, прежде чем луна побелеет и плоским галечным камнем уйдёт под воду. Охотничья ночь – самая долгая в году.

Он бежал, легко пружиня на влажном грунте. Нить запаха висела в воздухе и будто кровила в лунном свете. У молодой медведицы много силы, но совсем нет понимания, как ей управлять. Белый знал это слишком хорошо, когда-то и он был юным, мало что понимающим щенком. Чтобы заматереть – нужна чужая кровь.

Он закружился на месте, ловя носом воздушные потоки.

Молодая медведица была не одна, параллельно тянуло псиной, но псы никогда не были проблемой для оборотня. Волновало другое – по земле стлался другой медвежий запах, и этот зверь был куда старше и куда сильнее молодой медведицы.

С матёрым зверем сталкиваться не хотелось.

Белый нервно подёргивал хвостом, метался в подлеске, то уходя с запахового следа, то возвращаясь на него. Под лапами становилось вязко и мокро, из земли вырастали болотные кочки, шерсть путалась в осоке. След уводил в болота, и Белый примитивным сознанием зверя размышлял, стоит ли продолжать преследование или лучше отступить и затаиться в ожидании, пока добыча не вернется сама. Кровавая луна сверху ободряюще ухмылялась, благословляя на продолжение охоты. Задрав морду, он завыл – вой взметнулся над Лесом, пугая стаи птиц.

Налетевший ветерок принёс запах крови – другой, не медвежьей. Ноздри затрепетали, раскладывая запах на оттенки. Молодая особь, может, детёныш, прошла тут только что.

Детёныш – легкая добыча.

Белый никогда не нападал на детей, что-то удерживало его даже тогда, когда от голода сводило живот и внутренний зверь ревел, требуя пищи. Детёныши глупы. Они беспечны и одиноки в сумрачном, насквозь пронизанном лунным светом Лесу. Их души трепетали, подобно мотылькам, и были чисты и невесомы. Когда-то сам Белый был одним из них: одинокий щенок против всех чудовищ Леса.

Этот детёныш, этот цветок сейчас входил в пору своего цветения. Пригнув голову, Белый потрусил по влажной траве, надеясь вернуться на след медведицы позже.

Детёныш не ушёл далеко.

Светлая, будто мерцающая среди кровавых сосен фигурка беспечно раздвигала папоротники и шла вперёд, к ей одной ведомой цели. Белому показалось, что она бредёт достаточно долго, но, когда девочка повернула лицо, на нём не отразилось ни усталости, ни страха.

– Волчок! – радостно проговорила она. – Ты тоже заблудился, да? Иди, поглажу.

Она протянула ладошку, испачканную землёй. К рукаву кофты прилипла хвоя.

Белый припал на лапы.

Мысли кружились листопадом.

Он мог бы поймать её прямо сейчас, перекусить худое горло и рвать от груди до пупка, подбираясь к остро пахнущему кровью естеству взрослеющей самки. Мог бы не делать ничего, вернуться на след и нагнать медведицу быстрее, чем та покинет пределы Леса.

Белый стоял, тяжело дыша и не сводя с девочки горящего взгляда.

– Здорово, когда разные глаза! – сказала девочка, растягивая губы в том глупом оскале, который люди называют улыбкой. – Жёлтым ты можешь видеть меня, потому что никто больше не видит! А синим зато видел мою маму. Она очень скучает, да?

Не дождавшись ответа, задумчиво сунула палец в рот, куснула и скривила губы.

– Я потерялась, – голосок задрожал. – Не найду дорогу назад. Птички улетели, а бычок ушёл умирать. Я думаю, что умру тоже. Это немного страшно и, наверное, больно. Хотя человек с белыми глазами обещал, что больно не будет. Он тоже видит всех сразу. И птичек, и большую медведицу, и маму, и даже тебя. Он обещает, что после смерти мы все встретимся там, – грязный палец девочки ткнулся вниз, под ноги. – А я так устала. Хочется пить.

Присев, она зачерпнула из лужи. Вода потекла по подбородку, распространяя запах болота.

– Нужно идти, но не хочется. Я бы погладила тебя, но меня ждут. Пока, волчок! Берегись зелёного дядьки!

Махнув на прощанье, повернулась и побежала в чащу. Её шаги были такими легкими, что вовсе не оставляли следов.

Белый в два прыжка пересёк расстояние до зарослей папоротника, пригнулся, обнюхивая место, где стояла девочка – болотная вода быстро собиралась внутри медвежьего следа, в который уместились бы обе лапы Белого.

Фыркнув, он потёр нос, мотнул головой вправо, влево – девочки не было. Пропал и след.

Белый взвыл, досадуя, что упустил легкую добычу. Шерсть на хребте поднялась дыбом, и что-то закололо под ребра, как бывало всегда в предчувствии опасности.

Рядом заворочалась кочка, за ней – ещё одна. Отпрыгнув, Белый оскалился, пятясь от образующихся в грунте лакун. Из лакуны показалась перепончатая лапа.

– Пе-ре-вертень! – квакнул густой раскатистый бас. – Чего забыл?!

Над болотом вспучился зелёный купол, вода побежала ручьем, свивая тину во влажные космы.

Белый оголил клыки. Тот, поднявшийся из трясины, не был зверем. Но не был и человеком. Три глаза завращались независимо друг от друга: правый уставился в чащу, левый – к небу, а третий, во лбу, вперился в Белого.

– Не твои земли, – гулко, как в пустую бочку, ударил голос. – Не твоя охота. Пшёл прочь!

Перепончатые лапы ударили по воде. Белый пригнулся, шкурой ощущая брызги. Чудовище раздражало его, не давая пройти.

Белый спружинил от кочки – она ухнула в трясину, отчего прыжок получился смазанным, и клыки вскользь прошлись по перепонкам. Зато чёрные когти болотника взрезали в губу волка, и Белый, упав на брюхо, прикрыл морду лапой.

– Прочь, говорю! – взревело чудище. – Пожалеешь!

Разинутая пасть вытошнила тучу мошкары. Гнус взвился над Белым, набился в мех, вонзая под шкуру жалящие хоботки. Покатившись по грязи, Белый отбивался лапами и хвостом, кусал себя за бока, выгрызая крохотных насекомых – те нагло лезли в уши и глаза, и Белый на какое-то время почти ослеп. Его вёл только запах. Запах – и пульсация живого, исполинского тела. Брюхо – уязвимое место у каждой твари, будь то зверь или болотник.

Хвостом Белому удалось отбить удар гигантской лягушачьей лапы. Вздёрнув губы, он зарычал и бросился вперёд, вслепую. Лоб обрызгало гнилой водицей, зубы ткнулись в податливое и мягкое, под клыками лопнула тонкая кожица.

Воздух разорвал смертный вой.

Лопнув, брюхо истекло мутной жижей, головастиками, мелкими рыбёшками. Белый раздавил одну зубами, не ощущая вкуса. Вода прочистила зрение, и волк заплясал подле чудища, кусая то за прохудившийся бок, то за толстый, молотящий по кочкам рыбий хвост.

Не его добыча.

Не его территория.

И больше не его охота.

Прокусив тугую перепонку, Белый отпрянул, выжидая и стряхивая залепившую глаза тину. Чудище билось в судорогах, изливаясь чёрным торфом и стоялой водой. Горло набухало, внутри что-то беспрестанно толкалось, вспучивалось, лопалось гнойными волдырями. Отвращения не было, как не было и страха – в конце концов, и люди, и чудовища внутри выглядят одинаково. Потроха да кости.

Подловив момент, Белый прыгнул снова и впился клыками в разбухший глаз во лбу. Желейный шар брызнул соком. Чудище булькнуло, уходя в трясину – скрылось надорванное брюхо, перепончатые лапы, изъеденная пиявками грудь. Он уходил, но Белый не собирался так просто отпускать добычу.

Нацелив клыки, он подбирался к горлу.

И пропустил момент, когда хвост чудовища ударил его в живот.

Взвизгнув, Белый покатился по трясине. Рванулся – тщетно. Лапы увязли, точно неведомая сила удерживала его внизу. Ещё рывок – провалился по грудь.

Животный страх, смывший последние признаки разума, заставил Белого биться всё яростнее, но тем сильней держало его болото.

– Сдохнешь тут, – тяжело выдохнуло чудовище. – Пожру твоё мясо, насыщусь душою, тогда и залатается брюхо. Агх…

Умолкло, распластавшись по грязи. Рыбий хвост слабо подёргивался, уцелевшие глаза покрылись тёмной поволокой. Хлюпнув, болото разинуло гнилую пасть, и Белый вывалился из плена, как из кокона, и пополз по земле, подволакивая склеенные лапы и всё ещё нацеливаясь на дрожащее жабье горло.

Выстрел грохнул так, что заложило уши.

Белый знал этот звук. Помнил, как жалят шкуру крохотные пчелы, вылетающие из железной палки, которую держал теперь человек в высоких сапогах.

– Замри и не двигайся!

И Белый замер, потому что узнал голос – властный, не терпящий возражений. Понимание заворочалось в возбуждённом охотой зверином сознании, но голод ещё вёл вперёд, и где-то в чаще скрывалась девочка, напившаяся из медвежьего следа, и где-то брела законная добыча – молодая медведица в сопровождении пса.

Он пропустил момент, когда приблизился человек. Наклонившись над чудищем, поддел железной палкой жабью голову.

– Неудачная охота, Глот?

Чудище булькнуло, выхаркав комковатую слизь. Уцелевшие глаза моргнули под створчатыми веками, из нутра грянуло:

– Не я… пришёл. Ко мне… пришли…

– Не пришли бы, если б не напали на след. Кто был у тебя?

– Мать…

Слово послало вдоль позвоночника Белого мерзкую дрожь, в ушах отстукивало – мать, мать, Великая Мать!

Скрывалась в нём древняя, настоянная на крови тьма, и тяжёлая медвежья поступь, и стылый ужас, и разрывающая боль. Застонав, Белый сел на четвереньки, сквозь туман видя, как оголяются его бока, как осыпается шерсть и втягиваются когти.

– Чего хотела? – спросил человек.

– Найти… потомство… да только опоздала. Ворон уже вьёт гнездо… у Белого моря, на чёрных камнях, на рогах Сохатого… а где он летит… там вода превращается в гниль да отраву…

– Ты воду отравил?

– По вороньему наущению…

Человек наступил сапогом на вспучившееся горло. Чудище булькнуло, завращало лягушачьими глазами.

– Очистишь воду – оставлю в живых. Нет – придут за тобой не только перевертни. Высушим болота, по кочкам разнесём.

– И без того… уже… Без болот Лесу не жить…

– Не жить, – согласился человек, и Белый увидел его голубым глазом – мужчину в свитере с высоким горлом и накинутым поверх пальто, и видел желтым – бесформенный, пульсирующий сгусток энергии. Увидел и узнал. И, опершись на кочку, поднялся на слабые человеческие ноги. Было стыло, гадко, во рту всё ещё чувствовался гнилой привкус. Он утёрся ладонью.

– Оставьте, Сергей Леонидович, – произнес тихо. – Он очистит воду.

– Поручишься… чем? – простонал Глот.

– Словом, – ответил человек.

Он опустил ружьё и протянул ладонь. Болотный царь выпростал лапу, обхватил ею светящуюся руку Лазаревича.

– Что было… и будет, – пробулькал, – от сотворения и до конца… мира.

После ухнул на дно – болото заволновалось, вода закрутилась воронкой, брызнуло жижей и затянулось. Только на месте, где был Глот, выросли крепкие, поросшие осокой кочки.

Выпрямившись, Лазаревич сбросил пальто и подал его Белому.

– Прикройся.

– К-куда… теперь? – от холода зуб на зуб не попадал, и Белый закутался в одежду, стыдясь и наготы, и недавнего срыва.

– Домой, – устало ответил Лазаревич. – Погулял и хватит. В подробностях теперь расскажешь, до чего доохотиться успел.

Белый упрямо мотнул головой.

– Торопиться надо. Сами слышали.

– Охотничья ночь долгая, – пожал плечами Лазаревич. – В Лесу она вечность, а в мире – минуты не пройдет.

И стал Лес не Лес, а стены в бумажных обоях, луна – фонарем, а кочки – ковром. Сев по-турецки, Лазаревич вытряхнул на ладонь сигаретную пачку, чиркнул зажигалкой и приготовился слушать.

Глава 30

Возвращение

По возвращении Белый трижды хотел позвонить Оксане, но трижды сбрасывал звонок. Что он скажет ей? Что скажет женщине, чья кровь всё ещё горчила на языке? Женщине, по следу которой шёл, чтобы насытиться её плотью? Жёг стыд, оправданий не находилось, и Белый крутил и крутил в пальцах телефон, поглядывая на экран – вдруг позвонит сама, вспомнит? Смартфон молчал. Лазаревич копался в компьютере, одну за другой открывая страницы, сохранённые в кэше. Социальные сети, Википедия, какие-то магические сайты, база данных двоедушников – в ней Белый заметил себя самого, номер штрихкода, полную биографическую справку.

Когда он изменился, штрихкод послал Лазаревичу тревожный сигнал. По нёму, как по сигналу маячка, Сергей Леонидович отыскал Белого на болотах. Не успел бы – кто-то, возможно, умер бы в тот момент. Сам Белый или Глот – в Лесу стало бы одним чудовищем меньше.

– Что будет теперь? – угрюмо осведомился он.

– Отправим тебя обратно в «Заповедник», – Лазаревич мельком глянул на время, – через пару часов.

Белый вскинул подбородок. Лазаревич даже не обернулся, продолжая увлеченно водить по тачпаду.

«Заповедник» – это куда лучше тюрьмы, но всё ещё плохо. Ведь были мёртвые девочки, и снегири, и человек с бельмом, чьи ориентировки развесили по всему Медвежьегорску. И была Альбина.

Всё, что происходило, пока Белый находился в волчьем обличии, вспоминалось, точно в тумане, но он был уверен, что видел именно её – девочку с синдромом Дауна, с характерно раскосыми глазами и мягкой улыбкой. Девочку, без страха протягивающую руку к обезумевшему от крови хищнику. Девочку, от которой резко пахло менструальной кровью.

Тогда он догадался совершенно правильно: маньяк выбирал детей в пору их созревания. Помеченные взрослением, как клеймом, они притягивали убийцу, светили, как крохотные фонарики в чаще, и преступник шёл на этот свет и всегда достигал цели.

– Я не могу сейчас, – процедил Белый. – Я ведь только начал распутывать клубок доказательств.

– Никто не умаляет твоих заслуг, – отозвался Лазаревич. – Но так будет лучше для всех, и в первую очередь для тебя самого. За Воронцову не беспокойся, с ней сейчас Вероника.

Белый неопределённо дёрнул плечами.

Желание дозвониться до Оксаны было почти нестерпимым, но где-то глубоко сидел страх – страх опять потерять человеческое обличье, когда он больше не сможет сдерживаться и нападёт снова. Держать дистанцию сейчас, как бы это ни было мучительно – единственно правильное решение.

– И что вы сделаете, когда найдёте Альбину?

– То же, что и со всеми незарегистрированными двоедушниками.

Белый до боли сжал телефон. Он представил, как Оксану везут через Лес в чёрном, полностью тонированном фургоне с окнами, забранными решётками. Вспомнил корпуса из мраморного камня, стерильные лаборатории, персонал в белой униформе. По ночам там часто кричали упрятанные в одиночные камеры перевертни, воздух был плотным и почти наэлектризованным магией, а перед сном давали пилюли, от которых голова становилась пустой и лёгкой. Разве Оксана заслужила такое?

– Ты знаешь не хуже меня, что незарегистрированные двоедушники опасны, – доносился, точно сквозь ватное облако, убаюкивающий голос Лазаревича. – Опасны в первую очередь для себя самих. Я видел медвежьи следы. И хорошо понял, о чём говорил Глот. Воронцовы куда древнее, поэтому куда умнее и страшнее всех прочих двоедушников.

Белый не спорил.

Глот говорил о Матери – но кого имел в виду? Оксану? Нет, в Оксане не было той напористой, звериной силы, которая присуща существам, помнящим времена сотворения земли. Другая сила была первородной, нутряной, концентрированной, подобной силе Вороньего царя, вторгшегося в съёмную квартиру в Медвежьегорске. И маленькая Альбина, так долго пробывшая в Лесу, черпала из гигантского медвежьего следа эту хтоническую мощь. Магия гудела вокруг неё, будто облако гнуса, и сам Белый против неё был гнусом – мелким, ничего не значащим насекомым. Раздавит и не обернётся.

Он напряженно следил за меняющимися страницами сайта на экране. С крышки ноутбука подмигивала анимешная лоли, будто знала какую-то важную тайну. Тянуло тонким травяным запахом, и Белый знал, что так пахнет не чай.

– Откуда у вас ноут Малеевых?

Лазаревич снисходительно глянул поверх очков. Глаза у него были пронзительными, серыми и очень добрыми.

– За время нашей совместной работы, – сказал он, – ты должен был понять, для меня нет никаких секретов. Пока ты бегал по Лесу, мне пришли скриншоты со страницы Артёма, а теперь я удостоверился лично. Артём и Дима Малеев вели активную переписку. Узнаешь?

С экрана глядел фоторобот – лицо без особых признаков интеллекта, низкий лоб, бельмо на глазу.

Под фотографией развернулась лента переписки.

«Да, ну и кринж. Сам придумал?» – писал кто-то под ником Darkel.

На аватарке у него красовался персонаж аниме.

Некто под ником Whis_per с пиксельной аватаркой, снятой явно в темноте и на плохую камеру, с лицом, закрытым балаклавой, отвечал рядом эмодзи.

Whis_per: «Ну вычитал где то или посмотрел хрен знает. Нормас?»

Darkel: «Ок пойдёт. Представляю как у вас менты переполошились».

Whis_per: «Тебе не по херу?»

Darkel: «Говорю же норм. Чё родители в курсе?»

Whis_per: «ноу».

Darkel: «Выкупят».

Whis_per: «Прославлюсь тогда».

Ниже вал дурацких эмодзи.

– Он всё придумал, – скрипнул зубами Белый.

Ещё в участке он подозревал Артёма во вранье, и нюх не подвёл. Артём врал, но врал не о смерти друга и не о том, что курил за домом. Он врал о человеке с бельмом, а полиция Медвежьегорска потратила слишком много времени и сил на поиски того, кого никогда не существовало.

Мелкий поганец.

– Придумал, но не просто так, – сказал Лазаревич. – Они покрывали кого-то другого. У этого Малеева все сохраненные страницы ведут на магические сайты, книги по чернокнижию и практические ритуалы. А ещё он живо интересовался легендами Карелии и Урала.

Прежде чем Белому показалось, что в диалоге появилось что-то значимое, новая страница развернулась и запестрела буквами:

«…Рерих в книге “Сердце Азии” рассказывает, как один старовер показал ему каменистый холм со словами: «Вот тут и ушла под землю чудь. Было это, когда пришёл на землю с войною Белый царь, но не захотела чудь жить под Белым царем. И тогда они решили, что пришло время умереть добровольно. Сделали они над ямами помосты, навалили на помосты камней, зашли каждый в свою яму и подрубили столбы. И камни их погребли. Это легенда…»

– Я слышал эту историю от Астаховой, – вспомнил Белый.

И вспомнил человека в чёрном балахоне, невесомо бегущего по камням. Было ли это игрой воспаленного изменением разума или случилось на самом деле?

«…Только не навсегда ушла Чудь, – читал он дальше. – Когда вернётся счастливое время и придут люди из Беловодья и дадут всему народу великую науку, тогда придёт опять Чудь, со всеми добытыми сокровищами…»

– Беловодье, – повторил вслух. – Белая вода. Белое море. Астахова упоминала о туристе, который заметил открывшийся проход в скале где-то на Соловках. Выходит, и Никита, и Артём, и Дима Малеев видели их тоже.

Он встретился взглядом с внимательными глазами Лазаревича. Показалось или в глубине его зрачков промелькнула тень?

– Мальчишки могли просто искать сокровища, – предположил Сергей Леонидович.

– И заодно так сильно интересоваться магией? Нет, тут что-то другое. Сокровища не обязательно золото или драгоценные камни. Это могут быть знания. Колдовские знания! Или…

– Или? – подхватил Лазаревич.

Белый мотнул головой, глотая вертевшиеся на языке слова.

Колдовская сила и вечная жизнь.

– Верните страницу Малеева, – попросил он. И сам прокрутил диалог, просеивая ничего не значащий подростковый трёп. – Сейчас… Вот.

Спрашивал Whis_per: «Сколько ему осталось?»

Darkel: «Двое или вроде того. Зассал? Вдруг скопытишься как Никитос»

Whis_per: «Я чё лох?»

Darkel: «Сам тогда и напиши».

Whis_per: «Куда писать».

Darkel: «На рабочий».

Whis_per: «Спалится же».

Darkel: «Пофиг уже скоро его тут не будет».

Whis_per: «Ну почту давай».

Darkel: «Давать тебе тёлки будут. В Гугле забанили? Ищи пгу и в приёмную».

Whis_per: «Чё так просто».

Darkel: «А ты ишак собрался пентаграмму кровью рисовать? Кринж. Пометь только для Saint-Germain сам на тебя выйдет».

Затрезвонил смартфон.

Белый схватил трубку, жадно вглядываясь в экран, но телефон не был ему знаком. Разочарование засосало под ложечкой, когда он вместо Оксаниного голоса услышал мужской:

– Герман Александрович? Это Михаил.

Лазаревич мягко, но настойчиво выхватил телефон из разжавшихся пальцев, ответил:

– Нет, это Сергей Леонидович. Да, уже едем. Нет, Герман будет над другим работать. Да, без него. Что поделать, такая служба. Не беспокойтесь. Да, сделаем. И вам всего.

Экран погас, и Лазаревич опустил смартфон в брючный карман.

– Прости, – сказал он, но в его голосе не было ни намека на сожаление. – Я не меняю принятых решений.

– Кого вы отправите вместо меня? – спросил Белый.

В груди надсадно колотилось сердце, на языке осел кисловатый привкус.

Это было несправедливо, обидно и совсем неправильно – но чего он, собственно, ждал? Так трудно обрести доверие и так легко его потерять.

Срыв Белого мог стоить жизни ещё одного человека.

– Вероника справится сама, – ответил Лазаревич и в нетерпении глянул на часы.

Время двигалось к восьми.

За окнами вспыхнули автомобильные фары, и кто-то дважды коротко прогудел.

– Пора, – сказал Лазаревич. – Спасибо за работу, Герман.

Белый молча пожал протянутую ладонь. На сердце было муторно, нехорошо.

Фургон оказался таким же, каким его помнил Белый – старенький «пазик» с забрызганными грязью номерами, наглухо тонированные стёкла и решётчатая перегородка, отделяющая водительское место от пассажирского. Внутри пахло шерстью и совсем немного кровью. Белый зажал пальцами нос и сел, нахохлившись, не ответив на приветствие шофера.

Эту ночь он проведет в «Заповеднике» – будет ли это его привычная палата или новая? Останутся ли на стенах чужие фотографии или царапины от когтей перевертня? Будут ли кожаные ремни на кроватях или на этот раз обойдутся медикаментами и долгими разговорами да кропотливым трудом на приусадебном участке?

Белый не хотел думать ни об одном из вариантов и не смотрел в окно, когда «пазик» тронулся с места.

Город покатился назад с его облупившимися домами, остались в прошлой жизни и река, и здание ГЭС, и валуны с петроглифами, а когда по крыше заскребли еловые ветви и в окнах замелькали крохотные огоньки светлячков, Белый понял, что они въехали в Лес.

Прощай, Оксана. Прости, Альбина и безымянный ребёнок, ставший очередной жертвой маньяка. Кто поможет вам теперь?

Если бы только Белый настоял ещё раз допросить Артёма, если бы взломал ноутбук Димы Малеева раньше, если бы раньше всплыло имя таинственного Сен-Жермена – всё могло бы получиться иначе.

Теперь у Лазаревича была новая зацепка, а у Белого – только бесконечно тоскливые ночи в «Заповеднике».

И куда собирался написать Артём?

Пгу – подсказал Малеев. Какая-то шифровка? Имя? Аббревиатура?

Белый подсел ближе к решётке. Затылок водителя казался почти неразличим в полумраке – в Лесу всё ещё царствовала ночь. «Пазик» выключил фары – здесь не было нужды в освещении, Лес выведет их сам. Луна висела над ельником, остывшая и отдалившаяся, как бывало зимой, и больше не имела власти над Белым.

Как он ни старался – не мог почувствовать ни признака изменения. А если бы оно и случилось – что ему делать тогда? Убить водителя? Нельзя, нельзя проливать новую кровь. Достаточно смертей.

– Телефон есть? – спросил он сквозь решётку.

– Не приказано.

Голос у водителя был молодой, сквозь решётку тянуло псиной.

Двоедушник?

– Тогда угости сигаретой.

– Не курю.

– Мне отлить надо!

– Скоро приедем, потерпи.

Люди Лазаревича отличались поразительной исполнительностью.

Белый скрипнул зубами и вернулся на скамью, сгорбившись и сунув руки в карманы. Лазаревич забрал телефон, ключи и пластиковую карточку, но вместо них пальцы нащупали россыпь сухих крошек.

Вытянув одну, Белый покатал ее между подушечками. Резко пахнуло травой.

Он замер, соображая.

Должно быть, пакетик, который взяла Оксана, прорвался с краю. Белый вынимал каждую крошку осторожно, стараясь держать руки на весу, подальше от носа. Слишком мало, чтобы уснуть навсегда, но достаточно, чтобы на время потерять сознание.

Он перестал дышать.

Держа сон-траву в горсти, Белый осторожно приблизился к решётке, молясь о том, чтобы машину не подбросило на очередной коряге. Луна светила прямо в кабину, и Белый видел коротко стриженный затылок водителя.

– Эй, приятель, – негромко позвал он. – Ты не мог бы опустить шторку?

– А?

– Луна, – пояснил Белый, подпуская в голос дрожи. – Сергей Леонидович разве не предупредил? Я, кажется… аргх… кажется, началось. Гляди, гляди! Шерсть пробивается…

Он захрипел, вжимаясь в решётку.

Водитель, наконец, обернулся. В его глазах отразился испуг. Тогда Герман вытянул ладонь и дунул изо всех сил.

Взметнулась травяная пыль.

Ноздри водителя дёрнулись, потом дёрнулся он сам. Ладони всё ещё лежали на рулевом колесе, но глаза заволокло пеленой. Всхрапнув, водитель начал медленно заваливаться вбок. «Пазик» повело, подбросило, и Белый кубарем откатился на пол, подтянув колени к животу и закрывая руками голову. Потом пришёл удар.

Белого отбросило к противоположной стене. В плечо ткнулся бортик скамьи, что-то снаружи хлопнуло, заскрежетало металлом по дереву. Сцепив зубы, Белый подполз к двери и дважды ударил её ногами.

В салон ворвалась ночная свежесть. Пульсирующий зеленоватым огнём зыбочник влетел и уселся на потолок, подёргивая жалом и глядя на Белого фасеточными глазами.

Пошатываясь, Белый спрыгнул на землю и растёр ушибленное плечо.

Водитель завалился на сиденье и ещё дышал. Белый отстегнул ремень безопасности и вытащил двоедушника на влажный мох. Пусть отдохнет здесь, пока не придёт помощь. В какой-то степени, даже быть покусанным зыбочниками, это всё-таки лучше смерти.

Потянув носом воздух, Белый медленно побрёл прочь, внимательно глядя под ноги и руководствуясь только запахом близкого человеческого жилья, воды, выхлопов и камня. Лес вёл его в Медвежьегорск.

Глава 31

Наизнанку

Лес вывернуло наизнанку. Деревья алели требухой годичных колец, с ветвей стекал мясной сок. До одури несло железистой вонью, и Оксана всё бежала и бежала через вспухший кровью, обезумевший мир. Бежала и видела мёртвого мальчика, чьи волосы, точно водоросли, трепал водяной поток. Бежала и видела Альбину, чьи ноги оставляли во мху глубокие следы. Бежала и видела мать. Обнажив обвисшие груди, женщина слизывала с сосков загустевшее розоватое молоко, слюна текла по подбородку, с шипением всасывалась в трещины земли, и там, под толщей мха и торфа, под бронью гранита и мрамора мерно и глухо били барабаны. Всё это видела и слышала Оксана, когда неслась прочь от берега, где пролилась кровь Димы Малеева, и с каждым шагом проваливалась всё глубже в чащу.

Сосны искривились, берёзы стали ниже, приземистее, хватали скрюченными пальцами-ветками за куртку, лишайники обрели устойчивый ржавый оттенок, а луна, придвинувшись, дважды моргнула облаком, как веком, и уставила на Оксану циклопический оранжевый глаз с пятнами кратеров-зрачков. Оксане казалось, что за ней действительно наблюдает кто-то огромный, чьи размеры она не смогла бы при всём желании охватить человеческим разумом, а если бы смогла – сейчас же сошла с ума. На неизмеримой вышине качались чудовищные рога, увитые гирляндами созвездий, а подземный бой барабанов, поняла Оксана, превратился окончательно в эхо чьих-то шагов, и этот исполин шёл по пятам. Удары сердца отзывались на этот странный и страшный ритм, нарушаемый только привычной телефонной мелодией.

Она не сразу поняла, что звонят ей, и не сразу почувствовала настойчивую вибрацию в кармане куртки. А почувствовав, машинально ткнула в зелёный кругляш:

– Да…

Да-ад-да-д…

Воздух уплотнился, потёк, почти болезненно закручиваясь вокруг горла, точно невидимая удавка.

– Почему… почему-почему? – голос в телефоне дребезжал, искажённый помехами. – Почему у тебя такие большие зубы? Чтобы съесть тебя, дитя моё…

Оксана захлебнулась воздухом. Глаза нещадно щипало, хотелось заплакать – и не было сил заплакать, только в барабанные перепонки всё ввинчивался нечеловеческий голос:

– …почему… поч… му? У тебя такие большие глаза? Чтобы видеть тебя, дитя моё…

Лунный глаз над головой подёрнулся пленкой, и что-то влажное, тяжёлое капнуло Оксане на подбородок – утершись, она заметила на пальцах кровь. Её это была кровь или Димы Малеева? Оксана неосознанно приложила палец к губам. Дышать стало легче, противное окостенение схлынуло.

– …почему у тебя… такие большие уши? – продолжил вибрировать чужой голос. – Чтобы слышать тебя, слышать, слышать, дитя моё!

Что-то ужалило в щёку. Вскрикнув, Оксана отмахнулась телефоном, сбивая присосавшуюся тварь. Та корчилась на земле, подрагивая слюдяными крылышками. Оксану дёрнуло снова – теперь изнутри, будто кто-то запустил прямо в голову цепкие пальцы и потащил вверх. Она вцепилась ответно в эту невидимую руку, и мясная изнанка Леса поплыла, распадаясь на прожилки и костную труху, деревья истлели, камни разгладились, превратившись в ламинат. Упав на живот, Оксана ткнулась лбом в жёсткий ворс ковра и застонала, подтягивая колени к груди.

– Ты слышишь? – настойчиво гремел голос. – Слышишь меня, дитя?

– Да… – просипела она. – Я…

И закашлялась. Кровь сочилась из ноздрей, и кто-то протянул ватный тампон, который она приняла и прижала к носу.

– Теперь лучше? – повторил незнакомец.

Оказалось, он сидел рядом, поддёрнув брюки и глядя поверх очков. Глаза у мужчины были пронзительно-серыми, волосы беспорядочными, с проседью.

– Я убила Диму, – прошептала Оксана и окончательно дала волю слезам.

Она плакала, шмыгая окровавленным носом и не зная, куда девать испачканные руки. Пальцы будто чувствовали холод ножа, на коже осели водяные брызги.

– Трагическая случайность, – возразила женщина, которая стояла чуть поодаль. – По сути, Малеев сделал это сам, что естественно после всего, что он натворил.

Оксана замотала головой. Щёку снова обожгло, и незнакомый мужчина поддел её за подбородок, заставляя глядеть прямо в своё лицо.

– Укус зыбочника, – резюмировал вслух. – Опасно, но не смертельно. Потерпите, Оксана Олеговна.

Поднял вторую руку с коротко остриженными ногтями, и краем глаза Оксана увидела, как ногтевая пластина на указательном пальце незнакомца удлинилась, выстрелив острым сверкающим лезвием. Боль обнесла половину головы. Почти ослепнув на правый глаз, Оксана забилась в чужих руках, с ужасом наблюдая, как мужчина вытягивает из её лица что-то тонкое, плотное, заключенную в спиральную скорлупу.

– Вот теперь всё, – спокойно сказал он, отбрасывая личинку. – Вероника, подай йод.

Женщина протянула пузырёк. Знакомый запах ударил в нос, но Оксана стерпела, пока мужчина обрабатывал рану. Кровотечение тоже прекратилось, а шум в голове пропал, будто его не было.

– Нельзя оставлять зыбочника под кожей, – пояснил мужчина. – Вырастет – выест изнутри. Я Сергей Леонидович, будем знакомы.

– Я догадалась, – прошептала Оксана. Отняв вату, попыталась оттереть окровавленные пальцы. Её ещё била дрожь, но рядом с людьми всё становилось почти не страшным, почти обыденным. – Вы звонили Герману, да? Вы его начальник?

– Да и да, – согласился мужчина.

– Где он сейчас?

– В безопасном месте.

Она кивнула, точно ответ удовлетворил её. И, хотя это было не так, сознание сейчас занимал погибший мальчик с торчащей из груди рукоятью ножа.

От воспоминания снова замутило, и Оксана задышала через рот.

– Я не виновата, – забормотала она. – Не виновата! У них была Альбинина куртка, и я испугалась… и разозлилась… но я бы никогда не причинила вреда человеку! Ребёнку!

Она задрожала всем телом, и Астахова сразу же протянула наполненный водой стакан.

– Мы вас не обвиняем, – мягко произнес Сергей Леонидович. – Не в моих принципах кого-либо обвинять. К тому же это едва не стоило жизни вам самой. Мало кто из двоедушников способен провалиться в Лес настолько глубоко и вернуться в относительном здравии.

– Глу… боко? – повторила Оксана, осушая стакан наполовину и поднимая на мужчину страдальческий взгляд.

– Это влияние стресса и чужой крови, – ответил Сергей Леонидович. – Минус четвёртый, может, даже минус пятый уровень, а двоедушники редко погружаются ниже второго. Я порядком получаса выуживал вас.

– Разве… так долго? – растерянно произнесла Оксана, а после вспомнила о потерянных в Лесу днях и о юном лице Ани Малеевой.

Она снова заплакала, на этот раз глуше и тише.

– Нам придётся вернуться в Медвежьегорск, – услышала она голос Сергея Леонидовича, обращённый к Астаховой. – Пусть Оксана Олеговна немного отойдёт, потом собирайте вещи. Оставаться опасно и нецелесообразно.

Он взял с дивана ноутбук, сунул подмышку. С крышки подмигнула красноволосая мультяшная девочка.

Оксана втянула воздух сквозь сжатые зубы.

– Погодите! Это ведь ноутбук Димы Малеева? Я видела его раньше!

– У вас хорошая память, – улыбнулся Сергей Леонидович.

– Герман нашёл что-нибудь? Что-то о пропавших детях и… об Альбине?

– Зацепки есть, – уклончиво ответил мужчина. – Но вам не о чем волноваться, всю информацию в полном объёме получат компетентные сотрудники. Ваша Альбина найдётся.

– А если она тоже провалилась в Лес? – не сдавалась Оксана. – Так глубоко, что её нельзя выудить на поверхность? Если её покусали эти… зыбочники? Если Дима увел её, отдал человеку с белыми глазами?!

– Успокойтесь.

– Я должна позвонить Герману.

Оксана открыла телефонную книгу.

– Это ничего не даст.

– Почему?

– Герман уехал.

– Как…

Она растерянно замерла, сжимая телефон.

– Я же сказал, мы почти поймали убийцу, – ответил Сергей Леонидович. – Вам не о чем больше волноваться.

– Кто он?

– Любитель оккультизма и чёрной магии, называющий себя Сен-Жерменом. Слышали о таком? – дождавшись отрицательного ответа, пояснил: – Французский алхимик и маг, по легенде овладевший секретом бессмертия. Вероятно, наш подозреваемый взял псевдоним в знак уважения, а может, он ярый поклонник этого Жермена. Кстати, вы местная, Оксана Олеговна?

– Нет… Но мой отец долгое время жил в Карелии…

– Жаль, – не стал дослушивать Сергей Леонидович. – Думал, вы подскажете, что значит загадочное «пгу».

– Я местная, – вмешалась Астахова. – Но такой аббревиатуры не слышала. Может, Малеев имел в виду ПетрГУ?

– Университет?

– Да, – кивнула Астахова. – Петрозаводский государственный университет. Тогда слова Малеева о том, что нужно написать в приемную Сен-Жермену, имеют смысл.

Она поджала губы, покосившись на Оксану.

Та стояла, опустив глаза. Сердце отсчитывало удары.

Герман действительно напал на след. Где бы он ни был сейчас, ему удалось получить наводку на настоящего убийцу. На человека, который уводит детей в Лес и с которым был знаком несчастный Дима Малеев.

Оксана неосознанным жестом раскатала ватный шарик в ладонях, снова и снова счищая кровь.

– Умойтесь, – велел Сергей Леонидович. – И, если успокоились, собирайте вещи.

– Вы не арестуете меня?

Мужчина поддёрнул очки на переносице.

– Мы ведь договорились, что это была трагическая случайность, – терпеливо сказал он. – Малеев вырезал глаза собственной матери и собирался убить её, а когда случился проблеск сознания, ужаснулся содеянному и нанёс себе рану, не совместимую с жизнью. Вы только послужили катализатором, Оксана. Вы не виноваты, любой на вашем месте не сдержался бы, если речь зашла бы о его ребёнке.

– Да, – повторила она, – любой бы поступил так же. Простите…

Продолжая сжимать телефон, она на негнущихся ногах направилась в ванную комнату. Казалось, спину внимательно сверлят две пары глаз.

Начальник Германа не нравился Оксане.

У него было приятное лицо и мягкий голос, он вытащил Оксану из Лесной чащи, где она сгинула бы, окончательно увязнув в безвременье и где на её костях свили бы гнезда зыбочники, и всё же он не нравился ей.

Было в нём что-то не настоящее, как в страшном человеке из детства. Словно под добродушной маской скрывался кто-то ещё. Кто-то, изо всех сил пытающийся прикинуться человеком, но от человека неизмеримо далёкий – инопланетный слизень в чужой коже.

Она мотнула головой, подставляя лицо и ладони под тёплую воду. Потом, опомнившись, вернулась к двери и закрылась на щеколду.

Мысли кружились тяжёлые, как стаи зыбочников, жалили не в щёки – прямо в мозг.

Она убила Диму Малеева. Убила, что бы ни говорил Сергей Леонидович. Оксана видела осуждающий взгляд Астаховой, который полицейская не могла или не желала прятать. Будь её воля – она бы вменила Оксане по меньшей мере убийство по неосторожности, и это было бы законно и правильно.

Подавив рвущиеся из горла рыдания, Оксана глотала воду, отплёвывалась, тёрла глаза, стараясь не встречаться взглядом с собственным отражением: казалось, посмотри она в зеркало – увидела бы окровавленную звериную морду.

– Он заслужил, – прошептала вслух.

Слова показались злыми, но Оксана повторила их снова, на этот раз громче:

– Он заслужил смерть! Сделать такое с собственной матерью… с сестрой… с Альбиной…

Дима сказал, что отвёл бы к белоглазому человеку новых детей. Что, если благодаря Оксане удалось предупредить новые смерти?

– Он заслужил! – повторила в третий раз.

Теперь голос звучал уверено, жёстко.

Плюхнувшись на опущенный стульчак, Оксана подключилась к вай-фаю. Официальный сайт нашелся сразу – Петрозаводский государственный университет. Новости. Информация для абитуриентов. Контакты.

Открыв вкладку, Оксана долго гипнотизировала электронный адрес. Мучительно ломило в затылке, грудь сдавливало от нехватки воздуха, а может, это распирала изнутри нарождающаяся сила, которой Оксана ещё не могла подобрать названия.

Дима Малеев сказал, что отдал сестру в обмен на собственную жизнь.

«Когда я отдал Аню, я стал другим», – так он сказал.

Скопировав адрес, Оксана вставила его в адресную строку. Пальцы сами собой заскользили по клавиатуре, набирая текст.

«Он спросил: хочу ли я увидеть что-то волшебное? Я сказал, что хочу. И тогда он показал Лес…»

Оксана тоже видела его, когда ей было всего лишь три года. Человек с кукольными глазами увёл её с детской площадки, чтобы показать мёртвую лису, и Лес распахнул перед девочкой свою ненасытную утробу. Кто увидит – того вывернет наизнанку, и он уже никогда не станет прежним.

«Он обещал, я буду жить вечно…»

В памяти кротко улыбалась Альбина. Фломастеры скрипели, прорисовывая алую грудь снегиря.

Чтобы приобрести что-то – надо что-то отдать взамен. Кровь за кровь, око за око, жизнь за жизнь.

В строке «Тема» Оксана написала «Господину Сен-Жермену». Затем, не колеблясь, нажала кнопку отправки.

Сразу же пиликнуло входящее сообщение.

Дрожащими пальцами Оксана открыла письмо, но увидела только слово «Получено».

Вздохнув, удалила оба письма, отправленное и входящее, в корзину. Спрятала телефон в карман и тщательно умылась холодной водой, после чего вернулась в комнату.

– Извините за задержку, – сказала, на ходу собирая волосы в хвост. – Я готова.

Она не стала спрашивать, когда уезжают. И без того было понятно, что в Медвежьегорск нужно вернуться прямо сейчас.

Глава 32

Без прощения

– Мара-Морана, Богиня-Мать! Повелительница Луны, спящего моря и зелёной Земли, из тебя всё произошло и в тебя же вернётся. Благослови любовью своей, надели силой своей, направь руку властью своей. Приношу эту жертву во славу твою, защити наш дом и наш род во благо. Да будет так, да будет так…

Молитва звенела, насыщала воздух вибрациями чужого отчаяния – как долго Мара не слышала этих слов, как истосковалась по их плотной, осязаемой силе.

Когда-то она уже слышала этот голос.

Тогда Мара разливала гороховый суп на семьдесят вечно недовольных, ноющих, мерзких детей, и лагерная кухня раздвинулась, пропуская фосфоресцирующее свечение Леса – в нём обозначились неясные силуэты женщины, держащей на вытянутых руках младенца. Он надрывался плачем, но звуки тонули в грохоте подземных барабанов, и спящая звериная сущность шевельнулась, почуяв добычу.

Это был мальчик. Женщины всегда отдавали в жертву мальчиков, чтобы защитить дочерей – от болезней, насилия, тяжёлых родов, неудачного замужества. Всех горестей, которые приносили мужчины. И тех, кого не защищал ни закон, ни новый патриархальный бог, защищала Великая Медведица.

Близость невинной крови опьяняла, молитва дурманила рассудок, и руки Мары затряслись. Кастрюля накренилась, плеснув горячей жижей на руки подавшего тарелку подростка.

Крик отрезвил.

Мару уволили со скандалом, но случай замяли, и она снова сумела выкарабкаться, удержав и без того шаткое положение в недружелюбном и холодном человеческом мире.

Молитва осталась без ответа.

Теперь просящая лежала навзничь, повернув к Маре стеклянные пуговицы в глазницах. Израненное лицо казалось в сумерках куском освежеванного мяса.

– При… шла, – простонала женщина.

Мара припала брюхом к земле. Её распущенные волосы окунулись в кровь, на руки брызнуло речной волною, а Лес насквозь пропах смертью, псиной и чём-то звериным, таким знакомым и всё-таки чужим.

– Больно, доченька? – ласково проговорила Мара, подвинув лицо так близко, что чувствовала горячее дыхание умирающей.

– Боль… но, – на губах женщина пузырилась кровь. – И поздно… поздно…

Мара коснулась её рта языком и зарычала от разочарования и злобы – у крови не было вкуса. Женщина была пуста, как высохший кувшин, в ней не было ни жизни, ни силы.

– Я всё отдала… чтобы жила она. Хотела отдать… тебе, о, Мать! А ты оставила меня… всех нас… Почему?

Потому что сама запуталась в этом глупом мире, хотела ответить Мара. Потому что город, созданный руками человека, так долго не отпускал её. Потому что брак связал звериную суть и, если бы не родилась Альбина, кто знает, где была бы Мара теперь.

От злобы горело сердце. Кипящее в грудных железах молоко насквозь пропитывало исподнее, и Мара прятала ярость и страх за лаской в голосе, за нежным касанием рук.

– Поэтому ты предала меня, доченька. Обещала своего выродка другому, а всё равно не уберегла. Разве будешь винить в том меня?

– Нет, – вытолкнула женщина. – Моя… вина…

– Твоя, – повторила Мара, оглаживая спутанные волосы. От каждого прикосновения женщину корчило, будто на сковороде. – А твой ублюдочный сыночек подох и скольких человеческих детушек на смерть отправил. Вот наказание за связь с мужланом. Все беды от них. От них, похотливых самцов, мнящих себя хозяевами. От их блудливых взглядов, лживых речей, умов, замышляющих дурное, поганых рук. Изуродовали мир, искололи железом, отравили. Ох-хо…

– Даруй мне… милостивую смерть… в своём чреве.

Женщина ухватила её за ладонь. Мара позволила, внутренне дрожа от грызущей ненависти.

Не уберегла. Опоздала. Проиграла снова.

– Нет, – глухо сказала она. – Не будет милости.

Поднялась, с хрустом распрямляя колени. Просящая застонала, зашарила пальцами по камням, а вода смывала кровь, и по-собачьи, будто бы с благодарностью лизала ноги.

Вода всё смывает, из неё вышла жизнь – в неё и вернётся.

Поддев обмякшую женщину мыском, Мара подтолкнула её к краю камня. Просящая хрипела, моля о прощении, но прощения не заслужила. Вода захлестнула её с головой, вымыла пуговицы из глазниц. Река разинула жадный, наполненный пенной слюной рот и поглотила просящую целиком.

Мара смежила веки, выжидая, пока за рёвом воды не смолкнут предсмертные стоны, потом обеими ладонями пригладила всклокоченные волосы. Пальцы дрожали – дрожь не смогла унять проглоченная душа мальчишки, как бы Мара ни старалась. Но след вёл её на глубину – глубже, чем она погружалась в последний раз, ещё до рождения Оксаны, до того, как окончательно увязла в паутине городских улиц, семейной жизни, работы, быта. Глубже, чем во время сокрушительной битвы с Вороньим царём.

След пах медведем, и то был отголосок собственной Маровой крови.

Она позволила чаще затянуть себя вглубь.

Там, среди вывернутых наизнанку деревьев, Мара открыла глаза – один всё ещё скрывался за марлевой повязкой, – и видела умирающего Сохатого. В окружении сонма снегирей он брёл и брёл, поскальзываясь на камнях и увязая в трясине. Рога его мерцали созвездиями, от шкуры отслаивались пласты, и там, где падало отгнившее мясо, камни покрывались лишайниками. Там, где папоротники щетинились огненными цветами, Мара и увидела Альбину.

– Бабуля! – девочка улыбнулась, и её лицо пошло трещинами, как на старом фотоснимке.

Взрыкнув, Мара рванулась к ней.

Вспучилась и опала земля, стала вязкой, словно кисель. В нём сразу же увязла Мара и замерла, боясь сделать новый шаг.

– Внученька, – ласково позвала она. – Где же ты была так долго?

– Сначала у деда, – ответила девочка. – Потом меня увёл белоглазый. Он похож на мою любимую куклу, такой смешной.

– Что он сделал с тобой? – Мара выпростала ногу, с подошвы кусками отслаивался торф.

– Обещал вернуть маме, когда я отдам кое-что.

Альбина провела у себя между ног. Ладони наполнились тёмной кровью, к ним тотчас приклеились вечно голодные зыбочники. Их хоботки дёргались от нетерпения, надрывно пищали снегири.

– Нет, нет, – Мара замотала головой, уже понимая, что от неё ничего не зависит и то, что она оберегала годами, что взращивала в маленьком внучкином теле, что составляло первобытную женскую силу, отныне принадлежит не ей.

– Мне не жалко, – улыбка Альбины походила на разлом. – Самую капельку силы, капельку жизни. Я поделюсь, а потом буду жить с мамой в Лесу. Всегда, всегда. Но ты не бойся, всё будет хорошо, а маму спасёт дядя, и совсем скоро, ненадолго, вы увидитесь с ней.

Мара заплакала. Слёзы овеществляли обиду и страх – обиду на собственное бессилие, страх за собственное поражение. Мир рушился, и рушилось окончательно господство Мары.

Не будет больше молитв и жертвенных подношений, плодородной земли, сладких звериных душ, тёплого молока, вытекающего из набухших сосков, нового потомства и нового тела для старой души Великой Медведицы.

Мара оплакивала себя. И, плача, рванулась так, как рвётся из капкана зверь. Земля разломилась, выплюнув её наружу. Кубарем покатившись по камням, Мара осела кулем и содрала с лица мешающую повязку. Нарождающимся глазом видела свет и тени, и тени имели очертания людей, и в руках каждого человека горела крохотная свеча – каждая свеча была детской душой.

Торжественно и медленно процессия двигалась к скале.

Припав на четвереньки, Мара потрусила навстречу.

Лес расступался. Звёзды стали тусклее, выше. Сохатый ушёл, оставив после себя глубокие следы в трясине. На вонь разложения наслоился чужой запах медведя.

Мара замедлила шаг. Дыхание участилось, когда она поняла, на чей след напала снова.

Вот, кто был виноват во всех неудачах. Мало того, что неблагодарная дрянь умыкнула внучку из-под самого носа, теперь ещё, сроднившись с Лесом, обретала прежде спящую силу.

Надо было поглотить её раньше, до рождения Альбины. Мара оформила бы опеку, сама взрастила бы ребёнка до созревания, может, и совершеннолетия, а после подселила свой разум в чужое тело и расцвела тоже. Теперь, запертая в клетке из одряхлевшей плоти, Мара была всё ещё слаба, почти разбита.

Остановившись, она облизала губы. Ярость топила – не вынырнуть. В животе заворчал требовательный, всегда голодный зверь.

Мара проводила процессию ненавидящим взглядом, встряхнулась и медленно побрела вспять, по следу Оксаны, следу молодой медведицы, чья душа давно должна была стать обедом великой богини-матери, ведь Мара не щадила никого, кто попадался на е пути, и не прощала предательств.

Глава 33

Кусочек мозаики

– Вы один? А Сергей Леонидович?

Михаил выглядел несколько обескураженно, но прятал разочарование за вежливостью. Из приоткрытой двери пахло сардельками и гречневой кашей, в подъезде – куревом, и в целом жилище Лахтиных мало отличалось от квартиры Малеевых.

– Позже, пока улаживает дела в Беломорске, – уклонился от прямого ответа Белый. – Так я могу войти?

– Конечно.

Михаил посторонился с явным удивлением, и подозрение во взгляде окрепло, когда Белый так и не сдвинулся с места.

– Я спрашиваю разрешения у хозяйки, – он приветственно кивнул замаячившей за спиною Михаила женщине. – Ваше имя-отчество…

– Татьяна Ивановна, – подавленно представила та. – Да вы входите, входите…

Невидимая преграда истекла конденсатом сквозь щели половиц, и Белый представился тоже, оглядывая квартиру – ярко освещённый, недавно отремонтированный коридор, потрескавшуюся с углов женскую сумочку, длинный женский пуховик и жёлтую зимнюю куртку, явно рассчитанную на подростка.

– Быстро похолодало, не правда ли? – вежливо осведомился Белый, старательно вытирая подошвы о постеленную тряпку, бывшую некогда чьей-то растянутой кофтой.

– Я так и говорила Лизе, – губы женщины задрожали. – Снег уже выпал, вечера холодные. Так она: «Мама, я только до мусорки и обратно». Хорошо, сапожки надела, а шапку нет. Говорит: «У меня на куртке капюшон». А куртка осенняя! И пижамка под ней!

Всхлипнув, Татьяна Ивановна приложила ладонь ко рту, точно пытаясь удержать рвущееся наружу горе. Кожа на горле натянулась, ходила ходуном, щеки лихорадочно пунцовели.

– Мы записали приметы, – успокоил Михаил. – Ориентировки передали «Лизе Алерт».

Белый мельком глянул на фотографию в рамке – девочка двенадцати лет, русые волосы зачёсаны назад, черты лица мягкие, округлые, на щеках едва наметившиеся ямочки, зелёное платье с круглым вырезом. Фотография с какого-то детского праздника.

– Сколько она отсутствует?

– Двадцать часов, – сказал Михаил.

– По друзьям искали?

– Обижаете! Последний раз видели после школы, потом созванивалась с подружкой, – Михаил сверился с записями, – Терновой Ольгой.

– Они вместе уроки делают, – вставила Татьяна Ивановна.

– После чего вышла вынести мусор и не вернулась.

– У нас мусорка во дворе, – пояснила Татьяна Ивановна. – Я обычно за Лизой в окно смотрю. Она сколько раз меня за это ругала. Мол, не доверяю, а она уже взрослая девочка. Я разве не понимаю? А материнское сердце сами знаете…

– В этот раз тоже смотрели?

– А как же! Украдкой, из-за шторки. Дошла до бака, мусор выбросила, это я видела. Потом отвернулась плиту выключить, поворачиваюсь к окну, а Лизы нету. Я ждала, ждала. Дверь не запирала, всё ждала, сама на улицу вышла, – уголки губ снова поползли книзу. – Думала, может, встретила кого, заболталась. Весь двор оббежала, по соседям, по друзьям…

Прижав кулак ко рту, Татьяна Ивановна зашлась глухими рыданиями.

Белый потянул носом воздух.

Запахи пищи, фиалок в горшках, кошачьего наполнителя, дешевых духов, обуви, дерева, нагретого пластика убаюкивали, обещали уют. Тонкой струйкой примешивалась вонь валерьянки – единственный тревожный запах в этом прежде спокойном и безопасном человеческом жилище.

– Я сама виновата, – бормотала Татьяна Ивановна. – Отпустила Лизу на ночь глядя. А время такое, неспокойное время! Должна была, дура, знать после того, что случилось! Сперва Наташенька, потом Никитка с Артёмом… я до последнего Лизу оберегала! Да разве правду скроешь? Городок у нас маленький.

– Вы их знали?

– В одной школе учились, Наташа в параллельном классе, Никитка с Артёмом на год старше…

– Лиза с ними общалась?

Татьяна Ивановна перевела растерянный взгляд на Михаила. Тот кивнул, позволяя: можно.

– Не так, чтоб дружили, но в лицо друг друга знали. Только Артём…

Женщина умолкла, теребя ворот кофты.

– Артём незадолго до того, как Лиза пропала, – пришёл ей на помощь Михаил. – Только родителей успели оповестить, но почерк совсем другой. Это не Мраморный глаз.

Белый поджал губы.

Согласно заключению, причиной смерти стала остановка сердца. Перед смертью мальчика пытали – Михаил украдкой поделился, что ему поплохело от вида многочисленных ран на теле ребенка, не говоря уже о выдавленных глазных яблоках, – зато не нашли никаких признаков удушения. Страшная, насильственная смерть, но всё-таки не похожая на смерти других детей. Нет, Артёма убил кто-то ещё – подражатель? Сообщник?

Какое-то время Белый раздумывал, не вернуться ли ему в Беломорск. Загадка семьи Малеевых кровоточила незаживающей раной. Но там остался Лазаревич, уж кто-кто, а он не позволит Оксане попасть в передрягу. К тому же, вернувшись, Белый подставлял под удар самого себя. Упрячут его в «Заповедник» и кому он поможет оттуда? Нет, о возвращении не шло и речи.

Склонившись над мерцающим ноутбуком, Белый глянул через плечо:

– Позволите?

– Мы уже проверили переписку, – вместо хозяйки отозвался Михаил. – Ничего примечательного, ни в каких экстремистских группах Лиза не состояла…

– Да вы что! – всплеснула руками Татьяна Ивановна. – Лиза образцовая девочка! Отличница, активистка, животных любит! Масю нашу сама к врачу на прививки носила…

Глазами женщина поискала кошку – не нашла. Та забилась за кресло, чуял Белый, и настороженно следила оттуда за вторгшимся в дом перевертнем, не выйдя даже на запах валерьянки. На всякий случай Белый держался от кресла подальше – кто знает, что в голове у этих кошек?

– И всё-таки я посмотрю, – сказал он, клацая мышкой.

Татьяна Ивановна была права: ничего примечательного, только фотографии самой Лизы, её одноклассников, семьи, репосты из музыкальных групп, глупые школьные мемы, несколько неумелых мастер-классов. Лиза пробовала себя в блогинге и выкладывала видеозаписи хэнд-мейда и обзоры на анимешные сериалы. Комментарии ей оставляли однообразно непримечательные, но всё же взгляд зацепился за аватар с красноволосой тян.

Стикер, изображающий смешного крокодильчика, поднимал вверх большой палец. Над стикером стояла знакомый ник пользователя.

Darkel.

– Знаете, кто это?

Белый повернул ноут, и Татьяна Ивановна выдавила жалкую улыбку.

– Разве всех упомнишь? Дети сочиняют такие имена… непроизносимые. Может, кто-то из одноклассников?

– А вы знаете? – перебил Михаил.

– Знаю, – сказал Белый. – Это Дима Малеев.

Лицо Михаила озадаченно вытянулось, и Белый понял: он ещё не в курсе. Никто из Беломорска не позвонил, не рассказал о семейном мемориале, но фамилия была Михаилу знакома. Девочка, пропавшая десять лет назад и найденная только сейчас, нисколько не повзрослевшая с момента своего исчезновения, не давала покоя и ему. Значит, скоро Белому предстоит объясняться, что-то утаить, о чем-то солгать, но точно не сейчас, не в присутствии убитой горем женщины, чья дочь, может, лежит под грудой палой листвы на берегу Онеги, и совсем скоро придется констатировать очередную смерть от рук неуловимого маньяка.

– Лиза такая умница, такая добрая, – бормотание хозяйки выдернуло из задумчивости. – Она бы в медицину пошла, я совершенно уверена, у неё есть к этому склонность. Правда, она сама хочет на журналистику. «Мама, говорила, я блогером хочу быть!» А я ругалась ещё: «Что это за профессия такая?» А сейчас думаю: пусть блогером этим, лишь бы нашлась! Вы не знаете, Михаил Сергеевич, у нас на это учат?

– На всё учат, – мирно ответил Михаил. – Только не у нас. В ПетГУ, может быть.

– Где? – переспросил Белый, отлипая от экрана. Последняя фраза царапнула память, потянула, как крючком, и кровь заколотилась в висках.

– В Петрозаводском университете, – пояснил Михаил. – Забыл, что вы не местный. У меня сын узнавал, десятый класс заканчивает, хочет в Петрозаводск уехать. Оно и правильно, что в нашей дыре делать?

– Нет, повторите еще раз аббревиатуру, – перебил Белый. – Как вы сказали? ПГУ?

– ПетрГУ. А это важно?

Белый хмурился, прокручивая открывшуюся страничку Петрозаводского государственного университета.

Сведения об образовательной организации, фото, новости, международная деятельность, программы бакалавриата и специалитета, горячая линия.

«…Почту давай!

Тебя в Гугле забанили? Ищи пгу и в приёмную…»

А вот и контакты приёмной комиссии.

Глаза невыносимо зачесались, и Белый понял, что уже долгое время пялится в экран и не говорит ни слова. Взгляд Михаила буравил спину. Отодвинув ноутбук, Белый поднялся.

– Спасибо за информацию, Татьяна Ивановна. Мы сделаем всё, чтобы как можно скорее отыскать Лизу. Обязательно держите нас в курсе, если позвонят операторы «Лизы Алерт», – запнулся. Снова Лиза. Пропавшая Лахтина повторяла судьбу девочки, чьё имя дало название целой волонтерской организации. – Правда, ещё одно. Не удивляйтесь, пожалуйста. Скажите, у Лизы уже начались месячные?

Татьяна Ивановна непонимающе заморгала.

– Это важно, – с нажимом повторил Белый. – Может, только начались или уже закончились? Здесь нечего стесняться, но для следствия это важная информация.

– Да… – женщина стыдливо заалела щеками вслед за Михаилом. – Дети так быстро взрослеют… Я ей всё объяснила, вы не думайте, я хорошая мать… думала, что хорошая мать. У Лизы было всё необходимое, она умная и всё понимает.

– Хорошо. Вы не могли бы дать мне время осмотреть её личные вещи?

Татьяна Ивановна молча провела его к шкафчику.

Белый старался не думать, как выглядит в чужих глазах, копаясь в девичьем белье, но всё-таки дождался момента, пока его не оставят в комнате одного, и только тогда вынул из ноздрей марлевые шарики.

У взрослеющих девочек особый, отчасти пьянящий запах. Зверь глубоко внутри хищно урчал, раскладывая на оттенки запахи кожи, пота, мочи и менструальной крови – их не могли заглушить ни дезодоранты, ни духи, ни стиральный порошок. Другим же нюхом – опытной чуйкой криминалиста – Белый понимал, что двенадцатилетняя девочка в разгаре полового созревания вполне укладывалась в modus operandi серийного убийцы. Последний кусочек мозаики, который совсем скоро сложится в картину.

Можно, конечно, опросить друзей Лизы. Выяснить, с кем она общалась и о ком рассказывала, не видела ли человека с белыми глазами перед самым своим исчезновением. Можно обойти соседей, опросить учителей, проработать историю сообщника маньяка, пытавшего Артёма… Белый решил оставить это Медвежьегорской полиции.

Сейчас его больше интересовала верхняя одежда Лизы. Точнее, идущий от неё запах – Лизины кофты и джинсы пахли сон-травой.

– Нашли что-нибудь? – в комнату заглянул Михаил, повёл глазами, нахмурился. Взрослый мужчина, нюхающий детские вещи, выглядел в его глазах по меньшей мере странно.

Белый поспешно побросал вещи в шкаф.

– Вы знаете, кто такой Сен-Жермен? – вместо ответа спросил он.

Брови Михаила подскочили ещё выше. Не знает, и откуда? Обычный человек не изучает в школе предметы вроде алхимии, мёртвых языков и истории чёрной магии. Обычный человек не читает средневековые гримуары. А ещё обычный человек не видит навок, лесавок, зыбочников, ходячих мертвецов, умирающих лосей и прочих обитателей Леса, он не станет убивать из-за нестерпимого голода и не почувствует запаха растений, невозможных с точки зрения прогрессивной науки.

– Легендарная личность, – ответил Белый на свой же вопрос. – Французский алхимик и оккультист, он выполнял дипломатические миссии короля Людовика Пятнадцатого. Сен-Жермена называют человеком без рода и племени, никто до сих пор не знает о его происхождении, как и о точной дате его рождения. Кто-то называет его авантюристом, а кто-то величайшим магом. Рассказывают совсем уж странные байки о старом слуге, которого как-то спросили, правда ли, что граф Сен-Жермен был на ужине у Понтия Пилата. На что слуга якобы ответил: «Не знаю, монсеньор, я ведь служу графу всего четыреста лет». Эта история – одна из многих, намекающих на то, что граф владел тайной вечной жизни.

Белый встретился с потрясённым взглядом Михаила и умолк.

– Впервые слышу, – наконец, нашёлся тот с ответом. – Насколько я понял, это что-то из оккультизма? Возможно, историки дадут более полную информацию, но вы и сами знаете немало. Это как-то связано с делом Мраморного глаза?

Отдел уголовного розыска Медвежьегорска знал об обмане, но прозвище крепко приклеилось к неуловимому маньяку. Что ж, это звучало не хуже, чем людоед из Выборга, ведь убийцу нужно как-то называть?

– Спросите Сергея Леонидовича, – сказал Белый, собираясь. – И передавайте от меня привет. Пусть не беспокоится, я позвоню ему, как только найду подтверждение или опровержение своим догадкам.

– Вы едете в Петрозаводск?

Белый не ответил, остановился на пороге, массируя переносицу. От мешанины запахов слегка кружилась голова, возбуждение покалывало подушечки пальцев, и Белый спрятал руки в карманы.

– Когда-то я спрашивал у Вероники Витальевны, но она не ответила тогда, – задумчиво произнёс он, – а вы тоже местный. Вы не знаете, почему город называется Медвежьегорском?

– Очередная легенда, – дёрнул плечом Михаил, по-видимому, начавший привыкать к странностям приезжего криминалиста. – Одни рассказывают о настоящем ручном медведе, который жил у местного лесопромышленника. Туристов, конечно, кормят сказками об огромном, как гора, медведе, который вышел к Онежскому озеру напиться и был очарован открывшейся ему красотой. Тогда он пожелал навечно оставаться рядом с озером, так и превратился в одну из гор. Её даже показывают на въезде в город, вы наверняка видели.

– Да, – ответил Белый. – Благодарю вас.

Он вышел на улицу и шёл, пока не достиг конца квартала. Только тогда, завернув за угол и уверившись, что его никто не видит, сделал три больших и медленных шага назад. И провалился в Лес.

Глава 34

Освобождение

Когда Белый объявился в Лососинском парке, едва занимался рассвет. Солнце повисло над крышами оранжевым шаром, воздух был жёлтым и плотным, фонарный свет пробивался сквозь туман, а влажность была такой, что под капюшоном мантии сразу собралась лужица. Белый вытер шею ладонью и погладил кожу там, где чернел штрихкод. От него исходили слабые электрические импульсы, пощипывающие, точно крапивница. Белый знал: его ищут и совсем скоро найдут. Вопрос в том, успеет ли он добраться до Петрозаводского университета до того, как люди Лазаревича явятся с ловчими петлями и ружьями, заряженными инъекционными дротиками. На этот раз не получится отделаться просто.

Сунув руку в карман, Белый нащупал пластик телефона. На него трижды поступали входящие звонки от Лазаревича, но Белый не отвечал, тянул время.

Утренние улицы пустовали. Редкие автомобили горчили выхлопами. Памятник Ленину казался чёрным силуэтом на фоне солнца, меняющего цвет с оранжевого на белый. День будет ясным и тёплым – последние тёплые деньки перед тем, как зима окончательно сожмёт Карелию ледяным кольцом.

Мимо колонн национального музея – к стилизованному под сруб ресторану, оттуда – к университетскому стадиону. Время было раннее, и Белый, подвернув полы мантии, сел на одну из трибун. Мысли роились. Раздражение свербело подкожно, и было досадно оттого, что Белый доверился Лазаревичу и сразу не поехал в Петрозаводск. Впрочем, что было у него на Максима Пантюшина? Высланные Лазаревичем характеристики и краткая биография. Впрочем, довольно любопытная.

Рано потерял родителей, с пяти лет жил с бабушкой в деревне Кинерма, учился в Пряжинской средней школе, окончил с отличием, поступил в Петрозаводский государственный университет на исторический факультет по профилю историко-культурного туризма. Отзывы сплошь положительные, из интересов, как и сказал Лазаревич, русско-финская и Великая Отечественная война, да ещё участие в экспедициях.

Белый пытался и не мог вспомнить лицо. Кажется, довольно обычное. Стрижка современная. Глаза спрятаны за очками в винтажной оправе. Такой облик плохо сочетается с оккультными знаниями о вечной жизни, небывалой, нечеловеческой силе и рябиновыми ягодами во ртах мёртвых девочек. Этакий гайдаевский Шурик на хипстерский лад.

Вздохнув, Белый потёр ладонями щёки.

Солнце окончательно выкатилось на небесный холст и прошивало город золотыми нитями. Автомобилей становилось больше. Люди спешили на работу – каждый занят своими мыслями, у каждого – мелкие заботы и обычные человеческие мечты. Знал хоть кто-то о детских смертях под Медвежьегорском? Может, читал в новостной ленте, писал ничего не значащие, но всегда гневные комментарии в адрес преступника, несчастных родителей, полиции, власти. Гнев размывался, таял под грузом житейских проблем, и фотографии погибших напрочь изглаживались из памяти, уступая место чему-то более важному – под какой процент лучше взять потребительский кредит, как вовремя сдать квартальный отчет, в какую школу устроить ребенка и где купить товары по акции.

Белый и сам не прочь был позавтракать: желудок урчал, требуя мяса и крови, но все карты изъял Лазаревич, а наличных не хватало даже на то, чтобы купить подмороженный фарш в ближайшей мясной лавке.

Причастен ли действительно Пантюшин к преступлениям?

Белый не был уверен. След мог оказаться ложным, а переписка подростков – очередной глупой игрой, в которой, возможно, случайно пострадали их одноклассники. Если так – Белый вернётся в «Заповедник», дела положат в архив как нераскрытые. Возможно, найдут козла отпущения и осудят за серию убийств, чтобы не портить полицейские отчеты и успокоить общественность. Так будет – и Белый ничего не сможет противопоставить Лазаревичу, когда тот запросит объяснений.

И всё-таки он терпеливо ждал, следя, как истончается корочка льда на лужах, а листья, совсем почерневшие и ломкие, крошатся в труху под подошвами прохожих.

К проходной стекались студенты – многорукая, многоголовая гидра. Курили в открытую, демонстрируя видимую взрослость, смеялись, разбегались по корпусам.

Белый следил, как хищник из засады. Впрочем, таким он и был и чувствовал нарастающее возбуждение, как было всегда в присутствии добычи.

На счастье, фальшивое удостоверение сотрудника полиции он успел сохранить и теперь крутил его в пальцах, выстраивая в голове грядущий разговор.

Его остановили сразу же, на входе.

Охранник в пятнистой форме потребовал предъявить студенческий пропуск, но пропуска у Белого не было, поэтому он показал корочку.

Охранник долго с кем-то созванивался, наконец предложил пройти на второй этаж в учебно-методический отдел. Охранник не был двоедушником, но профессиональной чуйкой отставного военного узнал в посетителе зверя.

Проректор оказалась тучной возрастной женщиной с короткой стрижкой. Представившись Мариной Александровной, она придирчиво изучала удостоверение, медленно кивала после каждого слова, потом вернула корочку Белому.

– Помню, мы уже отправляли характеристики на студента Пантюшина, – сказала она. – Ничего плохого о нём вспомнить не могу, да и у преподавателей он на хорошем счету, хотя и отучился всего семестр.

– Так он обучается у вас не с первого курса? И откуда перевёлся?

Об этом в информации, полученной от Лазаревича, не говорилось. Не знали или утаили нарочно?

– Не помню точно, поднимем документы в учебном отделе.

– Я хотел бы с ним переговорить.

– Это невозможно, – с прежней вежливой улыбкой ответила Марина Александровна. – Максим взял короткий академический отпуск, чтобы уладить какие-то дела с наследством.

– Разве его родители не умерли двадцать лет назад?

– С бабушкиным наследством, если я правильно поняла. Вроде объявились какие-то дальние родственники, претендующие на фамильный дом в деревне.

– Кинерме?

– Да, это в Пряжинском районе. Вы там были?

– Ещё не приходилось.

– Побывайте обязательно! Это же памятник карельской истории! Кинерма входит в ассоциацию самых красивых деревень России, уникальное место!

– Максим проживал в общежитии? – перебил Белый.

– Снимал комнату. Но ещё раз должна заметить, что Пантюшин на хорошем счету, он будущий аспирант, всецело преданный истории. Не думаю, что он мог бы совершить что-то ужасное.

– А кроме истории, интересовался чем-то ещё, не знаете?

– Например? – выщипанные брови Марины Александровны приподнялись.

– Например, оккультизмом.

Марина Александровна сухо рассмеялась.

– Разве что местными легендами. А если и интересовался тем, о чём вы сказали, – она поморщилась, – мы об этом не знали.

– В университете есть преподаватели, изучающие эту область истории?

Марина Александровна поджала обведённые помадой губы.

– У нас приличное учебное заведение, молодой человек. Если вас интересует эзотерика, обратитесь в специализированные конторы.

– Я вовсе не хотел вас оскорбить, – в улыбку Белый постарался вложить всё своё обаяние. – Простите. И пока ваши специалисты ищут прежнее место обучения Максима, не могли бы заодно найти и его нынешний адрес?

– Конечно.

Марина Александровна раздала указания по внутренней связи, и спустя непродолжительное время в дверь стукнули.

– Спасибо, Оля, – женщина приняла из рук молоденькой девушки распечатку, пробежала глазами и передала лист Белому. – Пожалуйста, Санкт-Петербургский государственный университет, все документы в порядке. Вам заверить копии?

– Если не затруднит, – Белый вчитался в адрес. – Улица Маршала Мерецкова?

– Это возле Лососинской набережной. Знаете?

– Удивительно, я тоже там снимаю.

– Какое совпадение! В любом случае мне больше нечего вам сказать. Могу продублировать характеристики, если хотите.

– Не нужно. Впрочем, – Белый коснулся подбородка. – Разве что позволите заглянуть в приёмную?

– Хотите узнать о правилах приёма?

– Вроде того. Племянница собирается на журналистику, вот и…

– Конечно, Оля проводит.

Марина Александровна кивнула девушке, и та, улыбнувшись Белому, пригласила его следовать за собой.

Переписка Артёма и Димы Малеева не шла из головы. Таинственному Сен-Жермену следовало писать в приёмную, Белый хорошо это помнил. Но как он получал эти письма, если действительно отбыл в деревню? Имел доступ к логину и паролю?

Почти не веря в успех, Белый протолкался мимо массивных шкафов с кипами документации. Пахло кофе, женскими духами, пылью, косметикой. Девушки щебетали, провожая альбиноса любопытными, с долей настороженности взглядами.

Он не нравился женщинам. Обычно Белый вызывал в них безотчётный страх, знал почему и не обманывался на этот счёт. Люди боятся тех, кто отличается от них даже внешне, что уж говорить о внутреннем звере, который до сих пор настойчиво требовал пищи? Луна шла на убыль, но отголоски изменения нет-нет да напоминали о себе то подкожным зудом, то тянущей болью в мышцах.

– Я могу проверить вашу почту? – осведомился он у Оли.

Та растерянно пожала плечами. Видно, не получила однозначного указания от руководства, но всё-таки не посмела перечить криминалисту, поэтому молча вошла в аккаунт и повернула монитор.

Обычная деловая переписка, приказы, списки, ответы на запросы абитуриентов. Подозрительных писем не было ни во входящих, ни в корзине, ни в папке спама, и Белый, хотя и ожидал этого, всё же разочарованно вздохнул.

Выстроенная прежде картина снова рассыпалась на кусочки, уверенность дала трещину, и Белый потёр переносицу, пытаясь выправить мысли и абстрагироваться от густой мешанины запахов.

Забурлил и щелкнул, выключаясь, чайник, выводя Белого из задумчивости.

– Что-то ещё? – услужливо осведомилась Оля.

– Ничего, – ответил Белый. – Спасибо.

За соседним столом девушка плеснула в кружку кипятка. Чайный аромат поплыл по кабинету, вызвав в животе Белого голодное урчание.

– Может, вам тоже налить чаю? У нас есть шоколадные печенья. Девочки, где у нас чистые кружки?

– Не стоит! – Белый поднял ладони. – Ещё раз простите.

Он повернулся, когда уловил травяной аромат. Глаза сузились, выхватывая заварочный чайник. Под крышкой густел травяной сбор, в сухих соцветиях плеснули искры.

– Вы всегда это пьёте? – спросил Белый. – Кто вам это принес?

– Кто-то из экспедиции, – пролепетала Оля. – А что такое? Вам не нравится иван-чай?

– Это не он, – голос охрип, и Белый аккуратно закрыл чайник крышкой. – Вылейте. И выбросите сбор, если он ещё остался.

Он вышел, ловя спиной недоумённые взгляды и пряча копии документов во внутренний карман мантии. Наверное, его долго будут обсуждать здесь, называть сумасшедшим, в лучшем случае просто странным типом. Но Белый узнал соцветия и стебли в карельском травяном сборе. Девочки из приёмной пили чай с сон-травой. Скоро их обуяет сон. Или, если доза была слишком маленькой, они забудут о визите Белого, студенте Пантюшине, рабочей почте, с которой этот самый Пантюшин рассылал письма потенциальным жертвам и регистрировался в социальных сетях.

Обратная дорога показалась в два раза короче, словно Белый сократил её через Лес. Весело чирикали воробьи, последние оставшиеся листики на ветвях выворачивали ажурную изнанку.

Белый понимал, что выводы делать рано. Что студент, встретившийся ему в Сандармохе несколько дней назад, вполне мог оказаться непричастным к преступлениям и всё это только совпадение.

Сворачивая за угол, он ощутил короткий электрический укол в шею. Зажав штрихкод ладонью, Белый сцепил зубы и толкнул дверь подъезда – открыта.

Обычный, ничем не примечательный дом. Второй этаж. Дверь, обитая чёрным дерматином. Дверной звонок висел на отслоившихся от стены проводах-усиках и, конечно же, не работал. Никто не ждал гостей и уехал, надежно закрыв квартиру. У кого Пантюшин снимал её? Живёт ли хозяин в том же доме и как скоро возможно его найти в этом немаленьком городе?

Времени нет: где-то по Лесу бредёт маленькая Альбина, где-то плачет Лиза Лахтина. Лазаревич прощупывает след, оставленный Белым. И далеко, на берегу Онеги или Белого моря, вьёт гнездо Великий Ворон.

Собравшись, Белый с силой пнул дверь, потом ещё раз. Со второго удара она поддалась, и в соседних квартирах послышалась возня – испуганные люди высматривали в глазок, но не решались выйти на площадку. Белый решил никого не опрашивать: всё, что ему нужно будет узнать, он узнает прямо тут, в квартире.

Прикрыв за собой дверь, Белый бесшумно прошёлся по комнатам.

Вода перекрыта, газ отключен, из розетки выдернуты все электроприборы – квартирант отличался щепетильностью, но не чистоплотностью. В квартире царил настоящий бардак: вещи валялись там и тут, на спинке дивана, кровати, у порога ванной комнаты. Настежь были распахнуты кухонные шкафчики, линолеум сохранил подсохшие следы мужских ботинок. Возможно, Пантюшин собирался в спешке и съехал не так давно – земля в цветочных горшках оказалась относительно влажной.

Ещё здесь странно пахло.

Так может пахнуть на кладбище после дождя – землей, увядшими цветами, отсыревшим деревом, хвоей, гниющей обивкой, травой.

Из-под ботинка что-то выкатилось, ударилось о плинтус и замерло, чернея сморщенным боком. Сушёная ягода рябины.

Белый огляделся.

Тёмные глотки распахнутых шкафов хранили небольшие запасы круп и разномастных банок. Из одной ощутимо несло сон-травой. Белый приоткрыл крышку, чтобы удостовериться точно, поёел носом, и голова сразу же закружилась, отяжелела. Он завинтил крышку и, открутив вентиль, умылся холодной водой.

Слабость отступила. Хорошо.

Он потянулся за телефоном: следовало позвонить если не Лазаревичу, то Астаховой или Михаилу, сообщить о подозреваемом, вот только сон-траву, как улику, люди рассматривать не станут. Разве что рябина… Но девочек кормили свежими ягодами, а вовсе не сушеными. Может, что-то ещё?

Белый кружил по комнате, заглядывая под кровать, за диван, в шкафы, во все углы. Не было ни документов, ни телефона, ни компьютера – больше не повезет так, как повезло в квартире Малеевых, и, если Пантюшин действительно причастен к убийствам, он не оставит на всеобщее обозрение тайную переписку.

Штрихкод уже нещадно щипал. Белый растирал шею пальцами, морщась от мешанины запахов, в которой самыми отвратительными были запах сон-травы и крови.

Крови?

Он остановился, склонив голову набок.

Медный аромат вился, подобно тончайшей нити, через комнату к шкафу, терялся в его глубине. Привстав на цыпочки, Белый шарил по верхним полкам, но натыкался только на скрученное в валик постельное бельё да вафельные полотенца. От полотенец тянуло кровью. Белый смахнул одну из стопок, и под ноги плюхнулась использованная гигиеническая прокладка.

Прикрыв рот ладонью, перевертень отпихнул её ногой и только тогда заметил торчащий из-под полотенец черный треугольник. Потянув, вытащил блокнот.

Его пожелтевшие страницы, усыпанные бурыми пятнами, шелестели под пальцами, словно блокноту было уже много, очень много лет. Спикировала под ноги закладка – чёрное воронье перо.

Белый наступил на него и жадно вчитался в первую же запись.

«Лиза, 1901…»

Растерев шею, он пробежался по выцветшим буквам, сделанным каллиграфическим почерком прилежного ученика.

«Настя, 1900. Егор, 1898. Алёша, 1899. Таня, 1900».

Сперва показалось – ошибка. Чернила расплывались, некоторые буквы были настолько блеклыми, что Белый едва мог различить контуры. Кроме имён и четырёхзначных цифр не было ничего. И, перелистнув страницу, Белый нашёл новый список. Шесть или семь имён, записанных в столбик. Даты стояли немного другие – начиная с тысячи девятьсот седьмого и заканчивая тысячей девятьсот одиннадцатым.

Догадка колотила в висок, заставляя Белого перелистывать одну страницу за другой. Новая страница – двадцатые годы, ещё одна – тридцатые, потом сороковые. Белый раскрыл блокнот сразу на последней заполненной странице и комок подкатил к горлу.

Он знал последние имена. Знал! Особенно это, подчеркнутое карандашом – «Альбина, 2010».

Дочь Оксаны Воронцовой. Одиннадцатилетняя девочка, пропавшая в Лесу.

Блокнот хранил не только имена пропавших детей, но и года их рождения.

На лбу выступила испарина. Белый аккуратно сложил блокнот и сунул его во внутренний карман, к копиям документов и распечатке с адресом. Это будет получше сон-травы. И, хотя именно она навела Белого на след, доказательством послужит именно блокнот.

Он остановился, раздумывая.

Последние имена можно подтянуть к погибшим детям, но что делать с первыми?

Если верить блокноту, свою преступную деятельность маньяк начал ещё в начале прошлого века. Был ли Пантюшин потомственным колдуном или случайно узнал о тайне вечной жизни, в итоге взяв себе псевдоним в честь знаменитого французского оккультиста? Да и есть ли разница? Он выбирал себе место охоты, отравляя находящихся рядом людей сон-травой, и таким образом заметал следы – родители забывали детей, дети – прежнюю жизнь, охотно следуя за добрым и безобидным очкариком-студентом. Что ж, внешность обманчива: Андрей Чикатило тоже носил очки и портфель, а Василий Кулик работал врачом скорой помощи. В конце концов, Оксана тоже вспоминала о человеке с добрыми кукольными глазами.

Белый подумал о ягодах рябины, непрожитых годах, которые можно забрать у ребёнка, будто это леденцы. Бессмертие сродни освобождению – от оков морали, привязанности, любви. Сколько бы ни было Пантюшину лет, он действовал безжалостно и скрупулёзно, как действует хищник, в котором не осталось ничего человеческого. Вот только смущали десятилетние перерывы между датами.

Не слишком ли большой шаг между убийствами? И где маньяк скрывался всё это время? Подделывал документы? Придумывал достоверную биографию, с которой возможно всплыть снова на новом месте, чтобы продолжить кровавую жатву? Заводил и терял семьи?

В Петрозаводском университете сказали, что Пантюшин перевёлся из Санкт-Петербурга, но Белый был уверен, что это неправда, даже если оттуда придёт подтверждающий ответ. Сон-трава хорошо дурманила рассудок, а магия скрывала подделку в любых документах. Не нужно заводить анонимный аккаунт, потому что вскоре о нём забудут. Не нужно скрываться, потому что Пантюшин был хищником на вершине пищевой цепочки. А какой хищник опасается собственного обеда?

Сквозняк из приоткрытой двери подхватил воронье перо, и оно закувыркалось, поблескивая глянцевым боком.

«Ворон вьёт гнездо у Белого моря, на чёрных камнях, на рогах Сохатого…»

Так, помнил Белый, сказал израненный болотный царь.

Многим животным требуется время, чтобы переварить сытный ужин. А что может быть сытнее чужих жизней?

Он выхватил телефон, набрал по памяти номер.

– Алло? – настороженный голос мало походил на Оксанин, и всё же это была она. Белый чуял её носом, телом, каждой костью. И чуял присутствие чего-то ещё – магия сочилась прямо сквозь телефонную трубку.

– Это Герман.

– Герм…н?! – оживилась она, слова проглатывали помехи. – Ты…. де? Поч… не звонил? Я так волновалась…

– Слушай меня! – с нажимом повторил он. – Передай Астаховой, пусть немедленно посылают наряды. Один в деревню Кинерма Пряжинского района, другой обратно в Беломорск. Подозреваемого зовут Максим Андреевич Пантюшин, студент Петрозаводского государственного университета. Пусть разошлют ориентировки, фотографию возьмут у Лазаревича. Ты оставайся в Медвежьегорске, слышишь?

– Герман, здесь прерывается связь… боюсь… не понимаю… что ты… где?

– Оставайся в городе! – прокричал Белый. Штрихкод теперь жёг немилосердно. – И ни в коем случае, слышишь?! Ни в коем случае не подходи к своим родителям, если вдруг увидишь их!

– Род… те…

– Да! Увидишь отца или мать – сразу звони в полицию! А лучше, пусть возле тебя кто-то постоянно дежурит! Я знаю, Сергей Леонидович там. Он слышит меня тоже, правда?

– Ты н… шел?..де Альб… на?

– В Гнезде, – ответил Белый и, пошарив отчаянным взглядом по комнате, выхватил стоявший на углу тумбочки утюг. Он сразу же подключил его к розетке, перехватывая телефон онемевшими пальцами. – Альбина и Лиза Лахтина в Гнезде, потому что их убийца собирается сытно поесть и залечь в спячку на новые десять лет.

– Герм… н… жди…

– Будь осторожна и оставайся в городе, – повторил Белый. – Когда всё уладится, я приду за тобой.

Он отключил телефон и бросил в стену.

Руки тряслись. Белый пытался и никак не мог усмирить дрожь, под воротом мантии ходили ледяные вихри. Где бы ни были пропавшие девочки, их найдут. Но ещё раньше найдут самого Белого. Теперь, испробовав вкус свободы, он не хотел возвращаться в «Заповедник». Найти бы девочек раньше, чем убийца протянет им горсть рябиновых ягод и в ответ заберёт непрожитые годы, чтобы подвести черту под очередным списком в своём блокноте. А это значило – надо найти их раньше Лазаревича, Ворона и всех других, желающих поживиться на чужом горе.

Белый сомкнул пальцы на утюге. Лицо обдало жаром, и он инстинктивно отпрянул, дёргая кадыком. Разве он поможет Оксане будучи несвободным? И смогут ли люди задержать бессмертное существо, давно потерявшее человеческий облик, живущее только голыми инстинктами и жаждой убийств? Очевидно, нет. Но стоило попробовать.

Прижав раскалённый утюг к шее, Белый почувствовал ослепляющую боль и вонь палёной плоти, но смог удержаться и не закричать, потому что с болью пришло освобождение.

Глава 35

Святые Кинермы

Белый боялся, что Лес задержит его, завяжет узлом звериные тропы и придётся долго плутать по болотам, теряя драгоценное время, как случилось при переезде в Беломорск. Но, продравшись сквозь заросли шиповника, он сразу очутился под крышей автобусной остановки с характерным голубеньким знаком, выглядящим чуждо среди старинных бревенчатых срубов, украшенных резными коньками.

Деревня встретила умиротворением и тишиной: небо расстилалось леденцово-синее, под ногами похрустывала прихваченная инеем трава, деревянные настилы вели к колодцам с искривлёнными самодельными журавлями, и вокруг ни души, ни ветерка, только солнце ласкало верхушки ельника да золотило крест часовни. Время застыло, заключив Кинерму в кокон безмолвия, и Белому пришлось дотронуться до ожога, напоминая себе, что он всё ещё живой и настоящий. И, конечно, свободный от пристального взора Лазаревича.

Белый думал, что мог бы прямо сейчас войти в каждый из полусонных домов, ведь к беспечным людям, не запирающим двери, рано или поздно придёт волк – без разницы, серый или белый, похожий на зверя или человека с кукольными глазами. Мир, издревле разделённый на добычу и хищников, был незыблем в своей основе. И Белый старался думать только о Максиме Пантюшине, мёртвых девочках с синяками на шеях, за которыми уже пришёл их персональный волк – хищник, куда старше и страшнее обожженного перевертня.

Мальчишку он увидел у поленницы. Парень лет пятнадцати тащил жестяное ведро, но остановился, сощурив светлые глаза в обрамлении рыжеватых ресниц.

– Привет, – поздоровался Белый.

– Здравствуйте, – ответил мальчик. – Вы из Новгородской группы? Экскурсия на восемь? Мы только поставили калитки, не готовы пока.

В говоре парня слышался своеобразный акцент.

– Нет, я приехал один. Этнограф-любитель, – Белый протянул через забор руку. – Герман, будем знакомы.

– Микко.

Парень поставил ведро, по-взрослому пожал ладонь.

– Значит, ждёте экскурсионную группу?

Парень тряхнул рыжими вихрами.

– Хотите присоединиться? Посмотрите нашу часовню и экспозиции.

– У вас и музей есть?

– А ещё кулинарные мастер-классы, мастер-классы по рукоделию, да много чего. Вас что интересует?

– История, пожалуй, – на всякий случай Белый поднял повыше капюшон мантии. Ожог скрывался под тугим бинтом, и проницательный взгляд Микко уже наверняка его увидел, но Белый всё равно хотел бы избежать лишних расспросов. А вот самому было, о чём спросить. – Изучаю малые народы, генеалогическое древо семей, всё такое. Может, родителей позовёшь?

– Мой род живёт здесь уже более двухсот лет! – с гордостью сообщил Микко. – Я сам всё знаю и сам расскажу, если захотите. Я экскурсовод, с десяти лет этим занимаюсь.

– Внушительный опыт! – заулыбался Белый.

– Сейчас, вы подождите, – Микко бойко подхватил ведро, хлопнул рассохшейся дверью.

Белый облокотился о забор.

Лес бывал жесток и строг, но именно теперь, предчувствуя опасность, провёл Белого кратчайшим путем, вернув его к рассвету того же дня. А, значит, дал шанс на несколько часов обойти Лазаревича.

– Откуда, говорите, вы приехали? – деловито осведомился Микко, шустро сбежав с крыльца. Он успел переодеться в красную косоворотку, подпоясанную кушаком. На ногах парня остались обычные кроссовки и джинсы.

– Не говорил. Санкт-Петербургский государственный университет, я историк.

– Ага, – парень зашагал по дорожке, хрустя инеем и подвернувшимися под ноги камешками. – Наша деревня упоминается ещё с шестнадцатого века, сейчас тут десять жилых домов, постоянно проживает две семьи, всего восемь человек, а летом приезжают дачники. Есть ещё нежилые дома, мы тоже стараемся поддерживать их в хорошем состоянии, некоторые оборудовали под музеи. Могло бы стать меньше после того случая с пожаром.

– У вас был пожар?

– Да, киношники построили декорации рядом с деревней, мы сначала против были, да кто послушает? Ну, вроде Бог миловал, но полыхало знатно! А ещё вертолётными винтами повалило ворота церкви и снесло коньки с крыш.

– Безобразие! – искренне возмутился Белый, косясь на часовню, окружённую островком ельника. Ворот возле часовни действительно не было. – Так и не восстановили?

– Стараемся, – пожал плечами Микко. – Часовня эта восемнадцатого века, построил аж шведский зодчий. В ней хранится Смоленская икона Божией Матери, только это копия. Оригинал вывезли в крупный музей, а как вывезли – так жизнь в деревне стала ухудшаться. Нельзя так со старинными иконами. Её сюда один солдат привез, а прежде хотел выменять на хлеб у первого же торговца, да не успел – ослеп сразу. Понял тогда, что Богу это не угодно, и вернул икону, тогда и зрение вернулось.

– Местная легенда? – улыбнулся Белый. – Любопытно. Расскажи ещё?

– Расскажу про этот ельник, – Микко указал на деревья. – Их высадили тринадцать, по числу апостолов, включая и самого Христа. А ещё раньше тут была священная роща. Наши предки карелы считали, что повредить одну из елей значило навлечь несчастье на всю деревню. Так и вышло, когда произошла авария в Чернобыле. Другая ель упала в семнадцатом году, перед революцией. А когда советская власть собралась сносить часовню и разобрала колокольню, то самый большой колокол с таким страшным звоном рухнул оземь, что рабочие испугались божьего гнева и оставили часовню в покое. Вот так.

– И сейчас жители тоже в это верят?

– Верим помаленьку, – уклончиво ответил Микко.

Глядя на пламенеющий крест, размашисто осенил себя знамением. Белый украдкой пошарил в карманах, прихватил щепоть пшена, взятого помимо других вещей из квартиры Пантюшина и ссыпал под бугрящиеся корни ближайшей ели. Будет лесавкам и дедам-предкам подношение.

Микко покосился с интересом.

– Гляжу, вы человек знающий.

– Знаю маленько, – переиначил Белый прежде сказанное мальчиком. – Так, значит, твои предки здесь более двухсот лет проживают?

– Да, – Микко с гордостью расправил плечи. – У нас по всей Карелии только тридцать процентов настоящих карелов, а моя семья хранит память обо всём нашем роде. Есть и фотографии, и фамильные иконы, и старинные вещи. Хотите посмотреть?

– Хочу, – согласился Белый.

Амбар, переоборудованный под музей, отличался простенькой экспозицией, но был уютным и чистым. Белый слушал рассказ юного экскурсовода внимательно, разглядывал чёрно-белые фотоснимки, газетные вырезки и книги на карельском языке.

– Вот тут – мой прадед, а это – жители деревни. Фото раритетное, – Микко с удовольствием смаковал учёное слово. – Ещё дореволюционное, начало двадцатого века. Это дед Пеша, Оккво, баба Айно и Васси.

– А это кто? Знаешь?

Белый замер перед фотоснимком, с которого серьёзно глядел молодой человек в простой рубахе навыпуск. Лицо у юноши было округлым, добродушным, с едва пробивающейся жиденькой бородкой. Глаза на фотоснимке были замараны карандашом.

– Вы не первый спрашиваете, – между бровями Микко прорезалась вертикальная складка. – Его не знаю, и никто не знает, но фото нашли в сундуке бабы Анни. Мне мама рассказывала, а ей – её мама, а ей – её дед, будто тот парень чем-то нехорошим занимался.

– Революционер? – полюбопытствовал Белый.

Фотография производила гнетущее впечатление, будто не живой человек на ней был запечатлен, а мертвец, вроде моделей с фото постмортем. Может, оттого и глаза оказались заштрихованы? Тогда покойникам рисовали зрачки прямо на закрытых веках или вовсе пришпиливали их булавками, оттого взгляд получался пугающим, ненастоящим.

– Хуже, – махнул рукой Микко. – С чертями знался, а больше не скажу. Жила здесь его дальняя родственница, тётка Палага, но и она ничего не рассказывала. Вроде табу у них было, то есть запрещено даже вспоминать, вот даже имени не осталось. А глаза замазаны, потому что взгляд дурной. Тогда люди верили, что в фотографии частица души остаётся, и нечего колдуну на честных людей глядеть.

– Очень любопытно, – Белый отошёл, но даже спиной чувствовал давящий взгляд с фотоснимка. – Я как раз интересуюсь народными преданиями и суевериями. Где же эта родственница живёт?

– Она умерла, – ответил Микко. – А дом крайний, там, на отшибе, – он махнул рукой куда-то вправо. – Только ничего интересного не осталось, что было – мы всеёв музей перенесли.

– И всё-таки, я бы посмотрел. Любопытно.

– Пожалуйста, – Микко пожал плечами и вышел на улицу. Привычный ко всем чудачествам туристов, настоящий маленький хозяин.

Дом тётки Палаги оказался небольшим, перекошенным, подпёртым с северной стороны двумя внушительными брёвнами. Дверь прочертила в земле глубокую борозду, из тёмного нутра дохнуло затхлостью, сырым деревом, гарью.

– Это здесь киношники пожар устроили? – Белый повёл носом, прислушиваясь ко внутренним ощущениям.

– Декорации строили с другой стороны деревни, – отозвался Микко. – А тут горело маленько, это было. Как тётка померла, так и занялось. Сперва от лампадки занавески загорелись, потом пламя на иконостас перекинулось, после на скатерть, а ещё сундук с одного края обгорел, но почти все вещи уцелели, и фотографии тоже, вы их и видели.

Белый пересёк избу.

Половицы скрипели от каждого шага, сквозь закопчённые окна едва проникал свет, и оттого обугленные старообрядческие иконы без окладов казались пугающе чёрными, безликими. Приглядевшись, Белый отметил, что у святых действительно не было лиц, но виноват в том вовсе не огонь – кто-то аккуратно вырезал лики, оставив в досках глубокие борозды от лезвия.

– Бандиты, – мрачно сообщил из-за спины Микко. – У нас одна икона схожим образом пострадала, но уже в часовне. Вытащить не получилось, так отковыряли лики, мы её в часовне и оставили, а эту трогать не стали.

– А был тут кто-то ещё после смерти тётки Палаги? – осведомился Белый. – Может, родственники? Приезжие или туристы?

Микко наморщил лоб, вспоминая.

– Туристы ходят, только я их не вожу в закрытые дома, в этот тем более. Правда, помню, третьего дня гулял по деревне ещё один, тоже историк, только из нашего университета, из Петрозаводского. Тоже домом интересовался, только я его сюда не повёл.

– Почему?

Микко замялся.

– Не знаю. Не понравился он мне чем-то. Моложе вас был и выглядел прилично, а чем-то царапнул. Взглядом, что ли. Глаза у него были… этакими, – покрутил в воздухе пятернёй. – Стеклянные какие-то, рыбьи, будто внутрь глядят. Я ещё подумал: ну его, может, наркоман какой, вынюхивает, чем старинным поживиться. Странный в общем.

Он смутился окончательно, беззвучно шевеля губами, будто подбирал слова, но никак не находил нужных.

– А я разве не странный?

– Скажете тоже! – Микко неуверенно улыбнулся. – Ну, есть немного, только от вас теплом веет, а от того холодом несло, будто от покойника. Тьфу!

Он вытер взмокший лоб рукавом.

– И он просто ушёл тогда? А больше не появлялся?

– Не появлялся, так и ушёл.

Белый серьёзно кивнул.

Если Пантюшин действительно не врал и рассказал правду о наследстве покойной бабки, то уехал из Кинермы, не солоно хлебавши. Да и что это было за наследство? Сундук с фотографиями и иконостас?

Белый принюхался, но не обнаружил ни запаха сон-травы, ни следа крови. Он упросил мальчика дать ему пять минут оглядеться и пофотографировать иконы и, получив согласие, вынул из кармана мантии закопчённое стеклышко.

Глядеть на магию всё равно что на солнце. Непривычные глаза сожжёт, а через копоть не так опасно.

Иконостас он осмотрел особенно тщательно. Борозды, оставленные ножом, горели ровным беловатым свечением, и, что бы ни было там изображено ранее, вандал хорошо знал, как избавиться от него, поэтому работал тщательно, заговоренным железом, щедро окропляя дерево соляным раствором – защитой от чёрных сил.

Обжёгшись о подсохший солевой след, Белый подул на пальцы. Был бы в зверином обличии – с них слезла бы шерсть.

Он узнал вытянутый лик одного из святых – собачья морда, только слегка подпорченная лезвием. Святой Христофор, покровитель двоедушников.

С другого уцелевшего образа взирала неизвестная «святая» – такого взгляда Белый ни видел никогда. Угрюмые, запрятанные глубоко под нависшими надбровными дугами глаза взирали со скрытой злобой, вместо креста в поднятой руке женщина держала еловую ветвь, за спиной тоже чернел ельник, а космы, беспорядочно выбивающиеся из-под чёрного покрывала, казались не волосами – шерстью животного.

Успокоившийся было ожог заныл с новой силой. Стиснув зубы, Белый глянул через стекло – с иконы подуло сквозняком, ели качнули костяными макушками, и чёрные зрачки «святой» двинулись влево.

Белый опустил стекло – ничего, лишь выцветший рисунок на деревяшке.

Поднёс к глазам – «святая» уставилась прямо на него. Между приоткрытых мясистых губ показался широкий и влажный язык. Смоляная слюна потекла по подбородку, капая на неразборчивые старославянские буквы:

«М…ТИ М…ВЕ… ЦА»

Чернотой залило старославянское «ЯТЬ». Звериное чутье скулило «Не гляди!», но рука онемела, и ноги не слушались – взгляд «святой» пригвоздил перевертня к полу. Её лицо подёргивалось от мышечных спазмов, губы продолжили шевелиться, рождая в мозгу неразборчивый шепот, походивший на шелест опадающих иголок, бульканье болотных хлябей, утробные раскаты грома. Низкий рёв складывался в гласные, те – в слова. И Белый, наконец, разобрал все повторяющиеся и повторяющиеся фразы:

«Аз… есмь! – говорила «святая». – Начало и конец. И где будет начало – там будет конец, а конец ознаменует начало. Так было и будет от рождения и до окончания времён».

– Кто? – облизывая губы, спросил Белый и не узнал в хрипе собственного голоса. – Кто ты?

– Мать!

Слово ударило в висок, точно выстрел. Заскулив, Белый рухнул на колени. Кости отзывались болезненной вибрацией, в ушах пульсировала кровь.

– Кто предал меня – тому пощады не будет! – продолжил басить нутряной, нечеловеческий голос. – Ни рыбе, ни птице, ни зверю, ни гаду, на двоедушнику, ни человеку. Ни тому, кто прежде служил мне, а ныне служит новому богу…

– Я… слышал о тебе, – едва ворочая языком, прохрипел Белый.

Древние существа, о которых когда-то говорил Лазаревич и о которых Белый однажды обмолвился Оксане. Боги первобытных общин, плодородной земли и жертвоприношений.

– …ни тому, кто насытился моим молоком, а ныне отрёкся от него, – гремел голос, – ни тому, кто оставил лесную чащобу в угоду каменному городу, ни забывшему о своей сути…

Существа, не внесённые ни в одну из баз двоедушников, потому что сами они не были ни двоедушниками, ни людьми, ни зверями, а божествами – чудовищами более могущественными и страшными.

– …зверь отступивший да будет поражен!

Образ треснул, разломив лик «святой» надвое, и чёрная гниль окончательно залила старославянскую вязь, но Белый успел понять, что было написано там. И, осознав, со стоном скорчился на дощатом полу.

След оказался ложным. Он обрывался в карельской деревне, и, если Пантюшин был здесь, уже давно ушёл, оставив после себя сожжённый дом дальней родственницы да собственное фото начала века.

Великий Ворон вил гнездо у Белого моря, и Большая Медведица шла по следу Оксаны. А он, Белый, оставил её в руках Лазаревича – в руках того, кто знал о её происхождении, но мало интересовался ею самой в ожидании более крупного хищника и только использовал, как приманку для той, кто действительно ему нужна, чья икона висела в карельской избе, кому поклонялись предки самого Белого и кого он, перевертень, оставил давным-давно, доверившись обещаниям хозяина нового мира. Приманку для Прародительницы всего сущего, Пожирательницы душ, Матери-Медведицы.

Глава 36

Пламя гнева её

«Как тебе Остров?»

Чёрные буквы расползались по экрану муравьями, и Оксана раз за разом перечитывала ответ, пытаясь найти в нём хотя бы немного смысла.

Остров… при чём тут остров? Ещё и написанный с заглавной буквы. Может, это карельский топоним? Оксана гуглила карту и нервно курила в открытую форточку, нарушив своё многолетнее воздержание.

Совет Германа держаться подальше от отца и матери прочно засел в мозгу, и хотелось верить, что маньяка найдут раньше, чем он причинит вред Альбине. Но вера держалась на непрочных нитях, ведь была испачканная в крови Альбинина куртка, и мёртвый подросток где-то в Лесу, и очередная пропавшая девочка, о которой сама Оксана ничего не знала.

Может, это прозвище очередного подростка? Сообщество в соцсети? Книга?

В сознании смутно забрезжило воспоминание: одинокая церквушка на побережье холодного моря, актёр в монашеской рясе. Фильм показывали довольно давно, и, как Оксана ни пыталась, она не могла вспомнить сюжет. Кажется, что-то о грехе и прощении – одна из тех классических тем русского кинематографа, в котором страдают либо герои, либо зритель.

Как тебе Остров? Хреново, скажем прямо. И самое хреновое в этом – пишущий загадками маньяк, будто решивший косплеить всех извращенцев мировой истории, от французского оккультиста до Зодиака.

А если всё-таки это зацепка?

Оксана полезла в Википедию и, перерыв гору информации о разнообразных населённых пунктах, персоналиях и фильмах, зацепилась за один.

Фильм снимался у Белого моря, на окраине маленького поселка Рабочеостровск. Церквушка была ненастоящей – декорация. Основой стала соляная изба с надстроенной маковкой и колокольней. Какое-то время туда возили туристов, но недавний пожар уничтожил декорации, и побережье осиротело. Что, если там и держат Альбину?

«Её ведут к Белому морю, к холодным берегам, на которых танцуют шаманы и духи…» – вспомнился сбивчивый шепот навки.

Вспомнились наскальные рисунки, и белоглазый человек, держащий Оксану за руку. Она не запомнила его лица, но почему-то доверилась безоговорочно, словно в те страшные минуты вернулась в безоблачное детство, где каждый взрослый казался великаном, мир был огромным и безопасным и родители жили вместе…

Стараясь не думать о родителях – о чёрном силуэте в небе, злом и тяжёлом взгляде матери, – Оксана открыла график отправлений автобусов по маршруту Петрозаводск – Кемь. Ближайший останавливался у поворота в город около семи часов вечера, а это значило, что у Оксаны оставалось около пары часов, чтобы на него успеть. Сумку собирать не стала. Рассовала по карманам немного налички, банковскую карту, документы, телефон, сунула пачку сигарет и зажигалку, но у порога остановилась.

Ей не оставили ключей.

Лазаревич и Астахова уехали в участок, заперев Оксану, точно Рапунцель в башне.

– Для вашего же блага, – вежливо сообщил Лазаревич.

Оксана в этом нисколько не сомневалась.

Для её же блага мать унижала Оксану, называя неполноценной – так она должна была лучше учиться. Для её блага отбирала книги – так Оксана должна была стать ответственной. Для её блага Артур устраивал пьяные попойки – так Оксана должна была научиться принятию и покорности. Для её блага забрали дочь.

Она подёргала дверную ручку, проверила замки – дверь оказалась заперта снаружи. Вернувшись в комнату, обследовала рассохшиеся рамы. Щеколду заклинило, да и квартира располагалась на втором этаже. А если попробовать через Лес?

Она, как учил Герман, закрыла глаза и пятилась, пока не задела бедром подлокотник дивана. Открыла глаза – всё оставалось прежним: старенькая мебель, телевизор, сумка с вещами. Лес не пускал её. Или Оксана забыла что-то важное? Одно из тех непреложных правил, о которых тоже упоминал Герман, но которое напрочь выветрилось из памяти.

Вслед за растерянностью пришла злость.

Мать тоже нередко запирала её дома. И, конечно, для её блага.

– Чтобы не шлялась по кобелям, – всегда на пороге бросала она через плечо.

Оксана сначала плакала, потом смирилась, потом пыталась отнять ключи – бороться с матерью всё равно что с медведем. Оксанина ярость, казалось, приносила матери садистское удовольствие, и, доведя девочку до истерики, она отпихивала её мясистым плечом и ледоколом плыла через коридор, вздымая ключи над головой, точно ценный приз. Оксана смирилась, потом взбунтовалась снова – Артур на время стал её пропуском в свободную жизнь. И вот теперь всё повторилось.

Стоя посреди комнаты, Оксана неосознанно расчёсывала себе запястье. Злоба, подобная той, что толкнула её к несчастному Диме Малееву, разгоралась из маленького уголька – зародившись под рёбрами, она пламенем опоясывала желудок, бурлила в венах и подступала к горлу изжогой.

Несправедливо держать её, будто зверя в ловушке, когда от дочери разделяет пара сотен километров. И ладно Лазаревич – он мужчина, но Астахова должна понять! Она ведь тоже женщина, и у неё тоже могут быть дети. Так для чего эта навязанная забота? Ради её блага? Как бы ни так! Чем бы ни руководствовались эти люди – не люди, напомнила себе Оксана, двоедушники, – она не заслуживала такого отношения.

Она не заслужила материнских упрёков, отчужденности отца, наставлений от чужаков, скотского отношения Артура. Конечно, мать виновата в том, что Альбина сейчас в руках извращенца. Если б не мать – Оксана бы не появилась в Медвежьегорске. Не выслушивала бы унизительные предположения от полицейских, не мучилась бы бессонными ночами, не подверглась бы атаке птиц, не убила бы Диму Малеева…

Оксану обожгло стыдом и страхом. Дрожащими руками она обняла голову – спутанные, давно не чёсанные волосы казались жёсткими, точно звериная шерсть. Обида – такая обида, что горло сводило спазмом удушья, – разбухала где-то внутри, точно Оксану накачивало невидимым насосом. Не нужно думать о Диме Малееве, он виноват сам – деструктивный подросток, изуродовавший собственную мать и скормивший сестру чудовищу с белыми глазами.

Оксана бестолково кружила по комнате, подхлёстываемая обидой и злостью. Внутри бушевал пожар – его нельзя потушить водой, от него нельзя спастись. Пусть бы сгорела и эта чёртова квартира, и этот Лес со всеми чудовищами, и снегири.

Она остановилась, щёлкая колесиком зажигалки. Пальцы дрожали. Сигарета никак не прикуривалась, а взгляд то и дело падал на салфетницу, на старенькую скатерть, на вылинявшие шторы, едва прикрывающие свет уличного фонаря.

Однажды она рискнула, сбегая из дома, и это решение оказалось в корне ошибочным. Что, если ошибётся и теперь?

Вспыхнувший огонёк лизнул край салфеток. Оксана отдёрнула руку, завороженно следя, как пламя сворачивает бумагу в угольно-чёрные бутоны, как неохотно переползает на засаленную скатерть, а там бежит ручейком, дробясь и проедая ткань до проплешин. В отличие от скатерти, шторы занялись живее.

Отпрянув, Оксана с ногами забралась на диван. Безумным взглядом она блуждала по охваченным пожаром занавескам и, только когда окно полыхнуло густым оранжевым, набрала номер пожарной части.

– Приезжайте! Срочно! Максима Горького, дом одиннадцать, квартира тринадцать!

Сунув телефон в карман, бросилась в коридор и замолотила по двери кулаками.

– Пожар! Горим! На помощь!

Оксана билась, прислушиваясь к шагам снаружи. Хлопали двери квартир, голоса звенели, насыщаясь паникой, из комнаты валил удушливый дым. Стянув свитер, Оксана набросила его на голову. Горло драло, из глаз лились слёзы.

Что, если она задохнется здесь, в запертой чужой квартире? И больше никто не спасёт Альбину, не скажет матери важных обвиняющих слов, не поблагодарит Германа за помощь, не заглянет в белые глаза детоубийцы.

Скорчившись в углу, Оксана слушала, как вибрирует дверь, сотрясаемая ударами снаружи. От грохота заложило уши, и пламя вырвалось на волю, облизывая стены и старенькую мебель.

– Вы в порядке? – кричал кто-то, склонившийся над ней. – Идёмте!

Её подхватили под локти, выволакивая в коридор. Ноги заплетались. Мимо неё пронеслись люди, выплёскивая воду из эмалированных вёдер – ещё не пожарные, просто соседи.

– Скорая уже едет! Держитесь!

Встревоженное лицо пожилого мужчины выплывало из предобморочного полумрака. Вздохнув, Оксана толкнула его в грудь. Мужчина не удержался на ногах и упал спиной на лестничные перила.

Прихрамывая, Оксана принялась спускаться, а в спину ей неслась матерная ругань.

Фонари горели через один. Где-то лаяли дворовые собаки, в отдалении выли сирены пожарных машин. Дома равнодушно взирали на женщину из-под полуопущенных штор – молчаливые свидетели её побега.

Каждый новый шаг давался легче предыдущего. Оксана сперва шла размеренно, потом побежала. Пульс отсчитывал секунды, приближая Оксану к заветной остановке. Как скоро о пожаре узнает полиция? Как скоро за ней отправят патруль? Оксана была совершенно уверена, что погоня обязательно будет, но рассчитывала к тому моменту быть далеко от Медвежьегорска.

Несколько часов в дороге – и она прибудет в Кемь, оттуда доедет до Рабочеостровска, где её будет ждать человек с белыми глазами и, если повезет, Альбина.

Она инстинктивно отпрянула, уловив отблеск приближающихся фар. Автобус затормозил и с лязгом распахнул двери.

– Ты чего по дороге разгуливаешь? Жить надоело?

Лицо у водителя раскраснелось, пальцы подрагивали на руле. Оксана не заметила, как оказалась на разделительной полосе и, видимо, бежала по ней довольно долго.

– Простите, – ответила она, вскакивая на подножку. – Вот деньги за проезд. Мне в Кемь.

Водитель молча принял оплату. Наверное, от Оксаны несло гарью и дымом и выглядела она, мягко говоря, не очень. Не всё ли равно? Оксана плюхнулась на первое же свободное место. Пожилая женщина в вязаной шапке с неудовольствием отодвинула сумку.

– Простите, – Оксана на всякий случай извинилась и перед ней.

Женщина отвернулась к окну.

Старая кошёлка.

Сердце всё ещё отплясывало джигу, и Оксана прикрыла глаза, стараясь успокоиться, но спокойствие не наступало.

Надо бы отключить телефон. Нет, лучше оставить – вдруг Герман свяжется с ней снова? Вдруг скажет, что маньяка поймали, что Альбина жива и нет нужды трястись в автобусе по ночной трассе?

Никто не позвонил. Никто не обнадежил хорошей вестью. Да и будет ли она – хорошая весть?

Она не заметила, как провалилась в сон.

Снились перекрученные карельские берёзы, усыпанные снегирями, как яблоками, и макающие ветви в бурлящий водоворот. Вода почему-то пахла кровью и выглядела как кровь – она нескончаемым потоком текла из раны на голове мёртвого Димы Малеева. Вместо глаз на его лице блестели стеклянные пуговицы.

– Что ты готова отдать? – спросил он. – Я отдал сестру и маму. А чем готова пожертвовать ты?

Пенясь у камней, волны полоскали Альбинину куртку. К реке вышел лось. Его шкура в некоторых местах прогнила до скелета – жёлтые рёбра влажно блестели в глубоководном свете. Вывалив лиловый язык, лось принялся по-собачьи лакать кровавую воду. Занимался рассвет, больше похожий на пожар. Подлесок потрескивал, тучи плыли над миром косматые, дымные. Сквозь них сверкали созвездия Большой и Малой медведиц. И где-то на другом берегу стояла деревянная церковь, в чьих окнах моргали болотные огоньки.

– Когда рождаются новые боги – старые подыхают, а кто не подохнет – смердит и отравляет трупным ядом себя и своих близких, потому что дни его сочтены. Зачем же спасать то, что отжило своё? – сказал Дима Малеев голосом Лазаревича.

Снегири градом посыпались с веток и, разбиваясь о камни, брызгали огненными искрами.

Вздрогнув, Оксана очнулась. Голова лежала на плече попутчицы, но та тоже спала. В окна били фары встречных машин.

Оксана отстранилась и круговыми движениями потёрла лицо. Часы показывали десятый час, входящих звонков не было – не странно ли?

Не странно, успокоила себя Оксана. У полиции и без неё хватает забот.

Рано или поздно, по наводке Германа опергруппу пошлют и к Белому морю, а значит, дни маньяка сочтены – не о том ли говорил во сне Лазаревич? Его поймают – неважно, с участием Оксаны или без ее помощи, но если Альбина умрёт – сможет ли Оксана жить дальше?

Она запретила себе даже думать об этом.

Расслабившись, попробовала уснуть снова.

И в то же время автобус сотряс страшный удар.

Его развернуло посреди дороги. По стёклам хлестнули еловые ветки, колёса подпрыгнули на ухабах. С багажных полок попадали сумки, и кто-то заверещал высоким и страшным женским голосом.

Оксана обеими руками вцепилась в переднее кресло и застонала, когда почувствовала внизу хлопок – это лопнуло колесо. Автобус подбросило, накренило вправо. Затем грохнула, срываясь с петель, входная дверь.

И всё затихло.

Дрожа, Оксана до рези в глазах таращилась поверх голов.

Кто-то тяжело поднимался по ступенькам, от каждого шага автобус раскачивался и проседал всё больше. Вместе с гулким отзвуком шагов тишину наполнило тяжёлое дыхание – дышал новый пассажир сипло, с присвистом, и воздух салона сразу загустел от обильной звериной вони.

Протиснувшись меж первыми креслами, женщина растянула жирно обведённые помадой губы.

– Ну, здравствуй, доченька, – пробасила мать утробно, точно дунула в полый кувшин, – холера моя, птичья кость, медвежье сало. Наконец свиделись.

Глава 37

Гнездо

Погода испортилась. Снежные иглы втыкались в щёки и шею, и Белому пришлось накинуть капюшон. Неизвестно, сколько он блуждал по Лесу. Часы спятили, показывая то глубокую ночь, то полдень, то сразу раннее утро, но одинаково изжелта-серый свет не разгорался и не становился тусклее. Прежде благосклонный, Лес утягивал Белого в непролазную чащу, ставил подножки узловатыми корнями, хлестал по лицу, сыпал за шиворот хвою, а после, наигравшись, выплёвывал у берега Ведлозера, или у закопченных изб, или в ельнике, откуда хорошо просматривался потускневший крест часовни.

Нутром Белый понимал, что видел то, что видеть ему не следовало ни в коем случае: тяжёлый взгляд Матери-Медведицы железной лапой давил на грудь, в ушах ещё гремел отголосок её рёва, и весь её гнев обрушился тогда на него, погрузив в короткое беспамятство. Но к гневу примешивался страх – Белый чуял перчённую струйку, просачивающуюся сквозь рассохшиеся доски иконы, страх загнанного зверя. И не было никого безумнее, чем загнанный зверь, предчувствующий свою кончину.

Вибрация отозвалась раздражающей щекоткой – третий звонок от Лазаревича, первые два Белый пропустил. Теперь же, вымотанный блужданием, почти потерявший ориентиры трубку взял.

– Не трогайте её, – сказал вместо приветствия.

– Кого из двоих? – осведомился Лазаревич, также не утруждая себя формальностями. Голос у него ровный, выскобленный от негативных эмоций. Действительно, Белый не мог припомнить ни одного случая, когда бы Сергей Леонидович злился. Он весь – участие и отеческая забота. Теперь это злило самого Белого.

– Оксану.

– Ей ничего не угрожает. Если, разумеется, не будет своевольничать.

– Это ведь её мать! Какая бы ни была, но…

– Не только её.

Белый приподнял в оскале верхнюю губу. Он хотел бы измениться прямо сейчас. Измениться – и выследить Лазаревича, чьё горло будет таким же податливым, как у женщины, растерзанной в осеннем переулке, кровь – такой же горчащей, как у обычных людей. Он был сейчас обычным человеком! Могущественным, слишком задержавшимся на этом свете – но человеком, даже если глубоко внутри него пульсировала иномирная суть.

– Поддашься гневу – навредишь в первую очередь себе, – сказал Лазаревич. Он чувствовал Белого даже через многие расстояния, даже при отсутствующем штрихкоде. – Пойми, так будет лучше для всех. Она как раковая опухоль, непредсказуема и ненасытна, а я хирург. Я не имею права поступать иначе.

– Удаляя опухоль, вы рискуете навредить жизненно важным органам.

– Никто не пострадает сверх меры, – мягко возразил Лазаревич. – Тебе же советую вернуться в «Заповедник», там будешь в безопасности, пока всё не закончится.

– А что насчет Лизы Лахтиной?

– Её спасут.

– Альбину найдут тоже?

– Да, как и Максима Пантюшина. Ты сделал действительно много. Так имей силы вовремя отступить.

Белый облизал губы.

Облака, прихваченные некрозом, перехлестывали крохотную залысину солнца. Сквозь заросли рогоза просвечивал озёрный глянец – Белый снова вышёл к Ведлозеру, а ведь поворачивал в другую сторону. Лес молчал, но втайне посмеивался над ним, ведь ложный след привёл Белого в клетку, откуда пока так и не нашёлся выход.

– Простите, Сергей Леонидович, – неискренне произнес он. – Я не могу этого сделать.

Смартфон скользнул в карман мантии, к мешочку с сон-травой, закопчённым стеклам, пакетику соли, россыпи пшена и склянке с ладаном. Против древних сил это детские пугалки, но они могут быть эффективными.

Вытерев пот со лба, Белый опустился на корточки. Мелкая галька хрустела точно птичьи кости. От воды тянуло затхлостью. Глот обещал очистить воду от ядовитых примесей, но извести вонь не обещал – иначе какой из него после этого болотный царь?

Плеснула крупная рыба и ушла на глубину, кувшинки закачались, одна за другой погружаясь в воду, точно кто-то тянул их за стебли. Белый отпрянул от воды, сжался пружиной – ближайшая к берегу кувшинка качнулась и ухнула в озёрный омут, и вместо неё всплыла голова. Чёрные глаза без зрачков глядели, не мигая.

– Мир тебе, – Белый в универсальном приветствии бросил наотмашь горсть зерна, хотя и знал, что водяные твари не охочи до злаков.

– Мир, – прошелестел рогоз. Навка высунулась по пояс, сквозь тонкую плоть, кое-где проеденную гнилью, просвечивали рёбра. – Блуждаешь, лютый?

– Лес водит, – устало ответил Белый. – Выведешь?

– Что дашь за это?

Белый подтянул рукав и молча протянул запястье.

Навка скользнула змеёй, впилась в кожу. Зубы у неё – иглы, язык колкий и верткий. Сосала кровь, урча, точно кошка. В другое время Белый не стал бы и говорить с ней, не то что кормить, но сейчас выбора не было и не было выхода из чащи, из заговоренного круга, с Лесных тропинок, раз за разом приводящих его к Кинерме.

– Медвежье семейство ищешь? – спросила навка, насосавшись. Отняв руку, Белый быстро обмотал запястье носовым платком.

– Видела их?

– Видела медвежонка, молодую медведицу да Старую Мать. Не ищи, пожалеешь. Их не спасти.

– Я не спасу – ты поможешь, – сказал Белый. – Ты молодой медведице жизнью обязана? Иди и предупреди, что она теперь приманка. Пусть держится подальше от Старой Матери, на её след Метатрон вышел.

Истинное имя Лазаревича прозвучало ударом гонга, ветер смахнул с берёз сухую листву, дрогнула под ногами земля. Навка завизжала и упала спиной в воду – только круги пошли. Отплыв подальше, оскалила окровавленные зубы.

– Знаю, вы батюшку Глота изрезали, – пробулькала навка. – Вскоре всех старых изведёте.

– Изведём, – пообещал Белый. – Но ты зарок дала. Тебя не тронём, если поможешь.

Навка щерилась, дрожала бескровным телом, думала. Наконец, вытащила из волос острую рыбью кость.

– Зарок есть зарок, лютый. Иди по костям, по птичьим перьям, – она бросила кость на берег, и она воткнулась в гальку, рождая узкую тень.

– Предупреди Оксану, – повторил Белый, но навка уже скрылась на глубине. Понять её можно – где появляются слуги нового бога, там детям старых житья не станет.

Тень вытягивалась, точно сделанная из резины, наползала на заросли крушины, терялась в папоротнике, и там, где по ней ступал Белый, Лес расступался, будто от прокажённого.

Гангренозное небо пульсировало. Солнце окончательно скрылось, и ветер теперь дул, не прекращаясь. Снежные хлопья становились крупнее, махровее, не снег – птичий пух. Вальсировал, падая, покрывал землю крупной перхотью. Трава поредела. Под ноги то и дело попадались изъеденные лишайником камни. Деревья, будто изуродованные артритом, хватали за мантию узловатыми ветками. Где-то в отдалении взволнованно и глубоко дышало море.

Белый не сбавлял шаг.

Тень рыбьей кости ползла не по камням – по костям. Обглоданные желтовато-белые позвонки, рёбра, черепа мелких животных и птиц хрустели под ботинками, как кукурузные хлопья. Белый ощущал удушливую вонь разложения, птичьего помёта и сон-травы – она торчала пучками то здесь, то там, распространяя дурманящий аромат. Голова кружилась, и Белый наспех заткнул ноздри дополнительными марлевыми шариками. Лучше потерпеть, чем упасть без сознания посреди этого костяного кладбища. Да и, собственно, куда привела его путеводная навкина нить?

Тень забиралась выше и выше, и Белому пришлось скакать по камням, забираясь всё круче по скальным ступеням. В некоторых из них были выдолблены примитивные человеческие фигурки сродни тем, что встречались на беломорских петроглифах. Сердце ёкнуло: что, если здесь поджидает каменный лучник?

Остановившись, чтобы отдышаться, Белый потёр шею – пот насквозь вымочил бинты, разъедая недавний ожог. Перед глазами плясали белые мушки, и поначалу почудилось, что открывшийся кошмар – лишь плод разыгравшегося под действием усталости и сон-травы воображения.

Белый царапнул ожог. Боль вернула в реальность, и камни стали реальностью, и косточки под ногами. А ещё – Гнездо.

Скрученное из веток и костей, скреплённое слюной и болотной жижей, оно возвышалось, точно детище какого-то безумного скульптора. В нём не было ничего гармоничного – рёбра и черепа выступали под самыми немыслимыми углами. Шипастые стены из зубов, рогов и когтей покрывал бурый налёт. И там, зацепившись за шипы, краснела куртка Альбины Воронцовой.

У Белого задрожали руки. Всматриваясь в белесую мглу, он осторожно пошёл к Гнезду.

Он боялся оступиться – камни то и дело соскальзывали, крошились, под ногами лопались хрупкие птичьи кости. Сорвёшься вниз – останешься вечно лежать под холодным карельским солнцем, пока сам не превратишься в скелет.

Подтянувшись на руках, Белый забрался внутрь.

Пол покрывал птичий пух. Кроме Альбининой куртки, поблёскивала россыпь кукольных глаз, пестрели стикеры с мультяшными персонажами, а ещё лежал потрёпанный рюкзак, пионерские значки, галстуки и чьи-то кроссовки. Был тут букварь, составленный на церковнославянском, и дореволюционный молитвенник. С ориентировок «Лизы Алерт» глядели пропавшие дети.

Белый поднял одну, знакомую – мягкое лицо в обрамлении льняных волос. Аня Малеева, пропавшая десять лет назад и найденная только теперь, но навсегда оставшаяся двенадцатилетней.

Вот куда его привела навка – в колыбель детоубийцы, свитую Великим Вороном не для будущих воронят, а для существа, гораздо более опасного, чем сам Ворон. Туда, где Максим Пантюшин, насытившись непрожитыми годами своих жертв, будет спать и набираться сил для новой охоты.

Фотография выпала из разжавшихся пальцев и плавно спикировала вниз.

В то же время Белого накрыла тень.

Он инстинктивно скорчился, вжимаясь в стену, и сквозь пальцы, прикрывающие лицо, увидел гигантскую птицу – Ворон опустился на скальный уступ, вперив в непрошенного гостя немигающий чёрный глаз.

– Выходит, ты всё-таки нашёл его раньше нас, – хрипло произнес Белый.

Ворон не ответил – в изменённой птичьей форме Оксанин отец утратил речь, и Белый продолжил:

– Что он обещал тебе? Поделиться жизнью твоей собственной внучки?

Ворон склонил голову набок. Исполинские когти оставляли на камнях глубокие борозды.

– Но ты ошибаешься, помогая ему. Он не двоедушник и больше не человек. Он выйдет из очередной спячки сильнее, чем раньше и тогда примется за всех вас.

Клюв приоткрылся, издавая сиплое карканье. На Белого дохнуло вонью гниющего мяса, и он прикрылся рукавом. И на мгновенье потерял Ворона из вида.

В то же мгновенье Белого обдало ураганом от взмаха гигантских крыльев. Удар страшной силы вышиб воздух из легких, и они сжались, как бумажные пакеты. Белый упал на одно колено. Мир двоился, рассыпаясь мозаикой, в горле стало солоно от крови.

Он всё-таки успел перекатиться и отползти, прежде чем Ворон спикировал вновь.

Крылья взвихрили пух, воздушная волна накатила, как цунами. Кашляя, Белый выгреб из кармана пригоршню сон-травы. Её оставалось немного – хватит ли на такого гиганта?

Он выждал, пока чернильная тень не наползёт на Гнездо снова. С каждым взмахом крыльев вокруг закручивались вихри. Пух лез в глаза и нос – хорошо, что вовремя заткнул ноздри марлей. Изловчившись, швырнул высушенную траву через плечо. Клюв царапнул стенку Гнезда, выбив несколько мелких косточек и ногтей. Из дыры свисали льняные нити, и Белый только теперь понял, что это волосы.

Подкатила тошнота.

Прикрывшись Альбининой курткой, точно щитом, в прореху рукава он наблюдал за беспорядочным движением птицы. Ворон забирал влево, почти касаясь крылом каменных уступов. Маховые перья сминались о скалы.

Если бы вышла луна.

Если бы рядом было хоть немного свежей крови.

Если бы Белый мог измениться прямо сейчас…

Он шарил по дну, выискивая хоть что-нибудь острое – не нож, так камень, не камень, так берцовую кость. В руку легло заострённое ребро. С первобытными чудищами нужно сражаться первобытным оружием, не так ли?

Усмехнувшись, Белый взвешивал кость в руке, следя за ползущей по скалам тенью. Мельтешение крыльев упорядочилось, выровнялось, круги стали уже, тень ближе.

Ворон нацелил когти.

Зарычав, Белый подпрыгнул, вонзая кость в сморщенную лапу. Издав высокий крик, Ворон отпрянул, и Белый от толчка отлетел в сторону. Он облизал губы, ощутив знакомый железистый привкус. Его это кровь или всё-таки Ворона?

Ответ пришёл вместе с глубинной дрожью.

Ногти лопнули и отслоились, выпуская кинжалы когтей. Выгнулся хребет, и череп затрещал, распираемый изменением – так быстро он не менялся никогда. Не стало ни страха, ни боли, ни упорядоченных мыслей, рождённых человеческим разумом. На смену пришли голод и ярость.

Добыча парила, орошая кровью шерсть, и волк жадно следил, пока Ворон приблизится снова, чтобы нанести смертельный удар.

В нём было много мяса и крови. Так много мяса и крови, что вечный голод, терзавший перевертня, мог бы наконец отступить. Волк был бы доволен и разлёгся бы в Гнезде, на пуховой подстилке, вылизывая сытое брюхо. А, переждав зиму, отправился бы дальше в Лес, в неведомые охотничьи угодья, где будет много нового мяса.

Клюв вонзился совсем рядом.

Белый отпрыгнул, успев куснуть птицу за хвост. В пасть тотчас набились перья. Кашляя, Белый тёр морду лапой, чихнул и пропустил удар – на этот раз Ворон ударил в хребет. Мир лопнул, и Белый покатился по Гнезду, подвывая и пытаясь, но не имея сил подняться. Небо и скалы скрутились в спираль, птичья тень множилась, плясала, как отражение в лужах.

Пустив слюну, Белый вцепился в нацеленную на него лапу.

Кость хрустнула, ломаясь. Ворон дёргался, ронял перья, но вырвался, оставив в пасти перевертня фалангу с изогнутым когтем. Коготь – это не вкусно. Коготь может пропороть брюхо, если его проглотить, и Белый с сожалением его выплюнул. На лапы он поднялся с усилием и, опустив гудящую голову, пустил слюну – добыча ускользала, а этого нельзя допустить.

Сгруппировавшись, Белый следил за мельтешением птицы. Круги сокращались, воздушные вихри вздымали шерсть, били по бокам, как невидимые плетки.

Он вцепился в маховые перья и дёрнул так, что Ворон с грохотом врезался в сложенный из костей и веток край Гнезда. Шипы пропороли грудь, до носа перевертня донёсся пряный и такой долгожданный запах.

Он подкрался со стороны. Трепыхаясь, птица разевала клюв – между костяными пластинами сновал багряный язык.

Белый нацелил клыки.

В то же время скалы потряс грохот.

Он выбил из-под лап опору, опрокинув и перевертня, и птицу на дно Гнезда. Стеклянные камешки подпрыгивали точно желуди. Тяжело дыша, Белый повернул голову и увидел рога – серповидные, изрытые червоточинами, они закрыли собой половину неба, и стало так темно, что, показалось, вот-вот взойдёт багровая луна.

Но вместо луны над гнездом всплыл блестящий глаз. Морщинистое веко моргнуло, смахнув со внутреннего уголка гнойную плёнку, и на Белого дохнуло, точно из выпотрошенной утробы, – тленом, болотом, трупными червями, мокрой землёй, трухой, каменной крошкой.

Исполинский зверь – гораздо больше Великого Ворона, больше сосны, больше скал, – тряхнул головой, и Белый звериным чутьём, инстинктом самосохранения понял, что вот теперь пришла настоящая, смертельная опасность.

Забыв о добыче, он пополз к краю Гнезда. Оттолкнувшись ослабевшими задними лапами, подтянулся, перевалил тело через край и плюхнулся на скальный уступ – вовремя.

Взревев, Сохатый, что нёс на себе Лес, и землю, и небо, поддел Гнездо рогами.

С неразличимым карканьем Ворон закувыркался в вихревых потоках, во взметнувшейся пуховой мгле, в распахнутом зёве бездны – эхо его крика долго отскакивало от скал. Добыча ушла от Белого туда, откуда не будет возврата – в глубины Леса, а может, и в смерть.

Отползая осторожно, медленно, Белый старался не смотреть назад, но, обернувшись лишь раз, различил мельтешение бревен-ног, и взмахи рогами, и хруст костей под копытами исполина.

Утробно ревя, Сохатый топтал Гнездо.

Глава 38

Исцеление

Человека за рулём били предсмертные судороги, но он ещё жил, отстукивая ногою дробь, с губ стекала кровавая юшка. Выпустив когти, Мара полоснула человека по дряблому горлу. Он всхлипнул и обмяк. В недрах автобуса истошно завизжали. Мара распахнула пасть, и визг иссяк. Она сплюнула пережёванную, срезанную вместе с волосами кожу. Её бока ходили ходуном – погоня была тяжёлой и длилась так долго, что Мара совсем потеряла счет времени. Время текло, огибая её, как волна огибает скалу, и не понять— утро сейчас или вечер, уже сегодня или всё ещё вчера. Реальностью был только страх запертых в жестяную коробку людей – страх перед скорой гибелью, грузной, уставшей женщиной с всклокоченными космами, Пожирательницей сущего, но к страху примешивалась чужая злоба.

– Здравствуй, мама, – сказала гадина-Оксана, отделяемая от Мары только двумя рядами кресел да беспорядочно мельтешащими людьми. – Ты не вовремя.

Она не бежала. Сидела ровно, распрямив плечи, безучастная к нарастающей панике, и вовсе не глядела на Мать.

– Сука-а! – просипела Мара. – Предательница! Удавлю!

– Так больше нельзя, мама, – сказала Оксана. – Ты всегда стояла между мной и Альбиной. Когда ты дарила ей шоколадки, мне казалось, что ты не баловала внучку, а откармливала поросёнка на убой. Поэтому я ушла.

– И поплатишься за это, шлюха!

Она отмахнулась от лезущей вперёд бабы, зацепила её плечо крючьями когтей, и баба с воем повалилась на лезущего под кресло подростка. Кровь брызнула, пятная потёртую дорожку в проходе.

– Я долго бегала от тебя, но возвращалась снова, – продолжила Оксана. – Потому что любила, наверное. Терпела все выходки, унижения и издевательства сначала из страха за себя, потом за Альбину. Но убегать больше нельзя. Теперь я поняла это.

Из глубины салона доносились удары – люди пытались высадить стекла. Кто-то верещал:

– Что происходит? Боже святый! Что вы себе позволяете?!

Вопли переходили в мокрое бульканье, под ногами лопались чьи-то кости, а в ноздри лезли меховые воротники и клочья синтепона. Мара прогрызала себе путь в мешанине тел, терзала когтями податливую плоть, топтала ногами. Взращенная долгой погоней ярость теперь рвалась на свободу – кто мог перед ней устоять?

– Я много думала, пока ехала сюда, – Оксана теперь глядела на мать, но страха в ее взгляде по-прежнему не было, и это было непривычно и даже пугающе, так что Мара на миг оторопела. – Мне снились жуткие сны… Там была ты, кто-то, называющий себя Лазаревичем, и человек с белыми глазами… И я почему-то вспомнила одну восточную притчу. Некто спросил мастера, что такое мать? А мастер ответил, что мать – это страсть, это любовь к близким, привязанность к родным. И, когда мы избавляемся от привязанностей, когда мы отрекаемся от прошлого и рвём связывающие с ним нити, мы меняемся внутренне и остаемся один на один с пустотой, которая и есть истина. Это называется «убить свою мать». Наверное, это и есть свобода. И исцеление.

Автобус закачался, кренясь всё сильнее на правый бок, а Маре показалось – то заходили ходуном земные хляби.

Пол превращался в торфяной кисель, щедро удобренный кровью, и вот уже не пол это – вязкое болото. Железо трескалось, впуская багульник и кукушкин лён, и вовсе не кровь алела под ногами – сфагновый мох.

Мара по головам взобралась на сиденье и вонзила когти в обивку. Под тканью похрустывал вереск.

Оксана была совсем близко, стоило протянуть руку – и вот исчезла. Провалилась в багряную воронку, словно кто-то потянул её снизу. В когтях остался только пучок волос.

– Дрянь! Не уйдёшь!

Мара спружинила, брюхом падая в раскисшую жижу.

Лес поглотил её, жадно давясь и пуская травяную слюну. Мара зажмурилась, а когда открыла глаза – увидела удаляющийся силуэт. Оксана петляла между скрюченными берёзами и высохшими остовами сосен, из-под подошв летели тёмные брызги. Она убегала снова, вот только, знала Мара, теперь не уйдёт далеко.

Мара припустила следом, на ходу стряхивая человеческую оболочку. Кустарник цеплялся за шерсть, выдирая её клоками, лопались и истекали соком ягоды черники. Что-то верткое, мягкое покатилось под ноги, и Мара сбилась с шага, грудью пропахав заросли мирта.

– Кто-о?! – рёв, исторгнутый человеческим горлом, походил на глухой удар камня о камень.

Ослепшим глазом она различила мутную тень и, обернувшись вокруг оси, подцепила когтём зелёные навкины космы.

– Ты посмела, болотное семя?!

В распахнутых чёрных глазах на миг различила своё отражение – распухшее человеческое лицо на мощной медвежьей шее, искривленную оскалом пасть. Навка пискнула, затрепыхалась, как надетая на крючок плотва, – поздно. Нижняя челюсть Мары отпала вниз, немыслимо растягивая сухожилия и мышцы, в углах рта лопнула кожа, и Мара, нависнув над нежитью, наделась на неё, как перчатка на руку. Лопнула навкина голова, впуская в глотку водянистый рыбий сок, голые ноги засучили по мху. Сомкнув челюсти, Мара трясла добычу, ломая хрупкие навьи косточки, пока наконец не отбросила обезглавленное тело на вересковую подстилку. Дёрнувшись последний раз, навка растеклась зеленоватой лужей и перестала существовать.

Её смерть, как и смерти людей в автобусе, принесли облегчение лишь на короткий миг. Неуёмный звериный голод вскипел с новой силой.

Мара припала носом к земле, скачками несясь по следу паскуды-дочери, и не замечала, как Лес выворачивался, обнажая мясное нутро, как сухие деревья превращались в кости, камни – в желтоватые комки жира. Лес тяжело дышал, пуская желудочный сок, и в оставленных Марой следах лопались зловонные пузырьки.

Сука-Оксана замедлила шаг – устала. Цепляла кроссовками вывернутые корни.

– Может… я не права, – произнесла она, срываясь на хрипы. – Может… ты всё-таки… любила меня?

– Люблю! – прорычала Мара. – И буду любить вечно! А когда сожру тебя – доберусь и до внучки!

Она навалилась на дочь тучным брюхом, вдавила в податливый мох. С клыков потекла слюна, заливая Оксане лицо – оно расплылось, стало вязким и чёрным, как болотная каша. Что-то ожгло живот, и Мара низко взвыла, отшатываясь.

Кровь вымарала шерсть, но это не была кровь Оксаны. Лизнув шершавым языком рану, Мара попятилась, с позабытым чувством страха следя, как меняется её дочь – Оксанины бока ходили ходуном, вздувались, будто кто-то накачивал её изнутри, сквозь куртку лезла щетина, ноги стали лапами, вытянулась морда, рождая хищный оскал.

Бросившись вперёд, молодая медведица вцепилась Маре в щёку. Лопнула, поддаваясь, дряблая кожа. Мара заплясала на месте и, свернувшись, поддела нападающую когтём.

Молодая медведица отскочила, щеря окровавленные клыки, возле уха – раскрытая рана. Больше не Оксана и уже не дочь Мары – сила, до поры дремавшая в слабом человеческом теле, теперь обрела форму. И эта сила была сопоставима с силой самой Мары.

Нацелив пасть, Большая Медведица устремилась в атаку.

Клыки только чиркнули по шкуре. Перекатившись, молодая медведица вцепилась старухе в пятку. Загрубевшая, но всё же податливая плоть расползлась, боль молниевым разрядом пронзила лапу до самого живота. Мара захромала, топчась на месте и утробно ворча. Пелена ярости застилала глаза, и только периферийным зрением Мара отметила, как густеют сумерки, как кровавыми почками набухают перекрученные берёзовые ветки, рождая красногрудых птиц. Они перепархивали с дерева на дерево, подбираясь всё ближе к месту схватки. Мара запрокинула лицо и завыла.

Молодая медведица прыгнула снова, целясь клыками в горло.

Мара сбила её на подлёте.

Молодая распласталась во мху, скребя по грязи когтями и оставляя в ней глубокие борозды.

Она изворотлива, но глупа. И пусть на её стороне молодость, на стороне Мары – древняя мощь, сотканная из тысяч проглоченных душ.

Мать-Медведица вцепилась дочери в холку.

Молодая жалко застонала, обмякнув в клыках тряпичной куклой.

Мара мотала её, помогая себе когтями. Летела клочьями шерсть. Кровь брызгала, заливая глаза и ноздри. Увлекшись, Мара упустила момент, когда молодая ответно вонзила когти ей в грудь.

Боль на этот раз была такой, что достала до мозга, и голова будто лопнула, окатив от макушки до пяток огненной волной. Мара охнула и осела, неверящим взглядом осматривая свои мягкие женские груди с начисто снесённым правым соском – в ране пузырилась стремительно алеющая молочная пена.

В тот же миг с неба хлынули снегири.

Они жалили, словно таёжный гнус, терзали клювами податливую кожу, и та расползалась, отслаивалась лоскутами. Птицы путались в густой шерсти, целились в глаза – Мара прикрывала лицо лапами, но всё равно чувствовала пронзающие кожу клювы и когти. Перья набились в нос, уши заложило от птичьего гомона, и тогда её настиг последний удар – снизу, от живота до ребёр. Отпрянув, Мара видела, как молодая медведица плюхнулась в грязь и сунула в пасть обагрённую её кровью лапу.

– Уби… ла, – простонала Мара. – Собственная… дочь… гади… на…

Живот раскрылся, выпуская наружу черви кишок.

Повалившись набок, Мара поползла по мху, одной лапой зажимая рану, другой слабо отбиваясь от атакующих птиц. И страх, и ярость истекали вместе с молоком и кровью, питали жадный до первобытной силы Лес.

Если удастся спастись, если залечь в овраг, на вересковую подстилку, укрыться палыми листьями, дождаться, пока зима наметёт поверх снежную шапку, можно погрузиться в спячку и ждать, пока не зарастёт шкура, а по весне питаться лесавками и навками, и выжить, и вернуться снова.

Лес искривлялся, распадаясь в труху. Небо выкатило крупные и такие близкие созвездия. Из накренившегося ковша через край выплеснулась молочная река – она облекла сосны в мерцающий туман, а из него, как из-за сияющих портьер, вышагнул Сохатый.

– Батюш… ка, – выдохнула Мара, подставляя рогатому брюхо.

Лось склонился над ней, погружая морду в распоротое нутро. Боли не было, только приятное убаюкивающее тепло. Дрожа, Мара смотрела, как Сохатый лакает её кровь, и его раны стягивались, гниль отслаивалась кусками, обнажая чистую розоватую плоть, но и она покрывалась шерстью, а на месте отсутствующего глаза проклёвывался новый – карий, весь в голубых прожилках, похожих на созвездия, и взгляд его был полон любви. Впитывая молоко и кровь Матери, он исцелялся, и ноги его стали – время, глаза его стали – луна и солнце, шерсть – облака, слюна – море, а рога – горы.

«Может, не так уж плохо стать морем или горой», – угасающим сознанием подумала Мара.

Тяжко вздохнув, свернулась калачиком. Застыла и стала камнем.

Глава 39

Рябина и кровь

Он очнулся глубокой ночью, израненный и слабый. Холод глодал обнажённую кожу, обрывки мантии едва согревали, Белый продрог до костей, пока пробирался через бурелом и каменные завалы на огни человеческого жилья. Он давно потерял счёт времени и не знал, куда его вывел Лес, но хорошо слышал горячечное дыхание моря и чувствовал след, оставленный зверем.

У мусорного контейнера встретил бездомного, копающегося в отходах.

– Раздевайся, – сказал ему Белый. – Тогда отпущу живым.

При виде окровавленных клыков, слишком крупных для человека, бездомный безропотно скинул вонючее пальто, штаны и ботинки, а после с глухим рёвом затерялся среди однотипных деревянных бараков. Возле мусорки осталось недопитое пиво. Белый разбил бутылку о контейнер и сунул осколок в карман – изменение вытянуло последние силы, и, как знать, случится ли снова? Лучше такое оружие, чем вовсе никакого.

Прихрамывая, он двинулся к морю, сквозь заросли иван-чая и таволги.

Телефон Белый разбил, а блокнот потерял ещё раньше, и хорошо, что успел отправить фотографии страниц на имейл Михаила – не бог весть какое доказательство, но при желании и его можно подшить к делу, наряду с перепиской Димы Малеева и отчётом из Кинермы. Не давали покоя фотографии Максима Пантюшина с заштрихованными глазами, и вещи, найденные в Гнезде, и запахи сон-травы и крови – знакомая нить вела к побережью, и Белый цеплялся за неё, за ускользающие остатки реальности, чтобы оставаться в сколь-нибудь ясном сознании.

Узнал ли Максим о разорённом Гнезде? Если был магически связан с ним – наверняка.

Был ли у него запасной вариант? Скорее всего.

Белый отдёрнул ногу, едва не ступив в тёмный отпечаток на дороге. Втянув запах, понял – кровь.

Отпечатки возникли ниоткуда, но тянулись дальше и дальше – следы, оставленные кроссовками, разрозненные брызги, пятна. Кто-то прошёл тут недавно, марая заиндевевшую траву. От них несло зверем – медведем. И колкие мурашки рассыпались по хребту, когда Белый подумал об искаженном лике на рассохшейся иконе в Кинерме.

Мать?

Белый теперь ступал осторожно, принюхиваясь и прислушиваясь к тишине. Измученный схваткой с Вороном, он вряд ли сможет тягаться силами с Пожирательницей. Словно в насмешку, изрытое оспинами небо опасно кренило звездный ковш, а бледная река Млечного пути втекала в мрачное, конвульсивно подрагивающее море. Деревянные мостки, переброшенные через каменные глыбы, вели к остовам строения – сейчас не понять, чем оно было раньше. Изъеденные пожаром стены выступали, словно пеньки сгнивших моляров. У разверстого входа чернел отпечаток ладони.

Белый замер, настороженно вглядываясь во мрак.

Чужак был здесь.

Тьму прорезывало лихорадочно дергающееся пятно света. Прыгая по закопчённым стенам, оно то тут, то там выхватывало прикреплённые булавками бумажные листы – их шелест походил на вздох потревоженного во сне зверя, и пахло тоже зверем, намокшей шерстью, тленом, запустением.

Свет вильнул и впился Белому в грудь.

– Не подходи!

Голос был женским.

Заслонившись ладонью, он пытался уйти от фонарика, но видел только неясный силуэт, забившийся в угол.

– Не подходи, – повторил голос, обретая знакомые нотки.

Свет мигнул и померк. Силуэт сгорбился, обхватив голову руками, и Белый сразу узнал.

– Это я, Оксана. Не бойся, всё хорошо.

Доски заскрипели под его весом, хрустнуло давно рассыпавшееся стекло.

– Не хорошо, – прошептала Оксана. – Я убила свою маму…

Она подняла окровавленное лицо. Взлохмаченные волосы липли к щекам, глаза безумно блуждали.

– Это невозможно.

– Стой, где стоишь! – Оксана качнула рукой с зажатым в ней телефоном. – Ты не понимаешь! Я опасна…

– Я тоже.

Он сделал ещё один малюсенький шаг.

От Оксаны пахло зверем – тяжёлый, страшный запах, учуянный ещё в Беломорске.

– Не понимаю, как это случилось, – губы Оксаны скривились. – Сначала я ехала в автобусе, потом была авария, а потом… Мама выглядела так страшно. Так страшно мне ещё не было никогда! Но я поняла, что бежать больше нельзя. Я заманила её в Лес, а потом…

Она всхлипнула и зажала рот рукой. В глубине зрачков зажглись алые искры.

– Ты просто стала тем, кем и была всегда. Это бывает страшно, но…

– Замолчи! – она снова зажгла фонарик, полоснув по Белому светом. – Ты ни хрена не знаешь обо мне!

– Знаю больше, чем думаешь, – он пытался говорить успокаивающе и не совершать резких движений. – Знаю, что чувствует перевертень, когда его называют людоедом и чудовищем. Знаю, как это бывает больно. Но всё ещё можно исправить.

Оксана зашлась истеричным смехом.

– Ничего нельзя исправить. Разве не видишь сам?

Фонарик выбелил пришпиленные к стенам листы – с них таращились нарисованные снегири. Выполненные небрежно, точно детской рукой, они следили густо заштрихованными глазами. Острые клювы больше походили на вороньи. Что-то знакомое, уже увиденное Белым.

– Это её рисунки, – сказала Оксана. – Здесь всё, что нарисовала Альбина.

Фонарик метался в закопченной коробке, выхватывая всё новые и новые листы, и Белый подумал: вот, почему он не нашёл в Гнезде рисунков Альбины, все они были здесь.

– Я чувствую её, – продолжила Оксана. – Запах её волос, кожи и… крови. Но никак не могу понять…

– Мы обязательно её найдём, – Белый придвинулся ещё. – Я обещал, помнишь? А потом увезу вас обеих далеко-далеко. Вас не отыщет ни маньяк, ни Лазаревич. Поверь мне, пожалуйста.

Теперь он стоял так близко, что протяни руку – и дотронешься до спутанных волос, подрагивающих рук, искривлённого горем рта. И Оксана позволила ему сделать это. Обмякла, спрятав на его груди лицо, затряслась в рыданиях.

– Мне страшно, – повторяла она. – Страшно…

Белый позволил ей выплакаться, гладя по вздрагивающим плечам, шепча что-то наверняка глупое – в конце концов, он никогда не умел успокаивать плачущих женщин.

– У тебя ожог, – с сожалением прошептала Оксана, слегка дотрагиваясь до его шеи. – Кто это сделал?

– Я сам, – Белый усмехнулся и добавил, словно извиняясь: – От меня ужасно воняет.

Она рассмеялась ему в пальто.

– От меня тоже. Но я так рада, что ты меня нашёл.

– Жаль, не успел раньше.

– Ты предупреждал, – она оттёрла слезы. – Кто он? Твой начальник.

– Глашатай силы, что однажды пришла на смену старым богам.

– Он ничем не лучше старых.

– Не лучше, – признал Белый.

– А может, он просто мужчина, – Оксана криво улыбнулась. – Мама была права. Это теперь целиком ваш мир. В нём нет место таким, какой была она… и какой стала я…

– Ты лучше, – возразил Белый. – По крайней мере, ты способна любить.

Она снова рассмеялась и зажала ладонями рот, пока смех не перешёл в икоту.

– Ты правда можешь увезти нас туда, где никто не найдёт?

– Я постараюсь.

Она серьёзно кивнула. Заправив пряди волос за уши, пошла вдоль стен, останавливаясь возле каждого рисунка и разглядывая его с чрезмерной дотошностью.

– Смотри! – она мазнула светом по рассохшимся доскам пола и тронула кроссовкой сухие ягоды рябины.

Белый опустился на четвереньки.

Здесь запах крови становился острее – не той крови, что брызгами покрывала Оксану, не крови человека или зверя. То был запах взрослеющего подростка, острый и немного пряный. Запах желанной добычи.

Он царапнул ногтём шляпку гвоздя – совсем новенького, не изъязвленного ржавчиной. А доска старая. Странно.

Вытащив осколок бутылки, Белый отковырнул несколько длинных щеп, попытался поддеть гвоздь – тот вышел легко, точно смазанный маслом.

– О, Господи! – простонала Оксана.

Рванув доску на себя, Белый выворотил её, открывая подвальный зёв. Оттуда дохнуло несвежим, прокисшим. Упав на колени, Оксана ломала ногти о соседние доски, крошила старое дерево в труху, и сухие щепки сыпались вниз, точно отмершая хвоя.

– Посвети-ка!

Пятно света ухнуло вниз, и Белый свесился по пояс, вглядываясь во тьму. Запахи стали плотнее, мрак – тоньше. Блеснул остов железной кровати – такие, помнил Белый, стояли в детдомовской спальне. Сквозь тонкий матрас пробивались пружины, кольчужный панцирь провисал и скрипел, и, сколько ни пытайся принять удобную позу, утром всё равно просыпаешься невыспавшимся и больным.

Ухо уловило призрачный, на грани слышимости, стон.

– Оставайся здесь, – велел Белый. – Я спускаюсь.

Сгруппировавшись, спрыгнул вниз.

Бетонный пол ударил снизу, в ступни точно вонзили иглы, но Белый даже не поморщился. К запаху мочи примешивался другой. В пульсирующем свете фонарика Белый различал кровавые разводы на полу и стенах – застарелых и совсем свежих, оставленных недавно. В углу несвежей грудой темнела одежда, в железной миске закисали ягоды рябины. А на замызганном матрасе спала девочка. Скорчившись клубочком, будто котёнок, девочка стонала во сне, а лицо, обращённое к Белому, подрагивало, точно она видела кошмар и никак не могла проснуться.

Не Альбина, понял Белый. Пропавшая Лиза Лахтина.

– Кто там? – крикнула сверху Оксана. – Там Альбина? Ты видишь её?!

– Нет, – хрипло ответил Белый.

На негнущихся ногах подошёл к кровати.

Руки и ноги девочки туго стягивали ремни, петлей наброшенные на изголовье и изножье кровати. От ремней на коже остались синяки, и это сразу напомнило Белому о мёртвой девочке в лесу, кровоподтёках на руках и шее Никиты Савина, на теле Ани Малеевой.

Сколько Лиза провела в этом чёрном и сыром подвале? Трое суток? Больше? Что она ела? Что пила и где справляла нужду? Соответствующий запах и влажные пятна на простыне давали однозначный ответ.

Белый заскрипел зубами.

– Что там? – не унималась Оксана. – Я спускаюсь тоже!

– Оставайся наверху!

Полосуя ремни осколком бутылки, Белый принялся рвать узлы. Они поддавались с трудом, пальцы сводило от холода, кожа девочки казалась по-лягушачьи холодной. Она наверняка ослабла от недоедания и была опоена сон-травой – травяной запах пробивался сквозь жуткую вонь и кислый рябиновый дух. Девочка не проснулась и тогда, когда Белый поднял её на руки. Тело казалось почти невесомым, под полупрозрачной кожей отчётливо проступали голубые жилки.

– Держи фонарь! Мы поднимаемся.

Подтащить кровать к разлому не получалось – она оказалась привинченной к полу. Но Белый взгромоздился на деревянную чурку и протянул Оксане хрупкое тело подростка. Та потянула девочку на себя, причитая неразборчиво и, кажется, снова заплакав навзрыд.

– Это не она! – сквозь слёзы всхлипывала Оксана. – Не моя Альбина… Где моя Альбина, Герман?! Ты обещал!

Подтянувшись на руках, Белый выбрался наружу. Он принял из Оксаниных рук расслабленную, спящую Лизу, укутал в обрывки мантии.

– Он сказал, что Альбина здесь! – не унималась Оксана. – Это ведь здесь снимали «Остров»! Он говорил мне!

– Кто говорил? – хрипло спросил Белый.

Оксана умолкла. Алые огоньки – отблески света? – пульсировали в глубине зрачков.

– Вы обманули, – прошептала. – Все вы! Мама была права…

Она повернулась на пятках и замерла, до крови закусив палец. Из груди вырвался стон, и Белый, проследив за её взглядом, различил выросшую в дверном проёме силуэт.

– Я никогда не обманываю, о, нет!

Человек качнул головой – влево и вправо, влево-вправо. Будто одна из тех игрушек с качающейся головой. Фонарик бил точно в проём, но Белый почему-то всё равно не мог различить лица, оно казалось заштрихованным грифелем.

– Поздоровайся с мамой, малышка, – ласково произнёс человек и вывёл из-за спины подростка.

– Привет! – девочка послушно махнула ладонью.

Белый сразу её узнал – вздёрнутый нос, растрёпанные льняные волосы, а вместо красной куртки – изрядно порванная кофта.

– Что ты сделал с моей Альбиной, ублюдок?! – взвизгнула Оксана.

Она рванула вперёд, и человек – Максим Пантюшин? – прижал девочку к себе.

– Мы только играли, – мягко сообщил он. – Я показал ей… разное. Зверят и фей, птичек и лисят. Ведь правда, медвежонок? Кто тебе понравился больше всего?

– Бычок, – ответила Альбина. – Я рада, что он больше не болеет. Но мне так жаль дедушку с бабушкой…

– Они ждут тебя внизу, – белесая, будто бескровная рука погладила светлую макушку. – Ты скоро встретишься с ними.

– Правда?

– О, да. Ты ведь помнишь? Я никогда не обманываю.

Кажется, он засмеялся – Белый не смог различить за глухим рычанием, что издала Оксана.

Рванувшись вперёд, она нацелилась скрюченными пальцами в лицо. Человек увернулся. Альбина вскрикнула, но крик оборвался – человек зажал ей рот. Выбросив руку, ударил Оксану в лицо. Она всхлипнула и закрылась ладонями, сквозь пальцы сочилась кровь.

– Возьми меня, – простонала Оксана. – Лучше меня, чем Альбину!

Человек замер, будто задумался – в это время Белый осторожно положил Лизу на пол и снова, как болванчик, качнул головой.

– Нет, не получится. Слишком старая.

Тогда Белый прыгнул тоже.

Сухая пыль сон-травы повисла в воздухе, и человек закашлялся, закрываясь руками и на миг выпустив Альбину.

Белый рванул девочку на себя.

– Не отдам! – взвизгнул Максим Пантюшин.

Блеснули белесые рыбьи глаза, ранее хорошо замаскированные массивными хипстерскими очками. Лицо, вымаранное сажей, скрывал до бровей капюшон, но Белый всё равно увидел этот взгляд – безумный взгляд существа, уже не имеющее ничего общего с человеком. Взгляд вечно голодного монстра.

– Бегите! – рыкнул Белый, подталкивая Альбину к матери.

Оксана протянула окровавленные пальцы, но только слегка мазнула по рукаву кофты. Существо скользнуло тенью – невесомо, не касаясь земли. Черная мантия щупальцами потянула девочку к себе, и Альбина закричала – так кричит попавшая в капкан добыча.

– Не отдам!

Визг перешёл в ультразвук.

Стены раздвинулись, выпуская сухие побеги. Земля вспучилась, лопнула, обдав болотными миазмами. Белый упал на одно колено, но, падая, успел крепче ухватить бутылочный осколок.

Альбина всхлипывала, обмякая в перекрученных руках существа. Он навис над скорчившейся Оксаной, под мантией, сшитой из черных лоскутьев, что-то безостановочно колыхалось и пульсировало.

– Если бы у меня был выбор, – с сожалением произнесло чудище. – Бессмертие требует заплатить свою цену, но я не желаю зла. Не желал никому из этих детей. Ты ведь понимаешь.

Стены трещали, с них клочьями отслаивалась штукатурка, брёвна дрожали в пазах.

Белый поднялся на ноги.

– Бей или беги, – продолжило белоглазое чудовище. – Вот единственные механизмы выживания. Что выберешь ты? Я выбрал бить.

Белый набросился молча.

Острый осколочный край вонзился в тонкую ткань. Швы затрещали, в прореху брызнуло чёрным.

Развернувшись, монстр перехватил руку Белого. Пальцы оплели кость, сжали, точно тисками, и молниевая вспышка пронзила от ладони до ключицы. Бутылочный осколок выпал, покатившись по комковатой земле.

Пантюшин ударил в челюсть.

Белый клацнул зубами, чувствуя, как в горло стекает кровь.

Кровь – это жизнь. А чужая кровь – ещё и сила. Если он успеет глотнуть хотя бы немного Оксаниной крови, может, успеет измениться?

Отхаркнув слюну, он подтянулся на локтях. Правая рука пульсировала болью, на неё не опереться, но если он успеет…

Пантюшин наступил на ладонь. Кость хрустнула, заставив Белого сипло застонать.

– Пожалуйста, – словно в бреду услышал он шёпот Оксаны. – Отпусти Альбину, и мы уйдём и никому никогда не расскажем…

– Поздно, – с сожалением ответило чудовище. – Свой выбор я давно сделал.

Подхватив осколок, он плавно провёл им перед Альбининым лицом. Послышался мокрый булькающий звук, с которым, должно быть, расходится плоть. Девочка дёрнулась в руках чудовища, и тёмная влага выплеснулась на её живот.

– Ма… ма… – жалобно выдохнула Альбина.

И упала лицом в грязь.

Оксана завизжала.

Глава 40

Чудь белоглазая

На мир будто набросили красно-чёрную вуаль. Кровь текла по лицу, кровь сочилась из вспоротого Альбининого горла, и кровью стала земля.

Пытаясь зажать пальцами рану, Оксана срывала горло криком и выла, подставив лицо ледяному вихрю. Над головой льдисто и остро, точно рассыпанное стекло, сверкали звёзды, а ковш походил на рот – ухмыляющийся рот Матери-Медведицы.

«Расплата паскуде-дочери, предательнице и убийце… кровь за кровь», – нашёптывал ветер голосом матери.

Мать смеялась, дразня широким языком.

Шумели почерневшие сосны.

Скалы, пронзившие горизонт, трескались и роняли мраморную крошку.

Перешагнув через тело девочки, Пантюшин устремился внутрь сгоревшей церкви, где неподвижным кулем лежала Лиза.

Последняя жертва, почти подготовленная к трапезе. Скоро её накормят закисшей рябиной, потом смешают кровь с рябиновым соком и будут вкушать, как дорогое вино.

– Ты сделала бы то же самое, – в отдалении слышался размеренный голос Пантюшина. – Уверен, будь у тебя выбор, спасти свою шкуру или чью-то ещё, продлить жизнь дочери за счет жизни кого-то другого – ты поступила бы так же.

Блуждая остекленевшим взглядом вокруг себя, Оксана видела, как поднимается Герман. Правая рука висела вдоль тела, по подбородку струилась кровь. Слишком поздно, Белый. Ты правда старался, но мёртвые не возвращаются с того света. Их не вернёт даже эликсир, замешанный на рябине и крови. Их не вернёт и глупая материнская любовь.

Альбина ещё жила, дыша надсадно и хрипло. С каждым вздохом по краям раны вскипали тёмные пузыри.

– Кровь, – прохрипел Герман.

Оксана мотнула головой.

Что говорил он? Зачем? Слова растекались бессмысленной влагой и тоже пахли кровью.

– Ты перевертень… ты сможешь… пей…

Он вытер ладонью рот. Дохромав до Оксаны, накрыл её губы рукой – на языке отпечатался железистый привкус.

– Глотай!

Горло обожгло, будто она глотнула не крови, а уксуса. Живот отозвался болезненной резью – знакомая, выворачивающая наизнанку боль.

Её сразу стошнило, но боль не отступила.

Суставы выкрутило узлом, и куртка затрещала по швам, распираемая взбухшими мышцами. Хребет выгнулся, щетинясь шерстью, в ушах нарастал звон. Сила, прежде дремавшая под гнётом матери, распирала грудную клетку, и дыхание стало глубоким и тяжёлым – от каждого выдоха взметались хлопья сажи, от каждого шага дрожала земля.

Поднявшись на задние лапы, медведица испустила высокий, болезненный рев. Человек в глубине здания обернулся, и в блеклых глазах, похожих на стекла, плеснул страх.

Такое знакомое, пьянящее чувство. Двуногие будут бояться её, как раньше, когда мир был понятнее и проще. Когда луна висела в небе огромным багровым диском, а люди, одетые в выдубленные шкуры, пели гортанными голосами понятные ей одной молитвы, и приносили влажное, истекающее соком мясо, и поклонялись ей, и зажигали костры.

Всё повторится, возвращаясь на привычный круг, но всё-таки будет иным – теперь она будет злее и беспощаднее, ведь рана, оставленная потерей, не затянется никогда. Нет пощады предателям и убийцам, кровь прольётся за кровь, и первым, конечно, пострадает белоглазый двуногий.

Переваливаясь на задних лапах, медведица шла по следу убийцы и, нависнув косматой глыбой, взревела так, что капюшон сдуло с его лба.

Он выставил ладони. По коже текли электрические сполохи – отголоски магии, накопленной за счет выпитых жизней.

Что-то с силой ударило в грудь.

Медведицу откинуло в стену, и бревна обрушились с оглушительным грохотом. Она распласталась, тяжело ворочаясь под навалившейся тяжестью. Затылочная кость гудела. Поднатужившись, медведица умудрилась сбросить одно бревно, за ним откатилось второе.

Человек отступил. По его костистым пальцам бегали молниевые вспышки. Он хлопнул в ладоши, и землю потряс удар. Остатки брёвен скатились с выгнутого хребта, и медведица грузно поднялась на лапы. Ударила – когти рванули хлипкую ткань. Человек отпрянул и выворотил из пола доску. Он ударил плашмя – медведица почти не почувствовала удара, но гвозди ощутимо царапнули шкуру. Бок сразу отяжелел. Она дождалась нового взмаха и вцепилась в доску клыками. Дерево треснуло и рассыпалось в труху. Гвоздь вонзился в язык. Замотав головой, медведица сплюнула ржавое железо вместе с густой пурпурной слюной.

Выпустив доску, человек отпрыгнул вбок.

Мантия взметнулась крыльями, вызывав в памяти другой, некогда виденный образ – силуэт в небе, угрожающий птичий клекот.

От ярости стало больно дышать.

Ничего не случилось бы, если бы не воронье отродье. Силы захотел? Медведица надеялась, что Мать-Пожирательница нашла его раньше и выбила перья вместе с пометом. По крайней мере, у новой медведицы будет на одну заботу меньше. Но это потом. Сейчас – разобраться с двуногим.

Зацепив ткань когтём, медведица подтащила человека к себе. Он что-то крикнул, сомкнул пальцы на свалявшейся шкуре – живот обожгло, ноздри наполнились вонью палёной шерсти.

Медведица плотно прижала уши, пережидая боль и продолжая подминать человека. Он верещал, раскалывая криком стены. Мир трескался, шею жалили гвозди и стекло.

– Я принимаю сделку! – кричал человек. – Я верну тебе дочь! Рябина и кровь! Секрет белоглазой чуди! Я тоже расскажу…

Медведица распахнула пасть, дохнув прелью осенних листьев, отчаянием, тленом, сырым мясом, горем матерей, болью мёртвых детей, гибелью мира. В её рёве сплелись воедино ярость и плач.

Склонившись над человеком, она сомкнула клыки на шее.

Лопнули позвонки, оросив язык липкой влагой. Обезглавленный, двуногий рухнул плашмя. Пальцы конвульсивно дёрнулись в последний раз и застыли. Вспучилась мантия, пошла рябью, запузырилась плоть, сползая с костей, точно давно сгнившее мясо. То, что когда-то было человеком, распалось на труху и болотную жижу. И перестало существовать.

Медведица кулем осела на пол, тяжело дыша и дважды лизнув оставленные гвоздем раны.

Горло сводило судорогой. Перед глазами плясали кровавые пятна. Смотрела – но не видела никого, кроме лежащей у порога девочки со светлыми волосами. Смотрела – и не видела ничего, кроме ворочающейся во сне чужачки, укрытой тряпьем.

Не странно ли, что, чтобы жил кто-то один, другой обязательно должен погибнуть?

Ей казалось, вдалеке звучали голоса, но это просто ветер бесновался в голых ветвях. Казалось, шелестели шаги – но это всхлипывало во сне море, да девочка на тряпье ворочалась, подтягивая к подбородку худые колени.

Как её звали? Не всё ли равно. Человек с белыми глазами убил бы её тоже, и чужие годы потекли бы по его жилам, залечивая раны и даруя новую жизнь.

Раздув ноздри, медведица повернула голову.

Девочка захныкала во сне, засучила ногами, будто пытаясь убежать от надвигающейся опасности. Да разве от судьбы убежишь?

Медведица поднялась на лапы.

От каждого шага в бок точно вонзались раскалённые иглы. От каждого вдоха саднило под рёбрами. И мысль, зародившаяся в человеческом мозгу и подпитанная звериной решимостью, толкала вперёд.

Нависнув над девочкой – её звали Лиза, напомнила себе Оксана, – медведица колебалась. Её дыхание сдувало волосы с лица спящей. Пусть она не проснётся, так будет проще совершить задуманное. Пусть сон её станет спокойным и вечным, в конце концов, она уже была обречена. Может, после смерти она станет камнем или звездой…

Выпустив когти, медведица издала отчаянный рёв.

Но ударить не успела.

Белая вспышка толкнула в грудь. Лопнув внутри, что-то обдало смертельным жаром. И, рухнув оземь, Оксана сквозь слёзы и колеблющуюся кровавую пелену видела, как опускает ружье человек в сером пальто. У его ног лежал без сознания Герман, а Альбина – умирающая Альбина, её солнечная девочка, её медвежонок – улыбалась.

Всхлипнув, Оксана провела ладонью по собственной груди – пальцы были чёрными от крови, в глубине раны пульсировал серебряный свет. И закопчённые стены рухнули окончательно, впуская Лес.

Рябина клонила к земле тяжёлые грозди, на каждой сидели снегири. Их грудки будто светились изнутри. Из моря выступали скалы. Волны облизывали их, нашёптывали что-то важное, что Оксана всей душой хотела бы понять, но не могла.

Она лизнула ладонь, ощутив знакомый привкус и, подтягиваясь на локтях, из последних сил ползла по камням и мху, пока не добралась до Альбины.

– Всё будет хорошо… медвежонок. У меня ведь тоже есть… непрожитые годы…

Собрав рябину в горсть, раздвинула мягкие губы дочери, вложила в них ягоды, сомкнула, капнула собственной кровью. Сначала не происходило ничего. Потом края раны побелели, сомкнулась, кожа обрела тёплый розоватый оттенок, а шрам изгладился, будто его не существовало вовсе.

Вздохнув, Альбина открыла глаза и, сжав материнскую руку, погладила её по спутанным и мокрым от крови волосам.

– Всё будет хорошо, мамочка, – повторила она услышанные от Оксаны слова. – Всё хорошо. Теперь мы будем жить вечно.

За спиной Альбины содрогнулась и ухнула в море мраморная скала. Тогда из разлома вышла белоглазая чудь.

Эпилог

«…ужасная трагедия на маршруте Петрозаводск – Кемь…»

«…подозреваемый не найден. Если вы видели этого человека, позвоните…»

«…вышла из комы, и теперь её жизни ничто не угрожает…»

Белый прокручивал новостную ленту, цепляя взглядом наизусть заученные заголовки.

В автомобильной аварии по маршруту Петрозаводск – Кемь пострадало двенадцать человек, пятеро из них погибли. По официальной версии – произошёл теракт. По неофициальной – автобус разорвала некая древняя сила, исчезнувшая так же бесследно и быстро, как появилась.

Михаил из Медвежьегорского отдела уголовного розыска связывал аварию с происками маньяка, но доказать не мог. Да и как докажешь, если Максим Пантюшин – к нему приклеилось прозвище Карельский душитель – до сих пор объявлен в розыск? Все, работающие над делом, включая Астахову, получили устный выговор, и только Вероника знала, что Пантюшина так и не найдут – от него осталась лишь болотная слизь, въевшаяся в доски сгоревшей церкви на беломорском берегу.

Карьеру Астаховой спасло лишь то, что Лизу Лахтину нашли живой, а теперь она вышла из комы и идёт на поправку. Будут ли ещё подобные жертвы? Белый надеялся – нет. Если только кто-то из смертных не подсмотрит в замочную скважину реальности и не увидит Лес – тогда он превратится в одержимого и будет ездить по деревням, расспрашивая местных знахарок и покупать на блошиных рынках книги по черной магии, сборники проклятий и травники. Тогда, быть может, он набредёт на описание магических свойств sórbus aucupária, рябины обыкновенной, и узнает, как с её помощью продлить собственную жизнь…

Пусть это случится нескоро или не случится никогда. Белый надеялся, что Лазаревич этого не допустит, ему ведь объясняться с куда более могущественными силами, чем Медвежьегорская прокуратура.

Он криво усмехнулся, почувствовав вибрацию в кармане куртки.

Лёгок на помине.

На этот раз Белый ответил на звонок.

– Зря сбежал, – без обиняков и без приветствия произнес Сергей Леонидович. – Ты знаешь, это было необходимо, иначе она бы убила девочку.

Белый молчал: ничего нового Лазаревич не говорил, но почему-то именно теперь казалось очень важным услышать всё это снова.

– Она сделала свой выбор, не так ли? Не нужно себя винить.

Когда Молодая Медведица оторвала Пантюшину голову, магический выброс оказался такой силы, что Белый потерял сознание, а потому не понял, когда на помощь пришёл Лазаревич, и не видел, как серебряная пуля пробила Оксане грудь.

– Она стала бы не менее опасной, чем Старая Медведица, – настойчиво продолжал голос в трубке. – Не говоря уже об Альбине. Но я до сих пор не уверен, что мне удалось нейтрализовать их.

Тела Оксаны и её дочери так и не нашли: они не растворились, как тело Пантюшина, не стали деревом или камнем – они исчезли, будто никогда не существовали в этом мире. И даже память о них изгладилась из реальности, Белый проверял, позвонив сперва Оксаниному сожителю, потом её работодателям, потом знакомым. Неведомые силы, унесшые медвежью семью, стирали память лучше, чем пресловутая сон-трава.

Но Белый почему-то всё помнил.

– Если ты вдруг передумаешь, – меж тем, продолжал Лазаревич, – а я уверен, что передумаешь, ты знаешь, как связаться со мной.

– Почему вы так хотите вернуть меня? – перебил Белый.

Лазаревич, казалось, раздумывал. Потом серьёзно ответил:

– Наверное, ты единственный перевертень, силу которого удалось приручить.

Белый скинул вызов и, вытащив сим-карту, долго топтал её, а потом выбросил в мусорную корзину.

– Мама, почему дядя сердится? – спросила мимо проходящая девочка, прижимая к груди плюшевого медведя.

– Наверное, у него просто выдался плохой день, – поспешила пояснить мать, таща дочку за собой и бросая на Белого укоризненный взгляд.

Объявили посадку. Толпа вынесла Белого на взлётную полосу.

Морозная ночь раскладывала по траве бело-голубые узоры. Созвездия висели низко, будто ёлочные гирлянды, и, задрав голову – единственный пассажир, – Белый хорошо различал обращённые друг к другу ковши Большой и Малой Медведиц.

Холоднее и ярче прочих сияла Полярная звезда.

Content

Елена Ершова
Медвежье молоко

Глава 1 Белый

Глава 2 Побег

Глава 3 Отчий дом

Глава 4 Крах мира

Глава 5 Большая медведица

Глава 6 Первая зацепка

Глава 7 Сандармох

Глава 8 Время чудовищ

Глава 9 Простые решения

Глава 10 О людях и нелюдях

Глава 11 Кто ты будешь такой

Глава 12 Медвежье молоко

Глава 13 Допрос

Глава 14 Дурная вода

Глава 15 О чернокнижии

Глава 16 Тлен и тина

Глава 17 Мраморный глаз

Глава 18 По следу

Глава 19 Воронье перо

Глава 20 Молодость Ани Малеевой

Глава 21 Клювы и клыки

Глава 22 Погоня

Глава 23 Новое знакомство

Глава 24 Мемориал

Глава 25 Зверь пробуждается

Глава 26 Мать дающая, мать забирающая

Глава 27 Страж Беломорских петроглифов

Глава 28 Не видеть зла

Глава 29 Бог из машины

Глава 30 Возвращение

Глава 31 Наизнанку

Глава 32 Без прощения

Глава 33 Кусочек мозаики

Глава 34 Освобождение

Глава 35 Святые Кинермы

Глава 36 Пламя гнева её

Глава 37 Гнездо

Глава 38 Исцеление

Глава 39 Рябина и кровь

Глава 40 Чудь белоглазая

Эпилог