Хельга Мидлтон

Глубокие тайны Клиф-Хауса

Роман

* * *

© Миддлетон О., 2025

© ООО «Издательство „АСТ“», 2025

Пролог

Изумрудное поле гольф-клуба напоминало ковер, который бросили на землю, но забыли расправить складки и бугры. Кое-где просматривались желтые пятна песчаных ловушек – «бункеров», как будто моль проела плеши.

Крис никогда не любил гольф. Что за интерес ходить от одной дырки в земле к другой, волоча за собой тяжелую сумку с клюшками и с умным видом долго прицеливаться к шару. Главное, не понять – то ли игрок занят долгими математическими расчетами силы удара, то ли пересчетом только что полученных биржевых котировок. А уж разнообразие клюшек и умение использовать ту или иную в зависимости от ситуации на поле – это вообще было выше интеллектуальных способностей Криса. Старый вояка предпочитал компьютерные войны и с сожалением думал о том, что возраст неумолимо уводил его все дальше и дальше от реальных полей сражений. А жаль. Солдат – всегда солдат.

Он вальяжно развалился в низком мягком кресле гостиной гольф-клуба с пинтой пива и газетой, по-старомодному подшитой к деревянной рейке.

Клуб был дорогой и, по мнению Криса, снобистский. В нем, видите ли, не приветствовались планшеты и гаджеты, а разговаривать по телефону внутри здания и вовсе запрещалось.

Сквозь высокие, почти до потолка, окна гостиной просматривался зеленый пейзаж с цветными точками фигурок игроков. Время от времени Крис поднимал глаза от газеты и наблюдал за их передвижением. В какой-то момент он зачитался, и, когда поднял взгляд, на поле уже никого не было. Через минуту послышался шелест колес электрокара, притормаживающего у крыльца, а вслед за ним громкий цокот шипов по полу фойе и рокот колесиков сумок с клюшками.

Веселый голос Дэвида обещал кому-то надрать задницу и обязательно отыграться в следующий раз.

– Давно ждешь? – Вопрос прозвучал скорее приветствием, чем выражением реального интереса. Дэвид стоял над старым другом, уперев руки в боки, и делал вращательные движения туловищем, как будто вертел невидимый хула-хуп. – Черт! Кажется, спину потянул. Старею. Теряю гибкость.

– Не все мальчиком бегать, – хмыкнул Крис.

– Ладно. Не умничай. Мне и Эммы хватает мозги вправлять. Ты что думаешь, я сюда сбегаю играть в этот чертов гольф? Нет, дружище, я здесь, чтобы отдохнуть от домашней тирании.

– У меня, слава богу, таких проблем нет.

– Повезло.

Крис уже отложил газету и, крякнув, выбирался из крепких объятий кресла.

– Пойду повторю. – Он приподнял над столиком пустой стакан и сделал шаг в сторону барной стойки. – Тебе пива или что-нибудь покрепче?

– Крис, дружище, сколько лет ты меня знаешь? Я до шести крепкое не употребляю.

– Знаю, знаю. Просто люблю слышать эту фразу. «Не употребляю» у тебя звучит как-то особенно. С двойным смыслом, что ли.

К тому времени, когда Крис вернулся с двумя высокими стаканами светлого, почти прозрачного пива, Дэвид уже переобулся. Красивые черно-белые туфли для гольфа валялись шипами кверху рядом с креслом. Их владелец аккуратно расправил красные с желтыми ромбами носки, прежде чем вставить ноги в обычные кроссовки. Увидев Криса, он продолжил завязывать шнурки и, не поднимая головы, кивнул в сторону низкого столика, стоявшего рядом с его креслом. Покончив с обувью, протянул руку к запотевшему стакану.

– Легкое? – спросил он.

– Да, – кивнул Крис. – Как ты это пьешь? В нем же ни вкуса, ни градуса. Пустая трата денег.

– Зато на почки хорошо действует, промывает. Короче, рассказывай, что за срочность у нашей встречи, что ты аж сюда прискакал. – Дэвид отхлебнул из своего стакана, блаженно прикрыл глаза и даже причмокнул от удовольствия.

– Я думаю, Дэн Стокер нашелся. Вернее, его скелет.

– Иди ты! И где?

– В винном погребе, – как бы между прочим сообщил Крис.

– В каком погребе?

– В том, что под домом Генри Колда.

– Не может быть! – Присвистнул Дэвид. – Все-таки чертяка полез туда.

Часть первая

Глава 1

Эйлин

Весна не спешила приходить в Англию. Даже здесь – на ее южной оконечности, на побережье Ла-Манша, где климат считается наиболее мягким и теплым, – большинство деревьев стояли еще голыми.

– Какая же все-таки несправедливость. И так лето в наших краях короткое и теплом не балует, так еще и эта весна долгая, холодная. Как противный гость, никак не уйдет. – Оливия оттянула большой пушистый шарф, намотанный почти до носа, и отхлебнула из бумажного стаканчика.

От холода ее скулы налились румянцем, а кончик носа, наоборот, побелел. Настолько, насколько может побелеть кофейно-оливкового цвета кожа мулатки.

– Какая же гадость этот холодный кофе, – возмутилась она.

– Надо было пить, пока он был горячим, а не трещать, как ты обычно это делаешь – без умолку, – отозвалась Эйлин.

Девушки шли вдоль пустынного берега. Неприветливое серое небо сливалось на горизонте с таким же свинцово-серым морем, образуя единое полотно. Вся разница была в том, что небо гремело криками чаек, а море тихо катало пузырьки желтой пены вдоль кромки пляжа.

– Если тебе мои новости надоели, выкладывай свои, – буркнула Оливия.

– Если честно, то особых новостей нету. Я немного разочарована в том, что происходит. Эйлин обхватила обеими руками стаканчик с остывшим кофе, как будто старалась его согреть. – Я все понимаю – не девочка, но обидно. Зачем было брать меня в самую престижную фирму и давать мне самые бросовые дела?

– А ты думала, у тебя всегда будут, как в прошлый раз – погони, нападения с ножом? Что тебе будут каждый день колоть в шею барбитураты?[1] – усмехнулась Оливия.

– Нет, конечно. Но я уже три года не занимаюсь ничем, кроме защиты мелких магазинных воришек и бракоразводными делами. Замечательное продолжение «блестяще» начавшейся карьеры адвоката!

– Во-первых, не надо забывать, что полтора года мы все просидели в пандемии, как в тюрьме, так что магазинных воришек не было и…

– Зато число разводов удвоилось, – перебила ее Эйлин. – Так ты считаешь это замечательным продолжением «блестяще» начавшейся карьеры адвоката!

Они поравнялись с мусорным бачком. Эйлин в сердцах плеснула в море остатки холодного кофе и метнула стаканчик в бачок. Тут же на его край села голодная чайка. Всем своим видом она изобразила разочарование – ничего съестного.

– Да, – Эйлин обратилась к птице, – хорошо тебя понимаю. У меня тоже ничего, что бы дало пищу… – Она помолчала и добавила: – Для ума.

Девушки в молчании дошли до городского причала, где в ожидании летнего сезона тихо качались на волнах небольшие катера и яхты.

– Что мы все про дела да про дела. Как на личном фронте? – Не в характере Оливии долго молчать.

– Нормально.

– Как Стив?

– Тоже вроде нормально. Обожает свои компьютеры и цветы. Ты не поверишь, он по-прежнему каждую субботу дарит мне свежий букет цветов.

– В этом что-то есть… Что-то сентиментальное…

– …или привычка. – Эйлин с сожалением покачала головой. Оливия хотела еще что-то сказать, но не успела. В кармане куртки Эйлин раздался негромкий перезвон колокольчиков.

– Привет, братишка! Как движется ремонт? Что с голосом? Что-то с отцом?.. Что-о-о-о?.. Скелет? Где?.. Поняла. Ничего не трогай, никого близко не подпускай. Я уже бегу.

Подруги повернулись друг к другу. У одной в глазах стоял вопрос, у другой – ужас.

– Что? – одними губами спросила Оливия.

Эйлин как будто ее и не слышала.

– Ты же знаешь, что перед отъездом в Испанию отец затеял перестройку дома, – проговорила она.

– Откуда мне знать? Зачем вам перестройка дома?

– Затем, что из семьи в нем остаются жить только Мартин и Нэнси, – принялась объяснять Эйлин. – Куда им столько?! Половину дома решили перестроить в три квартиры и сдавать. Короче, одно крыло дома пошло под реновацию, и там, в камине комнаты, которая сто лет стояла пустая и ею никто не пользовался – она была гостевой спальней, а гости у нас редкая редкость… Строители стали ломать стену, а из каминной трубы выпал скелет… Младенца. Это то, что я поняла из рассказа Мартина.

Глава 2

Клиф-Хаус

Белая лента с повторяющейся голубой надписью… СRIME SCENE DO NOT CROSS… протянулась поперек въезда на парковку перед домом.

Эйлин, слегка пригнувшись и приподняв ленту над собой, прошла под заграждением, протиснулась между машиной брата и большим, как кузов самосвала, железным контейнером, наполовину наполненным строительным мусором. Она поднялась по ступеням крыльца. Полицейский, охранявший входную дверь, преградил было дорогу, но, увидав удостоверение Эйлин и узнав, что вообще-то он охраняет ее собственный дом, сделал шаг в сторону и даже вежливо придержал перед дамой дверь.

В прихожей Эйлин огляделась. Знакомое витражное окно над дверью отсвечивало разноцветными пятнами на кафеле пола. Справа от двери – старинная вешалка и высокое медное ведерко для зонтов рядом с ней. Противоположную входной двери стену закрывала синяя пластиковая занавеска.

Почти год прошел с тех пор, как Эйлин была здесь последний раз. Отец и его жена Дороти, готовясь к отъезду, собрали всю семью. Пригласили и родителей Нэнси, и Стива, и даже его мамашу миссис Паркер. Дороти, как всегда, закатила пир. Было вкусно, но невесело. Миссис Паркер хвалила еду, дом и смелость пожилых людей: в их-то возрасте менять привычки, бросать такую красоту, – она кивала в сторону веранды и сада, простирающегося за ней до самого обрыва к морю, – и все ради новых впечатлений.

– Не только впечатлений. В нашем возрасте самое главное – это здоровье, – как бы извиняясь за легкомыслие, объясняла Дороти. – Для моего мужа, больного диабетом, необходим теплый и сухой климат.

Так, в разговорах о здоровье и о предстоящем переезде, прошел последний вечер в родительском доме. Немного грустно.

С сыном Дороти, Мартином, учитывая то, что он был на шесть лет старше Эйлин, общего было мало, а с его женой, хоть Нэнси и была одноклассницей Эйлин, тоже особой дружбы не водилось.

После отъезда родителей Мартин и его теперь беременная жена разместились в одном крыле дома. Второе, пустующее, оказалось почти полностью заполнено всяким строительным инвентарем.

На минуту Эйлин даже посочувствовала семье – нелегко жить на стройплощадке. Но стройка рано или поздно закончится, и жизнь в старинном, но обновленном и модернизированном доме будет иметь свои радости и приятности. Можно и потерпеть временные неудобства. Так считала Нэнси.

Эйлин почти не помнила времена, когда ее жизнь в этом доме была радостной и приятной, и потому на рассуждения невестки только молча кивала.

Сегодня, правда, Нэнси не выглядела такой оптимистичной. Она забилась в угол дивана и одной рукой поглаживала свой беременный животик, а другой подпирала губу, не переставая ее кусать. Мартин мерил шагами веранду, перекладывал телефон из одной руки в другую, от одного уха к другому, кивал головой. Из-за стеклянной перегородки разговора не было слышно.

– Надо понимать, на другом конце Дороти? Сам отец?

Мартин накрыл экран телефона рукой и прошептал:

– Отец. Как всегда, инструктирует.

– А, ну тогда понятно… Какой уж тут может быть инструктаж. – Эйлин пожала плечами и повернулась к невестке. – Что говорит полиция?

– Ничего. Они там. – Нэнси неопределенно кивнула в сторону стройки. – Ждут, когда собаку привезут. Хотят все обследовать. Ужас какой-то! Эйлин, они и наши комнаты станут проверять? Кошмар. Как подумаю, что кто-то будет дотрагиваться до моих личных вещей – прямо мурашки по телу бегут.

– Это все гормоны. Ты теперь слишком чувствительная стала. Во-первых, полиция работает в перчатках; во-вторых, зачем им рыться в твоих трусиках? Они же не доказательства преступления ищут, а возможные мотивы. Твой-то малыш, – она наклонилась над молодой женщиной и слегка пощекотала ее живот, – под надежной защитой. Сколько еще?

– Три месяца.

– Ну, за это время все выяснится. Пойду чай сделаю.

Эйлин вышла из кухни с тремя дымящимися чашками на подносе. Она плечом слегка подтолкнула дверь из холла в гостиную и привычным жестом повернулась спиной, придерживая ее открытой. В этот момент у нее над головой взметнулась рука и уперлась в тяжелую дверь, не давая ей закрыться. Знакомый голос произнес:

– А вот и чай! Очень кстати.

– О! Инспектор Хикманн собственной персоной! – воскликнула Эйлин. – Джим, ты меня напугал. Какого черта ты тут делаешь?

– Не могу, что ли, друга навестить? – весело сказал он и, не спрашивая разрешения, взял с подноса одну из чашек.

– Вообще-то это был мой чай, ну да ладно. Что там? – Она кивнула в сторону синей клеенки.

– Не совсем мое дело. Вернее, совсем не мое. Я же обычно занимаюсь свежими преступлениями, а тут… Явно дела давно минувших дней. Так что я просто забежал подбодрить Мартина, ну и для порядка.

– Да уж… Порядок у нас в городе, прямо скажем, образцовый.

– Эйлин, не начинай. Ты как человек закона должна радоваться, что в городе нет громких преступлений. Я, конечно, понимаю, что без преступников тебе скучно – некого защищать, но, поверь, у полиции все равно дел по горло.

– Допустим, я тебе поверила. В настоящий момент моя задача соблюдать интересы семьи. Что-нибудь выяснилось по останкам?

– Увезли на экспертизу. Подробности – в заключении патологоанатома, – сообщил Хикманн.

– Что, прямо никаких намеков? Ни пеленок с монограммой, ни крестика на шее младенчика?

– Эйлин, я не знал, что ты любительница сентиментальных романов, – покачал головой инспектор.

– Ну, Дюма и Диккенса мы все читали. Даже в школе проходили.

– Пока никаких подсказок.

Не успел он поднести чашку к губам, как у крыльца послышался лай собаки.

– Это к тебе. – Эйлин указала в сторону двери. – А я тем временем поухаживаю за родней, – она указала на чашки на подносе, – пока не остыли.

– Родня или чай? – Хикманн тепло погладил ее по плечу.

Слишком тепло. Или ей это показалось?

– Чай. Родня еще долго будет приходить в себя. Вон, Нэнси почти в истерике. Пойду успокаивать.

* * *

После окончания юридического факультета в Оксфордском университете у Эйлин был выбор. Слух о ее блестящем расследовании дела пропавшей без вести Лиз Барлоу благодаря прессе и телевидению добрался до ушей руководства нескольких юридических фирм. Предложения, а вместе с ними и перспективы были заманчивы.

После некоторых раздумий Эйлин все-таки предпочла вернуться в родной город.

Главной гирькой, перевесившей чашу весов сомнений, оказались не уговоры Стива, он тогда еще не вошел в статус бойфренда, и уж точно не тоска по семье, а тот факт, что одна из самых старых и самых уважаемых в южном Девоне юридических компаний, а именно «Митчелл и Митчелл», прислала ей почти персональное предложение.

Эйлин, правда, прежде чем принять приглашение, провела собственное расследование. Выяснила, что пригласили ее не по просьбе отца. Генри Колд был в городе человеком заметным, уважаемым. За ним крепко держалась репутация «открывателя любых дверей». Этим пользовались многие просители, и он всегда помогал. Но здесь Эйлин могла смело благодарить свой собственный ум и отвагу.

Исчезновение Лиз Барлоу произошло в 2012 году. В 2017-м Эйлин взяла это дело в качестве дипломной работы. Она как адвокат дотошно искала свидетелей и возможные дыры в следствии. Самостоятельно, шаг за шагом, расследовала историю Лиз и все таки вывела преступников на чистую воду[2].

Стив был абсолютно счастлив. Он и поверить не мог, как удачно все сложилось. Как все здорово! Обе любимые женщины – подруга и мама рядом. Под боком, так сказать. Стив на скорую руку покрасил свой крошечный холостяцкий коттедж, купил новые чашки и даже уступил Эйлин рабочий стол, располагающийся в эркере спальни. Более того, он разобрал многолетние завалы хлама, хранившегося «так, на всякий случай» в сарайчике за домом. Вымыл и ошкурил старый верстак, установил на нем все пять своих компьютеров.

Сарайчик удачно примостился у задней стены дома. Дверь из него вела в кухню, и не надо было ходить вниз-вверх по довольно крутой лестнице за чаем. Туалет, кстати, тоже был на первом этаже. Все складывалось на удивление удачно.

Эйлин пыталась отговорить друга от всей этой суеты. Ведь в офисе «Митчелл и Митчелл» у нее был собственный кабинет, где она и проводила большую часть рабочего времени. Мудрая подруга Оливия объяснила, что иногда надо давать мужчинам возможность проявлять инициативу, и если уж мужчина готов перетаскивать свои компьютеры, то и подавно, – это можно и нужно только поощрять.

Эйлин приняла такую установку и не спорила.

* * *

– Полиция распорядилась прекратить работы. Строители с радостью ушли. Черт бы их побрал! – возмущался Мартин.

Эйлин сделала слабую попытку объяснить брату, что это нормально. Что на месте расследования не должно быть посторонних. Ее доводы еще пуще разозлили брата.

– Как ты не понимаешь, сестричка! Они же теперь уйдут на другой объект и к нам вернутся бог знает когда. К рождению малыша никак не управятся.

– Думаю, эту проблему отец как-нибудь решит. Не беспокойся, – холодно осадила его Эйлин. Она терпеть не могла, когда он называл ее «сестричка».

– И вообще, как ты понимаешь, находиться в доме, пока здесь хозяйничает полиция, невозможно. Собаку еще притащили. Нэнси напугана до полусмерти. Мы решили на время расследования уехать из Торки.

– Куда?

– У дяди Нэнси есть маленький домик – старая ферма в Озерном крае, мы пока там поживем.

– А как же твоя работа? – удивилась Эйлин.

– Я не отец. Мое ежедневное присутствие на пивоварне не обязательно. Работали же мы в пандемию на удаленке. Вай-фай в Камбрии[3] хороший. Я узнавал.

– Ну, раз так – будем на связи.

– Не все так просто, – вздохнул Мартин. – Отец категорически против моего отъезда. Кто-то должен присматривать за домом. Мне что ж теперь – разорваться?! И жене нужно обеспечить покой, и за этим чертовым домом присматривать! – Он в сердцах ударил кулаком по коленке.

По всей видимости, не рассчитал силу удара, так как лицо его исказилось. То ли от боли, то ли от досады.

– О! Уже и для тебя дом стал «чертовым», – хмыкнула Эйлин. – Не кипятись. Если все быстро разрешится, то и стройка, во всяком случае ее грязная часть, может закончиться до родов. Останется только отделка.

Дверь в гостиную снова открылась.

– Боюсь, что быстро не закончится. – Голос инспектора был напряженно-серьезен.

Все трое обернулись. Хикманн устало упал в кресло, стоящее напротив дивана, и вытянул ноги.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Эйлин.

– Не хочу вас сильно расстраивать, но собака обнаружила еще один скелет.

– Что-о-о-о? – хором воскликнули Мартин и Эйлин.

Нэнси, чуть не расплескав свой чай, в ужасе зажала рот руками.

– Где?

– Как?

Все заговорили одновременно.

– Отвечаю по порядку. Скелет взрослого мужчины. Джинсы, футболка, армейская куртка. Кто-нибудь из знакомых попадает под описание?

– Дурак, что ли? – обиделся на друга Мартин.

– Да шучу я, шучу. Вы знаете, что в доме есть винный подвал?

– Конечно, – кивнул Мартин. – Отец там держит коллекцию вин. Правда, в последние годы он ее не пополнял.

– А то, что за одним из стеллажей есть дверь? – продолжил инспектор. – За ней небольшая площадка и довольно крутая лестница, почти отвесная. Она ведет вниз в вертикальный туннель. Похоже, что нижний конец туннеля – это выход к основанию скалы, на которой стоит ваш дом. Вернее, не совсем к основанию. Дверь расположена примерно в двух метрах над уровнем воды и снаружи, с моря, вовсе не выглядит дверью.

– Вау! Дом с секретным подземным выходом прямо в море. Домашний пляж. – Нэнси даже слегка повеселела.

– Скорее не пляж, а лодочная пристань. Не удивлюсь, если когда-то там был установлен настил причала, но, по всей вероятности, его давно снесло штормами или сверхобычного высокими приливами, – выдвинул гипотезу инспектор.

Эйлин встрепенулась:

– По метеосводкам легко уточнить высоту приливов и отливов. Возможно, ночные приливы поднимают воду ровно до уровня двери.

– Вот это поворот! – Мартин присвистнул. – Эйлин, похоже, у нас в роду еще и контрабандисты были. Славненько! А что? Там внизу и бочки с французским коньяком, и сундуки с голландским кружевом нашлись? Надо понимать, наш Джон Доу[4] был, наверное, закладчиком.

– Или наоборот. Пришел, приплыл за товаром, а хозяин дома решил не отдавать, – подхватила Нэнси.

– Стоп! Стоп! Прекратите. Не может быть! – Эйлин уже встала с дивана и повернулась к выходу из комнаты. – Надо все осмотреть.

– Куда? Туда нельзя. Там еще криминалисты работают. Потом посмотришь, – остановил ее Джим. – Пока могу сказать только одно: скелет обнаружился в самом низу у основания лестницы. И никаких бочек или сундуков вокруг него нет.

Мартин в удивлении покачал головой:

– Никогда не видел подземелья, даже не слышал о нем. Прямо что-то из времен контрабандистов. Мунфлит[5] какой-то.

– Вот именно. Похоже, ваш дедушка, а скорее его прапраотцы, баловались незаконным ввозом импорта. – Хикманн с добродушной улыбкой оглядел присутствующих.

– Ну и дела. – Мартин все еще пытался осмыслить слова друга.

– Пока полиция собирает скелеты по подвалам, а вы по семейным шкафам, пойду-ка я собираться. – Нэнси неуклюже поднялась с дивана. – Хикманн, мы ведь тебе не нужны, правда? От меня, вообще, пользы никакой. Я семейной истории не знаю.

– Кто-то должен оставаться в доме, – ответил Джим, глядя на Эйлин, – полиции может понадобиться дополнительный осмотр помещений.

– Я буду здесь, – живо откликнулась Эйлин.

Она даже обрадовалась возможности пожить в родном доме в одиночестве. Стив вряд ли будет перевозить свои компьютеры, а без них он никуда. Да и такая волокита ни к чему. Вряд ли расследование продлится долго.

– Как же ты здесь одна? – Мартин как будто прочитал ее мысли.

– Прошли те времена, когда я не могла спать без света в своей комнате, в коридоре и даже на лестнице.

– Да. Помню. Бабушка страшно возмущалась тем, что отец потакает твоим капризам.

– Дурак ты, Мартин. Это были не капризы, а страхи. У бабушки были свои методы их изгнания, а у отца свои. Бабушка практиковала молитвы, а отец – свет в коридоре. Всех дел-то.

– Да. Но счет за электричество был заоблачным. – Мартин встретил холодный взгляд Эйлин и поспешил сменить тему разговора. – Кстати, как бабушка? Никто из нас давно ее не навещал.

– Я съезжу, – пообещала Эйлин.

– Поцелуй ее от меня.

Сверху из спальни послышался голос Нэнси. Она звала Мартина помочь ей с чемоданом.

– Только не вздумай сама тащить тяжести! – крикнул он, уже поднимаясь по лестнице, ведущей на второй этаж к спальням.

Эйлин решила, что торжественные проводы с маханием ручкой с крыльца здесь неуместны. Она стояла у окна прихожей и наблюдала за тем, как Мартин заботливо помогает жене устроиться на заднем сиденье. Он нежно погладил ее живот, перегнулся через него и пристегнул ремень безопасности. Ловко закинул чемодан в багажник.

Полицейский покинул свой пост у двери, прошелся до конца подъездной дорожки. Приподнял ленту, запрещающую проход к дому, и даже шутливо салютовал отъезжающим.

По другую сторону заграждения уже начала собираться небольшая группа зевак. Улица, правда, была тихой, случайные прохожие здесь оказывались редко. Зеваки у ворот в основном были из среды журналистов. Они выкрикивали какие-то вопросы в спину полицейского, но он с холодным безучастием отвечал одной фразой: «Без комментариев».

Эйлин было собралась вызвать такси и съездить за пижамой, зубной щеткой и лэптопом, но не успела она набрать номер, как колокольчики ее телефона прорезали тишину опустевшего дома.

Глава 3

Габби

Проснулась Эйлин от запаха. Но не того утреннего аромата кофе и тостов, который обычно поднимается с кухни, возвещая начало нового дня. Она проснулась от запаха полироли. Такого с детства любимого и уже почти забытого.

Запах исходил от стоящего в простенке меж двух окон старинного бабушкиного секретера. Секретер этот, по задумке его создателя, был прародителем сегодняшнего офис-органайзера. За его резной крышкой прятались ящички для карандашей, ручек, скрепок, перьев и другой канцелярской всячины; полочки для бумаги и конвертов. Специальное отделение для почтовых марок.

В детстве Эйлин пользовалась любым случаем открыть его и каждый раз, как в первый, перебирала и рассматривала поржавевшие перья и пожелтевшую бумагу с напечатанной типографским способом шапкой: Cliff House, Seaside Street, Torquay, Devon.

Старинная вещица была настолько любима, что после отъезда бабушки в дом престарелых Эйлин с помощью брата перетащила секретер к себе в комнату. Теперь он исполнял роль туалетного столика. На его полочках и в ящичках расположились баночки с кремами, тюбики губной помады и туши для ресниц. Всем этим богатством Эйлин пользовалась крайне редко, но не уставала любоваться резьбой дубовой крышки. Спасибо Дороти, даже в отсутствие падчерицы она прибиралась в ее комнате и полировала мебель.

Запах пробудил воспоминания. Сейчас она откроет глаза, и у противоположной стены будет стоять школьный письменный стол, а над ним висеть пробковая доска с приколотыми к ней фотографиями и записями по поиску Лиз Барлоу. Ведь тогда Эйлин практически выполняла работу следователя – и все только ради того, чтобы снять даже не обвинения, а подозрения с доброго имени школьного друга. Теперь, будучи уже вполне состоявшимся адвокатом, она все еще помнила те муки сомнений и свои страхи.

Эйлин стряхнула сон и вместе с ним наваждение – стол оказался на месте, а пустая доска стояла на полу, прислоненная к стене. Фотографии давно были убраны в папку. На обложке папки рядом с напечатанным словом «ДЕЛО № __» стояла от руки написанная синим фломастером цифра 1. Папка была убрана в нижний ящик стола и ждала компаньонов под номерами 2, 3 и далее. Похоже, что пора вставать и начинать собирать материалы для них.

Эйлин снова, как вчера, протиснулась между строительным контейнером и машиной. Но теперь машина была ее, а не брата, и выезд из дома оказался свободен. Ни полицейских, ни заградительных лент, ни журналистов у ворот Клиф Хауса не было видно. Только у ограды дома на противоположной стороне стоял спортивный темно-синий «Мерседес». Эйлин показалось странным, что соседский гость оставил свой автомобиль на улице, а не заехал к ним во двор, но привычка к анализу подсказала ответ: возможно, это краткосрочный визитер и он не любит острые ощущения. Загнать «Мерседес» в узкие ворота старинного особняка – работа для каскадера.

На выезде из города в сторону Плимута Эйлин остановилась на заправке. Бензина в баке было достаточно, а вот пустой желудок напоминал о себе легкими спазмами. Огромная итальянская кофемашина манила плавно меняющимися на экране дисплея чашками разной величины и дюжиной названий напитков. Эйлин вставила в прорезь автомата банковскую карту, нажала кнопку «Americano». Автомат еще какое-то время повредничал, запрашивая разные опции типа: Размер стаканчика? Сахар? Молоко? Молоко горячее? Наконец, удовлетворившись всеми ответами, он со щелчком выплюнул из себя самый большой стакан, и в него с шипением побежала, окутанная паром и запахом сладкого предвкушения, жидкость. Прихватив с полки холодильника бутылку воды и сэндвич с яйцом и кресс-салатом, Эйлин, стараясь не расплескать и не уронить свой запоздалый завтрак, умудрилась донести все в целости и сохранности к прилавку кассы. Молодой человек, не поднимая на покупательницу глаз, принял оплату.

Эйлин обиженно поджала губу. Три года назад, когда ее фотографии были на первых полосах всех местных газет, ее узнавали все и везде.

Правду говорят, что даже у самых ярких новостей жизнь, как у стрекозы-поденки, длиной в один день.

Большой кусок сэндвича и два глотка обжигающего кофе вернули Эйлин к сегодняшнему дню. Денек, надо отдать ему должное, был не столь и плох.

Во-первых, погода.

«В действительности, – размышляла Эйлин, – в Англии не бывает плохой погоды. Английская погода всегда двух типов: отвратительная или великолепная».

Сегодня случился второй вариант: на смену вчерашнему дождю и холоду пришли ярко-голубое небо; теплое, почти летнее солнце; блестки росы, играющие в изумруде газонов.

Эйлин для надежности еще раз проверила маршрут от заправки к резиденции «Тихая обитель». Название красивое, даже романтичное. Возможно, изначально подразумевалось слово «последняя», но кому-то из начальства показалось, что название звучит тревожно, не обещает желаемого комфорта, и слово «последняя» заменили на «тихая».

Парковка перед заправкой была почти пуста. Эйлин плавно повела машину к съезду на основную магистраль. Заняв место в общем потоке, девушка огляделась. Позади нее маячила белая «Тойота», а в соседнем ряду рядом с ней ехал спортивный «Мерседес».

* * *

Габби жила в резиденции уже без малого десять лет в компании таких же старичков и старушек, объединенных не столько возрастом, сколько общими друзьями: господином Альцгеймером и его другом Паркинсоном.

В свои восемьдесят шесть лет физически она была еще вполне здорова, но под шапкой белых кудряшек в ее голове текла какая-то другая, ей одной понятная жизнь, в которой связей с внешним миром оставалось все меньше и меньше.

Эйлин стоило большого труда не думать о том, узнает ли ее Габби. В прошлый раз узнала, но не сразу.

В метрике старушки было записано красивое имя «Эйлин Розалинда Джойс», и внучку назвали в ее честь. Но, когда маленькая Эйлин узнала, что бабушка носит такое же имя, малышка запротестовала.

– Эйлин, – говорила она, – это маленькое имя. Оно для девочек, а эта бабуля похожа на большую куклу в телевизоре. Ее зовут Габби.

Бабушке в то время только перевалило за шестьдесят; ее шикарные каштановые кудри едва начали седеть; она по-прежнему элегантно одевалась, правда, перестала носить туфли на высоком каблуке. Старшая Эйлин с удовольствием приняла новое имя, оно так ей шло, что незаметно не только члены семьи, но и близкие знакомые стали звать миссис Колд не иначе как Габби.

Селектор связи с охраной у крыльца обители был так же любознателен, как час назад кофейный автомат. Он не уставал задавать вопросы: Кто? К кому? Номер комнаты? Степень родства? Цель визита?

Исчерпав список вопросов и, по-видимому, удовлетворившись ответами, автомат щелкнул замком почти с таким же звуком, как и кофемашина, но вместо стаканчика перед Эйлин появилась щель в двери.

Сзади послышался резкий скрип тормозов. Очевидно, машина, въехавшая во двор, сделала это на слишком большой скорости.

Эйлин обернулась на шум, и ей показалось, что она уже видела сегодня такой же «Мерседес». Странно, она не заметила слежки за своей машиной. Правда, движение на трассе А38 было довольно оживленное, да Эйлин и не ожидала погони.

За рулем «мерса» сидел мужчина лет сорока. Гладко выбрит, ни усов, ни бороды. Темные волосы пересекала зачесанная назад белая прядь.

«Барсук, – Эйлин с ходу придумала ему прозвище. – Если он следит за мной, то с такой внешностью из него шпион – как из меня китайский император. Хоть бы кепочку надел».

Мужчина не спешил выходить из машины, а Эйлин, наоборот, спохватилась и, пока автоматическая дверь не закрылась, проскользнула внутрь здания.

Ей навстречу уже шла администратор Маргарет Фостер, выполняющая по совместительству функции старшей медсестры. Маргарет была немногим моложе основного контингента дома, но если большинство из них наслаждались заслуженным отдыхом, то Маргарет еще была рабочей лошадкой. Она, как всегда, широко улыбалась и буквально светилась доброжелательностью.

За общими фразами о погоде, вечных ремонтных работах на шоссе, обеспечивающих многометровые пробки, они довольно быстро прошли длинный коридор, упирающийся в очень светлую и просторную гостиную. Три стены обширного зала смотрели в сад большими французскими окнами. Вдоль стен полукружьем стояли высокие кресла. Высоким в них было все – и спинки, и ножки. Видимо, чтобы удобно было сидеть и вставать с них. Из-за массивности кресел сидящие в них старички и старушки казались почти детьми.

Габби уютно расположилась в кресле, стоявшем спиной к остальным обитателям гостиной и лицом к саду. На коленях у нее лежала вышивка, но рука с иголкой застыла сверху рукоделия. Старушка внимательно рассматривала сквозь толщу стекла что-то, ей одной видимое, в глубине сада.

– Габби, посмотри, кто приехал тебя навестить. – Маргарет душевно приобняла старушку за плечи.

Эйлин поспешила обойти кресло и встать перед бабушкой. Она чуть присела, их лица оказались на одном уровне. Эйлин взяла в ладони сморщенное личико старушки. Та какое-то мгновение продолжала смотреть сквозь внучку, но постепенно мутный взгляд прояснился, сфокусировался, и губы поплыли в неуверенной улыбке.

– Это ты?

На глаза Эйлин навернулись слезы. Габби постарела еще больше, хотя с последнего визита прошло всего-то месяца три. Невозможно привыкнуть к этому старению. Память Эйлин держит в себе ту вполне еще моложавую и жизнерадостную женщину, которая весело смеется и повторяет: «Габби, конечно же, Габби! Зови меня так всегда».

– Габби, это я – твоя внучка. Ты меня помнишь?

– Конечно же. Тебя назвали в честь меня. Ты тоже Габби.

– Нет, бабуля. Вернее, да. Меня назвали в честь тебя. Я – Эйлин.

Тень досады легла на лицо старой женщины.

– Ты нарочно пытаешься меня запутать. Как ты можешь быть Эйлин, если я Габби? Ну, сама посуди!

– Девочки, девочки, не ссорьтесь. – Маргарет успокаивающе похлопывала Габби по руке. – Вы тут пока поговорите о чем-нибудь еще, а я принесу для Эйлин стул. – Теперь ее рука легла на плечо Эйлин. – Не расстраивайся. У нее бывают и светлые моменты. Правда, трудно предсказать, какой будет ее память сегодня. Деменция – странная вещь. То, что было тридцать лет назад, хранится в памяти, как в сейфе, а то, что случилось вчера, пролетает мимо, как пейзаж за окном движущейся машины.

Эйлин, наоборот, не очень хорошо помнила свое прошлое. Возможно, годы, проведенные в кабинете психолога после самоубийства матери, вытеснили из памяти девушки многие моменты ее детства. Бабушка с дедом в основном жили за границей. После того рокового дня, когда десятилетняя Эйлин, придя из школы, обнаружила в ванне тело Анны со вскрытыми венами, бабушка на какое-то время взяла Эйлин под опеку, и они с дедом Артуром снова поселились в Клиф-Хаус родовом доме над обрывом. Из тех времен Эйлин хорошо помнила бабушкины запеканки с яблоками и ревенем, и ритуальную рюмочку хереса, которой Габби заканчивала свой ужин. Обязанности по воспитанию маленькой сиротки распределились таким образом: отец взял на себя физическое воспитание девочки; мачеха, будучи учительницей истории, пыталась привить любовь к книгам и гуманитарным наукам; а бабушка учила простым житейским мудростям.

Эйлин помнила, будто это было вчера, как бабушка, нарядившись ведьмой в вечер Хэллоуина, не давала детям конфет и сладостей, пока они не помешают несколько раз огромной деревянной ложкой «ведьмин суп» – смесь из сухофруктов и бренди. «Супу» следовало настаиваться два месяца при регулярном помешивании, прежде чем в него добавлялись мука, масло и яйца, и он превращался в рождественский пудинг.

Маргарет принесла не только стул, но и поднос, на котором стояли изящный чайник, маленький молочник, две чашки на блюдцах и вазочка с печеньем. Вкус чая сильно уступал изысканности сервировки.

– Ну, рассказывай, как дела дома?

– Все хорошо. Мартин… – Лицо Габби напряглось, Эйлин взяла ее руку в свою, нежно погладила. – … Ты ведь помнишь Мартина? Твой внук. Мой брат. Сын Генри и Дороти.

– Кто такая Дороти?

– Твоя невестка.

– У меня нет невестки. Она умерла много лет назад.

– Да. Ты все правильно помнишь. Только умерла моя мама, и отец женился еще раз. На Дороти. У них уже был сын Мартин.

– А-а-а.

По ее реакции было трудно сказать, восстановилась ли в голове у старушки связь всех этих имен и их принадлежность к семье, но по мере того как с годами прогрессировала деменция, развивалась и способность вести относительно складную беседу.

– Как Генри? Он давно меня не навещал, – сказала Габби.

– Он теперь живет в Малаге. Это на юге Испании. С его диабетом он там чувствует себя гораздо лучше. Нет таких резких перепадов сахара в крови.

– Сладкий мальчик… – протянула Габби. – Вот чего мне не хватало в детстве. Сладкого. После войны сахар еще долго продавали по карточкам.

При упоминании Габби ее детства Эйлин очень воодушевилась. Она поставила чашку на маленький столик возле кресла и придвинула свой стул поближе. Надо не упустить момент просветления в белоснежной головке старушки.

– Бабуля, у нас в доме идет стройка. Нашлись кое-какие неожиданные вещи. Я очень хочу узнать, кому они принадлежат.

– Глупости! Твой отец тоже считал, что в доме где-то спрятан клад. Артур даже подарил ему металлоискатель. На Рождество 68-го или 69-го года – не помню точно. Помню, Генри был еще совсем мальчиком. Генри обшарил весь сад и подвалы, но так ничего не нашел.

– И тайную лестницу к морю?

– Тайную лестницу? О чем ты говоришь? Нет в доме никаких тайных лестниц. Во всяком случае, на моей памяти их не было. Может, потом пристроили?

Эйлин не могла решиться: говорить все как есть или не пугать старушку рассказами про замурованные скелеты.

– Ба, должна тебя уведомить. И потайная лестница есть, и еще много тайн тоже есть в доме.

– Какие там могут быть тайны?

– Ну… – Эйлин все тянула, – например, полиция нашла останки младенца в каминной трубе и скелет мужчины у основания той самой потайной лестницы.

Габби весело рассмеялась:

– Да, нет же, деточка, ты все путаешь. Это я нашла два скелета. Один мужчины, другой – овцы у него в руках. Это когда я в сухой колодец упала.

Эйлин откинулась на спинку стула, закрыла глаза и глубоко втянула носом воздух.

Конечно же! Давнишняя история. Почти легенда, которая рассказывается за столом чуть ли не при каждом сборе семьи. История про то, как Эйлин, Марта – ее старшая сестра, и Ник – средний брат во время бомбардировок Лондона в начале войны вместе с сотнями других детей были эвакуированы на север. Эйлин было всего пять лет, но сельская жизнь навсегда отложилась в памяти малышки.

– Это всё Роз. Она была страшной баловницей.

– Кто такая Роз? – Эйлин прекрасно знает ответ, но ей нужно демонстрировать интерес к истории, а то и у бабушки он пропадет, и болезнь снова уведет ее память в глубины других миров.

– Ну как же, Роз – младшая дочка кузнеца. Она была всего на год меня старше, но ты же знаешь, деревенские дети взрослеют гораздо быстрее.

Эйлин любила эти моменты просветления сознания Габби. Правда, врач «Тихой обители» предупреждал не обольщаться. Минуты чистого мышления коротки и с каждым разом все реже. У деменции нет реверса, только прогресс. В зависимости от общего интеллекта больного его речь и словарный запас могут казаться вполне адекватными, но все это проделки ума, мимикрия: за набором привычных вежливых слов нет никакой связи с реальностью.

На глаза Эйлин снова навернулись слезы.

– Эта Роз нарочно бросила мячик в колодец. Я не знала, что там нет воды. Я просто наклонилась, чтобы выловить его, и полетела вниз… в подземный туннель.

– Под нашим домом? – в надежде спросила Эйлин.

– Нет, в настоящий туннель, как в «Алисе в Стране чудес». Все спускалась, спускалась…

– Ох, бабуля, ты и выдумщица. Не было там никакого туннеля.

– Да? Ну, значит, это было в другой раз. А где Марта и Ник?

– Если ты про тот случай, когда ты упала в колодец, то они были с остальными эвакуированными детьми в школе.

– Это я знаю, не надо из меня дурочку делать. Я имею в виду сейчас. Разве они не приехали с тобой? – Габби вытянула шею, как бы пытаясь заглянуть за спину Эйлин.

– Ба. Ты забыла. Марта уже пятнадцать лет как умерла, а Ник живет в другом доме для престарелых.

– Сколько же ему сейчас?

– Он на четыре года старше тебя, значит девяносто.

– Ты его поздравила с днем рождения? Я всегда поздравляла.

– Нет еще. По-моему, его день рождения осенью. Видишь, – Эйлин снова похлопала старческую, усыпанную темными пятнами, руку, – от меня тоже память убегает. Надо спросить Дороти. Она как историк профессионально помнит даты и числа.

– Опять эта Дороти, – фыркнула Габби, – не люблю ее. Втерлась в доверие к Генри и крутит им как хочет. Волк в овечьей шкуре.

– Да что ты такое говоришь, Габби? Она уже много лет хорошая жена твоему сыну. Да и мне она стала неплохой мачехой. Я раньше, когда маленькая была, этого не ценила, а теперь, повзрослев, поняла.

– Да. – Габби согласно кивнула. – Повзрослела ты незаметно. Не успеешь глазом моргнуть, станешь как я. – Она помолчала, пожевала губами. – Я и не заметила, как жизнь прошла. Устала я тут сидеть… И жить… тоже устала… А Роз? Роз приехала с тобой?

Эйлин только с сожалением покачала головой.

Маргарет Фостер, как будто услышала эти слова, моментально оказалась рядом с ними.

– Извини, Эйлин, я даже не ожидала, что она так долго продержится. Обычно после первых двух фраз ее сознание утекает.

– Мы говорили на привычные ей темы. Историю своего падения в колодец она знает как «Отче наш». А вот другие подробности семейной жизни… Может быть, и ее жизнь была полна таких мерзостей, что сознание вытисняет их из головы.

– Эйлин, не будь романтиком, – возразила Маргарет. – Это не сознание вытесняет тяжелые воспоминания, а болезнь. Деменции все равно – хорошие воспоминания или плохие. Я, правда, так и не поняла, что случилось в эвакуации.

– Одна из семейных историй. Габби случайно упала в сухой колодец на два скелета. Один молодого человека, другой овцы. Оба лежали на дне, обнявшись. Тогда наука еще не знала о ДНК, но по одежде удалось установить, что подросток был сыном одного из фермеров. Шла Первая мировая война. Фермер поехал на несколько дней в соседнюю деревню по каким-то своим делам, а когда вернулся, сына дома не было. Старик решил, что тот сбежал добровольцем на войну, и ждал его возвращения больше двадцати пяти лет, а оказалось, что парень все эти годы лежал в сухом колодце на заднем дворе отцовской фермы. Видимо, так же, как и Габби, упал, спасая овечку да и не выбрался.

– Ужас какой! Не удивительно, Габби иногда бывает со странностями.

– Нет. Габби уже тогда была кремень. Ее вытащили, отпоили теплым молоком с медом, и она проспала после этого почти сутки. Наверное, так закалился или проявился характер. Рассказывали, что позже, уже в зрелые годы, Габби умела разруливать самые трудные ситуации.

Эйлин забрала из руки Габби иголку, сделала пару стежков, аккуратно сложила полотно вышивки. Тем временем Маргарет подкатила к креслу ходунки и помогла старушке за них взяться.

– Что это Габби вышивает? – спросила Эйлин.

– А, это… Это новый проект. С одной стороны, тренирует мелкую моторику, а с другой, совет дома решил обновить подушки в молельной комнате. Вот, паттерны для вышивки с библейскими мотивами закупили. Это для тех, кто молится коленопреклоненным.

У Эйлин вдруг поднялось настроение. Она кивнула в сторону ходунков.

– И кто же из вашего контингента еще может стоять на коленях? – улыбнулась она.

– Не многие. Но еще меньше тех, кто может с колен самостоятельно подняться. – В шутке Маргарет послышалась некая горькая двусмысленность.

Прежде чем выйти на улицу, Эйлин задержалась у дверей. Сквозь затемненное стекло хорошо просматривалась парковка для посетителей. На месте «Мерседеса» стоял красный «Ниссан».

Глава 4

Дороти

Проводив врача «Скорой помощи» до дверей виллы, Дороти еще какое-то время постояла на крыльце. Вилла – это громко сказано. Домик. Небольшой и уютный.

Она смотрела вслед красным стоп-сигналам, затухающим и снова вспыхивающим, как огни маяка. Улица шла круто вниз, шофер был вынужден постоянно тормозить. Наконец буквы «AMBULANCIA» на задних дверях автомобиля сделались почти неразличимы, водитель прибавил газу. Пыль, поднятая тяжелым фургоном, стала оседать на дорогу, и страх за жизнь мужа тоже потихоньку улегся, отпустил.

Они с Генри несколько раз ездили в Испанию, прежде чем остановили свой выбор на этой деревушке, спрятанной в горах в двадцати километрах от Малаги. Снова жить у моря не хотелось. Летом – толпы туристов, зимой – серое однообразие неба, сливавшегося с морем.

Она вернулась в дом и тихо, на цыпочках вошла в спальню. Укол подействовал. Судороги прошли. Лицо Генри приобрело нормальный розовый цвет, дыхание стало ровным. Он спал.

Прихватив телефон и стакан холодной воды, Дороти поднялась на крышу дома. Там на всю ее ширину располагалась терраса. Половина пряталась под полосатым холщовым навесом, там стоял большой обеденный стол; открытая часть была заставлена шезлонгами и плетеными креслами для отдыха и загара. Дороти опустилась в одно из них – свое любимое. Оно стояло в углу террасы у самой ограды, и с него открывался чудесный вид на узкую лощину между невысоких гор. По дну расселины зимой текла нешумная речка, а летом дно обнажалось и покрывалось трещинами, напоминая каннелюры на холстах старинной живописи.

Из головы не шел вчерашний разговор с сыном. Он теперь взрослый, самостоятельный. Кажется, из него получился неплохой муж, возможно, и отцом будет хорошим. А все-таки чуть-чуть обидно: раньше он всегда всё матери рассказывал, советовался, а теперь только в известность ставит. Сообщает о новостях, когда они уже и не новости вовсе. Правду говорят: ночная кукушка дневную перекукует.

Вот и теперь. Позвонил, сказал, что в доме два скелета, что они с Нэнси добрались до Камбрии без проблем и всего за семь часов. Что дом дядюшки хоть и старый, но сухой. Есть камин, но Нэнси категорически не хочет, чтобы Мартин его топил. У беременных свои фантазии. Ей хватило находки в их родном доме. Рассказывал какие-то никому не интересные подробности. Ни разу не спросил про отца и на все ее расспросы о страшных находках в их семейном доме уходил от ответа. Под конец вспылил и сказал, что не будет совать свой нос в дела полиции. Если им с отцом так интересно то, что случилось тридцать лет назад, пусть приезжают и сами ведут расследование, как эта дурочка Эйлин, которая жить не может без загадок и их разгадок. Все! Hasta la vista![6]

Дороти даже рассердилась на него. Жена беременна, а истерит он. Почему так нервничает? Уж он-то точно никакого отношения к происшествиям тех далеких лет не имеет. Он тогда сам еще мальчиком был.

Дороти повертела в руках телефон и все-таки решилась позвонить Эйлин. – Привет, Эйлин. Я звонила тебе вчера, ты трубку не брала. Мартин тоже. Жалуется, что связь плохая, – сообщила Дороти.

– Извини, видела звонок, но не ответила. Я в Клиф-Хаус переезжала. Не на совсем, на время, пока расследование идет. Что случилось? – В голосе Эйлин зазвенела тревога. – Что-то с отцом?

– И да, и нет. Все в порядке. В относительном. Он страшно разнервничался из-за событий в доме. Только что уехала «Скорая». Все нормально. Приступ купировали, – скороговоркой выпалила Дороти, успокаивая скорее себя, чем падчерицу. – Проснется, первым делом станет расспрашивать. Вот я и звоню узнать: какие новости?

– Особо никаких. Ждем результатов экспертизы ДНК. Так что ни возраст косточек, ни пол младенца пока не известны.

– А какие-нибудь дополнительные подсказки? Пеленки там, что-то из предметов на теле не были оставлены?

Эйлин рассмеялась.

– И ты туда же. Я ровно эти же вопросы задавала Хикманну, он меня послал куда подальше с моими романтическими сантиментами. Пока не будет экспертизы, не будет и никаких зацепок.

– И все-таки. Мне кажется, между найденными скелетами возможна связь. Может быть, мужчина – отец ребенка?

– Дороти, не будем гадать на кофейной гуще. Даже одежда мужского скелета стандартная – джинсы, футболка. Куртка типа армейской. Возможно, по ней и можно определить год пошива, но никак не дату смерти.

– И все же. Если это случилось в восьмидесятых, тогда в моде у мужчин были длинные волосы и длинные усы. Ты спрашивала Джима про волосы? Если длинные – значит, парень был молодой.

– Дороти, говорю же: прекрати строить предположения. Наберись терпения.

– Ага. Так я и поверила, что ты сидишь сложа руки и терпеливо ждешь. Ну-ка признавайся что уже нарыла?

– Почти ничего. Полиция ищет тех, кто мог жить в доме, или тех, кто мог знать его обитателей тридцать-сорок лет назад.

– Я могу тебе сказать, кто жил там. Прежде всего это сами Габби и Артур. Еще мать Артура, твоя прабабушка достопочтенная миссис Колд. Она была уже совсем старенькой, я ее никогда не видела, но знала о ней. Генри часто рассказывал про ее чудачества. Кажется, ее звали Рахель. Если тебе интересно, я могу спросить у Генри подробности, когда он проснется. Дед твой плотно занимался пивоварней, Габби вела хозяйство. Генри решил попробовать себя в журналистике и уехал в Лондон, но вскоре вернулся. Часто у Габби гостили сестра Марта и брат Ник. И не просто гостили, но с семьями, с детьми, няньками и боннами. Тогда были популярны француженки-студентки, которых нанимали на лето заниматься с детьми. Ну и из приходящих: кухарка, уборщицы и два садовника. В доме всегда было многолюдно. Но так, чтобы из них из всех можно сложить какую-то историю – боюсь, и полиция ничего не раскопает.

– Я вчера ездила к Габби. Она, конечно же, ничего не помнит, – вздохнула Эйлин.

– Я бы на твоем месте связалась еще и с Патриком. Старый викарий женил и крестил не одно поколение семейства Колд. У него в церковной книге должны быть записи.

– Спасибо, Дор, хорошая подсказка. Я, правда, думала покопаться в бумагах Габби. Ты же знаешь, это поколение вело дневники и хранило письма.

– Если и сохранились, то она забрала все с собой в «Обитель». Зачем держать их в доме? Там она может их перечитывать, пересматривать.

– Я, сколько ни приезжала, никогда в ее комнате ничего похожего не видела.

– Ну, не будет же она держать все бумаги в коробке посредине гостиной. Наверняка или в бюро убрала, или в сундучке каком хранит под кроватью. Я бы с радостью приехала тебе помочь, но сама понимаешь… Генри…

– Даже не думай. Ты ему нужна там гораздо больше, чем нам здесь. Я обязательно поищу бумаги Габби, а ты пока береги себя и папу.

* * *

Кофе давно остыл, но идти на кухню делать новый было лень.

Вспомнился этот странный тип с белой прядью, напоминающей Круэллу Девиль. Та, правда, гонялась за сто и одним далматинцем, а этот – за одной Эйлин. Что-то ему надо… Понять бы что…

Эйлин снова взяла в руки телефон и нажала иконку «Тихая обитель».

– Маргарет Фостер слушает. Чем могу быть полезной?

– Можете, очень можете. Маргарет, это Эйлин. Пожалуйста, не пускайте никого к Габби.

– Никого-никого? Даже полицию? – уточнила администратор.

– При чем здесь полиция?

– Звонил какой-то детектив, сейчас поищу его имя, где-то записала, но у меня здесь на столе такой завал… – В трубке послышался шорох бумаг. – Вот, нашла. Люк Маккензи. Полиция графства Девон. Сказал, что завтра приедет к Габби задать пару вопросов.

– Телефон оставил?

– Да.

– Звоните ему! – Эйлин буквально закричала в телефон. – Врите что придет в голову, только отмените встречу. Или нет. Диктуйте номер. Я сама с ними разберусь. Она же практически недееспособная. Без адвоката допрашивать не имеют права. А пока, пожалуйста, повторяю: никого к ней не пускать. Договорились?

– Конечно.

Глава 5

Карл

Карл ненавидел этот дом, эту улицу и этот город. Ненавидел с первого дня. С тех пор, как мать забрала его из приемной семьи и привезла к себе. Приемная семья была не многим лучше, но все-таки их можно назвать семьей: свой мальчишка Уилл и еще двое приемышей, таких же, как Карл. Большой дружбы между ребятами не водилось, но перетереть школьные сплетни или гол, который легендарный Дэвид Симэн пропустил в 1995-м в финальной игре за «Кубок кубков», было с кем. Можно было после школы вместе закатиться в «Мак» или поиграть на приставке. В распоряжение детей был отдан сарай, где стояли стол для пинг-понга и старый провалившийся диван напротив такого же старого телевизора. К телеку была подключена приставка с первыми, тогда еще только-только завоевывающими рынок играми, и они с Уиллом часами гоняли незадачливого слесаря Марио и его друга Лисенка.

Приемные родители были лояльны и не грузили. Органы опеки еженедельно переводили кругленькую сумму на содержание детей, а мисс Дэй – их социальный работник, приходила раз в месяц с рутинной проверкой. Она откидывала покрывала с кроватей, проверяя свежесть простыней, и по-хозяйски, как дома, открывала холодильник, вынимала баночки с йогуртом, чтобы прочитать срок годности на них.

Таким образом, по крайней мере раз в месяц, в доме появлялись кексы и жаренная курица, а не бесконечные макароны с дешевым сыром или тосты с бобами в томате.

Когда матери наконец-то удалось отбить у Департамента социальной защиты ее кровное дитя и она забрала его домой, жизнь Карла не улучшилась. Оба не знали, как себя вести по отношению друг к другу. Мать бросалась в крайности: то заваливала его дорогими толстовками и покупала брендовые кроссовки, то вдруг объявляла, что денег нет и обещанные каникулы в лагере для начинающих футболистов при клубе «Арсенал» отменяются.

Как любой десятилетний мальчик, росший сначала в Доме малютки, потом в приемной семье, он мечтал о матери. О настоящей матери. К сожалению, женщина, так долго боровшаяся за свои материнские права, таковою не являлась.

Иногда он искренне удивлялся, зачем она вообще затеяла эту муторную процедуру возвращения ребенка, когда на самом деле он ей вовсе был не нужен.

Много позже, уже взрослым, Карл понял: ей нужен был реванш. Реванш над системой, которая, как ей казалось, отняла у нее счастье материнства.

С грустью Карл признавался себе, что счастья «сыновства» тоже не произошло. Голос крови не прорезался ни в одном из них, и жили они вместе по принципу «сказавши „а“, говори „бэ“».

Пока мальчик рос, мать худо-бедно заботилась о нем. А потом, по ее представлениям, пришла его очередь отдавать долги. Долги, которые он не брал. Именно это его буквально бесило. И бесило не столько то, что она ему говорила, сколько как она это делала. У нее даже голос менялся и глаза становились бесцветными. Чувствовалось, что она полна ненависти, но не к Карлу (хотя и к нему тоже), но к кому-то или чему-то, что составляло тайну его рождения.

«Может, я плод изнасилования, – иногда думал он, – и я похож на него, и теперь она вынуждена ежедневно видеть его/мое лицо».

Каждый раз, когда мать произносила сакраментальную фразу «Ты мне должен – я дала тебе жизнь», у него перед глазами начинали плыть красные круги, и он в бешенстве выкрикивал: «Еще раз скажешь это, и я заберу твою!»

Обычно она еще добавляла что-то злобное и обидное, но он был в таком бешенстве, что и не слышал. Дело заканчивалось тем, что Карл запускал в стену первое, что подворачивалось под руку, и выбегал из комнаты. Дверь хлопала, все в доме дребезжало.

Он запрыгивал в машину и гнал к старому заброшенному военному полигону, по которому носился со скоростью 130 километров в час до тех пор, пока не начинал мигать красный индикатор уровня бензина.

Тогда Карл возвращался в город. Залив полный бак на ближайшей к полигону заправке, он покупал там же большой пакет чипсов, бутылку колы и два лотерейных билета. Один себе, один – матери.

Возвращался домой с неизменным и неискренним «Мам, прости меня, если можешь». В ответ слышал «Бог простит», и на этом конфликт исчерпывался. Он выметал черепки тарелки или чашки – что в этот раз закончило свои дни от гневной руки парня, проходил вдоль стен и поправлял покосившиеся картинки. Она заваривала свежий чай, он протирал голый деревянный стол и ставил на него подставки под чашки. Они садились друг против друга и, давая чаю минуту остыть, скребли двухпенсовыми монетками защитный слой лотерейных билетов.

Момент покоя – момент надежды.

Карл искренне верил в то, что однажды он выиграет если не миллион, то несколько тысяч, которые помогут ему продать дом, отправить мать в дом престарелых, а самому сложить свои нехитрые пожитки и уехать куда глаза глядят. Подальше отсюда, от полигона и заправочной станции рядом с ним.

Помимо надежды у Карла была еще и мечта. Когда он говорил себе «куда глаза глядят», он лукавил. Он знал точно, куда поедет. Его мечтой было уехать в Уокинг и поступить в кулинарную академию Tante Marie[7]. Но пока выигрыши не превышали десяти фунтов, он продолжал работать почтальоном и экспериментировать на кухне с тем небольшим набором продуктов, которые позволяла ему почтальонская зарплата.

В то серое майское утро он разнес почту быстрее обычного. Непогода подгоняла. Хотя ночной дождь и утих, но сырой ветер дул в лицо, срывая с головы капюшон дождевика. Слава богу, середина месяца – все счета и банковские уведомления уже разосланы, пасхальные праздники прошли, а сезон отпусков еще не начался, соответственно, и сезон открыток «Wish you were here»* еще не настал.

Карл припарковал красный с желто-белой эмблемой «Royal Mail» фургон возле сортировочного депо. Зашел в контору, накинул на крючок вешалки фирменную куртку и, не надевая свою, зажав ее под мышкой, кивнул дежурному сотруднику охраны.

– Быстро же ты управился, – заметил тот, взглянув на настенные часы.

– Спасибо электронной почте, – ответил Карл, – еще бы придумали способ телепортировать покупки из интернет-магазинов напрямую к покупателям, и можно было бы свернуть этот бизнес.

– Ага. И пополнить армию безработных тобой и мной.

– На наш век работы хватит, – успокоил его Карл уже из дверей.

Он ключом открыл дверцу своего «Мерседеса». Хоть и «мерс», но модель 1994 года – электроники тогда еще не было. Зато качество механики – не чета новой компьютеризованной. Насколько Карл не любил свою мать, настолько он обожал, холил и лелеял свой первый и единственный автомобиль, который, надо отдать ему должное, последние шестнадцать лет своей жизни отвечал Карлу полной взаимностью. Он с готовностью заурчал мотором, буквально, с полуоборота ключа; рычаг переключения скоростей плавно вошел в паз первой скорости; колеса с приятным шелестом потянули полторы тонны автомобиля к выезду с парковки.

– Мам, я дома! – крикнул Карл из кухни. – Сейчас принесу твою газету.

Он быстро разобрал пакеты, разложил продукты по полкам шкафчиков и холодильника.

Мать уже сидела в своем кресле напротив телевизора и, не поворачивая головы, сухо ответила:

– Не надо газеты. Главная новость, которую я ждала все эти годы – вот она в телевизоре.

Карл, наклонился, чтобы лучше видеть экран. Белая прядь рано поседевших волос упала ему на лоб. Он привычным жестом откинул ее назад.

Понять, что происходит, было трудно. Камера показывала то молодую женщину-репортера, то довольно большую группу фотожурналистов. Длиннофокусные объективы их камер нацелены на большой дом красного кирпича, фасад которого почти не видно сквозь заросли плюща.

– Что происходит?

– Говорю же: то, чего я так долго ждала. Справедливость и, возможно, возмездие.

– За что? Ты-то к этому какое отношение имеешь?

– Имею. Потом как-нибудь расскажу. Иди, иди. – В ее голосе послышались нотки раздражения. – Не мешайся здесь.

Карл пожал плечами и резко повернулся на каблуках.

«Однозначно, у нее едет крыша. Пора звать риелторов. Продать дом. Купить место в приюте и… прощай, Торки – здравствуй, Уокинг!»

Глава 6

Оливия

– Так ты считаешь, что этот, с седой прядью, следил за тобой?

Оливия, когда была возбуждена, успокаивалась двумя вещами: ей надо было либо ходить, либо есть. В настоящий момент она шагала из одного конца большой гостиной Клиф-Хауса в другой, а бедная Эйлин вертела головой ей вслед. Так теннисные болельщики провожают глазами мячик на матчах Кубка мира в Уимблдоне.

– Да. Сначала я видела его машину напротив нашего дома, а потом, когда приехала к Габби, он буквально на всем скаку тоже въехал во двор «Обители».

– И из этого ты делаешь вывод, что он за тобой шпионил?

– Ну да. Вернее, нет. Если бы он шпионил, то старался делать это незаметно. Например, увидел, куда я свернула, а сам проехал бы дальше, якобы своей дорогой. Но он этого не сделал. Он нагло и демонстративно приперся на стоянку «Тихой обители».

– Если приперся – значит, ему от тебя что-то надо. Если до сих пор не нашел, что искал, – значит, объявится еще раз. Эйлин, не мне тебя учить – он же на машине. Запомни номер, остальное я беру на себя. Интересно, что он знает. Ведь зачем-то он вертится около тебя.

– Вот и я пытаюсь понять, что ему надо. Да прекрати ты маячить. У меня от тебя голова кружится.

– У меня тоже. Но я думаю, что моя голова кружится от голода, – пожаловалась Оливия.

– Пошли посмотрим, что в холодильнике есть.

В холодильнике нашлось немногое: полдюжины яиц, кусок сыра и одинокий слегка привядший помидор.

– Супер. Все что надо для омлета, – обрадовалась Эйлин.

– Ну, я могла бы составить список и подлиннее, но и так сойдет, – откликнулась Оливия. – Где у тебя сковородки?

– Уже не у меня, но думаю, что Нэнси вряд ли поменяла локацию кухонных прибамбасов.

– Да, на меня она тоже не производит впечатления отчаянной домохозяйки. Не чета Дороти. Та, если бы не супружеский долг, спала, наверное, на кухне.

Подруги рассмеялись, и Эйлин достала сковороду из ящика под плитой.

– Кстати, как им живется в Испании? Ты их так и не навестила? – продолжала задавать вопросы Оливия.

– Все некогда. Сама знаешь – новая работа, новый дом, бойфренд.

– О, бойфренд – это отдельная тема. Кстати, как он? – вскинулась Оливия.

– Ты же сама сказала: отдельная тема. В принципе, все нормально, но…

– Ой! – Оливия аж подпрыгнула на стуле и перегнулась через стол. – Что «но»? Ну, признавайся!

– Да все в порядке. Он добрый, заботливый. Цветы, как ты знаешь, каждую субботу дарит. Но…

– Ну? – Оливия не могла скрыть любопытства.

– Что-то в этой ритуальности есть нездоровое. Ты так не думаешь? Как-то мы привыкли, что цветы – это праздник, что-то особое в жизни, какой-то знак внимания. Нельзя же оказывать знаки внимания по расписанию каждую субботу.

– Слушай, а ты не спрашивала, может, он еврей? Может, голос предков велит ему соблюдать Шаббат? А что? Вполне возможно. Ты не проверяла? Ну, там, внизу? У него прибор не подрезан? – Оливия расхохоталась, закинув голову назад и демонстрируя роскошный набор зубов – все тридцать два, как на рекламе зубной пасты.

– Ты совсем, что ли, обалдела, Оливия?! Прекрати! Я такие вещи даже с пьяных глаз не обсуждаю, а уж с утра… Доставай тарелки. Омлет готов.

– Как скажешь, как скажешь.

Оливия была так голодна, что, прежде чем отодвинуть опустевшую тарелку, вытерла ее кусочком хлеба.

– Хорошо. Теперь о деле, – произнесла она, насытившись. – Что говорит полиция?

Эйлин тоже покончила с едой и теперь держала чашку кофе меж ладоней, как будто грелась об нее.

– Пока только то, что они ждут ответа лаборатории на предмет ДНК обоих останков.

– То есть ты хочешь сказать, что у них есть подозрение, что младенец и мужчина – родственники? – Оливии явно нравилась такая версия.

– Эта версия допустима только в том случае, если обе смерти наступили примерно в одно время. Возможно, тридцать – тридцать пять лет тому назад. В конце восьмидесятых – начале девяностых годов.

– В таком случае Габби – это единственный если не свидетель, то источник информации о том, кто жил в доме, кто навещал, что вообще происходило в то время. Как я понимаю, твой дед еще был жив.

– Да. Тридцать лет назад жизнь в доме кипела, но, к сожалению, единственный свидетель тех дней ничего не помнит. Поэтому полиция собирается опрашивать всех бывших и нынешних соседей и дальних родственников.

– А отец и Дороти? Они что? Они приедут? – Оливия подняла свою чашку к губам и несколько раз подула в нее.

– Нет. Дороти вчера звонила. Отец перенервничал, когда узнал о находке, и у него случился приступ гипергликемии. К нему два раза приезжала скорая. Сахар не снижался. Его здоровье очень беспокоит Дороти, и о полете не может быть и речи.

– Ну, если полиция увязнет в этом деле, они сами к нему слетают.

– Этого Дороти тоже боится. Любые расспросы могут его снова взволновать. – Эйлин поставила чашку на стол и взяла в руки телефон. Заглянула в экран – нет ли новых сообщений.

– Если Генри к этим смертям никакого отношения не имеет, то и волноваться не о чем. – Оливия наконец перестала дуть на кофе и сделала глоток.

– Оливия, ты себя слышишь? Ты это о моем отце говоришь! Да он мухи не обидит!

– Никогда не говори «никогда», – парировала Оливия.

Эйлин так посмотрела на нее, что та даже сжалась под взглядом подруги.

– Ладно, спасибо за завтрак. – Оливия встала из-за стола. – Если хочешь, я могу поискать в архивах редакции. Если, как ты говоришь, в доме знаменитого пивовара что-то и происходило тридцать лет назад, журналисты и тогда были журналистами. Что-то должно отразиться в газетах.

– Спасибо. Я тоже поищу – здесь, в доме. Должны существовать какие-то письма, фотографии. Не могла же Габби забрать все в «Тихую обитель».

– Хорошая идея. И мой тебе совет: если этот бобер опять появится около дома – сразу же звони в полицию.

– Не бобер, а барсук. Я так его прозвала, – усмехнулась Эйлин.

– Без разницы. Могу тебе точно сказать, что среди известных мне журналюг такой зверь не водится. Значит, – она подняла указательный палец, – он не местный. Наших я всех знаю, либо, – к указательному присоединился средний, – у него личный, а не публичный интерес. А вот к тебе ли, к скелетам ли в твоем доме – это пусть полиция выясняет. Comprends?[8]

– Да поняла я, поняла. Что тут непонятного?!

Глава 7

Люк Маккензи и Билл Смит

Детектив-сержант Люк Маккензи за годы работы в полиции выработал собственный стиль езды. Он ни разу не превысил скорость, ни разу не занял правый ряд при свободном левом, всегда заранее включал поворотники и плавно тормозил, совершая маневр. Правда, он был немного хулиганом. Находясь за рулем служебной машины, ехал всегда на пару миль медленнее, чем требовали правила, повергая тем самым водителей автомобилей, следующих за ним, в ярость и панику. Ни у кого не хватало духу погудеть «заторможенному» полицейскому и уж тем более обогнать.

Его напарник Билл Смит, молодой детектив-констебль, не возражал против такого стиля езды, даже приветствовал его. Можно было не бояться расплескать кофе и спокойно прокручивать ленту сообщений в телефоне, чем Билл и занимался всю дорогу от Плимута до «Тихой обители».

Полицейские вышли из машины. Они еще только поднимались на крыльцо центрального входа, а дверь перед ними уже распахнулась, и Маргарет Фостер с порога начала извиняться за отмененный два дня назад визит.

– Мне очень-очень жаль. Я понимаю, что ваше служебное время расписано буквально по часам, но вы меня тоже поймите. Я тоже своего рода на службе. Для меня состояние здоровья наших подопечных главный приоритет. Им нельзя волноваться. Миссис Эйлин Колд последнее время что-то начала сдавать.

За разговором о состоянии здоровья Габби все трое прошли до конца коридора, повернули направо, и Маргарет пригласила служителей закона в небольшую, но уютную гостиную.

– Сюда, пожалуйста. Это апартаменты администратора. Вас здесь никто не потревожит. Чай, кофе? – Она указала на два кресла перед низким журнальным столиком.

Билл приподнял свой почти полный стакан с эмблемой «Старбакса», как бы показывая, что к беседе готов. В подтверждение этой готовности он сел на край кресла, достал блокнот и простую ручку Biс.

– Не откажусь от чашки чая, – ответил ей Маккензи, – молоко, два куска сахара.

Маргарет согласно кивнула. В это время в комнату вошли Габби и Эйлин. У Габби был очень растерянный вид.

Полицейские вежливо встали, приветствуя женщин.

– Эйлин, обе-две, – Маргарет указала на маленький диванчик по другую сторону низкого столика и кокетливо улыбнулась, – вам здесь будет удобно.

Убедившись, что все расселись согласно ее плану, она вышла, демонстративно тихо прикрыв за собой дверь.

– Итак, позвольте начать. Миссис Колд и мисс Колд, я – детектив-сержант Люк Маккензи, а это, – он кивнул в сторону своего напарника, – детектив-констебль Билл Смит. Хочу вас предупредить, что мы ведем расследование сразу двух тяжких преступлений, совершенных в вашем доме.

Эйлин моментально отреагировала на его слова:

– Что значит «преступления»? Экспертиза уже подтвердила насильственный характер обеих смертей?

– Ах да… Теперь я вспомнил, кто вы. Мисс Эйлин Колд – знакомое имя, не сразу сложил два и два. Теперь вижу – вы та самая молодая, но уже знаменитая адвокатесса. Вторая дама, надо полагать, ваша родственница миссис Колд.

– Моя бабушка. И вы не ответили на мой вопрос.

– Отвечаю, – сухо проговорил Маккензи. – Нет, экспертиза еще не готова, но два скелета в одном доме дают нам повод классифицировать случившееся как преступление.

– Вы даже не знаете, есть ли между ними связь, – парировала Эйлин.

– В этом нам и предстоит разобраться. – Маккензи достал из папки блокнот детектива. – Миссис Колд, – он посмотрел на Габби, – мисс Колд, – перевел взгляд на Эйлин, – напоминаю вам, что данная встреча – это не допрос, а скорее интервью. Любая информация о том, кто в доме жил, когда, степень родства и прочее, могут значительно облегчить нашу работу. Миссис Колд, вам понятны причины, по которым мы пригласили вас на разговор?

Габби, зажатая между подлокотником диванчика и правым плечом Эйлин, поискала в воздухе, за что бы подержаться, и положила свою сухую морщинистую лапку на локоть внучки. Та накрыла свободной левой рукой бабушкину ладошку и слегка похлопала по ней. Ободренная старушка согласно закивала.

– Итак, начнем. – Детектив приготовился записывать. – Ваше полное имя?

– Эйлин Розалинда Джейн… Вы можете меня звать просто Габби, как все.

– Спасибо, Габби, но протокол требует официальности. – Маккензи любезно улыбнулся и сделал пометку в своих записях. – Дата вашего рождения?

– Э… э… я не помню точно. Кажется, май. Да, деточка? – Габби слегка сжала локоть Эйлин.

– Год? – не унимался детектив.

– Сороковой или сорок первый.

– Женщина всегда остается женщиной, – со смехом сказала Маргарет, входя в комнату с подносом, уставленным чайными приборами. – Габби, кончай молодиться и умалять свои года. Она родилась одиннадцатого мая тридцать шестого года.

– Вы помните даты рождений всех жильцов «Обители»? – удивился детектив, принимая из ее рук поднос.

– А как же! Это моя работа. Знать все и вся о наших подопечных.

– Спасибо, мисс Фостер, мы вас пригласим, если понадобятся дополнительные сведения.

Маргарет слегка поджала губу. Она не ожидала того, что ее присутствие будет так бесцеремонно отклонено, и, выйдя из комнаты, закрыла за собой дверь так же тихо, как в первый раз.

– Что ж, миссис Колд, Габби, давайте пороемся в закромах вашей памяти, – произнес детектив, подвигая к себе чашку.

– Боюсь, закрома сильно оскудели, – кокетливо ответила старушка.

«Ни фига у них из этого допроса-интервью не получится, – думала Эйлин, поглаживая руку Габби. – Как она может отвечать на все их вопросы, если она даже дату своего рождения не помнит?»

А вслух произнесла:

– У бабушки диагностировали болезнь Альцгеймера два года назад. Несмотря на самые современные препараты, ее память не только не улучшается, но и довольно быстро покидает ее.

– Спасибо, Эйлин. Могу я к вам так обращаться?

– Конечно. Я здесь не как адвокат, а как представитель семьи.

– Спасибо. Уверяю вас, даже то немногое, что мы сможем узнать от вашей бабушки, значительно облегчит нашу работу. Габби, постарайтесь ответить на следующий вопрос. Вы помните, кто жил или бывал в Клиф-Хаусе в середине восьмидесятых – начале девяностых годов?

– Конечно. Это я помню очень хорошо. Там жили мы: мой теперь покойный муж Артур, наш сын Генри. Позже Генри женился, и его молодая жена Анна тоже с нами жила.

– Вы помните, когда ваш сын женился? Наверное, помните свадьбу.

– Нет. Не помню. Тогда было время протестов. Молодые не хотели жить, как мы. Генри доставил нам столько беспокойств своими увлечениями. То на какие-то рок-фестивали ездил, то с хиппи у атомной станции протестовал.

– Ба, что ты такое говоришь, – вступила Эйлин, – мой отец хипповал? Вот это новость!

– Ой, деточка, он много чудил. Всего и не помню. И свадьбы с Анной не было. Вернее, была, но где-то там, в этих их коммунах. Приехал, привез да и уехал снова.

– И когда же это было? – Билл Смит неожиданно вспомнил, что тоже присутствует на допросе, отхлебнул кофе из своего стаканчика и взялся за ручку.

– Не помню.

Эйлин решила подсказать бабушке:

– Ба, ты ничего не путаешь? Отец родился в шестидесятом, а хиппи были в семидесятых. Не мог же он в десять лет сбежать с ними. Да и для женитьбы как-то рановато.

– Может быть, ты и права, деточка. Наверное, это был не Генри, а мой брат…

Ее личико сморщилось, она явно пыталась вспомнить его имя.

– Ник, – подсказала ей Эйлин, – Николас – полное имя моего двоюродного деда. Но он тоже вряд ли что-либо помнит. Ему девяносто лет.

– Еще жив? – уточнил Маккензи.

– Да. Живет в доме престарелых недалеко от Манчестера.

– Разбросало, однако, семейку, – пробурчал Билл, явно представляя себе перспективу скорой поездки в Манчестер и делая очередную пометку в своем блокноте.

– ОК. Прислуга в доме жила? – Маккензи отпил из чашки и снова поставил ее на стол.

– Голубчик, у вас странные представления о тех временах, – улыбнулась Габби. – После войны у нас не было прислуги. Были помощники.

– Согласен. Помощники. Они проживали у вас? Дом-то большой, все могли разместиться.

– Нет. И садовники, и уборщицы были приходящими. Артур как раз купил нашу первую стиральную машину, я быстро научилась пользоваться ею… Да… такой агрегат… На бак для ферментации виски похож.

Полицейские опустили головы, пряча улыбки.

– Ну вот, а говорите, ничего не помните, – заметил Маккензи.

– Кое-что помню, – согласилась Габби. – Тогда, слава богу, появились кримплен и нейлон, не требующие глажки. Я, знаете ли, гладить не любила, но Артур признавал только хлопок или лен, и его сорочки гладила… как же ее звали… такая молоденькая девушка… – Габби посмотрела на Эйлин, словно прося подсказки.

– Не, бабуля, я пас. Меня тогда еще и в проекте не было.

– Да, ты у меня молоденькая, а то было очень давно. Очень. Ужасно давно. В другой жизни.

– Тем не менее кое-кого нам удалось найти. – Маккензи полистал свой блокнот в поиске нужной записи. – И этот кое-кто помнит кое-что.

– Обе Эйлин напряглись.

– Нам удалось отыскать некую Кейти Бланш – дочку вашей кухарки. Мать была приходящей прислугой и часто приводила девочку с собой.

Личико Габби нахмурилось, она отрицательно покачала головой.

– Прошу прощения. Ошибочка в фразеологии. Не прислуга, а помощница по хозяйству. Позвольте продолжить? – Детектив сделал такое лицо, будто не допрос вел, а сидел в приемной у стоматолога. Габби снова кивнула, теперь уже утвердительно. – Из слов Кейти мы узнали, что, когда в доме устраивались большие празднества, к примеру Рождество, вы даже выделяли им комнату. Женщина помнит, что мать с удовольствием принимала ваши приглашения. Во-первых, вы щедро оплачивали рабочие часы в выходные, а во-вторых, в доме всегда было много народу. Топили камины, играла музыка.

– Да, что-то такое припоминаю… Девочку не помню, а кухарку… Мария… нет, кажется, Анна…

– Тепло, тепло, почти горячо. Молодец, миссис Колд! – похвалил Маккензи, снова отпивая из чашки. – Марианна – вот как звали вашу кухарку.

Эйлин на минуту показалось, что она принимает участие не в допросе, а в школьном вечере-викторине. Габби обрадовалась, что вспомнила ответ, почти так же, как сама Эйлин на викторине в восьмом классе радовалась своему правильному ответу на вопрос «Где проходила летняя Олимпиада 1980 года?».

Констебль Билл Смит пролистнул несколько страничек своего блокнота и обернулся к старшему по званию:

– Разрешите мне? – Не дожидаясь ответа сержанта, он начал читать: – Со слов Кейти Бланш, последний раз она помогала матери в обслуживании рождественского ланча в декабре 1990 года. Тогда к семейному обеду присоединились еще и брат миссис Колд Ник с семьей, и какие-то друзья дома. Присутствовала сестра Анны – вашей невестки – Надин Купер. Она была артисткой. – Полицейский поднял глаза от своих записей. – Мы проверяли, – продолжил он, – Итак. Первое: на Рождество 90-го года передвижная труппа из Лондона давала праздничные представления «Золушки» в Торки с 15 декабря 1990-го по 9 января 1991 года. Второе: в труппе действительно была девушка по имени Надин Купер. Правда, она числилась не артисткой, а ответственной за реквизит.

– Минуточку, – вмешалась Эйлин. – Вы уверены, что девочка, дочь кухарки, могла правильно запомнить имена гостей?

– Это нам еще предстоит уточнять, но пока работаем с той информацией, которой располагаем, – холодно ответил констебль, явно раздраженный тем, что его прервали. – Третье: мы не знаем, в каких отношениях были сестры, возможно, Анна и пригласила Надин познакомиться с семьей. Четвертое: Кейти помнит, что Надин была не одна, не то с мужем, не то с бойфрендом по имени Валентин. Факт супружества пока не подтвержден. Мы разыскиваем актеров той труппы. Единственное, что удалось установить, – что артист под именем Валентин Камомайл действительно состоял в труппе. Пятое: было очень шумно, весело. «Лучшее Рождество в моей жизни» – так охарактеризовала его Кейти Бланш.

Эйлин, как ни старалась, не смогла сдержать эмоций. Она повернулась к Габби. Их лица почти касались.

– Ба! Как же так?! У меня есть тетка, а я о ней первый раз слышу.

– Я тоже, – отшатнулась старушка. – Что вы тут несете? – Она подняла на констебля полные ужаса глаза. – Какая Надин? Какое Рождество? У Анны – матери моей единственной внучки – не было никаких сестер! У нее и родителей-то не было! Она сирота! – Габби выкрикивала слова как выплевывала.

Эйлин никогда не видела ее такой взволнованной, почти агрессивной.

Старушка откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Ее губы дрожали. Казалось, она сейчас расплачется.

Эйлин тоже искренне расстроилась. Она обхватила голову бабушки и прижала ее к себе; гладила седые кудряшки, шептала ей какие-то слова утешения.

Полицейские молча наблюдали. На несколько минут в комнате повисло молчание. Постепенно Габби успокоилась и перестала дрожать. Эйлин протянула ей чашку с остывшим чаем. Та послушно, как ребенок, сделала несколько глотков. Девушка вернула чашку на место, повернулась к полицейским и тихо, но твердо проговорила:

– Как адвокат и как член семьи считаю неправильным продолжать данное интервью. Опрашиваемая не в состоянии адекватно отвечать на вопросы, и продолжение расспросов может неблагоприятно повлиять на ее здоровье.

Детектив Маккензи не скрывал своей досады:

– Вы, мисс Колд, оказывается, не только адвокат, но и доктор. Можете ставить диагнозы и делать прогнозы?

– Моя работа адвоката в том и заключается, что, отстаивая права подзащитного, я сохраняю ему не только свободу, но и здоровье.

– Конечно-конечно. Гуманизм – превыше всего.

Детектив-констебль Билл Смит уже поднялся, ожидая, пока его начальник сделает то же самое. Маккензи не спеша взглянул на часы, сделал запись в графе «окончание допроса» и аккуратно закрыл свой блокнот. Билл повертел в руках полупустой стаканчик, как бы прикидывая, много ли в нем осталось, но передумал брать с собой и поставил на столик рядом с вазочкой с нетронутым печеньем.

Глава 8

Габби. Прошлое

Оставшись одна, Габби накинула на плечи шаль и поудобнее устроилась в кресле у окна.

…Кухарку какую-то приплели. Не поленились – разыскали. Тоже мне детективы! Я и так все прекрасно помню. А уж то Рождество невозможно забыть. Я с детства люблю, обожаю этот праздник. Он сказочный. И смысл у него глубокий. Он о волшебстве, о главном подарке в истории человечества. Ведь Бог подарил нам, людям, Своего Сына. Этот праздник для того, чтобы напомнить нам о том, чему Сын Бога учил людей, – о добре, о всепрощении, о щедрости. Именно поэтому я готовлюсь к Рождеству заранее. За два месяца начинаю покупать и заворачивать в красивую рождественскую бумагу подарки. И елка в нашем доме всегда ставится заранее. Я как-то даже поругалась с Мартой. Моя сестра все делает в последнюю минуту. И к Рождеству готовится в последнюю минуту, за несколько дней до праздника. Из ее рассуждений следует, что долгая подготовка делает праздник обыденностью. Мол, когда в доме месяц стоит елка, глаз к ней привыкает, и она становится частью мебели. Не знаю, как для Марты – она давно уже там, где праздник каждый день, – а для меня нарядная елка всегда елка и уж никак не мебель.

Мне ли не помнить Рождество 1990 года…

В доме двойной праздник. Не только потому, что в семье появился новый член, но и потому что Генри здесь, с нами, живой и здоровый. Правда, только на время отпуска, но это и подавно делает праздник особым.

Что касается нового члена семьи – это жена Генри. Я, правда, на него немного обижена. Как-то не по-людски. Без свадьбы, без знакомства со сватами. Это уж потом он сказал, что Анна сирота. Она то ли стесняется, попав в другой слой общества, то ли чурается. На вопросы отвечает «да/нет». Сама ничего не спрашивает и старается как можно реже попадаться мне на глаза. С ее появлением в доме стало как-то неуютно. Постоянно чувствуется присутствие чужого человека. Все говорят, что у меня память пропала. Как же можно такое забыть!

Габби плотнее запахнула концы шали на груди.

– Помню! Конечно же, помню!

Он привез ее в конце мая. Липа в саду над обрывом вся в цвету. Запах божественный, и я на седьмом небе от счастья. Увлечение Генри свободомыслием и скитания по коммунам всяких там бездельников и горлопанов меня очень беспокоили. Ведь в большинстве своем эти забастовки и митинги заканчиваются полицейскими разгонами. Даже если ангел-хранитель и спасет его от увечий, то как все это отразится на дальнейшей карьере? Полицейские приводы – не лучшая визитная карточка молодого человека, только-только вступающего в жизнь.

Слава богу, Генри вовремя одумался. Смешно сказать, но фильм Антониони «Фотоувеличение» сыграл свою роль. Вот она, великая сила искусства. Кто бы мог подумать! Посмотрев его, Генри решил, что он будет фоторепортером.

Естественно, когда Артур узнал о намерении сына остепениться, он сразу же позвонил в офис члена парламента от нашего округа. На очередном партийном слете пиво из нашей пивоварни текло рекой, а Генри уехал в Лондон учиться в школе операторов при «Би-би-си».

Когда по телевизору показывают очередной скандал с коррумпированными политиками, мне становится смешно. Сегодняшние масс-медиа такие необразованные. Они все подают так, будто только что открыли Америку. Не понимают, что так было всегда. Важно не что ты знаешь, а кого.

Так уж устроена жизнь, и радость не бывает долгой. Только привыкла, что голос сына снова звучит в доме, и хоть и обращен он не ко мне, а к этой его «жене», так Генри огорошил нас новым известием. В Персидском заливе назревает война, и мой дурачок-сын радуется как ребенок, что его включили в пресс-группу «Би-би-си». Не спорю, прекрасное начало карьеры, но… ведь это так опасно.

Габби убрала лицо в чашку ладоней и зажмурилась. То ли старалась избавиться от наваждения, то ли наоборот – с закрытыми глазами прошлое виднее.

…Я стою на кухне, а он подкрадывается сзади. Я слышу его шаги и оглядываюсь. Привычно, как на маленького, смотрю вниз, а его лицо выше моего. Он берет мое лицо в ладони. Они у него теперь такие большие, такие крепкие и теплые, что у меня сердце замирает. Он улыбается.

В дверь постучали. Габби отвела руки от щек:

– Кто там? Входите.

В комнату заглянула одна из сестер.

– Миссис Колд, миссис Фостер велела проведать вас. Еще она просила узнать: вы обедать будете в столовой или вам сюда принести?

– Сюда, сюда, деточка.

…Ей всегда хотелось девочку.

– Теперь у тебя есть дочка. – Генри не выпускает моего лица из своих рук. – Ее зовут Анна, и я очень надеюсь, что ты будешь за ней присматривать и вы подружитесь. А когда я вернусь, она тебе еще и внучку родит.

Я прямо замерла от ужаса. Если Анна беременная, то как же можно уезжать, да еще и на войну?! Я так ему и говорю, а он смеется. Мол, еще не беременная, и что война будет короткой, и как только он вернется, они с Анной вплотную займутся этим вопросом. Подмигнул и чмокнул меня в макушку.

А в августе он уехал. И потекли самые мучительные для меня дни. Война в Кувейте шумно освещалась прессой и телевидением. Ее даже прозвали «телевизионная война».

Я буквально не отхожу от телевизора – все высматриваю где-нибудь в толпе или на заднем плане своего мальчика, а невестка моя сидит в саду с книжкой, как будто и не интересуется. Несколько раз я звала ее со мной в магазины, но у нее всегда находится причина вежливо отказаться. Заторможенная она какая-то. Не о такой дочке я мечтала.

И вот наконец наступил декабрь. Ближе к Рождеству Генри приехал на побывку. Всего на две недели, но какие две недели! Молодые до полудня не выходят из своей комнаты, а я буквально с ног валюсь. Так хочется, чтобы настоящий праздник был не только в душе, но и в доме. Я и Марту, и Ника уговорила приехать со своими семьями.

Народу собралось полно. Даже преподобный Патрик принял мое приглашение. Я очень удивилась, когда Анна спросила у меня разрешения пригласить сестру. Генри уверял, что она сирота. Я сначала хотела отказать, а потом подумала: ведь Рождество – это же семейный праздник, и если у нее есть хоть какие-то родные, то они должны быть вместе. А еще, если честно, мне любопытно взглянуть на одну родственницу.

Снова послышался стук в дверь, и та же девушка внесла поднос с тарелками под пластиковыми колпаками.

– Как изменились нравы. – Габби сделала сердитое лицо. – В мое время такие крышки были серебряными. Начищать их, правда, была та еще морока, но зато как красиво в них отражалось пламя свечей.

– К Рождеству привезут и серебряные. – Привыкшая к капризам постояльцев санитарка отшучивалась как могла. Она шумно поставила поднос на столик перед Габби. – А пока какие есть. Приятного аппетита.

…Надин оказалась полной противоположностью своей сестре. Веселая, остроумная. Она буквально влюбила в себя всех. После обеда гости перебрались в большую гостиную и затеяли игру в шарады. Надин, правда, к тому времени была уже немного пьяна, но это не мешало ей смешить и веселить народ с еще большим энтузиазмом. Ее партнер Валентин разыгрывал очень смешные пантомимы, и Надин подыгрывала ему, как настоящая артистка. Особенно когда они вдвоем представили библейский сюжет вхождения Марии и Иосифа в Вифлеем.

Надин с куклой под платьем изображала сварливую жену и ругала на чем свет стоит своего недотепу-мужа, который не смог заранее позвонить в турагентство «Кук» и забронировать отель.

Мы, зрители, должны были изображать животных в хлеву, где происходили роды. Все весело мычали, ржали и блеяли, а она долго и подробно, но очень смешно «рожала». В результате на свет явился «младенец», и Надин долго искала, куда бы его уложить. Кто-то любезно выдернул ящик из комода, стоящего рядом с камином. Она с благодарностью взяла предложенный реквизит, но тут ей понадобились пеленки, детское питание и корона. Ведь родился новый царь. Мы все буквально задыхались от смеха, и все было бы хорошо, но в какой-то момент ее собственное веселье сменилось настоящим гневом. Выступление явно шло не по пусть импровизированному, но все же сценарию.

Она начала нецензурно обзывать Валентина, орать и кидать в него все, что попадало под руку. Он огрызался, называл ее сумасшедшей истеричкой и как мог увертывался от ее кулаков, все еще пытаясь доиграть представление. Вдруг она повернулась к нам, то есть к публике, и с уставшей улыбкой заявила, что по ходу пьесы случилось изменение сюжета и, соответственно, персонажей. Она больше не хочет играть Марию, и теперь она – царь Ирод. Она выхватила из того самого ящика, изображавшего люльку, куклу – «нового царя», и не успели мы ахнуть, как разбила фарфоровую головку об мраморную доску камина. Осколки полетели во все стороны, а остатки – в камин.

Ник и Генри каким-то образом смогли ее скрутить и буквально волоком вытащить из гостиной. Остальные гости сидели как оплеванные, в мертвой тишине. Только поленья в камине потрескивали и пахло горелым шелком кукольного платья.

* * *

Эйлин задержалась, разговаривая с Маргарет, и, прежде чем уехать, еще раз заглянула в комнату Габби. Та сидела в кресле и крепко прижимала к груди концы шали. Перед ней стоял поднос с нетронутой едой. Габби выглядела совсем маленькой, почти ребенком.

– Прилягу-ка я, деточка. Что-то нехорошо мне.

– Может, врача позвать?

– Не надо врача. Я посплю.

Эйлин укрыла засыпающую пледом, поправила тапочки у кровати, задернула шторы и на цыпочках вышла.

На парковке все еще стояла полицейская машина, а сами детективы прощались с Маргарет у дверей приюта. Администратор была холодно-вежлива – видимо, обиделась на то, что ее так бесцеремонно выпроводили, не дав возможности принять участие в интервью. Она кивала и обещала всяческое содействие в деле сбора дополнительной информации из жизни миссис Колд, но весь ее вид говорил: «Ага, сейчас. Разбежалась».

Эйлин внутренне похвалила себя, что не поленилась встать на час раньше и приехала до назначенного времени. За этот час они с Маргарет успели спуститься в подвал на склад вещей обитателей дома. Помещение было разделено на отсеки по количеству комнат-квартир. Там хранилось то, что не являлось предметом первой необходимости, но было дорого жителям «Тихой обители». Не в плане цены – кому нужны чужие фотографии и поздравительные открытки девятьсот-лохматого года, – но для большинства из тех, кто жил в «Обители», они были бесценны. В отсеке с табличкой «Э. Р. Дж. Колд» стояли несколько чемоданов и коробки с картинами и посудой, которым не нашлось места в комнате старушки. Среди прочего оказался небольшой чемоданчик для бумаг. Одного взгляда на него оказалось достаточно: это то, что нужно Эйлин.

Направляясь к своей машине, Эйлин приветливо улыбнулась администратору, кивком попрощалась с полицейскими и снова похвалила себя: «Права была бабуля, когда учила: кто рано встает, тому Бог подает. Спасибо тебе, Боженька, помог найти семейное сокровище, да еще и вынести его до приезда копов. – Она погладила чемоданчик, лежащий рядом на пассажирском сиденье. – Заждался, мой хороший. Ничего-ничего. Скоро дома будем». Она пристегнула ремень и аккуратно вывела машину из двора «Тихой обители».

Глава 9

Эйлин

Эйлин поставила чемоданчик посередине обеденного стола на кухне. Долго его рассматривала. Ничего особенного. Чемоданчик как чемоданчик. Слегка обшарпанный, но явно не часто эксплуатируемый. Углы не отбиты, ручка незаношенная. Скорее всего, изначально его использовали как хранилище для бумаг и важных документов. Такой легко подхватить в случае экстренной эвакуации, пожара или бегства.

«Что ты? – раздумывала Эйлин, – Сейф или ящик Пандоры?»

Решив, что кухонный стол не самое подходящее место для открытия секретов, она заварила чай в свою с детства любимую кружку с фокстерьерами – память о Чипсе. После смерти любимого пса Эйлин долго не могла из нее пить.

Подхватив под мышку левой руки чемоданчик и аккуратно держа в правой горячую кружку с чаем, она поднялась в свою спальню.

– Здравствуй, старый школьный друг, как же я тебя ненавидела в те годы! – Эйлин опустила чашку на керамическую подставку – подарок Стива, привезенный с какой-то конференции. Она провела рукой вдоль края стола, как бы смахивая невидимые пылинки. – Ну что? Снова за работу? От безделья совсем запылился.

И, как эхо ее мыслей, зазвенели колокольчики телефона. Она взглянула на экран – «ОЛИВИЯ».

– Как всегда, вовремя, – без приветствия ответила на звонок Эйлин.

– И тебе приятного дня, – отозвалась подруга. – Как прошло интервью? Как Габби?

– Как всегда, лучше всех. Чем больше думаю о ней, тем сильнее за нее радуюсь. Отсутствие памяти на первый взгляд ужасная болезнь, но на второй – это благодать. Ты опять ребенок, и с тебя взятки гладки.

– Ладно, про Габби все понятно. У меня для тебя две новости от нашего потрошителя.

– Кого? – не поняла Эйлин.

– Моего друга патологоанатома.

– Есть результат теста ДНК?

– Да. По младенчику: он был мальчиком. Умер примерно тридцать лет назад.

– И всё? Родство с мужчиной еще не проверялось?

– Взрослому, скелет которого нашли, сейчас исполнилось бы лет шестьдесят. Судя по уцелевшим тканям, смерть наступила лет пятнадцать-двадцать назад, – сообщила Оливия.

– Ой! Так это что ж получается? Я уже родилась и была тут, в доме, когда он умер или его убили?

– Скорее всего, он сам умер. У скелета сломано основание черепа. Возможно, мужчина упал с той самой лестницы на дно туннеля, но есть вероятность, что его столкнули. Трудно сказать. Одно ясно: если его и столкнули, то это была не ты. У тебя алиби. Ты, наверное, в это время в школе находилась. Ха-ха! – Оливия рассмеялась своей же шутке.

– Не смешно, – отрезала Эйлин.

– Все поняла. Наше величество сегодня не в духе. Тогда сама звони, когда настроение будет. – Оливия почти обиделась на сухой тон подруги.

– Погоди-погоди. Не отключайся. У меня тоже новости есть. – Эйлин стояла возле стола, не спуская глаз с чемоданчика.

– Так чего же ты молчишь?

– Я не молчу, – возразила Эйлин, – я тебя слушаю.

В груди как будто что-то кольнуло. Эйлин подняла плечо, наклонила голову, прижимая к нему телефон, и положила обе руки на гладкую поверхность чемоданчика. В эту минуту ей показалось, что пальцы тронули не мертвый кожзаменитель, а теплую живую кожу бабушкиной руки.

– И…

– Ты же знаешь, что у Габби память как решето, но мне кажется, я нашла те капли, которые сквозь него утекают.

– Говори нормальным языком. Не томи.

– Мне кажется, что в чемоданчике, который я сперла со склада «Тихой обители», где хранятся ненужные вещи Габби, может быть кое-что весьма полезное нам.

– Ты хочешь, чтобы я приехала, помогла тебе с этим «кое-чем» разобраться? – с готовностью предложила Оливия.

– Если можешь.

– И ты еще спрашиваешь! Буду через час. Не делай ничего без меня. Обещаешь?

– Честное-пречестное.

Как всегда, без лишних прощальных слов Оливия отключилась. У Эйлин телефон, прижатый к щеке, стал неприятно влажным.

Девушка в задумчивости еще раз погладила чемоданчик и нажала на обе кнопки замков в надежде, что те не заперты кодовым набором. Кнопки послушно, как будто ждали долгие годы этого прикосновения, раздвинулись, освобождая пружины запоров, и их дужки с легким щелчком дружно выпрыгнули из своих гнезд.

Чемоданчик оказался наполовину наполнен старыми газетными вырезками. На самом дне лежал конверт с фотографиями.

Эйлин съедало любопытство, но ее останавливало даже не столько обещание, данное подруге, сколько боязнь найти что-то такое, что снова заставит плакать и страдать. Она закрыла крышку, сделала глоток уже почти остывшего чая и решила, что хорошая прогулка просветлит мозги. Уж очень обильным на новости оказалось сегодняшнее утро.

Она остановилась в воротах Клиф-Хауса. Ворот как таковых не было, но была бетонная полоса, по одну сторону которой лежал гравий, устилавший подъезд к дому, а по другую – асфальт дороги.

Эйлин задумалась. Посмотрела направо, потом налево. Улица была пуста. Ни журналистов, ни «Мерседесов».

«Ну почему ты такая зануда, Эйлин? – осадила она себя. – Почему самые простые решения ты обдумываешь так, будто составляешь для ООН резолюцию по ближневосточному конфликту? Неужели решение прогуляться к морю или, наоборот, пройтись три сотни метров к парку – это такая проблема?»

Эйлин последний раз была в небольшом парке в квартале от их дома два года назад, когда повела туда Чипса на его последнюю прогулку. Там бедный пес отравился какой-то гадостью, разбросанной догхантерами. Эйлин в тот момент была плотно занята делом Лиз Барлоу и не на шутку испугалась. Смерть собаки казалась не случайностью, а попыткой преступника запугать начинающего адвоката.

Дальнейшие события, правда, показали, что к смерти любимого питомца убийца Лиз не имел ни малейшего отношения, но страх перед тем местом, где случилось несчастье, до сих пор сжимал горло.

«Вот и прекрасно. Пора уже переступить через это, – сказала она себе, – спишь же ты в пустом доме совсем одна, и ничего. И здесь то же самое».

При всей своей ухоженности парк не пользовался популярностью у местных жителей, а пришлые в этом районе были редкостью. Парк располагался на горке, вдалеке от пляжей и мест, привлекающих туристов, так что случайные прохожие сюда не забредали. Основными посетителями парка были владельцы собак. Некоторое оживление происходило два раза в день – во время утреннего и вечернего выгула. Любители побегать трусцой не жаловали парк. Лавировать на бегу между играющим собаками – то еще удовольствие.

Иногда пожилые домохозяйки, покончив с утренними делами, приходили сюда прогуляться перед началом послеполуденных программ. Вот сейчас впереди маячили две фигуры. Явно немолодые дамы вышли на прогулку с палками для скандинавской ходьбы. Дорожка повернула вправо, и старушки исчезли за ее поворотом. За спиной же Эйлин послышались шаги и легкое покашливание. Она обернулась, почему-то ожидая увидеть Барсука, но мужчина оказался заметно старше. Эйлин не поняла, откуда он возник. Как будто из-за кустов. Словно поджидал ее. Она отшатнулась и замерла.

– Эйлин, не правда ли? Не пугайтесь. – Голос мужчины звучал миролюбиво, даже приветливо.

– Если вы журналист, то вы опоздали. Все права на публикацию новостей о том, что происходит в Клиф-Хаус, уже отданы местной газете.

– То есть Оливии Стоун, – хмыкнул незнакомец.

– Вы и это знаете. Кто же вы, собственно говоря, такой?

– Меня зовут Ричард Прайс, но вы можете называть меня просто Дик.

– И с какой такой радости мне вас как-то называть? Кто вам сказал, что я вообще хочу с вами разговаривать? – Она сделала попытку продолжить путь.

– Пока нет – пока не хотите разговаривать, но скоро наступит момент, когда заговорите. – В голосе незнакомца звучала нотка угрозы.

Он стоял напротив девушки, преграждая ей дорогу. Его широкие плечи, как расправленный капюшон кобры, закрывали то, что было у него за спиной.

– Да кто вы такой, черт вас побери?! – рассердилась Эйлин.

– Я частный детектив. Как видите, ничего личного.

– Да? Лично я вас не нанимала. Кто ваш работодатель? Мой отец?

– К сожалению, я не вправе раскрывать данную информацию, но нам кажется, что полиция недостаточно внимательно осмотрела ваш дом.

– То есть вы хотите сказать, что вы один сделаете это лучше, чем бригада полицейских?

– Да, если вы мне позволите.

– Да пошел ты знаешь куда?

– Знаю. Не вы первая, не вы последняя посылаете меня по данному адресу. Но позвольте заметить, я еще ни разу туда не дошел, а задания моих клиентов я тоже еще ни разу не оставил невыполненными.

Эйлин сделала резкий шаг в сторону, обошла мужчину и заспешила к выходу из парка. Он широким шагом нагнал ее.

– Собственно, мне нужны не вы. Мне нужен ваш отец.

«Ага, значит, не отец его нанял. Да и с чего бы отцу понадобился частный сыщик, да еще у меня за спиной? Он первым делом сказал бы мне об этом».

Размышления отвлекали от паники. Она глубоко втянула носом воздух, на миг задержала дыхание и только потом ответила:

– Раз уж вы такой весь из себя частный сыщик, то смею вам сказать, вы плохо делаете работу. Мой отец уже больше года живет в Испании. Должна вас предупредить: даже если, как вы выразились, «ваш клиент» раскошелится на билет и отправит вас туда, поговорить с моим отцом не получится. Его жена точно не позволит вам с ним разговаривать и нервировать его.

– Согласен. – Он провел руками по лицу, и голос зазвучал более дружелюбно. – Дело в том, что мне нужен даже не ваш отец, но кое-какие материалы, которые, по всей вероятности, хранятся у него. Возможно, ваша бабушка знает, где они могли бы находиться. Мы уверены, что они до сих пор где-то в доме.

– Что значит «до сих пор»? А с каких таких пор и почему вы считаете, что у нас хранятся какие-то материалы?

– Я не уполномочен обсуждать данные подробности.

– Тогда точно идите туда, откуда пришли. Или я позвоню в полицию.

– Вот уж полицию точно не стоит привлекать.

Он опустил руку в карман. Эйлин внутренне сжалась, даже голову в плечи втянула. Он быстро вынул руку. В ней вместо пистолета или ножа между средним и указательным пальцами был зажат маленький кусочек плотной бумаги. Визитка.

– Возьмите. Если вы случайно найдете что-то подозрительное, – он на секунду задумался, подбирая слово, – нет, не подозрительное, а я бы сказал, необычное – документы или фотографии, то дайте мне знать. Вы меня услышали? – Его голос снова наполнился металлом. – Вы сообщите об этом мне, а не в полицию.

Эйлин поняла, что нужно сменить тактику. Она даже выдавила из себя подобие улыбки и миролюбиво пожала плечами:

– Конечно.

– Я не монстр, я просто делаю свою работу.

– Я вас услышала.

Глава 10

Оливия

– По-моему, тебе надо либо выпить, либо позвать Стива и как следует покувыркаться с ним. Посмотри на себя, – Оливия ждала подругу, сидя в своей машине у въезда во двор дома, – где тебя носит? Я тут уже минут десять торчу.

– Ты же сказала, что приедешь через час, вот я и пошла в парк погулять.

– Так в парк же! А выглядишь так, будто в дремучий лес ходила и встретила там своего Барсука, – пошутила подруга.

– Хуже. Серого волка.

– А вот с этого места поподробнее, пожалуйста.

– Может, сначала в дом зайдем? Ты права. Надо выпить и прийти в себя.

– Да скажи уже наконец, что такого могло случиться, да еще и в местном парке, что ты готова выпить в три часа дня? – Оливия уже почти кричала на подругу.

– Погоди. Расскажу, но все по порядку.

Эйлин первым делом заглянула в холодильник, прошла вдоль кухни, методично открывая и закрывая сначала верхние полки, потом дверцы нижних шкафов, и разочарованно развела руками:

– Не могу поверить, в доме нет ни грамма спиртного. Уж не стал ли Мартин анонимным алкоголиком?

– А бокалы есть?

Эйлин снова открыла дверцу одного из шкафов:

– Бокалы есть.

– Значит, не алкоголик. Первое правило любой группы анонимщиков – это в доме не должно быть ни винных бокалов, ни водочных рюмок. Ничего, что могло бы напоминать о выпивке.

– И что ж теперь делать? Выпить очень хочется, – расстроилась Эйлин.

– Есть три варианта: первый – пойти в паб; второй – сбегать в магазин, и третий… – Оливия взлохматила волосы, сделала круглые глаза и зловещим низким голосом проговорила: – Тре-тий-вари-ант: спу-сти-ться-в-под-вал-тво-его-отца-а-а!

– А что? – Эйлин с готовностью подхватила эту идею. – Честно говоря, я там с детства не была.

– А полиция его не опечатала?

– Понятия не имею. Заодно проверим.

Пока Эйлин заказывала пиццу и открывала бутылку «Кьянти» 2010 года, Оливия крутила в руках визитную карточку частного детектива.

Она приняла от подруги бокал и без всяких церемоний знатока виноделия, среди которых обязательно присутствуют верчение бокала, оценка цвета, аромата и прочие манипуляции, лихо закинула голову и влила в себя примерно половину содержимого.

– Что скажешь? – поинтересовалась Эйлин.

– Повторю за Омаром Хайямом: «Вино смывает хворь и дух питает мой. Вино – подсказчик там, где ум витает мой».

– Вообще-то я имела в виду качество вина, – улыбнулась Эйлин. – И где же твой ум витает?

– Витает он в удивлении. Удивляюсь я тому, как изобретательны всякие мошенники. Твой «частный детектив» даже не удосужился заказать печать визитки в типографии. Она сделана на примитивном домашнем принтере.

– Ты думаешь, что поиск документов – это просто предлог для того, чтобы проникнуть в дом? Но зачем? Украсть что-то? Так здесь и так давно никаких драгоценностей не хранится. Антиквариат? Ну есть какой-то, но тоже не уровня «Сотбис».

– Не знаю. Не поняла еще. Надо пробить этого Ричарда Прайса. Если он профессионал, то у него должна быть страница где-то в соцсетях. Как-то же он свои услуги рекламирует. Я поищу.

У входной двери послышался звонкий стук латунной колотушки.

– Ур-ра! Пицца приехала!

Не прошло и получаса, как между девушками на столике в гостиной стояли пустая бутылка и почти пустая коробка, на дне которой лежал одинокий треугольник остывшей пиццы.

– Никогда не понимала, почему при заказе они не спрашивают, на сколько человек ужин. Нас двое, а кусков было нечетное количество, я считала. Вот как его теперь половинить? – Оливия пьяненько хихикнула.

– Съешь, если хочешь, – предложила Эйлин. – Мне лень идти на кухню за ножом.

– А и не надо. Не ходи. Просто откуси половину, а половину мне отдай.

Эйлин согласно кивнула, но не смогла донести кусок до рта. Глаза ее закрылись, она как-то неестественно накренилась и упала в подушки дивана. Последнее, на что у нее хватило сил, – потянуть на себя плед, висевший на подлокотнике. Она крепко уснула.

– Слабачка! – констатировала Оливия.

Она оставила нетронутым последний кусок пиццы и тоже свернулась уютным калачиком в другом углу большого дивана.

Эйлин спала и видела сон: еще совсем раннее утро, свет над горизонтом предвещает скорый восход. Она на цыпочках, чтобы не будить домочадцев, спускается на кухню, наполняет водой резервуар кофейной машины, и терпкий, сладкий запах кофе щекочет ноздри… Что-то ползет у нее по плечу, поднимается к щеке и слегка похлопывает по ней.

От запаха кофе и одновременного ужаса, что кто-то прикасается к ней, Эйлин проснулась и села. Большая кружка, источая тот самый аромат, стояла на столике буквально у нее перед носом, а рука на щеке принадлежала Оливии.

– С добрым утром, вернее вечером, – улыбалась подруга.

– Что? Какой вечер?

– Сегодняшний.

Эйлин мотнула головой, стряхивая остатки сна.

– Да. День получился длинным. Я рано встала, ездила в Плимут к бабушке и обратно. Потом этот придурок в парке меня напугал, да и с винцом я, кажется, перебрала, – пробормотала она. – Я и так-то пью умеренно, а уж чтоб полбутылки, да посредине дня… Сколько сейчас?

– Не так поздно, как кажется. Лето наступает. Полдевятого, а солнце еще высоко.

– Черт! Черт! Как же я забыла?! Мне же Дороти посоветовала нашему викарию позвонить.

– Зачем? – удивилась Оливия.

– Представляешь, я не знаю девичьей фамилии моей матери. Вот ты знаешь?

– Конечно знаю. Стоун. Она же никогда не была замужем и записала меня под своей.

– Тебе легче. А у меня тут, похоже, тетка образовалась. Но это так – догадки. Короче, хочу выяснить свою фамилию по женской линии.

– А что, у тебя свидетельства о рождении нет?

– Есть. Но там указана фамилия матери уже после замужества.

– Ну, тогда твоя Дороти права: церковные книги – самое надежное. Слушай, не морочь мне голову. Полдевятого – еще не время для сна даже для детей. Звони Патрику.

– Хорошо. Где мой телефон? И спасибо за кофе.

Преподобный Патрик очень удивился звонку Эйлин. Со свойственной одиноким старикам скрупулезностью и неспешностью он долго и подробно расспрашивал о здоровье Габби, о том, как устроились Генри и Дороти в Испании. Через несколько минут разговора викарий как будто спохватился и поинтересовался поводом для звонка Эйлин:

– Я хоть и старик, но горшочек мой еще варит. Ты звонишь договориться о крестинах для твоего ребеночка? Кто там у тебя, кстати, родился?

Эйлин, сама не ожидая от себя, расхохоталась. Она закрыла телефон рукой и, сдерживая смех, пыталась комментировать разговор:

– Прикинь, у него «прекрасная память», но он считает, что родить должна не Нэнси, а я, и спрашивает, кто ребеночек. Умора.

– Перестань смеяться над старым человеком, – урезонила ее подруга, – хоть что-то, да помнит. Беременность, например. А про сроки… так это муж должен отсчитывать, а не викарий. – И тоже засмеялась.

Эйлин продолжила разговор со священнослужителем:

– Нет, ваша светлость, вы немножко напутали. Беременна не я, а жена моего брата. И ее срок еще не пришел. Когда? К концу лета… Конечно… Все соберемся… Крестины – такое важное событие в жизни каждой семьи. Габби? Конечно, привезем.

– Не каждому выпадает счастье подержать на руках правнуков, – промолвил старик.

Он снова принялся за обсуждение погоды, говорил о том, что не надо откладывать крестины далеко на осень. Вдруг как будто спохватился и вновь вернулся к причине звонка. Тут уж Эйлин удалось перевести разговор на церковные книги.

– Конечно-конечно, деточка, – пообещал он, выслушав ее объяснения. – Сегодня уже поздновато, скоро начнется моя любимая программа «Сокровища с чердака», а завтра… завтра приходи. Мы с тобой вместе регистрацию посмотрим. Так за какой год тебе книги нужны?

– Даже не знаю. Бабушка не помнит, когда свадьба была. Судя по рассказам, наверное, в промежутке между девяносто первым и девяносто пятым. Ведь меня они крестили уже как муж и жена.

Старик еще какое-то время прощался, что-то напутствовал. Оливия терпеливо ждала окончания разговора.

– Ну, значит, завтра. Тогда я поехала? – Она встала с дивана.

– Куда? А бабусин чемоданчик разбирать? Я ж тебя для того и позвала.

– А я для того и приехала.

Эйлин подхватила пустую бутылку и бокалы, Оливия – коробку из-под пиццы и кружки из-под кофе. Отнесли все на кухню. Посмотрели друг на дружку и, не сговариваясь, наперегонки ринулись наверх в комнату Эйлин.

Снова, как два года назад, подруги уселись на пол, поджав под себя ноги, но теперь между ними была не доска с приколотыми к ней фотографиями друзей и врагов Лиз Барлоу, а небольшой атташе-кейс, полный своих загадок… или отгадок. Зависит от того, с какой стороны смотреть.

Часть вторая

Глава 11

Находки

Эйлин сжимала и растирала пальцы: каждый по отдельности и все вместе. Так пианист готовит руки, прежде чем приступить к исполнению сложной пьесы, и как под пальцами виртуоза раскрывается тайна черных закорючек на пяти линейках нотной записи, так и Эйлин предстояло раскрыть тайну этих пожелтевших газетных вырезок.

Она оттягивала момент.

Почему-то вспомнился тот день, когда Оливия достала из рюкзачка конверт c логотипом «ДНК-ЛАБ». У Эйлин так же онемели руки, и она долго не могла вскрыть конверт. Бесстрастная официальная бумага объяснила непонятную любовь ее отца к сыну мачехи и привязанность Мартина к отцу. Многие годы ревности и жалости к себе исчезли меж трех сухих строк официального документа:

СОВПАДЕНИЕ:

Совпадение отец – дочь 99,999 %.

Совпадение отец – сын 99,999 %.

Дочь – сын 85 %.

Тогда отец признался, что у них с Дороти были отношения задолго до рождения Эйлин. Шестнадцать долгих лет отец жил на два дома, и только смерть Анны позволила ему жениться на любимой женщине и зажить новой, полноценной семьей с двумя детьми. Сводные брат с сестрой и не подозревали, что у них общий отец.

– Нет, Эйли, я тебя не понимаю! – воскликнула Оливия, вынимая из чемоданчика пачку старых газет. – Перед тобой сундучок с кладом, а ты сидишь как замороженная.

– Боюсь, как бы этот сундучок не оказался ящиком Пандоры.

– Давай не вешать нос. Даже плохие новости лучше, чем сомнения. И потом, ты же у нас любишь разгадывать загадки. Вот, – Оливия приподняла над головой пожелтевшие бумаги, – смотри, сколько их тут.

– Да. Зачем-то бабуля их берегла… Давай разбираться. – Эйлин завела за ухо упавшую на глаза прядь и придвинула к себе чемоданчик. – Предлагаю: газеты – направо, фотографии – налево. Газетные вырезки – в крышку. Потом разложим каждую пачку по годам.

– Да, – подхватила Оливия, – тут на оборотах многих фотографий есть даты и названия мест, где они сняты. – Она повертела в руках пачку квадратных пластинок полароидных фото. – А вот эта, – Оливия протянула одну из фотографий Эйлин, – сильно выцветшая и без подписи, но, по-моему, это ты.

На фото была девочка лет пяти. Стрижка каре с длинной, почти до глаз, челкой. Головка опущена, но взгляд устремлен прямо в камеру. Лицо серьезное, ни следа улыбки, скорее наоборот, ребенок был чем-то расстроен. Клетчатая шотландская юбочка, белая сорочка и синий кардиган с эмблемой школы. Белые гольфы, аккуратно натянутые ровно до колен.

Эйлин взглянула на фото.

– Дату этого фото я могу легко назвать. Сентябрь двухтысячного года. Миллениум. Я иду в первый класс.

– Супер! – рассмеялась Оливия. – Ты уже тогда выглядела так, словно стоишь перед судом присяжных.

– Да, я была серьезным ребенком. Не чета некоторым. Ну-ка, подай-ка мне вон ту папочку с вырезками.

У Эйлин поднялось настроение. Наконец-то она снова за работой.

– Ну-ка, ну-ка, Оли, посмотри на это. Похоже, что поиски моей тетушки закончились, не начавшись. – Она протягивала подруге сильно пожелтевшую сложенную вчетверо, газетную вырезку.

ПОЛИЦИЯ ГРЕЦИИ ЗАКРЫВАЕТ ДЕЛО ОБ ИСЧЕЗНОВЕНИИ БРИТАНСКОЙ ТУРИСТКИ

Надин Купер, 26 лет, последний раз была замечена с друзьями на пляже Аскели на острове Порос 28 июля. Ее присутствие подтвердил бармен пляжного кафе, где группа британских туристов проводила время за танцами и выпивкой.

Другой свидетель подтвердил, что видел молодую женщину, похожую по описанию на мисс Купер, прогуливающейся вдоль моря. Точного времени он не смог указать, приблизительно около полуночи.

Ее друзья покинули бар, считая, что она уже ушла в свой номер отеля.

Джемма Стар, 27 лет, подруга и сослуживица Надин, – они вместе приехали на отдых и делили номер в гостинице – подтвердила, что Надин не вернулась в отель в ночь с 28 на 29 июля, но мисс Стар не была обеспокоена отсутствием девушки, посчитав, что та проводит время с бойфрендом.

Поиски начались, когда мисс Купер не пришла на завтрак, а ее одежда была обнаружена на пляже.

Мисс Стар утверждает, что во время отдыха у Надин было хорошее настроение и она не проявляла никакой склонности к суициду.

Полиция опросила большинство постояльцев и служащих гостиницы, а также билетеров и матросов паромов, совершающих доставку туристов из Афин на остров и обратно. Силами береговой охраны было произведено тщательное обследование акватории залива, а полицейские и волонтеры буквально прочесали лимоновый лес в глубине острова.

Вчера, 5 августа, полиция острова Порос вынесла заключение. По всей вероятности, мисс Купер утонула, став жертвой несчастного случая.

«Бристольньюс», 6 августа 1993 года

– Все ясно, – вздохнула Оливия, прочитав заметку. – Но почему бристольская газета? Она что, жила в Бристоле?

– Очередная загадка. Давай смотреть дальше.

В это время телефон Эйлин тихо звякнул. Пришло сообщение, на которое девушка не отреагировала. Она внимательно просматривала одну из газет.

– Ты что? Отвечать не собираешься? – окликнула Оливия подругу.

– А? Что?

– Ничего. У тебя уже, по-моему, пятая эсэмэска пришла, а ты их игнорируешь. Вдруг что-то важное?

– Да? Важное? А который час? – спохватилась Эйлин.

– Поздний уже час, поздний. Вон за окном темень.

– Черт! Этот дневной сон меня совсем из колеи выбил. – Эйлин схватила телефон, взглянула на экран: – Черт! Почти два часа ночи!

– А сообщение от кого?

– Все пять штук от Стива.

– Что пишет?

– В 22:30: «Ужин готов». В 23:00: «Ужин остыл». В 23:30: «Ты в порядке?» В 00:30: «Ложусь спать. Если вернешься, устройся в гостиной на диване. Не буди, мне рано вставать».

– Нет, ну как тебе это нравится?! В половине двенадцатого он волнуется, в порядке ли ты, а через час спокойно ложится спать! – возмутилась Оливия.

– Он, наверное, тоже работал, – попыталась заступиться за бойфренда Эйлин.

– Знаешь, я, когда волнуюсь за кого-то, работать не могу. Я звоню или сажусь в машину и еду проведать.

– Последнее – зря, – грустно улыбнулась Эйлин. – Это я тебе как адвокат говорю. Твое вторжение может быть нежелательным и повлечь последствия. Но в целом ты права: мог бы и позвонить. Я так ушла в чтение, что даже не слышала писка телефона.

Оливия встала и принялась разминать затекшие ноги.

– Господи, и как эти йоги сидят в лозе потоса целыми днями?

– В позе лотоса, дурында! – засмеялась Эйлин. – Они же привыкают к этому с малолетства.

– Нет. Я больше не могу. Мне надо пройтись, а потом – домой. Спать. Завтра в редакции с утра пятиминутка. Может, дадут уже релиз по твоим скелетам.

– Я тоже, пожалуй, лягу. – Эйлин широко зевнула. – Завтра…

– Уже сегодня, – поправила ее Оливия.

– Ну да. Скоро, короче, надо прогуляться к отцу Патрику.

– Позвони мне, если будут какие-то новости.

– Обязательно.

Девушки нежно обнялись.

– До завтра, – сказала Оливия.

– Я так рада, что ты у меня есть, – ласково произнесла Эйлин.

– А я – что ты у меня.

Эйлин проводила Оливию до машины. Улица была пуста. Полная луна светила так, что фонари казались ненужными.

Эйлин постояла в задумчивости, глядя вслед удаляющимся красным огонькам, повертела в руках телефон и набрала короткое сообщение: «Сегодня не жди». Подумала и приписала: «И завтра тоже».

«Интересно, – думала она, возвращаясь в дом, – он после такого сообщения уснет или нет? Я бы не уснула».

Глава 12

Карл

– Почему так поздно?

В голосе матери звучали нотки недовольства. С первого дня жизни в этом доме и с этой женщиной Карл внутренне сжимался от звука ее голоса. Тогда – десятилетним мальчиком – он знал, что в следующую минуту это недовольство сменится гневом, и гнев обязательно выльется либо в поток самых грязных ругательств, либо в побои.

По мере того как парень рос и мать старела, побои становились все реже, а ругань – все грубее.

«Заткнись, или я сам размозжу тебе голову». В душе Карла бушевал гнев, и его кулаки сжались и разжались сами собой, но губы сложились в улыбку примирения и тихо произнесли:

– Зря ты, мам, так нервничаешь. Я уже большой мальчик. Работы оказалось больше, чем обычно. Миссис Мор заболела, и на сортировочном конвейере не хватало рук. Вот я и помог.

– Фарисей чертов, – прошипела она, – какая-то там миссис Мор ему важнее родной матери. Я есть хочу, а он на конвейере, видите ли, помогает. Свежую газету принес? – Градус злости в ней явно понизился.

Карл с готовностью вложил газету в некрасивую, с распухшими от артрита пальцами руку. Снял куртку и, уже направляясь в кухню, через плечо бросил:

– Опять ищешь новости о событиях в Клиф-Хаусе.

– Не твоего ума дело. Ланч скоро? Говорю же: я голодна.

– Сейчас, сейчас. Все готово, только разогрею.

«Старая ведьма. Ведь и вправду же все готово. Дел-то – тарелку в микроволновку поставить, так ведь нет. Нужно, чтобы еще и обслужили. Нарочно же! Чтобы я тут побегал туда-сюда и виноватым себя чувствовал. А в чем моя вина? В том, что она меня родила?»

Через несколько минут обед был на столе. Посредине на чугунной подставке стоял небольшой керамический казанок с ирландским рагу, плошка с вареным картофелем и зеленой стручковой фасолью.

Карл только теперь, при виде еды, ощутил, насколько и сам он голоден. Он зачерпнул полный половник жаркого и уже почти донес до своей тарелки, когда сухой и жесткий, как осенний лист, голос остановил его:

– Куда? Ты что, не знаешь? Матери надо наложить в первую очередь, потом уже о себе думать.

– Тебя не поймешь: то ты сама себе наложишь, я, видите ли, не те куски тебе выбираю, то требуешь, чтоб тебя обслужили.

– Ты прекрасно знаешь, что с моим артритом я не могу толком поварешку до тарелки донести. Но тебе же на это наплевать.

– Мам, может, тебе и вправду пора в дом престарелых переехать? Тебе там не только тарелку нальют, но еще и с ложки накормят. – Он отломил большой кусок от хлебной буханки и протянул его матери. – Ешь уже. Не морочь мне голову. Тебе сколько картошки: одну или две?

– Сколько ни говорю, все как об стенку горох. Не вари зеленые овощи под крышкой – они от этого темнеют и теряют цвет. Тоже мне, в мишленовые повара нацелился. Простых секретов не знаешь.

– Я и варил фасоль без крышки, просто она заждалась.

Он придвинул ей тарелку, вставил вилку в скрюченные пальцы и, не глядя на мать, с удовольствием принялся за еду. Ему нравился не только процесс придумывания новых блюд и их изготовление, но и поглощение тоже.

За едой не проронили ни слова. После ланча Карл привычно собрал со стола посуду.

– Тебе чаю или кофе? – так же обыденно спросил он.

– Я бы кофейком побаловалась, – откликнулась она и, с грохотом отодвинув стул, встала из-за стола.

Дом был маленьким. Он казался маленьким, еще когда Карл мальчиком первый раз переступил его порог, а теперь тридцатишестилетнему мужчине со старой растолстевшей матерью в нем и подавно не повернуться.

От обеденного стола до кресла перед телевизором, где мать проводила все время (с перерывом на сон и еду), было ровно два шага. Она, тяжело подволакивая ногу, сделала их и так же тяжело опустилась на подушки кресла. Развернула газету. Стала жадно искать глазами колонку полицейских новостей.

Карл поставил на табурет рядом с креслом кружку с кофе и блюдечко с тремя крекерами.

– Что ты мне печенье, как в тюрьме, поштучно выдаешь? А если я хочу больше?

Он пропустил реплику мимо ушей.

«Захочешь – сама возьмешь. Лишний раз пройтись по дому тебе, старая жаба, только на пользу, – злорадно подумал он. – Нет. Так дальше продолжаться не может. Пора что-то предпринимать».

– Карл, ты еще не ушел?

Он промолчал и даже как будто затаился.

– Не молчи. Я же знаю, что ты тут. Принеси мне ножницы.

– Что ты там все вырезаешь? – Он кивнул в сторону газеты. – Опять про скелеты в шкафах этих Колдов?

– Сказала же, не твоего ума дело.

«Чертова кукла. Всегда так. Держать вилку она не может, а ножницами орудовать – так пожалуйста. На раз».

Настроение опять испортилось. Он ушел в свою комнату и рухнул на кровать, как был: не снимая ботинок, в джинсах и толстом свитере. Пристроил на животе планшет. Вставил в уши наушники. Мир замкнулся, и на экране поплыла заставка пропущенного вчера эпизода реалити-шоу «Три поваренка».

Глава 13

Габби. Прошлое

Кружок света от ночника сиял на темном потолке над кроватью. Он был похож на вход в туннель. На жерло того колодца. Только там круг был голубой, а этот желтый. Если в него долго и внимательно смотреть, в нем оживают фигуры и события.

То испорченное Рождество очень расстроило Анну. Кажется, ей стыдно за поведение сестры. Невестка моя и так не блещет ни чувством юмора, ни быстротой ума, а тут и подавно сделалась задумчива и кисла, как викторианская барышня, у которой годы подпирают, а подходящего жениха не только в округе, но и в соседних графствах найти не могут. Даже мой дорогой такой веселый, такой оптимистичный сын не может ее развеселить. Что-то эта негодница Надин ей сказала или сделала, что она вот уже неделю в хандре пребывает.

Если честно, у меня тоже настроение не самое приподнятое. Радость от побывки Генри омрачают мысли о его скором отъезде назад в Кувейт. Снова на войну. Хоть он и вооружен всего лишь камерой – солдат информационного фронта, – но враждующей стороне не важно, что у тебя в руках: камера или автомат.

Генри уверяет меня, что всегда носит бронежилет и каску. На мои мольбы держаться подальше от передовой он только смеется и поглаживает меня по голове, приговаривая: «Мамуля, на войне только и новости, что на передовой. Как же я могу их освещать из тыла?» Как будто здесь в Англии «освещать» нечего?!

Новогодняя ночь прошла без особого веселья. Как по заказу: погода в наших краях в эту ночь из года в год почему-то бывает особенно мерзкой. Опять шел мелкий дождь, и густой и липкий, как кисель, туман застилал все вокруг.

В детстве, по какой-то своей семейной традиции – уж и не знаю, откуда она у нас завелась, – с двенадцатым ударом часов моя мать всегда открывала парадную дверь, приглашая Новый год войти в дом, а мы – отец и малышня – бегали по дому с вениками и полотенцами и гнали Старый год к задней двери в кухне. Веселью не было конца.

Теперь мы уже не играем в эту игру. Молодые пошли в соседний паб, а мы с Артуром скучали дома. Вышли в полночь в сад посмотреть на фейерверки, но сквозь пелену тумана их почти не было видно.

За дверью в коридоре послышался рокот тележки. Дежурная сестра развозила вечерние лекарства. Габби по-детски сложила губы трубочкой, принимая из рук сестры маленький бумажный стаканчик с несколькими таблетками на дне. Опрокинула его в рот и послушно запила водой. Сестра заботливо расправила одеяло и протянула руку к ночнику, но Габби запротестовала: «Нет-нет. Я сама. Я еще немного почитаю». Сотрудница «Обители» только усмехнулась. Ни на прикроватном столике, ни у кресла не было не одной книги. Ох уж это старичье…

На следующий день после отъезда Генри – да, точно, на следующий день – Артур с утра ушел в море на рыбалку. Невестка моя весь день у себя в комнате просидела, только к ужину вышла. Кухарку Марианну и ее дочку отпустили на всю неделю после Рождества. И хорошо. В доме стало тихо. Вечером я сама на ужин рыбу жарила.

А на следующий, на четвертый день нового года раздался стук в дверь. Я открыла и…

Боже праведный! На пороге стояла Надин. Ее не узнать: красивые пышные волосы висят плетьми вдоль лица и, как занавес, закрывают ужасный его вид. Ее левый глаз тонет в огромной гематоме и не открывается, правая щека расцарапана так, будто девушку волокли лицом об асфальт. Верхняя губа разбита, из уха течет кровь. На ней даже пальто не было. Только платье с наполовину оторванным воротником. Чулки в дырах.

– Боже мой! – только и смогла воскликнуть я. – Что с тобой? Кто тебя так? Тебе надо в госпиталь и в полицию!

– Не надо. Ничего не надо. Можно, я прилягу? – И она упала мне на руки.

Конечно же, мы все бросились к ней на помощь. Артур ее подхватил на руки, отнес в гостиную (ту самую, где десять дней назад она устроила настоящий дебош, но сегодня никто об этом даже не думал). Я отправила Анну привести гостевую комнату в порядок для комфортного проживания: постелить чистую постель, затопить камин. Сама же поспешила к шкафчику с медикаментами. С перепугу налила Надин полное ухо перекиси водорода. Может, и слишком много, но кровотечение остановилось. Я оттерла запекшуюся кровь с ее лица, и сердце мое сжалось. Мне казалось, что это Генри, мой мальчик, лежит передо мной, и я успокаиваю его раны. Тем временем Анна заварила чай, и Артур добавил в него хорошую порцию рома.

Кое-как мы подняли ее с дивана, крепко держа под руки, помогли подняться на второй этаж дома в спальню. Надин явно не понимала, где она, и не помнила, что с ней случилось.

– У нее, наверное, легкое сотрясение мозга, – предположил Артур.

Мы с Анной раздели ее и уложили в постель. Анна сказала, что одежду нужно сохранить как доказательство на случай, если Надин станет лучше или, наоборот, она умрет, а нас могут подозревать в ее смерти.

Я ответила ей, что она читает слишком много детективов, что Надин через пару дней придет в себя, и тогда она, Анна, сможет поиграть в детектива и выяснить, кто совершил над ее сестрой такое чудовищное насилие, а пока…

Я подхватила с пола рваные, когда-то бывшие женской одеждой тряпки и, недолго думая, бросила их в камин.

– Валентин, Валентин, прекрати это… – прошептала Надин онемевшими губами.

И непонятно было: то ли она зовет его на помощь, то ли умоляет прекратить избиение.

* * *

Желтый круг на потолке мерцал, то расширялся, то сужался, как будто дышал в унисон со старой женщиной. Глаза ее были полуприкрыты, но веки дрожали, и одинокая слеза сползала по виску за ухо. Она тихо шептала, словно пересказывала давно забытую историю.

…Боже мой! Уже неделя прошла, а Надин все еще лежала почти в коме. Разговаривать не могла и тяжело дышала. Я все-таки пригласила врача. Доктор Грегори Расселл – друг семьи и компаньон Артура в его рыбацких рейдах. Он внимательно осмотрел Надин и обнаружил, ко всему прочему, еще три сломанных ребра и один качающийся зуб. По всему было видно, что тот, кто нанес ей такие увечья, – безжалостный негодяй, монстр. Слава богу, барабанная перепонка оказалась не повреждена и зрение, как и слух, по уверению врача, должны восстановиться после того, как гематомы спадут.

– По-хорошему, ее надо бы госпитализировать и сделать рентген, – сказал врач после осмотра. – Я бы посоветовал сдать анализы крови и мочи. Первый покажет, нет ли внутренних воспалений, а второй – в порядке ли почки.

Я поблагодарила его за советы и пообещала сделать все возможное для скорейшего выздоровления Надин.

– У нее хорошая сиделка, – пошутила я, имея в виду Анну. – Надин молодая, крепкая девушка, уверена, с ней будет все хорошо.

Физически она действительно с каждым днем шла на поправку, но при любой нашей попытке выяснить причину такого бесчеловечного избиения впадала в амнезию. Прикидывалась, конечно же. Все она прекрасно помнила, но не хотела говорить об этом. Я и не настаивала.

Анна наконец-то нашла себе занятие, погрузившись в заботы о сестре. Она без конца носила ей чай, помогала дойти до туалета и обновляла тугие повязки вокруг груди, фиксирующие ребра. По окончании всех процедур садилась у Надин в ногах и читала вслух бесконечные книжки Эрла Гарднера об адвокате Перри Мейсоне.

Возможно, любовь Анны к вымышленному американцем адвокату оказалась настолько сильна, что вошла в ее гены и передалась дочери. С чего бы еще Эйлин пошла в адвокатуру? В нашей семье, насколько я знаю, – и по моей линии, и по линии Артура – никогда не было законников.

Постепенно синяки на теле Надин зажили, ребра срослись и встали на место. Она начала самостоятельно, без поддержки, спускаться по лестнице и выходить в сад.

Февраль в тот год был на редкость теплым. Вскоре она уже помогала Марианне на кухне. У Надин оказался легкий характер, она шутила и сама же первая смеялась, заражая улыбками и весельем всех вокруг.

Дверь в комнату Габби скрипнула, и тихий голос ночной сиделки спросил:

– Миссис Колд, вы спите?

Габби плотнее закрыла глаза и не ответила. Чертов персонал, и без того всем известно, что старики умирают по ночам, но неужели нельзя дать человеку остыть в своей постели, не могут утра подождать. На лицо старушки легла тень. Сиделка едва коснулась руки Габби, и в то же время щелкнул выключатель ночника. Габби хотела было возмутиться, но открыть глаза значит – спугнуть видение. Пусть. В темноте даже лучше видно.

Я часто ловила себя на том, что иногда сожалею, что мой сын из двух сестер выбрал себе такую кислятину Анну. Правда, однажды мне стало понятно, что с Надин не так. У ее организма полностью отсутствует переносимость спиртного. Даже от полбокала вина она становилась угрюмой, плаксивой, а уж если выпьет пару глотков чего-нибудь покрепче, в ней буквально просыпался дьявол. Она начинала задираться, огрызаться, выражаться такими словами, которые я, конечно же, слыхала – не первый день на свете живу, – но которые никогда не произносились в нашем доме. В целом, если закрыть глаза на это свойство ее натуры, она была просто ангел. Одним словом – воплощенный доктор Джекил и мистер Хайд[9].

У нее явно был талант к шитью. Однажды я предложила ей пойти с Анной в магазин и купить себе какую-нибудь одежду. Из магазина они вернулись не с платьями, а с рулонами ткани, выкройками и прочими необходимостями. Правда, меня удивило, что Надин даже не спросила, есть ли у нас швейная машинка, и если нет, то готова ли я ее купить, но это уже другое дело.

Машинка у меня, естественно, была, и я даже обрадовалась, что Надин научит Анну шить. Куда больше пользы, чем от детективных расследований. Мне казалось, что Надин хорошо влияла на Анну. Вот только как и в каком качестве оставить ее жить с нами, когда Генри вернется из Кувейта, я никак не могла решить. Поживем – увидим, подумала я тогда.

Глава 14

Отец Патрик

Иногда Эйлин спрашивала себя, что стоит за ее постоянными самокопанием. Что возникло раньше: яйцо или курица? То есть она решила изучать юриспруденцию, потому что ей так важно докопаться до истины, или выбор профессии стал естественным следствием дотошности ее характера?

Подходя к ограде церкви, девушка как будто прислушивалась к себе, пыталась понять, что ощущает, уловить ностальгические чувства из детства. Вспомнила, как по воскресеньям Габби ласково, но настойчиво будила ее и как не хотелось в выходной просыпаться и вылезать из теплой постели. Особенно зимой – в темноту. Она буквально ощутила холод пола под босыми ногами, и как, открыв глаза, видела спинку стула со свисающим с него нарядным платьицем. Под ним стояли туфельки с ремешками на кнопочке и лежали белые чулочки, вложенные в них. Все это тоже было частью воскресной церемонии. Ни в какие другие дни недели Эйлин так не одевали. Если хорошо подумать, корни нелюбви Эйлин к платьям и выходным туфлям, вероятно, росли именно из этой воскресной нарядности.

Позже, уже в подростковом возрасте, Эйлин удалось убедить Габби, что еженедельные визиты в Дом Божий лишают событие таинства и откровения. Нельзя по расписанию любить Бога и признаваться в своей верности его учению. Он с тобой либо всегда, либо никогда. Моления, причастие и аллилуйя по воскресеньям не что иное, как лицемерие. Нельзя думать о Боге раз в неделю.

Эйлин пыталась вспомнить, когда она была последний раз в церкви, и вдруг поняла, что это случилось во время похорон матери. С тех пор она здесь и не бывала.

Прощание с Анной в стенах церкви сопровождалось если не скандалом, то всяческими пересудами и спорами о правомерности данного действия. Отец Патрик вопреки церковным обычаям согласился провести обряд прощания с самоубийцей и дал разрешение похоронить ее на церковном кладбище. Никто не знал, как Габби удалось склонить к этому Патрика, но она умела приводить доводы таким образом, что даже церковные догмы рушились под ее напором. Доводы Габби были просты: если вникнуть в суть, то в трагедии Анны Колд она не преступница, а жертва, движимая не злым умыслом, а больной психикой.

Эйлин же с детства критически относилась ко многим постулатам веры, а уж смерть матери и подавно списала на жестокость Бога. И если в детстве она злилась на Него за то, что оставил ее сиротой, то позже стала считать Бога немного виновным в смерти Анны. В конце концов, это же Он вложил больную душу в тело молодой женщины.

Собственно, заходить в церковь и не требовалось. Резиденция викария – крепкий, добротный дом, выстроенный почти два века назад в традициях викторианского классицизма: без излишеств и даже с долей аскетизма, подобающего сану его обитателей, – располагался в двухстах мерах позади церковного двора. Он радовал глаз гармонией пропорций и красотой окружающего его сада.

Судя по тому, что дверь распахнулась еще до того, как рука Эйлин дотянулась до дверной колотушки, викарий ожидал визита девушки. Возможно, сидел у окна и видел ее приближение. Вслед за дверью, почти одновременно с ней, распахнулись и объятия. Эйлин не оставалось ничего другого, как припасть щекой к груди старика, ответно похлопать по спине и выразить благодарность за его готовность помочь.

– Это я должен тебя благодарить. Ты не представляешь, как такие, казалось бы, мелочи наполняют стариковскую жизнь. Я ведь почти совсем отошел от дел. Да и какие теперь дела у церкви. На воскресную службу приходит хорошо если пять-семь прихожан. Да ладно, что мы тут в дверях стоим, – вдруг спохватился он, – пойдем, проходи. Без чая я тебя не отпущу.

Эйлин почти собралась отказаться от чая, но вдруг ощутила ту острую, саднящую боль одиночества, которое окутывает стариков и делает их одновременно и сутулыми, и суетливыми.

Она прошла в небольшую гостиную. Шкафы и книжные полки, встроенные в стены, были явно частью архитектурного проекта дома. За свои двести лет дерево потемнело почти до черноты и сияло агатовым блеском благодаря стараниям бесчисленных горничных, все эти годы натиравших его лучшими сортами пчелиного воска. Диван и два кресла из магазина «ИКЕА» вносили странный диссонанс в эту, казалось, замершую старину.

Эйлин присела на краешек дивана. Патрик исчез где-то в глубине небольшого коридора, почти сразу же вернулся и катил перед собой сервировочный столик с двумя чашками на блюдцах, молочником и чайником под ватным колпаком.

«Как трогательно, – думала Эйлин, наблюдая за его дрожащими руками со все еще красивыми длинными пальцами, украшенными крупными круглыми ногтями, – ведь он меня ждал, готовился».

– Позвольте, я вам помогу. – Она приподнялась с дивана, протянула руку к тяжелому пузатому чайнику.

Наступила пауза, заполненная звуками льющейся жидкости и позвякиванием ложечек о края тонкого фарфора.

– Как бабушка? – спросил он. – Часто ее навещаешь?

– К сожалению, нет. Нечасто.

– Вот и мои меня тоже нечасто, – без сожаления, как бы констатируя факт, вздохнул старик. – Помощников у вашего поколения куда больше, чем было у нас, а свободного времени все меньше.

– Не могу не согласиться.

– Вот, – викарий вдруг спохватился, – рад, что смог тебе помочь. – Он протянул руку к стоявшему позади дивана столику и взял с него лист бумаги в прозрачном файле. – Твои родители обвенчались в 1992 году. Твоя мама Анна Лидия Ричардсон взяла имя мужа и стала миссис Генри Колд. Церемония венчания была проведена мною, о чем и свидетельствует запись в церковной книге. Я нашел нужную страницу и сделал копию.

– Спасибо огромное. Право, отец, вам не стоило так себя утруждать. Простого скриншота было бы достаточно.

– Скриншот? Кто это такой? – удивился священник.

Эйлин рассмеялась:

– Это не кто, а что. Вы делаете фото на телефон и отправляете мне эсэмэс.

– Что ты, деточка! – Он взмахнул рукой, держащей печенье. Несколько крошек веером разлетелись вокруг его головы. – У меня нет такого телефона. Ты не поверишь, но я пользуюсь тем, что был установлен здесь еще в прошлом веке. Думаю, лет шестьдесят назад. Мне стыдно признаться, – он понизил голос, как бы поверяя страшную тайну, не предназначенную для чужих ушей, – он еще проводной. У него трубка на спиральном проводе и длинный шнур с разъемом, втыкающимся в розетку. Я могу его переносить из комнаты в комнату, если мне нужно.

– Боже мой! – Эйлин сделала круглые глаза. – А что делать, если вы уже легли спать и забыли перенести его и подключить к розетке в спальне?

– Тогда мне придется среди ночи надеть халат, тапочки и спускаться за ним в гостиную.

– Зачем в тапочках и халате, если вы живете один? – удивилась Эйлин.

– Деточка, это ведь так понятно. Торопясь к звонящему телефону, я могу упасть на лестнице и повредить ногу. Тогда мне придется лежать там в одной пижаме, и мисс Глайд, когда утром придет готовить мой завтрак, увидит меня в неглиже. Это же неправильно. Одинокий мужчина не должен представать перед незамужней женщиной в непотребном виде.

«Бедный старик, – Эйлин вдруг ощутила всю разницу поколений, – какой же он старомодный. Неужели мы тоже через пятьдесят лет будем искать зарядку к мобильнику вместо того, чтобы просто сменить чип, вживленный в ухо?»

– Как я понимаю, ты разыскиваешь своих родственников по женской линии? Это как-то связано с твоей профессиональной деятельностью или с событиями недавних дней в вашем доме?

– Немного и то, и другое. Я пытаюсь разобраться в своем генеалогическом древе, а единственный человек, который знал ушедшие поколения, сам уже ничего не помнит.

– Ты имеешь в виду Габби?

– Ее. Кого же еще?

Оба помолчали. Эйлин поспешила допить свой чай и поднялась с дивана.

– Спасибо, отец Патрик, за чай и за информацию. – Она помахала файликом в воздухе и прижала его к груди.

– Если не затруднит, возьми меня с собой в следующий раз, когда поедешь к бабушке, – попросил отец Патрик. – Думаю, мы оба будем рады встрече.

– Конечно, возьму. Только должна вас предупредить: будет очень больно, если она вас не узнает.

Он как-то загадочно улыбнулся.

– Узнает. Если нет, я ей кое-что напомню. Кое-что незабываемое.

«Господи, сколько же скелетов разложено по всем этим шкафам», – думала Эйлин, шагая по дорожке, огибающей церковь и ведущей назад к улице.

Она все еще прижимала к груди файлик, не решаясь в него заглянуть. Хотелось прогуляться до набережной, спуститься на еще весенний пустынный пляж и там, на свежем воздухе, под легкий шорох прибоя попробовать разобраться в потоке мыслей и чувств.

Глава 15

Оливия

Утро 27 мая выдалось на удивление спокойным. Ни громких грабежей, ни тем более убийств или изнасилований.

Оливия отложила в сторону телефон, в котором последние сорок минут отчаянно шарила по всем соцсетям в поисках хоть каких-нибудь сообщений, стоящих журналистского внимания, и глубоко вздохнула. Потянулась, растирая затекшую шею, и только собралась проделать короткий путь в сторону кофейной машины – нового приобретения шефа (принятого сотрудниками редакции «Торки-экспресс» с редким для коллектива воодушевлением), как телефон заверещал, да еще и запрыгал по поверхности стола. Предвкушаемое кофейное удовольствие было прервано звонком Эйлин.

– Оливия, Оли, ты меня слышишь? – Эйлин орала в телефон, стараясь перекричать расшумевшихся чаек.

– Да слышу я, слышу. Чего ты так орешь? Ты узнала девичью фамилию твоей матери?

Эйлин плотнее прижала телефон к уху.

– Да, узнала! – Она переложила телефон к другому уху. – Нет. Это не Черчилль и не Спенсер. Ничего знаменитого. Вполне себе ординарная – Ричардсон. Но не в этом дело.

– Да? У тебя новое дело? Ты уже закрыла историю со скелетами?

– Оли, не ерничай. Я тебе сейчас такое скажу, что у тебя тоже возникнет новое дело.

– Что? Что случилось? Ну, не томи же.

Эйлин улыбнулась. Она буквально видела, как подруга топнула ножкой. Когда Оливия сердилась, она приплясывала; ее кудряшки-пружинки мелко дрожали. Зрелище было очень симпатичным.

– Я знаю, кто он. Я его только что видела.

– Бли-и-и-н! И… – Теперь уже Оливия орала в телефон: – Кого? Кого ты видела? Опять этот частный детектив? Звони в полицию!

– Нет, его я не видела. Но теперь знаю, кто такой Барсук.

– Что-о-о-о? – только и смогла проговорить Оливия. – Кто он?

– Он почтальон.

Эйлин сделала паузу, давая подруге время воспринять информацию.

– Да. Он почтальон, и я только что встретила его неподалеку от дома нашего викария. Он толкал впереди себя почтовую тележку и разносил почту.

– Ты уверена? Ты же говорила, что его лица почти не видно было за стеклом машины, когда ты в тот раз его видела.

– Я узнала его седую прядь.

– Супер! А теперь, прошу тебя, забудь про него. Все остальное я беру на себя.

* * *

Оливия моментально забыла и про затекшую шею, и про кофе. Как бы не спеша, чуть покачивая бедрами и плавно ставя одну ногу впереди другой, она ловко лавировала между плотно стоящими столами остальных трех редакторов и направилась прямиком к посту феи-волшебницы всего издательского процесса – миссис Томпсон.

Предстояло испытание, несравнимое ни с одним из самых рискованных журналистских расследований: процедура проникновения в кабинет босса, дверь которого располагалась ровно за спиной миссис Томпсон. Никто не знал ни ее возраста, ни как давно она была назначена ответственным секретарем газеты, но было хорошо известно, что ни одна буква ни в одной статье, будь то спортивный репортаж или объявление о продаже щенков, не попадала на страницы газеты без ее проверки. Как, впрочем, и ни один посетитель или даже сотрудник не могли войти в кабинет главного редактора без ее высочайшего разрешения.

– Миссис Томпсон, я знаю, что босс непомерно занят, но все же пустите меня к нему. Я, честное-пречестное, всего на минутку. Мне срочно нужно утвердить тему для новой серии статей. – Оливия сложила ладошки, изображая мольбу.

– Для чего у нас существуют еженедельные планерки? Там все и утверждается, – буркнула в ответ миссис Томпсон.

– Да, но…

– Опять ты со скелетами из дома твоей подруги-адвокатши?

– Не-не-не. Там пока полиция молчит, и мы тоже. Совсем другая тема, – отмахнулась Оливия. – Буквально на минутку, нет, на двадцать секунд. Засекайте время.

Ответственный секретарь автоматически взглянула на часы, а Оливия тем временем ловко обогнула стойку, за которой, как за крепостной стеной, восседала сотрудница, и потянула на себя тяжелую дверь в кабинет главного редактора.

– Мистер Грасс, – начала она с порога, – мне тут в голову одна идея пришла…

– Всего одна? На тебя непохоже. Творческое затишье? Тупик? – Шеф поднял глаза от экрана компьютера и хмуро посмотрел на сотрудницу.

– Нет-нет. У меня тупиков не бывает. Это в криминальном мире затишье, – улыбнулась Оливия, закрывая за собой дверь. – Я сегодня все утро искала, о чем бы таком написать, и вдруг меня осенило. Май, у школьников последний семестр. Выпускники скоро займут очереди в центре трудоустройства. Нам нужно помочь им с выбором. Я хочу сделать серию статей про простые профессии. Ну, вы сами понимаете: почтальон, сапожник, портной – кто ты будешь такой? – Она состроила смешную рожицу.

– Лучше так, чем бездельничать в редакции…

– …и пить несчетное количество чашек кофе, – закончила она мысль.

– Молодец, Оливия. Люблю твой быстрый ум.

Она легко выпорхнула из кабинета.

– Видите? – Оливия подарила ответственному секретарю одну из своих самых обворожительных улыбок. – Я, как обещала, управилась за минуту.

– Нет. Ты обещала за двадцать секунд.

– Не будем мелочиться, дорогая миссис Томпсон.

Вернувшись к своему столу, она включила компьютер. Пара кликов по клавиатуре, и «Гугл» «всегда к вашим услугам» выдал нужный ответ. Вернее, адрес. Адрес почтового депо.

Оливия, не задумываясь, проехала под знаком «посторонним въезд запрещен» и остановилась на парковке, обозначенной: «Стоянка ТОЛЬКО для машин персонала». Темно-синий «Мерседес» ожидал своего хозяина в углу у стены – единственное затененное место на всем дворе.

«Любит свою лошадку, – подумала Оливия, – на солнцепеке не оставляет. Наверное, и приезжает раньше всех, чтобы захватить удобное местечко».

Пока она записывала регистрационный номер «Мерседеса», из будки вышел мужчина в куртке охранника.

– Мисс, как вы получили права? Вы же слепая. Вы что, не видели запрещающего знака?

– Почему не видела? Видела.

– Вы что, новый сотрудник? Почему машину поставили на служебную парковку?

– Я? Да, я сотрудник.

Она вытащила из бардачка заламинированный лист бумаги А4, поперек которого были написаны шесть букв «П Р Е С С А», и положила его поверх руля. Слово это почему-то оказывало магическое действие на всех, кто не был причастен к журналистике. Кусочек пластика, приколотый к лацкану воротника, открывал множество дверей, а куртка с надписью «ПРЕССА» на спине позволяла безнаказанно вступать в конфликты даже с полицией.

– Нас, журналистов, можно приравнять к сотрудникам любых учреждений. Где тут у вас руководство располагается? – не давая ему времени опомниться, спросила Оливия.

Охранник, растерявшись от такого энергичного напора, неопределенно махнул в сторону здания и скороговоркой пробурчал:

– Налево, по лестнице, второй этаж. Стеклянная дверь.

– Вот и славненько. Люблю сообразительных мужчин! – Оливия уже быстро шагала в указанном направлении.

Начальник сортировочного центра с большим энтузиазмом отнесся к перспективе стать селебрити. Хоть на день, хоть и в местной, чего греха таить, паршивой газетенке, но он с удовольствием надел желтый жилет со светоотражающей лентой на груди и спине. Дал такой же Оливии, и они вместе спустились на первый этаж в огромный зал, через который протянулся сортировочный конвейер. Его лента чем-то напоминала отделение выдачи багажа в аэропорту. В ее начале груды опечатанных мешков, а в конце аккуратные ящики.

– Дело, в общем-то, нехитрое. Но ответственное. Вот здесь мы сортируем входящую почту, здесь – исходящую. Каждому почтовому индексу соответствует отдельный ящик…

Если бы Оливия не стала журналисткой, ей следовало бы податься в артистки. Она замечательно играла роль Незнайки и в то же время, следуя учению Станиславского о сверхзадаче, стреляла глазами поверх пакетов, коробок и конвертов в поисках мужчины средних лет с белой прядью в темных волосах.

– Вы знаете, простите мою некомпетентность, меня с детства удивляло то, как почтальон разносит почту, идя от дома к дому. Кто им выдает, если можно так выразиться, маршрутную карту? – задавала девушка очередной вопрос.

– О, это уже работа самого почтальона. – Начальник подвел ее к карте города. – Видите, весь город разбит на сектора. За каждым сектором закреплена бригада почтальонов. Они знают улицы сектора как свои пять пальцев. Да что я вам рассказываю. Вы лучше расспросите самих почтальонов. К примеру, – он подхватил Оливию под локоток и буквально потащил к дверям, в которые входил высокий мужчина, – вот он! Наш самый лучший, самый талантливый, да-да, тут тоже талант нужен, – не унимался директор, – почтальон. Карл, у меня для тебя еще одна работа есть. Помоги журналистке освоить азы почтовой сортировки.

Оливия не могла поверить своему везению. В душе все пело и подпрыгивало, но ей удалось состроить серьезное лицо и протянуть для рукопожатия правую руку.

Карл как-то неловко пригладил белую прядь волос и отер руку о штанину прежде, чем протянуть ее девушке.

– Оливия.

– Карл.

– Очень приятно.

– Взаимно.

Пока они обменивались вежливыми междометиями, начальник испарился, как улыбка Чеширского Кота.

Скучающий сотрудник охраны прогуливался по двору депо, явно поджидая Оливию с намерением продлить знакомство, но девушка выпорхнула из здания так же стремительно, как появилась, на ходу доставая телефон из бокового кармашка рюкзачка. Не успел парень открыть рот, а она уже побежала к машине. При этом Оливия хитро улыбалась и кивала, как будто собеседник мог ее видеть.

Она пронеслась мимо охранника, даже не повернув в его сторону головы и продолжая кивать невидимому собеседнику.

– Ну? Говори, что узнала! – потребовала Эйлин, прижимая трубку к уху, буквально слыша удары собственного сердца. – Ты нашла какую-нибудь информацию о Барсуке?

– Ага, вот тебе прямо все расскажи-покажи. А покушать сначала? Я голодная, как уличная собака.

– Какая же ты все-таки интриганка, Оливия. Приезжай. Я тем временем пиццу закажу.

– Что? Опять пицца? Ты хочешь моей смерти от заворота кишок. Ну уж нет! Хорошего понемножку. А знаешь, тебе тоже полезно иногда из дома выползать. Давай-ка встретимся в нашем любимом месте.

«А ведь правда: когда-то „Кот и Скрипка“ был нашим любимым пабом, – мелькнуло в голове Эйлин. – Собственно, с него все и началось».

Два года назад Эйлин приехала в родной город из Оксфорда с одной целью: написать дипломную работу – адвокатское расследование бесследного исчезновения Лиз Барлоу. Именно там, в «Коте и Скрипке», они встретились с Оливией после долгой разлуки, и следствие, а также сопутствующие ему приключения начались.

«Неужели снова „Кот“ становится отправной точкой в моих поисках? Символично…» Эйлин улыбнулась своим мыслям, а вслух произнесла:

– Разве паб не продали после того, как хозяина посадили?

– Продали. Но! Его купил один молодой и амбициозный поваренок, и теперь это место почти – заметь, я говорю «почти», – гастрономическая достопримечательность Торки. Туда уже сейчас нужно резервировать места, а через пару лет можно будет попасть только по предварительной записи, и то месяца за три вперед.

– И ты хочешь сказать, что ты уже зарезервировала? – усмехнулась Эйлин.

– Нет. У меня свободный вход. Я написала пару хвалебных статей и тем самым заработала приоритетное обслуживание. Но писала я искренне, а не под заказ. Ты же меня знаешь. Я под заказ не пишу.

– Знаю, ты у нас честный журналист.

– Динозавр. Вымирающая особь. Так ты через сколько приедешь?

– Минут через двадцать. А ты?

– Уже почти приехала. – Оливия наконец-то обратила внимание на неприкаянную фигуру одинокого охранника, помахала ему и весело крикнула в открытое окно: – Спасибо за ваше сотрудничество с прессой!

Глава 16

Дороти

Дороти достала из морозильной камеры пачку круассанов-полуфабрикатов, аккуратно выложила их на противень и поставила в духовку.

«Все как в жизни – из холода в жару и обратно», – подумала она и горько улыбнулась этой мысли.

События последних дней сильно ее взволновали. Она, как и Эйлин, чувствовала, что полицейское расследование, идущее в их доме, если не приведет к критическим последствиям, то уж точно покачнет баланс, который она так тщательно выстраивала все эти годы.

Как странно. Рождество 1990 года, как затонувшее бревно, пролежавшее тридцать лет на дне реки, почти сгнило и распалось на куски, но вдруг всплыло на поверхность, зияя черными боками.

Бедный Генри, как он тогда запутался. Запутался во всем: в поисках себя и профессии, в отношениях с семьей, но что было самым трудным и обидным для Дороти – он все время путался в женщинах. Как не самый сильный мужчина, Генри пытался найти в них поддержку и в то же время самоутверждался через них.

У Дороти же опыт общения с противоположным полом был не очень богат – пара студенческих влюбленностей и Генри. Их первый поцелуй и моментальная близость произошли в ночь выпускного бала. Они учились в одном классе и дружили с детства. Их морские купания в одних трусиках, прикосновения разгоряченными телами в играх не вызывали ни в нем, ни в ней никаких сексуальных чувств. Они дружили искренне и наивно, как Адам и Ева, еще не познавшие вкус греховного плода.

Греховный же плод явился им не в виде вкуса, но в виде запаха. Они танцевали прощальный школьный танец, плотно прижавшись друг к другу. Дороти впервые в жизни воспользовалась духами старшей сестры – чем-то сладким, густым. Щека Генри, наоборот, источала тонкий аромат полыни, вереска, дыма и тумана – чего-то очень манящего. Запахи смешивались, кружа головы. Сквозь легкий шифон своего платья Дороти чувствовала, как между их телами, там, внизу живота, вырастает что-то твердое и упругое. Оно бьет ее в бедро и жаждет войти внутрь. У нее от этих упорных ударов немели ноги, а руки сами собой прижимали тело партнера все ближе, все плотнее к себе.

Они сбежали с вечера, крепко держась за руки, не переставая целоваться. Сил только и хватило, что добраться до небольшой рощицы, отделявшей школу от берега моря. Там, обессиленные, они упали на траву и слились.

О продлении отношений не могло быть и речи. Ни его родители, ни ее не допустили бы свадьбы почти еще детей.

У Дороти уже было место в колледже в Уэльсе. Ей предстоял долгий путь: два года подготовки к университету и еще три, а если она решит получать степень магистра, то и пять лет учебы. Она с детства обожала сказки про королей и принцев и уже тогда решила, что надо бы разобраться в их родословных и в том, что они делали в свободное от спасения принцесс время. Однозначно – профессия историка и больше ничего.

Генри оказался не так целеустремлен. Вернее, у него вообще не имелось цели. Он как единственный наследник династии должен был заняться семейным бизнесом.

Артур Колд строил планы расширения пивоваренного бизнеса и не мог дождаться, когда сын подрастет и займется ведением дел на дочернем заводике. Генри терпеть не мог пиво. Как часто случается, будучи подростком, он на каком-то мальчишнике напился так, что его всю ночь выворачивало наизнанку. После чего у него начинались спазмы от одного вида пены у края стакана с пивом.

Потребовалось немало мужества для объяснения с отцом. Оба выскочили из кабинета красные, всклокоченные и с криками «Знать тебя больше не желаю».

Эйлин-старшая металась между запертой изнутри комнатой сына и мужем, угрюмо сидевшим в кресле у камина со стаканом виски. Каждый раз, подходя к нему и обнимая его одной рукой за плечи, другой она подкидывала в стакан кусочек льда, разбавляя тем самым крепость напитка.

Не придя к примирению, отец и сын еще с неделю всячески игнорировали друг друга. Конец этой тихой вражде положила мать, когда однажды вечером пришла в комнату сына с небольшим чемоданчиком в руке:

– Мы все посовещались и решили, что тебе лучше пожить у твоего дяди Ника. У него большой дом, лошади. Поможешь ему с ними, освоишь секреты верховой езды.

Генри внутренне буквально вскипел. Как они смеют?! Ему шестнадцать лет! Он только что окончил школу! А они, видите ли, «посовещались и решили». Да плевать он хотел на их решения. К дяде он, конечно же, уедет, но надолго там не задержится.

«Уж в этом вы все можете быть уверены», – почти кричал он, но… молча.

* * *

Таймер тихо звякнул, и Дороти вынула из духовки горячие, душистые, покрытые нежной корочкой воздушные круассаны.

Кофейник, молочник, масленка, банка апельсинового джема и корзинка с выпечкой плотно встали на широкий поднос. Дороти одобрительно кивнула: ничего не забыла. Ходить лишний раз вверх-вниз из кухни на крышу – хоть и по короткой, но крутой лестнице – уже не по годам.

– Генри, завтрак готов! – крикнула она вглубь дома и, подхватив поднос, поднялась на террасу.

Плоская крыша небольшого домика была наполовину залита еще невысоким утренним солнцем. Воздух был ласково-нежным, но чувствовалось, что через пару часов наступит жара.

* * *

Генри, как и планировал, не задержался в доме дяди. Размеренная фермерская жизнь, пусть с лошадьми и в новом окружении полей и покатых пригорков Йоркшира, так не похожая на жизнь в родном городе на морском побережье, угнетала своей монотонностью. Он ненавидел все вокруг. Его тянуло к приключениям, к непредсказуемости, к встречам с новыми людьми. Ах, если бы узнать, где стоит цыганский табор, – он ушел бы с ними, не задумываясь.

Случай подвернулся сам собой. Алан, двоюродный брат и сын Ника, приехал на каникулы к отцу. Парень был на несколько лет старше Генри, уже студент, однако не смотрел свысока на младшего кузена. Наоборот, он взял на себя миссию промежуточного звена между отцами и детьми и с юношеским энтузиазмом принялся «прочищать» мозги младшего родственника. Он как умел объяснял Генри все подробности несовершенства современного общества, теорию классовой борьбы, предстоящую победу большинства над меньшинством.

За два месяца общения с кузеном Генри познал и азы марксизма-ленинизма, и теорию маоизма, а заодно (весьма в общих чертах) учения Руссо и Бэкона. Рассказы о «Лете любви»[10] буквально взорвали ум подростка, и его распирала жажда действия.

Дело закончилось тем, что Ален где-то, каким-то чудом достал два билета на рок-фестиваль в Гластонбери. Генри не мог поверить в свое счастье. Он слышал об ежегодном фестивале, проводимом последние семь лет, но даже мечтать не мог побывать на нем.

Вишенкой на торте оказалась еще одна неожиданная удача. При входе на территорию фестиваля разыгрывалась лотерея, главным призом которой был ужин с самим Майклом Ивисом. Фермер, любитель музыки, отдал примерно полторы тысячи акров своей земли под площадку для проведения концертов. Там была выстроена сцена, установлены шатры, мобильные туалеты, даже несколько душевых кабин. Хозяин этого грандиозного праздника устраивал для двадцати счастливчиков ужин у себя в доме. Генри навсегда запомнил и ужин, и те четыре дня, которые перевернули его мир!

Генри Колд, юноша семнадцати лет, приехал на фестиваль с палаткой, рюкзачком и парой привязанных к нему резиновых сапог, а уехал в том, что было надето: джинсах, футболке и ветровке. Он ни секунды не жалел ни о чем. Другое дело – родители.

Артур глубоко переживал ссору с сыном, о старшей Эйлин и говорить не приходилось. Если бы не поддержка доброго друга семьи – преподобного Патрика и долгие часы разговоров с ним, чтения Библии и прочих книг, затрагивающих сущность человеческих отношений, она бы, наверное, с ума сошла.

За восемь лет скитаний по коммунам хиппи, свободных художников и поэтов Генри повидал и узнал многое. Он даже год проработал в израильском кибуце – водил трактор.

Затем на смену юношескому нигилизму пришел умеренный либерализм. С взрослением стала приходить мысль о том, что пора бы и профессию приобрести. Он выбрал себе вполне пристойную – оператор «Би-би-си»: всегда в гуще событий, всегда окружен интересными, неординарными людьми.

К сожалению, дух противоречия вонзился занозой в сердце молодого мужчины. Хоть житейская логика и одержала победу над бунтующим разумом, но сфера чувств все еще пребывала в состоянии поиска. С женщинами Генри вел себя цинично холодно, порой даже жестоко. Как только возникал малейший намек на постоянство отношений, он тут же разрывал связь. Единственной женщиной, с которой продолжались отношения, была Дороти, и то только потому, что виделись они случайно и нечасто. Акты любви между ними происходили скорее символически: каждому хотелось вновь погрузиться в то первое чувство, которое они испытали тогда в роще за зданием школы.

На Пасху 1990 года Генри приехал в Торки. Размолвка с отцом давно была забыта, в семье на эту тему было наложено негласное табу. Никто не вспоминал того скандала. Слишком тяжелые последствия он спровоцировал. Все были осторожны. В разговорах были сдержанны, старались не затрагивать скользких тем.

Прошлым летом Дороти закончила университет и вернулась в родные края. Ей не терпелось поделиться всем тем, что она узнала за годы учебы. Лучший способ излить поток знаний – это стать либо писателем, либо учителем.

Выбрав второе, она подала заявку на должность младшего преподавателя в университете города Эксетер – всего-то тридцать пять миль от Торки, но вакансия открывалась только с сентября следующего года, а пока она приняла предложение от родной школы Сент-Джеймс вести факультатив по истории, тем более что Сент-Джеймс сам был историей[11].

На следующий день после приезда Генри позвонил подруге детства. Молодые люди замечательно проводили время. Каникулы, весна, поездки в близлежащие рыбацкие деревушки, романтические пикники на свежей изумрудной траве, сквозь тонкие стебли которой проклевывались разноцветные чашечки крокусов…

Через две недели после отъезда Генри Дороти проснулась от головокружения. Она села в постели, к горлу подкатила тошнота, и молодую женщину вывернуло прямо на пол возле кровати.

На следующий день все повторилось. Теперь она уже была готова и успела добежать до туалета. Сомнений о причине недомогания ни у кого не возникло.

Ни у самой Дороти, ни у ее матери не стоял вопрос сохранять ребенка или нет. Религиозность родителей, их глубокая вера в догмы католицизма, да и собственные моральные убеждения Дороти не могли допустить убийства новой жизни.

Также на семейном совете решили не ставить в известность отца ребенка. Дороти даже подумать не могла о том, как повести с Генри разговор на эту тему.

Мучимая токсикозом, похудевшая, она с трудом довела занятия в школе до конца семестра. В первый день летних каникул Дороти упала в кровать и, обессиленная, пролежала в ней, не вставая, почти неделю. В самом конце июля в животе вдруг что-то булькнуло. Ребенок отчаянно стукнул ножкой, поворачиваясь в тесном пространстве материнской утробы, и… токсикоз как рукой сняло. Следующие четыре с половиной месяца беременности были если не самыми счастливыми, то приятными и радостными уж точно. Она не могла дождаться минуты, когда увидит личико своего малыша.

Дороти не сомневалась, что это будет мальчик, и назовет она его в честь того месяца, когда он был зачат. Март – месяц бога Марса. Бога войны и плодородия.

Мартин родился 15 декабря 1990 года.

Глава 17

Генри

Та весна оказалась богата на любовные откровения. Их группа снимала видеоочерки о центрах досуга в разных частях Британии. Вязание в технике кроше и самодеятельные хоры Генри воспринимал со снисходительной улыбкой: чем еще могут развлечь себя жители крошечных деревушек, где магазин, почта и полиция находятся в одном здании – только входы с разных сторон.

Он был приятно удивлен, когда их микроавтобус свернул к ферме, затерянной среди холмов западного Уэльса. Картина чем-то напомнила ту, которую он видел на фестивале в Гластонбери. Странные люди в национальной одежде жителей Индии скорее походили на паломников на привале возле буддистского храма, чем на хиппи, сбившихся в небольшую коммуну.

Таша Штерн, редактор их съемочной группы, средних лет, незамужняя и потому полностью отдавшаяся работе на «Би-би-си», объяснила ситуацию. Они будут снимать репортаж о центре реабилитации трудных подростков. Эдакий социальный эксперимент возвращения юных правонарушителей в общество. В программу занятий входили: медитация, дыхательная зарядка, йога и классы йога-танцев.

Анна оказалась одной из участниц эксперимента. Ее невысокая, но стройная фигурка обещала сильно раздобреть годам к сорока, но пока была гибка и изящна. Сама же Анна проявляла абсолютную неуемность в постели. Йога помогла освоению некоторых поз «Камасутры», или, возможно, все происходило наоборот.

У Генри было всего три съемочных дня, и он не стал тратить их на выяснение первопричины привлекательности Анны. Будущая миссис Колд отдавалась так, словно смыслом секса являлась не услада тела, а акт просветления души. Ее объятия казались веревками, кандалами, которые приковывали к этой женщине каждую клетку тела Генри. Невозможно было просто насладиться таким удовольствием и, как это часто случалось в его быстротечных романах, банально слинять.

Генри был уверен, что с поиском единственной суженой покончено: вот она! В день отъезда он сделал предложение. Анна моментально согласилась. Генри еще грузил в микроавтобус штативы и кофры с камерами, а Анна уже стояла во дворе фермы, закутанная в свое единственное и потому лучшее сари. Возле ее ног лежала ковровая сумка бедуинских кочевников.

Он привез невесту в дом родителей. Медовый месяц растянулся на два, а в августе Генри вернулся в Лондон. Ему предстояла отправка в Кувейт.

* * *

Боец информационного фронта – как он сам себя шутливо называл – приехал на побывку в Клиф-Хаус в канун Рождества в недельный отпуск. В доме царила подобающая событию атмосфера – мерцание свечей, запахи мандаринов, корицы и кардамона, неяркий блеск старинных елочных игрушек.

Этот праздник благочестия и зимней тишины мог стать одним из многих, мало отличающихся друг от друга, если бы не появление свояченицы. Генри и не знал, что у жены есть сестра. Да что там сестра. Он и жену-то толком не успел узнать. Ведь в мае все случилось так спонтанно. Теперь, в декабре, рассматривая избранницу в интерьере семейного дома, он испытывал смутное чувство. Какой-то червячок шевелился в душе. Нет, не разочарования. Скорее, очарования, но не женой, а ее сестрой. Надин своим буйством буквально взорвала семейный праздник. Генри отгонял мысли об этом, уговаривал себя, что сделал свой выбор и пора перестать видеть в других женщинах их возможные прелести.

Лучший способ избавиться и от разочарования, и от очарования – это хорошая долгая прогулка вдоль пустынного зимнего пляжа, в конце которого стоит дом старой надежной подруги.

Генри решил сделать Дороти сюрприз и прийти без звонка, но с подарком: небольшой золотой фигуркой верблюда – типичным ближневосточным сувениром.

Нахлобучив красную шапку Санта-Клауса, засунув руки глубоко в карманы, он уверенно шагал вдоль морской кромки к дому подруги. Песок вперемешку с ледяной крошкой звонко хрустел под тяжелыми армейскими ботинками.

– Какая приятная неожиданность, – сказала Дороти, открыв дверь и подставляя щеку для поцелуя.

Генри протянул бархатный мешочек с подарком:

– С Рождеством!

– И тебя тоже. Извини, не знала, что ты приедешь. Думала, ты в Лондоне.

Он вошел в дом. В гостиной у камина стояла корзина-колыбелька.

– О, у вас гости? – удивился он. – Сестра приехала? Твой новый племянник?

Изображая интерес, Генри наклонился над ребенком.

– Нет. Не гость и не племянник, а будущий наследник этого дома.

Она достала из корзины крошечный сверток. Из белизны оборок выглянуло розовое личико. Еще не сфокусированные серые глазки смотрели на незнакомого мужчину. Ребенок скривился: то ли улыбнулся, то ли вот-вот заплачет.

– Познакомься, Мартин, это твой папа.

Генри застыл.

– Дороти, я дурак. Какой же я дурак! – Горло сдавило. Он беззвучно шептал: – Я все исправлю. Обещаю! Я буду ему настоящим отцом. Вот только вернусь с войны – и обязательно буду.

– Боже мой, Генри, от твоих выходок голова идет кругом. Какая еще война?

– Ничего глобального. Не волнуйся. – Он протянул руки к ребенку. – Дай подержать.

– На. – Дороти с готовностью передала малыша. – Что за война? Какая? Где? Почему я ничего не знаю? – И, как бы отвечая своим мыслям, добавила: – Если честно, то мне и не до того было.

– И правильно. Моя война – это просто работа: съемки, съемки и съемки. А учитывая, что кувейтский пейзаж смертельно однообразен, то единственное развлечение – это наблюдать за тем, как одни люди убивают других… Шучу.

– Да уж, юмор у тебя стал вполне армейским. – Дороти покачала головой.

* * *

Верхняя ступенька лестницы, ведущей на террасу, плохо прибита. Она качается и скрипит. Но Дороти и не ожидала скрипа. Она услышала шаги мужа еще тогда, когда он был внизу. Даже не шаги, а тяжелое дыхание больного человека.

– Что ты там так долго возился? Тебе же надо есть строго по часам! Вот, все уже остыло.

– Не ворчи. – Отодвигая стул, он положил руку ей на плечо. Тяжело сел. Рука соскользнула вниз, и он слегка похлопал жену по спине. – Ты что-то последнее время на себя не похожа.

– Будешь тут сама не своя. Я очень волнуюсь по поводу того, что происходит дома. Может, мне все-таки слетать? Посмотреть на ситуацию своими глазами.

– Ни в коем случае. Чем больше мы станем проявлять интереса, тем больше у полиции будет подозрений, что мы как-то причастны ко всему этому.

– А мы причастны? – Она смотрела на него серьезным долгим взглядом.

– Я – нет. А уж ты – тем более.

Его лицо оставалось абсолютно спокойным.

– И все-таки я до сих пор не могу понять: зачем ты привез эту свою Анну?

– Дороти, не начинай. Мы же договорились обо всем еще тридцать три года назад. Мне ее жалко стало. Она была совсем одна. Я дал ей семью. И потом, она же нам не мешала. Ты что? До сих пор ревнуешь?

– Вот только за дуру-то меня не держи. К чему там было ревновать? Да и ты прекрасно справлялся с двумя семьями. И Мартину хорошим отцом был, и Эйлин.

– Так в чем же проблема?

– В том, что с нее все и началось. Все проблемы в Клиф-Хаусе начались с приездом этой блаженной. И продолжаются до сих пор.

– Не говори глупостей. Уж кто-кто, а она к этим скелетам никакого отношения не имеет. – Он убрал руку с ее спины и придвинул стул ближе к столу.

– Ты в этом уверен? – Дороти налила кофе в большую кружку, добавила молока, размешала и придвинула ее к мужу. – Твои слова да Богу в уши.

Глава 18

Люк Маккензи и Билл Смит

Все утро Эйлин чувствовала себя ученицей третьего класса, которой задали проект «Генеалогическое древо». На большом листе ватмана она даже нарисовала его. Получилось довольно живописно. С помощью трафаретной линейки на другом листе Эйлин начертила овалы и аккуратно вырезала их маникюрными ножницами. На каждой веточке нарисовала гнезда. Гнезда получились не очень, но не в них же смысл. Смысл в тех яйцах, которые по ним разложены. Ей вдруг, как тогда, двадцать лет назад, очень хотелось, чтобы ее проект получил первый приз, но тогда рядом была Габби. Она помогала, как только умеют помогать бабушки. Дала внучке какие-то старые фотографии незнакомых людей. Эйлин и тогда с помощью такого же трафарета обвела их лица, вырезала и наклеила на веточки среди желтых и красных листьев. Ей казалось, что раз там фотографии в основном мертвых людей, то и все вокруг них должно быть умирающим, как листва осенью.

Она так увлеклась раскраской листвы и деревьев, что Габби пришлось ей помогать. Бабушка написала имена и степень родства под каждой фотографией, иначе Эйлин не закончила бы работу к сроку.

Черт! Почему она тогда не сохранила это древо?! Почему? Потому, что проект Лиз Барлоу был признан лучшим в их классе. Лиз получила в качестве премии тряпичного кролика из сказки «Алиса в Стране чудес», в лапке которого были зажаты настоящие маленькие часики. Надо думать, что часики символизировали время и связь с прошлым. Какой бы скрытый смысл ни прятался в этой награде, досталась она не Эйлин. От зависти и злости девочка порвала свою работу и выбросила в большой мусорный контейнер, стоявший за воротами школы.

Теперь – двадцать лет спустя – ей стало стыдно за ту глупую детскую вспыльчивость, а главное, сейчас этот проект с именами и датами, подписанными бабушкиной рукой, очень бы пригодился.

Она порылась в коробке с отложенными после сортировки чемоданчика фотографиями, но серьезно заняться ими не удалось. У входной двери послышались голоса и одновременно с ними стук кольца, зажатого в пасти льва, о латунную пластину на двери.

Выходя из комнаты, Эйлин на всякий случай вынула из сумки перцовый баллончик. Если это снова «частный детектив», она устроит ему достойную встречу.

– Кто?

– Полиция.

Она узнала голос старшего из них. Кажется, Люк Маккензи.

– Чем обязана? – холодно спросила Эйлин, пряча за спиной баллончик.

Ей ли как адвокату не знать, что ношение этого средства самообороны еще в 1968 году было приравнено к ношению огнестрельного оружия.

Широко открыв дверь и прислонившись спиной к стене, она опустила баллончик в карман висевшей на вешалке куртки. Освободив таким образом обе руки, развела их в стороны, изображая гостеприимство.

– Проходите, господа, сюда. – Девушка жестом указала на дверь в гостиную. – Чаю?

– Спасибо, мисс Колд. Мы, собственно, не задержимся.

– Дело в том, – детектив-сержант Маккензи дружелюбно улыбнулся, – что нам очень нужно поговорить с вашей бабушкой еще разок.

– Мы позвонили в «Обитель», но администратор категорически нам отказала. Сослалась на то, что это якобы ваше распоряжение, – вступил в разговор констебль Смит.

– И правильно сделала. Я же вам еще в прошлый раз объяснила, да вы и не хуже меня знаете законы. Габби недееспособна. Она не может быть допрошена без присутствия адвоката или социального работника.

– Вот об этом мы и хотели вас просить, – сказал Маккензи. – Нам очень нужны ее показания. Ведь теперь, когда мы знаем, кому принадлежит взрослый скелет, мы можем назвать ей имя, и возможно, она что-то вспомнит.

Эйлин даже присвистнула от неожиданности.

– Как? Как вам удалось его опознать? По зубам? Архивы стоматологов?

– Не совсем. Как вы понимаете, мисс Колд, задача была не из простых. В те годы еще не было общей базы данных рентгеновских снимков. Вместо того чтобы ковырять в зубах. – Смит усмехнулся своей же шутке, но старший по званию Маккензи так на него посмотрел, что лицо констебля моментально приобрело суровый вид. Он продолжил: – Мы подумали: не мог же этот человек возникнуть ниоткуда. Для начала мы сделали запрос о мужчинах, пропавших в начале двухтысячных и в возрасте примерно тридцати – тридцати пяти лет. Помимо приблизительного возраста у нас еще есть одежда жертвы. Джинсы и майка оказались самыми массовыми и распространенными, но куртка… Исследование куртки дало место ее изготовления: такими куртками снабжались солдаты британских сухопутных войск во время Войны в Персидском заливе 1990−1991 годов.

– И? Вы хотите сказать, что один из них пал смертью храбрых не в кувейтской пустыне, а в подвале моего дома? Как?

– Ответ на этот вопрос мы и пытаемся найти, – пояснил Смит.

– Вам имя Дэн Стокер что-либо говорит? – продолжил Маккензи.

– Ровным счетом ничего.

– Дело в том, что во время наших поисков обнаружилось заявление некой миссис Стокер о пропаже мужа в сентябре 2003 года. Правда, в то время он проживал в Честере, но в заявлении женщины было сказано, что Дэн Стокер уехал навестить кого-то на юге Англии, возможно в Девоне, и потому ориентировка на него была разослана по южным графствам. К сожалению, женщина умерла несколько лет назад, и мы не смогли предъявить одежду для опознания, но…

«Вот любят же эти копы делать многозначительные паузы. Да не на ту напали. – Эйлин слушала и кивала головой в такт рассказу. – Я и сама так умею».

– Но, – сказала она уже вслух, – все вышесказанное – прекрасное подтверждение тому, что полиция не сидела сложа руки. Вы, господа, проделали колоссальную работу. И все же, какое отношение некто по имени Дэн Стокер имеет к моей семье?

– Для начала, он умер в вашем доме, – заметил детектив, криво улыбнувшись.

– Вот здесь позвольте вам возразить. Смерть произошла не в начале, а в конце каких-то неизвестных нам событий. Она не причина, а следствие. Следствие чего? У вас есть хоть какие-то предположения относительно того, за каким чертом он сюда приперся?

– О, мисс Колд, тут наши вопросы совпадают. Ответить на них может ваш отец, ведь он тоже был на фронтах той войны, пусть и не воевал. Возможно, подружился с кем-то. Армейская дружба – она, знаете ли, крепка. Ваша бабушка может знать друзей Генри тех времен.

– Извините, но ваши теории зыбки, как пески тех самых пустынь. Возможно, мой отец и этот, как его… Дэн Стокер могли пересечься. И вообще, заявление теперь уже покойной жены и армейская куртка еще не гарантируют установление личности. Молодые пижоны с удовольствием покупают на барахолках всякое брутальное шмотье.

Эйлин откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. На языке тела этот жест означает одно: разговор закончен.

Детектив-сержант Люк Маккензи потому и дослужился до такого высокого звания, что за годы работы выучил не только язык тела, но и язык фактов. С видом покерного игрока он открыл свой блокнот, заглянул в него и сообщил:

– Видите ли, мисс Колд, мы с полной уверенностью можем сказать, что останки, найденные в вашем доме, принадлежат Дэну Стокеру. Дело в том, что у него есть дочь. И она согласилась сделать ДНК-тест. Тесты совпали.

Эйлин не сразу нашлась, что ответить.

– То есть вы хотите сказать, что он умер там, внизу, – она пальчиком указала в пол, – когда один, а возможно, и все члены моей семьи были здесь? Жили в этом доме?

– Я понимаю, что мистер Стокер скончался почти двадцать лет назад, и вряд ли кто-то может сказать, что происходило здесь в сентябре 2003 года и кто находился тогда в доме, но нам необходимо иметь хоть какую-то зацепочку, хоть какой-то намек на то, что помогло бы нам классифицировать его смерть как несчастный случай.

«Ах ты, хитрый лис, – подумала Эйлин. – Ты переманиваешь меня на свою сторону, переводя моих родных из подозреваемых в убийстве в свидетели».

Детектив-сержант стряхнул с коленей невидимую крошку и, глядя Эйлин в глаза, продолжил:

– Мисс Колд, вы ведь тоже юрист. Вы же понимаете, что нам небезразлично, какой ценой мы добываем улики и свидетельские показания. Если мы можем узнать интересующие нас подробности здесь, в Англии, это сэкономит средства налогоплательщиков на покупку авиабилетов в Малагу плюс гостиницу плюс командировочные расходы.

– Хорошо. Я вас поняла, и мы не будем рисковать здоровьем моего отца. Я сама позвоню в «Обитель» и договорюсь о встрече с Габби, а пока… – она вынула из заднего кармана джинсов карточку и протянула ее полицейским, – попробуйте найти этого джентльмена. Он представился как Ричард Прайс, частный детектив, но категорически отказался объяснить, кто его нанял и что ему нужно. Возможно, с вами он будет откровеннее.

– Вы уверены, что он интересовался мужчиной, а не младенцем?

– Вряд ли младенец имел что-то общее с тем что разыскивает частный детектив.

Полицейские переглянулись.

– Да, – продолжила Эйлин, – этот частный детектив просил меня впустить его в дом. Видите ли, здесь хранится что-то для него важное. Что – он не объяснил.

– Безусловно, мы наведем справки. Нам не нужны конкуренты, а вы, Эйлин, прошу вас, если он снова появится, сразу звоните лично мне. – Маккензи вынул из кармана визитку и протянул ее Эйлин.

Они обменялись карточками.

Оба полицейских дружно, как по команде, поднялись с мест.

Проводив их до двери и послушно выполнив наказ Билла Смита запирать двери на все замки, Эйлин вернулась к листу ватмана на полу своей комнаты. Нарисовала на ветке женской линии два гнезда и приклеила над ними овалы с надписями «Анна Ричардсон» и «Надин Купер».

Девушка в задумчивости постучала карандашом по одному из них.

«Кто ты, моя тетушка, и где тебя искать?»

Глава 19

Габби

К «Обители» Эйлин приехала чуть раньше оговоренного времени, поставила машину на парковку и не успела заглушить мотор, как рядом зашуршал гравий и полицейская машина аккуратно въехала в парковочный квадрат напротив нее.

Детектив-сержант первым заметил машину Эйлин и что-то сказал констеблю. Смит согласно кивнул, мол, «понял, разрешите идти», подошел и любезно распахнул дверцу, предлагая Эйлин руку. Она проигнорировала его жест помощи и легко вышла из автомобиля, накидывая ремешок сумки на плечо.

Маргарет Фостер уже ждала за дверьми «Обители», наблюдая, как Эйлин чуть впереди, а пара полицейских, словно эскорт, с двух сторон от нее шли через двор от парковки к крыльцу здания. Не успели они подняться на последнюю ступеньку, как двери гостеприимно распахнулись.

– К сожалению, Габби сегодня не в лучшей форме. – Администратор перешла к делу сразу после приветствия. Даже комментарии по поводу погоды – неотъемлемая часть любого разговора англичан – были ею опущены.

– Что? Что случилось? – взволнованно, скороговоркой спросила Эйлин.

– Ничего особенного. Старость, деточка, старость. Пожилые люди тоже живут как на качелях. Вверх-вниз, вверх-вниз. Последние пару дней Габби в подавленном настроении и отказывается выходить в зоны общения. Еду ей приносим в комнату. Вот я и решила: визитеров тоже, так сказать, «с доставкой». – Она скромно улыбнулась своей шутке и, увидав тень волнения на лице Эйлин, поспешила с заверениями: – В плане физического здоровья у Габби абсолютно все в порядке. Просто настроение сегодня в серых тонах. Это вполне нормально. Иногда пожилому человеку даже необходимо одиночество. Утром она наотрез отказалась выходить из своей комнаты. Ну что ж, бывает. Мы приготовили все для вашей встречи, принесли еще пару стульев в ее комнату. Будет немного тесновато, но в привычной для Габби обстановке.

Габби действительно выглядела немного задумчивой. Она сидела в высоком «вольтеровском» кресле у окна. Тщательно уложенные волосы, аккуратные синие вельветовые брючки и зеленая с голубыми мелкими цветочками блузка даже молодили ее. Только шаль была старой. Сколько Эйлин себя помнила, Габби всегда любила шали, а эта – шелковая с витиеватым узором восточных огурцов – была самой любимой. Руки Габби как будто жили отдельной жизнью: расправляли и «причесывали» бахрому шали у нее на коленях.

Она подняла взгляд на вошедших и радостно заулыбалась в ответ на ласковый поцелуй Эйлин. Руки с легкостью взметнулись и обхватили внучку за шею.

– Ах ты негодница! Совсем старушку забыла!

– Что ты, бабуля! Я никогда не навещала тебя так часто. Смотри, это уже третий визит за последние две недели. А почему ты не хочешь выйти в холл? Тут немного тесновато.

Девушка обернулась на полицейских, которые пытались закрыть дверь в комнату, но для этого пришлось переставлять стулья, и двое рослых мужчин оказались прижатыми почти вплотную к кровати и тумбочке. Констебль Смит чуть не сбил с нее ночник.

В конце концов все как-то расселись, и Маккензи сделал приветственный жест, слегка поклонившись.

– Миссис Колд, похоже, мы тоже становимся вашими постоянными визитерами, – улыбнулся детектив.

– Не могу сказать, что очень желанными. – Эйлин придвинула один из стульев к креслу бабушки и взяла ее сухую лапку в свою руку.

– Будем надеяться, это наша последняя встреча, – проворчала старушка.

– Или одна из последних. Все зависит от того, насколько вы будете с нами откровенны.

Эйлин недовольно поморщилась:

– Детектив, вы говорите с моей бабушкой так, будто она уже подозреваемая. Можно спросить, на каком основании?

– Мисс Колд, не будем начинать нашу встречу с конфликта. Дайте мне спокойно делать мою работу. Чем быстрее мы выясним, что произошло в вашем доме двадцать лет назад, тем скорее необходимость наших посещений этого места отпадет, – отрезал Маккензи. – Итак… – Он вновь достал из папки блокнот, заполнил графы: место, время, имена присутствующих, интервьюируемый, интервьюирующий. – Миссис Колд, – обратился он к Габби, – где вы проживали в сентябре 2003 года?

Тень растерянности промелькнула в глазах старушки. Она поджала нижнюю губу, а Эйлин вдруг весело рассмеялась:

– Детектив! Вы это серьезно? Эта женщина не помнит, что она ела вчера на ужин, и не знает, какой сегодня день недели, а вы задаете ей вопросы относительно событий двадцатилетней давности.

– Хорошо, – согласился Маккензи, – давайте зайдем с другого конца.

– Билл Смит с тех пор, как вошел в здание «Обители», не проронил ни слова. Он молчаливо делал заметки в своем блокноте, кажется, чертил какие-то диаграммы. При последних словах босса украдкой взглянул на часы.

– Миссис Колд, вы ведь не всегда жили в этом доме, правда? – продолжал Маккензи.

– Вы имеете в виду этот дом? – Она обвела глазами комнату.

– Да.

– Конечно же нет. Дом моих родителей был куда как меньше. И вообще, я много где жила. Ты знаешь, – она вдруг повернулась к Эйлин, потянула к себе ее рукав и понизила голос, как будто сообщала ей какой-то секрет, – я тут как-то посчитала: мы сменили пятнадцать домов, прежде чем я оказалась в том большом красивом доме, увитом плющом и стоящем на вершине скалы над морем.

Все трое переглянулись. У Эйлин на лице было замешательство, на лицах полицейских – приятное удивление. Неужели у старушки наступил момент просветления?

– Миссис Колд, наверное, вы помните, кто еще жил в том доме? Не одна же вы там проживали? – тут же уточнил детектив-сержант.

– О, нет! У нас всегда было полно гостей. Особенно частыми были друзья моей невестки.

– Как интересно! И что же? Друзья сына тоже приходили?

– Генри редко бывал дома. Во всяком случае, пока он не остепенился и не занялся делам пивоварни. Уж не знаю, каким он был кинооператором, но администратор из него получился отменный.

Ее личико выражало ту гордость, с которой матери говорят об успешной карьере своих детей. Как будто этот успех полностью зависел от стараний родителей, а не от удачи или собственных талантов отпрысков.

– Артур говорит, что теперь, когда Генри взялся вести семейный бизнес, он может спокойно уйти на покой.

– Теперь? Разве ваш муж не умер двенадцать лет назад? – попытался уточнить детектив.

– Умер? Что вы! Он, наверное, наверху у себя в кабинете. Обычно он спускается к ужину.

– И все же, вы помните что-либо о тех людях, которые приезжали в ваш большой дом? Тот, что на обрыве. – Констебль Смит наконец-то подключился к допросу.

Габби на минуту задумалась. Все ждали, а Эйлин ласково похлопывала руку старушки, как бы подбадривая ее.

– Возможно, я что-то и путаю, но, кажется, вы правы. Одно лето у нас гостили несколько друзей Генри. Я еще была удивлена, почему они все одеты как-то на военный лад.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, такие высокие ботинки, панамы цвета хаки. Куртки в каких-то странных разводах. Как будто стирали белое с цветным.

Полицейские переглянулись.

– Вы имеете в виду камуфляж? – уточнил детектив.

– Наверное, не знаю точно. – Габби пожала плечами.

– А сколько их было? Ну, этих друзей, – не унимался Смит.

– Вы смеетесь? Откуда мне было знать. Да я и не считала. Приезжали, уезжали… Дом большой. Места всем хватало. Кажется, война уже закончилась, и мама приехала нас забирать. А может, и не сама война, а только бомбежки Лондона. Да-да. Война ушла на восток, и нас вернули домой.

Полицейские снова переглянулись. Смит закатил глаза к потолку и безнадежно покачал головой.

– Бабушкины самые яркие воспоминания – это те, которые связаны со Второй мировой войной, когда она ребенком была эвакуирована из Лондона на север. – Эйлин поспешила внести ясность в рассказ Габби.

– Понятно, понятно. – Маккензи делал какие-то пометки в своем блокноте.

– Возможно, в памяти бабушки смешались два события: окончание Второй мировой войны и встреча военных друзей отца после завершения кувейтской кампании, куда он был откомандирован в качестве военного оператора «Би-би-си».

– Возможно… все возможно. – Детектив-сержант набрал полную грудь воздуха, как бы готовясь к новому раунду неравной борьбы. – Миссис Колд, а знали ли вы кого-нибудь из друзей вашего сына лично? Может, кто-то приезжал чаще, чем остальные. Оставался в доме на какое-то время?

– Ой, – глаза Габби вдруг сверкнули веселым огоньком, – помню. Был один. Такой веселый, долговязый. Генри говорил, что он до войны был баскетболистом. Этот парень шутливо говорил, что ему очень нравится наш дом: в нем высокие потолки, и он не задевает головой люстру. Говорил, что даже в винном погребе у нас может стоять в полный рост.

И опять полицейские молча переглянулись.

– И что? Часто он туда спускался? – осведомился Маккензи.

– Думаю, не очень часто. Он несколько дней у нас прожил. Такой веселый был. Столько анекдотов знал. Я потом спрашивала Генри, почему Тони больше не приезжает, а Генри сказал, что его рост подвел. Его убили в перестрелке. Он в окопе не помещался.

В комнате, где из-за тесноты и так было душно, стало нечем дышать. Эйлин приподнялась:

– Вы не против, я приоткрою окно?

Полицейские молчаливо кивнули, а Габби, наоборот, плотнее запахнула шаль. Женщина снова ухватилась за рукав Эйлин и громким шепотом сказала:

– Не впускай его.

– Кого? – хором спросили и полицейские, и Эйлин.

– Ну, этого. Он вчера приходил. Тоже все вопросы задавал.

– Я на минутку… – Эйлин стремительно выбежала из комнаты.

– Миссис Колд, Габби, а какие вопросы он задавал? – Тон детектива был мягок и доброжелателен. Так обращаются к детям или животным, стараясь не напугать их.

– Не знаю. Не помню. Я все думаю: у того старика в деревне, куда нас эвакуировали, у него вся стена была завешана часами. И знаете что? Они все шли в обратную сторону. А если спросить у него: «Который час?» – он всегда смотрел на противоположную стену, где висело зеркало.

Билл Смит, не мигая, смотрел на Габби. Его лицо выражало усилие осмыслить услышанное.

– Как это? – спросил он наконец.

– Очень просто. Часы шли против часовой стрелки.

– Он что, был дислексиком, этот старик?

– При чем тут дислексия? – возмутилась Габби. – Он, кажется, вообще ни читать, ни писать не умел. Просто во время войны – той еще, Первой мировой, – у него сын без вести пропал. Вот старик и устроил часы в доме так, чтобы они время назад отсчитывали, к тому часу, когда сын из дома ушел. – Она помолчала. – Иногда мне кажется, что такие же часы тикают и у меня в голове.

– Бред какой-то, – только и проворчал констебль. Он снова опустил глаза в свои записи. – Так вы говорите, тот друг вашего сына был баскетболистом?

– Друг? Нет, я не знаю друзей Генри, да и когда это было…

Детектив-сержант Люк Маккензи пролистнул свои записи.

– Баскетболист, констебль, нам неинтересен. У скелета рост 175 см. Никак в баскетболисты не годится.

При этих словах в комнату вернулась Эйлин. Вид у нее был очень взволнованный.

– Господа, мне кажется, вы не там ищете. Миссис Фостер невнятно отвечает на мои вопросы относительно того, был ли здесь кто-то чужой. Естественно, если был, это пятно на репутации охраны заведения. Поэтому она мямлит что-то неразборчивое. Теперь понятно, что моя бабушка не бредит и не страдает галлюцинациями. Кто-то здесь был вчера или на днях и напугал ее. Потому-то она и не хочет выходить из своей комнаты. А вы? Что вы сделали? Я вам три дня назад сказала, что кто-то проявляет излишний интерес к нашей семье. А вы? Вы хоть что-нибудь предприняли для того, чтобы защитить нас? Вы узнали, кто этот «частный сыщик»? Вы нашли его?

Она была похожа на фехтовальщика, совершающего серию туше.

– Мисс Колд, мы не обязаны перед вами отчитываться. – Смит попытался сделать ответный выпад для защиты чести мундира. – Визитка, которую вы нам дали, отправлена в лабораторию на экспертизу. По базе данных среди самозанятых детективов он не проходит.

– Ага. – Эйлин горько усмехнулась. – По базе не проходит, зато в частные дома проходит как к себе. Еще раз вам говорю: не там ищете.

– Мисс Колд! Не учите нас делать нашу работу. Делайте хорошо свою.

– А я и делаю. Позвольте вам напомнить: моя работа – это защита интересов допрашиваемого, и потому объявляю это интервью законченным. Посмотрите, – Эйлин обняла бабушку за плечи и поправила на ней шаль, – на бедной старушке лица нет. Она напугана вторжением чужаков и всеми этими вопросами. Как вам не стыдно?

– Нет, мисс Колд, нам не стыдно. Нам не стыдно копаться в грязном белье вашего семейства. – В голосе констебля Смита слышались ноты явного раздражения.

– Что? – возмутилась Эйлин. – Да как вы смеете?! У вас нет никаких оснований подозревать ни одного из членов моей семьи.

Маккензи, будучи старшим и по годам, и по званию, решил прийти на помощь подчиненному. Он посмотрел прямо в глаза Эйлин долгим холодным взглядом и тихо сказал:

– В домах семей, где некого подозревать, скелеты не валяются.

Полицейские покинули комнату. Эйлин выставила за дверь лишние стулья, и в комнате сразу стало просторнее. От легкого сквозняка колыхнулась занавеска. Возникло ощущение, что за ней кто-то стоит.

«Бедная Габби, как это должно быть страшно – жить в реальности, где события не стыкуются. Где нет границы между причиной и следствием».

Она закрыла окно.

– Ба, хочешь прилечь?

Та согласно кивнула.

Эйлин помогла бабушке подняться из кресла, держа под локоть, довела до кровати, поправила подушку и помогла снять тапочки. Габби легла на спину, глядя прямо в потолок.

– Я полежу, пока Артур закончит там, наверху. Позови его, если он заработается. А то опять ужин остынет.

– Конечно, я все сделаю, а ты пока попробуй поспать.

Эйлин уже стояла в дверях, когда Габби еле слышно прошептала:

– Надин, деточка, открой, пожалуйста, окно. Что-то здесь очень накурено.

Глава 20

Габби. Прошлое

Маргарет знала, что как администратор она не может себе позволить иметь любимчиков среди подопечных, и все-таки – она же не робот – как ни старалась, но относилась к ним по-разному. К Габби, например. В то время как многих жителей «Обители» старость и деменция превратили в злобных стариков, Габби Колд в минуты просветления оставалась по-детски славной и чистосердечной. К сожалению, такие минуты наступали все реже и реже.

Из окна своего кабинета управляющая наблюдала за отъездом полицейских, и, как только их машина выехала за ворота, она направилась проведать Габби. Та лежала в постели и смотрела в потолок.

– Габби, ну что ты там высматриваешь? Ничего там нет. Ремонт недавно сделали, да и паутину уборщики регулярно сметают. – Тон администратора был дружественно-ироничным, – Хочешь я тебе помогу подняться? Помогу надеть какое-нибудь из твоих красивых платьев? Пойдем в общий холл. Сегодня к чаю морковные кексы, а после ужина кино.

– Отвали. От кексов толстеют, а кино… Кино у меня тут свое имеется. Ложись рядом, будем вместе смотреть, – сухо ответила старушка, не отрывая взгляда от потолка.

Маргарет только пожала плечами и, ни слова не говоря, вышла из комнаты.

…Какая же она все-таки заботливая, эта Надин. Мне всегда хотелось дочку, но Бог не дал. Дал невестку, но уж больно никудышную. К сожалению, Анна не стала ни мне дочкой, ни моему сыну толковой женой. То ли дело ее сестра…

Следов побоев на руках и лице Надин уже почти не видно. Доктор Расселл навещает нас ежедневно. Забавно наблюдать метаморфозы в этом молодом человеке. С каждым днем становится все понятнее, что его визиты связаны не столько со здоровьем Надин, сколько с ней самой. Говоря словами Гете, его поразила болезнь под названьем Zahnschmerzen im Herzen[12].

Мы, конечно же, делаем вид, что ничего не замечаем, но лично мне перспектива женитьбы молодого доктора на нашей родственнице кажется вполне достойной. Мне нравится Надин, нравится легкость ее характера, любознательность. Она часто расспрашивает Грегори о подробностях ее увечий. Он приносит ей атласы и книги по медицине. Кажется, между ними зарождается чувство.

Правда, иногда у Надин очень быстро и совершенно непредсказуемо меняется настроение. Одну минуту она беззаботно шьет или стряпает, и вдруг как будто какая-то пружина у нее внутри срывается с предохранителя, вызывая приступы короткой, но очень бурной ярости. Она может нагрубить или даже разбить что-либо. Правда, никогда не позволяет себе ничего такого по отношению ко мне или к Артуру. В основном «мальчиком для битья», вернее девочкой, становится ее младшая сестра. По всей видимости, так было и в детстве. Очевидно, родители не ладили, дети были свидетелями их скандалов. Одна дочь уходила в себя, другая давала выход эмоциям. Мне кажется, что, обрети Надин семью, деток, она успокоится и станет хорошей женой и матерью.

Мне не хочется отпускать Надин, и я придумала, как задержать ее рядом с нами.

В один из визитов доктора я отзываю его в сторонку и предлагаю попробовать Надин на должность секретаря в его офисе. «Офис» – это громко сказано. Доктор приобрел и обустроил для приема посетителей пустующее помещение – часть старой пекарни. В пекарне давно не пекут хлеб, его теперь доставляют с небольшого хлебозавода, но та половина, где когда-то стояли печи, превратилась в магазинчик товаров первой необходимости, а та, что была хлебной лавкой, стала приемной местного доктора.

Грегори как-то неуверенно попытался отказаться от моего предложения, ссылаясь на малый размер его кабинета, но я-то вижу, что главной причиной является финансовая невозможность содержать секретаря.

Мне не составляет труда объяснить ему, что я готова похлопотать о назначении ей стипендии из Фонда помощи пострадавшим от домашнего насилия. Мы сможем предоставить кров и стол, а задача Грегори – помочь Надин приобрести знания и опыт административной работы, связанной с медициной. Хорошая перспектива для молодой девушки. Все лучше, чем с бродячими театрами по стране мотаться.

Надин с энтузиазмом берется за дело. Она шьет себе два деловых костюма – один из льна с короткими брюками, другой из тонкого твида с юбкой-карандашом. Дополняют наряды тонкие свитера с высоким горлом или блузка, воротник которой завязывается на большой галстук-бант. Роскошные каштановые кудри девушки, подколотые над ушами, лежат на плечах красивым воланом. Все это смотрится очаровательно.

Уже через полгода Надин не только отвечает на звонки, ведет регистрацию пациентов и бухгалтерские книги доктора, но и начинает подрабатывать в местном госпитале, устроившись на должность ночной сестры в родильном отделении.

Мы все в ожидании скорой помолвки. Даже моя невестка высказывается положительно по этому поводу. Думаю, что делает она это в надежде, что Надин после бракосочетания переедет в дом к мужу и перестанет маячить перед носом Анны как вечное напоминание о чем-то темном в их прошлом.

И все было хорошо, но…

Однажды Надин исчезает.

Когда утром она не появляется к завтраку, я не очень расстраиваюсь. Возможно, молодые люди сблизились, и она осталась ночевать у доктора. Но, когда Грегори звонит в десять часов утра узнать, что случилось и почему Надин не пришла на работу, я настораживаюсь.

Ее комната пуста. Я имею в виду – пуста: ни одежды в шкафу, ни туалетных принадлежностей, ни книжек или фотографий на столике возле кровати. Ничего, что окружает жизнь человека. Комната напоминает гостиничный номер – все аккуратно прибрано, ни малейшего следа предыдущего постояльца.

Глава 21

Эйлин

Эйлин не спешила. Солнце стояло еще высоко, как бывает это ранним летом, но по тому, как опустела парковка, и по полусонному спокойствию «Обители» было понятно, что рабочий день уже на исходе.

Она мысленно чертыхнулась. Так не хотелось возвращаться домой в час пик. Посмотрела на экран навигатора. Трасса «Девон-экспресс», бывшая А-38, была вся окрашена желтым с короткими, но частыми черточками красного цвета. Двухполосная, но с хорошим покрытием дорога А-3122 оставалась зеленой. По длине почти столько же, а по скорости сельская дорога может иногда дать фору автотрассе.

Эйлин проехала уже больше половины пути, наслаждаясь видами цветущих магнолий, яблонь и миндаля в садах придорожных деревушек, когда на подъезде к Холуеллу движение вдруг замерло. Образовавшаяся пробка рассасывалась очень медленно.

«Что за дела!» Она вытянула шею и приподнялась на сиденье, стараясь разглядеть, что стало помехой для проезда.

Перед капотом впереди стоящей машины мелькнула голова птицы, и в следующую минуту появилось все тело целиком: большой белый лебедь пытался перейти дорогу, но делал это как-то неуверенно. Пройдет насколько шагов и возвращается.

«Тебя тут только не хватало!» В сердцах Эйлин хлопнула ладошкой по рулю, как будто это могло отпугнуть странного пешехода.

Машины то с одной стороны, то с другой пытались объехать птицу, да еще и так, чтобы избежать аварии.

Подошла очередь Эйлин. И тут глазам открылась очень грустная картина.

На дороге лежала сбитая, по всему видно, мертвая тушка лебедя, а вдовец (почему-то Эйлин сразу решила, что погибла девушка) крутился возле. Он звал, хлопал крыльями, вытягивал шею, отбегал, возвращался. Пантомима, выражающая горе, недоумение, ужас утраты, разыгрывалась прямо на середине дороги. Машины стояли, бурча моторами, а пассажиры в растерянности наблюдали этот театр кабуки.

Эйлин, конечно же, не смогла на такое смотреть. На секунду виденное растворилось в тумане слез, но девушка быстро нашлась. Она поставила машину на ручник, включила мигающие фары. Выскочила, подхватила жертву ДТП на руки. Ей было немного страшно. Почему-то в голове крутилось – не испачкаться бы кровью. Птица оказалась холодной и на удивление легкой.

Эйлин сделала несколько шагов к обочине и опустила трупик на землю. Теперь встала другая задача: как отогнать овдовевшего партнера. На помощь Эйлин из машины позади ее вышел старичок, и они вдвоем, изображая огородные пугала, махая руками и наступая на беднягу, погнали его прочь вдоль шоссе. Он, как МиГ-31Б, задрав нос кверху, какое-то время бежал по свободной полосе шоссе. Через несколько секунд раскрыл крылья и взлетел. Силуэт лебедя на фоне предзакатного неба был похож на крест, парящий над дорогой.

Любоваться полетом не было времени. Эйлин вернулась в машину. В минуту пробка рассосалась, но девушка никак не могла прийти в себя. Внутри все дрожало. Злость на идиотизм некоторых водителей, на человеческую бессердечность буквально разрывала грудь. Почему-то она больше всего переживала за «вдовца». Вдруг он вернется к телу подруги и тоже станет жертвой какого-нибудь идиота.

Ехать домой совсем расхотелось. У въезда в ворота одного из домов, стоящих вдоль дороги, Эйлин остановилась и долго не могла найти в сумочке телефон. Даже испугалась, не оставила ли она его у Габби. Перспектива возвратиться и снова увидеть мертвую птицу у дороги вызвала спазм в горле. Слава богу, телефон оказался в кармане кофты. Эйлин с сожалением отметила, что выбор адресатов у нее чуть больше, чем у одинокой птицы: Оливия, Стив, Джим Хикманн. Отдельной группой стояли имена членов семьи: отец, Дороти, Мартин. Где они? Где все, когда ей так одиноко?!

Номер Оливии отозвался холодным механическим голосом: «Вызываемый вами абонент находится вне зоны сети».

Остальные и подавно. Не Хикманну же звонить?

Глава 22

Стив

Эйлин открыла своим ключом входную дверь коттеджа, настолько маленького, что в нем даже не было прихожей. Дверь с улицы открывалась непосредственно в гостиную. Над дверью висела тяжелая портьера на подкладке из фланели. В зимнее время портьеру держали задернутой, чтобы хоть как-то сберечь тепло в доме. Сейчас, в начале лета, она была задвинута далеко в угол и своими складками напоминала колонну. Каждый раз, когда Эйлин видела ее, она задавалась вопросом: когда эта в общем-то полезная вещь последний раз выходила из дому на прогулку в химчистку? И каждый раз обещала себе снять штору и хотя бы положить в багажник машины, чтобы старая тряпка напоминала Эйлин: у нее теперь есть свой дом и она, его хозяйка, должна о нем заботиться.

Между тем дом встретил ее неприятной тишиной. Неужели Стив уехал на очередной конгресс-семинар или встречу с заказчиками, не сказав ей об этом?

Эйлин села на край дивана. А ведь и правда. Они съехались, вернее, она переехала к нему почти два года назад, но, несмотря на тесноту помещения, они каким-то образом организовали свои жизни не вместе, а параллельно. Как спички в коробке. Иногда коробок встряхивался, и тогда они на какое-то время пересекались, но в целом оба настолько привыкли жить самостоятельно, что, и съехавшись, не считали нужным посвящать друг друга в дела, не имеющие отношения к их совместному проживанию. Привычка звонить друг другу без надобности так и не возникла. А может, дело не в привычке, а в том, что у них не было необходимости лишний раз слышать голос другого? Стив вообще берег каждую минуту. Ему написать эсэмэс было быстрее и проще, чем набрать номер, ждать ответа, обмениваться лишними словами типа «привет» или «пока».

Ровно в ту минуту, когда Эйлин пыталась вспомнить, когда же она с ним разговаривала «живьем», скрипнула задняя дверь и послышался звук текущей воды.

Девушка встала с дивана и заглянула в кухню:

– Привет.

От неожиданности Стив чуть не выронил чайник, вода расплескалась по всей столешнице, он громко и грубо выругался.

– Ты что?! Нельзя так пугать людей. Я чуть не описался. – Стив поставил чайник на подставку, щелкнул выключателем. Внутри чайника началась работа: там зашипело, забурчало и забурлило. – Давно не виделись. Я думал, ты меня бросила.

Он говорил тоном обиженного ребенка, не глядя на нее и собирая бумажным полотенцем лужицу вокруг раковины.

– Не говори глупостей. Просто у меня, как, впрочем, и у тебя, ненормированная работа.

– У тебя новый подзащитный?

– Нет. Пока ничего официального, – пожала плечами Эйлин.

– Тогда почему тебя не бывает дома?

– Я же сказала, что какое-то время поживу в доме отца. Туда часто наведывается полиция, кто-то должен открывать им дверь. Я нашла кучу фотографий и газетных вырезок. Они могут привести к разгадке, но сначала их надо рассортировать. Не могу же я это делать в моем служебном кабинете в «Митчелл и Митчелл», а здесь, – она развела руками вокруг себя, – здесь просто негде.

– Ну да. Ну да. Тут двоим-то тесновато, а еще и наследие твоей бабушки – это явно перебор.

– Эйлин нахмурилась.

Он заметил это и поспешил сменить тему:

– Нет, все в порядке. Я все понимаю. Как-то дело продвигается?

– В целом – да, но медленно. Там несколько направлений. Полиция занимается опознанием скелета мужчины и пытается понять, что привело его в наш дом. До младенца, похоже, вообще никому дела нет, а меня как раз этот момент интригует больше всего.

Как будто согласившись с ней, рычажок на чайнике щелкнул, и чайник затих.

Стив раздвинул небольшой завал из айтишных журналов, лежавших в беспорядке на низком столике перед диваном. Эйлин попыталась помочь и сложить периодику в аккуратную стопочку, но Стив буквально набросился на нее:

– Ни-ни-ни. Этот хаос только кажущийся. Они все мне нужны и лежат в конкретном порядке. Вот, – он указал на два расчищенных островка на поверхности стола, – поставь сюда.

Они сидели рядом на диване, дымящиеся чашки с чаем перед ними.

– Извини, Стив, я не спрашиваю тебя о твоей работе не потому, что мне неинтересно, чем ты занят, но, когда ты начинаешь о ней говорить, мне кажется, что я не знаю английского.

Он улыбнулся.

– Не беда. Тебе и не нужно разбираться в специальной терминологии. И вообще, должно же быть что-то на свете, чего ты не знаешь.

– О, дорогой мой, я много чего не знаю. Например, почти ничего не знаю о своей семье. Вот ты знаешь, кем был твой прадедушка?

– Нет. – Он поднес чашку к губам. Подул на нее и, решив, что чай еще слишком горячий, аккуратно поставил в центр расчищенного для нее места.

– И я тоже. Даже дедушку толком не помню. Он умер, когда я была подростком. Тогда вообще смерть – как смерть не воспринималась. Вроде как уехал человек куда-то и долго не возвращается. А у тебя тети, дяди есть?

– Есть, – кивнул Стив.

– А про них ты что-нибудь знаешь?

– Мало. Они живут где-то не то в Канаде, не то в Австралии. Кстати, мне тут какой-то фильмец попался про миграцию англичан в Австралию. В пятидесятых, уже после Второй мировой войны. Представляешь? Мы привыкли к тому, что народ за лучшей жизнью к нам на Альбион прет, а тут, оказывается, такой отток происходил в те годы. Кстати, местное население относилось к «понаехавшим» чуть лучше, чем американцы к черным рабам. У них даже паспорта по прибытии отбирали. Не помню, на три года или на пять. Не важно. Короче, белые британцы – дешевая рабсила. Как тебе?

– Да уж. – Эйлин кивнула. – С тех пор мир ненамного улучшился. Как мама?

– Что мама?! Как всегда, скрипит и волнуется: поел ли я.

– А ты поел?

– Нет. А ты? Только имей в виду, – он положил руку ей на плечо, – холодильник пуст. Ты же не предупредила, что придешь.

– Да я, собственно, не за едой пришла. Не хочу обращаться в передачу «Найти человека» или в полицию. Хочу сама. Ты мне поможешь?

– Ну, в принципе, могу. А тебе срочно? У меня тут работа…

– …срочная, – закончила она за него. – Ладно, не заморачивайся. Я сама. – Эйлин потянулась за чашкой и ненароком задела журналы. Они веером разлетелись по полу. – Ой, извини. Ты же знаешь, я иногда бываю такой неуклюжей.

В чашке оставалось до половины чая. Эйлин поднялась с дивана, отнесла ее на кухню, поставила в раковину. Мыть не стала.

– Ладно, мне пора! – крикнула она Стиву.

– Ты возвращаться-то собираешься?

– Конечно. Как только пойму, что случилось у меня в доме. И, пожалуйста, сними эту чертову тряпку с двери. На ней пыли больше, чем на улице.

Визит оставил неприятный осадок. Что-то в их отношениях не так. Оливия сразу поставила бы диагноз, но обсуждать эту тему с подругой Эйлин не хотела. Да она и сама знала ответ, но как-то суеверно боялась его озвучить. Любовь прошла? А была ли она? Скорее, отношения со Стивом можно назвать химической реакцией. Две молекулы в океане человеческих судеб встретились, столкнулись, обменялись каким-то зарядом энергии и, похоже, отправились каждая в свой самостоятельный путь, так и не слившись в единую клетку.

Глава 23

Оливия

Эйлин, наверное, в десятый раз перекладывала с места на место газетные вырезки из чемоданчика Габби. Чаще всего попадались репортажи со скачек, в которых выезжала лошадь ее брата Ника, но никогда не приходила первой. Следующими по количеству были заметки, свидетельствующие об участии Габби в благотворительных базарах, и анонсы о датах открытых дверей в усадьбах каких-нибудь знаменитостей; среди прочего было несколько публикаций рекламы нового сорта пива, выпущенного семейной пивоварней, и прочие новости из тех, что назавтра уже не новость, а обертка для рыбы с картошкой[13].

Она еще раз перечитала вырезку из «Бристоль ньюс», где говорилось об исчезновении Надин Купер.

«Оставленные на берегу вещи – это еще не доказательство смерти их владельца, – размышляла Эйлин, – интересно, а кто-нибудь из английской полиции опрашивал людей, с которыми Надин общалась на курорте в Греции? Например, эту ее соседку по номеру в гостинице – Джемму Стар».

Мысль еще не до конца сформировалась в голове, а сама Эйлин уже нажимала кнопку быстрого набора номера Оливии.

– Что еще нашла? – как всегда, без приветствия спросила подруга.

– Если ты не очень занята… – начала Эйлин, все еще пытаясь сформулировать свою просьбу, – если у тебя есть время, то…

– Эйл, кончай мямлить. Говори, что надо, а время я найду. Ты же меня знаешь.

– Знаю. Так вот, я тут подумала, конечно, тридцать лет спустя нелегко делать работу, которую, как мне кажется, полиция не сделала тогда, но попробовать-то можно.

– Нужно! – подтвердила Оливия. – Я к тебе или встретимся где-нибудь на нейтралке?

– Давай ко мне. Тут и компьютер, и принтер. Все под рукой.

– Принято. К Стиву? Или ты все еще в Клиф-Хаусе пасешься? Болтаешься там, как горошина в погремушке. Не страшно?

– Да нет. Я как-то уже привыкла. Даже приятно побыть одной. Хожу по половине, которая перестраивается, представляю, как оно там все будет, когда строители закончат. – Тут я с твоим братом согласна, – подхватила Оливия, – в сочетании слов «строители» и «когда» главным является когда. Кофе привезти?

– И какие-нибудь сэндвичи. Возиться на кухне нет охоты.

– А когда она у тебя была? – весело парировала Оливия и отключилась.

Эйлин аккуратно расправила на стекле сканера кусок старой газеты, накрыла крышкой и нажала кнопку COPY. Внимательно осмотрела результат, осталась им вполне довольна и сделала еще две копии. Оригинал, стараясь не перегибать лишний раз, убрала в жесткий конверт. Вернулась к компьютеру, нашла нужный файл и тоже отправила его на печать.

К приезду Оливии большой кухонный стол был сервирован двумя тарелками и двумя чашками. С левой стороны каждого прибора лежали салфетка и распечатанные листы, а с правой, лезвием к тарелке, столовый нож.

Эйлин еще раз взглянула на сервировку, взяла с подоконника горшочек с цветущим «декабристом» и поставила его на середину стола.

– Очень изысканно. Ты еще и колдунья. Как тебе удалось заставить «декабрист» цвести в июне? – прокомментировала Оливия, ставя рядом с цветком картонный поднос-зажим с двумя бумажными стаканчиками «Коста-кофе» и вынимая из рюкзачка пластиковые пирамидки с сэндвичами.

– Это не я, а Дороти. Она с растениями разговаривает, как отец с пивным солодом.

– Да, с любимыми вообще полезно разговаривать. Тебе с курицей или с тунцом?

– Все равно.

– Тогда по-братски.

Оливия сорвала защитную обертку с упаковок и разложила половинки по тарелкам. Эйлин перелила кофе из бумажных стаканчиков в приготовленные чашки.

– Что ты делаешь?! – шумно запротестовала Оливия, – Теперь я не знаю, где мой. Мой же с сахаром.

Эйлин отхлебнула из своей чашки, скривилась и протянула ее подруге:

– Этот твой. Как ты можешь пить такую гадость? Сахар же убивает вкус кофе.

– Но за это его ни один суд не отправит в тюрьму. – Оливия прищурилась и высунула язык.

У Эйлин, как всегда при виде светло-кофейного обрамленного облаком мелких кудряшек – наследие папы-марокканца – личика, поднялось настроение.

– А это что? – Оливия ткнула пальчиком в листы А4, лежащие рядом с ее тарелкой.

– Это бизнес-план. Следующий этап нашей работы. – Эйлин подняла со стола свои копии.

Расправившись с сэндвичем и сделав большой глоток остывшего кофе, Оливия подняла копию газетной вырезки ближе к глазам.

– Тут сказано: «Джемма Стар, 27 лет, подруга и сослуживица Надин, – они вместе приехали на отдых и делили номер в гостинице…» – Она подняла глаза от текста. – Чего тут мудрить? Ищем подругу и сослуживицу.

– Ты ж моя умница, но… как?

– Эйлин, чему тебя пять лет в Оксфорде учили? «Кто-где-когда» – это формула любого поиска. Что имеем? Кто: Джемма Стар. В 1993 году ей было двадцать семь. Прибавляем семь – значит, в двухтысячном ей тридцать четыре, и еще двадцать два – получаем: сейчас ей пятьдесят шесть. Вполне еще активный возраст.

– И?.. – Эйлин пожала плечами.

– Спокойствие, главное – спокойствие. У нас еще есть «где». Мы знаем, что в то время она жила в Бристоле. И ответ на вопрос «когда» лежит там же – в 1993 году. Нам бы еще к этому «где» добавить адресок.

Оливия вдруг порывисто вскочила и бросилась к своему рюкзачку. Достала лэптоп, и пока ошеломленная ее стремительностью Эйлин с удивлением смотрела на подругу – та уже водила своим красивым пальцем с розовым ноготком по клавише поисковика.

– Так, – комментировала она свои действия, – находим списки избирателей. Отлично. Теперь вводим «Бристоль». Эйли, ты не знаешь, он в графстве Сомерсет или Глостершир?

– Ни там и ни там. Это церемониальное графство[14].

– Ну ты даешь! Даже географию знаешь. Ладно. Не суть важно. Я уже нашла. Вот, – она кивнула в сторону экрана, – списки избирателей Бристоля за 1993 год. Так, идем дальше по списку, О, П, Р, С. Так… этих пропускаем… Со, Сп, Ср, Ст… Стансон, Стамвелл, Стапп. Есть! Попалась! Стар! Джемма Сильвия. Дом 32 по Баттерфлай Лэйн[15], южный Бристоль.

– Оли, ты гений. Снимаю шляпу.

– Погоди. Еще надо выяснить, не выходила ли она замуж, не меняла ли фамилию, место жительства и все такое.

– Эйлин в нетерпении заерзала.

– Слушай, не мельтеши. Займись чем-нибудь, пока я тут копаюсь.

– Хорошо. Кофе мы допили, – как бы разговаривая сама с собой, Эйлин поднялась со стула, – сделаю-ка я чай.

– Прекрасная идея.

Английская церемония заваривания чая гораздо короче японской, но и этого времени вполне хватило на то, чтобы Оливия отодвинула от себя компьютер и с довольным видом откинулась на спинку стула:

– Поздравляю. Мисс Стар как была звездой – так звездой и осталась. Фамилию не меняла, живет там же, по тому же адресу.

– Как же такое постоянство помогает в деле розыска. Все бы так. – Эйлин не скрывала воодушевления.

Договорились, что в Бристоль она поедет одна. Айван Грасс затевал какой-то новый проект, и всем сотрудникам газеты предписывалось быть в редакции. Плюс они с Карлом планировали пойти вечером в «Кот и Скрипку». Оказалось, что Карл там никогда не был. Оливия настояла на том, что, если Карл планирует стать величайшим гастрономом, он просто обязан знать кухню конкурента. У самой же Оливии был не столько гастрономический интерес, сколько романтический. Интерес к этому высокому, стройному, рано поседевшему мужчине у нее принимал все более личный, нежели профессиональный характер.

Глава 24

Джемма

Трасса Торки – Бристоль не отвлекает внимание водителя какими-либо захватывающими дух видами. По обеим сторонам М-5 тянутся мягкие горбики пригорков, покрытых густой зеленью травы. Лениво пасущиеся черно-белые коровы не добавляют динамики пейзажу. Склоны, на которых гуляют овцы, выглядят более оживленными. На них тут и там видны белые точки лежащих толстых мамаш-овечек, рядом с каждой резвится парочка недавно родившихся ягнят. Звуковым фоном к этой пасторали висит монотонный гул восьмирядной магистрали.

Оливия – настоящий следопыт. Вчера она еще и номер телефона Джеммы Стар раскопала. Тут уже, правда, пришлось воспользоваться услугами ее друга хакера, но Оливию совершенно не смущает такой способ добычи информации. Эйлин, будучи представителем закона, подобные методы не должна поощрять, но она усердно делает вид, что не знает о них.

Эйлин решила не прикидываться ни соцработником, ни представителем статистического агентства, а честно представилась женщине своим именем: Эйлин Колд – адвокат из Торки. Правда, она сразу добавила, что причиной, по которой она ищет встречи с мисс Стар, является не служебный интерес, а чисто личный.

– Я племянница одной из ваших старых подруг. Пытаюсь разыскать тетушку. В семейном архиве сохранились кое-какие фотографии. Возможно, вы мне поможете разобраться в том, кто на них запечатлен.

Джемма не успела открыть рот, чтобы спросить, кого именно Эйлин ищет и как узнала ее номер телефона, как та вежливо сказала, что у нее есть и адрес мисс Стар и что, если та не возражает, она навестит ее завтра утром.

Еще больше ошарашив и заинтриговав немолодую женщину, она нажала кнопку отбоя.

* * *

Баттерфлай Лэйн оказалась в южном пригороде Бристоля, чему Эйлин искренне порадовалась. Не надо ехать через весь город и кружить по незнакомым районам. GPS-навигатор аккуратно привел Эйлин на улицу Драгонфлай[16], предложил свернуть направо и объявил о том, что цель поездки достигнута.

Эйлин мягко притормозила на парковочном месте у дома № 32.

«Похоже, до застройки здесь текла речушка или были заливные луга. Оттуда и все эти цветочно-стрекозьи названия. Не иначе как архитектор был немного еще и поэт», – отметила для себя Эйлин.

С хорошим настроением она вышла из машины и направилась к небольшому двухэтажному домику, брату-близнецу остальных четырех домов этой короткой улочки.

Не успела она протянуть руку к звонку у двери, как за ней раздался веселый лай, явно зовущий хозяйку поторопиться. Затем послышались приближающиеся шаги, и дверь открылась.

Эйлин пришлось опустить глаза, чтобы поздороваться с хозяйкой дома. Та, низко пригнувшись к полу, старалась удержать собачку, рвущуюся навстречу гостье.

– Не бойтесь, он не кусачий. – Джемма подхватила песика на руки.

Ровно на уровне глаз Эйлин возникли две черные бусины, и розовый язычок тянулся к ее щеке. Эйлин не могла сдержать слезы. Пес был почти полная копия ее Чипса. Тоже фокстерьер, тоже с бородой кирпичиком и такими же ушками – одно белое, другое светло-кофейное.

– Ой, какой же ты сладкий! – воскликнула она. – И как же тебя зовут?

Она гладила жесткую шерстку на собачьей мордочке. Хозяйка сделала шаг назад, но пес вытягивал шею и все еще пытался облизнуть Эйлин.

– Вы уж его извините, он такой любвеобильный.

– Что вы, что вы! Я сама собачница и знаю цену собачьей любви. – Эйлин вытерла мокрые щеки. – У меня три года назад погиб вот точно такой же фоксик.

– Заболел?

– Нет. Стал жертвой догхантеров.

– Ужас какой! Мы с Биком только на поводке гуляем. Правда, Бик? – Хозяйка чмокнула пса в макушку и поставила его на пол. Тот еще пару раз крутанулся вокруг себя и весело засеменил в сторону гостиной на свою лежанку.

– Что ж, – хозяйка сделала приветственный жест, – последуем за ним?

– С удовольствием.

– Если вам нужен туалет, не стесняйтесь – воспользуйтесь, дорога-то у вас длинная была. – Она указала на дверь рядом с узкой лестницей, ведущей на второй этаж.

– Нет-нет. Я в порядке, не беспокойтесь.

– Ну да. Вы еще молоденькая, а я уже долго терпеть не могу.

Эйлин внутренне закатила глаза: «Так. Теперь будем долго и нудно говорить о здоровье».

Джемма как будто прочитала ее мысли:

– О здоровье – это у меня профессиональное. Как-никак, а я в медицине тридцать пять лет, и еще десять впереди.

– Почему десять впереди? – не сразу поняла Эйлин.

– Так ведь пенсионный возраст опять подняли. Я-то планировала к шестидесяти обрести свободу, а теперь еще пяток накинули. К тому времени, когда вы на пенсию будете выходить, его еще пару раз поднимут. Есть стимул жить долго. – Джемма горько усмехнулась. – Вам чаю или кофе? – предложила она.

– Если не затруднит, то чай.

– Молоко, сахар?

– Спасибо. Только молоко.

Эйлин присела на корточки рядом с собачьей лежанкой. Она нежно теребила ушки песика и шептала какие-то ласковые слова, которые тот безусловно понимал и благосклонно принимал, прикрыв глазки.

– Итак, кого вы ищете? – спросила Джемма, ставя на столик перед диваном две дымящиеся чашки чая. Эйлин поднялась во весь рост, прогнулась и растерла поясницу. – Что? Утомила долгая дорога?

– Да. Почти три часа.

– Ну, значит, очень надо было. Вы меня еще больше заинтриговали, – улыбнулась Джемма.

Эйлин, все еще держась за спину, повесила сумку на подлокотник дивана и неуклюже присела рядом. Она тянула с началом разговора. Вроде бы за время пути, как ей казалось, вопросы и их последовательность наметились, но она не ожидала встречи ни с двойником Чипса, который так ярко напомнил ей ту преданность и любовь и боль утраты, которая, оказалось, до сих пор сидит в сердце; ни с довольно миловидной, вполне еще моложавой женщиной. Почему-то Джемма представлялась ей расплывшейся и неухоженной «теткой». Права была Габби, когда в детстве наставляла внучку: «Поспешай медленно». Нечего было так спешить. Надо было к адресу и к номеру телефона еще и справки навести: чем Джемма занимается, где работает.

Теперь, чтобы найти тон разговора, ей нужна была пауза.

Эйлин решила не хитрить и рассказать все как есть. Ну, почти все как есть.

– Извините, мисс Стар, я немного растерялась. Дело в том, что я буквально на днях узнала, что у моей матери была сестра и, соответственно, у меня есть тетя. Но мама умерла, когда мне было десять лет. Бабушка – ее свекровь – страдает деменцией и живет в доме для престарелых, так что от нее тоже толковой информации не добиться. В мой последний визит у нее наступило легкое просветление, и в разговоре она упомянула имя Надин Купер. Девичья фамилия моей мамы Ричардсон. Я никогда прежде не слышала имя Надин, да и что я могла слышать или запомнить, будучи совсем ребенком. В доме сейчас идет большая реновация. Нашлись письма, фотографии и вырезки из газет, и у меня возникло желание разобраться со своей генеалогией. Вот. Эдакое наивное девичье любопытство. – На этом месте Эйлин решила, что для начала разговора она выложила на стол достаточно карт, пора бы услышать и противоположную сторону.

Мисс Стар, положив ногу на ногу, обнимала колени, слегка поглаживая их. В ритм рукам она покачивала головой, как бы соглашаясь с Эйлин. Видно было, что внимательно выслушивать собеседника было ее профессиональным навыком.

– Как известно, любопытство сгубило кошку, – прокомментировала она рассказ Эйлин. – Я вас услышала, непонятным остается одно: меня-то вы как нашли?

Эйлин была готова к этому вопросу. Она расстегнула свою сумочку, вынула оттуда фотокопию газетной статьи тридцатилетней давности и протянула ее через столик собеседнице.

Та быстро пробежала глазами текст и вернула его Эйлин.

– Так вот о чем вы… Ну что ж… Помню я Надин. Помню очень хорошо. Такие личности из памяти быстро не выветриваются. Но дело в том, что рассказать-то мне вам нечего. Мы с ней подружились почти сразу, как только она приехала в Бристоль и начала работать в нашем госпитале.

– Как? Она работала в госпитале? – Эйлин не могла скрыть своего удивления.

– Ну да. Я уже без малого сорок лет работаю сестрой в отделении интенсивной терапии в госпитале Святого Микаэля.

– Моя тетушка тоже была медсестрой? В заметке сказано, что вы были коллегами.

– Не совсем. Она работала в административном блоке.

– И как вы с ней пересеклись и подружились?

– Ну, дружбой это не назовешь. Наши отношения были улицей с односторонним движением. Она была не то чтобы скрытная, а как бы это сказать… закрытая, что ли. Даже подвыпивши, не сильно откровенничала. Я уже тогда жила в этом доме. Мама умерла незадолго до появления Надин. Там, – она подняла руку, указывая на потолок, – вы не смотрите, что дом кажется маленьким, он у меня узкий, но длинный, и наверху три спальни. Мне было очень одиноко в нем, и я решила взять постояльца, вернее постоялицу. Повесила объявление на доску в столовой для персонала – у нас же много стажеров практику проходит, всем жилье нужно, – и буквально на следующий день она позвонила.

Когда Надин пришла знакомиться, я в нее тут же почти влюбилась. Да что греха таить: влюбилась, и сразу. Тихой завистливой любовью. Так девочки-школьницы влюбляются в кинозвезд. Она и походила на какую-нибудь американскую актрису. Роскошные каштановые кудри до плеч, тяжелый макияж даже днем. И одевалась по-американски. Мы все носили юбочки да кофточки, а она носила широкие шорты до колен, толстые колготки и длинные пиджаки. Она умела шить и одевалась так, будто только что вышла из «Либерти» или «Харродса»[17]. Мужики на нее головы сворачивали.

– Надо понимать, женская половина персонала к ней относилась более прохладно.

– Что вы, совсем наоборот. Страсти вокруг нее кипели. Кто-то сразу ее принял и, как я, восхищался ее раскованностью и независимостью. Кто-то, наоборот, считал ее шлюхой и хищницей – охотницей за богатым мужиком. Что греха таить, врачи тогда были очень обеспеченными людьми.

– То есть вы считаете, что она специально пошла работать в госпиталь с целью найти себе состоятельного мужа, а не из-за желания помогать больным и страждущим?

– Конечно. Я же вам говорю: она работала в административном блоке. Архивы. Истории болезней. Канцелярщина, одним словом. Компьютеров-то тогда еще не было. Все хранилось в папках на стеллажах и вносилось в гроссбухи. Вот она там и сидела. Выдавала справки и ответы на всякие запросы.

– Не сказать, что очень захватывающая работа.

– Если честно, я и тогда удивлялась: какого черта она там сидит. Говорю же: девушка она была яркая, свободолюбивая, неболтливая. Но! За все время нашего с ней общения я так и не поняла: то ли ее скрытность была напускной, эдакий флер загадочности для пущей привлекательности, то ли у нее в прошлом было что-то такое, что она ни под какими пытками не выдала бы. Что-то черное, вы понимаете, что я имею в виду?

Эйлин кивнула:

– Но, судя по тому, что отдыхать в Грецию она поехала с вами, а не с богатым доктором, план поимки такового не состоялся.

– Между нами говоря, я тоже была удивлена, что за эти годы она так и не женила никого из них на себе. Знаете, как бывает? Человек предполагает, а Бог располагает. Может, в планах и был богатенький хирург или кардиолог, но роман-то завязался у нее с человеком, далеким от медицины.

Эйлин склонила голову и подняла бровь.

– Что значит «далеким от медицины»?

– Ну, с одним из посетителей. У него сестра лежала в онкологии. Кажется, он хотел показать ее какому-то частному врачу в Лондоне или даже в Европе. Пришел взять историю болезни, увидел Надин и… забыл, за чем приходил.

– Влюбился? – Эйлин покачала головой.

– Еще как! Он буквально потерял голову и стал ходить к сестре ежедневно ближе к окончанию рабочего дня. Это у нас, у персонала, работа по графику, а администраторы четко с девяти до пяти. Так вот, он приходил к сестре к четырем, а без четверти пять уже стоял у служебного выхода. Боялся красотулечку нашу пропустить. Я даже ревновала. Скучно было домой одной идти, да и дома тоже было одиноко. Я же не для того себе квартирантку взяла, мне ее деньги даром не нужны были, мне тепла человеческого в доме не хватало. Но Надин на раздачу простого человеческого тепла была не щедра. Говорю же – эгоистка. Себе на уме.

Эйлин слушала, и перед глазами вставала картина той девичьей дружбы-ревности-зависти, которая чаще всего приводит к душевным болям и даже к трагическим финалам.

– И что же? Сложилось у них? Он ей предложение сделал? Она за него замуж вышла?

– Как бы не так. Поматросила его и бросила. И в самый для него тяжелый момент. Когда сестра его все-таки умерла. Подождите, сейчас вспомню, как ее звали… Как-то на Сэ… Такое имя не самое обычное. Сюзанна… Стефани! Вот как ее звали! Сте-фа-ни. Красивое имя. И совсем молоденькая была. Почти наша ровесница. Рак – он же не выбирает. Ему, подлюке, все равно кого сгубить. Старуху или ребеночка.

– Да… – Эйлин снова кивнула и развела руки в стороны. – Так что же? Роман с Надин заглох?

– Уж как там у них не сложилось, я не знаю. А только пришла Надин как-то домой поздно и в хорошем настроении. Сказала, что все, пора в отпуск ехать. Устала она от всего. Сказала, что если ехать вдвоем, то и веселее, и дешевле получается. Я так обрадовалась. Знаете, Эйлин, я такая дурочка была. Я не понимала, что с красивыми лучше не дружить. Что они своим блеском все внимание на себя забирают. Я так обрадовалась, что мы с ней наконец-то вместе время проводить будем, что на следующий же день пошла к главному нашего отделения, наплела бог знает что. Отпуска-то у нас летом дают в основном семейным и тем, кто с детьми, – но я так его разжалобила, что он меня отпустил.

Она надолго замолчала. Морщины на ее лице разгладились. Глаза наполнились какой-то тихой радостью. Взгляд стал мечтательным. Мисс Стар прикрыла глаза, вспоминая то время, как будто листала картины той поездки. Потом вдруг вся собралась и сказала, как припечатала:

– Я до сих пор не верю, что она погибла.

– Почему же? – осторожно поинтересовалась Эйлин.

– Да надоело ей все.

– Что вы имеете в виду? Суицид?

– Зачем такой красотке убиваться? Думаю, она малость запуталась в романах и в планах на будущее да и решила начать все с чистого листа.

– Возможно… возможно… Жаль. Спасибо за рассказ. – Эйлин поднялась с дивана. – Можно еще один вопрос?.. – Она убрала в сумочку копию заметки и достала выцветшую фотографию. Протянула ее Джемме. – Кто запечатлен на этой фотографии? Вы знаете этих людей?

– Ой, откуда она у вас? Это же Надин, Эрик и я. Какие же мы красивые. Молодые.

– Да вы и сейчас красавица. – Эйлин знала: мелкая лесть всегда приятна любому человеку в любом возрасте. – А кто такой Эрик?

– Так он и есть брат той Стефани.

– Фамилию не помните?

– Нет, боюсь, не помню. Какая-то простая: не то Браун, не то Батлер… может, Бейкер? Извините. Не припомню. Он в моей памяти только именем сохранился.

– И на том спасибо. Извините, что отняла у вас время.

– Уж какие тут извинения. Такой путь проделали, а толком так ничего и не узнали.

Эйлин направилась к входной двери. На прощание опустила глаза на лежанку, где, уютно свернувшись клубочком, спал пес.

Глава 25

Харви Лукас

Ночью прошел дождь. Эйлин с Оливией бежали молча, сосредоточенно вдоль моря по мокрому, крепко укатанному ночным приливом песку. Добежали до изгиба берега, где пляж упирался в забор, отгораживающий лагуну. Там за забором водная гладь была расчерчена на сектора деревянными мостками. По обе стороны каждого из них тихо покачивались пришвартованные катера и яхты. У ворот на территорию пристани стоял киоск с напитками. Девушки замедлили бег, подошли к нему, взяли по стаканчику кофе и повернули в обратную сторону, к центру набережной. Пошли уже спокойным, прогулочным шагом, не спеша прихлебывая горячий напиток.

– Хоть и лило всю ночь, а горелым все равно пахнет.

– Не понимаю, как это могло случиться! – искренне воскликнула Эйлин.

– И как по заказу. Стоило тебе на один день уехать из города – и ву-а-ля, такое происшествие. Тебе почаще надо отлучаться, тогда и у тебя, и у меня работа будет, – рассуждала Оливия.

Они почти подошли к тому месту, где еще совсем недавно стоял фургон уличной еды «Хэппи Бургер». Оливия, как собачка, потянула носом.

– Как вегетарианка я терпеть не могу запах жареного мяса, а уж тут и подавно. – Оливия скривила свои красивые губы. – Как вообще такое могло произойти?! Кстати, тело, найденное в сгоревшем фургоне, еще не опознали. Может, это вовсе и не Харви Лукас.

– Может быть, – задумчиво согласилась Эйлин, – но от этого не легче. Все-таки человек погиб.

– Говорила мне бабушка… – вздохнула Оливия, снимая резинку с волос. Тряхнула головой, и крутые спирали, сверкнув на солнце, рассыпались ореолом вокруг ее точеного личика. – «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сейчас». Ведь еще тогда, когда ты занималась делом Лиз, выяснилось, что Харви не только бургерами торгует, но и наркотой. Если честно, я очень надеялась, что ты вернешься и прихватишь его за жабры, а заодно и весь наркобизнес.

– Вот прямо весь? – Эйлин усмехнулась. – Ты слишком большого мнения обо мне. Мне это льстит.

– Ну, хотя бы в одном, отдельно взятом захолустном прибрежном городишке. О'кей? Вечно ты к словам цепляешься.

– Работа у меня такая. А городок наш не такой уж и захолустный. – Эйлин погладила подругу по плечу в знак примирения.

– Знаешь, Эйли, я тебе прямо скажу: ты совсем обуржуазилась в своей конторе «Митчелл и Митчелл». – Она произнесла это название с делано-аристократическим акцентом, где звуки «т» и «ч» сливались в одно шипящее «щ». – То одно у тебя дорогостоящее дело, то другое. А теперь Харви пропал. Надо понимать, что с ним и концы в воду. А ты же обещала, – она даже ножкой топнула, – я думала, мы такой шум поднимем. У меня и материал уже был почти готов.

– Ты помнишь, кем я тогда была? Студенткой-выпускницей юрфака. Диплом писала. А теперь я адвокат, а не следопыт-самозванец. Мое дело – защищать обвиняемых. Это ты все не можешь сдержать свой журналистский азарт, все тебе надо преступление раньше полиции раскрыть.

– Если мы – пресса и медиа – не будем полиции на хвост давить, они вообще перестанут мышей ловить.

– Ой-ой! Много на себя берете, госпожа Мышеловка! – Эйлин весело подтолкнула подругу локтем в бок.

– Я, конечно, понимаю: кидаться в расследование еще рано. Еще вон, – Оливия кивнула в сторону обгорелого фургона, – и пожарище толком не остыло. Не то что мой кофе. – Девушка в сердцах швырнула пустой стаканчик в сырую кучу досок.

– Эй, Оли, ты что делаешь?! Ты же картину вещдоков портишь.

– Да ладно тебе. Какие уж там вещдоки? Друг твой Хикманн здесь вчера целый день только что на карачках не ползал – здоровенный мешок всякого мусора собрал, а толку-то что?! Ты же его знаешь. Ничего не говорит. Даже на пресс-конференции отделался общими фразами, и все. Эйли, я уже поняла, что ты не в теме, но частное мнение у тебя же есть? Ведь есть, правда? Поделись.

– Ну, – не спеша начала Эйлин, как бы подогревая интерес подруги, – я бы начала разрабатывать следующие версии… – Она замолчала и прошла вдоль полицейской ленты, заграждающей подступы к пожарищу. Сзади фургон представлял не менее жалкое зрелище. – Очевидно, газовый баллон, подключенный к плите, был полупустой. Иначе тут бы все разнесло к чертовой матери…

– Может быть, на это и был расчет? – предположила Оливия.

– Возможно. Но при условии, что это был поджог. А если несчастный случай… – Эйлин подняла с земли брошенный Оливией стаканчик.

– Тогда тело в фургоне наверняка Харви Лукас… – продолжила за подругу Оливия.

– …Если, конечно, у него не было сменщика. – Эйлин покачала головой.

– Нет. Харви всегда работал сам. Он же не столько бургерами торговал, сколько наркотой. Уверена, он никому не доверял.

– И правильно делал, – согласилась Эйлин и надолго замолчала.

Она отвернулась и от подруги, и от фургона и смотрела в сторону моря, откуда дул свежий ветерок без запаха гари.

– Эйлин, ну что ты вредничаешь?! Я же тебя знаю как облупленную. У тебя уже как минимум три версии есть, а ты… ты как воды в рот набрала.

– Не воды, а кофе, – возразила Эйлин. – Ну ладно, так и быть. Слушай. Если бы я занялась этим расследованием, я бы в первую очередь постаралась выяснить… Первое. Не умер ли кто-то недавно от передоза, и если да, то есть ли родственники, жаждущие мести. Второе. Возможно, в городе новый наркобарон. Не поделил с Лукасом сферы влияния, закладчиков и мелких уличных торговцев. Возможно также, что Харви отказался под него прогнуться… Мало ли какие у криминала интриги. Третье. Хороший дилер – как хороший агент MИ-5 или как агент КГБ – исчезает только для того, чтобы снова возникнуть где-нибудь на новом месте. С новым именем-фамилией, с новой легендой и со старыми проделками.

– Думаешь, сожженный труп – это не Харви? – не унималась Оливия.

– Думаю, что нет. Но, прежде чем ты ринешься в свой поиск, дождись результатов экспертизы. Твой дружок патологоанатом еще существует?

– А как же! Такие друзья на вес золота.

– Вот, и продолжай с ним дружить. Он твоя первая ниточка. Дальше клубочек сам покатится.

– Ладно. Поняла.

Девушки перешли пустынную набережную и вновь пошли по песку вдоль кромки воды.

Глава 26

Поиск

Эйлин прикрепила фотографию Надин с Джеммой и Эриком в самый центр пробковой доски. Та снова, как три года назад, заняла свое место на гвоздике над письменным столом. От изображения Надин потянулась красная шерстяная нитка к карточке «Моя семья». От изображения Джеммы нить вела к карточке «Госпиталь. Врачи», от третьей фигуры на фото – к карточке «Эрик. Стефани».

Оливия сидела в офисном кресле посередине комнаты, вертелась вместе с ним и при этом не отводила взгляда от доски. Всем своим видом она изображала задумчивость.

– Знаешь, что меня удивляет, – Оливия разговаривала как бы сама с собой, – из рассказа твоей бабушки мы знаем, что Надин оказалась в вашем доме случайно. Она гастролировала с передвижным театром. Труппа привезла в Торки рождественское представление. Это чистая случайность. Они могли давать представления где-нибудь в Брайтоне или Саутгемптоне, и она бы не попала в дом к своей сестре.

– Выяснить, поддерживали ли сестры отношения до того, тоже почти невозможно. Спросить не у кого. Да, Анна, судя по всему, приехала в Торки летом 1990 года, а Надин – и не стоит забывать ее бойфренда – была приглашена на рождественский ланч буквально через шесть месяцев после ее переезда. Были ли сестры в переписке все это время – мы не знаем. Никаких писем или телеграмм не сохранилось, – размышляла вслух Эйлин.

– Думаю, что тебе надо еще раз спросить отца, – посоветовала Оливия.

– Ни в коем случае. Мы с Дороти договорились, что обсуждать расследование с отцом я не буду. Он почему-то очень нервничает от этого.

– И тебе не интересно узнать почему? – Оливия по-утиному вытянула губы. Она многозначительно посмотрела на Эйлин, но та проигнорировала вопрос, только фыркнула:

– Если бы ему было что добавить, он бы это сделал.

– А если то, что он может сказать, лучше не озвучивать, то… удобнее прикрыться диагнозом диабета с высоким сахаром и давлением.

– Даже не думай продолжать в таком духе. Мы говорим о моем отце! – Эйлин метнула угрожающий взгляд в сторону подруги.

Оливия подняла обе руки в жесте «сдаюсь».

– О'кей, как скажешь. Но если нельзя задавать вопросы Генри, то надо поискать еще каких-либо участников того обеда. Кто мог там присутствовать? – произнесла она вполне обыденным и примирительным тоном.

– Странно, что полиция не поинтересовалась этим же у свидетельницы. Как ее там? – Эйлин стала перебирать карточки, еще не прикрепленные к доске. – Ага, нашла. Кейти Бланш. Дочка поварихи.

– А мне не странно. Полиция имеет способность задавать много ненужных вопросов, а там, где ответы могут потянуть за собой другие вопросы, они предпочитают помалкивать, – улыбнулась Оливия.

– Мы не будем искать Кейти. Давай рассуждать логически. Скорее всего, из не членов семьи на обед были приглашены важные, но одинокие гости. Неодинокие встречали бы Рождество в кругу своих семей.

– Логично. Кто у нас подпадает под определение «одинокие»? – Оливия раскрыла ладонь, приготовившись загибать пальцы.

– Скорее всего, викарий и доктор. А ведь я помню его… Я часто болела, и бабушка всегда его вызывала. Он в мое время был вполне еще не старым, а в 90-м году, наверное, даже и вовсе молодым.

Эйлин сняла с доски карточку «Госпиталь» и поставила рядом со словом «Врачи» пару вопросительных знаков.

– Погоди-погоди, – оживилась Оливия, – сейчас узнаем. – Она подняла с колен планшет и быстро набрала в нем: «Торки. Девон. Врачи».

– Не трать зря время. Мартин родился за десять дней до того Рождества. Наверняка Дороти помнит имя его первого врача. Если нет, я спрошу отца Патрика. Оли, а попробуй-ка найти мне Стефани и Эрика. Фамилия простая – то ли Батлер, то ли Бойлер. Что-то на «Б». Думаю, что они могут быть в тех же списках избирателей, что и Джемма Стар. Ведь если Стефани лежала в госпитале Бристоля, значит, она и жила где-то по соседству. Да и Эрик не мог каждый день издалека ездить навещать сестру и встречаться с Надин.

– Вот, Эйлин! Иногда я прямо лопнуть готова от зависти. Ну почему такие классные идеи приходят в твою голову быстрее, чем в мою?! С фамилией-то было бы полегче, но мы же не ищем легких путей. Если брат и сестра не только носили общую фамилию, но и жили по одному адресу, то это должно сильно облегчить наш поиск. Я очень надеюсь…

– Давай-давай. Не надейся, а действуй. – Эйлин направилась к выходу из комнаты, выбирая на дисплее телефона имя «Дороти».

Для разговора она вышла в сад. Дороти ответила после первого же гудка. Очевидно, она не расстается с телефоном. Связь оказалась на удивление хорошей. Эйлин слышала, как там, в далеком испанском саду, свистели и щелкали птицы. Их щебет смешивался с пением птиц в ветвях липы над головой Эйлин, и возникало ощущение, что обе женщины сидят рядом на одной скамейке на краю сада, почти у обрыва над морем.

Разговор был недолгим и все больше о здоровье. Эйлин рассказала о последнем визите к Габби, опустив подробности о страхах старушки относительно нежданного визитера. Дороти же уверяла падчерицу, что Генри чувствует себя гораздо лучше. Они почти закончили разговор, когда Эйлин вдруг спохватилась о причине звонка:

– Дороти, Дороти, погоди, не отключайся. Ты случайно не помнишь имя доктора, который принимал у тебя роды?

– Как не помнить?! Он был семейным врачом Колдов. Вообще-то рожала я в госпитале, но, как только Генри узнал о ребенке, он прислал Грегори, и с тех пор мы обращались только к нему. Он и у тебя был первым и единственным доктором. И Анну он вел. Пытался помочь, как мог. И Артуру – деду твоему – глаза закрыл тоже он. Твоя бабушка в нем души не чаяла и доверяла только ему. Там, правда, какая-то странная история случилась не то между ним и твоей матерью, не то с кем-то еще из семьи. Я не в курсе. Я тогда еще была в статусе любовницы. В дела клана меня не посвящали. – В голосе Дороти звучали нотки обиды и отчуждения.

«Господи, столько лет прошло, а она все еще не может забыть свою роль второй жены, – думала Эйлин. – И Габби тоже простить не может. До чего ж все злопамятные».

– Я поняла. А зовут-то его как? И можно ли его найти?

– Его имя Грегори Расселл. Он уже не практикует, но живет где-то рядом с Торки. В одной из рыбацких деревушек. Он всегда говорил, что его мечта – это уйти на покой дважды. Первый раз – запереть кабинет и никогда в него не возвращаться, а второй – сесть в лодку и уйти в море с удочкой.

– Мечты вполне понятные, – усмехнулась Эйлин.

– Его номер телефона есть в записной книжке в верхнем левом ящике комода, что стоит у двери в кухню. – Дороти дорвалась до любимого занятия: советы и разъяснения. – Там раньше телефон стоял. А потом его заменили беспроводные трубки во всех комнатах, да и ими уже перестали пользоваться. У всех теперь смартфоны.

– Я поищу. Спасибо.

Эйлин шла через сад назад в дом, глядя в экран телефона, проверяя, нет ли новостей. Неожиданно что-то больно ударило в плечо. Оливия не могла скрыть восторга, обнимала подругу, подпрыгивая и приплясывая:

– Я его нашла, нашла! Нашла!

– Кого? – не сразу поняла Эйлин.

– Как кого? Эрика Батлера! Кого же еще?!

Глава 27

Эрик Батлер

Решили на следующий день разделиться. Эйлин позвонила доктору, и тот согласился с ней встретиться. Дороти была права: поселился он в рыбацкой деревушке Гудрингтон в пятнадцати милях от Торки.

Эрик Батлер, как выяснилось, после смерти сестры переехал в Тонтон, чему Оливия была очень рада. До Тонтона езды меньше часа. Номер телефона Эрика не удалось найти, зато выяснилось, что он работает в отделе доставки супермаркета «Теско», развозит заказы по домам. Ограничения, созданные пандемией, давно были сняты, но востребованность данной услуги не падала, наоборот – росла. Возможно, народ обленился: даже в магазин выйти не могут. Но скорее, люди поняли удобство экономии времени.

– Я лично никогда бы не пользовалась доставкой продуктов. Мне надо самой выбирать. Я должна каждое яблочко покрутить, проверить, а с доставкой тебе привезут – что упаковщику под руку попадется, – заметила Эйлин.

– Это потому, что ты зануда и никому не доверяешь.

– Неправда. Я доверяю, но все перепроверяю. У меня работа такая, – обиделась Эйлин.

– Знаю-знаю. Тот редкий случай, когда не поспоришь.

Оливия позвонила в отдел доставки магазина и узнала, что у Эрика рабочий график через день. Обычные часы с 8:00 до 16:00. По окончании смены привозит фирменный фургончик на служебную стоянку, сдает ключи и накладные и уезжает на своей машине домой.

Оливия так увлеклась детективной деятельностью, что даже регистрационный номер его машины нашла.

– Просто удивительно, какими знаниями богат наш «Гугл», – ворковала она, не поднимая глаз от экрана.

Она хотела снова сыграть себя – то есть журналистку, делающую очередной репортаж о простых профессиях и людях, выбравших их. Но, посовещавшись, девушки решили, что в такой сценарий трудно вписывается интерес к Надин. И потому согласилисьс тем, что в разговоре с Эриком она будет просто племянницей-сироткой, которая разыскивает свою тетушку.

* * *

Оливия подъехала к служебной парковке без десяти четыре, легко нашла машину Эрика, огляделась по сторонам и порадовалась наличию скамейки у стены здания. Еще и под навесом. Удобно. Спасает курильщиков и от дождя, и от солнца.

Курильщик оказался только один, вернее одна – толстая неопрятная тетка в сером рабочем фартуке и с волосами, убранными в одноразовый чепец-сетку. Она одарила Оливию недружелюбным взглядом, криво улыбнулась, метнула окурок в ящик с песком и тяжелой походкой удалилась вглубь помещения. Оливия так и не поняла: то ли тетке не понравился цвет ее кожи, то ли перекур подошел к концу.

В 16:05 в ворота въехал крытый пикап. Его бока были оклеены гигантскими фотографиями. Ягоды клубники и вишни размером с человеческую голову вблизи выглядели довольно устрашающе.

Из фургончика вышел вполне еще крепкий мужичок лет шестидесяти. Чуть ниже среднего роста, с аккуратной стрижкой. Не менее аккуратная бородка при поворотах головы слегка искрилась сединой.

Одежда – чистая, но что-то выдавало в нем одинокого мужчину. Оливия сначала не поняла, что именно, а потом присмотрелась – рубашка была выстирана, но не выглажена.

Так как на стоянке у конторы не было других фургонов, Оливия сделала вывод, что это и есть Эрик Батлер, но решила еще подождать, пока он не освободится окончательно и не подойдет к своей машине. Он вошел и почти сразу же вышел.

Оливия так стремительно поднялась со скамейки и кинулась ему навстречу, что он, бедолага, чуть не потерял равновесие. Они одновременно схватили друг друга за рукава. Он – чтобы удержаться на ногах, она – чтобы задержать его. Посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Извините, я вас, наверное, напугала, – улыбнулась девушка.

– Такой красотой нельзя напугать, можно только ослепить, – хмыкнул Эрик.

– Ой, да вы мастер на комплименты, – она все еще держала его за рукав, – правда, жду я вас здесь не для того, чтобы их получать, а…

– Для чего же? – перебил он ее.

– Если вы не возражаете, я бы пригласила вас на чашку кофе, мне кажется, вы обладаете некоей информацией, важной для меня, – выпалила она скороговоркой.

– Только информацией? – Эрик хитро подмигнул.

«А мужичок-то явно ловелас. Неудивительно, что ему рубашки никто не гладит. Седина в бороду…» – промелькнуло у Оливии в голове.

– Да. Но мне бы хотелось рассказать суть дела в более комфортной обстановке. Я, когда сюда подъезжала, видела за углом паб.

– А… – потянул он, – «Королевские доспехи». Кухня там ужасная, но пиво неплохое.

– Я за рулем, да и вы, кажется, тоже.

– Ничего. Я и прогуляться могу после работы.

В пабе он явно был завсегдатаем. Провел Оливию через темный с низкими потолками зал, весело кивнул бармену, бросил комплимент официантке:

– Все молодеешь.

– Не так быстро, как твои подружки. – Женщина, как и многие представительницы этой профессии, не привыкла лезть за словом в карман.

Пройдя сквозь помещение паба, вышли на крытую веранду. Там стояли три или четыре столика. В этот час все они были пусты.

– Тут будет нешумно, – сказал он, отодвигая для Оливии стул.

«Старая школа, – подумала она. – Соблюдает манеры. Наверное, сам не курит, но зажигалку с собой носит».

– Так вам кофе? – спросил он.

– Я передумала. Если можно, я бы выпила чаю. Зеленого.

– Кто бы сомневался! Такие, как вы, себе во всем отказывают ради красивого отражения в зеркале. А зря. В мире существует масса вещей вкусных и приятных.

Он направился назад в общий зал к стойке бара.

Она смотрела ему в спину. Что-то в нем было фальшивое, но что – она не могла уловить. Наверное, его манера говорить. Эта развязность, за которой люди обычно прячут душевную рану или комплексы.

Он быстро вернулся и не успел устроиться за столиком напротив Оливии, как официантка внесла поднос с запотевшим высоким стаканом светлого пива, одиноким чайничком и непарной к нему чашкой.

– Вы меня заинтриговали, – промолвил Эрик и отхлебнул пиво. Тонкая полоска пены осталась у него на усах. Он облизнулся.

– Извините. Наша встреча произошла так спонтанно. Я – Оливия. – Она протянула ему через стол руку.

Он ее пожал, чуть привстав над стулом.

– Эрик.

– Я знаю. Эрик Батлер. Я вас искала.

– И нашли. Что дальше?

– Дальше… вы меня извините, но вы звено в цепи моего поиска.

Она вытащила из-под стула свой рюкзачок, немного в нем порылась и достала конверт. В конверте была та самая фотография Надин с Джеммой и Эриком. Она положила ее перед Батлером.

– Расскажите, кто здесь изображен и что вы знаете об этих женщинах.

Он мельком взглянул на фото и откинулся на спинку стула.

– Как к вам попала эта фотография и что вы, собственно, от меня хотите?

Его слегка шутливый, слегка развязный тон изменился. В нем появилась горечь.

– Все не так загадочно, как может показаться. Фото я нашла в семейном архиве, когда разбирала дом после смерти бабушки.

«Дай Бог здоровья бедной Габби. Я не имею в виду ее преждевременные похороны», – промелькнуло в голове.

– Теперь, после ее кончины, я осталась совсем сиротой. Мама давно умерла, а папа, – она повернула ладони к своему лицу, – папа у нас был марокканским моряком. Поматросил, так сказать… Но, как я поняла из семейных рассказов, у меня должна быть тетя. Случайно узнала, что она работала в Бристоле в госпитале. Мне удалось разыскать вот эту женщину, – Оливия ткнула пальчиком в фото, – она и сказала мне, кто мужчина на этой фотографии.

– Даже не помню, когда это фото было сделано. Да, тетушка ваша была та еще птичка. А эта, – он кивнул в сторону пальчика, все еще указывающего на Джемму, – эта была полиция нравов. Мне нравилась Надин. Да что там нравилась! Я был по уши влюблен в нее. Надин была восхитительная. Очаровательная. Непредсказуемая. Эта дура рядом с ней была просто синий чулок. Но она все время вклинивалась между нами. Даже здесь на фото стоит в середине. Она была одинока и, наверное, ревновала. Однажды напилась и стала говорить про Надин всякие гадости. Якобы Надин от меня что-то другое надо. А что может быть надо молодой, красивой девушке от такого же парня? Я, как видите, тоже был неплох собой.

– Да вы и сейчас вполне себе. Молодым фору дадите, – подбодрила его Оливия.

Он пропустил комплимент мимо ушей.

– Я тот роман никогда не забуду. Он был таким бурным, таким эмоциональным. У меня буквально сносило крышу. С одной стороны – красавица Надин, с другой – моя умирающая сестра. Мы со Стефани были очень близки с самого детства. Она была для меня всем. И вот теперь она уходила. У нее был рак. Быстрый, агрессивный. Он не хотел ее отпускать, наоборот, ежеминутно забирал последние остатки ее жизни. Я чувствовал острейшую боль и одновременно счастье, что на смену Стефани в мою жизнь входит Надин. Оливия, вы не можете себе представить остроту тех моих чувств. Горе и счастье, как теперь говорят, в одном флаконе. Даже больше. Ведь моя любовь к Надин позволяла еще и физическую близость. Ту, которую я никогда бы не смог испытать с сестрой. Вы понимаете, о чем я? – Он склонился над столом. Его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Оливии. Она инстинктивно отшатнулась. Он спохватился. – Боже, зачем я вам все это говорю?

Оливия молча пожала плечами.

– Все закончилось так же неожиданно, как и началось.

– Как?

– Через неделю после похорон Стефани Надин пришла ко мне и сказала, что разрывает наши отношения. Я был в шоке. Я умолял, унижался, я ползал на коленях. Она сказала, что поняла, что мои чувства не имеют к ней никакого отношения. Что я просто ищу замену сестре. Это все та ведьма Джемма ее накрутила. – Он со злобой ткнул ногтем в фотографию, все еще лежащую на середине стола. Ткнул так, будто хотел пробить в ней дырку.

Оливия быстрым движением придвинула фото к себе.

– Она настроила Надин против меня, – продолжал он. – Она увезла ее в Грецию. Это идиотское путешествие. Она хотела забрать мою Надин себе. Только самой обладать ею. Не удивлюсь, если узнаю, что она и утопила Надин или еще что с ней сотворила. – Он одним махом влил в себя остатки пива.

Над столом повисла неудобная тишина. Оливия лихорадочно думала над тем, как вернуть разговор в спокойное русло.

– У вас, наверное, сохранились фотографии вашей сестры?

– Конечно. Она всегда со мной. Вот. – Его правая рука нырнула во внутренний карман пиджака. Он достал старомодное, сильно потертое портмоне и извлек из него фотографию молодой женщины в очках.

– Надин тоже носила очки? – спросила Оливия, разглядывая фотографию.

– Нет.

– И что? Вы с Надин больше не встречались?

– Нет. В тот вечер мы не были близки, просто сидели, как друзья, – он ухмыльнулся горькой улыбкой, – как брат с сестрой. Я сделал чай, и мы его пили. Говорили о трудностях жизни, о превратностях судьбы. Она меня успокаивала. Я и правда немного успокоился и решил начать жизнь с чистого листа. Сделать ремонт, поменять занавески. Как будто бы в занавесках дело! Я собрал все вещи Стефани в две большие коробки и вызвал ребят из благотворительного фонда, помогающего больным раком. Я отдал им все ее платья, книги и украшения. Себе оставил только шкатулку, где лежали какие-то мелкие вещи: очки, ее водительские права, свидетельство о рождении. Сколько ни искал потом, ничего найти не смог. Вот только одна фотография осталась, и то потому, что я ее всегда с собой носил… – он помолчал, – и ношу.

– Можно, я ее сфотографирую?

Он с готовностью протянул Оливии фото.

* * *

Эйлин внимательно рассматривала фото. Она явно не одобряла царапины, оставленной ногтем Эрика. Оливия перехватила этот взгляд.

– Вот только, пожалуйста, без комментариев. Кто ж знал, что он так яростно отреагирует на фото тридцатилетней давности.

– Извини. Я не хотела. Просто подумала, что пока наше расследование не приближается к разгадке, а, скорее, наоборот…

– Да, – согласилась Оливия, – если верить словам Эрика, то Надин вполне могли убить на греческом пляже.

– …а если не верить, то у нас вполне может появиться новый персонаж под именем Стефани Батлер, – закончила за нее Эйлин.

– Что? Вот так просто? С одним свидетельством о рождении и водительскими правами? – удивилась Оливия.

– Учитывая, что Надин работала в архиве госпиталя, не удивлюсь, если заключения о смерти мисс Батлер там не обнаружится.

Глава 28

Доктор Грегори Расселл

Дом, в котором жил ушедший на покой доктор, чем-то напоминал Клиф-Хаус. Правда, этот был заметно меньше, но выстроен в том же поздневикторианском стиле с высокими окнами, распашными дверями и каминами в каждой комнате. Архитектор серьезно позаботился об обеспечении дома теплом, в результате его стараний конек крыши был украшен гребнем из труб. Каждое лето чайки строили в них свои гнезда, и каждую осень трубочист безжалостно выкидывал их оттуда. Как и дом Эйлин, он стоял на высоком обрыве, но смотрел не в морскую даль, а на противоположную сторону лагуны, чье побережье, усыпанное плотно стоящими друг к другу рыбацкими домишками, напоминало старую искореженную кривую подкову.

Доктор сам открыл дверь. Эйлин даже отшатнулась от неожиданности. Она давно выросла, давно не болела и потому давно не видела его, но память сохранила детские воспоминания – образ семейного врача, остроумного, легкого и позитивного. Она помнила, как он грел в ладонях стетоскоп, прежде чем приложить его к горячему тельцу больной девочки. Заглядывая в горло и ушки, он близко наклонялся, и от него сладко пахло смесью ароматов трубочного табака и терпкой туалетной воды. То, как он разговаривал с пациентами и их родственниками, не могло не внушать оптимизма и абсолютной веры в скорейшее выздоровление. Судя по всему, он был ровесником ее отца, но то ли одинокая жизнь без жены и детей, то ли годы борьбы за жизни людей – иногда безуспешной борьбы, – а возможно, и собственная болезнь – ожесточили состарили и обессилили его.

Что бы там ни было, но перед ней стоял сердитый, даже озлобленный старик. Он холодно поздоровался, отметил пунктуальность Эйлин, которая приехала ровно к назначенному часу. Не предлагая даме пройти первой, он повернулся к ней спиной и направился в широко открытую дверь гостиной.

Несмотря на теплый июньский денек, в камине искрились легкие язычки пламени и угли вспыхивали красными точками, источая удушливый жар. Доктор опустился в кресло у самого камина, а Эйлин замешкалась. Сидеть рядом с огнем летом, когда за окном цветущий сад и заливаются птицы, – в этом было что-то противоестественное. Она заметила, как доктор наклоняет голову, как бы прислушиваясь, и сделала из этого вывод, что он, по всей видимости, глуховат. Будет неправильно сесть слишком далеко.

Она проигнорировала предложенное ей кресло напротив хозяйского и устроилась на низкой оттоманке чуть в стороне.

Повисла неудобная тишина. Эйлин не ожидала такого холодного приема в жарко натопленной комнате. Стало душно, и захотелось поскорее уйти. Поэтому она решила опустить вежливую часть разговора и сразу же перешла к делу:

– Доктор Расселл, мне стало известно, что у моей матери была сестра и, соответственно, у меня есть тетя. Надин появилась в доме вскоре после того, как отец привез Анну – мою мать. – Она вставила эту подробность, как бы желая через имена напомнить старику всех персонажей той истории.

– Я давно уже не практикую, деточка. Вам не нужно добавлять к моему имени титул. Можно просто «мистер».

– О'кей, мистер Расселл, вы помните мою мать – Анну Колд?

– Конечно. Я был первым, кого твой отец позвал, когда случилось то, что случилось. Хотя это было без толку. Вызывать нужно было не меня, а полицию и коронера. К моему приезду она была уже абсолютно мертва. Извини. Тебе, наверное, до сих пор тяжело об этом вспоминать. Ведь это ты нашла ее в кровавой ванне со вскрытыми венами? Не так ли?

Эйлин показалось, что он нарочно в одном предложении пересказал весь ужас того дня. Доктор-садист? Или это нарочито циничная старческая насмешка над тем, кто еще молод и кого можно спровоцировать на эмоции. Сам он явно давно был не способен на какие-либо чувства, кроме раздражения.

Эйлин расправила подол юбки на коленях, и, глядя на носки своих туфель, спокойно ответила:

– Мистер Расселл, у вас хорошая память, и вы должны помнить, что после того трагического события со мной несколько лет работал врач-психолог. Ваша протеже, между прочим. Ей удалось выдавить из моей памяти ужас того дня, и потому сейчас я воспринимаю смерть матери как ранний уход из жизни молодой и не вполне психически здоровой женщины. Не более того. Мне жаль, что вы как доктор так и не смогли подобрать ей правильные лекарства, которые помогли бы моей маме не совершить тот роковой поступок. – Эйлин сама удивилась такому жесткому ответу, но очень хотелось осадить этого высокомерного старикана. – Я, как видите, – продолжила она, – теперь сама почти в том же возрасте, когда Анна умерла. Раны зарубцевались. – Она подняла на него глаза. «А ваши?» – хотела спросить, но промолчала.

Между ними опять встала стена тишины. Было слышно потрескивание углей в камине и монотонное жужжание мухи, упорно пытающейся пробиться наружу сквозь стекло закрытого окна.

– М-м-да, так давай вернемся к причине твоего визита, деточка, – первым нарушил он молчание.

– Да, конечно, – оживилась Эйлин, – моя тетя, Надин Купер, была приглашена в Клиф-Хаус на рождественский ланч 1990 года. За ланчем последовала игра в шарады, которая переросла в какую-то неприятную историю. Вы не помните, как дело было?

– А с чего ты взяла, что я там присутствовал?

«Ого, старик не так прост, как кажется», – мелькнуло в голове Эйлин.

– Я не знаю этого, но использую дедуктивный метод Шерлока Холмса. – Она приветливо улыбнулась той открытой улыбкой, которая должна изобразить абсолютную искренность. – Я знаю щедрость и гостеприимство моей бабушки. Она всегда в Рождество держала двери открытыми, приглашая всех, кому было одиноко в этот обычно семейный праздник. Вы только начали вашу практику в Торки. У вас не было ни семьи, ни большого круга друзей. Я полагаю, было бы вполне уместно со стороны бабушки пригласить вас на торжество. Не так ли?

– Вы правы. – Он почему-то перешел на «вы». – Все именно так и было.

Эйлин сдержала самодовольную улыбку.

– Почему-то мне кажется, дорогой доктор, что на этом ваше знакомство с Надин не закончилось.

Это уже был чистый блеф, но Эйлин нечего было терять. За все время разговора доктор впервые улыбнулся. Это была не веселая улыбка, скорее гримаса грусти.

– Это тоже дедукция?

– Нет. Возможно, знание жизни.

Тут старик сухо рассмеялся, как закашлялся.

– Деточка, да что вы знаете о жизни?! Вы стоите на самом ее пороге!

– Скажем так: на второй ступеньке.

– Как угодно. Да, если хотите знать, Надин потом довольно долго жила в Клиф-Хаусе. Она ушла от того ужасного типа, своего партнера-«артиста». Ха! Такой же артист, как я астронавт. Подонок!

– Подонок – это серьезное обвинение. Почему вы так говорите?

– Мерзавец избил ее до полусмерти. Мы с твоей бабушкой еле-еле выходили бедняжку.

– Что вы говорите! Было за что?

– Ну, ангелом она не была, но… Нет. Она совсем не была ангелом. – Его лицо снова посуровело. – Если говорить честно, она была той еще стервой, но такой обаятельной, такой привлекательной.

– Эйлин хитро прищурила один глаз.

– Что-то мне подсказывает, что и вы попали под обаяние ее чар. Правда же?

– Да. Признаюсь, я был к ней неравнодушен. Не только ее внешность, но и поведение привлекало. Она была окутана флером тайны, и это страшно интриговало, но она была очень скрытной. Никогда не рассказывала ничего из своего прошлого. Как будто бы она и не родилась вовсе и у нее не было детства. Знаете, все эти милые воспоминания, которыми мы делимся, когда знакомимся и сходимся ближе с человеком. Но! – Он поднял вверх желтую морщинистую руку, усыпанную старческими пигментными пятнами. Указательный палец этой руки «выстрелил» прямо в лицо Эйлин. – Она была очень любознательна. Все новое хватала буквально на лету. Твоя бабушка убедила меня взять Надин к себе на работу. Мои тогдашние финансы не позволяли иметь секретаря. Габби сказала, что назначит ей стипендию из какого-то там фонда, – уверен, она платила из своего кармана, но… без собственной выгоды. Да. Она даже поселила Надин у себя. Я же, со своей стороны, должен был научить девушку, как правильно вести запись пациентов, их амбулаторные карты, бухгалтерский учет. Ну, что там еще входит в обязанности секретаря…

– Быть влюбленной в своего босса? – Эйлин иронично приподняла бровь.

– Скорее, я был в нее влюблен. Я же сказал: у меня были самые серьезные намерения. И ваша бабушка, старая интриганка, всячески подталкивала нас к принятию решения.

– Очевидно, хотела выставить ее из своего дома, но сделать это прилично. – Эйлин весело рассмеялась, а доктор, наоборот, посерьезнел.

– Вот вы смеетесь, Эйлин, а ведь ваш отец, когда вернулся с войны, тоже поглядывал в сторону Надин. Мне даже казалось, что он внутренне сомневается: какой же из сестер отдать предпочтение.

– Разве к тому времени мои родители еще не обвенчались?

– В том-то и дело, что нет. И Габби очень по этому поводу расстраивалась. Она не хотела никаких двусмысленностей в своем доме. Все должно быть прилично. Габби не любила Анну, всячески это демонстрировала, но… раз привел в дом, раз назвал своей женой, то будь мужчиной, отвечай за свои поступки. Обвенчайся. Дай женщине имя и статус. Да, каюсь, я видел в Генри соперника. Я договорился с коллегой в Бристоле о том, что он поможет Надин с устройством на работу в их госпитале. У них как раз освободилась должность в административном отделе. В ту ночь, когда она не пришла ночевать, и Габби наутро подняла настоящую панику, – в ту ночь я отвез ее в Бристоль. Я думал, расстояние поможет укрепить наши отношения. Мы действительно несколько месяцев вели чудесный романтический образ жизни, снимая номера в разных гостиницах то в Бате, то в Кардиффе. Эти уик-энды были самыми яркими в моей жизни. Они были полны любви, пикников, вечеров на танцплощадках. Я, как идиот, строил планы, а она…

– Что она?

– Однажды она не приехала на нашу встречу. Я ждал ее в холле гостиницы рядом со знаменитыми римскими банями Бата. Мы планировали провести там полдень в лени и праздности, почувствовать себя настоящими патрициями. Это было в конце июля 1993-го. Я прождал целый день, никуда не выходил, боялся, что она приедет, когда меня не будет. Еле дождался понедельника и позвонил своему другу. Тому самому, который помог с устройством на работу. Он сказал, что Надин в отпуске. Уехала с подругой в Грецию. Я был в шоке. Я и не знал, что у нее есть подруги, не мог даже предположить, что она может куда-то поехать без меня. А уж не сказав мне об этом… Вот видишь, Эйлин, – он снова вернулся к обращению на «ты», – она была такая скрытная. – Он помолчал и добавил: – Такая «себе на уме». Она просто меня использовала. Но ничего, Бог все видит. Нехорошо так говорить, я знаю, но божья кара настигла ее. Она не вернулась из Греции.

– Я знаю, – кивнула Эйлин. – Нашла в архиве Габби вырезку из газеты, где говорилось об исчезновении Надин.

– О ее смерти! – воскликнул Грегори Расселл.

– Доктор, вы же профессионал. Нет тела – нет дела. Мы не можем утверждать, что человек умер.

Они снова помолчали.

– Мистер Расселл, вы правда больше ничего о ней не слышали?

Он надолго задумался. Эйлин не спешила задавать следующий вопрос.

Старик глубоко вздохнул, покачал головой, как бы споря сам с собой, и ответил:

– Нет. Никогда.

Эйлин поднялась с оттоманки, протянула ему на прощание руку.

– Не буду занимать ваше времени.

– Ох! Уж чего-чего, а этого у меня полным-полно.

Эйлин шла к машине, расправив плечи и откинув голову, подставляя лицо морскому бризу. Ветер поднимал и кружил кольца ее волос, мило щекотал шею. После душной жары в гостиной доктора хотелось стоять над обрывом c широко раскинутыми руками и ни о чем не думать. Но…

Снова визит, и снова больше вопросов, чем ответов. Почему-то последние слова доктора оставили Эйлин в уверенности, что он явно что-то не договаривает.

Глава 29

Крис Кампелл

Клиф-Хаус обдал тишиной и прохладой. Со стороны, где должен был идти ремонт и кипеть работа, тянуло холодком. Из-под вскрытых половиц поднимался легкий, но неприятный запах застоявшейся сырости. Шаги по кафельному полу прихожей и кухни отдавали звенящим эхом. Голубая пластиковая занавеска, которая отделяла ремонтируемую половину дома, чуть подрагивала от легкого сквозняка.

Эйлин пожалела, что всю дорогу от доктора до дома была так занята своими мыслями, что и не подумала о еде. Надо было бы остановиться где-нибудь поесть или, на худой конец, купить что-нибудь съестное в магазинчике на заправке.

Она нашла в морозилке полбуханки хлеба, а в холодильнике одинокий плод авокадо.

«Новый владелец „Кота и Скрипки“ сейчас расплачется от зависти к моему поварскому таланту, – промелькнуло в голове. – Кстати, о „Коте“. Что-то давно не слышно новостей от Оливии. Может, и вправду этот Барсук ее так увлек. – Эйлин прислушалась к себе: неужели легкая ревность шевельнулась где-то в душе. – Чушь какая! Не хватало только Оливию ревновать…»

Хлеб разогревался и румянился в тостере. Авокадо оказалось не жесткое и не перезревшее – то что надо. Эйлин вилкой размяла нежно-зеленую массу, посолила, добавила щепотку паприки. Пока раздумывала, добавить ли майонез в авокадную кашицу или намазать его на хлеб вместо масла, тостер с громким щелчком вытолкнул два румяных сухарика. Ему эхом хлопнула незакрытая ставня на нежилой половине дома.

Эйлин осталась вполне довольна эстетическим видом своего скромного ужина, а обнаруженная на дверце холодильника недопитая бутылка белого вина добавила ему еще и элемент изысканности. С тарелкой в одной руке и бокалом в другой, она поднялась на второй этаж в свою комнату.

* * *

Крис Кампелл без труда спрыгнул с подоконника. Тем не менее в правом колене слегка хрустнуло. Черт! Давно он не занимался физической подготовкой, думал, уже и не понадобится, ан нет. Никогда не говори «никогда». Да он сам и не полез бы в эту историю.

Господи, когда ж все это было! Все уже сто раз быльем поросло, но идиот-параноик Дэвид заладил: «У них нет срока давности. Срока давности нет». И то правда. Вон, в прошлом году в Германии опять потянули в суд старушенцию. Ей аж 97 лет. Как ее зовут-то? Господи, совсем памяти не стало! Дэвид их всех знает по именам. Он даже папку завел. Вырезки из газет, скриншоты с компьютера. Хобби у него такое. Кто бабочек собирает, кто жуков, а наш сержант Дэвид Дэвидсон фиксирует все судебные дела по бывшим нацистским преступникам. Если вдуматься, в его рассуждениях есть логика.

Человечество находится в бесконечном состоянии вражды. И если это не открытые конфликты или войны, то, так или иначе, все равно демонстрация силы. Будь то стычки одних криминальных групп с другими или межрелигиозные распри – все о том, кто лучше, кто сильнее, а по сути так: кто в доме хозяин. И кто бы это ни был, он или они становятся добычей и пищей для медиа. Прессу хлебом не корми – дай народ попугать очередными страшилками. Вот и вытаскивают из теплых приютов стариков и старух и везут в залы суда в инвалидных колясках, чтобы что? Чтобы лишить пенсии, посадить в тюрьму? Как же! Им и сроки-то не дают – так, пару лет условно. Зато какой повод опять выставить на экраны телеящиков горы трупов и толпы доходяг в полосатых пижамах. И конечно же, фото солдат с собаками и автоматами. И вот опять очередной «военный преступник»! Сидит такой столетний сморчок, голова в плечи, а ему публичную порку устраивают. Там и пороть-то уже нечего, а все равно: все припомнят.

Вот эта Ирмгард Фурхнер – вспомнил, наконец, – эта старушка – божий одуванчик, ей и восемнадцати не было, когда ее призвали на службу. Сидела в канцелярии, тюкала на машинке в комендатуре концлагеря Штутгоф, и вдруг – нате вам, пожалуйста, – в 97 лет оказалась пособницей в убийстве 10 000 заключенных. Так то ж война была! Она же не сама пришла к воротам лагеря и стучалась: «Откройте дверь! Я у вас тут работать хочу!» Ее мобилизовали – она пошла. И таких, как она, тысячи были. Тысячи и сотни тысяч мелких винтиков большой машины.

В одном Дэвид прав. Когда вымрет последний нацистский солдат, они за нас примутся. Уже начали. Уже судят гражданским судом бывших военных. Хорошее у нас общество, справедливое! Сначала дали парням в руки ружья и отправили их в Афган или в Ирак, где они каждую минуту смотрели смерти в глаза, а теперь их же и судят! Как шпану какую, за «убийства мирных жителей»! Как будто там можно было разобрать, кто мирный, а кто талиб, натянувший на себя никаб. Так что тут я с Дэвидом согласен. Береженого Бог бережет.

Теперь-то мы знаем, что Дэн Стокер не забрал те чертовы пленки с фильмами, что Генри наснимал, когда мы ту деревню ликвидировали. Хм, Дэвид-то двадцать лет трясся, думал, что Дэн с ними слинял и что вот-вот объявится и будет шантажировать нас. А он вот тебе – спокойненько так лежал в подполе дома Генри Колда, крыс собой кормил. Вот она – ирония судьбы.

Хрен с ними со всеми. Пусть эта чокнутая Эйлин расследует, кто и как прикончил Дэна, а мне ясно только одно: если Дэн здесь провалялся двадцать лет, то и пленки тоже где-то здесь. Я не немецкий старичок. Я не позволю им изуродовать мою старость.

Крис несколько раз присел. Вроде бы колено не болит. Осмотрелся. Слева от него была глухая стена дома, а справа шел длинный коридор, завешенный в конце голубой пластиковой простыней. Чертов Дэвид! Крис и на войне-то не любил неподготовленные операции. Он и тогда предпочитал иметь карту местности и хоть какой-никакой, но план действий. Собственно, его проникновение в дом и имело целью понять планировку, продумать и рассчитать, где чертов журналюга мог держать свой архив.

Крис уже вторую неделю наблюдал за домом. Уже изучил все маршруты и время, когда и куда ездит эта маленькая мисс Хочувсезнать. Вот и сегодня она явно опять поехала к старухе. Он видел, как она выезжала из ворот налево, до конца улицы и снова налево. Значит, ехала не в центр, а наоборот, в сторону Плимута.

Ну что ж, до стариковской «Обители» почти час езды, там с бабулей почирикать – еще минут сорок, потом назад.

Крис спокойно направился в сторону занавески. У него есть как минимум часа три. За это время можно не только план дома срисовать, но и, если постараться, найти тайник.

Вино приятно освежило рот, вызвав прилив аппетита, но Эйлин не спешила наброситься на еду. Вместо этого взяла из пачки чистых карточек новую и аккуратно написала на ней: «Доктор Грегори Расселл». Потянулась прикрепить карточку к доске. Она вытянула руки вверх, кофточка приподнялась, по голой спине выше талии пробежал холодный ветерок.

«Чертов ремонт, – подумала Эйлин, одергивая одежду, – нет покоя от сквозняков».

Карточка с именем доктора криво примостилась между квадратиками плотной бумаги с именами Надин Купер и Стефани Батлер.

Эйлин повернулась к двери, полная решимости пройти по дому и проверить все окна, а там, где рамы уже были вынуты, закрепить полупрозрачную пленку, закрывающую их.

Она достала из ящика стола рулон клейкой ленты. Скотч, правда, оказался канцелярским, тем, что используют для завертывания подарков, но на безрыбье и это сойдет.

Завтра надо будет позвонить: а) в полицию и узнать, долго ли они будут держать целый дом в качестве вещдока; б) бригадиру строителей для того, чтобы кто-то из его ребят пришел и если не забил пустые глазницы окон фанерными щитами, то, по крайней мере, закрепил в рамах пленку.

Эйлин спустилась на первый этаж. На всякий случай, как учил полицейский, проверила, заперта ли входная дверь, и улыбнулась мысли: «Какой смысл закрывать двери, если в доме нет половины окон?» Правда, они отсутствовали в стене, выходящей в сад, а не на улицу. Об их отсутствии могли знать только либо домочадцы, либо строители.

Ей показалось, что пластик, закрывающий проем в стене, шелохнулся, вернее, за ним промелькнула тень.

«Вот только птиц мне здесь не хватало. Птица в помещении – плохая примета».

Она прислушалась. На шелест крыльев вроде бы непохоже. Скорее, шаги.

«Что за черт?!»

Эйлин открыла ящик комода, стоявшего около двери в кухню. Только вчера она искала записную книжку с номером телефона доктора и видела там фонарик. Достала, нажала кнопку. Луч ударил в пластик занавески, образовав круг-мишень. Эйлин отогнула край занавески и сделала шаг вперед.

– Эй! – крикнула она в глубь коридора. – Есть здесь кто?

– Есть.

Желтый свет фонарика уперся в фигуру мужчины в черном тренировочном костюме. Мужчина и не пытался скрыться или убежать. Наоборот, он уверенной, слегка пружинящей походкой шел ей навстречу. Как и у Эйлин, его правая рука была вытянута далеко вперед, но зажатым в ней был не фонарь, а нож.

Эйлин на секунду обомлела.

– К-к-как вы здесь очутились, неуважаемый мистер Прайс?

– Пришел, как видите, без приглашения. Вы же, мисс Колд, отказали мне в гостеприимстве. А ведь я настоятельно советовал не ссориться со мной. – Его губы изогнулись в кривой улыбке, а взгляд вдруг стал холодным: каким-то грязным, оценивающим. – Или ты думаешь, что можешь повторить трюк, как с Дэном Стокером? Уж не ты ли его и угробила двадцать лет назад, детка?

– Надеюсь, вы понимаете, что ваш визит является правонарушением. За это можно и срок схлопотать. – Она медленно отступала назад, надеясь снова оказаться в холле, откуда всего двенадцать ступенек до укрытия – до ее комнаты. Там и телефон, и сумка с перцовым баллончиком.

– Это при условии, что закон узнает, что я здесь был. Но мне почему-то кажется, что ты, детка, не будешь делиться ни с кем этой новостью. Прикушенный язык лучше отрезанного. – И он сделал легкое туше фехтовальщика, качнувшись одновременно вперед и в сторону.

Эйлин автоматически сделала шаг назад, за спиной противно зашелестел пластик.

Нож промелькнул мимо Эйлин и распорол чертову клеенку. Она распахнулась на две половинки, как занавес на сцене, открыв Эйлин дорогу к бегству.

В два прыжка она преодолела лестницу и оказалась в своей комнате. Сдернула со спинки стула сумку. Пальцы бешено, в ритм стука сердца – бум-бум, туда-сюда – шарили внутри, перебирая ключи, бумажник, упаковку бумажных платочков, солнечные очки…

Черт! Она же оставила перцовый баллончик внизу в кармане куртки, когда приходили полицейские. Глоток вина, выпитый пять минут назад, теперь стоял в горле мерзкой изжогой, и она не могла понять, от чего ее мутит: от подкатывающей тошноты, от выброшенного в ток крови адреналина или просто от страха.

Она захлопнула дверь и одним рывком придвинула к ней тяжелый дубовый письменный стол. Боже! Откуда силы взялись! Ножки стола оставили глубокие борозды в ковровом покрытии, но пусть бы и вообще разорвали его в клочья. Ковра не жалко. Смертельно жалко себя.

Крис пару раз пнул ногой закрытую дверь:

– Ну и черт с тобой, не хочешь по-хорошему, мне же лучше. Сиди здесь взаперти, а я пока разнесу не только ту половину дома, что уже разбита гребаными строителями, но и оставшуюся. Я без пленок не уйду. Так и знай!

– Ты, урод вонючий! Убирайся из моего дома! Мне плевать, что ты там ищешь. Я тебя урою. Засужу! – Ей казалось, что она кричит на весь дом и даже на всю улицу, но голос пропал. Она тихо шептала себе под нос, сидя скрючившись под все тем же столом.

Эйлин прислушивалась к шагам в коридоре, стараясь понять, куда направляется незваный гость. Но не слышала ничего, кроме ударов сердца у себя в горле.

Не вылезая из-под стола, она шарила ладонью по его краю. Где-то там должен был лежать телефон. Слава богу! Пальцы коснулись холодного стекла экрана, но не могли попасть в нужные кружки цифр для снятия блокировки.

Эйлин вдруг забыла все техники, которым ее учил врач-психолог. Ни считать, ни глубоко вдыхать и задерживать выдох, ни представить себе водопад или бегущую впереди дорогу – ничего из того, что привело бы мысли в порядок, она не могла сделать. В конце концов ей удалось сделать глубокий вдох, и пальцы перестали дрожать. Она справилась с телефоном. Нашла опцию «Контакты» и в ней строку «Джим Хик».

Он ответил сразу же, как будто ждал ее звонка.

– Пожалуйста, приезжай, – только и смогла прошептать она, – мне очень страшно. Он здесь, и у него нож.

– Кто он?

– Не знаю.

Глава 30

Джим Хикманн

Езды от полицейского участка до Клиф-Хауса если без мигалок, то минут десять.

Эйлин постаралась расслабиться. С трудом распрямила затекшие ноги и спину, легла на пол. Было страшно и холодно. Еще через минуту, чтобы как-то согреться, она свернулась калачиком, но избыток адреналина продолжал клокотать внутри. Все тело сотрясалось мелкой дрожью.

Наверное, Джим находился где-то неподалеку. Очень скоро она услышала быстрые взбегающие по лестнице шаги. Они приближались и остановились рядом с ее комнатой. Затренькал телефон.

– Где ты? – прозвучал его голос совсем рядом, с той стороны двери.

– Я здесь, – ответила она сдавленным шепотом.

– Открой. Мы в доме одни. Я чуть-чуть опоздал. Видел только хвост машины, отъезжающей от твоих ворот.

– Я не могу открыть. Я придвинула тяжеленный стол к двери, а теперь на могу не то что его сдвинуть, Джим, я сама не могу пошевелиться.

– Ты ранена?

– Скорее убита…

– Что за хрень!

Послышался громкий удар в дверь, потом еще один и еще. Стол сдвинулся на несколько сантиметров, и в щели двери появилось плечо, затем рука. Она дотянулась до стола и уперлась в него, тогда как все тело Джима навалилось на дверь и оттолкнуло ее вместе со столом. Щель стала достаточно широкой для того, чтобы он сам мог в нее протиснуться.

Джим увидел Эйлин, лежащую на полу в позе эмбриона, и упал на колени рядом с ней. Привычным жестом приложил пальцы к шее, нащупывая сонную артерию.

Она открыла глаза и увидела его лицо совсем рядом со своим. На подбородке были видны темные точки отросшей за день щетины, на скуле – тонкий след от бритвенного пореза. В нем не было того холодного спокойствия, той профессиональной маски, которая, казалось, намертво приклеена к лицу детектива-инспектора Джима Хикманна. Наоборот, в его взгляде были тревога и… нежность.

Он просунул одну руку под ее затылок, вторую под колени. Легко поднялся и переложил девушку с пола на середину кровати. Эйлин почувствовала, как мышцы спины и ног сами собой расслабляются. Колени выпрямились. Руки взметнулись и обхватили его голову, наклоняя ее все ближе к своему лицу. Тепло его дыхания обдало щеку, и крепкий мужской запах, чем-то напоминающий запах отца, ударил в ноздри. У Эйлин закружилась голова и внутри разлился жар. Он наполнил грудь и плавно потек в низ живота. Спина выгнулась. Ее губы поймали его рот, их языки сплелись. Грудь под его пальцами стала твердой и горячей. Все тело как будто приподнялось над кроватью и зависло в воздухе в ожидании соития.

Джим оказался фантастическим любовником. В обычной жизни сухой, скорее суровый, зажатый в броню либо мундира, либо джинсов и пиджаков-свитеров, теперь, скинув с себя все одежды, он оказался терпеливым, нежным и таким теплым партнером, что через час его ласк Эйлин плыла в волнах ощущений, никогда прежде ею не испытанных.

Он был неутомим. Успокоился только под утро и, кажется, заснул, а она не могла спать. Лежала на боку, подперев голову рукой, играла волосками на его груди и рассматривала такое близкое и теперь такое родное лицо. Крошечный шрамик над бровью, очевидно, след детского падения с дерева или качелей. На расстоянии его и не видно, а вблизи – вот он, белеет перед глазами. На левом плече татуировка. Конечно же, армейское – красный цветок мака и слова «I sacrifice»[18].

Она любовалась его красивым стройным телом, и постепенно на смену блаженству под кожу стал заползать холод осознания. То, что случилось, – ложь и воровство. Она изменила Стиву, он – жене. Пока еще все замерло в синеве сумерек, но скоро, очень скоро взойдет солнце. Оно выжжет тени из углов комнаты, прикроет тела одеждами, а мысли вернет в ежедневный водоворот дел и событий. Они оденутся, избегая прямых взглядов, выпьют кофе (она не была уверена, что кофе в доме есть). Он, скорее всего, поедет прямо в участок. За день запах другой женщины выветрится, как аромат дешевых духов.

А она? Как она теперь будет жить?

Он, словно прочитал ее мысли, потянулся, обнял за талию и притянул к себе.

– Я ждал этого дня, вернее этой ночи, слишком долго. Почти три года.

«И потому женился», – промелькнуло у нее в голове, но она не успела произнести это вслух.

– Больше ждать не буду.

Его губы снова нашли ее. Рука скользила по животу вверх к груди. Пальцы коснулись соска. Тот напрягся, внутри снова разлился жар. Голова все еще пыталась объяснить телу, что то, что случилось, пусть не роковая, но ошибка. Что на этом надо поставить большую жирную точку прямо сейчас, здесь. Но тело жило по своим законам. Пока голубели сумерки и день не наступил, то и хрустальная карета еще не превратилась в тыкву. Колени Эйлин раскинулись, руки обхватили Джима в плотные объятия, и они снова свились в крепкое кольцо инь и ян.

Часть третья

Глава 31

Инь и ян

Он стоял у окна: красивый, голый, ягодицы чуть светлее всего тела – прошлогодний загар почти сошел.

Она, притворяясь спящей, рассматривала его сквозь сеточку ресниц. Страшно было открыть глаза и увидеть все в реальном свете дня. С ним придут реальные вопросы и потребуют реальных ответов. Есть ли они у Эйлин?

Он отвернулся от окна и свободно, не стесняясь своей наготы, прошелся по комнате. Погладил деревянное яблоко – часть резного убранства на крышке старинного бабушкиного бюро, сменившего функцию письменной конторки на туалетный столик. Наклонился, как будто принюхиваясь к смешанному запаху ее духов и полироли. Подошел к стене, где висела доска с приколотыми фотографиями и карточками с именами персонажей нынешнего расследования. Не поворачиваясь к кровати и не глядя на Эйлин, как будто бы зная, что она не спит, он спросил:

– Так ты разыскиваешь свою тетку? Сестру матери?

– И не только ее. – Она открыла глаза – к чему притворяться. – Я хочу понять, кто есть кто в моей семье, а заодно освободить шкафы от скелетов.

Он усмехнулся:

– Думаешь, там еще много осталось?

– Много, мало – все мои.

Ее ответ прозвучал грубо. Как удар наотмашь. Он ничего не ответил. Снял со спинки стула набросанные на него предметы своей и ее одежды, встряхнул. Из кучи выпали его трусы-боксеры и один носок. Второй, по всей видимости, застрял где-то в штанине брюк.

Обыденность происходящего отрезвила обоих.

Она потянула на себя простыню.

– Сделать кофе? – В ее вопросе слышалась скрытая надежда на отказ.

– Не надо. Я и так опаздываю.

Она вдруг почувствовала, что начинает злиться. Все выглядело таким обыденным. Как будто это случилось у них в сотый раз. Хрустальная карета исчезла. Пажи-мыши разбежались. Посредине комнаты стояла, загромождая пространство так, что было трудно дышать, старая перезревшая тыква.

Он, полностью одетый, – только кончик галстука выглядывал из кармана – наклонился над ней. Она вся сжалась, ожидая прощального поцелуя, но вместо этого он отогнул простыню профессиональным движением так, будто открывал тело покойника для опознания родственниками, и тихо, но твердо сказал:

– Вставай. Я помогу тебе поставить стол на место.

Кряхтя и отдуваясь, они донесли стол до противоположной стены.

– Сильна ты, однако. Такой гроб с музыкой перетащить в одиночку… Уважаю.

Она, прижимая под мышкой упорно сползающую простыню, наконец-то посмотрела ему прямо в глаза:

– Поверь, меня есть, за что уважать. Не только за это.

– Я знаю. – Он шагнул к двери. – И дорогу на выход я тоже прекрасно знаю. А представь себе, – он вдруг повеселел, – я – французский лейтенант, спускаюсь вниз по той самой лестнице. Внизу на воде меня ждет шлюпка, и я уплываю на ней за горизонт. А ты стоишь тут у окна и смотришь вдаль. Мне было бы приятно знать, что ты грустишь, и ждешь, и не знаешь, доплыл ли я до противоположного берега и вернусь ли.

– Да. Очень романтично. Но пока твой противоположный берег – это здание полиции и твоя жена, – усмехнулась она.

– Какая ты циничная, Эйлин. – Уже в дверях обернулся, и ей показалось, что он подмигнул. – Я помогу тебе найти твою тетку.

– Спасибо, – ответила она одними губами.

* * *

Кофе в доме не оказалось.

Эйлин сгребла в охапку валявшуюся на полу одежду, кинула все без разбора в бельевую корзину. Девушка недолго постояла под душем. Достала из ящика комода чистую футболку, трусики, бюстгальтер. Джинсы с трудом натянулись на еще влажные ноги. Все на автомате, не задумываясь и как будто в спешке. Ей не терпелось выйти из дома. Было ощущение, что дом пропитался запахами страха и секса.

Она настежь открыла окно своей комнаты. Ворвавшийся ветерок шевельнул приколотые к доске записи. Она кинула на них равнодушный взгляд.

Потом. Потом. Не сейчас.

Набережная в начале июня выглядит как праздничный стол за час до прихода гостей. Клумбы пестрят разноцветными бегониями и всеми оттенками желто-оранжевых бархоток. Кое-где стоят поздние тюльпаны, но дни их сочтены. Скоро им на смену городская служба озеленения высадит ряды низкорослых астр и хризантем.

Вдоль уличных кафе жмутся небольшие столики, к ним аккуратно приставлены стулья. Сезон паломничества отпускников еще не начался. Пляж пустынен, урны не переполнены, и прохожие – в основном местные пенсионеры и домохозяйки – тихие, никуда не спешат.

Смертельно хотелось есть. Эйлин прошла по песку до конца набережной и присела за столик у паба «Звезда альбатроса». С террасы паба открывался вид на пристань. Эйлин полюбовалась на качающиеся на волнах катера и маленькие яхты, но спохватилась, что в пабах официанты не принимают заказы. Надо идти к стойке бара.

Вставать было лень, но голод взял свое. Она подошла к бармену, заказала большой английский завтрак: два яйца, две сосиски, два куска жареного бекона, жареный помидор и грибы. Подумала и добавила еще тосты, масло и апельсиновый джем.

Бармен оценивающе окинул фигурку Эйлин, как бы прикидывая: а поместится ли все это в столь малом пространстве.

Она перехватила его взгляд.

– Давно не ела.

– Понимаю, со вчерашнего дня? – улыбнулся бармен.

– Бери дальше. Со вчерашнего утра.

– Это давно, – согласно кивнул он. – Номер столика, за которым сидите?

– Не посмотрела. Там, – она махнула в сторону двери, – на террасе. Я там одна.

– Нет проблем. Кофе сейчас или с заказом?

– Конечно, сейчас.

Он повернулся к ней спиной. Привычным жестом нажал какие-то кнопки, подставил чашку под носик кофемашины.

Эйлин отодвинула от себя пустую тарелку и только тут поняла, что, как говорится, еyes bigger then stomach[19]. Было трудно дышать. Она потянулась, сделала глубокий вдох. Аромат – типичный для курортного городка: благоухание корицы со дна чашки, терпкий запах поджаренных солнцем морских водорослей, оставленных отливом на берегу, и резкий запах солярки, пропитавшей доски причала.

Она прикрыла глаза и постаралась вспомнить запах Джима. Не получилось.

«Повторять не будем, – подумала она, – не дай бог привыкнуть к его запаху».

И, как эхо ее мыслям, телефон, молчавший все утро, тренькнул. На экране всплыло сообщение: «Позвони, когда сможешь. Джим».

Ни минуты не раздумывая, она нажала опцию «Ответный звонок».

– У меня есть для тебя новости. Ты далеко?

– На набережной возле доков. Только что расправилась с завтраком.

– Завидую. У меня еще крошки во рту не было. Подходи к полиции. Набери меня, когда придешь, я тебя встречу.

– Что-то срочное?

– Есть кое-какая информация. Думаю, тебе будет интересно.

– Уже бегу.

Она вернулась в полутемный зал паба. После яркого солнечного света он казался сумрачным подземельем.

– Мне еще два сэндвича. Один с курицей, один с ветчиной и сыром. Пакет чипсов и большой стакан американо.

– Девушка не наелась? – Бармен искренне удивился ее заказу.

– Это с собой.

Пока он укладывал все в бумажный пакет с тонкими веревочными ручками, она расплатилась.

* * *

Джим встретил ее на крыльце полицейского участка и повел к стойке дежурного. Обменялся с констеблем парой фраз. Придвинул к Эйлин журнал регистрации посетителей. Передал ей ручку, ткнул, как указкой, в графу, где надо было расписаться.

Эйлин хотела съязвить, что по долгу своей службы она, вообще-то, знакома с процедурой посещения полицейского участка, но прикусила язык.

Джим карточкой-ключом открыл дверь из общего фойе в коридор, где располагались кабинеты сотрудников. Придержал дверь, пропуская Эйлин вперед. Им навстречу шли какие-то люди. Кто-то в униформе, кто-то в обычной одежде. Все дружелюбно кивали или здоровались, но Эйлин казалось, что улыбки их двусмысленны. Что все они знают о том, что произошло между Джимом и ею прошлой ночью. Она чувствовала, что краснеет и смотрит в пол.

Слава богу, его кабинет почти в самом начале коридора. Она шмыгнула в него с какой-то несвойственной ей поспешностью. Сунула Джиму в руки пакет с едой и села, как допрашиваемая, на самый краешек стула. Ладони вспотели, и она несколько раз провела ими верх-вниз вдоль бедер, как бы расправляя джинсы, на самом деле вытирая о них руки.

Он же, наоборот, спокойно, по-хозяйски обошел стол и сел в рабочее кресло, плотнее придвинул его к столешнице и наклонился вперед.

– Расслабься. Я придумал для тебя план действий.

– Что ты имеешь в виду?

– Это относительно твоего вчерашнего визитера. Как я понимаю, он ищет что-то в архивах твоего отца. Скорее всего, это какие-то фото или фильмы, снятые Генри. Я посмотрел в «Википедии», твой отец ушел с «Би-би-си» сразу после окончания Войны в Заливе. Ты случайно не знаешь почему?

– Если честно, я только сейчас узнала, что он был кинооператором и снимал хронику той войны. Я и сама не против взглянуть на тот материал.

– Думаю, тебе не понравится такое кино.

– А ты откуда знаешь, что мне нравится, а что нет? – Ее задел его снисходительный тон.

– Эйлин, я служил в Афганистане. Я знаю солдатскую жизнь. Поверь мне, никто в здравом уме, если только он не маньяк или извращенец, не захочет смотреть хронику тех событий.

– И что?

– Если твой визитер так жаждет завладеть этими фильмами, значит, он банально боится.

– Чего?

– Того, что в них можно увидеть.

– Кажется, я начинаю понимать. – Она приподнялась со стула и снова села. Удобно откинулась на спинку. – Там есть какой-то компромат на него? Извини, я мало спала прошлой ночью и много съела сегодня утром – голова не варит.

Он пристально посмотрел на нее:

– Надеюсь, и то и другое доставило тебе максимум приятных ощущений.

– О да! Особенно кофе с корицей.

Он отвел взгляд и сделал вид, что ищет что-то в бумагах на столе.

Эйлин сказала, как бы размышляя вслух:

– Кажется, я знаю, что я сделаю.

Он нахмурился. Она увидела тот самый белый шрамик над бровью, и ее бросило в жар.

– Я позвоню ему и скажу, что нашла пленки.

– Молодец, Эйлин! Тепло, тепло, почти жарко и… Что дальше?

– Я скажу ему, что готова их продать. Попрошу за них огромный выкуп. Мне кажется, что такой метод лучше всего подойдет. Он будет считать, что мы повязаны одной веревочкой… Грабитель и шантажистка.

– Браво! Жарко, очень жарко. Ему, по всей вероятности, понадобится какое-то время для того, чтобы собрать нужную сумму выкупа, а мы тем временем проработаем план засады. – Джим говорил не глядя на нее, как будто размышлял вслух.

– Ты все-таки хочешь его посадить?

– Ну, для начала – поймать. А дальше… посмотрим. Или пусть и дальше влезает в окна чужих домов и беспрепятственно угрожает ножом их жильцам?

– Как докажешь? – Она оживилась. От предстоящей игры появился азарт.

– А это уж от тебя зависит. Ты у нас адвокат. Сможешь разговорить его так, чтобы он сам во всем признался? А мы эти переговоры запишем. – Он снова перелистнул какие-то бумаги на своем столе.

– Одна проблема… – начала она. Он молча смотрел на Эйлин, ожидая продолжения. – Я отдала визитку этого придурка детективу Маккензи. Ты хочешь забрать это дело у него?

– Нет. Мы возьмем твоего лже-частного-сыщика за другое дело. Ты затем сюда и пришла. – Он приложил палец к губам и поднял глаза к потолку, где находился пожарный детектор дыма.

Она кивнула.

Джим громким официальным голосом произнес:

– Вот, мисс Колд, вам бумага и ручка. Пишите заявление о вчерашнем вооруженном нападении на вас в вашем собственном доме. Я позабочусь о том, чтобы и отпечатки пальцев на перилах лестницы, и следы ботинок на подоконнике были как следует собраны и запротоколированы.

Она понимающе кивнула и склонилась над листом бумаги. Не успела начать писать, как поверх чистого листа легла ксерокопия газетной заметки. Эйлин быстро пробежала глазами строчки статьи и в недоумении посмотрела на Джима. Он снова тихо, одними губами прошептал: «Ш-ш-ш», – а вслух довольно громко сказал:

– Отлично. Вот вам расписка в принятии заявления. Возьмите ее с собой. Я провожу вас до поста дежурного.

Подавая дежурному регистрационную карточку посетителя, он сочувственно похлопал Эйлин по плечу и громко, на всю приемную, сказал:

– Не беспокойтесь, мисс Колд. Мы обязательно поймаем вашего злоумышленника. Спасибо, что доверяете полиции. Я сегодня же дам ход вашему заявлению. – Он даже проводил ее до двери участка и вышел с ней на крыльцо.

– Что это было? К чему такая таинственность? – спросила Эйлин.

– В полиции, к сожалению, слишком много ушей и еще больше болтливых языков. Ведь как-то же он узнал о том, кому принадлежит скелет мужчины. В полицейских пресс-релизах имя Дэн Стокер не упоминалось. – Он наклонился и еще тише сказал: – Из копии статьи ты узнаешь, кто на самом деле твоя тетушка. Надеюсь, что после того, как ты ознакомишься с ее прошлым, у тебя пропадет охота ее разыскивать.

Глава 32

Пенни Ричардсон

На какую-то минуту Эйлин вспомнился многорукий индийский бог Шива. Она сама удивилась, как ей удалось практически одновременно закрыть окно в комнате, включить компьютер, подкатить к столу рабочее кресло, поправить растрепанные сквозняком карточки на пробковой доске, взять из пачки чистую карточку, аккуратно написать на ней «Пенни Ричардсон» и прикрепить этот кусочек картона рядом с карточкой «Мама».

Тем временем экран компьютера пробудился, по нему пробежали какие-то понятные только ему одному символы. Он мигнул, и картинка с изображением бесконечного морского простора, вид на который открывается с любимой скамейки в саду у обрыва, заняла свое место. Ровно в середине ее, как чайка над морем, парила белая стрелочка курсора, как бы спрашивая: куда полетим?

Эйлин положила поверх клавиатуры листок, который ей дал Джим.

«Дейли Мейл»

15 марта 1979 года

Школьница признана убийцей

Суд присяжных признал жительницу Винчестера (Хэмпшайер) Пенни Ричардсон (12 лет) виновной в поджоге дома и смерти ее родителей Люсьен и Джона Ричардсон.

Судья мэтр Симпсон в заключительном комментарии к решению присяжных добавил, что считает обвиняемую опасной как для самой себя, так и для общества. Приговор Суда Короны – изоляция мисс Ричардсон «на долгие годы».[20]

Решение суда юная преступница приняла спокойно. Ее лицо не выражало никаких эмоций. На вопрос судьи, осознает ли она всю тяжесть совершенного ею преступления, она ответила коротко: «Да». На второй вопрос судьи, считает ли она назначенное наказание слишком тяжелым, она ответила: «Нет. Не считаю».

На этом четырехмесячное расследование, проводимое сначала полицией Винчестера, а позже Скотланд-Ярдом, и слушание дела завершились.

Эйлин отложила в сторону листок, пальцы слегка дрожали, но тем не менее уверено набрали в окне «Гугла» два слова: «Пенни Ричардсон».

«Уэссекс Пост»

6 ноября 1978 года.

И снова 5 ноября. Гай Фокс. Ночь костров и фейерверков закончилась очередной трагедией. На этот раз пламя сожрало дом на улице Гарден Лэйн, Винчестер.

Вчера около восьми вечера соседи из дома напротив увидели пламя, поднимавшееся над крышей дома, где проживала семья Ричардсон. Соседи не придали значения, посчитав, что жильцы дома устроили праздничный костер на заднем дворе своего дома. Позже они заметили, что огонь вырывается наружу через окна гостиной на первом этаже. Эмма Миллер – соседка, позвонившая в службу 999, – рассказала нам подробности происшествия. К приезду пожарной бригады дом полыхал вовсю. Дома на улице Гарден Лэйн стоят очень близко, и главным опасением всех жителей улицы была вероятность переброски огня на соседние здания. К счастью, погода вчерашней ночью была безветренной и наши доблестные пожарные снова показали свое мастерство, быстро справившись с открытым огнем.

Пока они тщательно орошали заборы и деревья, стоящие между домами, к дому подтянулись и другие службы: две машины полиции и скорая. К сожалению, помощь медиков не понадобилась. Вскоре толпе зевак пришлось расступиться, давая дорогу фургону спецслужбы. Санитары этой службы выкатили из руин дома две тележки-носилки, на которых находились два черных полиэтиленовых мешка.

Очевидно, тела принадлежали хозяевам дома – мистеру и миссис Ричардсон.

Из отрывочных разговоров пожарных и полицейских прессе стало известно, что тела были обнаружены в спальне, в постели. По всей вероятности, оба скончались, задохнувшись угарным газом. Тела несчастных почти не повреждены огнем.

Экспертиза и опознания продолжаются. Тела детей – Пенни (11 лет) и ее младшей сестры Анны (6 лет) – не обнаружены. Видимо, девочкам каким-то образом удалось выбраться из огня, но их место нахождения пока не установлено.

* * *

Эйлин открыла новую ссылку в поисковике.

«Как говорит Оливия, „Гугл“ – это наше все! Посмотрим, что господин Всезнайка имеет нам сказать по этому вопросу», – рассуждала она, набирая: «Полицейские пресс-релизы. Винчестер. Ноябрь 1978 года».

Услужливый компьютер выбросил ленту заголовков.

«Ага, даже фоточки есть», – обрадовалась Эйлин, выбрав видеозапись, датированную 7 ноября 1978 года.

Видео холодно демонстрировало обязательную в таких случаях встречу представителей полиции с прессой: длинный стол, перед ним несколько рядов стульев. За стульями штакетник из треног под фото– и видеокамерами. Все они повернуты объективами в сторону стола. Председательствует суперинтендант. Слева от него, по всей видимости, детектив-инспектор в штатском, справа – женщина констебль, ответственная за связи с журналистами. Она поправляет на шее черно-белый в шахматную клетку платочек и тихо переговаривается со своей соседкой. Та – явно представитель службы социального обеспечения: бесцветная, ничем не примечательная женщина, облаченная в мужского покроя пиджак, кремовую блузку, воротник которой подколот фальшивой камеей. Можно догадаться, что под столом прячутся узкие бедра, затянутые в юбку-карандаш; тонкие ноги в некрасивых, но удобных туфлях стоят ровно, прижавшись коленями друг к другу.

Эйлин чуть не заплакала, увидев «официальное лицо». Сколько подобных теток прошло перед глазами Эйлин-девочки, когда органы попечительства «опекали» ее после смерти матери. Сколько слез и горя принесли эти «заботливые» дамы своими расспросами и якобы сочувствием.

* * *

На столе перед представителями полиции стоят две фотографии, повернутые к залу. Обе из тех, какие делают на ежегодных школьных фотосессиях: размытый радужный фон, аккуратно причесанные волосы, ручки послушно сложены перед собой. У старшей на голове ободок Алисы. У младшей – короткие хвостики над ушами. Обе в школьной униформе. Малышке она явно велика. Куплена на вырост – или донашивает ту, что осталась от старшей сестры.

Открывает встречу суперинтендант. В самых общих словах он описывает события прошлой ночи. Как и полагается официальному лицу, еще раз напоминает о той опасности, которую несут несанкционированные и неконтролируемые костры, и, конечно же, о том, что долг полиции не только бороться с правонарушениями, но и проводить разъяснительную работу по их предотвращению.

«Черт, – вздохнула Эйлин, – за почти пятьдесят лет ничего не изменилось. Все то же: много риторики и мало дела».

Между тем он вернулся к основной теме разговора – к пожару, случившемуся двумя днями раньше. При упоминании двух тел лицо докладчика на мгновение приняло соответствующее обстоятельствам скорбное выражение, но уже следующую фразу суперинтендант произнес привычно-деловым тоном и передал слово инспектору. Тот замешкался, просматривая свои записи, и моментально кто-то из журналистов встал с места, протягивая в сторону представителей власти микрофон.

– Детектив, сэр, похоже, что наши источники осведомлены лучше, чем вы. По городу ползут слухи, что пожар возник не от неумелого обращения с костром, а в результате поджога.

– Нам стало известно, что дверь в спальню Ричардсонов была подперта снаружи.

Послышались и другие голоса:

– Что относительно девочек?

– Вам удалось найти их?

– Если они тоже сгорели, почему не говорите об этом?

Казалось, что все журналисты загалдели одновременно.

– Господа, – суперинтендант встал со своего места, – похоже, я должен с вами согласиться: вы знаете больше нашего. Не поменяться ли нам местами? Мы пойдем в пабы пить пиво с вашими информаторами, а вы начнете обходить дома и собирать свидетельские показания кроха за крохой, как это делаем мы. – В зале поднялось веселье – журналисты явно оценили чувство юмора старшего офицера. Он поднял руку. Зал затих. – Позвольте предоставить слово сотруднику социальной службы. Мисс Хоуп[21], вам слово.

«Отличное имя для соцработника, – с горьким сарказмом мысленно прокомментировала Эйлин. – Как же я до сих пор ненавижу этих теток».

Мисс Хоуп поправила и без того аккуратно стоящие на столе фотографии. Придвинула к себе микрофон и, склонившись к нему, начала рассказ о том, что и без нее было уже известно:

– Девочки Ричардсон – Пенни и Анна – были замечены вчера вечером в районе парка у регби-клуба. Там был организован большой костер и фейерверки. Последней, кто разговаривала с девочками, была одноклассница Пенни. По понятным причинам мы не будем называть здесь ее имя и адрес. Могу только заверить: ни сама девочка, ни ее родители не имеют никакого отношения к дальнейшему исчезновению сестер Ричардсон.

– Что полиция предпринимает для их поиска? – снова раздался голос из зала.

– Пока без комментариев.

– У девочек есть другие родственники?

– Пока без комментариев.

– Бабушки, дедушки?

– Пока без комментариев.

Эйлин надоело наблюдать за этой игрой в кошки-мышки.

Она снова поводила курсором вдоль ленты статей и заметок, где упоминалось имя Пенни Ричардсон.

ДЕВОЧКИ РИЧАРДСОН НАЙДЕНЫ

9 ноября 1978 года

Наконец-то сестры Ричардсон Пенни (11 лет) и Анна (6 лет) нашлись. Полиция по-прежнему не освещает все подробности дела. Из той малой информации, которую нам удалось выудить у стражей правопорядка, мы можем с уверенностью сообщить следующее.

В момент возникновения пожара девочек в доме на Гарден Лэйн не было. Свидетели видели их на соседней улице, причем на Пенни было надето пальто и шапка, а Анна была в пижаме и тапочках. На плечи ей был накинут плед. Одна из свидетельниц даже поинтересовалась, почему девочка так легко одета в эту холодную ноябрьскую ночь, но старшая довольно грубо велела женщине не совать свой нос в чужие дела и потянула младшую за руку. Свидетельница решила, что они, по всей вероятности, идут либо к соседям, либо к родственникам, живущим где-то рядом.

В ходе нашего журналистского расследования стало известно, что одна из бабушек девочек умерла, другие бабушка и дед живут в Эдинбурге. Вряд ли девочки могли идти к ним смотреть телевизор.

На помощь полиции пришел дядя девочек – брат их матери. Рой Стронг (46 лет) живет в Андовере. Узнав о трагедии, он сам приехал в Винчестер и обратился в полицию. После его рассказов полиция приняла к работе версию «поджог», но не была уверена в побеге девочек из родного дома.

Стало известно следующее.

Семья Ричардсонов была из категории неблагополучных. Мистер Ричардсон был известен своим крутым нравом. Имеются свидетели того, что он поколачивал жену, доставалось и детям. Все это каким-то образом выпадало из поля зрения социальных служб – это еще один вопрос, который налогоплательщики вправе задать нашему сегодняшнему правительству.

Как выяснилось, отец семейства после горячих вспышек ярости и агрессии имел обыкновение уводить жену наверх в спальню, где и укрощал свой крутой нрав с помощью секса. Мамаша не жаловалась и не спешила выносить сор из избы. Очевидно, такой способ решения проблем ей не был неприятен. Поначалу родители запирались, но, по мере того как девочки взрослели, Люсьен, мать девочек, стала отправлять их к подруге. Та жила в двух кварталах от дома Ричардсонов, и девочки часто оставались у нее на ночь. Процедура примирения могла длиться часами.

Мисс Ллойд (42 года) сообщила полиции, что вечером 5 ноября девочки пришли к ней. Пенни призналась, что отец наорал на нее и запретил идти на поле смотреть фейерверки. Мать попробовала заступиться за детей, но он грубо обозвал ее, пнул ногой в живот, и она, зная характер супруга, сама повела его наверх.

Мисс Ллойд позволила девочкам пойти к регби-клубу и даже дала им три фунта на хот-доги и горячий морс. Из рассказа мисс Ллойд следует, что она нашла в кладовке кое-какую одежду своей дочери – студентки колледжа в Саутгемптоне – и велела Анне переодеться.

Девочки вернулись к ней в дом в половине десятого. Люсьен Ричардсон не звонила, из чего подруга сделала вывод, что «животное» – так она назвала Джона – еще не насытилось.

Мисс Ллойд накормила девочек тостами с медом и уложила их спать в пустующей комнате дочери. Ночью у Анны начался жар. Мисс Ллойд пыталась сбить температуру. В конце концов отвезла девочку в госпиталь. Там ее зарегистрировали как Энни Ллойд. Никому не пришло в голову проверить ошибку. Пенни наотрез отказалась возвращаться домой без сестры из опасения снова получить отцовскую взбучку. Она упросила персонал позволить ей быть с сестрой.

«Какая трогательная история», – хмыкнула Эйлин и снова вернулась на страницу ленты со статьями. К сожалению, последней в ней оказалась та самая статья из «Дейли мейл», фотокопию которой дал Хикманн. Больше ничего из истории Пенни Ричардсон и ее младшей сестры так и не удалось найти. Судя по всему, следствие и суд нашли девочку виновной в поджоге, и так как дело касалось преступления, совершенного несовершеннолетним, то все следственные материалы были изъяты из открытого пользования.

* * *

Телефон тихо пискнул. Эйлин медленно перевела взгляд с экрана компьютера на дисплей смартфона. Сообщение было от Джима, и оно было коротким: «Надо увидеться».

Эйлин огляделась вокруг. С доски на стене на нее смотрели фотографии и карточки с именами; сзади зияла развороченная ночной страстью постель.

При виде ее Эйлин наконец-то вспомнила, что произошло накануне.

«Ни в коем случае нельзя позволить ему снова прийти сюда, – сказала она себе, сдергивая с матраса простыню и вытаскивая подушки из наволочек. – Почему? Потому что я себе не доверяю. Я увижу его и снова шлепнусь на спину. Потащу его в кровать. Нет. Это произошло случайно и ни в коем случае не может иметь продолжения».

Сменив постельное белье и аккуратно застелив кровать лоскутным шелковым покрывалом, она вышла из комнаты.

«Надо ответить Джиму и как-то объясниться со Стивом» – мысль занозой застряла в голове. Обе задачи требовали серьезного усилия воли. Очевидно, что прошедшая ночь была свидетельством того, что Стив ей не дорог. Что он оказался случайным попутчиком. Да, он был ей и интересен, и даже приятен, но той сильной, глубинной связи, которая соединяет мужчину и женщину в союз, так и не произошло. Два года, прожитые вместе, сделали их скорее соседями, чем семьей. Эйлин в глубине души всегда знала это. И их последняя встреча подтвердила холодность отношений, но не было триггера. Прошлой ночью он случился, и сегодня она отчетливо поняла, что больше никогда не сможет лечь в постель со Стивом. Как сказать ему об этом?

Черт! Вот всегда так! То Оливия вертится под ногами и звонит по пять раз в день, то пропадает куда-то, как раз в тот момент, когда ее легкий и быстрый ум нужен больше всего.

А правда, где Оливия?

Эйлин было поднесла телефон к глазам, чтобы набрать номер подруги, но сама себя одернула: «С ума, что ли, сошла?! Ты еще плакат с надписью „Джим Хикманн – самый классный любовник“ напиши и выйди с ним на набережную. Оливия мне друг, но истина дороже. А истиной является то, что в первую очередь она журналист. Дело чисто личное, и уж точно не журналистского ума. Как известно, сегодняшние откровения завтра легко становятся компроматом».

Вдруг вспомнилось, как Дэнни – ее университетский бойфренд – закончил их отношения простой эсэмэс. Никаких объяснений, никаких слез. Коротко и ясно написал: «Извини. Встретил другую. Об тебя можно обморозиться. Учи Камасутру».

У Эйлин внизу живота опять все сжалось. А ведь права тогда была Оливия – не бывает холодных женщин. Бывают мужчины, которые не умеют зажечь. Прошлая ночь – тому подтверждение.

Она погладила живот, как бы приглашая его успокоиться, встала и вышла в сад.

Всей грудью вдохнула легкий сладкий запах расцветающей липы. Тело наполнилось покоем. Зажав телефон между ладонями и орудуя двумя большими пальцами, она быстро написала сообщение. Хотела отправить, но стерла и заново переписала: «Извини. Поняла, что мы не пара. Дай мне знать, когда удобно заехать, забрать мои вещи».

Почему-то она не сомневалась, что Стив ответит тоже эсэмэской.

Следующее сообщение ушло к Джиму: «Мне надо кое-что проверить. Буду на кладбище рядом с церковью через 15 минут».

Ответ пришел незамедлительно: «Дождись меня. Уже выхожу».

Глава 33

Хикманн

– У меня давно сложилось мнение, что ты, Эйлин, девушка оригинальная, но не мог даже представить себе, что настолько. – Он приближался к ней, обходя надгробные камни, стараясь не наступать на могилы, холмики которых давно сравнялись с землей. В руке у него был маленький букетик.

Он передал ей цветы и потянулся губами к щеке, но она отстранилась.

– Согласен, – кивнул он, – кладбище – это место для проявления любви, но другого сорта. Хотя… не вижу разницы. Покойным должно быть приятно знать, что живые продолжают оставаться живыми.

Она оставила замечание без ответа.

– Ты написал: «Надо увидеться». Вот я и ответила, где ты можешь меня увидеть. Не бегать же мне в полицию каждый раз. Сам сказал, там много лишних глаз и ушей. Или, может быть, нам где-нибудь в пабе усесться? На публичный показ, так сказать.

– Эйлин, не передергивай. Я ничего не собираюсь скрывать. Я сегодня же объясню Хлои, что наш с ней брак был ошибкой. Да, моей ошибкой. Я готов нести ответ. Слава богу, детей нет и делить нам нечего. Как пришел к ней с чемоданчиком, так с ним и уйду.

– Твое право, но…

– Что «но»?

– Окончание одних отношений еще не означает сиюминутное начало других. Если ты планируешь стать свободным человеком, это твое решение и твое право. Но… Я просто хочу тебя предупредить, что если ты думаешь вступать в новые отношения и строить их со мной, то я… как бы это сказать… я не готова…

– Ты хочешь сказать – «пока» не готова?

– Нет, я вообще не готова. Джим, мне 27 лет, если я пойду на новые отношения, то с перспективой строить семью, рожать детей.

– То есть ты хочешь сказать, что я не подходящий генетический материал? – Ей показалось, что в его голосе прозвучала нотка обиды.

– Нет. Я совсем не это имела в виду. Не ерничай. Я думаю, что, когда уйдет острота новизны и отношения станут более… – она пощелкала пальцами в поиске правильных слов, – «бытовыми», что ли, то наша семейная жизнь будет невыносимой.

– Почему?

– Потому что мы оба выбрали себе профессии, которые занимают все наше время и все наши мысли. Нам законом положено сидеть за двумя разными столами в противоположных сторонах зала суда. Наши выводы и доводы – всегда полярные. Как ты себе представляешь нашу совместную жизнь? После шести часов слушания тяжбы, споров и доказательств, брошенных в адрес друг друга, мы выходим из здания суда, садимся в одну машину, едем домой, ужинаем, сидим рядышком на диване, смотрим телек и в одиннадцать ноль-ноль дружно ложимся в постель. Ты читаешь материалы одного дела, я – другого.

– Да. Именно так я себе и представляю нашу совместную жизнь. Не вижу в ней ничего плохого.

– Плохое в ней только одно. Это утопия. Ни ты, ни я никогда не сможем отделить мух от котлет и работу от жизни. Эти мухи будут виться над нами как над трупом. И любовь постепенно превратится в труп.

– М-да. Учат же вас на юрфаке ораторскому искусству. Ничего не скажешь. И, главное, место ты нашла для объяснения подходящее. Так сказать, и похоронила, и надгробием привалила.

– Джим, я не хотела тебя обидеть. Я правда очень, очень тебе благодарна. Ты подарил мне, наверное, лучшую ночь в моей жизни, но я трезво смотрю на вещи. Много лучших ночей быть не может. Давай оставим память о ней как лучшее из того, что мы будем помнить.

– Посмотрим. Я не сдаюсь так легко.

Оба помолчали. Она наклонилась и положила его букетик у основания камня.

АННА ЛИДИЯ КОЛД

1972–2005

Спи с миром. Мы любим тебя

Муж и дочь

– Надеюсь, ты назначил такое срочное свидание не только для того, чтобы поставить меня в известность о желании развестись.

– Нет. Я узнал еще кое-какие подробности о твоей тете.

– Я, собственно, и поспешила сюда, потому что оказалось, что толком ничего не знаю не только о ней, но и о своей матери. Вот, смотри, – она протянула руку к надгробному камню, – я даже не знала год ее рождения. Знаю, что умерла, когда мне было десять, и это все. Удивительно, как в семье никто ее никогда не вспоминал.

– Наверное, вспоминали, но не при тебе. Берегли психику девочки.

Помолчали. Джим протянул ей руку. Эйлин, как ребенок, послушно вставила свою ладошку в большую, теплую руку взрослого мужчины. Он помог ей обойти могилу, и они неспешно побрели назад к церкви. Поравнявшись с массивной дубовой дверью, не сговариваясь, повернули к ней. Он потянул на себя кольцо ручки. Дверь оказалась незапертой и с тяжелым, уставшим скрипом открылась, пропуская пару внутрь.

– Ну, рассказывай. Уж тут нас никто не подслушает. Если только они. – И Эйлин кивнула в сторону витража, заполнившего всю стену за алтарем.

Там в трех стрельчатых арках окна светилась сцена Благовещения. Композиция оказалась классической, но очень удачно вписалась в оконный проём: в левой – коленопреклоненный архангел Гавриил. Одно его крыло было срезано аркой, у зрителя возникало впечатление, будто оно осталось снаружи, и потому носитель благой вести как бы находился в движении. Некогда ему тут задерживаться. В правой арке Дева Мария. Она будто придавлена неожиданной новостью: удивлена и не рада, но не смеет противиться Божией воли. Художник явно вложил долю иронии в трактовку сюжета. Самая красивая часть триптиха – центральная. В ней подробно изображены какие-то мелкие зверюшки: не то хорьки, не то мыши, – а также цветы и деревья, ветви которых клонятся под грузом плодов. В голубом небе, как будто пришедшем в картину снаружи, парит белоснежный голубь.

– К сожалению, моя весть не такая благая, как эта, – проговорил Джим. – Все гораздо более приземленно и даже банально. Твоя тетя отсидела шесть лет из назначенных тридцати. Она вышла в 1985-м по УДО и с довеском: через полгода после освобождения она родила мальчика. Естественно, ребенка забрали службы опеки. Отцовство не установлено.

– Ну, это-то как раз вполне понятно. Во-первых, тогда еще не было теста ДНК, а во-вторых, какая разница, кто из надсмотрщиков – проказник. Не держать же ее беременную в тюрьме?

– В том-то и дело. Ей сделали новые документы. Как положено при досрочном освобождении малолетки, ей изменили имя, фамилию и год рождения. Кстати, в документах она «повзрослела» на два года.

– И это тоже понятно. Несовершеннолетняя беременная – это же дополнительные вопросы.

– Вот именно, – кивнул Джим, – в придачу к новому паспорту еще и сертификат швеи выдали. Устраивайся, девушка, сама. Скажи спасибо, что на свободе.

– И как ты-то все это узнал? Насколько я знаю, информация о смене паспортных данных засекречена даже для полиции. Ее можно получить только по разрешению судьи. Когда ты успел?

– Эйлин, ты нарочно задаешь такие вопросы? Хочешь, чтобы я поверил в твою умственную отсталость? Или ты думаешь, что услугами хакеров могут пользоваться только плохие ребята?

– Нет. Как я погляжу, хорошие ребята тоже не чураются пользоваться запрещенными методами.

– Слушай! Ты что, сменила профессию? Говоришь как прокурор. Ты же прекрасно знаешь, что пользоваться разрешенными методами слишком долго. Почему не спрашиваешь, как ее теперь зовут?

– Звали.

– Не понял. Ты опять знаешь больше, чем я?

– Ага. Ее новое имя было Надин Купер. Но она умерла-утонула-исчезла в 1993 году.

– Откуда знаешь?

– Тайна следствия.

Эйлин было раскрыла рот – сказать, что знает, вернее, не знает наверняка, а на девяносто девять процентов уверена, что новое имя ее тетки – Стефани Батлер, – но спохватилась. Она вдруг отчетливо ощутила, что рядом с ней на дубовой лавке, отполированной до блеска задами благочестивых прихожан, сидит не любовник и даже не друг семьи, а детектив-инспектор. И что она – Эйлин Колд – не является его осведомителем, а наоборот, она – независимый адвокат. Известной ей информацией она обязана делиться только с судьей и коллегией присяжных.

Со стороны входной двери послышался скрежет. Тот, что ни с чем не спутаешь. В замочной скважине поворачивался ключ. Молодые люди переглянулись, не сговариваясь, вскочили с мест и бросились к выходу.

– Погодите, погодите!

– Не запирайте дверь!

На их крики та широко распахнулась. В проеме стоял викарий. Он выглядел растерянным.

– А вы что тут делаете?

– Странный вопрос, отец. Что могут делать прихожане в здании церкви? – Джим иронично улыбнулся.

– Да, – подхватила Эйлин, – я вот могилу мамы навещала, а у Джима…

– А я по делам расследования зашел…

– Ну-ну, – покачал головой старик, – хорошо, что я вас тут на всю ночь не запер. Тут по ночам довольно холодно. Да, даже летом.

Все трое вышли в наступающий вечер. Диск солнца завис апельсиновым шаром почти над самым горизонтом. Еще несколько мгновений, и ночь заступит на свое короткое дежурство.

– Прощайте, дети мои, храни вас Господь.

Викарий повернулся и зашагал по дорожке, огибающей церковь и ведущей сквозь небольшой садик к его дому.

Он отошел на несколько шагов и обернулся.

– Эйлин, я уже не вожу машину, мне самому не добраться. Возьми меня с собой, когда в следующий раз поедешь навещать бабушку.

– Конечно, Патрик. Габби будет только рада. Она с большой теплотой всегда говорит о вас.

– Да. Мы с ней были очень близки… Я имею в виду – были очень близкими друзьями.

Глава 34

Операция «Степная лиса»

Крис снова сидел в холле гольф-клуба, вертел в руках бесполезный телефон (правила заведения запрещали пользоваться гаджетами в баре и в гостиной). Он поглядывал в сторону барной стойки, как бы прикидывая: успеет ли осушить еще одну пинту до того, как Дэвид закончит игру. Он снова и снова прокручивал в голове последние новости.

Придется признаться Дэвиду, что задание он провалил. Не то чтобы провалил-провалил, но не выполнил в полном объеме. Ну кто ж мог подумать, что эта чертова Эйлин так скоро вернется домой. Ведь он, Крис, все так хорошо продумал. Накануне сумел тихо пробраться в сад. Обнаружил, что в нескольких окнах вынуты рамы, и, главное, как удачно – в окнах первого этажа. И еще одна удача: строители до сих пор не вернулись на объект. Стало быть, вход в дом свободен. Дурачки эти богатые буратинки. Они думают, что если у них большой дом, высокий забор и парочка камер тупо смотрит на подъездную дорожку и на входную дверь, так они и в безопасности. Наивные ребята. Камеры эти отпугнут только шантрапу-пацанчиков, которые лезут в дома за тем, что можно унести в кармане и быстро толкнуть: часы, телефоны, ювелирку мелкую, – но Крис Кампелл – профессионал и знает, как отличить настоящую камеру от камуфляжной.

И все-таки как ни крути, а придется признаться, что он ошибся. Не рассчитал время. Никак не ожидал нос к носу столкнуться с хозяйкой. Девка оказалась ловкой. Мало того что умудрилась забаррикадироваться у себя в комнате, так еще и полицию вызвала.

Но Дэвиду этого не объяснишь. Он старый служака. Получил задание – изволь выполнять. Какой ценой – это уж твоя забота. Из-за такого его отношения друзья и вляпались тогда в историю возле Абдали.

Нет, чтобы проверить, подождать, когда вертолеты подойдут. Все ему надо было доблесть свою демонстрировать. Еще и журналиста позвал, чтобы тот его удаль солдатскую запечатлел.

Деревня стояла на самом краю скалы у основания глиняной шахты. Жители деревни, в основном женщины и дети, промышляли изготовлением кирпичей. Лазутчик из местных сообщил, что кирпичи – это так, для отвода глаз, а на самом деле в шахте прячутся кувейтские талибы, сотрудничающие с иракскими военными.

Войти в деревню было нелегко. Дорога хорошо просматривалась с вершины горы, и все попытки транспорта союзников пройти по ней дальше на север к базе Сафван отражались иракскими снайперами.

Дэвид был командиром нашей бригады. Дэн предложил играть по правилам противника: переодеться в гражданское платье, взять с собой местного старика, чтобы тот переговоры вел, как будто мы из соседней деревни приехали кирпичи покупать. Пока бы он с тамошними бабами ля-ля разводил, мы бы в шахту наведались, да и дали бы этим вшивым партизанам прикурить из огнемета.

План всем понравился. Мы ему даже степень операции присвоили и название дали – «Степная лиса», ну, по аналогии с лисьей хитростью. Поехали на старом мотоцикле с коляской и небольшим прицепом – типа для того, чтобы в него купленные кирпичи сложить, а на самом деле там у нас автоматы и ящики с патронами были припрятаны. Рисковали, конечно же, но на то и война – риск даже не ежедневный, а ежеминутный.

Вот бывает такой день: все не ладится. Старик-проводник вроде как заболел, прислал внука-пацаненка. Кто с ним будет торговаться?! Не успели от нашего расположения отъехать, как у прицепа колесо спустило. Кое-как подкачали. Я так сразу заподозрил неладное. И «внучок» этот мне не понравился, и спущенное колесо – все как-то настораживало. Но Дэвид – это Дэвид. Раз решил, назначил операцию, так только вперед – и никаких доводов против слышать не хотел. Да что уж теперь-то о том говорить…

Дорога шла по дну ущелья. С высоты гор просматривалась как на ладони. Нас пару раз для порядка обстреляли. Тут, надо сказать, парнишка нам пригодился. Он там что-то на своей тарабарщине кричал вверх в горы, и сторожевые псы огонь прекращали. А то нам до той деревни фиг бы доехать.

Деревушка – с десяток глинобитных мазанок размером с палатку, которые стояли кружком вокруг врытой в землю трубы. Рядом насос-водокачка. Деревянный желоб для подачи воды в «цех»: длинный стол под навесом из брезента, вдоль стола стоят тетки и деревянными рамками формируют из той самой глины кирпичи. Пара мальчишек-подростков оттаскивают готовые брикеты к печи.

На краю деревушки кучи глины, и в земле дыра – не дыра, а что-то типа пещеры. Ясен пень – вход в шахту. Въехали мы в ту деревушку после всех обстрелов уже сильно на взводе. Ну что греха таить, нервы сдали. Адреналин на пределе. Про покупку кирпичей уже и забыли. Все орут хором. В деревне паника. Бабы, малышня мечутся. У одной с головы платок снесло, а под платком мужик с бородой – и под юбку лезет, обрез вытаскивает. Тут у меня аж в глазах потемнело. Как я вырвал из прицепа огнемет, как начал по толпе этой фигачить. Все, что двигалось, мы уложили. Кто там мертвый лежал, кто просто от страха распластался – уже и не разобрать было. Даже дети не орали. Дэвид ко входу в шахту подскочил, рявкнул, выстрелил для порядку. Как начали из нее чумазики вылезать, он им команду дает, мол, два шага в сторону. Вылезло человек шесть. Стоят с поднятыми руками. Тут я опять не выдержал да и дал по ним очередь. Если честно, то не жалею. Это ж война. Если не мы их, то они нас. Последний, по кому Дэвид выстрелил, – так это тот парнишка-внучок.

Вернулись к мотоциклу. Там этот журналюжка, Генри, стоит белый, как простыня. Дэвид на него так глазом метнул, я думал, хана нашей прессе наступила. Ща Дэвид его на месте уложит. Дэн, видно, тоже тот взгляд перехватил и вперед выпрыгнул. Спрашивает у Генри: «Ты снимал?» А тот стоит, камеру в землю опустил и головой мотает. То ли в знак отрицания, то ли как будто сам себе говорит: «Глазам своим не верю». У Дэна фляжечка с джином была. Мы все к ней приложились слегка. Отпустило. Вернулись на базу уже спокойные.

Помылись, поели, спать завалились. А утром машина из тыла пришла. Провиант и воду подвезли, а журналиста забрали.

Нам благодарность объявили за то, что пост талибов с дороги убрали.

* * *

Картина стихийной казни кувейтских повстанцев встала так живо перед глазами Криса, что на минуту ему показалось, будто слышит треск пулемета. Он открыл глаза. Легкое тарахтение издавала тележка с клюшками, которую Дэвид волок позади себя. На лице сияла довольная улыбка – сегодняшняя игра удалась. Но присутствие старого однополчанина омрачило радость победы.

«Старый козел. По всему видно, что опять что-то напортачил. Сейчас будет петь соловьем, рассказывать, как он геройски облапошил юную адвокатшу, а ведь сплошь вранье. У него ж на морде все написано. Его можно читать как книгу для слепых – на ощупь», – подумал Дэвид. При этом Дэвид доброжелательно улыбнулся и предложил отметить выигрыш.

Крис встал и пошел к барной стойке, а Дэвид, наоборот, опустился в кресло по другую сторону крошечного столика, отделявшего собеседников друг от друга. Он с удовольствие потянулся, расслабился.

– Твое светлое, – сказал Крис, ставя перед другом стакан в тонкой корочке инея, – вот что значит – сервис. Они здесь пустые стаканы в морозилке держат. Респект.

– Этот сервис мне обходится в сто тысяч в год. Быть членом этого клуба – дело недешевое. Да еще и не каждого принимают.

– Вроде как почетное звание за свои же деньги, – усмехнулся Крис и отхлебнул пиво.

– А ты здесь задарма ошиваешься. Скажи спасибо, что нам разрешено гостей приглашать, а то тебя и на порог не пустили бы.

– Спасибо.

– Ну, рассказывай. Я ж тебя знаю, ты сюда не пиво пить прискакал. Что случилось? Что-нибудь нашел?

– Оно само меня нашло.

– Так. Это уже интересно. Докладывай!

Крис понял, что от чистосердечного признания ему не отвертеться. Придется все в подробностях рассказывать. И про то, как он влез в окно Клиф-Хауса, и про то, что Эйлин рано вернулась, а он не услышал звука подъезжающей машины.

Дэвид хотел его обругать и напомнить, что нормальные солдаты не ходят на задание, заткнув уши наушниками с музыкой, но промолчал. Видно было, что Крис и так не в себе.

– И чем же тебя эта маленькая сучка напугала? – спросил он.

– Она оказалась той еще мерзавкой, – глухо сказал Крис.

– Иди ты! Почему-то я не удивлен.

– Она сама нашла то, что нам нужно. Сама мне позвонила. И знаешь, она взялась меня шантажировать. Просит денег в обмен на пленки. Я, правда, тоже дурака свалял. В первый раз, когда я ее в парке встретил, сказал, что мне нужны кое-какие документы. Она и не поинтересовалась, чего я от нее хочу. Второй раз, когда она меня в доме накрыла, я, каюсь, прокололся. Сказал, что ищу пленки.

– И теперь она их нашла и хочет за них выкуп, – догадался Дэвид, – Ну, ты, Крис, и болван. Одно хорошо…

– Чего же тут хорошего? Она знаешь сколько просит?

– И знать не хочу. Сколько бы ни попросила, она этих денег все равно не получит. Ну что ты на меня смотришь как дурак на погремушку. Совсем чуйку потерял? Встречу с ней назначим где-нибудь в людном месте. Так, чтобы у нее не было возможности пересчитывать деньги. Уложим, как полагается: сверху настоящие купюры, а внизу куклы. Она тебе бобины с фильмами, а ты ей чемоданчик. Когда она дома его откроет, голову на отсечение даю: в полицию жаловаться не побежит. Проглотит пилюлю – никуда не денется.

Глава 35

Люк Маккензи и Билл Смит

– Джим? Это я – Эйлин. – Голос в трубке звучал тихо и серьезно.

– Не надо представляться, я твой голос из сотни узнаю, – ответил он.

– Это хорошо. Слушай, я по делу. Я, кажется, нашла то, что тот тип искал.

– Что? Где и как нашла? – быстро сменив тон с мягко-романтичного на сухой деловой, спросил Джим.

– Этот детектив липовый говорил о каких-то пленках. Я сначала не поняла, думала, может, негативы. Все прикидывала: где обычно люди хранят всякий ненужный хлам. Из той категории, что «и хранить негде, и выбросить жалко». Искала какую-нибудь обувную коробку или большую жестянку из-под печенья. Все возможные и невозможные кладовки в доме перерыла. И тут меня осенило… – Эйлин на секунду остановилась, переводя дух.

– И?..

– Полезла в винный погреб.

– Надеюсь, ты на лестницу в туннель не выходила, – хмыкнул Джим.

– Надейся-надейся.

– Эйлин! Мы же договаривались – без самодеятельности!

– О'кей. Я не спускалась, а только на площадку, ведущую к ней, вышла, и что ты думаешь?

– Думаю, что мне пора запрашивать решение суда о запрете для тебя выходить из своей комнаты дальше десяти метров, – сыронизировал Джим.

– Фигушки! Такое решение даже старик Кандински не вынесет.

Она улыбнулась, вспомнив суровое лицо, которое судья, в сущности добряк, надевал вместе с судейским париком перед выходом в зал заседаний.

– Короче, там в углу стоял металлический бочонок. В темноте очень похож на пивной. Никто на него никогда внимания не обращал, да, я думаю, в этот погреб никто двадцать лет и не входил. Иначе труп-скелет давно нашли бы.

– Логично.

– Угу. Так вот, я присмотрелась, а это не пивной бочонок, а металлический кофр с ручкой на крышке. Типа, помнишь, были такие медицинские переноски со стерильными инструментами?

– Мне ли не помнить? Я как-никак Афган прошел. – Джим согласно кивнул.

– Вот я и удивилась. Я такой контейнер последний раз у нас в школьном медпункте видела. Думаю: что эта железяка у нас в подвале делает? Он, правда, весь в пыли и хоть и из нержавейки сделан, но сильно ржавый. Ну, я туда заглянула, естественно.

– И?.. – В нем бобины с кинопленкой лежат. – Она пожалела, что говорит все это по телефону. Так захотелось увидеть выражение лица детектива-инспектора.

– Вау. Архив мистера Генри Колда? – спросил Хикманн, потом на минуту задумался и равнодушно сказал: – Это дело в работе у Маккензи. Ему и звони.

– Еще чего! Они со Смитом находку сразу же журналистам сольют – им же надо похвастаться – и пойдет-покатится. Не хочу шума, а главное, нового внимания к моему дому и моему отцу. Если эти пленки такие ценные, что тот тип готов рисковать и угрожать, значит, они не предназначены для чужих глаз… – Эйлин помолчала пару секунд, – и уж точно не для широкой публики. У меня есть одна идея.

– Не сейчас и не по телефону. Я подъеду. – В голосе его зазвучали бархатные нотки или это Эйлин показалось?

– Нет, давай где-нибудь в публичном месте. Вроде как мы случайно встретились.

– «Кофе-хаус» рядом с аптекой, – бросил Джим.

– Супер! Очень бойкое место. Помню, я там с Лорой Барлоу пару раз кофе пила до того, как она попыталась меня убить.

– Да уж. Было дело. Не волнуйся, ты ее там теперь не скоро увидишь.

* * *

– С выкупом вы хорошо придумали, мисс Колд. Миллион – это, конечно, вы малость перебрали, но он же не стал торговаться. – Детектив-сержант Маккензи даже карандаш в сторону отложил.

– Нет, не стал. Только закашлялся нервно, когда я сумму озвучила, но быстро согласился.

– И не спросил, зачем вам так много? – не то удивился, не то пошутил констебль Смит.

– Почему не спросил? Спросил. Вот вам ведь тоже интересно, на что я миллион потрачу.

– Нет, неинтересно. Вы, женщины, всегда найдете на что потратить, – буркнул Смит.

– Билл, – строго осадил его старший по званию, – разговор сейчас не о том.

Констебль согласно кивнул.

– Мисс Колд, раз уж вы на такой шаг пошли, то вам надо продолжать эту линию. Не дайте ему назначить место встречи. Берите инициативу в свои руки и сразу, как только он позвонит, объявляйте ему, где и когда. Так нам проще будет его взять. Мы специальную группу организуем.

– Как я поняла, он бывший солдат. Значит, чувство опасности он ощущает чуть ли не спинным мозгом. Надо все продумать так, чтобы его не спугнуть.

– Может, на парковке у супермаркета? Мы можем группу в штатском туда отправить. Типа покупатели вокруг снуют. Кто-то может в машине оставаться, – быстро предложил молодой полицейский.

– Нет. Плохая идея, – отмахнулась Эйлин. – Сразу видно, что вы, констебль, редко в супермаркете бываете.

Билл с удивлением посмотрел на нее.

– Во-первых, думаю, что до стрельбы дело не дойдет, но на всякий случай рисковать случайными прохожими мы не можем. Во-вторых и в-главных: с парковки у супермаркета очень неудобный выезд. Там ограничение скорости пять миль в час, а уезжать и ему, и мне надо будет быстро. Предлагаю какую-нибудь заправку на выезде из города. Ту, куда легко съехать с трассы и так же легко потом вырулить, влиться в поток. Такую, где скорость на дороге не ограничена, и движение, желательно, в два ряда. На такой дороге легко можно оторваться друг от друга. Надеюсь, нам это не понадобится. Ведь вы его еще на заправке при передаче денег и возьмете. Не так ли?

– Хорошая идея. Мы можем еще и фургончик туда подогнать. Типа, дорожные работы. – Молодой констебль весь напрягся, как лошадь перед заездом.

– Нет. Фургончик привлечет к себе внимание, – рассуждал вслух детектив-сержант.

– О, придумал! – Билл Смит аж подпрыгнул на месте. – А давайте ребят байкерами оденем и на мотоциклы посадим. Как будто у них пробег или еще что-нибудь в таком роде. И ребят наших за шлемами не видно будет.

– Констебль Смит, не знал, что вы любитель Болливуда, – осадил его сержант, – на «Харлее» захотелось покрасоваться? Да?

– Нет. Я могу и в автомобиле посидеть, – обиженно ответил тот.

Маккензи повернул экран компьютера так, чтобы и Эйлин, и Биллу было видно. Все трое уставились на карту Торки и его пригородов.

Глава 36

Эйлин

У Эйлин буквально руки чесались посмотреть, что там отец наснимал в Кувейте. Она даже позвонила в библиотеку в надежде не то, что там, возможно, сохранился кинопроектор, но выяснилось, что библиотека давно перешла на цифру, и теперь все фильмы хранятся на дисках.

Поразмыслив, Эйлин решила, что напрасно тратит время на поиски проектора. Ведь она даже не знает, проявлены те пленки или нет, и, открыв круглую металлическую коробку, она либо выпустит на свободу джинна, либо уничтожит его. Лучше не рисковать. Самым верным решением будет не совать нос в чужие дела, а просто сдать «частного детектива» полиции – пусть там разбираются и с его незваным визитом в частный дом через окно, и с выкупом.

А все-таки интересно, за что человек готов отдать миллион фунтов стерлингов. Не иначе, как за жизнь.

Эйлин приехала на заправку Олдчард, что на трассе А-38, за десять минут до назначенного времени встречи. Припарковала машину в стороне, возле компрессора для подкачки шин.

Она внимательно наблюдала в зеркало заднего вида за подъезжающими автомобилями. Вокруг шла обыденная жизнь бензозаправки. Люди выходили из своих машин, заправляли их, заходили в магазин оплатить покупку. Многие выходили с с большими пакетами: бутылки с водой, чипсы, стаканчики с кофе. Две девчушки-подростка вышли, срывая на ходу обертку с мороженого. У одной получилось метнуть ее в урну, другая промахнулась, ветер подхватил серебристый целлофан и понес его куда-то вдаль, к обочине.

«Прямо как в жизни, – подумала Эйлин, – у кого-то все получается легко и сразу, а кто-то все время попадает мимо».

Она потеряла интерес к любительницам мороженого и стала наблюдать за тем, как молодая мамаша вынимает с заднего сиденья новенькой «Тойоты Раф-4» мальчика лет пяти. Она быстро повела его в сторонку, на ходу расстегивая пряжки лямочек на его штанишках. Развернула личиком к газону, сама пристроилась позади и наклонилась над ним, придерживая его штанишки.

«Интересно, до каких лет она будет ему помогать? До тех пор, пока не найдется другая дура – спускать ему штаны?»

Мысли потекли в сторону Стива. А где, собственно, он сам?

Эйлин взяла телефон. В отправленных была ее эсэмэска о том, что она прекращает отношения. В ящике «входящие» новых сообщений не было. Получил и не счел нужным отвечать? Ну, и правильно сделал. Правда, не совсем вежливо. Она же спросила, когда удобно заехать за ее вещами, а он и не удосужился ответить. Теперь гадай: всегда или никогда.

Эйлин не успела продолжить эти то ли философские, то ли психологические размышления, как рядом с ней остановился старый «Вольво». За рулем сидел незнакомый мужчина в бейсбольной кепке, надвинутой по самые брови, а с пассажирского сиденья ей улыбался Крис, жестом предлагая опустить стекло. У него на коленях лежал чемоданчик. Он слегка приподнял его, демонстрируя готовность к обмену.

Кофр с пленками лежал на заднем сиденье, за спиной Эйлин. Водитель «Вольво» поставил машину слишком близко, почти вплотную. Эйлин не могла открыть дверцу и выйти из своей. Она обернулась чтобы достать кофр, но не смогла дотянуться, и жестом показала водителю, мол, продвинь свою тачку на два метра вперед.

Он отрицательно покачал головой. Это упорство Эйлин очень не понравилось. Она рванула рычаг переключения скоростей в позицию «реверс» и отъехала сама. Вышла из машины, открыла заднюю дверцу. Наклонившись над сиденьем, осмотрелась вокруг. А где, собственно, полицейские? Мамаша уже вела мальчика назад к своей «Тойоте». Любительницы мороженого давно уехали. Около единственного заправляющегося «Фольксвагена» стоял довольно скрюченный старичок и крепко, двумя руками держал пистолет шланга, вставленный в люк бензобака.

«Ничего себе, полицейское прикрытие, – проворчала Эйлин, – как всегда. Если хочешь сделать работу хорошо, делай ее сам».

Мужчины в «Вольво» сидели на своих местах и, судя по всему, выходить из машины не собирались. Эйлин открыла заднюю дверцу позади пассажира, поставила кофр с пленками на пол между сиденьями и, перегнувшись через спинку переднего, протянула руку к чемоданчику. В ту же секунду «Вольво» взревел и рванул с места так, что завоняло горячей резиной.

Эйлин чудом успела отскочить в сторону. Она еще пыталась ухватиться за открытую заднюю дверцу машины, но потеряла равновесие и упала на спину. Она интуитивно поджала ноги и откатилась в сторону, чем спаслась от наезда. Она лежала в облаке сизого дыма, которым обдала ее старая колымага, и смотрела ей вслед. Все еще полуоткрытая дверь как бы помахала на прощание. Перед выездом с заправки «Вольво» притормозил, и дверца наконец захлопнулась. На все про все ушло меньше минуты.

– Это что было? – Крис с удивлением обернулся на старого друга.

– Ничего особенного. Просто стало жалко те двести тысяч настоящих денег, что лежат сверху. Двести тысяч – это еще два года моего членства в клубе. Я не собираюсь дарить их какой-то козе.

– А если она наш номер запомнила?

– И что? Побежит в полицию жаловаться, что ее, шантажистку, обманули? Не смеши мои кроссовки, Крис.

Крис с облегчением вздохнул.

Эйлин вернулась в свою машинку. Взяла оставленный на пассажирском сиденье телефон. Руки заметно дрожали, в горле пересохло.

– Джим, это я, Эйлин. Сделала все, как ты велел. Кофр с пленками на полу позади пассажирского сиденья. Маячок, который ты мне дал, лежит под кофром. Ты можешь их легко отследить.

– Да, я уже вижу GPS-сигнал на экране. Похоже, что они едут в сторону Баббакомб. Что у нас там?

– Как что? Паб «Кот и Скрипка» и чуть подальше – уже за городом – гольф-клуб.

– Молодец. Хорошая работа. Отдыхай. – Его голос вдруг сменил тембр и зазвучал приглушенно-мягко. – Я вечером заеду?

– Нет. Меня не будет дома.

Ее трясло. Сквозь дыру в разорванной штанине джинсов была видна ободранная коленка.

Глава 37

Стив

Эйлин позвонила в дверной звонок, прислушалась и нашла на связке нужный ключ. Как-то неудобно было самой открывать дверь в дом Стива, когда она написала ему, что отношения закончились. Возможно, Стив сидит в офисе, работает в наушниках и не слышит звонка.

Она вошла. Тяжелая портьера по-прежнему висела слева у входа. Легкий запах пыли смешивался с другими запахами, которых раньше, живя в этом маленьком домике, Эйлин не чувствовала.

Она замерла в дверях от неожиданности и даже, как собачка, пару раз принюхалась.

Пахло пустотой. Она удивилась. Так обычно пахнут давно заброшенные и пустые дома, а этот…

Когда она была здесь в последний раз? Две недели назад? Три? Как же так случилось, что дом, в котором она жила последние два года, не принял в себя новую жительницу, да и запахи хозяина, похоже, тоже не сохранил. Ни легкого аромата его лосьона, ни ее духов, ни чая, ни кофе, ни цветов, которые он регулярно, каждую субботу, обновлял.

Эйлин пересекла крошечную гостиную, вошла в кухню. Зачем-то приложила ладонь к чайнику, но, даже не трогая его, она поняла, что он холодный. На краю столешницы лежал пакет с несколькими ломтями нарезанного хлеба. Эйлин дотронулась и до него, он был тоже холодный и мягкий. Присмотревшись, она поняла, что мягким в пакете был не хлеб, а зеленая плесень, которой он весь оброс. К горлу подкатил спазм, она в отвращении сглотнула.

Задняя дверь была закрыта, но не заперта. Дверь вела в примыкавший к дому сарайчик – мини-офис Стива.

Эйлин заглянула в него. Пять экранов смотрели на нее черными прямоугольниками. Компьютеров не было. Ничто не мигало и не светилось привычным мягким светом. Все выглядело забытым, оставленным, брошенным.

Наверху в спальне в стенном шкафу висели какие-то ее зимние вещи: пара платьев и деловых костюмов, которые она обычно надевала, когда выступала в суде. Половина шкафа Стива тоже стояла нетронутой.

Вынимая белье из ящика комода, она обратила внимание, что стопка трусов и футболок Стива слегка уменьшилась. Не было видно его любимого пуловера, который Эйлин подарила ему на прошлое Рождество. Он явно куда-то уехал, и, судя по тому, что он взял с собой, отъезд был быстрый и не на пару дней.

Так что же стряслось? Исчез, не сказав ни слова. Надолго ли? Навсегда?

Еще одна загадка в жизни Эйлин. Черт! А то их у нее мало!

Из нижнего ящика комода достала сложенную дорожную сумку. Покидала в нее свое нехитрое приданое, спустилась вниз. Заперла входную дверь, отцепила ключ от основной связки и протолкнула его в почтовый слот. Прислушалась.

Ключ тихо звякнул о кафельный пол у двери.

* * *

Мысли в голове путались и мешались. Как-то слишком много загадок на нее навалилось. Да и эмоциональное поле оказалось словно распахано и не засеяно. Голая почва. Воспоминания о ночи, проведенной с Джимом, наполняли тело теплом, и иногда казалось, что горячий шар как будто надувается и мерцает там – внизу живота. Эйлин даже прикладывала руку к тому месту, где жгло. Противный холодок страха проползал по спине – уж не забеременела ли? Только этого сейчас не хватало! Она пыталась себя успокоить – это не новая жизнь там копошится, а остатки удовольствия.

Мысли о природе и последствиях того удовольствия вытеснялись раздумьями о скелетах и загадочных пробелах в истории семьи Колдов. Эйлин даже удивилась, когда поняла, что среди всех этих мыслей нет ни одной об исчезновении Стива. Совсем нет. Вообще.

И в тот момент, когда она это осознала, она почувствовала страшный приступ голода. Так захотелось вкусной домашней еды. И чтобы ее было много. Чтобы весь стол был заставлен салатами, сырами и пирогами, чтобы картошка была горячей.

Ни минуты не раздумывая, даже не включив поворотник, она резко свернула к супермаркету, который, как будто специально, оказался прямо у дороги, с левой стороны ее пути.

Эйлин с энтузиазмом ребенка, которого привели в магазин игрушек и сказали – бери что хочешь, толкала впереди себя тележку, наполняя ее без разбора. Курица, рыба, банки с соусами для спагетти, фрукты и овощи, сыр, галеты – все сыпалось, как из рога изобилия. Добравшись до дальнего конца торгового зала, она раздвинула пакеты и коробки, пристроила между ними три бутылки вина. По дороге к выходу не смогла удержаться от соблазна прихватить большое ведерко мороженого.

Она терпеливо стояла в очереди к кассовому конвейеру, покачивая перед собой тележку, как детскую коляску, когда сухой и недружелюбный голос прошипел ей на ухо:

– Банкет по случаю освобождения устраиваешь?

Эйлин от неожиданности дернула головой и отшатнулась.

Она даже не сразу узнала говорящую. Миссис Паркер – мать Стива.

Господи, она не видела ее с Пасхи. И думать про нее забыла.

– Что вы имеете в виду, миссис Паркер? Какое освобождение?

– От моего сына, конечно же.

Откуда она узнала? Или «маменькин сынок» успел поделиться с родительницей новостью об уходе Эйлин?

– Вы что, за домом следите? Откуда вы знаете? Я только что там была. И да. Я забрала свои вещи. Ключ оставила. Наши отношения оказались ошибкой.

– В этом я не сомневалась ни минуты. Все два года, что Стив сходил по тебе с ума. Но и думать не могла, что ваша связь, – она произнесла слово «связь», как что-то обидное, ругательное, – окажется губительной для него. Что она буквально уничтожит моего мальчика.

– Господи, – Эйлин закатила глаза, – да прекратите же вы говорить загадками. Что случилось? Где Стив?

– Это я у тебя должна спросить. Где мой мальчик? – Лицо пожилой женщины вдруг сморщилось, как залежавшееся в вазе одинокое яблоко, проступили невидимые до того морщины, глаза влажно заблестели. Она приложила к ним бумажный платочек. – Он исчез. Его уже почти две недели нету.

– Что значит – исчез? Может быть, вы что-то путаете? Возможно, он уехал на какой-нибудь из своих бесчисленных семинаров. – Эйлин почувствовала, что, произнося эти слова, она старается успокоить не только несостоявшуюся свекровь, но и себя.

– Какие, к черту, семинары? Он уехал, а вернее – сбежал. Оставил и меня, и свой дом. Между прочим, дом куплен на мое имя, и теперь мне придется ипотеку за него выплачивать. И все из-за тебя!

– Господи, я-то тут при чем? – Эйлин быстро складывала в голове даты.

Если, как говорит миссис Паркер, он уехал две недели назад, то это было еще до того, как она отправила ему прощальное сообщение. Соответственно, ее разрыв отношений не мог так драматически повлиять на него. Если он, по словам его маменьки, «сбежал», то не от неразделенной любви, а от чего-то еще.

– Миссис Паркер, давайте отойдем. Очередь к кассе – не самое подходящее место для подобного разговора.

Та кивнула. Найдя тихий уголок за секцией товаров для дома, они остановились.

– Теперь все по порядку, пожалуйста, – попросила Эйлин.

Женщина слегка успокоилась, но по-прежнему держала платочек у щеки.

– Эйлин, я вообще ничего не поняла. Он заскочил буквально на минуту. У него на заднем сиденье лежал чемодан. Сын был очень взволнован и спешил. Сказал, что ему на время нужно исчезнуть. Куда, зачем, почему – ничего не объяснил. Сказал только два слова – «это по работе».

– Три, – поправила ее Эйлин.

– Что три? – не поняла собеседница.

– «Это по работе» – три слова.

– Ты можешь не умничать?! У меня сын пропал, а ты…

– Если пропал, то надо заявление в полицию писать. Вы написали?

– Нет. Он сказал, чтобы я никуда не ходила, не волновалась. Наоборот. Сказал, что если придет полиция, то будет лучше, чтобы я ничего не знала. Обещал, что скоро сам даст о себе знать.

– И все? Миссис Паркер, но вы же современная образованная женщина. Вы же понимаете, что вот так, без причины, человек не бросает все и не срывается абы куда.

– Я, грешным делом, подумала, что это из-за тебя. Из-за ваших с ним отношений. Он очень изменился, когда ты появилась. Все эти цветы… пять компьютеров… Он старался как можно быстрее заработать побольше денег. Хотел, чтобы у вас настоящая свадьба была и чтобы дом поскорее купить, и не абы какой, а не хуже, чем у твоего отца. Он очень переживал, что вы из разных слоев общества. Очень хотел в состоятельные люди пробиться.

– Думаю, я понимаю, о чем вы говорите. Но ведь это не моя вина, что я родилась в семье успешных бизнесменов. Состояние моей семьи не вчера сколотилось. Мои и дед, и прадед много работали. Я пять лет тоже упорно училась. И, между прочим, к семейным деньгам никакого отношения не имею. Профессия адвоката обеспечивает меня приличным заработком. – Тут вдруг до Эйлин дошло: – Так вы говорите, он боялся визита полиции?

– Да. Но не сказал, из-за чего.

– Возможно, я знаю, из-за чего. Нужно проверить кое-какие догадки. Я вам позвоню. Скажите еще раз, когда, какого числа он уехал?

– Кажись, это было воскресенье, да, точно воскресенье. Я спохватилась, что у меня молоко заканчивается, хотела пойти купить, но тут Стив примчался, а потом я поняла, что, пока с ним разговаривала, уже четыре стукнуло и магазин закрылся. Решила никуда не ходить.

– О'кей. Значит, это было воскресенье две недели назад, то есть 12-е. 16:00. Спасибо, миссис Паркер. Я вам позвоню.

Проходя мимо холодильников, Эйлин притормозила. Огляделась воровски по сторонам, достала и поставила ведерко с мороженым назад в шкаф. Дотянулась до глубины полки и взяла другое, более замороженное.

Глава 38

Оливия

Эйлин в предвкушении гастрономических удовольствий выкладывала продукты из сумок в холодильник и шкафчики. С нетерпением отломила хрустящую корочку багета и пыталась сорвать вакуумную упаковку с пачки ветчины, когда ее телефон, лежавший на краю столешницы, издал легкий щелчок, завибрировал, завертелся волчком.

«Как молодой пес за хвостом», – подумала она.

Пришлось отложить ветчину и взять в руки гаджет.

«ОЛИВИЯ» – высветилось на экране.

– Боже мой! Я уже и не чаяла услышать тебя! – воскликнула радостно Эйлин. – Куда ты пропала? Я пыталась тебе дозвониться, но телефон был в отключке. Ты что, не видела мои пропущенные звонки?

– Не-а. Не видела. Я его включила только сегодня.

Эйлин была рада услышать голос подруги, но в то же время он показался ей каким-то другим. Новым, что ли. В нем появились несвойственные Оливии нотки. Она растягивала слова, говорила, как будто мечтала вслух.

– Что с тобой? Случилось что? Ты звучишь, как будто ты сама не своя.

– А я и есть сама не своя.

– Где ты? Откуда ты звонишь?

– Из дома, но только что вернулась.

– Оли! Не томи! – Эйлин в манере подруги сама топнула ножкой от нетерпения. – Рассказывай, где была и что с тобой приключилось.

– Что приключилось? Любовь приключилась.

– О нет! Нет и нет! О любви по телефону – ни за что. Быстро в машину – и ко мне. Я как чувствовала, столько еды накупила, мне одной за неделю не съесть.

– Ну, тут ты можешь не сомневаться. Для чего же еще друзья существуют?! Сейчас приеду и помогу. Тем более что у меня в холодильнике мышь от голода сдохла.

Эйлин так обрадовалась возвращению подруги, что даже забыла про свой голод. Отправила курицу в духовку, сделала салат и, только расставляя тарелки и приборы, заметила на краю стола оторванную корочку багета.

* * *

Отодвинув пустые тарелки, подруги разом встали. Эйлин разлила остатки вина по бокалам.

– Посидим в саду, – полуспросила-полузаявила Оливия и, подхватив свой бокал, направилась в сторону задней двери, – я так люблю твой сад.

– Я тоже его люблю, – улыбнулась Эйлин.

– Привет, Чипс. – Оливия заглянула под скамейку возле старой липы. Крошечные лепестки цветов уже начали опадать, и скамейка, и земля вокруг, и холмик могилки Чипса были как будто присыпаны желтой пудрой. – Жалко песика, – добавила она, – такой весельчак был. Нового не думаешь завести?

– Пока нет. У Стива аллергия на шерсть домашних животных, но теперь это неактуально. Теперь я сама бездомная, как собака.

– Не гони. Всем бы быть такими бездомными. – Оливия сдвинула свои красивые бровки. – У тебя вон какой дом. – Она кивнула на веранду.

– Это не мой дом. Это отца. И скоро здесь будут квартиры, и это здание станет общежитием.

– Но ведь ты имеешь право на часть дома. Попроси у отца денег, пусть купит тебе что-нибудь отдельное. – Она вдруг рассмеялась. – Как я поняла, миссис Паркер не рада тому, что Стив оставил ее выплачивать ипотеку. Может, ей предложить дом продать? И вещи тогда забирать не надо.

– Оливия, я тебя очень люблю, но иногда ты бываешь непробиваемой дурой. И свои вещи я уже оттуда забрала.

Оливия не обиделась. Отпила немного вина. Первой прервала молчание:

– Похоже, что скелеты валятся буквально из всех шкафов, а за ними шлейфом уходят в туманы без вести пропавшие персонажи. Что делать будешь?

– Как что? Разгребать и расследовать. Шлейфы, знаешь ли, оставляют следы на пыльных дорогах. Кстати, с пропажей Стива все более или менее понятно. Я не успела тебе сказать, столько новостей сразу обрушилось. – Эйлин потянулась своим бокалом к бокалу подруги. – Что мы все про дела, про дела, про печальные события… Давай за тебя. Так, значит, он хорош?

– Да. Очень! И знаешь, он такой романтичный. Это была его идея – провести уик-энд в Венеции. Самый романтичный город на земле. Венеция вся какая-то пьяная, что ли. Тебя там качает, как после вечеринки. Нет, не пьянки, а как после бессонной ночи любви. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– О да, еще как понимаю! – Эйлин улыбнулась своим воспоминаниям, но смолчала.

Оливия – очень славная девушка, но ее профессиональный пыл иногда мешает ей держать при себе то, что другим знать не следует.

– Так у вас все серьезно? – Эйлин чисто по-девичьи хотелось подробностей.

– Похоже на то. Нет, ты пойми меня правильно. Не то чтобы вот прямо завтра побежим регистрировать брак, но мы уже обсуждали вариант совместного проживания. Есть, правда, одна проблема.

– Только одна? – Наступила пора Эйлин весело рассмеяться.

– Чего ты смеешься?! Не «только одна», но одна большая.

– И?..

– …Карл серьезно занят ее решением. У него мать почти инвалид. Она одна жить не сможет. Мне к нему переезжать – сама понимаешь, это убить еще не начавшуюся любовь. Он принял окончательное решение отправить ее в дом престарелых. Кстати, я, конечно же, не удержалась, ты уж извини, но я сказала ему о том, что мы с тобой знакомы. И еще сказала, что это ты узнала в почтальоне того, кто преследовал тебя до «Обители», ну, где Габби живет. Вот.

Она выпалила все это на одном дыхании и глубоко выдохнула.

– И?.. – протянула Эйлин.

– Он сказал, у него давно была идея определить мать в дом престарелых, но не знал, с чего начать и как найти хороший пансионат. А когда увидел в новостях про находку у тебя в доме и узнал, что твоя бабушка находится в одном из таких, он решил, что Генри Колд свою маму в плохой не определит. Он поехал к тебе – расспросить об этом, посоветоваться, но ты так быстро уехала, что он просто поехал за тобой.

– Неплохая легенда. И ты в это поверила?

– А чему тут не верить? – удивилась Оливия.

– Вот уж воистину: любовь не только слепит, но и отупляет. Ладно, проехали. – Оливия было собралась обидеться на последние слова подруги, но та быстро сменила тему разговора: – Я слышала, есть новости по обгоревшему трупу в фургоне «Хэппи Бургер».

– Да? – воодушевилась Оливия. – Откуда ты знаешь?

– Ну, я же не качаюсь в гондоле на волнах венецианских каналов, а живу здесь, в Торки, и плотно общаюсь с полицией. – Эйлин не дала Оливии ответить на колкость. – Так вот: экспертиза установила, что группы крови Харви Лукаса и жертвы пожара разные. Впрочем, и отчет дантиста указывает на то, что это не Харви.

– Ты думаешь, он инсценировал свою гибель, чтобы исчезнуть?

– Я думаю, что Харви и так жилось хорошо. А вот тот, на кого он работал, зачем-то решил свернуть точку сбыта здесь, в Торки. Возможно, перевел ее в другое место.

– Интересненько получается. У тебя есть идеи, кто и куда?

Эйлин снова рассмеялась.

– Оли, ты шутишь? У меня своих привидений полон дом, а ты хочешь, чтобы я за твоими гонялась. Ты же у нас большой специалист по работе с «Гуглом». Поищи, кто из высоких чинов полиции, мэрии или других представителей власти недавно пошел на повышение или был переведен в другое графство. Возможно, он или она – да-да, я не исключаю вариант, что наш соперник – женщина, – прихватил с собой часть персонала: каких-то секретарей, помощников и прочих. Возможно, и побочные бизнесы перевез в новое место. Так сказать, поближе к пригляду. Опять же, и для собственных нужд – далеко бегать не надо и деньги не возить через всю страну. Вряд ли Харви проценты от продаж клал ему или ей на счет банковским переводом.

– Хорошая мысль. – Глаза Оливии сузились, она всматривалась в морскую даль, как в экран компьютера. Казалось, что у нее перед глазами уже бежали не волны, а строчки текста.

Девушки допили вино и молча сидели рядом, каждая погруженная в свои мысли.

У Эйлин звякнул телефон. Она пролистнула страницу электронных сообщений.

– Ого! – воскликнула девушка.

Оливия с удивлением отвернулась от пейзажа и в упор уставилась на подругу.

– Ты не поверишь! Сообщение от моего босса из «Митчелл и Митчелл». Полиция передала нам запрос на составление дела по поиску и поимке злостного хакера, некоего Стивена Ричарда Паркера, 1993 года рождения, жителя Торки. В результате его трейдерства на бирже ценных бумаг Гонконга несколько тамошних брокерских компаний потеряли около семидесяти пяти миллионов долларов.

– Вау! Я всегда говорила, что у Стива хороший вкус. Сначала он выбрал тебя – лучшее, что было на рынке невест, а потом и приданое прихватил ничего так себе. Нехилое. Что ты будешь делать?

– Как что? Откажусь. Я не могу быть вовлечена в расследование ни как адвокат, ни как свидетель. Я – лицо заинтересованное. Пошли, – она встала со скамейки и махнула в сторону дома, – там, кажется, еще немного вина осталось.

Глава 39

Габби

Она лежала с открытыми глазами и внимательно изучала цветочки на обоях, будто видела их впервые. В коридоре слышался рокот колесиков раздаточного столика. Вот он все ближе, ближе. Сейчас послышатся два удара костяшками пальцев в дверь, и дежурная санитарка заглянет в комнату с обязательной фразой: «И как нам сегодня спалось?»

Никто и не ожидает ответа на этот идиотский вопрос. Просто проверка, типа: «Ты еще жива, старая карга?»

Сейчас убедится, что жива, поставит чашку с чаем на столик возле кровати и покатит свою «заправочную» станцию дальше по коридору.

Габби поднялась в подушках, села поудобнее и отхлебнула чуть теплый чай.

Я стала замечать за собой странную особенность. Кажется, это началось прошлым летом, когда Генри привез эту несносную девицу Анну, а сам как дурак отправился на войну. Нет, я все понимаю: каждый настоящий мужчина должен проверить себя в бою. Это инстинкт мужского начала. Так было заведено веками и даже тысячелетиями. Мужчина должен быть охотником, бойцом, стражем и защитником. Он должен быть сильным и смелым, а где еще, как не на войне, проявляются эти качества. Но Генри ведь не солдатом там, в далеком Кувейте, рискует своею жизнью. Он фиксирует на пленку смерти других людей. Хорошо ли это? Не знаю. И вообще… У меня в последнее время возникло много вопросов к нашей жизни, и я стараюсь не углубляться в философию.

Раньше я была намного активнее. То ли возраст берет свое, то ли мудрость начинает через седые волосы, как через тоненькие проволочки, пробираться в голову, но я стала спокойнее смотреть на вещи. То, где я не могу повлиять на ситуацию, меня не трогает.

Артур, например, обожает разговоры о политике. Они с моим братом могут полночи обсуждать последние дебаты в парламенте, и что толку? Кто там, в парламенте, их слышит? Я ухожу от таких разговоров. Какой смысл тратить эмоции и слова на сотрясание воздуха?

Вообще, Артур сильно изменился. Иногда я просто не узнаю своего мужа. Тоже, наверное, стареет. Он становится все более и более несдержанным. Может сорваться на ровном месте, вскочить из-за стола, выбежать, хлопнув дверью.

Когда это случилось в первый раз, я побежала за ним, попыталась успокоить, вернуть. Потом поняла, что ни ему, ни мне это не приносит покоя. Наоборот, слова утешения вызывают волну контраргументов, и все эти разговоры заканчиваются еще большей ссорой.

Я начала побаиваться мужа. Пытаюсь приучить себя не реагировать. Поначалу мне это не очень удавалось, но теперь уже лучше.

На помощь пришел мой старый и добрый друг – отец Патрик. Как-то раз я пожаловалась ему на Артура, а он погладил меня, как девочку, по голове. Я до сих пор чувствую прикосновение его ладони к моим волосам. Клянусь, оно было другим. Совсем не таким, как во время причастия, когда он кладет руку на голову прихожанина: «Божие благословение да пребудет с тобою». Нет. В тот вечер это было не Божие благословение, а прикосновение мужчины к женщине. Не знаю как, но я почувствовала это и не испугалась. Наоборот. Его ладонь источала такую силу и благодать, что я перестала бояться не только мужа, но и всего на свете.

Удивительно, но мы теперь чаще встречаемся. Не то чтобы я специально ищу повод с ним увидеться, но это происходит как-то само собой. То он вдруг придет на незначительное мероприятие, организованное каким-нибудь фондом, где оказываюсь и я. Или мы можем случайно встретиться в супермаркете. Казалось бы, с чего одинокому викарию отовариваться в супермаркете? Ан нет, зачем-то воля Божия его туда приводит.

Он по-прежнему частый гость в нашем доме.

Я подписалась на каталог «Книга почтой». Артур не проявляет никакого интереса к современной литературе, а Патрик – наоборот. Я, как только прочитываю книгу, сразу же передаю ему. Он буквально «проглатывает» ее за пару дней, и потом мы можем часами обсуждать того или иного героя, те или иные повороты сюжета. У нас возник наш собственный клуб любителей книг. Клуб из двух членов. Необходимости расширять его нет ни у него, ни у меня.

Наша с ним духовная близость (о какой-либо другой, естественно, не может быть и речи) вселяет в меня буквально неограниченные силы и одновременно успокаивает. Я перестаю так болезненно реагировать на все то, что происходит вокруг в повседневной жизни: на сильно подурневший характер мужа, на бестолковую невестку.

Я с удовольствием наблюдаю развитие романа ее сестры с молодым доктором. Их старания скрыть свою любовь так чисты и наивны, что, подглядывая за ними, я чувствую, как в моей собственной душе зреют романтические чувства. Предметом их, конечно же, становится Патрик. Понимаю, что это неправильно, но ничего не могу с собой поделать.

Надин, однако, ведет себя не всегда ровно. Все-таки она со странностями. Есть в ней что-то неуловимо зловещее. Какая-то тайна, воспоминания о которой всплывают в ней время от времени и превращают ее из вполне симпатичной девушки в базарную хабалку. Где только она такой лексики набралась? Похоже, что до театральной труппы она работала на фабрике и жила в рабочем общежитии, причем не самом чистом и дружелюбном. Но надо отдать ей должное: она старается. Она буквально впитывает манеры и образ жизни, приличные для молодой женщины.

Почему все это вдруг всплыло в моей памяти? Зачем?

Не успею допить чай, как придет эта корова Маргарет и начнет своим неестественно сладким голоском убеждать, что надо вставать с постели, что в моем возрасте статика – это смерть, что надо двигаться и идти на завтрак. Господи, ведь ты убрал из моей памяти миллион всяких воспоминаний, зачем ты оставил эти крошки, которые, как надоедливые мухи, все летают и летают. У меня уже нет сил их отгонять. То утро я помню, как вчера. Нет, такое высказывание из моих уст звучит как насмешка. Как раз то, что было вчера, я и не помню, выражаясь языком моей внучки – от слова «совсем».

Помню, что накануне всю ночь не спала, дочитывала «Поющие в терновнике» Колин Маккалоу. Читала с трудом. Слезы пеленой застилали страницу. Благодаря этой книге моя любовь к Патрику стала, наконец, осязаемой. Я смогла себе признаться, что чувствую к нему нечто гораздо большее, чем дружбу. Я поняла, что могу и должна выпустить свою любовь наружу. Я знаю, что он испытывает то же чувство, но никогда не решится сделать первый шаг. Хотела признаться ему сразу, но потом решила: пусть он сначала тоже прочтет эту замечательную книгу.

В то утро я вышла из дома с намерением сделать три дела: отнести Патрику новые книги, выпить с ним чаю и заехать в садовый питомник. Работник питомника сказал по секрету, что они ожидают поступление рассады клубники из оранжереи Букингемского дворца. Отказать себе в удовольствии есть на завтрак ту же клубнику, что и королева, я, естественно, не могла.

В дверях я встретилась с Надин. Она возвращалась с дежурства из госпиталя, где пару раз в неделю работала ночной няней в отделении новорожденных. Я была в восторге от этой идеи доктора Расселла. Что может быть более поучительным для молодой женщины – будущей матери, чем работа с младенцами в медицинском учреждении.

В руке у нее была большая спортивная сумка. Я даже удивилась:

– Как ты, Надин, все успеваешь? И в госпитале, и у доктора в офисе, и еще спортом занялась. Каким?

Она засмеялась.

– Ой, миссис Колд, это не спорт. Это учебный материал. Хочу Анну научить кое-чему.

Я так спешила, что не стала вдаваться в подробности. Старшая сестра учит младшую. Это ли не замечательно. Материал. Наверное, опять что-то экстравагантное шить будут. Надин молодец. Стоит ей увидеть, пусть даже мельком, в фильме или в телевизоре какой-нибудь наряд, как она может его повторить буквально на следующий же день.

Мы с Джефри – нашим садовником – обсуждали, куда лучше высадить клубнику, когда я услышала звуки ссоры и плач в спальне Генри и Анны. Одновременно кто-то захлопнул там окно, да с такой силой, что оно разбилось, и осколки стекла посыпались нам на головы. Удивительно, что никого не поранили. Я, естественно, пулей помчалась наверх.

Анна сидела в кресле у того самого разбитого окна. Обычно она проводила в кресле время, читая. Но в этот раз у нее на коленях лежала не книга, а кукла-голыш. Меня поразил вид этой куклы. Она была какая-то красно-синяя. Ножки для куклы слишком длинные, свисали у Анны с колен, и между ними были явно видны половые признаки младенца-мальчика. Рядом с креслом стояла Надин и, отвернувшись от сестры, аккуратно собирала с подоконника куски разбитого стекла.

Услышав мои шаги, она обернулась и спокойным голосом сказала:

– Извините, миссис Колд, это всего лишь моя оплошность – я не удержала раму, когда закрывала окно.

– Какое, к черту, окно! Это что еще такое? – В ту минуту я не поняла, отчего не могу дышать – от быстрого бега по лестнице или от ужаса увиденного.

Надин как ни в чем не бывало вежливо улыбнулась:

– Не беспокойтесь, миссис Колд. Я принесла его Анне, чтобы она попрактиковалась в уходе за младенчиком. Ведь уже год, как Генри вернулся, а у них все еще нет ребеночка. Думаю, что Анна боится забеременеть, так как не знает, что нужно делать с малышом. Она же не имеет представления ни о том, как купать, ни как пеленать. Вот, я принесла этого, – она кивнула на колени сестры, – показать, как надо ухаживать за новорожденным.

– Но… но… но… – слова никак не могли сложиться у меня в голове, – но ведь он мертв!

– Да. Мертв. Не могла же я ей сразу доверить живого. Врачи тоже, знаете ли, сначала на мертвяках практикуются, прежде чем живого человека разрезать.

– Что-о-о? – Услышанное не укладывалось у меня в голове. – Ты принесла мертвого младенца сестре, чтобы она попрактиковалась и не боялась родить ребенка?

– Ну да. А что тут такого?

– Надин! Ты или сумасшедшая, или монстр! – От гнева и ужаса у меня закружилась голова. Я опустилась на край кровати. Я не могла дышать. – Надин, немедленно – ты меня слышишь?! Немедленно забери его и отнеси назад, где взяла, – только и смогла проговорить я. – Анна, пожалуйста, отдай ей ребенка.

– Нет, – сказала Надин и снова отвернулась к окну, продолжила собирать осколки. Они мелодично позвякивали в тишине комнаты.

– Или ты немедленно избавишь мой дом от этого… ребенка, или сама никогда больше не переступишь его порог! – Я не узнавала свой голос.

– Хорошо, – согласилась Надин, – как скажете. Только не сейчас. Я верну его в госпиталь ночью. Когда там мало народу. Не могу же я его публично снова в кроватку положить. И вообще, может быть, мы его просто похороним где-нибудь в укромном месте?

– Что? Мы? Мы его похороним? Нет, ты точно сумасшедшая.

– Зря вы так расстроились. Он же все равно был мертвый, когда я его взяла.

«Вон! Ты монстр! Ты… ты… не человек, не женщина!..» – слова ярости толпились у меня в голове, но я не могла их произнести. В горло как будто впился шип терновника.

Я ушла в свою комнату и провела остаток дня в молитвах. Я молила Бога принять душу мертвого малыша. Я молила Бога вернуть разум Надин и не отнять его у Анны. Еще я просила Господа нашего Бога дать мне силы пережить все это.

К вечеру, когда Генри вернулся из пивоварни, Джефри уже вставил стекло в окно их спальни. К ужину Анна спустилась заспанная. Очевидно, Надин перед уходом дала ей какое-то успокоительное. У меня не было ни сил, ни желания выяснять какое.

На вопрос Генри «Ужинает ли Надин с нами сегодня?» я спокойно ответила, что нет, ее вызвали в госпиталь на внеочередное дежурство.

Габби все-таки нашла в себе силы встать с кровати. Распахнула дверцы шкафа. «Надо бы попросить Эйлин купить мне что-нибудь новенькое, – размышляла она, перебирая вешалки. – Смерть, как видно, за мной не спешит… Одежки все старые… Может, если надеть что-нибудь новенькое, то эта дура с косой все-таки обратит на меня внимание да и заберет наконец». Она так и стояла перед раскрытым шкафом, когда в дверь постучали.

– Вот и хорошо, вот молодец. Сама встала, сама одеваешься, Габби, – голос Маргарет звучал так, словно она говорит с маленькой девочкой, а не со старухой восьмидесяти шести лет, – пойдем на завтрак.

На следующий день в новостях был репортаж из госпиталя. Камеры в упор показывали искривленное горем лицо матери. Озаряемое вспышками, оно неестественно блестело, и слезы катились по ее сияющим щекам. Женщина заикалась, плакала и умоляла вернуть ей малыша.

Я поняла, что Надин так и не сделала этого. Я даже думать не могла, на что еще эта бессердечная тварь может быть способна.

А еще через день она исчезла.

Глава 40

Стефани Батлер

– Ты стоишь или сидишь? – как всегда, без лишних приветствий из телефона лился голос Оливии.

«Интересно, – подумала Эйлин, – кто-нибудь проводил исследования о воздействии секса на голосовые связки? С тех пор как в жизни моей подруги появился Карл, ее голос приобрел совершенно несвойственные ей бархатные нотки», – и ответила:

– Лежу.

– Еще лучше. Не упадешь.

– А без загадок можно?

– Но почему же без? Ведь мисс Эйлин Колд так любит разгадывать загадки.

– Люблю. И что? Загадывай.

– Не-а. У меня для тебя новость погорячей будет.

– И?

– У меня есть для тебя разгадка.

Тут Эйлин уже не выдержала. Она отложила в сторону книжку, подложила повыше подушку и села в кровати.

– Я тебя внимательно слушаю.

– Не припомню, называла ли я тебе фамилию Карла?

– Если бы называла, я бы запомнила.

– О'кей. Значит, не называла.

В разговоре возникла пауза. Эйлин отвела от уха телефон, взглянула на экран – не рассоединился ли.

– Оли, ты все еще здесь?

– Здесь я, здесь. Я тебе не говорила, что в юности брала уроки актерского мастерства?

– Нет. Догадываюсь. Очевидно, именно там тебя научили держать драматическую паузу. Да?

– Ага. Ты ж наш Шерлок Холмс – его дедуктивный метод освоила на все сто.

– Короче, что не так с фамилией Карла?

– Ничего. Просто его фамилия – Батлер.

– Что-о-о?

– Что слышишь! А теперь раз уж ты лежишь, то вдохни поглубже и медленно выдыхай. Иначе задохнешься.

– С чего бы это? – Эйлин почувствовала, что начинает раздражаться на эту затянувшуюся интригу.

– Потому что его мамашу зовут Стефани.

– Что-о-о-о-о-о-о?

– Вот-вот. Долгий выдох. А! Как я тебя! – Ухо Эйлин наполнилось звуками заливистого смеха подруги. – Зря я тебе это все рассказала по телефону. Надо было приехать, чтобы увидеть твое лицо. Ладно, я тебя слишком хорошо знаю. Могу себе его представить.

Смех у Оливии очень заразительный. Эйлин тоже рассмеялась. Но, если журналистка смеялась эффекту, которое произвела ее новость, Эйлин смеялась от радости. Неужели?! Неужели ее расследование подошло к концу?! Наконец-то поиск завершен.

Ровно на этом месте веселье как рукой сняло.

– Хорошо, – сказала Эйлин уже спокойным, скорее даже деловым тоном, – как я понимаю, за этим именем без малого тридцать лет скрывается моя тетушка.

– Ну да. Типа того. – Шутливое настроение все еще распирало Оливию. – Хочешь, познакомлю?

– Конечно, хочу.

* * *

Эйлин стояла у окна гостиной и наблюдала, как у стены соседского сада – через дорогу от ее дома – остановился темно-синий «Мерседес». Он аккуратно припарковался почти вплотную к бордюрному камню на то самое место, где Эйлин впервые увидела его два месяца назад. Из машины вышел Карл. Он обошел автомобиль сзади и жестом профессионального слуги открыл одновременно переднюю и заднюю дверцы.

С заднего сиденья пружинкой выпорхнула Оливия. Сильно наклонившись вперед над пассажирским сиденьем, Карл буквально вытянул на себя грузное тело матери.

Контейнер для строительного мусора и машина хозяйки дома перегородили почти весь проход, и гостям пришлось гуськом пробираться между ними.

Эйлин внимательно рассматривала прибывших. Собственно, Оливия и Карл не удостоились ее внимания.

«Так вот ты какая, Стефани Батлер». Эйлин с интересом смотрела на женщину.

Выглядела та весьма живописно: сильно располневшая, с небольшой головой и волосами, забранными на затылке в пучочек-култышку. Прическа делала голову еще меньше в пропорции к телу. Пальцы в кольцах, руки в браслетах. На локте одной висела вечерняя лаковая сумочка с цепочкой вместо ручки. На ногах – из моды середины 70-х – тоже лаковые сапоги-чулки на платформе. Сейчас они выглядели театральным костюмом. Их голенища путались в оборках длинной шифоновой юбки и поблескивали оттуда при каждом шаге. Бархатный пиджачок цвета увядшей розы был явно маловат – в области груди и талии не сходился. Этот недостаток костюма был артистично прикрыт большой шелковой шалью, повязанной углом вперед. Ее длинные кисти покачивались в такт ходьбе, переливались на солнце, одновременно выполняя функцию и украшения, и драпировки. Легкость тканей создавала ощущение полета, но из-за грузности фигуры женщина напоминала скорее тяжелую экзотическую птицу, сидящую на ветке. Летний ветерок вздымал и тормошил ее перья.

Группа поднялась на крыльцо дома, исчезнув из поля зрения Эйлин. Она отвернулась от окна и направилась в холл открывать входную дверь.

Первое, что она отметила для себя, – Стефани Батлер не только выглядела экзотично, но и пахла какими-то не менее странными старыми и терпкими духами.

Приветствие получилось не очень искренним. Никто толком не понимал, как себя вести в такой ситуации. Эйлин как хозяйка дома взяла инициативу. Извинившись за синие пластиковые шторы, отделяющие ремонтируемое крыло дома от жилого, она кивнула в сторону гостиной:

– Слава богу, следствие завершено, и строители возвращаются уже на следующей неделе, а пока… У нас есть возможность поговорить в тишине: без стука отбойных молотков и жужжания дрелей.

Они вошли в большую светлую комнату. Два высоких окна. В углу около одного из них кресло и напольная лампа под шелковым абажуром с изображением семейки попугаев. В простенке между окон напольные часы. Посредине комнаты два широких дивана и изящный журнальный столик между ними. Сквозь стекло его столешницы виден замысловатый орнамент старинного персидского ковра.

Эйлин широким жестом пригласила всех к диванам. Стефани не спешила занять предложенное ей место. Она обошла комнату, рассматривая картины на стенах и слегка прикасаясь к вазам и статуэткам, стоящим на комодах. Оглядевшись, как бы одобрительно кивнула:

– Все почти как тогда, – и только после этого тяжело опустилась в кресло. – Анна всегда сидела в креслах у окон. Никогда не выпускала книжки из рук, – промолвила она, ни к кому не обращаясь.

Карл сел на самый краешек дивана. По всей вероятности, у него сильно вспотели ладони. Его руки непроизвольно сделали несколько движений по джинсам от карманов к коленям и обратно. Наблюдательная Эйлин перехватила этот жест и вдруг отчетливо поняла, что она делает точно так же, когда волнуется.

Оливия предложила себя на роль горничной. Так и сказала:

– Позвольте мне вас обслужить.

В гостиной повисла тишина. Никто не спешил заговорить. Никто не знал, с чего начать.

– Судя по вашей последней реплике, миссис Батлер, вы здесь уже бывали? – нашлась Эйлин.

– Мисс Батлер, – поправила ее Стефани, – никогда не была замужем. Не считала это необходимостью.

– Извините, не знала, – спокойно произнесла Эйлин, – как-то автоматически подумала, что раз у вас сын, то…

– Индюк тоже думал, да в суп попал, – неожиданно грубо проговорила мисс Батлер – Должна вас уведомить, милочка, иногда дети рождаются и вне брака.

На слово «милочка» Эйлин вся внутренне вскипела. Она терпеть не могла все эти «деточка», «милочка», «голубушка».

– Согласна. Иногда дети появляются и в отсутствие мужчин.

Стефани громко рассмеялась, обнажив нечасто встречающиеся у людей ее возраста крепкие ровные зубы.

– Ты имеешь в виду Деву Марию?

– Зачем так далеко ходить? Есть и другие способы обрести счастье материнства. Можно, к примеру, сироту усыновить.

По лицу женщины пробежала тень недоумения, бровь резко взметнулась, глаза сузились.

– Ты на что намекаешь, соплячка? – выпалила она.

– И не думала намекать. Мисс Батлер, давайте начистоту. Вы же сюда пришли не для того, чтобы узнать адрес резиденции, где теперь живет моя бабушка. Вы в этом доме не в первый раз. И пригласила я вас не для ссоры, а исключительно в надежде, что вы поможете мне раскрыть кое-какие подробности из истории моей семьи.

– Всего лишь «кое-какие»? – Женщина опять повеселела.

Эйлин наблюдала за ней и удивлялась: как часто и резко у нее меняется настроение. Если она всегда такая, то это должно быть настоящим испытанием для людей, живущих рядом с ней. Бедняга Карл. Она мельком взглянула на него. Он по-прежнему сидел на краю дивана. Ладони плотно зажаты между колен.

– Мисс Батлер, вы ведь знали мою мать? – Эйлин надоело ходить вокруг да около. – Расскажите мне про нее.

– Мы были очень коротко знакомы.

– Как коротко? Первые шесть лет ее жизни?

– Что? – В голосе Стефани послышались нотки недоумения. – Что ты еще знаешь?

– Много больше, чем вы думаете, тетя Пенни.

Карл буквально подскочил на месте, а у его матери, наоборот, ни один мускул на лице не дрогнул. Она откинулась на спинку кресла и уставилась на Эйлин.

– Эво докуда докопалась, – протянула она. – Ну, выкладывай, что еще про меня узнала.

– Не так много, как хотелось бы, мисс Надин Купер.

Тягучую, как душный день, тишину разбудил веселый голос Оливии:

– А вот и чай. – Она вошла, неся перед собой поднос с чашками, большим чайником и молочником. Поставила все на середину столика и выпрямилась.

Неприязнь буквально висела густым облаком в воздухе. С лица журналистки сползла жизнерадостная улыбка.

– Кажется, я опять пропустила самое интересное, – сказала она тихим голосом.

– Нет, Оливия, ты как никогда вовремя. – Карл, не сводя глаз с матери, ухватился за руку Оливии и потянул ее вниз, усаживая рядом с собой.

– Ты правильно подметила, Эйлин, для женщины главное – это материнство. Жаль, что твоя мама так и не поняла этого. У евреев считается родство по матери. Отцом может быть кто угодно. Он – ничто. Даритель семечка. Мать – это начало начал. Это лоно, где зарождается, вынашивается и навсегда остается любовь к дитю.

Она замолчала. Эйлин, Оливия и Карл боялись пошевелиться.

– Мужчины в моей жизни – сплошные животные или идиоты. Взять, к примеру, моего папашку. Считается, что для девочек отец – это фигура для обожания и подражания. Ха! Как можно любить урода с вечно расстегнутой ширинкой. Отцу не было никакого дела ни до нашей матери, ни до нас. Он был наркоманом секса. Ему нужно было постоянно макать свой гребаный член то в мать, то в меня. До Анны он, слава богу, не добрался. Ее «макалка» была еще слишком мала. Но, если бы я не сделала того, что сделала, он бы и ее изуродовал.

Все забыли про чай. Три пары глаз следили за каждым движением Стефани Батлер. Она же, расправив оборки юбки, проверила, красиво ли лежат на груди кисти бахромы, и продолжила:

– Иногда я пытаюсь вспомнить лицо того подонка, который регулярно трахал меня в тюрьме, но не могу. Сколько ни представляю его себе, столько вижу либо фотографию отца, либо морду того идиота Валентина. Тоже мне артист! Спасибо твоей бабушке, Эйлин. Она спасла меня от него.

– Как? Как она это сделала?

– Очень просто. Когда он меня избил, я не стала заявлять в полицию. Но Эйлин-старшая имела свои представления о добре и зле. По-моему, ее садовник однажды встретил подонка в темном проулке и как бы случайно сломал ему пару ребер. Удивительно, у Адама не было одного ребра, и он навсегда остался с Евой, а тут всего-то два сломанных – и бедняжечка Валентин, наоборот, избавил меня от своего присутствия.

– Понятно. Он что, такой горячий был или было за что пустить в ход кулаки? – не унималась Эйлин.

– Ха! «Горячий»! Да он вообще был лишен каких-либо чувств. Я думала, у нас с ним любовь, что он меня понимает. Дернул меня черт за язык признаться ему, что у меня сынок есть. Закинула удочку: мол, хорошо бы его из приюта забрать. Зажить семьей. А он вон как все повернул! Ему, видите ли, чужой спиногрыз даром не нужен был.

Она замолчала, явно ожидая слов сочувствия.

– Но все же в вашей жизни были и достойные мужчины. Эрик Батлер, например? – спросила Эйлин.

– Эрик?! Нашла о ком говорить! Да он же был повернутый на своей сестре. Ему в каждой женщине виделась она. Он, когда мы с ним бывали близки, в момент оргазма буквально орал: «Стефани-и-и-и». Вот я и решила – буду Стефани. А что? – Она снова замолчала. – Вы не подумайте, я не самка богомола. Мне не нужно убивать мужчин. Они и так для меня все мертвяки. Кроме одного. – Она перевела взгляд на Карла. – Мой единственный мужчина – это мой сын.

– Вы имеете в виду, что Карл – ваш биологический сын? – удивилась Эйлин.

– Ну да. А как же иначе? Ведь меня же и из тюрьмы выперли по УДО, чтобы я там, не дай бог, не родила. Не успела родить, как у меня его сразу служба социальной опеки забрала. Что они там могут опекать?! Ничего, кроме собственного шкурного интереса. Ведь затраты государства на институт расселения сирот по семьям – баснословные. Сунули мальчика в какую-то приемную семью, и всем хорошо. Бюрократам – зарплата, семье – субсидии, а ребенку что? Казенная видимость заботы! Нет уж. Родная мать пусть и в строгости, пусть без сюсюканий, но любит настоящей материнской любовью. С ней ничто не сравнится.

– То есть то, как ты меня гоняла, это и есть любовь? – Осипший голос Карла прозвучал как порыв ветра в сухих ветвях дерева.

Он вдруг вскочил на ноги, выбежал из гостиной.

Оливия сделала движение встать с дивана и последовать за ним, но Эйлин взглядом остановила ее.

Мисс Батлер как будто и не заметила выходки сына. Она повернулась к Оливии и продолжала, глядя ей в лицо:

– Не гоняла, а воспитывала настоящего мужчину.

– И как? Воспитали? – с ядовитой улыбкой спросила Оливия.

– Прям! Какой мужчина хочет стоять целый день у плиты?!

– Профессия – еще не показатель мужественности. Кстати, лучшие повара мира – мужчины, как, впрочем, и модельеры. И те и другие вносят в дело не только задачу – накормить и прикрыть наготу, но сделать и то и другое красивым.

– Про это ты – как там тебя, Мисс Пресса? – оборвала Стефани Оливию, – в своей газете пиши, а меня учить уму-разуму уже поздно. – Ее голос опять зазвенел стальными нотами.

Эйлин не вслушивалась в их разговор. «Биологический сын? Карл – мой кузен? Час от часу не легче!»

Она с трудом вернулась мыслями к гостям.

– Тетя Пенни-Надин-Стефани, уж и не знаю, как к вам обращаться. Как же вам с вашей биографией удалось оформить документы на усыновление?

– О, тут «спасибо» еще одному умному идиоту.

– Кого вы имеете в виду?

– Доктора. Кого ж еще! Он все не мог меня забыть. Плакал как ребенок, когда я снова в его жизни появилась. Всего-то он не знал, да ему и не обязательно было знать, но я ему покаялась, что, мол, так и так, есть у меня ребеночек. Хочу забрать. Усыновить. Обещала, что, если он поможет мне с ходатайством и прочими справками, я к нему вернусь. Он, как послушная собачка, все трюки выполнил. Все бумаги подписал. Ну, а дальше, как говорится, семейная жизнь не сложилась.

– То есть вы хотите сказать, что он знал, что Стефани Батлер и Надин Купер – один человек?

– Ну да.

– Зачем вам было еще раз менять имя? Красть у Эрика свидетельство о рождении Стефани?

– А кто бы юной преступнице Надин Купер ребенка на усыновление отдал?

– Вы же сами сказали, что доктор вас любил. Уверена – вы могли бы пожениться и подать на усыновление как семейная пара.

– Кто тебе сказал, что я хотела семью? Я хотела то, что это гребаное общество у меня украло. Почти насильно отобрало. Сына. Моего сына.

Эйлин положила ногу на ногу и скрестила руки на груди. Оливия, этот язык тела, напряглась.

– Зачем вы здесь, в Торки, остались? Не проще ли было уехать куда-нибудь, где вас никто не знал? Где за вами не тянулся бы шлейф ваших проделок?

– А он и не тянулся. Мне тоже, знаете ли, семьи хотелось, но по-другому. Родни, что ли. Все-таки у меня здесь как-никак сестра оставалась. И семейка у нее была не бедная.

– Помогали?

– А попробовали бы не помогать! Ты думаешь, что два скелета в шкафах нашлись – и все? Ремонт закончите и заживете как ни в чем не бывало? Сладко да гладко? Как бы не так!

– Минутку, вы что? И меня шантажировать собираетесь? – Эйлин, услышав угрозу, даже подалась вперед.

– Нет. На тебя у меня пока досье нету.

– А на остальных есть?

– А как же! И на папочку твоего, и на бабулю с ее любовничком.

– Нет! Это переходит все границы. Тетя! Угомонитесь или закон вас угомонит.

Мисс Батлер неожиданно легко встала из своего кресла:

– Ты меня законом-то не пугай. Пуганая я. За чай спасибо. – Она кивнула Оливии и снова посмотрела на Эйлин. – Веди себя хорошо, племянница. Я за тобой приглядываю.

Оливия опустила глаза к столику, где стоял нетронутым поднос с чашками.

– Карл. Карл! – гаркнула Стефани так, будто звала десятилетнего сынишку с улицы домой уроки делать. – Кому говорю! Домой пора!

Карл из холла заглянул в гостиную.

– Я хочу остаться. Я тебе такси вызову.

– Еще чего! На такси деньги тратить. Отвези меня, а дальше катись куда хочешь. На все четыре стороны.

Не прощаясь, она царственно прошла к выходу из комнаты. Проходя мимо камина, сняла с его полки фотографию Анны в старинной серебряной рамке.

– Это я себе на память возьму.

Карл стоял в дверях. Вид у него был растерянный. Он чуть посторонился, пропуская мать, обернулся на девушек. Его плечи приподнялись, как бы изображая: «Что я могу поделать?» Руки взметнулись к лицу. Так ребенок прячется от взрослых – «я тебя не вижу, значит, я невидим». Он резко повернулся и, не говоря ни слова, последовал за матерью.

Оливия застыла с открытым ртом.

Эйлин крепче сплела руки на груди.

Входная дверь захлопнулась.

Глава 41

Эйлин

Оливия потянулась к чайнику.

– Еще горячий. Тебе налить? Судя по раскладу, надо бы чего-нибудь покрепче выпить.

– Оли, пить в первой половине дня – дурной тон и дорога к алкоголизму, – покачала головой Эйлин.

– Да? А такие стрессы с утра пораньше – это разве не дорога в дурку? – ухмыльнулась Оливия.

– Дорога, но не в дурку, – согласилась Эйлин.

Эйлин расслабила руки, закинула их высоко над головой, выпрямила ноги, сладко потянулась. Легко встала, потирая ладони о колени.

– Куда ты? – удивленно спросила Оливия.

– В полицию. Но сначала надо сделать один звонок.

Она вышла. Оливия осталась сидеть на диване. Она тоже так и не притронулась к чаю.

Из холла до Оливии донеслись скрип, шелест бумаг и позвякивание чего-то металлического. Эйлин выдвигала ящики комода и что-то искала среди старых листков с рекламой доставки пиццы и китайской еды, ключей и прочей мелочи.

Вернулась со старой, вдрызг обтрепанной телефонной книжкой. Большинство записей было сделано рукой Габби. Многие вычеркнуты с пометкой на полях «RIP».

– Доктор Расселл? Добрый день. Да, это я, Эйлин Колд. Да, да. Как самочувствие? Завтракаете? Поздновато, однако. Время к ланчу. Плохо спали? Понимаю. Недавно встали? Это ничего. Ваш возраст позволяет вести свободный образ жизни. Мистер Расселл, помните, в мой прошлый к вам визит вы рассказывали про мою тетю? Еще вы сказали, что помогли ей найти место в госпитале Бристоля. А вы не помните случайно, когда это было? Ну, я имею в виду, когда Надин покинула Торки? Что вы говорите? В марте 1993 года. Вы не возражаете, я вам еще позвоню, если будут вопросы? Как вы сказали? «В любое время дня и ночи»? – Она весело рассмеялась. – Нет-нет. По ночам я сплю. Доктор, да вы озорник! Но теперь вы не мой лечащий врач, и на вопрос, сплю ли я одна, я имею право не отвечать. – Эйлин нажала кнопку отбоя. – Старый козел! – Она в сердцах метнула телефон в угол дивана.

– У врачей свое чувство юмора, – заметила Оливия.

– Если бы он шутил… Он врет! Вернее, не так. Он врет выборочно. Стефани же сама сказала нам, что он помог ей с бумагами для усыновления ребенка. Значит, он знал и знает о том, что она никакая не Надин, а Стефани Батлер. Но не говорит.

Эйлин задумалась. Автоматически отпила холодный чай. Скривилась и поставила чашку назад на поднос.

– Слушай, Оли, а если он знает о ней больше, чем говорит, знает ли он что-либо о младенце из нашей каминной трубы?

– Вполне возможно.

– Ну-ка, подруга, пошли наверх к компьютеру. У меня есть идея.

Оливия с готовностью поднялась со своего места. Потянулась было к подносу, но Эйлин ее остановила:

– Потом, потом. Холодный чай никуда не убежит. – И, уже поднимаясь по лестнице и повернувшись вполоборота к подруге, она продолжила вслух свои размышления: – Судя по рассказам старого доктора, Надин вполне приятно жилось в этом доме и так же приятно работалось у него в офисе. Плюс дело шло к женитьбе. С чего бы это ей срываться с места и ехать в Бристоль? Снимать там комнату у Джеммы Стар и терпеть любовника, который называет ее чужим именем? Что-то серьезное должно было случиться в марте 1993 года. Ты так не думаешь?

Эйлин подошла к столу, одной рукой нажала кнопку «старт» на компьютере, другой развернула рабочее кресло к Оливии.

– Садись. Ну-ка, погугли, как только ты умеешь.

– Что ищем?

– Давай начнем с заголовков газет за февраль – март 93-го. А я тем временем, – Эйлин потянулась за планшетом, – попробую найти полицейские релизы за это же время. С полицией будет посложнее. Тогда ведь еще не было «Ютьюба».

В это время телефон Эйлин зазвонил. Она посмотрела на экран и растерялась: «ДЖИМ ХИК». Посмотрела на Оливию. Та сидела к ней спиной, все внимание на экран. Эйлин поднялась, чтобы выйти из комнаты, но передумала и сделала беспечное лицо.

– Ой! Привет. На ловца и зверь бежит! Нет-нет. Раз ты звонишь, значит, у тебя есть для меня какие-то новости. А если твои новости не удовлетворят мое любопытство, тогда я тебе и задам свои вопросы. Я тебя внимательно слушаю. Что? – Она отвела от уха телефон и похлопала подругу по плечу: – Оли, отвлекись. Полиция нашла данные нашего младенчика.

– Поставь на громкую связь, – откликнулась та.

Но Эйлин вдруг испугалась: Джим может сказать что-то интимное, предназначенное только для ее, Эйлин, ушей. Она почувствовала, что ей очень хотелось бы услышать это, но, по всей вероятности, он звонил из офиса – и голос у него был соответствующим обстановке. Она отвела телефон от уха и положила его на край письменного стола.

– Как было ранее установлено, скелет принадлежит новорожденному. Установить причину смерти невозможно. Какие-либо ткани, кроме костей, отсутствуют. По ДНК, извлеченному из последних, выяснилось, что младенец мужского пола. По предположению судмедэкспертов, смерть наступила примерно тридцать лет назад.

– Да знаем мы все это, знаем уже. – Оливия не могла скрыть нетерпения. – Какие еще новости вам, дорогая полиция, удалось раскопать?

– Твоя проблема, Оливия Стоун, в твоей неуемной спешке. В отличие от журналистов, мы не спешим с выводами. Все проверяем и перепроверяем, – прозвучал голос из гаджета с края стола.

– Ну да. Допустим, – ее голос был полон сарказма, – так и что?

– В документах, изъятых из госпиталя, мы обнаружили рапорт медсестры детского отделения о пропаже одного из младенцев. Вернее, он был рожден мертвым. Тело было завернуто в полотенце и в ожидании отправки в морг лежало на тележке в коридоре. В регистрационных записях морга он не числится. Мальчик исчез. Родители устроили небольшой кипеж, даже были какие-то репортажи в прессе, но все как-то замялось. Не знаю точно как. По всей видимости, госпиталь за свою халатность предложил им денежную компенсацию. Дело быстро закрыли.

– И что? Полиция собирается открыть новое дело? Расследование растрат средств налогоплательщиков на отмазывание халатности младшего медперсонала? – Оливия, как гончая, уже уловила запах своей журналистской добычи и встала в стойку, готовая к рывку.

Ее реплику Джим проигнорировал.

– Мы нашли родителей новорожденного. Это мистер и миссис Грин. Живут в Эксмуте. Трое детей, четверо внуков. Малыш был их первенцем. Они давно успокоились и не хотят иметь ничего общего с этим делом. Собственно, на сегодня все.

– А теперь, Джим, послушай, что я тебе скажу, – Эйлин вся сосредоточилась, даже щеки побелели, – я знаю, кто украл ребенка.

– Что-о-о? Кто-о-о? Откуда ты знаешь?

– Это моя тетя. Сестра моей матери. Ее новое имя – Стефани Батлер. Адрес можешь не искать. Оливия его хорошо знает, – слово «хорошо» она выделила голосом и сжала плечо подруги так, что та ойкнула, – она у Стефани недавно в гостях была. Ужинала.

– Как ты все это узнала? – Джим явно был в замешательстве.

Эйлин не сразу ответила.

– Она только что была здесь. И хоть и не призналась в краже младенца, но, судя по всему, хорошо об этом осведомлена. Вопрос – откуда?

В телефоне наступила полнейшая тишина. Даже фонового шума не было.

– Вот видишь, Оливия. Не ты одна училась в театральной студии создавать многозначительные паузы. Полиция тоже так умеет.

В этот момент телефон ожил, Джим снова заговорил:

– Ты будешь делать заявление?

– Нет. Но Гринов можно понять: тридцать лет – долгий срок для любой душевной раны. Я хочу забрать останки младенца и захоронить их. Думаю, мне удастся договориться с Патриком захоронить малыша в мамину могилу.

– Договаривайся. Пиши заявление, я посодействую в выдаче тебе останков.

Его голос потеплел. Или Эйлин это только показалось?

* * *

Церемонию захоронения нельзя было назвать пышной.

Викарий, Эйлин и Оливия вышли из церкви. Камень с могилы Анны Колд лежал в стороне, сама могила была открыта. Рядом с неглубокой ямой их поджидали Карл и Стефани Батлер. Карл сделал несколько шагов навстречу процессии и забрал из рук Эйлин крошечный – размером чуть больше обувной коробки – гробик.

В стороне у калитки, ведущей к выходу, стояли Джим Хикманн и двое полицейских в форме.

– Земля к земле. Прах к праху. Все тленное, смертное ты посылаешь в землю, Господи. А бессмертную душу, которую Ты взял, упокой со святыми.

Патрик закончил молитву, и все, кроме Стефани, подошли к краю могилы. Три щепотки земли с сухим треском ударились о крышку гробика.

– Хорошо, без дождя обошлось, – резюмировала церемонию прощания Стефани.

Патрик жал руки прихожанам, давая приличные случаю благословения.

– Храни вас Бог. – Он пожал руку Стефани.

– …И закон, – послышался голос Джима у нее за спиной.

Все обернулись.

– Мисс Стефани Луиза Батлер, у полиции есть ордер на ваш арест по двум статьям: присвоение чужого имени и кража чужого имущества. Вы имеете право сохранять молчание. Все, что вы скажете сейчас, может иметь свою интерпретацию в зале суда.

– Мертвый младенец не является ничьим имуществом, – с вызовом заявила ответила она.

– Хорошо. В судебном иске я укажу другую причину: глумливые действия с телом усопшего. Вас такой вариант устраивает? Руки вперед! Учитывая ваш возраст, вам не будут надевать наручники сзади.

– «Глумливые действия», – фыркнула она, – это что-то из некрофилии.

– Имитация смерти, кража документов умершей с целью фальсификации своих паспортных данных, незаконное присвоение тела новорожденного ребенка – все это, мисс Батлер, не просто «некрофилия», это истолковывается как нарушение закона. А в совокупности – как серьезный криминал. Вы – профессиональная преступница, мисс Батлер.

Констебли встали по обе стороны женщины, готовые сопровождать ее к машине.

Джим сухо кивнул оставшимся.

– Хорошего дня, господа!

Проводив глазами конвой, Патрик обернулся к Эйлин.

– Надо бы добавить имя на могильный камень. Ты подумала, как назвать малыша?

– Да. Пусть будет просто The Boy.

Глава 42

Габби и Патрик

Вернувшись домой, Эйлин вдруг почувствовала страшную усталость. Ноги подкашивались, плечи ссутулились. Руки как плети повисли вдоль туловища. Она поднялась в свою комнату, кажется, впервые в жизни держась за перила лестницы. Все, на что хватило сил, – это сбросить с ног туфли и расстегнуть молнию на джинсах. Она упала на постель. Несмотря на почти жаркий июльский денек, ее трясло в ознобе.

«Только заболеть не хватало, – подумала она, глядя сквозь смыкающиеся ресницы на доску над рабочим столом, – хотя теперь уже можно. Дело закрыто. Сейчас посплю, а потом все уберу. Надо бы в „Митчелл и Митчелл“ заехать. Что-то давно они меня не приглашали. Может, меня уже и уволили, а я и не заметила».

Она из последних сил дотянулась до пледа, висевшего на спинке кровати, натянула его по шею, свернулась калачиком. Последним ощущением, вернее, не ощущением, а желанием, прежде чем она провалилась в сон, было желание почувствовать рядом с собой теплое дыхание мужчины. Она даже себе не смела признаться в том, что это был не Стив и не какой-то там абстрактный мужчина. Это был тот, кто несколько дней назад провел с ней здесь, в этой самой постели, целую ночь, – детектив-инспектор Джим Хикманн. Разве она не запретила себе о нем думать раз и навсегда?

Сон был светлым, воздушным, совсем не таким, какие обычно ей снились.

Сад был украшен флажками и шарами. Столы под зонтами и складные стулья рядом с ними расставлены тут и там. Легкий морской бриз приподнимал края бумажных скатертей, и те надувались, как паруса яхт, качавшихся на волнах спокойного летнего моря.

В ожидании угощения дети бегали вокруг столов. Мальчики постарше у самого края обрыва запускали воздушного змея, и он парил разноцветным ястребом над морем и белыми точками лодок, как бы высматривая, какую из них утащить. Эйлин с замиранием сердца гнала свой первый в жизни – еще трехколесный – велосипед по дорожке через сад туда же, прямо к обрыву.

Там, где тропинка заканчивалась, стоял отец. Его лицо было закрыто камерой. Он снимал веселье ее дня рождения, стараясь поймать в кадр счастливое личико дочки. Ветер вздымал ее каштановые кудри. Она отчаянно нажимала звонок на руле велосипеда, тот тренькал. Гости расступались. Дорожка была свободна. Фигура отца приближалась. Вот он тоже отступил в сторону, уступая ей дорогу… к обрыву. Велосипедный звонок тренькал и тренькал.

Эйлин, все еще во сне, протянула руку и нащупала телефон.

– Да, я вас слушаю, – сонно ответила она.

– Девочка моя, извини, что побеспокоил, ты, наверное, уже спишь.

Эйлин, услышав голос викария, моментально села в кровати. В комнате было темно. Она дотянулась до ночника и отодвинула от лица телефон. 22:32. Она огляделась. Удивилась, что спит одетой.

– Что вы, дорогой Патрик, время еще детское. А вот почему вы еще не спите?

– Знаешь, детка, мне по сану не положено верить во всякие гаданья и пророчества, но… Я уже лег спать и даже уснул, когда ко мне пришла Эйлин.

– Габби? Она что, сбежала из «Обители»? – Эйлин попыталась перевести разговор в шутку.

Он пропустил мимо ушей ее ироничное замечание.

– Нет, я же говорю – она мне приснилась. Она звала меня. Ну, ты же знаешь, когда к людям зовут священника. Так вот, еще раз говорю: я не верю ни в какие предзнаменования, но… боюсь опоздать. Ты обещала взять меня с собой, когда в следующий раз поедешь к Габби. Давай сделаем это поскорее. Завтра?

– Почему бы и нет?

– Если у тебя есть время.

– Патрик, – она мягко улыбнулась, – для вас и для Габби у меня всегда есть время. Спасибо, что позвонили. Я заеду за вами в десять утра.

– Храни тебя Господь, деточка.

– И вам хороших снов.

Эйлин встала, сняла джинсы и мятую футболку. Пошла в ванную, долго чистила зубы и принимала душ. Вернувшись в комнату, она услышала шум струящейся воды. По оконному отливу барабанил дождь. В темном квадрате окна возникло лицо Эйлин. Мокрые волосы прилипли к лицу, словно дождь был внутри комнаты. Ей на мгновение показалось, что это не отражение, а кто-то смотрит на нее снаружи. Она провела рукой по стеклу.

«И дождь смывает все следы» – девушка не могла вспомнить мотива песенки, но слова засели в голове. Нет. Не все. Ничего бесследно не уходит. Почему полиция закрыла дело, вернее, нет, не дело, а глаза на исчезновение Криса и его подельника? Почему не стали искать? Старую колымагу «Вольво» нашли возле гольф-клуба, но кофра с пленками в ней не оказалось, как, впрочем, и маячка.

Заявление о нападении Эйлин писать не стала. Зачем? В полиции не идиоты работают. Если засаду сделали не на той заправке, что на выезде из Торки, а на той, что на въезде, то это не ошибка, а умысел. Стало быть, кому-то очень не хотелось поймать кого-то, а если так, то и следующие попытки вывести злоумышленников на чистую воду замылят так же, как и первую. Ничего. У Эйлин хорошая память, и она умеет ждать. Крис Кампелл – профессиональный пройдоха. Он еще на чем-нибудь да попадется, и уж тогда… тогда он заплатит и за ее страх, и за порванные джинсы, и за пропажу отцовских архивов.

«Может, к утру утихнет», – подумала Эйлин, забираясь снова в постель.

* * *

Дворники на лобовом стекле равномерно оставляли два прозрачных полукружья. Все остальные окна были исчерчены зигзагами дождевых струй.

Эйлин припарковалась у дома викария. Улица была тиха и пустынна. Ни детей, спешащих в школу, ни даже собачников, тянущих на прогулку своих питомцев. Боковым зрением сквозь сетку из дождевых дорожек Эйлин различила одинокую фигуру человека в длинном плаще с капюшоном, сильно надвинутым на глаза. Впереди он толкал красную тележку почтальона.

«Неужели Карл? – подумала Эйлин, но лица не было видно, а открывать дверцу и рассматривать его более пристально не хотелось. – Да и какое это имеет значение?! Человек делает свою работу, а ты свою…»

Выходить из машины не было желания, и Эйлин несколько раз посигналила. Занавеска в окне возле входной двери колыхнулась. Очевидно, старик уже поджидал ее, но не на крыльце, а прятался от дождя в прихожей.

Она все еще смотрела в сторону почтальона, а в пассажирское окно уже постучали. Из-под купола большого черного зонта в него заглядывало бледное лицо викария. Эйлин только сейчас заметила, что он все еще носит модные в 1980-е годы удлиненные бакенбарды. Их белизна делала лицо священника еще ýже и бледнее.

– Сочувствую туристам. Ждут-ждут жители Альбиона лета, чтоб хоть чуть-чуть погреться и в море искупаться, а погода-то раз – и опять свинью подложит, – говорил старик, складывая зонтик и усаживаясь поудобнее в машине.

– Согласна. Наверное, у Всевышнего не все его дети любимые. Кое-кто – пасынки. Видать, мы, англичане, в чем-то провинились. Не балует он нас.

– Да, похоже, мы все провинились. Никого он особо-то не привечает. По крайней мере, здесь, – в земной жизни. Но есть надежда, что следующая будет более комфортной.

– И вы в это верите, отец?

– По долгу службы – должен верить, – он с горечью ухмыльнулся, – мне многое дóлжно. Я хоть и в сане, но все равно человек и, как и большинство из нас, слаб и беспомощен.

Похоже, эти слова увели каждого в свои мысли. В машине повисла тишина, но она была приятной: не давила и не раздражала.

Щетки монотонно рисовали свои прозрачные веера.

* * *

Они вышли из машины. Патрик неловко пытался делать сразу два дела: открыть свой зонт и закрыть дверцу автомобиля. Ни то, ни другое ему не удавалось.

На помощь с крыльца прибежала Маргарет Фостер. Коротко поздоровавшись, она защебетала:

– Какое несчастье, какое несчастье…

Патрик стоял с полузакрытым зонтом и беззвучно шевелил губами.

– Маргарет, – Эйлин схватила менеджера за рукав, – в чем дело? Говорите толком. Что с Габби?

– Как? Разве вы не знаете? Разве вы не поэтому приехали?

– Что? Что мы должны знать? – Эйлин уже не просто держала ее за рукав, но отчаянно за него дергала.

– Габби вчера упала.

– И?

– Слава богу, только предплечье сломала. Мы тут все как чумы боимся переломов. Самые страшные – это переломы шейки бедра. Вы же знаете, в ее возрасте… Для многих это становится началом конца.

– Как же! «Шейка бедра»! Рождение, дорогая миссис Фостер, ро-жде-ние – вот что является началом конца. Не морочьте мне голову! – прикрикнула Эйлин на бедную администраторшу и тут же пожалела об этом.

Лицо Маргарет выражало такую неподдельную боль, как будто у нее самой все кости ее сухого, поджарого тела были переломаны.

– Где она?

– У себя в комнате. Ее вчера вечером вернули из госпиталя. Наложили гипс, но в стационаре держать не стали.

– Какая рука? – уже более спокойно спрашивала Эйлин.

– Слава богу, левая.

Эйлин сразу же заметила изменения в комнате Габби. Обычная односпальная кровать, прежде стоящая вдоль стены слева от двери, теперь была заменена на функциональную с электрическим приводом, поднимающим изголовье и регулирующим высоту. Поперек над больной простирался мостик столика-подноса, а сама кровать была выдвинута на середину комнаты. Высокое «вольтеровское» кресло со спинкой-ушами, журнальный столик и торшер – все было сдвинуто в угол комнаты, что моментально превратило ее из милого старушечьего будуара в больничную палату. Даже веселенькие бледно-желтые в мелкий цветочек обои не помогали.

Эйлин развернула кресло к кровати, жестом пригласила викария сесть в него. Чмокнула старушку в прохладную щечку.

– Пойду, поищу второй стул и организую чай.

Она вышла из комнаты.

«Теперь понятно, почему администрация „Обители“ пускает посетителей только по предварительно оговоренным дням и часам. Тогда у них уют и птичий щебет, а так… бардак и казенщина».

Эйлин бесцеремонно вошла в гостиную, поискала глазами стул полегче. Ей приглянулось плетеное кресло в форме подковы. Удобное и легкое. Она подхватила его и, не обращая внимания на протестующий лепет санитарки – мол, нельзя без согласия миссис Фостер, – выставив ножки кресла впереди себя, как таран, проследовала по коридору. У двери замешкалась. Ножки явно не проходили в дверной проем.

Она поставила кресло у двери и прислушалась к разговору стариков.

Эйлин ожидала услышать голос Патрика, читающего молитву, но вместо благочестивой речи духовника из-за полуоткрытой двери доносились звуки явной перебранки. Громким шепотом, строго чеканя слова, как бы впечатывая их в сознание викария, Габби говорила:

– Да, я мало что помню, но я же не сумасшедшая. Скажи мне, что там происходит.

– Габби, ты и вправду ничего-ничего не помнишь?

– Крохи. Как в тумане. Что-то приходит, а я не могу отличить – то ли это вчерашний сон, то ли реальность пятидесятилетней давности.

– Я не знаю, как начать. Мы были в доме одни – ты и я. Артур и Генри в пивоварне. Анна – в очередной раз в клинике. Малышка Эйлин – в школе. Был изумительный полдень. Ветерок играл занавеской, и ее прозрачные тени бегали по твоим обнаженным плечам и груди. Восхитительное чувство близости и покоя. Мне так жаль, что ты ничего из этого не помнишь. – Он помолчал и продолжил: – И тогда, в этой тишине, как гром, раздался тяжелый стук шагов. Его ботинки, наверное, были подкованы металлическими набойками. Каждый шаг по кафелю холла буквально звенел.

– Как шаги Командора? – уточнила Габби.

– Звонче. Он явно предполагал, что дом пуст, и открыл замок отмычкой. Мы оба испугались, но подумали, что это банальный грабитель. Он застал нас врасплох. Ты быстро нашлась и предложила ему взять шкатулку с украшениями. Ты даже сама открыла дверцу в твоем бюро. Помнишь? У тебя был такой секретер с красивой резной крышкой, а под ней потайное отделение.

– Бюро? Какое бюро? Что ты выдумываешь?! – запротестовала Габби.

– Успокойся. Не в нем сейчас дело. Этот тип не хотел драгоценностей. Он говорил о каких-то фильмах из архивов Генри. И тогда ты состроила одну из своих хитрых мордочек, приложила палец к губам и велела ему подождать за дверью. Ты шепнула мне, что у тебя есть план. Мы быстро оделись, и ты повела нас вниз.

Эйлин за дверью боялась пошевелиться.

– Ты все правильно придумала. Притворилась, что знаешь, где лежат те фильмы, которые Генри снимал, и заманила злодея в винный погреб.

– Я не хотела его убивать. Я только хотела его там запереть и спокойно проводить тебя. Нас не должны были видеть вместе, а потом я бы вызвала полицию.

– Негодяя сгубило любопытство. Он выглянул из погреба, увидел туннель и вышел на площадку лестницы, ведущей вниз, к воде…

– Да! Помню! Я захлопнула за ним дверь…

– А я… Я был так зол на него…

Снова повисло молчание.

«Ну, ну же! Что дальше?» – Эйлин мысленно подгоняла викария.

Он как будто услышал ее.

– Габби, я за годы служения Господу нашему Богу выслушал множество исповедей. Мне казалось, что я нес груз чужих тайн с достоинством, что наступит день, когда мне придется открыть свою. Но тебе… Я не могу больше молчать…

– Мне ты можешь смело исповедаться. Я все равно через минуту все забуду, – она хихикнула, – а ты облегчишь душу.

– Тот тип, понимаешь, когда он вышел на площадку, то оказался спиной ко мне. Он смотрел вниз, а я… Я просто дал ему пинка… Просто пнул его в зад. Я видел, как он потерял равновесие, как покатился вниз по той чертовой лестнице… Я вернулся в погреб и закрыл дверь. Мне было все равно: ушел ли он, уплыл, добрался ли до берега. Я не хотел ничего знать… Но теперь я знаю. Я знаю, что он умер там – внизу, на дне туннеля. Говорят, что сразу. Что у него сломано основание черепа. Но, если бы я его не толкнул…

– Его бы толкнула я.

– Я не знаю, как с этим жить… – В голосе викария слышались слезы.

– Молча. Так, как с этим живу я все эти годы. Ты что, не догадался? Я не стала вызывать полицию! На следующий день после происшествия я пригласила плотника и заказала полки, закрывающие дверь из погреба в туннель.

Викарий понизил голос, сказал что-то, и Габби рассмеялась. Звонко, весело. Эйлин и не знала ее, смеющуюся таким детским, таким счастливым смехом.

– Почему? – переспросила Габби и весело ответила: – Потому что я ничего не помню!

– Совсем-совсем ничего? Позволь тебе напомнить.

Эйлин заглянула в комнату и остановилась на пороге.

Патрик стоял у изголовья кровати, согнувшись над больной. Одна его рука нежно поглаживала гипс у плеча Габби, а другая держала затылок и прижимала ее лицо к его лицу. Тело Габби подалось вперед, к нему навстречу, и правая, здоровая, рука лежала на спине старика, как бы придерживала, прижимала к себе, не отпускала. Их глаза были закрыты. Они оба застыли в долгом поцелуе.

Эпилог

Двухэтажный номер суперлюкс располагался на последнем этаже самой роскошной гостиницы Бангкока «Пенинсула». Пентхаус чем-то напоминал корму корабля, прикрепленного к основному телу отеля причудливой фантазией архитектора. Периметр был обрамлен балконом-верандой с панорамным видом в сто восемьдесят градусов. Общая площадь – 330 квадратных метров. Высота потолка в гостиной – 20 метров. Стоимость проживания – 4000 долларов за ночь.

Внизу лежала столица бывшего Сиама.

«Все, что мы знаем о Сиаме, – это коты из мультфильма Диснея „Коты-аристократы“», – подумал Стив, слегка перевесившись через перила.

Он обходил двухэтажную виллу, висящую в воздухе, ощущая себя Златовлаской в гостях у трех медведей. Он поочередно забирался в каждую постель всех четырех спален. Подолгу лежал в них, закинув руки за голову и задавая своему телу вопрос:

– Удобно ли тебе лежится в этой кроватке?

Уставшее от восемнадцатичасового сидения в самолете и почти часа в такси, которое большую часть времени стояло в пробках, тело Стива хотело только одного – покоя. Оно готово было остаться и расслабиться в любой из этих кроватей, но…

Стив не хотел прислушиваться к голосу тела.

Он, презирая усталость, упрямо продолжал обходить снятые пусть всего на две ночи владения. Он трогал полированные столешницы комодов и декоративных столиков; склонялся к горшкам с орхидеями, пытаясь уловить их тонкий аромат; присаживался в каждое обитое натуральным шелком кресло. Он глубоко вдыхал воздух роскоши.

Единственным желанием, заставляющим его просиживать долгие холодные и сырые дни за компьютерами в сарайчике позади кухни, было желание ощутить этот запах. Он улавливал его, проходя мимо бутиков или дорогих ресторанов Лондона, но те запахи были мимолетны. Они улетучивались, стоило отойти на два шага от места их распространения, а хотелось жить внутри этого душистого облака. Как личинка в коконе, быть обернутым им.

И вот наступил его час – час Стива. Он сидит в самом сердце обволакивающей его роскоши. Правда, теперь он не Стив Паркер. Согласно его новым кредитным картам, водительским правам и паспорту, он житель Венесуэлы. Господин Анри Бесси. Инвестор и застройщик.

Он вышел на балкон, несколько раз сделал отжимание, уперев ладони в перила. Боковым зрением увидел ванну-джакузи, стоящую чуть в стороне у стеклянного ограждения, отделяющего балкон от неба. Вспомнились Эйлин и тот энтузиазм, с которым она рассказывала подробности ее поиска Лиз Барлоу, и селфи, которое она сделала в джакузи, в центре продаж круизных туров, имитирующем интерьер каюты класса люкс.

Какая ирония! Что бы Эйлин сказала теперь, предложи он ей принять спа-процедуры здесь – в небе над Бангкоком?

Эйлин… Приятное прошлое.

Перезвон, похожий на звуки колокольчиков, тех, что висят возле буддистских храмов, вернул его в настоящее.

Он подошел к входной двери и открыл ее.

– Ну и забрался же ты, твою мать, на такую верхотуру! Лифт сто лет ехал. Я с детства высоты боюсь.

– Эх, Харви, жаль мне тебя. Отсюда, как ты говоришь – с «верхотуры», такой вид открывается – дух захватывает. И то ли еще впереди. Нет у тебя воображалки. Хотя откуда она возьмется у пацана, смотрящего на мир сквозь оконце раздачи бургеров? – откликнулся Стив. – Принес документы? Все сделал, как я тебе велел?

– Все, босс, и даже чуть больше. Завтра едем в порт. Яхту уже пригнали. Красотка. И название, как ты велел, – «Эй-Ли». Бела как снег. Кстати, «снежку» не хочешь нюхнуть?

– Ты что?! Совсем сдурел? Какой, в жопу, «снежок»?! Ты знаешь, какие здесь сроки за наркоту дают? И поверь, мисс Колд не приедет вынимать тебя отсюда. Хотя я точно знаю, что у нее руки чешутся до тебя добраться.

– Коротки.

– Что?

– Говорю, руки у нее коротки. Я уже забронировал, как ты велел, бунгало в отеле на острове Тапу. Ну, в том, где Джеймс Бонд жил. Все как ты велел, босс. Можем прямо завтра отчалить.

– Молодец. Послушный мальчик. А теперь быстро встал, быстро пошел вон туда, – Стив указал в сторону полуприкрытой двери, за которой угадывалась ванная комната, – и быстро, я сказал – быстро спустил в унитаз всю наркоту. И не только «снежок», но и даже мысли о нем. Я не для того семьдесят пять миллионов сколотил, чтобы на тридцать пять лет осесть в таиландской тюряге. Придурок! И не забывай о том, что стало с твоим «сменщиком». Пусть он совсем уже доходяга был – наркоша, а все равно. Помни о нем, если надумаешь спалиться.

Харви не понял шутки.

– Как скажешь, босс.

С высоты балкона одновременно открывались два мира: земля и небо. И, по мере того как полоса заката из золотой превращалась в розовую, а затем буквально на глазах в лиловую и постепенно исчезала совсем, небо наливалось синевой, становилось похожим на черный бархат. Внизу же, наоборот, желтыми ожерельями тянулись улицы, по обеим сторонам их зажигались разноцветные вывески. Они мигали, манили, обещали. Люди, до вечера прятавшиеся в тени домов и в холоде офисных кондиционеров, теперь выходили в наступающую ночную прохладу.

© Хельга Мидлтон 2024

г. Линкольн, Англия

Примечания

1

Читайте об этом в книге «Красные скалы Английской Ривьеры».

2

Читайте об этом в книге «Красные скалы Английской Ривьеры».

3

Cumbria – графство на севере Англии (примечания автора).

4

Джон Доу – имя нарицательное, используется полицией для обозначения неопознанного тела. Если тело женского пола, то Джейн Доу, если ребенок – Бэби Доу (примеч. авт.).

5

Moonfleet («Лунная флотилия») – приключенческий роман Джона Мида Фолкнера, написанный в 1898 году. Классический триллер конца XIX века о приключениях пиратов и контрабандистов.

6

До свидания (исп.).

7

Кулинарная академия Танте Мари – старейшая независимая кулинарная школа Соединенного Королевства, основанная в 1954 году писательницей Айрис Сайретт. В начале 2014 года школа сменила владельцев и переехала в старинное здание Alexander House, Commercial Way в Уоркинге, в двадцати минутах езды от Лондона (прим. авт.).

8

Понятно? (фр.)

9

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» – готическая повесть шотландского писателя Роберта Стивенсона, изданная в 1886 году. Примеч. авт.

10

«Лето любви» было социальным феноменом, произошедшим летом 1967 года, когда около ста тысяч человек, в основном молодых людей, придерживавшихся стиля хиппи в одежде и поведении, собрались в районе Хейт-Эшбери в Сан-Франциско. – Примеч. авт.

11

Монах-католик, названный святым Джеймсом, бежал от расправы войск Кромвеля на юг страны и, достигнув берега моря – дальше уже бежать было некуда, – на вершине скалы, нависшей над водами Ла-Манша, организовал приход и школу-приют для сирот – жертв насаждаемого пуританизма. За почти пятьсот лет своего существования церковная школа превратилась во вполне современное образовательное заведение и даже имела официальный статус академии, но все по традиции называли ее «Сент-Джеймс».

12

Зубная боль в сердце (нем.).

13

До недавнего времени в киосках Fish and Chips покупку заворачивали в старые газеты. Органы санитарной охраны нашли этот метод опасным для здоровья населения и дали предписание использовать чистую газетную бумагу без типографской краски. – Примеч. авт.

14

Город Бристоль получил королевскую хартию в 1155 году и был исторически разделен между Глостерширом и Сомерсетом до 1373 года, когда король Эдуард III даровал ему хартию графства. – Примеч. авт.

15

Улица Бабочки (англ.).

16

Улица Стрекозы (англ.)

17

Престижные магазины в центре Лондона. – Примеч. авт.

18

Жертвуя собой (англ.).

19

Глаза больше желудка – английская поговорка. – Примеч. авт.

20

До 70-х годов ХХ века дела малолетних преступников рассматривались специальным «детским» трибуналом, который, как правило, назначал «облегченные» формы наказания. В настоящее время, в связи с ростом насильственной преступности среди несовершеннолетних, суды все чаще выносят «взрослые» вердикты. Однако в Великобритании до сих пор пожизненное заключение для малолетних считается неприемлемым. – Примеч. авт.

21

Hope – Надежда (англ.).

Content

Хельга Мидлтон
Глубокие тайны Клиф-Хауса
Роман

Пролог

Часть первая

Глава 1 Эйлин

Глава 2 Клиф-Хаус

Глава 3 Габби

Глава 4 Дороти

Глава 5 Карл

Глава 6 Оливия

Глава 7 Люк Маккензи и Билл Смит

Глава 8 Габби. Прошлое

Глава 9 Эйлин

Глава 10 Оливия

Часть вторая

Глава 11 Находки

Глава 12 Карл

Глава 13 Габби. Прошлое

Глава 14 Отец Патрик

Глава 15 Оливия

Глава 16 Дороти

Глава 17 Генри

Глава 18 Люк Маккензи и Билл Смит

Глава 19 Габби

Глава 20 Габби. Прошлое

Глава 21 Эйлин

Глава 22 Стив

Глава 23 Оливия

Глава 24 Джемма

Глава 25 Харви Лукас

Глава 26 Поиск

Глава 27 Эрик Батлер

Глава 28 Доктор Грегори Расселл

Глава 29 Крис Кампелл

Глава 30 Джим Хикманн

Часть третья

Глава 31 Инь и ян

Глава 32 Пенни Ричардсон

Глава 33 Хикманн

Глава 34 Операция «Степная лиса»

Глава 35 Люк Маккензи и Билл Смит

Глава 36 Эйлин

Глава 37 Стив

Глава 38 Оливия

Глава 39 Габби

Глава 40 Стефани Батлер

Глава 41 Эйлин

Глава 42 Габби и Патрик

Эпилог

Примечания