Конструктор живых систем: Красный лёд

Глава 1

Разбирательство

— Ну-с, молодой человек, расскажите нам, как всё происходило в тот день, и постарайтесь ни о чём не умолчать, это в ваших же интересах, — сказал мне чопорный господин, одетый в форменный сюртук чиновника министерства образования. Этот длинноволосый господин, черноусый, с редкими вкраплениями седых волос в окладистой бородке, являлся заместителем декана радиотехнического факультета академии. Звали его Виктор Абрамович Формазон.

— Не в моих интересах что-либо утаивать, я чист и перед собою, и перед законом, — ответил я, поежившись под его пристальным взглядом.

— Ну, это мы сейчас проверим.

— Виктор Абрамыч, не надо давить на моего студента, мы не в суде, а в стенах нашей благословенной академии. И разбираем дело не об убийстве или воровстве, а о мерзком поведении, прежде всего, студентов вашего факультета, а не моего. Дегтярёв пострадавший, а не учинитель беспорядков, поэтому… — счёл нужным вмешаться мой декан.

— Василий Петрович, я вас попрошу не встревать в процедуру опроса вашего студента, я молчал, когда вы опрашивали моих.

— Ой ли⁈ Виктор Абрамыч⁈

— Давайте без этих экивоков, Василий Петрович.

— Господа деканы, прошу вас соблюдать рамки обязательной процедуры опроса обеих сторон, как пострадавшей, так и зачинщиков. Мы здесь собрались не для словесных пикировок, а для пользы дела и недопущения подобного впредь!

Этот призыв принадлежал заместителю ректора, высокому светловолосому господину, что даже не вставал, а лишь хмуро смотрел на всех собравшихся, время от времени подёргивая лицом при выслушивании очередных словесных эспланад.

— Клементий Варламович, — я всё делаю согласно вашим указаниям, — тут же поклонился в его сторону заместитель декана электротехнического факультета, где и училась вся «пострадавшая» троица.

— Я не уполномочивал вас вести дискуссии на столь важном заседании, потрудитесь не отвлекаться, если уж вы взяли на себя роль адвоката своих студентов и заодно академического обвинителя, чего я вам категорически не советую делать.

— Я понял, ваше высокоблагородие, прошу меня извинить.

— Продолжайте, — нахмурил светлые брови заместитель ректора и опустил взгляд на бумаги, что лежали прямо перед ним.

— Итак, господин студент, прошу вас ответить мне, что случилось поздно вечером между вами и тремя другими студентами?

Прежде чем ответить на вопрос, я оглядел всю аудиторию, в которой проводилось заседание, разбиравшее нападение на меня. Я и не предполагал, что всё окажется весьма сложно, и настолько для меня неприятно. Не знаю, как такое могло произойти, но на следующий день после происшествия я узнал, что из помещения вахтёра пропало моё форменное пальто. Случилось это ночью, вахтёр обнаружил его пропажу только рано утром, кинулся искать, но тщетно.

Дальше-больше. Вся троица поначалу стала доказывать, будто они меня не знают, и не ведают, кто я такой вообще, что меня особо не удивило. Но свидетельские показания кладовщика Михея Илларионовича (так, оказалось, его зовут, а я, болван, даже не удосужился узнать его имя-отчество), отвергли их ложь.

Потом пошли множественные опросы, фактически допросы. Меня постоянно выдёргивали с занятий, чтобы я в сотый раз рассказал, что произошло и, может, понял, что всё это привиделось. Полицию руководство академии не уведомляло, да оно и ни к чему, суд чести тоже никто не планировал проводить, так как моя честь обычного гражданина не шла ни в какое сравнение с дворянской.

Казимир даже попытался выдвинуть аргумент, что его дворянская честь пострадала, но не нашёл сочувствия ни у кого, так как всё оказалось при дальнейшем разбирательстве слишком неоднозначно, на том этот вопрос и затух сам по себе. Надеюсь, что мурыжили этими допросами не только меня, но и моих противников, всё же, соотношение один против трёх, несомненно, давало мне фору перед ними, даже учитывая их преимущество в происхождении и деньгах.

Матушку я не уведомлял об этом досадном происшествии, так как не видел в том никакого смысла. Помочь мне она не имела возможности, а расстроить и переживать за меня ей всё равно придётся, но уже постфактум, когда я сам разберусь со всеми проблемами, что, как снег, обрушились на мою ещё совсем молодую и отчасти глупую голову.

Ну, а сейчас шло итоговое заседание по принятию мер, как ко мне, так и к моим противникам. Я вновь, в который уже раз, рассказал всё с мельчайшими подробностями, как происходило дело в тот неладный вечер, ничего при этом не утаивая, так как все всё давно разузнали и выведали, но вот отсутствие вещественного доказательства сильно подрубало мои аргументы.

— Так вы утверждаете, что это у вас был уже третий конфликт?

— Да.

— Однако, вы исключительно конфликтный человек. Мне кажется, что корень этого недопонимания лежит именно в вас, господин Дегтярёв. Как вы считаете?

Я уже с трудом сдерживался, чтобы не высказать всё, что думаю, этому фрукту, но сдержался, буквально чудом.

Сегодня третье ноября, Пётра совсем недавно наградили за спасение людей при крушении поезда, а меня никак не упомянули, осталось только порадоваться за Петра, что я и сделал.

Его награждение состоялось буквально несколько дней назад, а у меня все мысли вертелись вокруг размышлений о том, чем всё закончится для меня: либо отчислением, либо восторжествует справедливость, в чём сейчас я вообще не был уверен. Однако, нужно стать хладнокровнее и не допускать вспышек гнева, ведь за моей спиной никого нет, я один и буду защищаться до последней минуты, как умею.

«Надо держаться и не дать себя разозлить», — думал я. «Этот гнус нарочно надо мной издевается, передёргивая факты, как ему выгодно. Он взрослый, я ещё слишком молод и не всё понимаю, но ничего, ничего», — эта мысль билась у меня в мозгу, словно жилка на виске. Сглотнув слюну, ставшую вязкой, я ответил.

— Вы ошибаетесь, ваше благородие. Даже если бы я соответствовал вашим словам, то не пытался идти на конфликт с тремя студентами, что сословно выше меня. Это просто глупо и бессмысленно.

— Я не могу заглянуть в вашу голову, господин студент.

— Тогда зачем вы придумываете за меня то, чего не было, и быть не могло? — неожиданно для самого себя почти выкрикнул я.

— Гм, — заместитель декана несколько опешил, не ожидая подобной отповеди, и не сразу нашёлся, что сказать, он даже оглянулся назад, ожидая поддержку у своих коллег, но не нашёл её. Всем эта история уже давно казалась ясна, и теперь разворачивался последний акт закулисной игры покровителей трёх неблагополучных студентов.

— Господин студент, здесь я задаю вопросы, а вы только на них отвечаете. Вы уже и так бросили тень на уважаемых людей, которые учат в нашей академии своих сыновей. Мы должны всячески помогать адаптироваться данным личностям, а тут ваша, в высшей степени тонкая, провокация!

Я потрясённо молчал, выслушивая претензии. Казимир, Густав и Вахтанг, которые сидели в противоположной части аудитории, обменялись понимающими взглядами, храня, между тем, молчание. Всё это я увидел краем глаза.

— Виктор Абрамыч, не соблаговолите ли вы пояснить свои слова? — вмешался мой декан.

— С превеликим удовольствием, Василий Петрович. Не далее, как за две недели до этого досадного инцидента, или около того, студент Дегтярёв преподнёс спокойно обедавшим трем моим студентам некий подарок, в виде пирога с мозгами, тем самым указав на их, ммм, недостаточный интеллектуальный уровень.

— Право слово, что за глупости вы тут говорите, при чём тут пирог с мозгами, пусть и бараньими, и вот это всё, ради чего мы сегодня здесь собрались?

— Ну, намёк оказался более, чем прозрачный.

— А что, ваши студенты действительно считают, что они бараны, раз приняли сие на свой счёт, и какие у вас есть доказательства данного действия?

— Вот, извольте, показания официанта, что в тот день обслуживал их.

Бумага с показаниями тут же загуляла по рукам присутствующей комиссии.

— И что скажете, господин Дегтярёв? — полностью уверенный в своей правоте, торжествующе спросил у меня Фармазон.

— Да, этот случай имел место, только тогда вы можете заодно опросить Петра фон Биттенбиндера, он присутствовал при этом и подтвердит мои слова, что Казимир Блазовский прислал мне тарелку пустой гороховой каши, с пожеланием кушать то, что дают бесплатно. Если вы не знаете, почему они так сделали, то я вам поясню. Дело в том, что я обедаю по бесплатному талону, что выдала мне академия, так что, их намёк оказался ещё более прозрачным. Я только вернул им долг и не более. Я с глубоким уважением отношусь к любым студентам, если они не затрагивают меня лично и мою честь, тут я в праве защищать себя по мере сил и возможностей.

— То есть, вы признаёте, что своим поступком спровоцировали этих трёх студентов на дальнейшее с вами разбирательство, и назначили им место и время для встречи, вдали от часто посещаемых мест?

— Нет, это не так.

— Гм. Ну что же, другого ответа я от вас и не ожидал. Впрочем, я вам всё равно не верю. Скажите, а у вас было оружие?

— Нет, — растерянно ответил я, — у меня нет оружия, я не ношу его, к тому же, я просто не могу позволить себе его купить. Да я и не на войне, зачем оно мне вообще?

— Понятно. Дело в том, господа, что я узнал, что данный студент постоянно демонстрирует с помощью своего дара некий револьвер. При этом он показывает просто превосходную детализацию и визуализацию объекта, что невозможно без абсолютного знания и постоянной практики с подобным предметом, — сказал Фармазон, обводя взглядом аудиторию, и тут же повернулся ко мне, выстрелив вопросом, — что скажете, Дегтярёв?

— Скажу, что это выдумки! — чуть ли не выкрикнул я в лицо преподавателю. Кровь уже давно прилила мне к лицу, заставив его запылать, голову туманила ярость, ища выход, я всё больше терял контроль над собой из-за надуманных и, скорее всего, специально выдвигаемых претензий.

Я очень старался сдерживаться, ведь каждое моё слово может истолковано сейчас сугубо превратно и направлено против меня же, но как промолчать, когда обвинения сыплются, как из рога изобилия, становясь всё более и более абсурдными.

— Я хотел продемонстрировать знание оружия, чтобы меня взяли в бомбардирскую академию. Я желаю стать военным, пусть инженером, но военным! — почти крича, ответил я, отчего голос резко сел, — но меня не взяли, — закончил я уже почти шёпотом.

— Понятненько, но револьвер у вас, всё же, с собою имелся, и им вы угрожали трём несчастным студентам, которым пришлось защищаться. Прошу внимания, господа, — внезапно возвысил голос Фармазон. — Прошу вашего внимания! Дело в том, что, как мне сообщили мои подопечные, у Дегтярёва имелся небольшой револьвер, который он вытащил из кармана, когда повстречался с ними. Он угрожал, отчего Густав Седерблом оказался вынужден применить превентивные меры. Но, как выяснилось позднее, пистолет являлся игрушечным и сломался, вот его остатки, — и, нагнувшись под кафедру, за которой стоял, Виктор Абрамович достал саквояж, широко распахнул его, сунул в его нутро руку и явил миру обломки какого-то изделия, весьма отдалённо напоминающего револьвер.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении в обломках можно было узнать некую оружейную конструкцию, от револьвера неизвестной системы, сделанную из дерева, металла и каучука. Скорее всего, какая-то самоделка, по-простому именуемая пугачом. Где его нашёл замдекана, оставалось только догадываться, но, тем не менее, он взял на себя труд найти и продемонстрировать эту гадость.

— Это не моё! — уже бледнея, отказался я.

— Ну, конечно, это не ваше, но на нём имеются ваши пальчики. Господа, я провёл дактилоскопическую экспертизу, которая явственно указывает, что на рукоятке данного несерьёзного оружия присутствуют отпечатки пальцев студента Фёдора Дегтярёва. Вот, полюбуйтесь на заключение эксперта. Всё точно.

— А по какому праву вы нашли мои отпечатки пальцев и выдали их эксперту? Это нарушение моих прав! — вновь вспылил я, в отчаянной попытке защитить своё имя.

— А я не обязан отчитываться перед вами. Это сделано с разрешения ректора, что является руководителем нашей академии, в стенах которой сейчас решается ваша судьба. Это внутреннее дело академии, поэтому мы имеем полное право брать то, что считаем нужным. Понятно вам, студент Дегтярёв⁈

— Понятно, — подавленно прошептал я и замолчал.

— Итак, господа! Налицо откровенная провокация данного субъекта, с целью опорочить трёх невиновных, защищающих свою честь, студентов. Да, они использовали свой дар в этой безобразной драке, но они противостояли немотивированной агрессии данного субъекта, что нарушил неприкосновенность чести каждого из них. Он их принудил это сделать, когда они поняли, я специально оговорюсь, когда поняли ошибочно, что есть угроза их жизни или здоровью, и приняли меры, противодействуя агрессору с помощью своего дара. К тому же, главное вещественное доказательство утеряно, если оно вообще присутствовало. Так что, ещё неизвестно, имелась ли угроза здоровью Дегтярёва и порча казённого имущества. Скорее всего, нет, а пальто и вовсе исчезло. Осмелюсь предположить, что его выкрал сам же Дегтярёв, чтобы замять дело.

От этих чудовищных обвинений моё горло сжал нервный спазм, я мог только хватать воздух ртом, и с трудом произнес одну единственную фразу.

— Это клевета!

— Вещественное доказательство имелось, как есть ясные и понятные показания кладовщика, — решил вмешаться в речь Фармазона заместитель ректора, — не надо драматизировать ситуацию, Виктор Абрамович, говорите по существу и не пытайтесь манипулировать действиями и поступками, как ваших подчинённых, так и этого юноши, решать их судьбу всё равно станете не вы.

— Да-да, я понимаю, но всё же, есть данный факт, — но заместитель ректора опять уткнулся в бумаги, тем самым давая понять, что не намерен дискутировать дальше на эту тему.

— В общем-то, у меня всё, — немного помолчав, продолжил Фармазон. — Я считаю, что в связи с тем, что дар применили обе стороны, практически с нулевым результатом, то виноваты все участники, если не брать в расчёт агрессивного поведения студента Дегтярёва. А если обратить на это внимание, то я прошу учесть данное обстоятельство при решении его судьбы. Людям с подобным поведением не место в нашей академии. Мы должны защищать добросовестных студентов от посягательств на их честь и достоинство, не мешать им проводить время в изучении точных наук, готовясь к своей будущей профессии. Я считаю, что студента Дегтярёва необходимо отчислить из академии, дабы другим неповадно стало совершать столь опрометчивые поступки, а моих студентов наказать дисциплинарно и обязать выплатить штраф, на который они согласны, после чего закрыть дело.

Заместитель ректора господин статский советник Новицкий поднял голову от бумаг и, пристально посмотрев на Фармазона, спросил.

— У вас всё, Виктор Абрамович?

— Почти. Я могу привести ещё ряд аргументов, но вы предупреждали, что не стоит затягивать заседание, поэтому на этом я заканчиваю.

— Спасибо, вы сказали очень содержательную речь, прошу вас вернуться на своё место. Ну что же, Василий Петрович уже высказывал своё мнение и задавал вопросы, так что, общая картина ясна. Я думаю, что у всех присутствующих сложилась в голове определённая картина произошедшего, и каждый составил своё мнение о факте. А посему предлагаю проголосовать о принятии мер по нашим студентам. Начнём, пожалуй, со студента Дегтярёва, или с Блазовского, что думаете, господа?

— Нужно начинать с пострадавшего в первую очередь, — тут же подскочил Фармазон.

— Гм, если бы я вас не знал, Виктор Абрамович, то подумал, что вы на стороне Дегтярёва, но увы. Впрочем, начнём с него, раз вопросов больше ни у кого не осталось.

— У меня есть возражение, — вмешался Матецкий, декан факультета воздушного транспорта.

— Я знаю все ваши возражения, Василий Петрович, вас мы уже слышали, ничего нового вы не скажете. Итак, предлагаю создать что-то вроде суда присяжных из числа всех присутствующих, для рассмотрения данного дела. Всего нас, — тут заместитель ректора окинул всех взглядом, — десять человек, как раз хватит на полноценную комиссию, ну что же, тогда начнём.

Глава 2

Женевьева

Женевьева, присутствуя на очередной лекции, весьма рассеяно слушала выступающего, её мысли сейчас находились слишком далеко от тематики занятия. Она мечтала. И мечты уносили молодую графиню далеко от стен академии. Она представляла, как бороздит воздушное пространство на личном дирижабле, видела, как отважная лётчица графиня Женевьева Васильева пилотирует летательный аппарат, спасает людей, вызволяя их из…

Тут её мысли внезапно обратились на скромного юношу по фамилии Дегтярёв. Давненько она его не встречала, только видела один раз на прошлой неделе, и то совсем мельком. Надо бы узнать, куда он пропал и почему, а то скучно что-то без него. Кажется, у него конфликт с кем-то произошёл, она слышала о том, но вспомнила только сейчас.

— Марфуша, — обратилась она к сидящей рядом девушке, что происходила из купцов второй гильдии. — А что там за история с Фёдором Дегтярёвым? Я краем уха слышала, но он меня мало интересует, тут что-то вспомнила, а то лекция скучная, да и бестолковая какая-то, ты не находишь?

Марфа Дерябкина, плотная, крепко сбитая светловолосая девица с приятными чертами округлого лица и маленьким курносым носиком захлопала красивыми длинными ресницами, удивлённо выпучив голубые глаза.

— А ты что, и не знаешь? Это самая интересная новость на всём первом курсе всех факультетов.

— Да⁈ Я слышала про какой-то глупый конфликт мальчиков. Дегтярёв вечно во что-то встревает, и его запоминают преподаватели. У него прямо дар к этому, — и она искренне рассмеялась, её смех тут же подхватила Марфа, с опаской косясь на преподавателя. Впрочем, тот продолжал бубнить себе под нос материал лекции, постоянно чего-то чёркая мелом на большой чёрной доске, и не обращал никакого внимания на переговаривающихся студентов.

— Нет, там всё по-серьёзному. Представляешь, эти трое…

— Кто трое? Говори яснее, я же тебе говорила, что я не знаю, что там произошло. Слышала, что конфликт Дегтярёва с кем-то, по которому идёт разбирательство, и всё на том. А что и почему конкретно, я не узнавала, потому как мне не интересно. Ну подрались, и всё, а тут значительный конфликт на весь курс, оказывается!

— Да ты что! Напали на Фёдора втроём. Они постоянно так делают, Это Блазовский, Вакабидзе и Седерблом, они второкурсники, любят цепляться ко всем. Чтобы чисто посмеяться, вроде и несерьёзно всё, но если кто-то станет возмущаться, они сразу же начинают давить. Я слышала, что они ко многим так пристают.

— Угу, а зачем им это?

— Как зачем? — опешила Марфа. — Я же сказала, чтобы посмеяться, любят они это дело.

— Это называется не посмеяться, а поиздеваться над более слабым, Марфа.

— Может и так, — пожала пухлыми плечами та, — я не знаю. Но в этот раз они нарвались на неприятности. Не знаю как, но Дегтярёв заставил их напасть на него с помощью дара, говорят, они ему пальто всё продырявили электроразрядами. Они же втроём на электротехническом учатся, и у них специализация электричество. А потом это пальто украли, там кладовщик свидетелем был.

— Уважаемые сударыни, не могли бы вы прекратить разговаривать, — внезапно услышали они голос лектора, видимо, так увлеклись разговором, что тот не выдержал и решил сделать им замечание.

Марфа тут же замолчала и спрятала взгляд в тетради. Женевьева же молча кивнула и одарила лектора одной из самых обворожительных улыбок, что постоянно тренировала перед зеркалом. Лектор, уже пожилой худощавый мужчина, не стал заострять на мелком нарушении своё внимание, кивнул в ответ и вновь повернулся к доске, продолжая писать очередную длинную и скучную формулу.

— После лекции расскажешь.

— Ага, — приглушённо ответила Марфа и попыталась вникнуть в суть рассказа преподавателя.

Свой диалог девушки продолжили уже после окончания лекции.

— И каков итог этого весьма странного противостояния? — холодно спросила Женевьева, выслушав рассказ Марфы, стараясь подражать тону матери.

— Проводятся разбирательства, но ходят слухи, что Блазовский и компания подключили родственные связи, да и не только. Они же картёжники, у них должников много, они в клубе состоят, а туда многие вхожи, и кто-то ещё стоит за Седербломом, не из родственников, а… а непонятно кто. Он вообще мутный тип, этот свей, и закончится всё отчислением Дегтярёва. Вот помяни моё слово!

— Марфа, хватит разговаривать, как крестьянка с базара, выражайся культурно и ясно. С чего такая уверенность, что Дегтярёва отчислят?

— Так они и адвоката наняли известного, и заместитель декана факультета на их стороне, а он обладает многими связями, я слышала о нём.

— Откуда ты всё это знаешь, Марфа?

— Ну, я общаюсь со всеми.

— Так девушек в нашей академии почти и нет.

— И что? Я всех слушаю, и вообще.

— То есть, ты подслушиваешь чужие разговоры?

— Нет, — слишком быстро ответила Марфа, но Женевьева всё прекрасно поняла.

На самом деле Марфа для неё оказалась весьма ценным источником информации, правда говорить ей об этом Женевьева не спешила, пусть думает себе, что хочет, а она воспользуется маниакальным желанием молодой купчихи оказываться в курсе всех событий. Ей интересоваться оным не к лицу, а знать, что происходит в стенах теперь уже и её академии, очень хочется.

— Так ты говоришь, что дела у Дегтярёва очень плохи?

— Я только догадываюсь об этом.

— Да, интересно, когда развязка, и чем всё это закончится.

— Заседание назначено на следующую субботу, там всё и решится.

— Точно⁈ — подняла тонкие брови Женевьева.

— Ей Богу! — перекрестилась Марфа, и тут же одёрнула руку от груди, устыдившись своей реакции. Женевьева же сделал вид, что ничего не заметила, вся поглощённая созерцанием крыши соседнего здания.

— Понятно, ну что же, Бог Дегтярёву в помощь!

— На Бога надейся, а сам не плошай! — тут же выдала старинную пословицу Марфа, — да ему и надеяться больше не на кого, кроме как на Бога, да на себя, он же наполовину сирота. Ума не приложу, как он смог дать отпор этой троице. А может, его в последнюю минуту кладовщик спас, бают, что пальто форменное, которое Дегтярёв у него как раз получил и шёл обратно, всё в дырках от молний было. Крепко его приложили эти насмешники.

— А с ними что, досталось им от Дегтярёва? — внешне ровным тоном спросила Женевьева, хотя внутри у неё вдруг чаще забилось сердце.

— Нет, не слышала ничего, только, вроде, испугались они, да листьями грязными их осыпало. Чего именно испугались — не знаю, но Дегтярёву повезло, долго он против них не продержался бы.

— Ясно, — Женевьева холодно улыбнулась, — всё ясно. Спасибо, Марфа, если что новое узнаешь, то скажи, чтобы я в курсе была всех событий, которые в академии происходят.

— Ой, да что там! — всплеснула руками Марфа, — всё уже ясно и понятно, не отобьётся Дегтярёв, отчислят его, только чудо и поможет. Кому он нужен такой.

— Гм, уверена?

— Ну, не знаю, может, ему и повезёт, ректор не станет идти на поводу у троицы и оставит его, может, переведут в другую академию. Договорятся с ними и переведут, или в институт какой помогут перевестись. Декан у них хороший мужчина, поможет обязательно. Да и все понимают, что это несправедливо, ну, а так… один против троих, тут, конечно, ему не повезло. Он ещё их уел в столовой. Они над ним смеяться стали, а он им пирог с бараньими мозгами прислал, я, когда узнала, хохотала два часа кряду.

Женевьева улыбнулась, но как-то грустно, и перевела разговор на другую тему, о чём-то напряжённо размышляя. Ей также, как и Марфе, стало всё понятно относительно судьбы Фёдора Дегтярёва. Если уж та открыто говорит, что Фёдора отчислят, то, скорее всего, так оно и есть, хотя, возможно, Марфа и преувеличивает. Но, как говорит её папенька: «В жизни каждая мелочь бывает важнее чего-то большого, ибо из мелочей состоит вся жизнь, как огромное здание строится из маленьких кирпичей, так и жизнь, и дело складывается из разных мелочных решений и поступков». И ей бы очень не хотелось, чтобы Фёдора отчислили. Так оказаться не должно.

— А ещё я слышала, что с нами вместе поступал некий фон Биттенбиндер, и ему что-то вручили за спасение людей. Ты слышала об этом? — растерянно спросила Женевьева у подруги.

— Да, слышала! — и Марфа с жаром принялась рассказывать, как фон Биттенбиндеру вручили медаль «За спасение погибавших». Всё это сделали в рамках факультета железнодорожного и водного транспорта, в присутствии декана и ректора.

— Представляешь! Сам ректор пожал ему руку! Вот же, молодец!

— А Дегтярёву ничего?

— Нет, а при чём тут Дегтярёв?

— Они вместе спасали.

— А ты откуда знаешь, Женевьева?

— Слышала.

— От кого?

Женевьева смерила холодным взглядом Марфу, отчего та сразу осеклась и прекратила задавать лишние вопросы, поняв, что может нарваться на неприятности. Неприятностей она не хотела и, боясь потерять дружбу с графиней, замолчала и принялась нести всякую чепуху, тут же переведя разговор на менее острую тему.

Придя домой с занятий, Женевьева угрюмо посмотрела на себя в зеркало и в самом мрачном расположении духа отправилась обедать. Кухарка как раз всё приготовила, но есть графине совершенно не хотелось. Съев половину тарелки супа и выпив чаю с пирожным, она поблагодарила кухарку и ушла к себе в комнату.

— Нужно сказать отцу, иначе ничего не получится, — сказала она сама себе вслух.

Женевьева прекрасно знала, что просить отца глупо, он не станет помогать неизвестному ему юнцу просто так. Да, он может огорчиться, узнав, что награда не нашла героя и удивиться порядкам, царившим в академии, но это не его вотчина и ему всё равно, что и как там происходит, если это не касается напрямую его дочери. А её это как раз касалось, но так, что она не могла в этом признаться даже самой себе.

Значит, ей нужно построить разговор так, чтобы отца это задело, но каким образом⁈ К тому же, для этого надо съездить домой. Хотя, если заседание назначено на следующую субботу, то она может приехать в этот выходной и поговорить с отцом на ужине, а вернуться обратно в понедельник. Эфирный экспресс идет в Павлоград рано утром и доезжает за полтора часа, она успеет на занятия, а если и опоздает, то ничего страшного не произойдёт.

Главное — так построить разговор, чтобы отец сам заинтересовался, значит, надо будет думать, думать и думать. Но ничего, она умная и придумает. Решив всё для себя, она подошла к телефону, что висел на стене и, сняв с него трубку, попросила соединить её с городским телеграфом. Продиктовав дежурному телеграфисту телеграмму родителям, она занялась своими обычными делами. Телеграмму отправят в счёт кредита, который оплатит её служанка завтра, так что об этом тоже не стоит беспокоиться.

Как она и планировала, домой она приехала почти в шесть вечера. С вокзала её забрал брат на своей машине и отвёз в семейный особняк. Кстати, приехать она собиралась всё равно, только чуть позже, но раз такое дело, то она скорректировала свой визит, оправдывая себя тем, что делает это исключительно из чувства справедливости, а не ради там решения судьбы какого-то чужого зеленоглазого мальчишки.

Вечер она провела в кругу семьи, болтая с матерью и братом. Отец отсутствовал и вернулся только поздно вечером, с ним она встретилась за завтраком, когда вся их семья уселась за один большой стол.

— Как дела у тебя в академии, Женя? — спросил её отец.

— Учусь, папенька, у меня всё хорошо.

— Замечательно, а как вообще дела в академии?

К этому вопросу Женевьева готовилась особо тщательно, благо у неё имелось время на размышления, как по пути домой, так и перед сном, ну и утро тоже дало время.

— Всё хорошо, только драки бывают, — и Женевьева запила свои слова ароматным свежесваренным кофе.

Отец кивнул, погружённый в свои мысли, но видимо они пока не смогли полностью овладеть его разумом в присутствии дочери.

— Драки⁈ Ты сказала драки?

— Да папенька, дерутся студенты, второй курс бьёт первый, а так всё хорошо.

— Гм, Женевьева, ты видела сама эти драки?

— Сама⁈ Нет, конечно, папенька, но об этом говорит вся академия.

— Ещё бы! Ты сказала, что второкурсники бьют вчерашних гимназистов?

— Да, папенька.

— Гм, второкурсники бьют первокурсников! Куда катится этот мир!

Граф Васильев немного помолчал, съев ломтик белой булки с изюмом с намазанным на него маслом и кусочком сыра.

— И в чём суть конфликта? — спросил он после того, как тщательно и неторопливо прожевал еду, — и какие меры принимают преподаватели академии, в связи с этим?

Женевьева состряпала самую невозмутимую и в высшей степени равнодушную рожицу, какую смогла, и ответила ехидным тоном.

— Собираются отчислить первокурсника на которого напали трое второкурсников, чтобы немножко подшутить над ним. Надо сказать, что их шутка удалась.

— Гм, — отец отхлебнул кофе и переглянулся с супругой.

— И как же они подшутили над ним? — спросила теперь уже графиня у дочери.

— Они прожгли ему новое форменное пальто молниями дара. Он как раз только его получил бесплатно на складе и шёл с ним в общежитие, когда они решили немного позабавиться с ним.

На этот раз пауза длилась намного дольше. Губернатору и графу Васильеву было в высшей степени наплевать на неизвестного ему первокурсника, но ему было не наплевать на то, что происходило в обществе. А подобного рода тенденции, как правило, ничем хорошим не заканчивались, а уж тем более, в одной из самых престижных академий.

— Они хотели его опрокинуть в грязь, чтобы он обязательно упал лицом. Дальше что-то пошло не так, и он их осыпал в ответ листьями и чем-то напугал, из-за чего они ударили в него разрядом электричества, который создал один из них. Не достигнув цели, ударили первокурсника снова, уже с усилением от другого студента, и прожгли ему пальто, — продолжила Женевьева, воспользовавшись затянувшейся паузой.

— Откуда ты знаешь такие подробности, Женя? — удивилась мать.

Женевьева не стала рассказывать про то, как с помощью Марфы и за собственные деньги разузнала все подробности случившегося, а пожав плечами, просто ответила.

— Так об этом вся академия гудит, ну, по крайней мере, весь первый курс. Заседание на следующую субботу назначено.

— А почему ты, дочь, предполагаешь, что первокурсника, на которого напали трое и повредили его имущество, отчислят? — спросил отец.

— Ходят разные слухи.

— С какого времени ты стала верить слухам?

Женевьева пожала плечами.

— Троица хвасталась, что у них всё схвачено, родители подсуетились, да их друзья при должностях, плюс там есть разногласия между деканами факультетов, всё одно к одному, и в одну сторону.

— А кто этот юноша? — спросила мать.

— Сирота, отец погиб на фронте, — пожала плечами Женевьева, любопытство которой дошло до того, что она прочитала копию личного дела Фёдора и теперь знала о нём слишком много, но женщины, а особенно девушки, любопытны, как кошки, и иметь возможность, но не узнать интересную информацию, для них всегда равносильно очень изощрённой пытке.

Граф вновь переглянулся с графиней, и продолжил завтракать, ничего не говоря в ответ. Графиня, отхлебнув кофе, стала о чём-то напряжённо думать, что отразилось на её лице отстранённым взглядом. После пары минут графиня нарушила молчание, спросив.

— Как фамилия этого юноши?

— Фёдор Дегтярёв его зовут.

— Дегтярёв⁈ Что-то я припоминаю, и где-то слышала эту фамилию.

— Это тот юноша, который показывал рисунок вагона при крушении поезда.

— Что⁈ — графиня откинулась на спинку своего стула и резким движением отодвинула в сторону чашку. Ей стало не по себе, она прекрасно видела, на что оказался способен этот юноша, и вот, у него опять неприятности, в которых он вряд ли виноват.

— Его должны были наградить, — неожиданно вспомнил граф, — и это обстоятельство является основополагающим при разбирательствах подобного рода. Люди, готовые помогать и спасать других, являются стержнем империи, она на них стоит и ими прирастает, это аксиома государственной деятельности. Его не должны отчислить. Это всё слухи!

Граф явно разозлился, хотя ему опять же не было никакого дела до безвестного юноши.

— Его не наградили, — тихо сказала Женевьева, — его друга Петра фон Биттенбиндера наградили медалью и государственной стипендией, а из-за этой драки Дегтярёву всё отложили.

Граф переглянулся с графиней, которая явно огорчилась, услышав это.

— Это возмутительно, — вспылил граф и швырнул салфетку на стол. — Что у вас там творится, в вашей духовной академии? Человек спас людей, имеет редкий дар, поступил сам в академию, а не проходит и полгода, как его собираются отчислить, и из-за кого? Из-за трёх великовозрастных оболтусов, что решили поиздеваться над более слабым. Это возмутительно, я…

— Успокойся, дорогой, давай об этом поговорим немного позже и наедине. Женевьеве не нужно знать, что не так с высшим учебным заведением, в котором она изволит учиться,- и, уже обращаясь к Женевьеве, произнесла, — а ведь я тебя предупреждала, дочь.

Женевьева равнодушно пожала плечиками, но на мгновение маска слетела с её лица и, бросив на мать неприязненный взгляд, она тут же спрятала его в свою чашку. Впрочем, графиня всё поняла, тут же выпрямилась и сказала.

— Нужно разобраться с этим вопросом, дорогой, а то наградили даже меня, а этот юноша остался один, наедине со своими мыслями о справедливости в государстве.

— Да, я найду время и разберусь, — коротко бросил граф, допил кофе и направился в рабочий кабинет, находившийся на втором этаже.

Остаток дня прошёл более, чем хорошо, а ранним утром понедельника Женевьева уже мчалась в эфирном экспрессе обратно в академию, внутренне ликуя. Да, она смогла сделать то, что хотела! Не отдавая себе отчёт, она радовалась тому, что Дегтярёв продолжит учёбу дальше, если не совсем, конечно, дурак. Она прекрасно знала отца, на него нельзя давить напрямую, а вот иносказательно, подкидывая неприглядные факты, можно достичь гораздо большего успеха, чем высказывая просьбы открыто. И да, он сделает всё, раз решил это для себя. Сидя в купе, Женевьева улыбалась сама себе, потом вспомнила разговор, состоявшийся с матерью поздно вечером, уже практически перед сном.

— Женя, пойдём, ты мне помузицируешь, а то, учась, ты, наверное, подзабыла и ноты, и игру на фортепиано.

— Нет, я всё помню, может, не надо, маман, а? — очень жалобно протянула дочь, пытаясь избежать непредсказуемого разговора, но не тут-то было. Мать обмануть возможно только тогда, когда она сама этого хотела.

— А вот мы и проверим, — улыбнувшись лёгкой приятной улыбкой, ответила мать.

— Хорошо, — вздохнула Женевьева и направилась в комнату для музицирования.

— Садись, — кивнула маман на стул возле пианино, — сыграй мне что-нибудь из Вагнера, например увертюру к опере Тангейзер.

— Ну, маман, это очень сложно!

— Я же говорила, что ты подзабыла, — испытующе глядя на дочь, сказала графиня.

— Нет, но, маман, я же не могу опозориться перед тобою.

— Гм, не можешь, хоть и отчаянно стараешься, признайся, что твоя голова забита не только учёбой и мыслями о семье, а ещё чем-то другим?

— Чем это? — сразу насторожилась Женевьева.

— Например, делами, что происходят у вас на курсе. Признайся, тебе жалко мальчика?

Женевьева хотела сразу выдать ответ, но промедлила, ибо неспроста мать её спрашивает, а природная осторожность не дала сразу сказать — нет.

— Давай, я тебе свадебный хор Вагнера сыграю.

— Не увиливай от ответа, дочь.

— Я считаю, что это несправедливо и, как сказал папенька — возмутительно.

Графиня склонила голову набок, с немым удивлением рассматривая собственную дочь.

— Вот как? Что же, ты на правильном пути, значит, этого Дегтярёва тебе не жалко, а саму историю ты рассказала просто для того, чтобы развлечь родителей?

— Нет.

— Что нет?

— Нет, не жалко.

— О, так ты, оказывается, бездушная⁈

— Дегтярёв не выглядит жалким и поэтому мне его не жалко, он достоин уважения, и я рассказала об этом случае из уважения к нему.

— Ммм, а ты растёшь, дочь. Спасибо, что умеешь говорить то, что считаешь нужным, и в нужных дозах. Это радует меня, как мать, и как аристократку. Сыграй, что хочешь.

Женевьева кивнула и, усевшись за фортепиано, стала наигрывать разные мелодии, знакомые ей с детства, полностью отдавшись музицированию, и когда закончила, её душа оказалась где-то далеко в вышине, там, где всегда царит любовь и верность.

— Он нравится тебе? — прозвучал неожиданный, как выстрел из-за угла, вопрос матери.

— Кто? — очнувшись, спросила девушка.

— Этот юноша.

— Нет.

— Хорошо, иди, отдыхай.

Она тогда ушла почти сразу, поцеловав на прощание мать. Женевьева не кривила душой, никаких чувств она не испытывала к этому юноше, по крайней мере, она так считала. Просто решила взять его под свой контроль и помочь ему. Может она себе это позволить? Конечно же, да.

Пусть это окажется её капризом, должна же она стать для кого-то феей и ангелом-хранителем, ведь это так романтично и так таинственно, и вообще, жутко интересно. Она вспомнила юношу, и его образ возник перед её внутренним взором. Его глаза так таинственно мерцали в ту ночь, когда он держал картину прямо перед собой. Ночь, крики раненых людей, разбитый вагон, горящий невдалеке паровоз. Эта картина прочно отложилась у неё в голове, а он не боялся.

Хороший мальчик, но… Женевьева уткнулась взглядом в окно, за которым проносились с огромной скоростью леса, поля, пристанционные постройки и жилые здания близлежащих к железной дороге посёлков. Она старалась не думать об отношениях с этим юношей, ведь они обречены на неуспех. Да и вообще, если он считает себя рыцарем, то должен добиваться её.

Нет, для этого не нужно ползать перед ней на коленях, лебезить или заглядывать в глаза, он просто должен добиваться успехов в жизни, идти всё время вперёд, выслужить или получить иным образом дворянское звание и титул. Он должен иметь ИМЯ, о нём должны говорить с уважением, и тогда, быть может, у него и появится шанс получить себе награду.

В жизни всегда есть шанс подняться над собой и жениться по любви. Она точно знала, что нравится ему, но и выйти замуж за простого юношу, пусть и из хорошей семьи и правильно воспитанного, она не могла. А вот помочь ему стать тем, кто сможет достичь высот и сделать карьеру, она могла и постарается этим заниматься настолько, насколько это будет зависеть от неё.

Хотя, как помочь… она поможет направиться ему в нужную сторону, туда, где можно всего добиться, по её мнению, а дальше всё зависит от него, если он сам того захочет, и это станет целиком его выбор.

А чтобы Дегтярёв не забыл про неё, она всегда будет где-то рядом, далеко, иногда даже очень далеко, но обязательно рядом, ненавязчиво напоминая ему, что она есть и нужна ему. А дальше, дальше, как Бог даст, и, как любил повторять её дядя: «Кому война, а кому мать родна». А война не за горами, война приносит много горя, но если её не избежать, то пусть она принесёт и капельку счастья, ведь во время войны очень легко стать дворянином и героем. А героям многое по плечу.

«А если он погибнет?» — проснулся у неё страх, ведь на войне убивают тысячи людей⁈ «Нет, он не умрёт!» — убедила она себя и, успокоившись, переключилась на воспоминания о посещении магазина с готовыми платьями, привезёнными из столиц Европы. Помнится, то розовое платье с белыми рюшами, было просто прелестным.

Глава 3

Развязка

— Я возражаю, — сказал неприметный человек, сидевший с самого краю стола, за которым расположились уважаемые люди инженерно-духовной академии.

Заместитель ректора поднял голову, несколько секунд пристально смотрел на него, а потом, неожиданно для всех, вновь уткнулся в свои бумаги. Остальные члены высокой комиссии недоумённо переглянулись: данный человек им был неизвестен, он пришёл вместе с Новицким, представившись Олегом Викентьевичем Лесным-Веденеевым.

Вроде как он представитель надзорной организации, о которой всех забыли уведомить, а специально уточнять никто не удосужился. На то ни времени, ни желания ни у кого не оказалось, да и зачем? Раз председатель комиссии его привёл, значит, с пользой дела, а не во вред.

Все смотрели на заместителя ректора Новицкого, но тот продолжал сидеть молча, как будто и не слышал этого человека. Пауза затянулась, из-за чего многие начали нервничать, особенно Фармазон, который вскоре не выдержал и задал вопрос.

— Насчёт чего вы возражаете, господин эээ…

— Статский советник Лесной-Веденеев.

— Да, — уже немного растерянно произнес Фармазон.

— Против рассмотрения в первую очередь студента факультета водного и железнодорожного транспорта Фёдора Дегтярёва.

— А, ну если вам так будет угодно, то я лично не возражаю, чтобы начать голосовать по трём другим студентам, — быстро согласился Фармазон.

— Ну и прекрасно! Клементий Варламович, давайте начнём с нападавших⁈

Новицкий оторвал взгляд от бумаг, коротко взглянул на статского советника и кивнул.

— Как скажете, Олег Викентьевич. Господа, давайте рассмотрим вопрос по трём студентам электротехнического факультета. Кто считает, что они виновны?

Заслышав эти слова, троица напавших на Дегтярёва студентов беспокойно заёрзала седалищами по стульям. Даже вечно спокойный Густав Седерблом проявил признаки беспокойства, сидя в тревожном ожидании исхода дела.

Члены комиссии стали вопросительно переглядываться между собой, не торопясь вытягивать руки. Всего на заседании присутствовало десять человек, включая заместителя ректора и приглашённого статского советника. Сам статский советник и заместитель ректора также не спешили поднимать руки, явно выжидая, и если Новицкий хранил невозмутимое выражение на лице, то Лесного-Веденеева эта ситуация откровенно забавляла, и он с явным ехидством оглядывал голосующих. Но долго подобная пауза затягиваться не могла, и вот вверх поднялись только две руки.

— М-да, — произнес статский советник и тоже поднял руку, синхронно с ним поднял её и заместитель ректора. Это заметили все присутствующие, и вверх поползла ещё одна рука, остальные же хранили нейтралитет.

— Итак, пять человек считают, что виновны. Теперь голосуем, кто считает, что они не виновны.

Вверх тут же взвились четыре руки, а последний из неголосовавших растерянно смотрел на других, не решаясь проголосовать против, но после недолгих колебаний и красноречивых взглядов Фармазона всё же решился нарушить нейтралитет и поднял руку.

— Так, и половина присутствующих считает, что они невиновны. Ну, что же, паритет — дело хорошее и говорит о том, что административные меры применять к этим троим нецелесообразно, обойдёмся дисциплинарными. Так, Олег Викентьевич? — Новицкий вопросительно посмотрел на гостя.

— Это ваша вотчина, Клементий Варламович, вам и решать, — произнес статский советник.

— Хорошо, тогда голосуем по судьбе Дегтярёва. Кто считает, что он…

— … не виновен, — вдруг прервал его Лесной-Веденеев.

— Ну, пусть будет так, — пожал плечами заместитель ректора и повторил свой вопрос. — Кто считает, что студент Фёдор Дегтярёв НЕВИНОВЕН?

Вверх уже более смело поднялось вновь пять рук, в том числе и рука Новицкого и статс секретаря, но несмотря на это, больше ни одного голоса за Дегтярёва не набралось.

— Очень интересный расклад у вас, Клементий Варламович, очень интересный, — сказал, вставая Лесной-Веденеев. — Ну, что же, пока я считаю голосование не окончательным и даю всем время подумать. Господин Дегтярёв, подойдите, пожалуйста, к кафедре, — обратился он уже ко мне.

В это время я сидел за партой, низко опустив голову и стараясь держать себя в руках. Уже давно мне стало ясно, что ничего хорошего от итогов этого заседания ждать не придётся, жутко хотелось уйти, но идти всё равно некуда, да и незачем, ещё десять-двадцать минут этого позора, и я смогу идти на все четыре стороны. Погружённый в свои невеселые мысли, я уже ничего не слышал. И вдруг ко мне обратились.

— А? — не понял я.

— Подойдите к кафедре, — гаркнул уже Новицкий.

Я встал и на деревянных ногах зашагал к кафедре.

— Повернитесь лицом к аудитории.

Я повернулся. В это время статский советник зашёл за кафедру и, раскрыв папку, принялся зачитывать текст, который, как я предполагал, станет мне приговором, но после второго предложения я понял, что это не так.

— Быстро разобравшись в причинах и следствиях, Фёдор Дегтярёв, с помощью своего дара принял меры к спасению людей, тем самым предотвратив их гибель. От лица его императорского высочества, в качестве поощрения и признания заслуг перед империей и её народом, студенту первого курса факультета водного и железнодорожного транспорта Фёдору Дегтярёву назначена государственная стипендия в размере тридцати злотых ежемесячно, до сдачи первой сессии, а по итогам сдачи сессии, если его успеваемость не будет выше среднего бала в три целых и пять десятых, она останется неизменной. В случае сдачи сессии на оценки не ниже хорошо, она увеличится до сорока, а в случае сдачи на отлично — до пятидесяти злотых в месяц. Министр образования Склавской империи, подпись и печать. Министр внутренних дел, подпись и печать. Утверждаю, канцелярия его Императорского величества, начальник канцелярии, подпись и печать.

Закончив читать, статский советник оглядел всех присутствующих и, закрыв папку, продолжил уже своими словами.

— Благодаря поступку студента Дегтярёва были спасены жизни трёх десятков человек. Награда долго не могла найти своего героя, но всё же нашла, хоть и с опозданием, и, учитывая сегодняшние события, весьма вовремя. Господа, мне непонятна ваша роль в качестве суда присяжных. Вы судите студента, на которого напали и испортили выданную ему государством вещь, как преступника, в то же самое время оправдываете тех, кто это сделал. Да, я знаю, что вещь оказалась украдена, что только усугубляет ситуацию, намекая на заведомую корысть тех, кто это сделал. Я думаю, что нужно обратиться за помощью к полиции и вывести данный конфликт из-под юрисдикции академии. Конечно, это подорвёт авторитет академии и вызовет огласку событий, происходящих за её воротами, но если вы, господа, не желаете работать по-другому, то дело будет передано в производство министерства внутренних дел. Подумайте над моими словами, пока вы окончательно не определились с судьбою студента Дегтярёва. У меня всё, — и статский советник, словно нехотя, но в то же время весьма цепко оглядел всех, останавливаясь на несколько мгновений на каждом из присутствующих.

Я стоял перед кафедрой, что называется, ни жив, ни мёртв. Мне казалось, что всё это происходит совсем не со мной, а с кем-то другим, с моим двойником, судьбу которого решают вот таким образом. Я почти не понимал, что происходит, зато это прекрасно понимали другие.

— Ставлю повторно на голосование вопрос, — сказал Новицкий, — кто считает, что студент Фёдор Дегтярёв НЕВИНОВЕН?

На этот раз в воздух поднялось семь рук.

— Хорошо. Кто считает, что он виновен?

Вверх поднялась только рука Фармазона, совсем неуверенно, видимо, ему пришлось идти до конца, реализовывая имидж защитника своих студентов, остальные не решились.

— Ясно, семь за против трёх воздержавшихся. Ну, что же, общим голосованием мы утверждаем, что студент Фёдор Дегтярёв невиновен и является пострадавшей стороной, к нему не будут применены никакие дисциплинарные или административные наказания. Вы можете идти, господин Дегтярёв.

Я кивнул и на ватных ногах подошёл к своему месту, забрал вещи и, ни на кого не глядя, направился к выходу. Вслед мне неслись слова Новицкого, касающиеся троицы, что на меня напала.

— А вам, господа, предстоит выплатить стоимость пропавшего пальто, которое, по показаниям кладовщика, было выдано Дегтярёву и уничтожено вами. Куда оно делось — неизвестно, но сам факт его существования, а также выдачи, удостоверяется двумя лицами — вахтёром и кладовщиком, а также накладной. К тому же, так как это заведомая порча казённого имущества, то и сумма выплаты увеличится кратно, а также вам будет назначен штраф за неподобающее поведение в стенах инженерно-духовной академии.

Новицкий перевёл дух и продолжил.

— И насчёт вашей учёбы в академии, должен вам сказать, что вы все…

Дальнейшее осталось для меня в тот момент неизвестным, так как дверь в аудиторию надёжно отгородила меня от всего, что дальше происходило на заседании. Медленно пройдя по коридору, я подошёл к огромному зеркалу и уставился на собственное отражение, пытаясь прийти в себя, ведь только что я пережил очередной этап своей уже по-настоящему взрослой жизни. И дался он мне совсем нелегко.

Из зеркала на меня смотрел немного осунувшийся и одновременно повзрослевший юноша, в форменном мундире инженерно-духовной академии. Синяя форма с алыми лацканами и петлицами подчёркивала принадлежность к людям-носителем дара. Алый цвет — это цвет дара, а синий — цвет мундира студента-инженера.

Я смотрел на себя и видел только усталость в собственных зелёных глазах, лишь они ярко выделялись на осунувшемся бледном лице. Но ничего, все переживания уже позади, меня не отчислили, не наказали и даже поощрили. А уж известие о моём награждении скоро пройдёт слухом по всему курсу, пусть знают, что я умею!

Деньги мне как раз очень нужны, наверное, получится даже к матери не обращаться, а то ей самой тяжело. Все эти мысли промелькнули у меня в голове и тут же ушли. Я устало провёл рукой по лицу, поправил фуражку и побрёл в сторону гардеробной. Пальто я себе, всё же, сшил, помог кладовщик, по доброте душевной дал сукно для него, и весь остаток моих сбережений ушёл на пошив, благо выдали деньги за неиспользованные обеды, ничего, смогу дотянуть до первой сессии, а там есть шанс увеличить стипендию.

Подумать только, тридцать злотых! А ведь её можно увеличить и до сорока, и даже до пятидесяти! Моя матушка получает всего сорок пять злотых, служа в конторе, а тут сын-первокурсник сможет получать больше. Надо направить все силы на учёбу. Я должен, я смогу! Так, мысленно приговаривая про себя, я и шёл дальше.

«Интересно, выгонят ли эту троицу?» — задал я себе вопрос, уже выходя на улицу, и ответил сразу же. «Конечно, нет! Раз они смогли сделать так, что меня почти отчислили за то, что на меня напали, то они точно останутся учиться дальше и, скорее всего, продолжат свои неблаговидные поступки». Но уже следующая моя мысль отмела первую: «Нет, уже не получится, уйдут на дно, но гадостей от них мне всё равно придётся ожидать. И произойдёт это совсем не в академии, а где-нибудь в городе. Ну, да разберусь!» — и, распрямив плечи и гордо подняв голову, я отправился в общежитие, чтобы поделиться сразу двумя радостными новостями. Первой — что я остаюсь учиться дальше, и второй, что меня наградили, так же, как и Петра.

* * *

В понедельник Женевьева, внутренне сгорая от нетерпения, а внешне абсолютно спокойная, разговаривала с Марфой и второй девицей из мелкопоместных дворян, которую звали Дарья Черкасова.

— О, Женевьева! — радостно встретила подругу Дарья, опередив в своей щенячьей радости Марфу, что не успела изъявить почтение светлейшей особе первой. Марфа крайне этого хотела, но пришлось уступить столбовой дворянке. — Как ты провела выходные? — продолжила Дарья.

— Ездила домой, в Великий Новгород.

— Да, а как ты смогла быстро так обернуться?

— Я ехала на эфирном экспрессе.

— Ммм, — чуть скривила от зависти рожицу Дарья, но мгновенно, проглотив «лимон», продолжила.– Ой, наверное, очень интересно было⁈

— Да не особо, за окном всё так быстро мелькает, скорость просто огромная, я и не успела толком ничего разглядеть. Приехала буквально только что, и с вокзала сразу в академию поспешила на авто, как говорят моряки, прямо с корабля на бал.

— Хи-хи-хи, — засмеялись обе девицы, демонстрируя, как им понравилась шуточка графини. Искренности в их смехе едва ли половина имелась, но зато сколько старания.

— Ну, а как у вас здесь дела, что нового происходит? Чем занимались в выходные, как отдыхали?

— Да мы по Павлограду бродили с Марфой, гуляли по набережной, и вообще, чудно провели время, да Марфа?

— Да, — торопливо подтвердила та и сразу же перешла к самой главной новости. — А в субботу судилище прошло над Дегтярёвым и его врагами, всех осудили и всем воздали по заслугам.

— Да⁈ — несколько удивлённо ответила Женевьева, — а я почти забыла о том, и чем дело закончилось, всех выгнали или кого-то оставили?

— Нет, никого не выгнали, я уже всё узнала, с самого утра бегала тут, искала и спрашивала.

— А я и не слышала ничего о том, и не интересовалась, — сказала Дарья, за что тут же получила пренебрежительный взгляд от Марфы и равнодушный от Женевьевы.

— Ммм, ну ты не торопись, узнай побольше, потом как-нибудь расскажешь, когда время найдем свободное, а то уже на занятия спешить пора, — оборвала разговор Женевьева.

— Ага, — ответила Марфа, и они заспешили на первую лекцию.

Нужный момент для разговора Марфа смогла найти только уже после окончания занятий, когда девушки зашли в студенческое кафе. Здесь, как и всегда, народу находилось немного, так как дорого, и потому их разговору не помешали. Дарья уже ушла, деньгами она не сильно располагала, предпочитая обедать у себя дома, а не в дорогом кафе, тем более, что её семья жила в Павлограде, в часе пути от самой академии.

— Я всё узнала, ваша светлость, — прошептала Марфа, когда они уселись за отдельный столик в глубине заведения.

Конечно, Женевьеве не подобало водить дружбу с купцами, но, во-первых, они учатся в одной группе, и выбор девушек в академии совершенно не велик, а во-вторых, общаться — это не значит ставить себя на одну ступень с кем-то ниже по положению в обществе. Да и вообще, время сейчас наступает такое, что не стоит отгораживаться.

— Рассказывай, — просто ответила Женевьева и, отстранив от кружки изящный пальчик, отхлебнула ароматного китайского чая.

— Дегтярёва оправдали и оставили учиться в академии, а Блазовского и других не стали отчислять, хотя и наказали деньгами, но и виновными не признали, так, пожурили, сказав, что, мол, всё вышло по молодости и тому подобное. А ещё Дегтярёву дали стипендию, потому как он при крушении поезда людей спас. А я и не знала, представляешь!

— Догадываюсь, — сначала слегка поморщилась Женевьева и неожиданно улыбнулась. Марфа подумала, что улыбнулась она ей, но ошиблась, Женевьева улыбалась себе.

Всё же, у неё получилось! Спасибо отцу! Наверное, не всё так просто в академии и интересы разных людей и групп поневоле столкнулись, казалось бы, в такой простой ситуации, но если Марфа не врёт, а это вряд ли, то этой троице кто-то покровительствовал, и сделать виновным Дегтярёва было делом принципа, который на этот раз дал сбой. Ну, что же, для отца, скорее всего, это тоже стало делом принципа, да и практического интереса.

— А где ты обедаешь, Марфа?

— Обычно в столовой, там хорошо кормят, а то до дома дороже выйдет добираться, но это когда занятия сильно затягиваются, или после обеда ещё заниматься приходится.

— Да, как раз завтра такой день выдаётся.

— Да, а ты что, хочешь в столовку сходить? — Марфа удивленно подняла брови.

— А почему нет, разве я не студентка? — возразила Женевьева.

— Гм, конечно, студентка, но твоё положение?

— Моя сословная принадлежность совершенно не означает запрет на приём пищи в студенческих столовых, в конце концов, я должна знать, что едят обычные студенты. Да и не только мещане туда ходят.

— Это да, там и благородных полно.

— Ну, вот и отведешь завтра меня туда.

— Хорошо! — в полном восторге воскликнула Марфа.

На следующий день в перерыве девушки втроём посетили столовую.

— Я оплачиваю обед за всех, а вы обеспечиваете мою неприкосновенность со всех сторон, понятно тебе, Марфа, и тебе, Дарья? — предложила Женевьева подругам на входе, сощурив глаза.

— Понятно, — подтвердили девицы.

— Всё понятно, — тут же перехватила разговор Марфа, — я иду первой, вы за мной, после Дарья, и ни один наглец не подойдёт ближе, чем на два метра.

Женевьева кивнула. Хоть и трудно постоянно держать маску, но приходится соответствовать, иначе, какая она тогда аристократка? Договорившись, девушки зашли в помещение следом за студентами железнодорожного факультета.

Практически все ребята с этого факультета обедали в столовой, и проследить передвижения Дегтярёва и его друга Петра не составляло никакого труда. Оба оказались бодры и веселы, хотя Дегтярёв выглядел осунувшимся, но зато весёлым.

Появление трёх девиц-студенток произвело среди остальных посетителей настоящий фурор. И если Марфу иногда видели в столовой и почти привыкли, то две другие пока тут не появлялись, поэтому поневоле привлекли к себе пристальное внимание, как персонала, так и студентов. Девицы степенно продефилировали к пустому столику и, разместившись за ним, сделали заказ и стали выжидательно оглядывать зал.

Увидев Женевьеву, я чуть не поперхнулся, заглатывая свой суп, полученный по талону, да и было от чего. Пётр, увидев её же, тоже чуть не подавился, но уже не супом, а картошкой с мясом. С нами за столик увязался и Антип Морозов, которого мы прозвали Фунтом, так как он всё и всегда измерял в фунтах. А Ефим и вовсе редко ходил в столовую, да мы с ним почему-то перестали тесно общаться.

— Во дела! — выразил общее мнение за всех Морозов, — графиня пожаловала.

Все три девушки, одетые в синие шерстяные жакеты и юбки-брюки в цветах академии, производили весьма приятное впечатление, а если смотреть на них сзади, то вообще, выше всяких похвал, а если они бы ещё и…

«Стоп! — сказал я собственным фривольным мыслям, — не нужно ничего фантазировать про весьма симпатичных и воспитанных барышень». Додумав эту мысль, я проглотил суп и уткнулся взглядом в собственную тарелку, чтобы не замечать ни девушек, ни обед по бесплатному талону. Стыдно быть бедным, а в присутствии дам — ещё сильнее, но бедность — не порок, справлюсь, и, состряпав самое невозмутимое лицо, я продолжать вкушать принесенные блюда.

Пётр, а особенно Антип, наоборот, во все глаза смотрели на девушек, хоть они и не обращали на нас никакого внимания.

— А та, что полненькая — это Марфа, она из купцов второй гильдии, я слышал о её семье, вот бы жениться на ней⁈ — мечтательно произнес Антип.

Пётр на эти слова только хмыкнул и отвёл взгляд, в свою очередь, заметив.

— Да, а третью зовут Дарья, она из дворян, и тоже неплохая девушка.

— Худовата, — резюмировал Морозов.

— А твоя толстая!

Я второй раз чуть не подавился супом и окинул удивлённым взглядом обоих.

— Ну, вы, товарищи, даёте. Они вас знать не знают, и ведать не ведают, а вы уже планы строите…

— Не всем же о графинях грезить! — отшил меня Пётр, хотя, кто бы говорил…

Я хотел было ответить, но в последний момент передумал. Проще пропустить эту шпильку мимо ушей и забыть, чем вступать в бесполезную перепалку с другом, да и привлекать к себе лишний раз внимание я не торопился.

Официант подскочил к девушкам и принялся расставлять перед ними тарелки с едой. Под перекрёстными взглядами обедающих студентов, три девицы за окном, а они заняли столик, расположенный у окна в конце зала, приступили к трапезе. Не знаю, что чувствовала Женевьева, держащаяся холодно и невозмутимо, а две другие девицы то смущённо хихикали, то стреляли глазками туда-сюда, то тихо шептались в перерывах между едой.

Впрочем, откровенно и долго пялиться на них для любого студента казалось неуместным, и постепенно ажиотаж, вызванный их появлением, поугас, и все занялись тем, чем, собственно, до этого и занимались. Зал вновь заполнил равномерный гул тихих голосов и звяканье ложек о глиняную или керамическую посуду.

Наш столик располагался ближе к выходу, и ели мы не спеша, так как заказали много. По случаю обещанной стипендии, а мне её выплатили на следующий же день, так как официально назначили ещё с месяц назад и уже успели провести по документам, я докупил себе еды дополнительно к выданной бесплатно, и теперь с удовольствием её поглощал.

А тем временем все три барышни, съев свой лёгкий обед, степенно поднялись и двинулись к выходу. На этот раз впереди оказалась молодая графиня, шла она неспеша, и почему-то решила пройти мимо нас. Я уже почти закончил есть, как и мои спутники, и ждал официанта, чтобы расплатиться.

Поневоле повернув голову в сторону неторопливо идущей Женевьевы, я неожиданно наткнулся на её взгляд и, заглянув в прекрасные глаза, заметил там всплески смешливых искорок. В этот момент она, сжимая платок, которым протирала руку, вдруг нечаянного его уронила и остановилась, немного не дойдя до нашего столика.

— Ой! — вскрикнула она и с видимой беспомощностью оглянулась кругом, мгновенно став центром внимания. Сразу несколько человек подскочили со своих мест, чтобы помочь ей, но не смогли сразу поднять платок, так как им пришлось бы отодвинуть графиню.

Мы с Петром тоже вскочили практически мгновенно и остановились в нерешительности. Не знаю, как получилось, но Женевьева одним взглядом дала понять, кому разрешено взять платок. Быстро нагнувшись, я подхватил его с пола и подал ей.

— Рада, что всё завершилось благополучно, — сказала Женевьева и, забрав платок, сразу же двинулась на выход.

Её слова, сказанные очень тихо, слышал только я, возможно и Пётр, но всё произошло так быстро, что я и опомниться не успел, как она уже скрылась за дверями. Вернувшись за стол, мы расплатились с подошедшим официантом и, не задерживаясь, вышли из столовой.

— Вот это номер, — только и сказал Пётр, с каким-то особым интересом оглядывая меня. Я же промолчал, а Антип Морозов и вовсе ничего не понял, лишь пожал плечами.

— А это знак, — резюмировал Пётр.

— Какой? — нехотя спросил я.

— Ну, — неопределённо покрутил он пальцами правой руки в воздухе, — знак судьбы.

На что я только вздохнул и постарался отвлечься от мыслей о Женевьеве, но получилось не ахти. Вот и ещё один посыл, ради чего нужно грызть гранит науки, усиленно, всеми зубами и двадцать четыре часа в сутки. И погрызу, есть для кого…

Глава 4

Лаборатория

В самых смятенных чувствах я пребывал несколько дней, стараясь не подавать вида. Женевьева показала всего лишь одной фразой и одним действием, что она переживала за меня, и этого оказалось достаточно, чтобы мир заиграл новыми красками, и я ударился в освоение учебных предметов ещё сильнее, чем прежде.

Думать тут нечего, надо становиться первым учеником на курсе или, как минимум, войти в первую пятёрку и добиваться всего самому, а главное — впитывать знания и совершенствовать свой дар. Я старался докопаться до всего, поэтому у меня накопилось много вопросов к профессору Беллинсгаузену, встречи с которым я нетерпеливо ожидал.

Спустя примерно неделю после описываемых событий, меня наконец-то вызвал к себе профессор Беллинсгаузен, чем немало обрадовал.

— Ну-с, молодой человек, как ваши дела? — спросил он, когда я явился в его лабораторию, — готовы к новым свершениям и работе над своим даром?

— Готов! — кратко ответил я.

— Замечательно! Вижу боевой настрой, и это меня несказанно радует. От настроя многое зависит. Как успехи с даром?

— Развиваю. На днях смог с его помощью перенаправить энергию воздушного дара и убрать её в сторону от себя.

— Не сомневался в вас. Теперь нужно проверить несколько аспектов, которые я сам для себя определил по вашему дару, юноша. Вы, думается мне, обижаетесь на профессора, решив, что он забыл о вашем уникальном даре и работает над другими, ведь так?

— Нет, — твёрдо ответил я, не желая обижать профессора. Да и вообще, он решает, что нужнее и важнее, тогда толку обижаться и указывать на это.

— Ага, но я не забыл, просто оказался занят срочными проектами, но о вас помнил. А вообще, я пытался найти ещё особенности в вашем даре, из-за чего пришлось провести дополнительные расчёты и измерения, чтобы уже до конца с ним разобраться, а также разработал новые тесты, что помогут нам. Вам — усилить его продолжительность, действие и силу, а также несколько видоизменить, направив в более практическую сторону, а мне — понять природу дистанционного дара. Если выражаться более точно, понять глубину и особенности именно этого вида. И это, я признаюсь вам, господин студент, оказалось весьма тяжело, весьма.

— Я, догадываюсь, господин профессор.

— Ну, тогда давайте поскорее приступим к исследованиям.

— Профессор, а не могли бы вы подсказать, как мне направить свой дар целиком на практическое освоение защитных техник?

— Именно защитных?

— Да, я чувствую, что мне ещё придётся использовать его для самообороны, и если это возможно, то я был бы очень рад понять, как это сделать.

— Гм, об этой ипостаси вашего дара я, признаться, ещё не думал. А каким образом вы использовали его?

Я понял, что профессор ни сном, ни духом о моей стычке не знает, поэтому рассказал всё в общих чертах о драке, не вдаваясь ни в детали происшедшего, ни в фамилии моих противников.

— Послушайте, а и действительно, очень любопытно. Вы своим рассказом, господин студент, буквально вдохнули новую теорию в мои исследования. А если ваш дар сможет не только проецировать определённую картину, но и создавать из всего, что вы сможете приспособить под него, то вы построите практически идеальную защиту, и не каждый противник её сможет пробить. Это весьма интересно. Недаром ваш дар является одним из самых необычных и редких.

Я только пожал плечами. Конечно, лестно сознавать, что твой дар исключительный, но падать лицом в грязь по чьей-то прихоти, не имея возможности этому противостоять, мне очень не понравилось.

— Что же, господин студент, я подготовил все приборы, сейчас мы ещё раз произведем измерения в этой лаборатории, а затем перейдём в другую, аппаратура которой позволяет более тонко настраивать и изучать любой человеческий дар. Становитесь вон туда и приступим.

Я подошел к месту, куда указывал профессор, и следовал его указаниям ещё примерно с полчаса, после чего мы перешли в соседнюю лабораторию, которая находилась в самом конце коридора. Её дверь настолько сливалась с цветом коридорных стен, что, побывав здесь несколько раз, я не замечал её.

Войдя в новое помещение, я словно очутился в техническом царстве-продвинутом государстве и одновременно в гостях у сказки. Таких аппаратов я никогда не встречал и нигде не видел. Хотя, где я их мог увидеть, в своём Крестополе, что ли? А в академии я и полгода ещё не проучился, совсем зелёный, глупый и наивный.

Профессор включил рубильник, и помещение залил яркий электрический свет.

— Тэкс, а теперь нужно включить паровой двигатель. К сожалению, исследование не субсидируется правительством, и потому приходится ограничиваться аппаратурой, работающей на энергии пара или электричестве. А электричества она жрёт много, потому необходимо запускать дополнительный двигатель с паровой турбиной. Ты же знаешь, что всё электричество у нас в академии генерируется с помощью паровой турбины, которая находится за нашей лабораторией?

— Слышал, но не видел, — кивнул я, думая про себя, что можно найти аппаратуру, работающую на эфире, а не мучиться с дорогим электричеством.

— Ну, не важно. Теперь нам понадобится много энергии, для запуска аппаратуры в лаборатории, — сказал профессор и подошёл к большому чёрному железному шкафу, открыл небольшую крышку и с явным усилием нажал на какую-то огромную чёрную кнопку, вдавив её до предела. Кнопка металлически щёлкнула и зафиксировалась в новом положении.

— Ну вот, сигнал о включении дополнительной паровой турбины я дал, сейчас пойдёт энергия, но не сразу, и пока мы займёмся другими исследованиями. Становись вот сюда и проецируй свой дар наверх, не прямо перед собой, а над головой.

Я кивнул и вызвал первую пришедшую мне в голову картину. Продержал её около минуты и по команде профессора убрал.

— А вы знаете, господин студент, очень неплохо. Я бы даже сказал, что очень хорошо. Налицо явный прогресс по продолжительности действия вашего дара и его интенсивности. Давайте, господин Дегтярёв, ещё проверимся на других аппаратах, пока парогенератор не вышел на заданную мощность.

Пару десятков минут я выполнял указания профессора, пока окончательно не выдохся.

— Прекрасный результат, а теперь десять минут на чаепитие и восполнение сил, и мы идём проверять вас на более мощных аппаратах. Не побрезгуете чайком с профессором?

— Нет, конечно, но у меня с собой нет ничего к чаю.

— А и не надо, это мой вклад в ваше образование, потом будете вспоминать меня добрым словом и говорить, что если бы не профессор Беллинсгаузен, то не смогли никогда подняться на ту высоту, что хотели для себя. Я вижу в вас большой потенциал, молодой человек, очень большой, его надо раскрыть, а это нелегко.

— Я вам благодарен уже сейчас, господин профессор, и никогда не забуду вашего участия.

— Что же, ловлю вас на слове, молодой человек.

И мы принялись пить чай с вареньем.

— Сахар, молодой человек, лучше всего подходит для восстановления энергии дара, и он же самый вредный продукт для человеческого организма. Но в нашем случае вся его отрицательная энергия преобразуется в положительную, и быстро расходуется, не успев нанести вред. К тому же, в ягодах очень много фруктозы, а не сахара, а её действие посильнее будет. Так что, пейте побольше, вам сегодня предстоит пройти серьёзное испытание. Вы же говорили, что нашли путь к преобразованию?

— Да.

— Так вот, а я проведу небольшой тест, и в случае положительного результата направлю вас на полигон, где вы подвергнетесь более масштабным испытаниям и, признаться, гораздо более жёстким, но для этого нужно подготовиться и знать, что вам предстоит.

— Я понял, профессор, и постараюсь подготовиться.

— Хорошо, пройдёте вводный тест, тогда и посмотрим, а пока рано о том говорить, не каждый его проходит полностью или как нужно. А пока пейте чай и не жалейте варенья.

Признаться, я насторожился, услышав многообещающее упоминание о неизвестном мне доселе полигоне, но вероятность туда попасть крайне мала, и откинув ненужные мысли, я подналёг на варенье, практически в одиночку опустошив всю банку граммов на триста.

— Вот и хорошо. Запас энергии вы получили, господин Дегтярёв. К тому же, судя по показаниям приборов, генератор вышел на нужную мощность, можно приступать. Кстати, очень красивая девушка.

— Какая? — не понял я.

— Та, чей образ вы вызвали сегодня при осмотре своего дара.

— Это случайно вышло, — смущённо пробормотал я, отведя взгляд.

— Понимаю, понимаю. Дело молодое, контроль слабый, но у вас хороший вкус, главное, теперь не отчаиваться.

— Да я и не думал даже.

— Понимаю, но лучше стремиться, чем уйти в сторону. Дорогу осилит идущий, и каждый выбирает свою гору для покорения. Но это я отвлёкся по-стариковски, вспомнилась собственная молодость, решил дать никому не нужный совет. Не обращайте на мои слова внимания. Готовы продолжить?

— Да, — твёрдо ответил я.

— Тогда приступаем.

Профессор встал и, подойдя к огромному пульту, сделанному из железа и дерева, стал переключать на нём многочисленные тумблеры.

— А вы знаете, что такое пневмоника, господин Дегтярёв?

— Нет.

— О, за ней будущее. Вот этот пульт присоединён к вычислительной механической машине. Есть уже новые наработки, которые используют в механических вычислителях, есть опытные образцы, использующие эффект Коанда, создающие генератор импульсов и логические элементы. А на их основе мы можем, используя всего лишь струю воды, пар или эфир, создавать вычислительную логику, заменяя ею мозговой штурм учёного и вычисления вручную! Это прорыв! Я даже не могу предположить, насколько возможно в будущем обеспечить развитие науки в данном направлении! Но, вижу вам не очень это интересно, не так ли, Фёдор?

— Очень интересно, но непонятно, — честно ответил я.

— Да, вернёмся к этому разговору при нашей следующей встрече, а пока, — и тут профессор прокрутил неизвестный рычаг, в результате чего, пыхнув паром, заработала какая-то машина. В конце комнаты, расходясь в разные стороны, стали открываться створки огромного прямоугольного люка, и показался вход в огромный подвал.

— Вот это да! — не сдержал я удивлённого возгласа, — это мне туда, что ли, спускаться?

— Да, не боитесь?

— Боюсь, — честно признался я, — как-то непривычно, словно в подземелье какое-то погружаешься.

— А это и есть подземелье, довольно большое, с усиленной защитой. Вот поэтому я вас и предупреждал, что не так просто пройти тест, придётся постараться, но зато вы сможете в экстремальных для себя условиях проявить дополнительные способности своего дара. Испытания на полигоне могут оказаться ещё хуже и жёстче. Я проходил их в своё время, кажется, там имелись даже смертельные случаи: у кого-то остановилось сердце от страха, а кто-то не рассчитал свою силу и обратил её против себя. Сейчас эксцессы невозможны, всё произойдёт в щадящем режиме, но вы всё равно должны держаться настороже.

— Гм, — я несколько опешил от подобного поворота событий, но отступать уже оказалось поздно. — Понял.

— Хочу добавить: подземелье насыщено эфиром, это поможет вам создавать любые конструкции, в возможностях вашего дара, а также преодолевать препятствия, сформированные установленной в нём аппаратурой, которой буду управлять я, с этого места.

— Я готов.

— Раз готовы, тогда спускайтесь. Свет там присутствует, пусть и не очень яркий, но достаточный. Ваша задача — дойти до конца подземелья, найти постамент и нажать расположенную на нём кнопку. Она такая же, как эта, — профессор тронул один из рычагов на своём пульте, — после чего можно вернуться обратно. Всё понятно?

— Да.

— Готов?

— Готов! — кивнул я.

— Тогда вперёд.

Я шагнул в сторону люка и, увидев ступени, начал спускаться по ним, быстро их преодолев. Встав обеими ногами на пол подземелья, оглянулся. Люк за мной не закрылся, как я того опасался. Уже легче. Передо мной простирался длинный коридор, что изгибался и резко уходил влево и, судя по всему, дальше извивался как кишка, ведя куда-то вперёд. Пожав плечами и, немного напрягшись, я сделал шаг по коридору, потом ещё, и наконец, двинулся вперёд, не оглядываясь.

Зайдя за поворот, я попал в расширение, что заканчивалось небольшим круглым залом, из которого виднелось продолжение коридора, по которому я шёл. Не успел я оказаться в нем, как в центре коридора возникла стена, начавшая быстро перегораживать весь проход. Я видел, как она формировалась, буквально из песка, что устилал всё помещение.

Мне нужно идти вперёд. Долго думать не позволил адреналин, что уже стал поступать в кровь, отчего меня начал бить мандраж, а голова заработала в ускоренном темпе. Я постепенно начал понимать основные свойства своего дара, да и лекции слушал, а не спал на них. Нужно найти способ преодолеть стену, пока не поздно.

Главные ипостаси для начала работы моего дара — это цель, доступные средства, необходимые параметры решения проблемы, понимание самого процесса создания того, что поможет мне достичь поставленной цели.

Итак, что мы имеем? Цель — пройти вперёд. Препятствие — формирующаяся передо мной стена из песка. Как выбрать метод противодействия, не дать ей окончательно сформироваться и пройти её? Что для этого нужно сделать?

Разрушить её. Чем? Отвечать себе я не стал, а начал оживлять перед собой картину, которая быстро принялась набирать вес и объём. Профессор не обманул, воздух в помещении действительно оказался перенасыщен эфиром, и всё, что я начинал делать, легко трансформировалось и сразу же обретало живость и реальность. Это просто потрясающе!

В воздухе начало появляться бревно, точнее, древнеримский таран из того же песка, отнимая его у стены. Формировал я его гораздо быстрее, чем возводилась сама стена, у которой я и забирал часть материала. Как только бревно оказалось готово, я обрушил его на стену.

Таран оказался хлипким, и я с трудом мог его удерживать в твёрдом состоянии, тем не менее, удар оказался страшен для стены, и половина её полотна сразу обрушилась на пол, вместе с остатками бревна. Не теряя времени, я быстро прошёл этот участок и остановился уже у конца комнаты, невольно оглянувшись назад.

Остаток стены замер на несколько мгновений, и одним движением резко рухнул вниз, подняв тучу пыли. Я чихнул и, отвернувшись, двинулся дальше. Первое задание я не провалил, и начал всё больше понимать свой дар. Странно, почему я его всё время считал проекционным, когда он, наоборот, больше практический? И тогда, в драке с этими бастардами, я победил, использовав воздушный щит, точнее, грязевой, перенаправив поток воздуха от Густава на листья, что валялись вокруг.

Там как-то всё само получилось, я и не ожидал такого эффекта, и вот сейчас удалось повторить тот случай. Впрочем, я не собирался стоять на месте и двинулся дальше. Коридор из комнаты круто заворачивал вправо, и я направился по нему, увидев впереди сужение.

Сам коридор скудно освещался одинаковыми мелкими лампочками, свисающими с потолка высотой от силы метра два, а скорее всего, меньше. Пройдя буквально пять метров, я упёрся в решётку, что перегораживала проход. Решётка на вид и ощупь казалась железной, на ней висел закрытый массивный замок, ключ в котором отсутствовал. Открыть его, по всей видимости, мне предлагалось самостоятельно. Придётся действовать, вот только как?

Подёргав замок обеими руками, я убедился в том, что он, во-первых, совершенно реальный, а во-вторых, надежно закрыт, и стал искать, чем можно его поддеть. Мне бы сейчас дар Петра, я его вмиг разогнул и спокойно прошёл это препятствие, но, увы, пока у меня ничего не получалось. Нужен ключ, а из чего его сделать, и как?

В случае со стеной, дар пришёл на помощь быстро, а сейчас всё никак не хотел, но всё же, чрезмерная насыщенность воздуха парами эфира дала о себе знать, к тому же, подстёгивал ещё пылкий азарт, что охватил меня. Из подручных материалов у меня имелся только… нет, не песок. Песка тут не оказалось, только обыкновенная пыль, я заглянул в замочную скважину и попытался понять, какой ключ требовался. Ничего толком не рассмотрев, стал формировать из слегка влажной пыли заготовку под отмычку.

Что такое отмычки я, естественно, знал, хоть никогда и не пользовался ими. Как ни странно, но с помощью своего дара я смог изобразить мягкую колбаску из пыли и, вложив её в замок, утрамбовать, а вот вытащить уже не смог, она осталась в замочной скважине, и я не знал, как вытянуть её обратно. Всё, тупик.

Оглянувшись назад, я увидел пустой коридор, а ведь можно и назад повернуть, но нельзя. Гордость не позволит. Дальнейший путь сквозь решётку просматривался до следующего поворота, коридор впереди казался пустым, только редкие лампочки под металлическими абажурами спокойно висели, как приклеенные, под потолком, освещая всё вокруг слабым желтоватым светом. Я вздохнул. Думай голова, но, увы, туда ничего не лезло.

Нужна отмычка, но как её сделать? А может, что-то придумать самому? Я смог вызвать к жизни картину внутреннего устройства замка и принялся его внимательно рассматривать. Замок крутился передо мной, щёлкал, показывая закрывающий механизм с разных ракурсов, пока я не понял, что смогу его открыть и без применения каких-то сверхспособностей, нужно всего лишь найти подходящую шпильку.

В моём костюме имелась булавка, которой я прикреплял кошелёк к внутренней подкладке, чтобы ненароком не потерять, она хоть и хлипкая, но и замок небольшой, и этот вариант вполне может подействовать. Я ещё раз заглянул в замочную скважину, подвигал там найденной булавкой, помедитировал с внутренним устройством, отслеживая его на картине. С каждой минутой я всё больше добавлял выявленных деталей, пока не решился его открыть.

С первой попытки у меня ничего не получилось, так же, как и со второй, а вот с пятой он внезапно щёлкнул и открылся. Замок оказался весьма простеньким, всего-то лишь на один оборот маленького ключа и закрывался. Распахнув дверцу, я шагнул в коридор, отметив, что на какое-то краткое мгновение мигнула лампочка, висевшая прямо над решёткой. Дальше коридор сворачивал влево, и тут же выходил на финишную прямую, упираясь в некое подобие постамента. На его гладкой поверхности пыхал паром какой-то прибор, в центре которого и находилась та пресловутая кнопка, которую я, собственно, и должен нажать.

Дело оставалось за малым — дойти до него. Перед поворотом налево я столкнулся с новым препятствием, вероятно, последним перед заветной кнопкой. На этот раз все обстояло гораздо серьёзнее. Остаток коридора весь оказался перекрыт струями пара, которые с силой вырывались из щелей, расположенных весьма хаотично и под разными углами по обе стороны коридора.

Время от времени они пыхали раскалёнными струями, что тут же рассеивались в пространстве, отдавая влажность пыли, лежащей на полу и на стенах. Струи пара взмывались невысоко, но обжечь, тем не менее, могли достаточно сильно. Это я понял по сгусткам тепловой энергии, что долетали до меня, к тому же, чем ближе я подходил, тем выше становилась температура в этой части коридора.

Преодолеть сложный участок оказалось не так-то просто, видимо, не зря здесь находились сопла парового агрегата. Это ещё и опасно, но не успел я додумать эту мысль до конца, как в коридоре внезапно послышался голос профессора.

— Господин студент, не вздумайте лезть на рожон. Вы должны преодолеть эту часть пути без всякого риска для своего здоровья. Не сможете, поворачивайте назад. Любая травма, полученная вами, станет засчитываться как поражение, и если вы думаете, что сможете её перенести без последствий, то ошибаетесь. Любое нарушение правил, установленных мною, провоцирует вопрос об отчислении вас из академии. Вы либо отключаете систему, либо преодолеваете её без даже минимального риска для своего здоровья, либо, если не сможете подобрать ключик к ней, возвращаетесь назад. На этом всё, если вы услышали меня, то справа от вас имеется шит с двумя переключателями. Один красный, другой серый. Если согласны, то вы должны провернуть серый, если НЕ СОГЛАСНЫ, то красный, и он автоматически отключит систему подачи пара в коридор, после чего вы сможет вернуться. Думайте, господин студент.

Динамик щёлкнул, и я остался в полном одиночестве, только пыхал пар, шипя, как змеи, что выползли погреться на солнышке в тёплую и влажную погоду. Профессор опять меня переиграл и поставил такие условия, которые нарушить получалось просто невозможно. Думал я недолго и, уверенно подойдя к щитку, с силой провернул серый выключатель.

Ничего не произошло, только щёлкнуло реле внутри щитка, видимо, замкнув какую-то цепь, и профессор узнал о принятом мною решении. Теперь мне предстояло преодолеть новое и неожиданное препятствие. Я даже не думал, что профессор, говоря о жестких условиях на полигоне, мог устроить нечто подобное в подземной лаборатории, а чего же тогда ждать от следующих испытаний? М-да…

А тем временем струи пара так и продолжали бить из стен и никакого удержу не имели. Сдвинув фуражку на лоб, я почесал в великом раздумье затылок. Как быть? Мой запас энергии дара оказывался на исходе, и всё варенье, съеденное за чаем с профессором, уже давно переработалось в чистую энергию. Тут особо не поколдуешь, как говорила моя бабка, смотря на мои художества в огороде, тут работать надобно.

Внимательно отслеживая траекторию, по которой вырывались струи пара, я понял, что преодолеть их просто так не получится, хотя шанс, всё же, имелся. Пытаясь понять некую последовательность выбрасывания пара, я стал создавать в воздухе её модель, попутно пытаясь разобраться в цикличности и расстоянии, на которое струи кипятка перекрывали коридор.

Получалось, что перекрывают полностью, и проскочить не удастся. Это возможно сделать только в одном случае: если перекрыть три отверстия, которые выстреливали пар с такой частотой, что проскочить все три не получалось. Создав в воздухе похожую модель, я принялся проверять её, посылая туда своего фантома, и каждый раз мой двойник оказывался поражён струей пара. Нужно думать, как избежать этого.

Погасив картину, чтобы не тратить зря остатки своей энергии, я стал молча смотреть на препятствия, лихорадочно соображая, чем можно перекрыть мешающие мне отверстия. Соображать пришлось долго. Выход я видел пока только один: обратить энергию пара внутрь, смешав её с грязью, что скопилась на полу, и закупорить нужные отверстия. Это представлялось мне возможным, правда, почти на грани риска, ведь на кону опять, в который уже раз, стояла моя судьба и дальнейшая учёба в академии. Ошибиться я не имел никакого права, только выиграть, и никак иначе.

От понимания меры ответственности у меня стала болеть голова, и мне показалось, что она увеличилась в несколько раз. Мозг стал лихорадочно проводить вычисления, и я попытался воспользоваться оставшейся энергией дара, чтобы собрать всю грязь и попробовать закупорить хотя бы одно отверстие.

У меня даже получилось это один раз, но дальше дело не продвигалось, а время шло. Сколько я так простоял перед этим препятствием, не знаю, когда мне всё же в голову пришла мысль синхронизировать процесс с вновь вызванной к жизни моделью.

Я просто полностью скопировал работу паронагнетателей и попутно стал оформлять грязевую пломбу, проверяя, как всё будет работать, добиваясь при этом синхронного повторения, как неудачных, так и удачных попыток всё завершить. Голова непрерывно работала, глаза отслеживали каждое сопло с паром и, наконец, я смог заткнуть на короткое время одно из них, потом другое, и третье, но не все вместе, а поодиночке, проверяя, насколько долго я смогу удержать пробки на местах.

Довольно трудным делом оказалось собирать силой своего дара частички пыли, смешивать их с водой, а то и просто собирать грязь, фиксировать её в воздухе, направляя в сторону отверстий, чтобы затыкать их, да ещё и удерживать там. Раньше я так делать не мог, а теперь научился, поэтому простое удерживание картинки в воздухе сейчас мне казалось второстепенным и незначительным проявлением моего дара.

Я становился ощутимо сильнее, и всё благодаря действиям во время драки, поучениям профессора и наработанному опыту. И вот сейчас старался выложиться по полной. Это дело чести! Я должен доказать, что сумею преодолеть все препятствия, и теперь у меня появилась ещё одна цель: я хочу встречаться с Женевьевой, пусть без всяких ожиданий, но видеть её хотя бы изредка.

А как этого добиться? Тем, что обо мне станут говорить в академии только хорошее и, может, даже восхищаться. Тут мои фантазии неожиданно стали мешать воображению, то есть дару, я утратил контроль, картина стала размытой, а все усилия по закупорки отверстий пошли прахом, даже, скорее, паром.

Струи стали хлестать ещё сильнее, наполняя коридор нестерпимым жаром и влажностью, этак и упреть недолго, да и вообще, мне кажется или воздух стал намного насыщенней? Мне даже показалось, что стало труднее дышать, и я не ошибся, с каждой минутой дышать действительно становилось тяжелее. Нужно торопиться!

Оставив мысли о Женевьеве, неуместные и мешающие мне сосредоточиться, я стал упорно собирать грязь со всех мест и формировать из неё заглушки, параллельно этому вновь конструируя модель работы препятствия. Наконец, мне удалось полностью закупорить одно из отверстий и, не теряя времени даром, я стал заделывать ещё два, чтобы успеть проскочить по коридору.

Между тем, становилось невыносимо жарко, я весь взмок, пот лился с меня ручьём, не переставая, но отвлекаться и отдыхать я не собирался. Закупорив следующее отверстие, я стал работать над третьим и, понимая, что могу не успеть, начал двигаться вперёд. Силы моего дара уже находились на исходе, и взять дополнительные мне неоткуда. Это оставался последний шанс на успех, и я им воспользовался.

Не успел я пройти место, где работал первый закупоренный нагнетатель, как он буквально за моей спиной освободился и с грозным шипением ударил в противоположную стену мощным фонтаном пара, но я уже успел его проскочить и клубы раскалённой до газообразного состояния воды не успели коснуться моей одежды. Понадобилась всего одна секунда, чтобы я проскочил опасное место, и ещё через пару секунд я буквально вывалился в коридор, что уже не дышал раскалённой ловушкой мне в спину. Я сделал это!

Сделав несколько шагов до постамента с кнопкой, я остановился, переводя дыхание. И в этот момент позади меня все струи пара резко усилили свою мощность и выдали такую концентрацию, что если бы я находился там, даже не входя в зону их воздействия, то сварился, наверное, заживо. Я вздрогнул и, решительно шагнув вперёд, с усилием вдавил кнопку.

Внутри постамента что-то щёлкнуло, а находящаяся за ним дверь, которую я заметил только сейчас, открылась. Я оглянулся назад и заметил, что струи пара стали затихать, постепенно сходя на нет. Интересно, что это было? Может, сбой аппаратуры или просто какой-то неизвестный эффект, хотя меня могло и убить им. Не думаю, что профессору интересна моя смерть, скорее наоборот.

Пожав плечами, я шагнул к двери и, распухнув её настежь, увидел короткий коридор, что вёл в комнату с аппаратурой. Услышав её знакомый характерный звук, я захлопнул дверь за собой и пошёл вперёд.

Глава 5

Стратегия и тактика

Генерал-губернатор Новгородской губернии граф Владимир Михайлович Васильев находился на совещании у государя-императора Павла Пятого. Павел Пятый, человек среднего роста, худощавый, с мелкими чертами лица, высоким большим лбом и рыжеватыми, вьющимися на концах волосами, имеющий явные залысины, внимательно слушал докладчика. При этом он беспокойно расхаживал по огромному кабинету, в котором и проходило совещание. Причина нервозности императора легко объяснялась: именно поэтому и созывалось данное совещание. В текущем году в таком составе оно проходило впервые.

Граф вздохнул, видимо, в дальнейшем их чаще станут привлекать на совещания, да и у себя в губернии придётся проводить подобные. Конечно, доводить информацию своим подчинённым нужно весьма дозированно, скорее, больше намёками, но то, что придётся стать с ними строже и требовательнее, несомненно. Над Склавской империей ощутимо сгущались тучи международного конфликта, и это пора понимать всем.

Империя на сегодняшний день переживала не лучшие времена, если не самые худшие, и император упорно искал выход из создавшегося положения. Определенно, он имелся, но вот какой? С кем заключить союз, а от кого держаться подальше? Кто враг, а кто друг? И кто из них настоящий, что друг, что враг?

Европа, всю историю раздираемая войнами по любому поводу, лицемерно относилась к любой ситуации, а в последнее время и вероломно, ведь на кону стояли огромные деньги и самые большие запасы эфира в просвещённом мире. Кто завладеет ими, тот и станет гегемоном и сможет навязывать свою волю всем остальным странам.

Несомненно, в других частях света также имеются большие запасы и месторождения эфира, а сколько их ещё не разведано? Но для исследований нужны время и деньги, а ни того, ни другого у большинства развитых стран Запада не имелось в достаточных количествах.

Да ладно бы только это, дело в том, что неожиданно для всех наступил цейтнот! Последние научные исследования оказались весьма удивительными для мирового сообщества и властей. Открытие получилось совершенно случайно, и также случайно стало достоянием научной общественности, что не сразу осознала, какой это даст эффект.

На этой мысли граф Васильев только покачал головой. И кто учёных, позвольте сказать, считает умными⁈ Они дураки, такие разработки надо держать в строжайшей тайне, но, увы, это оказался секрет Полишинеля. Никто не думал, что возможно получать эфир в больших количествах, и не разрабатывал технику на нём, а тут такой прорыв! Ходили неясные слухи, что дело не только в этом, а в том, что в дальнейшем наука позволит добывать эфир не только из породы, но и из воздуха, а там не за горами и синтезирование его.

А ещё никто не отменял внутренние разногласия и борьбу за гегемонию. Один лидер сменяет другого, и вместе они бьются с тем, кто на их поражении стремится прорваться в ведущие. Склавская империя тридцать лет назад тоже попыталась сыграть в эту игру, но после предательства союзников еле смогла унести ноги, потеряв часть давным-давно присоединённых территорий, в частности Полабию и Угорию.

Сам граф считал это скорее благом, чем неудачей, но его мнения никто не спрашивал, а сам он старался его никому не навязывать, зная настроения, царившие в кругах окружающей его элиты. Да и сами полабы, хоть и потеряли связь с империей, тем не менее, часть их ещё жила здесь, и даже некоторые занимали весьма внушительные посты, которые после такого предательства занимать не должны были, ни при каких обстоятельствах.

Впрочем, граф понимал императора — путь вырывания старого с кровью и корнями грозил империи большими внутренними осложнениями, а там и до гражданской войны недалеко, чего император старался категорически избежать. Граф же считал всех полабов циниками и патологическими предателями, и не доверял никому из них, даже тем, кто считал его своим другом. В поведении это никак не проявлялось, но граф один раз сделал для себя заметку и придерживался определённой линии поведения в любых обстоятельствах. Не умел он по-другому, не приучил его к тому отец, блестящий гвардейский офицер и настоящий патриот своей Родины.

Отец погиб в бою, сражаясь за Отечество, и граф свято чтил его память, жалея, что уже не сын его оказался ближе к военной службе, а дочь, которую хотелось бы выдать замуж за потомственного дворянина и офицера, но… как уж получится.

Тем временем император перестал нервно расхаживать по кабинету и оборвал докладчика на полуслове.

— Каков ваш вывод?

— Вывод можно сделать только один, Ваше Императорское Величество, быть войне!

— Весьма глубокомысленный вывод и, главное, неожиданный, — саркастически заметил Павел Пятый, — этот вывод сделан уже давно, и не только вами. Когда начнётся война?

— У нас есть ещё год или два, не больше.

— Год или два⁈ Очень мало, мы не успеем перевооружить армию и флот. Наука развивается, появляются новые виды вооружений, до этого момента немыслимые, а мы пока отстаём во всём, впрочем, как и всегда, и у нас катастрофически не хватает собственных кадров.

— Военные академии объявили повышенный набор, Ваше Императорское Величество. В юнкера берут уже со всех сословий, на днях по вашему указу создана военная академия для низших чинов, куда принимают со всей империи детей крестьян, мещан и рабочих.

— Хорошо, но недостаточно. Какие ещё меры мы можем инициировать?

Докладчик задумался.

— Ясно. Даю вам срок неделю, чтобы подготовить на моё имя письменный доклад и представить все необходимые для этого предложения. Я рассмотрю его в срочном порядке.

Докладчик, а это был начальник Генерального штаба Склавской империи, прищёлкнул каблуками высоких щегольских сапог и, закрыв папку с документами, которыми пользовался при докладе, прошёл на своё место к общему столу.

— Итак, господа, — обратился сразу ко всем император, — мы готовимся к войне. Война неизбежна, как бы мы не старались этого избежать, достаточно много возникло противоречий с нашими уважаемыми «западными» друзьями и главами имперских домов и слишком много жажды реванша у наших европейских партнёров и «друзей». Несомненно, они с удовольствием поквитаются с нами, и каждый из них искренне обрадуется нашему падению и развалу империи. Их мечты могут сбыться, если мы вовремя не примем меры и не встретим их во всеоружии. А сейчас…

Все присутствующие после таких слов ощутимо напряглись и застыли в ожидании, зная, насколько император мог оказаться непредсказуемым в своей речи. Вспыльчивый и, на первый взгляд, поверхностный, он постоянно держал всех в напряжении своей непредсказуемостью, но те, кто хорошо его знал, понимали, что это всего лишь маска.

Император был на редкость хладнокровным человеком и победил в борьбе за престол целиком и полностью за счёт своего ума и здравомыслия, хотя всегда казался недалёким и суетливым, безо всякой на то причины. С раннего детства он усвоил правило — тебя воспринимают тем, кем ты кажешься, благодаря этому ему и удалось взойти на престол, несмотря на многочисленных родственников-конкурентов, а взойдя на него, он уже больше десяти лет удерживал власть, без всяких видимых усилий.

Смотря на императора, граф Васильев мог подобрать к нему только один эпитет — профессиональный интриган! Правда, в этот эпитет граф не вкладывал негативный оттенок, наоборот, он восхищался мастерством, с которым император обводил вокруг пальца многих вокруг. Начиная от Великих князей, заканчивая европейскими монархами.

К сожалению, в данное время даже эти, весьма специфические, способности Павла Пятого не давали должного эффекта, скорее, наоборот. Слишком тяжёлым и трудным оказался поиск возможных союзников, что не предадут или хотя бы не сделают это сразу, и всё из-за запасов так всем необходимого эфира. Тем временем император продолжал.

— Господа, все вы слышали докладчика, спасибо ему за весьма содержательный доклад и расклад обстановки на сегодняшний день. А теперь я подытожу его слова и сообщу выводы.

Павел Пятый подошёл к огромной карте, которая висела за его спиной, и пару минут в задумчивости стоял, рассматривая её, повернувшись спиной ко всем. Граф и все присутствующие терпеливо ждали, когда его Императорское Величество соизволит продолжить. Пауза длилась не очень долго, минуты две, после чего император подошёл к столу, взял великолепную указку, сделанную из красного дерева и, вернувшись к карте, ткнул в её центр.

— Склавская империя, население восемьдесят миллионов человек, на востоке и северо-востоке граничит с Великой Манчжурией, на севере ограничена Ледовитым океаном, на северо-западе граничит со Свейской империей, которая претендует на нашу Курляндию. На юге и юго-востоке граничит с Туркестанским ханством, находящимся под контролем Кельтеберийской империи. На юго-западе граничит с Персией и Анатолией, а также с Закавказьем, находящемся под её протекторатом. На западе граничит сразу с несколькими государствами: «Великой» Полабией, Тевтонской империей и Транслейтанией.

Закончив экскурс в политическую историю, император отошёл от карты и неожиданно для всех сунул указку в руки министру торговли и промышленности.

— Прошу вас, Викентий Дормидонтович, озвучить всё, что касается запасов эфира. Прошу к карте.

Моложавый, коренастый, со строгим неприветливым лицом, министр торговли и промышленности крякнул от неожиданности, но схватил протянутую указку, сразу же встал и, невольно передёрнув плечами, пошёл к карте. Остановившись возле неё, он помедлил несколько мгновений, собираясь с мыслями, и начал доклад.

— На сегодняшний день склавский эфир является одним из самых чистых по своей консистенции и качеству. Мы располагаем самыми большими в мире разведанными запасами. Наши основные месторождения находятся вот здесь! — министр ткнул указкой в место, подписанное мелким шрифтом. — В Юзовке. Здесь же находятся и отвалы породы, так называемые терриконы, которые мы можем вторично переработать, благодаря новейшим открытиям в науке и технике, отчего в течение года мы сможем располагать самым богатым запасом эфира в мире! Задачи по вторичной переработке некогда пустой породы уже начали решать, идёт строительство нового обогатительного комбината, работы по которому мы завершим к концу года, и тогда же запустим весь процесс переработки. Остальные месторождения находятся на Урале и в Сибири. Самые труднодоступные — в Сибири и на Севере. Ваше Императорское Величество, доклад закончен.

— Доклад принял, — ответил Павел Пятый, — а теперь я прошу подойти к карте министра иностранных дел. Прошу вас, Пётр Фридрихович.

Названный министр, высокий сухопарый человек довольно пожилого возраста, с обликом настоящего тевтонца, молча склонил голову, встал и, приняв указку от идущего на своё место министра промышленности, подошёл к карте.

— Пётр Фридрихович, прошу вас озвучить наши сегодняшние союзы и стратегию заключения других договоров, особенно военных. Перспективы, возможности, имеющиеся шансы.

— Всенепременно, Ваше Императорское Величество. С чего начать?

— Начните, пожалуй… — тут император задумался и стал мерить шагами пространство кабинета, погрузившись в собственные мысли.

— Начните с… пока действующих союзов.

— С каких именно: торговых или военных, Ваше Императорское Величество?

— С военных.

— Понял. Ваше Императорское Величество! Господа! На сегодняшний день у нас заключён союз о взаимопомощи и военном сотрудничестве только с Цислетанией, Югославией и Гасконской республикой, но последняя посылает недвусмысленные сигналы о том, что собирается разорвать соглашение с нами, в угоду заключения нового союза с Кельтеберийской империей.

— То есть, — перебил его тут же император, — военных союзников у нас практически не остаётся?

— Практически так, Ваше Императорское Величество. Цислетания слишком слаба, чтобы оказать нам посильную помощь, а Югославию постоянно раздирают внутренние противоречия. В такой ситуации там уже недалеко и до распада на более мелкие государства по вере и национальностям. В то же время Гасконская республика находится на подъёме и не упустит возможности усилиться за наш счёт.

— Ожидаемо. А что Тевтонская империя, она готова заключить с нами пакт о ненападении и взаимном сотрудничестве? Я уже не упоминаю о военном союзе, его с нами никто заключать не желает, даже Великая, гм, Манчжурия.

— Ваше Императорское Величество, ваш кузен, император Тевтонской империи, Фридрих Третий неоднократно заявлял, что готов пойти на военный союз с нами, но только при определённых условиях, о которых вы знаете. Ваш ответ всегда оставался неизменным — нет.

— Предложенные условия военного союза с тевтонами приемлемы для меня, как человека, но не приемлемы для меня, как императора. Каковы настроения в Европе, что пишут послы?

— Я представлю вам подробнейший доклад об этом, Ваше Императорское Величество. Сейчас я не готов озвучивать многие подробности. Кратко и для всех могу охарактеризовать настроения в Европе как реваншистские и агрессивные. Это касается практически всех, без исключения, крупных государств. А более мелкие ищут возможности военного союза с крупными, делясь по своим предпочтениям на две стороны.

— Ясно. Ваш доклад подождёт до завтра, а теперь скажите всем кратко и ясно, чтобы ни у кого не оставалось никаких иллюзий, что думают о нас в Европе. Здесь находятся высшие чиновники моей империи, они должны знать. Это изрядно сократит время уяснения ими текущего положения дел и общей мировой обстановки. А то многие из ВАС, господа, изрядно расслабились и собираются почитать на лаврах независимого государства ещё сто лет. Этого больше не будет, прошу вас, господин министр.

Министр иностранных дел обвёл всех туманным взглядом, выдерживая необходимую паузу для того, чтобы максимально кратко и так же максимально чётко ввести всех в курс текущей международной обстановки. Особо расписывать здесь ничего не требовалось, все, или почти все, внимательно следили за мировыми событиями и иллюзий не питали, но он знал гораздо больше о том, и потому император и приказал ему довести до присутствующих нынешний общемировой расклад.

Удобнее перехватив красивую тёмно-красную указку, министр приступил к докладу.

— Ваше Императорское Величество! Господа! На сегодняшний день мы, как я уже и упоминал, обладаем союзом только с тремя государствами в военном отношении, а в торговом — практически со всеми. Также со всеми государствами, кроме мелких, или совсем уж незначительных, установлены дипломатические отношения. А теперь, Ваше Императорское Величество, позвольте мне указать более подробно о том?

— Дозволяю, — сказал Павел Пятый и отошёл к окну, задумчиво глядя в него.

— Север брать не будем. После того, как мы оставили Аляску, передав её Свободному государству Квебек, с той стороны нам ничего не угрожает. Торговые отношения стабильны, склавским поселенцам, что решили остаться там на постоянной основе, ничего не угрожает. Никаких агрессивных планов Квебек по отношению к нам не питает, и питать не может, в силу географических причин и своей внутренней слабости, — министр сделал паузу и обвёл глазами весь кабинет, после чего спросил. — Есть ли, господа, у кого-нибудь ко мне вопросы по Северу?

Все промолчали, а император, отойдя от окна, сказал.

— Вопросов нет, продолжайте, мы вас внимательно слушаем.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество. Перехожу к востоку. С юго-востока и северо-востока с нами граничит Великая Манчжурия, что после последней войны расползлась во все стороны, захватив огромные территории, которые удерживает с великим трудом. Из-за данного факта она не в состоянии вести дальнейшую войну за прилегающие к ней территории, также среди маньчжурской элиты идёт брожение и борьба за власть различных кланов. Кроме этого, ей угрожает с моря вторжением островная империя Ниппон, благодаря чему им не до нас, и вероятность нападения с их стороны невысокая, хотя и возможна. Дело в том, что в угоду своим политическим амбициям, или из-за влияния извне, они могут решиться напасть, но силы их незначительны и добиться особых успехов в войне против они нас не смогут. Наш единственный морской порт во Владивостоке прекрасно укреплён и к нему протянуто две ветки железной дороги.

— Пока одна, — перебил его Павел Пятый.

— Прошу прощения, Ваше Императорское Величество, но мне докладывали, что уже две.

— А что скажет на это господин министр путей сообщения?

Указанный министр, пышнотелый и седовласый человек с густыми бакенбардами и длинными усами, поспешно поднялся со своего места и отрапортовал.

— Ваше Императорское Величество, на этой неделе я отправлял в вашу канцелярию подробный отчёт о постройке второй ветки железнодорожных путей во Владивостоке, к концу месяца мы её завершаем и просим вашего высочайшего разрешения на торжественное открытие второго пути, при участии одного из Великих князей, для пущего эффекта.

— Ну, если так, то я даю своё августейшее разрешение на проведение всех мероприятий. Более того, я и сам не прочь съездить во Владивосток и завершить лично столь долгое и нужное мероприятие, но… положение дел в Империи требует моего постоянного присутствия в столице.

— Безусловно, Ваше Императорское Величество.

— Хорошо, продолжайте, Пётр Фридрихович.

Министр путей сообщения с облегчением выдохнул и уселся обратно на своё место, а глава МИДа продолжил.

— В связи с вышеуказанными мною фактами, я считаю, что армия Великой Манчжурии не в состоянии вести с нами войну и не претендует на запасы эфира, так как у них имеются свои, но даже их они мало используют, в связи с крайне низким техническим развитием. Не исключено вторжение сил Ниппона на её территорию, с целью захвата прибрежных территорий и месторождений эфира, которых в империи Ниппон катастрофически не хватает, а те, что есть, слишком незначительны для переработки в промышленных масштабах. Другие же, находящиеся на островах в Тихом океане, слишком далеко расположены от их наибольших производственных мощностей.

— А если они решат, что им не нужна Манчжурия, а решатся напасть на нас? — прервал министра император.

— Да, такая возможность не исключена, Ваше Императорское Величество. На сегодняшний день их флот самый сильный в акватории Охотского и Жёлтого морей, а также в этой части Тихого океана, и не исключено подлое нападение на наш единственный порт, с целью его захвата.

— Господин военный министр, доложите мне по нашему военному флоту, находящемуся в акватории порта Владивосток, — резко повернулся император к военному министру, что в напряжении сидел на своём стуле, заранее предполагая этот вопрос.

— Уважаемый Пётр Фридрихович прав, силы нашего флота уступают ниппонцам в три раза и состоят из пяти эсминцев, трёх лёгких крейсеров, двух тяжёлых и одного старого линкора береговой зоны. Они способны только оборонять морской порт, предпринимая лишь незначительные вылазки.

— Ясно, спасибо. Пётр Фридрихович, переходите к югу.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество! На юге наше положение представляется очень сложным. Туркестанское ханство ведёт очень агрессивную политику, постоянно подзуживаемое Кельтеберийской империей, а также агентами Манчжурии, которой выгодно беспокойство на наших границах, кроме того, оттуда постоянно совершают набеги кочевые племена, с целью взятия рабов и перепродажи их дальше, на восток. Особенно востребованы женщины, их продают в гаремы по высокой цене.

— Гм, господин военный министр, когда кочевые племена последний раз совершали набег на наши территории и почему, господин начальник пограничной стражи, почему это ещё до сих пор происходит?

На этот раз вскочили сразу два министра, чем-то внешне похожие друг на друга: высокие, худощавые, оба носили очки и уже почти седые усы, и оба весьма трепетно относились к своим министерствам.

Первый вопрос был адресован военному министру, который сразу же на него и ответил.

— Ваше Императорское Величество, последний набег зафиксирован в мае этого года, через границу перешёл двухтысячный отряд конницы и, прорвав казачьи заслоны, напал на поселенцев. В рабство было уведено около двухсот человек, больше ста из которых сумели отбить организованным преследованием, остальные пропали без вести.

Военный министр замолчал и перевёл взгляд на начальника пограничной стражи, давая ему возможность ответить на вопрос императора, тот понял и продолжил.

— Ваше императорское Величество, сил у пограничной стражи недостаточно для того, чтобы вовремя пресекать подобные набеги. Мы всегда организуем последующее преследование, собирая все силы в кулак, но не всегда это возможно сделать оперативно. У диких киргизов есть преимущество в быстроте и внезапности нападения. Моих сил недостаточно для того, чтобы закрыть всю прилегающую к нашим границам территорию, она просто огромна.

Император, казалось бы, спокойно стоявший у окна и невнимательно слушавший докладчиков, тут же весь подобрался и, зло взглянув на обоих, отчеканил.

— Хватит! Хватит рассказывать мне о своих трудностях. Я знаю, я всё прекрасно знаю и понимаю, но… — тут Павел Пятый сам себя оборвал и принялся расхаживать взад-вперёд по кабинету, о чём-то напряжённо размышляя и не обращая никакого внимания на стоявших перед ним навытяжку трёх министров Склавской империи. — … Но в данный момент мы не можем себе позволить оставить неприкрытыми границы с юга и юго-востока, а потому я авансирую применение комплекса мер по защите наших юго-восточных рубежей. Приказываю министерству финансов выделить необходимые материальные средства для увеличения наших сил пограничной стражи для предотвращения подобного, а военному министерству подготовить отдельный усиленный военный корпус для ведения боевых действий, там же. Кроме этого, набрать и подготовить вольных охотников, для чего министерству финансов выделить необходимые суммы для обеспечения одной тысячи вольных охотников. Пусть щиплют кочевья диких киргизов и провоцируют для последующего широкомасштабного нападения. А вам, — тут император обратился к министру иностранных дел. — А вам, уважаемый Пётр Фридрихович, я поручаю спровоцировать дипломатическим путём в отношении нас агрессию Туркестанского ханства. Пусть нападут сами и дадут нам возможность дать им отпор, в лице Особого Восточного корпуса. Военному министру поручаю лично заняться его укомплектованием самыми лучшими офицерами и придать ему казачью бригаду, помимо необходимой артиллерии и авиадирижаблей, или что там у нас есть в этом плане. Как раз обкатаем с их помощью будущие боевые действия. Раз у нас остался год или два, а сейчас уже наступила зима, то к маю туркестанский хан должен на нас напасть. И получить такой отпор, чтобы в ближайшие пять лет у него не только не возникло даже мысли пойти на нас, но и не было для этого ни людей, ни вооружения, особенно людей. Оружие ему предоставят наши европейские доброхоты, а вот воевать за него никто не станет. Я хочу видеть их полный и безоговорочный разгром. Учтите это.

— Слушаюсь, — сказали по очереди все министры, включая и министра финансов.

— Ну, а отряды вольных охотников формируйте уже сейчас. Через месяц первые из них должны выйти на тропу войны и дёргать за жидкий ус всех этих кочевников, пусть почувствуют себя в шкуре наших поселенцев. Заодно мы сможем разведать все удобные места для атаки и преследования, а также нанесем всё на карты. И платите хорошо, работа это кровавая и грязная, за это нужно получать большие деньги.

— Слушаюсь, — повторил министр финансов, понимая, в чей огород насчёт денег летит камень от императора.

— Продолжайте, Пётр Фридрихович.

— На юго-западе у нас налажены нейтральные отношения, как с Персией, так и с Анатолией. И если Персия пока ведёт самостоятельную политику, и не стремится расширить свои территории за наш счёт, что представляется для них весьма непросто и даже невыгодно, то Анатолийская империя непредсказуема, и давно попала под влияние Тевтонской империи, чьи офицеры служат у них, как на флоте, так и в регулярной армии. Общее положение дел таково, что Анатолийский султан станет делать то, что скажет ему тевтонский император. В разумных пределах, конечно, но напасть на нас они смогут, и сделают это с превеликим удовольствием, с учётом нашей общей с ними кровавой истории.

— Предсказуемо, — отреагировал на эти слова Павел Пятый, — а теперь, прошу вас, Пётр Фридрихович, объяснить всем присутствующим, с кем нам придётся воевать на западе, какие коалиции мы сможем создать, и какие коалиции будут созданы против нас.

Министр иностранных дел тяжело вздохнул, не торопясь отвечать на поставленный вопрос.

— Я жду, господин министр.

— Дело в том, что я не вижу, с кем мы могли бы заключить взаимовыгодный союз. Все или почти все республики и империи Старого Света крайне заинтересованы в нашем всеобщем поражении и разделении всех ресурсов, что могут им достаться в случае нашего падения. Наиболее заинтересованы в этом Гасконская республика, Кельтеберийская империя и Тевтонская империя. Остальные являются по факту мелкими хищниками и, не имея никакой возможности на нас напасть самостоятельно, могут вступать в коалицию с другими. В то же время, у этих трёх мастодонтов Старого Света нет между собою согласия, на чём мы и можем сыграть. Вероятно, в конце концов, они объединятся против нас, но это окажется не скоро, и моё министерство прилагает все усилия, чтобы не допустить подобного.

— Вы правы, и я ценю, как ваши усилия, так и усилия всего дипломатического корпуса в этом направлении, — прервал министра Павел Пятый, — и, тем не менее, нам нужно найти выход из создавшейся ситуации. Войну против всех трёх империй мы не осилим. Поэтому я слушаю ваши предложения.

— Я считаю, Ваше Императорское Величество, что нам придётся создать военный союз, или хотя бы заключить пакт о ненападении с тевтонским императором. Это вопрос нашего выживания. В противном случае мы рискуем столкнуться с армией объединённой Европы. Кроме того, в случае заключения союза с Тевтонской империей, мы сможем обезопасить свои южные границы от посягательств анатолийского султана.

— Этот вопрос мне ясен, но каковы шансы заключить союз с Гасконской республикой, либо Кельтеберийской империей?

— Они гораздо хуже, но возможны. Всё дело в том, что Гасконская республика уже заключила военный союз с Кельтеберийской империей, и там существует секретный протокол, не обнародованный в открытой печати, о нём ничего не известно, а об условиях, указанных в нём, остаётся только догадываться.

— Это дело пусть выясняет наша военная разведка, совместно с вашим ведомством, корпусом пограничной стражи и жандармерией. Рано или поздно мы обо всём узнаем.

— Я считаю, Ваше Императорское Величество, что если мы заключим союз с Кельтеберией или Гасконской республикой, то нас втянут в военный конфликт против Тевтонской империи и, когда мы окажемся в преимущественном положении, предадут, объединившись против нас. Союз возможен и с одним, и с другим государством, но недолго. Рано или поздно будет поставлено условие о принятии в союз Гасконской республики, если мы заключим союз с Кельтеберией, или наоборот, и с нашей помощью развяжут войну в Европе, с целью устранить для себя угрозу от тевтонской империи, которая легко заключит союз с кем угодно, кроме нас. Наши союзники будут черпать ресурсы нашего эфира, которые не безграничны. А так как у них более сильная и развитая промышленность, то концовка следующего акта начавшейся драмы окажется не в нашу пользу.

— Не нагнетайте, Пётр Фридрихович.

— Я учусь у вас, Ваше Императорское Величество, — неожиданно дерзко ответил министр, поклонившись при этом.

Павел Пятый только усмехнулся, никак больше не отреагировав на эти слова. Он задумался, понимая, что глава его МИДа, безусловно, прав. Выхода нет, по крайней мере, на первый взгляд. Куда ни кинь — везде клин.

— То есть, наш единственный выход — это союз с Тевтонской империей, но на равных условиях?

— Да.

— Благодарю вас за доклад, можете присаживаться, и у меня остался последний вопрос, который я задам, — тут император помедлил, обводя всех пристальным взглядом, — который я задам министру промышленности.

Услышав свою должность, министра торговли и промышленности подскочил с места, уставившись во все глаза на императора.

— Как идут дела с подготовкой инженерных кадров, особенно будущих инженеров, обладающих даром?

— В этом году мы расширили набор и увеличили количество мест во всех инженерно-духовных академиях, и не только. На следующий год запланировано ещё большее увеличение, но нам нужно пять лет, чтобы подготовить полноценного инженера.

— Я знаю, предлагаю вам, начиная со второго курса, активно привлекать студентов к проектированию и практической отработке своих знаний и умений на благо нашей империи, а тех, кто сумеет за столь короткое время выделиться из общей массы, поощрять премиями. Я готов даже дать дворянство любому из тех, кто сделает что-то прорывное в вопросах разработки новой техники, особенно военной. Это касается всех академий и университетов, будущее за ними и за летательными аппаратами. Довести мой приказ до всех ректоров и подготовить от моего имени указ. А всех остальных я прошу выполнить мои поручения и задуматься о будущем, оно, по словам главы МИДа, не столь и радужное. Совещание окончено, все свободны, — вдруг резко, в своей обычной манере сказал Павел Пятый, и быстрым шагом удалился прочь из кабинета, громко хлопнув дверью.

Глава 6

Расследование

— Профессор, а что это было? — громко спросил я, войдя в комнату с управляющей аппаратурой, и растерянно остановился. Профессор лежал на полу без сознания, а пульт, за которым он ранее сидел, гудел на разные лады и сверкал разноцветными огнями крохотных электрических лампочек. Больше никого в комнате не было.

Я опешил, всё негодование и злость, что бродили в моей голове, пока я шёл сюда, в один миг вылетели напрочь. Предполагая самое худшее, я бросился к профессору, но, Слава Богу, он дышал. Жив!

— Профессор, профессор! — стал я тормошить его, но Беллинсгаузен не отзывался, с его головы невольно слетела белая лабораторная шапочка, и я увидел на правом виске небольшой кровоподтёк. Нужно срочно спасать профессора, пока не поздно, но я не знал, что делать. Какую помощь оказать, как? Ясно было только одно: нужно срочно вызывать медиков.

Мой дар бесполезен, я не создам сходу лекарства или аппарат, поддерживающий жизнедеятельность организма, я просто не умею. Оставив профессора лежать на полу, я бросился к внутреннему телефону.

— Аллё, аллё!

В трубке что-то щёлкало и громыхало, пока оттуда не послышался пронзительный свист. Слёзы отчаянья брызнули у меня из глаз и, с размаху вернув куцую трубку обратно на рычаги, я бросился к профессору, на ходу припоминая азы оказания первой медицинской помощи. Нам в гимназии о том говорили, но слишком мало. У меня просто не хватало знаний, чтобы суметь хоть как-то поддержать его организм, профессор продолжал лежать на полу, где я его оставил, не подавая никаких признаков жизни.

Расстегнув на нём рубашку, я приложил ухо к груди и с трудом услышал биение его сердца. Жив! Только без сознания. Вызвать помощь не получилось и, подхватив безвольное тело под мышки, я потянул его к выходу. Распахнув дверь, вывалился в коридор и тут понял, что нужно стучаться в другие двери, а не тянуть тело, но было уже поздно. Хорошо хоть коридор короткий.

Дотянув тело профессора до ближайшей лаборатории, я прислонил его к стене и стал ломиться в дверь. Через несколько долгих мгновений она распахнулась, явив мне лицо какого-то лаборанта, а дальше всё завертелось без моего участия. Я только помогал внести тело внутрь, потом вынести, погрузить в карету скорой помощи и отправить в больницу. В себя пришёл только уже в общежитие.

— Ты где был? — спросил меня встревоженно Пётр, когда я устало вошёл в комнату. Ефим, сидевший на своей кровати, с удивлением воззрился на меня, но благоразумно промолчал, так как мы с Петром к нему обращались редко, практически не замечая.

Поменять комнату он мог только с нового учебного года, а съезжать на частную квартиру не захотел, вот и терпели его. Да он после того случая с шинелью вёл себя тихо и незаметно.

— Да где я только не был сегодня. Есть что-нибудь поесть? А то я всё пропустил, намучился с профессором, а уже поздно, только в кабак идти, за новыми приключениями, а мне на сегодня уже хватит.

— Да, я как раз к чаю купил немного конфет и калачей, будешь?

— Буду, конечно!

— А я чайник вскипячу, — тут же отозвался Ефим и, не дожидаясь моего согласия, бросился к нему.

Пока пили чай, я рассказал, что произошло со мной и профессором.

— Ну дела, так на вас напали?

— Не знаю, как на меня, но на профессора напали точно.

Услышав от меня такое известие, Пётр аж подпрыгнул на стуле, его глаза загорелись, а Ефим, наоборот, отшатнулся и растерянно стал смотреть на меня.

— Получается, враги уже в академии.

— Не знаю, враги или нет, но паром меня так шибануло, что я чуть не угорел, благо успел пройти последний этап испытания и проскочить к выходу, а то сейчас не с вами разговаривал, а лежал бы в больнице. В морге…

— Да ну тебя! Наверное, профессор случайно нажал на педаль, вот паром и шибануло, или когда его ударили, падая, он на что-то нажал. С ним-то что?

— Не знаю. Увезли в больницу, врача с даром сразу вызвали, он примчался и успел вытащить буквально с того света профессора. Вовремя я позвал помощь.

— Да, ты молодец, успел.

— Что-то много с тобою случается всяких происшествий, Фёдор! — встрял Ефим.

— Со мною-то? Да, а вот с тобой ничего не случается, ты всё время оказываешься в стороне, хотя всё обо всех знаешь.

— Ну… — не смог сразу найтись с ответом Ефим.

— Что ну? — я ощутимо разозлился. — Говори, что знаешь о той троице, которая напала на меня и чуть не выгнала из академии, пользуясь своими связями.

— Да ничего я не знаю.

— Врёшь! — практически одновременно выкрикнули мы с Петром.

— Ладно, расскажу вам кое-что о них, только по секрету. Если они узнают, что я вам рассказал или хотя бы станут догадываться, то мне кирдык, — и Ефим показательно провёл большим пальцем по собственному горлу.

— Не преувеличивай, — нахмурился Пётр.

— Я не преувеличиваю, они не простые дворяне, по уши погрязли во всяких грязных штучках, вот и цепляются ко всем подряд, чтобы пар спустить. Привыкли к безнаказанности. А ты укорот дал, да такой, что век помнить станут. Они не забудут.

— Я знаю, нажил себе врагов, но и отступать мне некуда было. Либо в грязь лицом и жизнь подлецом, либо враги на будущее и честь с собою.

— Что это ты о чести говоришь, когда не дворянин?

— Я стану дворянином, мой отец им был, и я стану. Честь — она либо есть, либо её нет, и не важно, кто ты: мещанин или барон. У меня она есть и останется при мне, а остальное не волнует. «Если есть враги, значит, ты не безнадёжен», — говорил мой отец.

— Ладно, я не спорю. Слушайте, но молчите тогда о том. Эти трое состоят в закрытом клубе, названия которого я вам сказать не могу. Если захотите, сами узнаете, а ещё Блазовский и Кавабидзе, они картёжники, и не простые, а шулера. У них и связи, и прочее имеется, я сам от них пострадал, но то пустой разговор. Самый опасный среди них — это Седерблом, он хорошего рода, но бастард, и потому только барон. Кто его отец, я не знаю, но очень влиятельное лицо, а может, даже не сам отец, а какие-то родственники его, они и Блазовскому помогли, потому что у того только знаменитый поландский гонор есть, а не родичи, и Кавабидзе тоже. Они все повязаны друг с другом.

— Ничего себе! — сказал Пётр, а я промолчал, с удивлением глядя на Ефима. Получается, я ничего и не знал об этой троице, а как всё, оказывается, закручено.

— То есть, я связался с гадюшником?

— Да, если не хуже.

В ответ я пожал плечами. Так получилось, куда теперь деваться, раз уж решил за себя постоять, то придется стоять до конца, а уйти из академии я всегда успею.

— Вот, опять тебе станет не до учёбы, — сказал Пётр.

— Наоборот. Плевать на них, чем больше я смогу развить свой дар, тем хуже окажется для них.

Ефим на эти слова только и скривился, ничего не ответив, но я его понял, как понял и Пётр. Спрашивать, откуда у него такие сведения, я не стал, всё равно не скажет, но выводы для себя сделал. Я не великий стратег, но последние события, происходящие вокруг меня, заставляли держаться настороже, причём, по странному стечению обстоятельств, это уже происходило само собой. Я запоминал слова и поступки окружающих, чтобы потом, в редкие минуты отдыха или вынужденного ожидания, заново перебрать их в памяти и разобрать на отдельные моменты.

Не знаю, почему-то мне так хотелось делать. В последние дни, практически сразу после того заседания педсовета, мой мозг здорово работал в этом направлении.Наверное, сказалось какое-то побочное действие моего дара, а тут ещё произошедший сегодняшний случай в лаборатории с профессором и со мною. Чем же это всё закончится⁈

* * *

Следователь сыскного отделения полицейского управления Павлограда титулярный советник Дмитрий Анатольевич Кошко находился в больнице при академии медицины, куда привезли профессора Беллинсгаузена. Сюда он прибыл по служебному делу. В их сыскном управлении всего по штату имелось девять следователей, но с такими деликатными делами работал, в основном, он.

Сам следователь больше походил на плюшевого медведя, этакий круглый, вальяжный, с густыми чёрными усами, выпуклым животиком, закрытым пиджачными полами, и неизменным котелком на голове. Внешне не сильно приметный, он, к тому же, обладал добродушным и мало запоминающимся лицом. Исключение составляли только его глаза, прозрачные, как тонкий лёд, и цепкие, как шипы шиповника.

Профессор уже пришёл в сознание, и следователь успел его допросить, но информации смог узнать крайне мало. Беллинсгаузен услышал шум открывающейся двери, но не повернулся, так как был занят процессом исследования, а когда всё-таки решил узнать, кто пришёл, то не успел это сделать, а дальше ничего не помнит.

Сейчас Кошко разговаривал с лечащим врачом.

— Отчего профессор потерял сознание и почему остался жив?

Врач, уставший, довольно молодой человек, с коротко подстриженной русой бородкой, не задумываясь, сразу же выдал ответ.

— Его оглушили, но не предметом, а чем-то другим, я затрудняюсь ответить.

— А ссадина у него тогда откуда?

— Скорее всего, получил, когда ударился об пол.

— Возможно, — Кошко вспомнил своё обследование лаборатории и пришёл к такому же выводу.

— Больше ничего?

— Нет.

— А странного вы ничего не нашли?

— Ничего-с.

Доктор уже старался поскорее отделаться от следователя, но не тут-то было.

— Вы мне не ответили на второй вопрос?

— Гм, почему он остался жив?

— Да.

— Потому что ему вовремя оказали помощь, да и организм у профессора крепким оказался.

— А могли спугнуть напавших?

Доктор задумался.

— Могли, почему нет⁈

— А если могли, значит, профессора не успели добить?

— Возможно, — уже более осторожно согласился доктор.

— Так что с профессором сделали, всё же?

— Мне кажется… доктор помедлил, — кажется, что каким-то образом сначала оглушили, но на расстоянии, а потом воздействовали на сердце или… в общем, я не знаю, это сложно понять.

— А вам и не нужно, я просто спросил ваше мнение, я во всём разберусь сам. Благодарствую! — Кошко поднял свой котелок над головой и, не попрощавшись, развернулся и вышел. Допрос доктора показался ему бесперспективным и даже вредным. Всё, что хотел, он узнал, а на большее рассчитывать не приходилось.

— Однако, — покачал головой молодой врач, но его тут же отвлекли, а через час он уже почти забыл об этом разговоре.

А Кошко уже направлялся на беседу с основным фигурантом загадочного покушения на профессора, коим являлся некий весьма интересный студент по имени Фёдор Дегтярёв. Придя в академию к заранее назначенному времени на беседу и оставшись один в предоставленном ему кабинете, Кошко стал внимательно изучать все документы, предоставленные академией, касающиеся профессора и первокурсника.

И чем глубже он в них погружался, тем больше приходил к выводу, что дело совсем не простое, и нужно подключать политический сыск, то бишь, жандармерию. И сделать это, как можно, быстрее. Нехотя встав из-за стола, Кошко вышел из кабинета, нашёл телефон и позвонил своему приятелю из жандармского управления.

Не сказать, что это был его хороший знакомый, но за годы работы в уголовном сыске он завёл множество полезных, и не очень, связей. Потому как работа такая, и в ней нет места предпочтениям, кроме служебных.

— Алё, Виктор Дормидонтович? Да, это я. А вы быстро узнали. Делом одним тут интересным занимаюсь. А, вы уже знаете? Не сомневался в вас. Так вот, сообщаю вам, что дело становится интересным, и желательно присутствие кого-то из вас. Да-да, я не ошибаюсь, тем более, я тоже слышал про некоторые похожие случаи, что завершились не так благополучно, как этот. Да, в курсе. Ну, как же, ведь я уголовный сыск, я должен знать все несчастные случаи, и знаю о них. Жду, да, в академии. Буду, хорошо, расскажу. С нетерпением. Жду.

Закончив разговор, Кошко повесил на аппарат трубку и заспешил обратно в кабинет. С профессором он разговаривал в больнице, хоть и недолго, с лечащим врачом беседовал, с начальником и персоналом лаборатории общался, и теперь остался неопрошенным лишь один человек — первокурсник, его он оставил, что называется, на «сладкое».

У Фёдора Дегтярёва, так звали первокурсника, уже близилась сессия, не стоит злоупотреблять его временем и отрывать от занятий. Допросить его он успеет и после обеда, как раз к тому времени приедет и жандарм, и академия не посмеет помешать этому, слишком всё стало серьёзно. Кроме того, ему ещё нужно успеть переговорить с филерами и агентами, из числа дворников и завхоза.

Уголовный сыск везде имел своих людей, недаром раскрываемость преступлений в столице империи составляла девяносто процентов, и это при штате всего лишь в девять человек. Работали в тесном сотрудничестве с жандармерией, обмениваясь между собой сведениями и добытой каждым по своим каналам информацией. Люди-то во все времена одинаковые, страсти и деньги губят их, и среди богатых, и среди бедных всё так, но есть нюансы, вот ими следователь решил сегодня и заняться.

Ровно через тридцать минут приехал представитель жандармов, моложавый поручик по фамилии Радочкин. Они пожали друг другу руки, и Кошко, указав поручику на свободный стул, вытянул за серебряную цепочку карманные часы и сказал.

— Через пять минут, если он окажется точен, явится наш свидетель, который первым обнаружил профессора и фактически спас ему жизнь. Но он может прибыть и через десять минут, если будет озабочен своей судьбой и станет тянуть до последней минуты, придумывая на ходу более гладкую версию случившегося.

— Откуда такая точность и уверенность, Дмитрий Анатольевич?

— Опыт, Ростислав Игоревич, всё опыт.

— Не спорю, — ответил поручик.

— И давайте перейдём, всё же, к делу, господин поручик.

— Я не против, и весь во внимании.

— Вот документы, вот характеристики и обстоятельства дела.

Пододвинув ближе к поручику все названные бумаги, Кошко стал рассказывать обстоятельства дела и закончил как раз к моменту, когда пришёл вызванный на допрос студент Фёдор Дегтярёв. Услышав аккуратный стук в дверь, Кошко запустил студента.

— Студент первого курса факультета железнодорожного и водного транспорта Фёдор Дегтярёв, — представился юноша.

Кошко внимательно посмотрел на высокого, худого юношу с бледным от переживаний лицом, встревоженно глядящего на него, и приглашающе кивнул. Юноша был одет в официальный мундир студента академии, что подчёркивало не только его принадлежность к данному учебному заведению, но также указывало на его стеснённое материальное положение.

С одного взгляда Кошко определил, что это льготник, хотя форма и выглядела лучше казённой, но это говорило лишь о том, что мальчишка не был дураком и уже ориентировался во взрослой жизни, не пытаясь идти наперекор, а плывя по течению в нужном направлении.

— Молодой человек, расскажите, как всё произошло, и прошу вас не стесняться в подробностях. Время у нас есть, у вас, надеюсь, тоже. Если мы закончим поздно, то я подвезу вас до дома.

— Нет, спасибо. Я живу в общежитии, что находится на территории академии.

— Ну и прекрасно. Рассказывайте.

Кошко, разумеется, знал, где живёт юноша и, слушая его рассказ, вспоминал свою беседу с комендантом и вахтёром. Вскоре вся ситуации оказалась ему практически ясна. Он задал ещё пару вопросов, после чего передал бразды правления допросом поручику. А тот разразился просто водопадом вопросов, выспрашивая буквально всё, даже то, что Кошко и в голову не пришлось бы спросить. Впрочем, для того Кошко и сотрудничал с жандармами, чтобы учиться у них. Всегда полезно много знать и учиться у других, при малейшей возможности.

Жандармов специально обучали тактике допросов, и это отличалось от того, что знал Кошко. Всё же, он, в основном, имел дело с уголовниками, людьми недалёкими, хоть и хитрыми. А, как известно, хитрость — это ум дурака, а вот жандарм общался совсем с другой публикой, изрядно искушённой в интригах и словесных баталиях, когда все сказанные ими слова невозможно пришить ни к какому делу. Лишь пыль и дым словесных кружев.

Пытал поручик студента недолго, видимо, тех вопросов, что задавал Кошко, ему хватило. Ответы оказались стандартны. Не был, не состоял, не видел, не слышал, не знаю, не встречал. А что это такое? Ну, и так далее. Помучив студента ещё минут двадцать, поручик поблагодарил его за помощь следствию и отпустил.

— Ну, что думаете, господин поручик? — спросил Кошко, когда за студентом закрылась дверь.

— Много чего думаю, очень многое. Вы же слышали, Дмитрий Анатольевич, что студент рассказал о профессоре?

— Конечно, я сидел рядом с вами, а не витал в облаках в это время, да и молодость моя уже давно прошла, так что, девичьи лица мне не грезились.

— Угу. Так вот, я обратил внимание на слова Дегтярёва о том, что после того, как он прошёл испытание, его ударило паром.

— Да, я помню об этом, ну и что? Возможно, когда профессора оглушили, он случайно нажал на рычаг своей машины, и тот среагировал таким образом, что подал больше пара, чем надобно.

— Возможно, а возможно и нет. Дело в том, что в последнее время участились несчастные случаи во многих академиях, а также на военных производствах, с людьми, обладающими уникальным даром, особенно среди тех, чей дар имеет склонность к инженерному проектированию. Это закрытая информация, и делюсь я с вами ей только по причине того, что данное дело будет засекречено, и вы подпишите подписку о неразглашении.

— Вот как? Честно говоря, не ожидал, — скривил губы Кошко, но больше показывая, чем в действительности огорчаясь данным фактом.

— Да. Всё это происходит неспроста. А здесь прямо два в одном: профессор с мировым именем, специалист во многих областях, и юноша, судя по его личному делу, обладающий уникальным даром как дистанционного, так и ближнего действия, со свойствами, до конца не понятыми. Одним покушением они могли убить сразу двоих, списав всё на несчастный случай и, видимо, так и планировалось, хотя и не факт.

— Ну, если так думать, то я считаю, — возразил Кошко, — что профессор, всё же, являлся главной целью, а юноша оказался довеском на перспективу. Просто попался под руку, и почему бы не убрать ещё одного потенциально опасного человека-носителя дара?

— Я с вами скорее соглашусь, чем не соглашусь. Действительно, логика преступников здесь очевидна. Это дело я забираю в своё ведомство, но от вашей помощи не откажусь, и всегда буду рад проконсультироваться с вами. Чувствую, что нам ещё придётся поработать вместе.

— А я в этом и не сомневаюсь, господин поручик. У меня чутьё… особенное, и хоть я не обладаю даром, но…

— Дмитрий Анатольевич, вы обладаете даром, просто скромничаете, и дар у вас хоть и не ярко выраженный, но он есть.

— Не важно, важно, что я рад с вами работать.

— Взаимно. Держите меня в курсе всех событий. К сожалению, я действительно думаю, что нам ещё не раз придётся встретиться при схожих обстоятельствах. Против Склавской империи начали необъявленную войну, и наш с вами долг минимизировать все её последствия.

— Я свой долг выполню.

— Жму вашу руку и жду от вас любую информацию, как по сегодняшнему, так и по другим подобным случаям.

— Как только я узнаю что-либо новое, так тотчас сообщу.

— Спасибо! — закончил разговор поручик и, собрав бумаги, ушёл, а через пару минут удалился и Кошко, напевая себе под нос какую-то песенку.

Глава 7

Последствия

Происшествие с профессором аукнулось новой суетой и разбирательствами. Меня затаскали по кабинетам разных должностных лиц, включая самого ректора. Я поневоле стал довольно известным студентом, правда, в очень узком кругу, куда я не стал бы попадать добровольно.

Не думаю, что это мне пойдёт на пользу, скорее наоборот, лишняя нагрузка. Ощутимо пострадала учёба, так как меня постоянно выдёргивали с занятий, особенно пришлось многое пропустить в последний раз, когда вызвали к следователю из уголовного сыска. Как оказалось, со мной прибыл побеседовать не только он, но и жандарм, а они, как всем известно, специализируются на политическом сыске.

Впрочем, скрывать мне абсолютно нечего, и я рассказал обо всех событиях без утайки и умолчаний. Думаю, они это поняли и сделали выводы. А ещё нет худа без добра, и в больнице, как мне сказал декан, дали ясно понять, что если бы не вовремя оказанная помощь, то профессора уже спасти и не смогли. Ещё повезло, что вызванная другим лаборантом карета скорой помощи привезла фельдшера, имеющего дар кратковременного поддержания организма, он и смог довезти профессора до больницы, где тем уже занялись профессионалы.

— Юноша, — обратился тогда ко мне декан, — вы просто кладезь неприятностей. Они к вам липнут, буквально на ходу. Мне боязно даже подумать, что с вами и вокруг вас может произойти дальше, а вы ведь даже не приступили к сдаче первой сессии. Как вам, кстати, даётся учёба?

— Пропусков и неудовлетворительных оценок у меня нет, как и удовлетворительных, — ненароком похвастался я.

— Это весьма похвально, учитывая все обстоятельства ваших приключений за время обучения на нашем факультете. Хотя я буду, наверное, не прав, констатируя данные сведения, ведь они у вас начались ещё с момента, когда вы только ехали сюда, не правда ли?

— Да, Ваше высокоблагородие, так и есть.

— Да-да, и тогда вы получили за свою храбрость и находчивость денежную стипендию, но не медаль, сейчас же вы также не получите медаль, но я вам обещаю оказать помощь на первой и второй сессии, зная, что вас постоянно станут задействовать на мероприятия предварительного дознания. Это здорово отвлекает от учёбы, но это необходимость. Вы, как это бы не звучало странно, помогли вывести на чистую воду трёх негодяев, которые уже довольно долго терроризировали многих студентов. К сожалению, большинство из них предпочитают отмалчиваться и терпеть вместо того, чтобы дать негодяям отпор. До меня уже доходили слухи о подобных неблаговидных поступках со стороны данной троицы. Об этом знает и их декан, но никаких мер, кроме слов «ай ай ай, как нехорошо», к ним не применяли. А вот благодаря огласке, им пришлось пережить немало неприятных минут. Это, конечно, минус в отношениях к вам с их стороны, но вижу, что вы переживёте подобное, не так ли?

— Да, я их не боюсь.

— Не надо никого бояться, нужно стать расчётливее и умнее. Вы это доказали, спровоцировав троицу на активные боевые действия по отношению к вам. Умные и храбрые люди на нашем факультете приветствуются, так что, господин студент, всегда можете рассчитывать на мою помощь, но не злоупотребляйте ею.

— Благодарю Вас, Ваше высокоблагородие. Я приму во внимание и никогда не позволю себе просить и, тем более, злоупотреблять вашей помощью.

— Ну-ну, не надо так категорично. Вы ещё слишком молоды и не имеете такого жизненного опыта, какой имею я, и многого не знаете, что простительно, ввиду вашего возраста. Руководство нашего факультета, как и руководство академии, старается оказывать помощь перспективным студентам, это вопрос её престижа, а не пустопорожняя болтовня. Каждая академия Склавской империи борется за рейтинг и качество выпускаемых инженеров, врачей, учителей и специалистов любого другого профиля. Это насущная необходимость и, повторюсь, вопрос престижа. С этим не шутят. Есть у вас ещё какие-либо нужды, которые я могу решить?

— Нет, Ваше высокоблагородие, благодаря назначенной стипендии, я могу себе позволить и хорошее питание, и одежду.

— Это радует. Ну, тогда вы можете идти и заниматься учёбой.

— Слушаюсь! — прищёлкнул я каблуками своих ботинок и после разрешающего кивка декана покинул его кабинет. Будущее хоть и не заиграло новыми красками, но определённо становилось лучше.

* * *

— Женевьева, что сейчас расскажу! — начала буквально кричать Марфа Дерябкина, завидев Женевьеву.

— Что случилось? — отреагировал та, — и не кричи так.

— Да, случилось, — уже гораздо тише, но по-прежнему очень быстро, буквально взахлёб, затараторила Марфа, смешно выкатив глаза. — Ты слышала, что…

— Нет не слышала, говори спокойно, у нас ещё есть время до первой лекции, и мы можем с тобой пройтись ммм… — Женевьева повела глазами вокруг, ища укромное местечко, чтобы там не находились другие студенты. Такое нашлось только возле двух отдельно растущих лип. — Идём вон туда, всё расскажешь спокойно.

Они быстро перешли под липы с облетевшей листвой и голыми раскидистыми ветвями, что торчали над могучими стволами старых исполинов. Деревья находились поодаль от зданий и обычно возле них всегда кто-то стоял, либо разговаривая, либо отдыхая в тени их крон.

Сейчас же возле них никого не наблюдалось, что и понятно. Зима-с. Торопиться Женевьева не собиралась, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание, наоборот, она постоянно сдерживала свою нелепую подругу от быстрой ходьбы. Со стороны всё должно выглядеть как неспешная прогулка по какой-то незначительной надобности, а не тупое и тайное шептание на глазах у всяких зевак.

— Говори, — сказала Женевьева, как только они удалились от толпы студентов, стоящих возле входа в учебный корпус, где её и поймала Марфа.

— Представляешь, наш старый знакомый, — с жаром стала рассказывать Марфа, — Фёдор Дегтярёв…

— Постой, что значит, НАШ старый знакомый?

— Ну… — не зная, как правильно ответить, начала мычать Марфа, но Женевьева вновь оборвала её, решив, что не стоит зацикливать на этой фразе всю беседу.

— Ладно, говори, что Фёдор Дегтярёв опять натворил?

— Да не натворил, он профессора Беллинсгаузена спас в лаборатории, и говорят, — тут Марфа невольно понизила голос, — и что в этой самой лаборатории Дегтярёва чуть самого паром не ошпарили, как цыплёнка, и был бы цыплёнок жареный, цыплёнок пареный, — захихикала Марфа.

— Марфа! — буквально крикнула вне себя от злости Женевьева, — что за… — она мгновение помедлила, подбирая слова, — что за манеры⁈ Хватит кривляться, ты не в театре, и не артистка, чтобы такое себе позволять, ты дочь купца второй гильдии, а не пошлая мещанка. Прекрати говорить гадости!

Марфа вздрогнула и отшатнулась, заслышав отповедь Женевьевы.

— Ну да, я просто увлекающаяся натура, а там такое происходит, и опять с Дегтярёвым, — стала она оправдываться.

— Откуда ты знаешь такие подробности?

— Узнала. Деньги решают всё среди бедных студентов и не менее бедных преподавателей из аспирантуры.

— Не всё и не всегда, но в целом верно, — поправила её Женевьева, — а теперь рассказывай подробности. Что, когда и почему. Что там вообще случилось, раз ты так взбудоражена?

Марфа, на ходу вспоминая мельчайшие подробности, стала обо всём рассказывать, пока они шли к деревьям, а затем от них направлялись уже в сторону учебного корпуса, где начиналась первая лекция.

— Да, везёт ему на приключения, — сказала вслух Женевьева, выслушав подругу.

— Ещё как везёт, я бы даже сказала, что это они его везут и встречают. Вроде в академии много народу учится, а все опасности и приключения всегда вокруг него только и происходят. Прямо притягивает он их, как магнит.

— Соглашусь, — сжав губы в тонкую ниточку, выразила своё недовольство Женевьева. — Такое не с каждым бывает, а если и бывает, то не так часто.

— Ага, — незатейливо подтвердила Марфа.

— С ним всё нормально?

— С кем?

— С профессором?

— Да, он выжил, и с Дегтярёвым тоже всё хорошо, ходит весь насупленный, с лицом бледным, только глазищами своими зелёными сверкает. А глаза у него и вправду красивые, бедовые, да и сам ничего, только невезучий, правда?

Женевьева на мгновение отвлеклась, погрузившись в свои мысли, немного помечтав, как она гуляет с зеленоглазым Фёдором по берегу Чёрного моря в Крыму, где у её семейства есть дача, и машинально подтвердила слова Марфы.

— Правда.

— Ага! Он тебе нравится?

— Кто? — очнулась она.

— Да Дегтярёв же⁈

— Нет. С чего ты это вообще взяла, Марфа? Ой! Нам уже пора в аудиторию, быстрее, бежим! — вскрикнула Женевьева, подняв случайно глаза на большой циферблат механических часов, что висели над входом в здание, и они, крепко зажав свои папки с тетрадками и книжками, побежали по коридору, успев забежать в аудиторию буквально перед самым носом преподавателя, благообразного старичка неопределённого возраста. Тот только покачал снисходительно головой и, задержавшись ещё на пару мгновений, чтобы девицы успели разместиться, зашёл внутрь.

* * *

— Этот щенок, снова выжил, — проинформировал своего друга Густава Блазовский.

— Кто? Вяло поинтересовался Седерблом, распечатывая новую колоду карт, медленно, как он любил, срывая с них картонную упаковку.

— Дегтярёв!

— А ты сомневался?

— Я⁈ Этот щенок должен был сдохнуть, как собака.

— Он везучий, — отбросив упаковку, констатировал Густав, и стал проверять карты, пересчитывая всю пачку.

— С чего ты это взял?

Седерблом промолчал, пожав вместо ответа плечами, и вплотную занялся колодой, проделывая с ней различные фокусы.

— Что ты молчишь? Ответь мне.

— Оставь этого дурака в покое, тебе заняться больше не чем, что ли? Ну не получилось его убрать с академии в первый раз, не получилось во второй, когда-нибудь настанет и третий, но не в ближайшее время. Он притягивает к себе внимание, как сильный магнит. Есть такие люди с магнетической природой, от которых мы должны держаться подальше. Ты уже смог убедиться в том на своём опыте. Пусть учится пока, время на него, и ему подобных, у нас ещё есть, займись другими делами.

— Я хочу добить этого ублюдка, а то он…

— Сядь! — оборвал его уже откровенно разозлившийся Густав.

Обычно спокойный и выдержанный, Седерблом, любитель поизмываться над другими без всякого для себя ущерба, сейчас оказался взбешен поведением своего товарища.

— Я тебе уже сказал мнение старших, забудь про этого ублюдка и займись делом, а не то тебе укажут и… Ну, дальше ты сам понимаешь, что бывает с теми, кто не слушается мастера.

После этих слов Блазовский, до этого времени щеголявший красным румянцев гнева во все щёки, внезапно побледнел и отшатнулся.

— Я понял, — глухо произнёс он, — не дурак.

— Ну, раз не дурак, то не нагнетай, и приятеля своего Вахтанга успокой, а то тоже мнит себя героем, которым не является. Остынь, и приятеля своего ледяной водой облей, а то достал уже. Я молчу-молчу, но моё терпение кончается, будет болтать всем, я ему язык отрежу, чтобы не трепался без толку. Пусть играет свою роль и знает своё место, не мне его учить, а тебе, понял, Казимир?

— Понял, понял, скажу.

— Хорошо. Давай лучше сыграем, и забудем всё ненужное. Нас ждут великие дела!

— Давай, — согласился вернувшийся в своё обычное состояние Блазовский и, приняв из рук Густава колоду карт, стал её тасовать.

* * *

Примерно в это время поручик Радочкин готовил доклад своему начальнику о целом ряде происшествий в высших учебных заведениях Склавской империи. Он отвечал только за столицу, и поэтому обобщал все доклады других жандармских управлений. Поручение ему дал лично начальник управления, поэтому пришлось собирать сведения из всех крупных городов, где находились духовные академии, обучающие высшему образованию, и не только, людей, имеющих Дар Божий.

Таких имелось немного, материал легко обрабатывался, в виду своего небольшого объёма и, тем не менее, на сегодняшний день картина вырисовывалась весьма интересная. Можно даже сказать, что пугающе интересная.

Отдельный корпус жандармов состоял из множества управлений, отвечающих как за политический сыск, так и за другие направления, в том числе за контрразведку и борьбу с терроризмом. Поручик служил в управлении по политическому сыску среди лиц, имеющих дар.

Начальник управления назначил ему время для доклада ровно на двенадцать часов дня. Опаздывать нельзя, и поручик тщательно готовился к представлению нужных данных. Сейчас он просматривал последние документы, отыскивая в них ошибки или несоответствия, что прошли мимо его сознания. Такие случаи бывали. Начальник же обязательно заметит промашку, и тогда держись!

Поручик начальника не боялся, но всё равно неприятно, когда тебе указывают на допущенные ошибки. Это называется непрофессионализм. Раз укажут, два, а третьего уже может не оказаться на этом месте, переведут куда-нибудь, туда, где всегда мороз: и зимой, и весной, и осенью, а лето в тех местах совсем короткое. Так что, лучше перепроверить и лишний раз убедиться в правильности всех отчётов и выводов. Вздохнув, поручик вновь, в который уже раз, пролистал подготовленные документы. Исправив пару опечаток и неточностей, поручик решился. Пора!

Захлопнув края большой, обшитой толстой свиной кожей папки, он заторопился на выход и, плотно прикрыв за собой дверь, немедленно провернул ключ в замке на два оборота. Услышав затейливый щелчок замка, пошёл на приём. Этот щелчок означал, что замок закрылся на секретную задвижку, которую знал, как открыть, только он и его начальник.

В жандармском управлении учили, что мелочей не бывает ни в чём, даже в собственном управлении могут оказаться предатели и ренегаты, и тем хуже будет для всех остальных, если они смогут беспрепятственно заходить в кабинеты коллег и копаться в их секретных и дээспэшных папках. За подобную оплошность наказывали жесточайшим образом, лишали золотых погон и отправляли служить простым солдатом в самый дальний гарнизон, и это в лучшем случае, ну а в худшем… О худшем лучше не думать, а перепроверять себя.

Деликатно постучав в дверь начальника управления после уведомления его адъютанта, поручик вошёл в дверь, щёлкнув на входе каблуками и застыл, глядя на начальника. Дверь за ним аккуратно прикрыл адъютант, и в кабинете стало тихо.

— Принесли, Ростислав Игоревич?

— Так точно, Ваше превосходительство!

— Давайте, ознакомлюсь, а вы пока присаживайтесь, господин поручик. В ногах правды нет, как нет её и в политике.

— Слушаюсь!

Отдав бумаги, поручик уселся на предложенный ему стул и стал терпеливо ожидать, когда начальник ознакомится со всеми бумагами. Ждать пришлось долго, он уже успел в уме перебрать все прошедшие события, а также по памяти ещё раз перепроверить все документы. Вроде ошибок или несоответствий оказаться нигде не должно. А вообще картина получалась довольно неприятная, кажется, скоро действительно начнётся война. Вернее, она уже началась, но пока необъявленная.

— Что думаете по данному поводу? — пробудил его к реальности неожиданным вопросом начальник.

— Гм, — прочищая горло, — ответил поручик.

— Гм, это не ответ, господин поручик.

— Прошу прощения, Ваше превосходительство. Мыслей у меня по этому поводу много, особенно с учётом последних происшествий, в расследовании которых я принимал личное участие.

— Тогда сначала доложите результаты расследования, но своими словами, а не официальным отчётом. Я с ним уже внимательно ознакомился, а теперь хочу выслушать ваши личные впечатления.

— Есть. Ваше превосходительство, ознакомившись со всеми обстоятельствами данного дела и опросив обоих потерпевших и всех свидетелей, я сделал для себя очевидный вывод, что это намеренное покушение, с целью убить одного из ведущих учёных-практиков академии и заодно убрать не в меру перспективного студента. Главная цель — профессор, студент второстепенен.

— А с чего вы взяли, что и студента хотели убрать? Хотели, убрали бы, тем более, он ещё совсем юноша, судя по тому фото, что вами вложено в описательную часть этого дела. Наверняка наивен и не искушён, а тут явно замешаны профессиональные убийцы, которые даже не оставили после себя никаких следов, ведь так?

Сказав длинную фразу, начальник откинулся в кресле и стал внимательно разглядывать подчинённого, отслеживая его реакцию и обратившись весь во внимание.

— Я работал вместе со следователем уголовного сыска Кошко.

— Ааа, Кошко⁈ Знаю. И что?

— По результатам осмотра места происшествия и другим деталям, а также на основании различных показаний, он сделал вывод, что студента также хотели убить. Возможно, что собирались сделать это одновременно, подстроив всё как несчастный случай, но что-то пошло не так, и их планы сорвались.

— Возможно. Время у вас есть, нужно найти этих некто, тем более, они уже нагло орудуют в одной из самых престижных инженерных академий. Падать дальше некуда. Это дело я беру под свой личный контроль. И какой вы сделали вывод после того, как ознакомились с материалами аналогичных или сходных происшествий по всей стране?

— Слишком много совпадений, Ваше превосходительство. Всё совершается практически по одному шаблону. Выбирается самый перспективный преподаватель, иногда студент, в основном, последних курсов, и различными способами их либо травмируют, либо вовсе отправляют на тот свет. На основании всех изученных данных, я могу сделать вывод, что против нас объявили тайную войну, с целью убрать наиболее одарённых и перспективных инженеров, для остановки или замедления технического прогресса в Склавской империи. У меня нет ещё данных по военным академиям, но…

— Там ровно такая же ситуация, если не хуже, только действуют гораздо осторожнее и работают вне стен академии. Случаев пока немного, но они есть, и также удивительно схожи между собой. К сожалению, я пришёл практически к такому же выводу, что и вы, поручик, и это меня совсем не радует. Ровно через неделю, после всех перепроверок, на стол императору ляжет мой доклад о текущем положении дел. Готовьтесь расширять штат и набирать, как штатных, так и внештатных, сотрудников. И прошу вас подойти к этому вопросу творчески, лучше всего использовать двойных агентов, но держать их на таком крючке, чтобы они не думали предавать, в первую очередь, вас, поручик.

— Я понимаю, Ваше превосходительство.

— Понимания мало, тут нужен настоящий талант. Вы, насколько мне известно, им обладаете, не так ли?

— Так точно, это особенность моего дара.

— Вы — страшный человек, если можете пользоваться им. Что с этим юношей-студентом, как его, эээ… — тут полковник глянул в бумаги и озвучил, — с Федром Дегтярёвым, как он?

— Чист.

— Это понятно. Перспективен?

— Да, но не в полной мере. Желает стать рыцарем-бомбардиром, как и его отец, погибший на последней войне.

— Это похвально, но его, конечно же, не пускают в военную академию?

— Так точно.

— Ну и славно, такие люди, имеющие особенный дар, окажутся нужными совсем не в первых рядах на фронте. За империю всегда можно умереть, но лучше продолжать жить для неё, и делать это с огромной пользой. Расклад постепенно становится ясным, как пень. Простите мой французский, поручик, ясным, как день. Нам нужны военинженеры, а боевых офицеров нам предоставит война, и достаточно. Для этого полно обычных университетов и гимназий среднего технического образования.

— Я понимаю, Ваше превосходительство.

— Тогда продолжайте собирать материал и готовьтесь пристально наблюдать за всем контингентом академии. На следующей неделе я вам выделю необходимые средства на расширение штата, как раз император просмотрит мой доклад и наложит на него визу. Не сомневаюсь, что он примет правильное решение, и нам выделят для этого необходимые финансовые средства. Так что, можете заранее начинать подбирать людей, в том числе, и из среды студентов. Я бы даже сказал, в первую очередь, из среды студентов. Нам предстоит очень много работы, главное — не допустить поражения империи, война уже началась, и мы первые, кто в неё вступил. Доклад останется у меня. Работайте, поручик, по итогам этого дела я вас представлю к званию штаб-ротмистра, а там, глядишь, дослужитесь и до ротмистра, и всё по одному и тому же направлению.

— Благодарю Вас, Ваше превосходительство, — щёлкнул каблуками отлично начищенных хромовых сапог Радочкин.

— Вы свободны!

— Слушаюсь!

Чётко развернувшись, поручик быстро направился к выходу и, открыв дверь, тихонько прикрыл её за собой, совершенно без стука.

— Как? — спросил его адъютант полковника.

— Доволен.

— Ну и славно, — и адъютант его превосходительства уткнулся в свои бумаги, сразу потеряв интерес к очередному посетителю.

Глава 8

Экзамены

Постепенно я стал забывать последствия происшествия в лаборатории, и занялся вплотную учёбой, ведь до сессии оставалось совсем мало времени. От меня вскоре отстали, и учился я, буквально не поднимая головы. Это принесло плоды. Понимать многие предметы стало легче, и я уже с уверенностью мог сказать себе, что сессию готов сдать самостоятельно, и на одни хорошие оценки.

Денег на жизнь мне хватало впритык, но и тратить их, кроме как на еду и самое необходимое, я не собирался. Матушке я не сообщал никаких негативных новостей, отделываясь одной телеграммой в месяц и письмами, которые старался писать каждую неделю. Денег не просил, но мать всё равно решила прислать мне десять злотых.

Зная, что матушка откладывала сорок злотых специально для меня, я не стал отсылать обратно деньги, а потратил их на различные письменные принадлежности, да купил новую подушку. Сделал себе такой незатейливый подарок. Решил, что голова должна отдыхать на мягком, раз ей приходится постоянно грызть гранит науки да думать, как выжить в этом суровом и неприветливом мире. Хотя это я уже нагнетаю без меры.

Иногда я встречал на лекциях или других занятиях Женевьеву. Обычно она всегда находилась в компании двух своих подруг, и практически никогда не ходила одна. Пару раз я ловил на себе её насмешливый взгляд, но не более того, а мне бы хотелось большего, но очередные приключения надолго отбили у меня всякую охоту мечтать, да и учёба отнимала много времени. Так постепенно мечта блёкла и накрывалась медным тазом. И вот вскоре наступила пора экзаменов.

Первая сессия для всех студентов всегда оказывается самой трудной, как, говорят, и вторая. А дальше студент либо учится спокойно, либо понимает, что учёбу не тянет, и отчисляется. Многие предметы, что мы сдавали, оказались стандартны для всех инженерных академий и университетов и имели скорее общеобразовательное значение, чем узкоспециализированное. Поэтому тот багаж знаний, что я получил ещё с гимназии, помогал мне учиться и в академии. Гимназия многое мне дала, но академия — это совсем другой уровень.

А ещё я очень хотел поехать домой и повидаться с матушкой. Уже наступила зима, и Павлоград стоял, весь заметённый снегом, а Нева покрылась толстой коркой льда. Петровский залив тоже сковал лёд. В этом году, как говорили столичные жители, зима оказалась на редкость злой, вьюжило постоянно, а скоро уже Новый год, а вслед за ним и Рождественский сочельник. Наступят праздники, которые хотелось бы встретить с близкими людьми.

Здесь мои мысли невольно перескочили с учёбы вновь на Женевьеву. В последние дни я стал чаще видеть её. Началась подготовка к экзаменам, и наши факультеты учились практически в одних аудиториях, да и предметы в первый год обучения у нас оказались во многом одинаковые, это потом, на втором и последующих курсах всё больше станет разных дисциплин, а пока мы часто встречались вместе.

И вновь мои мысли перескочили, но уже на военную академию, ведь я хотел поступить туда со второго курса, но пока не видел возможности, а тут ещё и Женевьева. В голове тут же всплыл её образ, в который уже раз. Вот она идёт мимо в изящной шубке, подогнанной по фигуре, держа руки в меховой муфте. А как она заливисто смеялась, раскрасневшись от мороза и свежего воздуха, смотря, как студенты-первокурсники обстреливали друг друга снежками!

Бились два факультета: мой и электротехнический. Я всё старался метко попасть снежком в своих противников, но редко преуспевал в этом, получая от них гораздо больше, чем отдавал сам. Вот удачно пущенный кем-то снежок сбил наземь у меня фуражку; подняв её, я обернулся, неожиданно встретившись глазами с Женевьевой. Я и не заметил, как она оказалась совсем недалеко, стоя возле стены.

Её красивые голубые глаза смеялись, глядя на меня, а нежный рыжеватый локон выскользнул из-под шапки, затейливо извиваясь возле точёного фарфорового лица.

Бац, бац, бац, — попало в меня сразу несколько снежков, потому что я застыл, засмотревшись на юную графиню, и это тут же усекли мои противники, избрав меня лёгкой мишенью.

— Берегись! — засмеялась Женевьева и, махнув рукой, пошла прочь, уводя за собой двух своих подружек. Те засмеялись и, продолжая смотреть на снежное побоище, заспешили прочь, уворачиваясь на ходу от снежков, которые изредка кто-то швырял в их сторону, но не прицельно, и не сильно, чтобы, не дай бог, не попасть в них.

Я отмер, и пошёл было вслед за ними, вызвав ещё больший смех, и тут же получил в голову сразу два снежка. Снег вышиб из меня лишнее, я очнулся и, уже не обращая внимания на барышень, стал ожесточённо закидывать своих противников в ответ, буквально каждую секунду хватая новый снежок и отправляя его в противников. Ярость и стыд душили меня, так выдать себя прямо перед всеми!

Сладкие воспоминания оборвались осознанием того, что моя любовь, а я уже не сомневался, что люблю Женевьеву, обречена на неудачу. Слишком большой разрыв между нами. Если бы она имела титул баронессы, или чуть выше, то шансы на отношения с ней у меня всё равно оставались, но титул графини поднимал её настолько высоко от меня и отодвигал настолько далеко, что перескочить этот барьер оказывалось нереально, и для этого мне нужно…

Да я даже не представлял, что мне нужно сделать, чтобы появились хоть какие-то шансы на взаимность. Безнадёжно всё в этом вопросе, но мечтать, говорят, не вредно, поэтому остаётся мечтать, ну и действовать. Эх, что за жизнь, ни дня без томительных ожиданий или невероятных приключений. Хотя, с невероятными, я изрядно погорячился, конечно. Так себе приключения, скорее неприятные, чем невероятные.

— Ну как, сдал? — отвлёк меня от воспоминаний Пётр. Я как раз стоял в коридоре, выйдя из экзаменационной аудитории, а Пётр сдал предмет раньше меня и ушёл, чтобы чуть позже вернуться за мной.

— Да, на отлично!

— Угу, на повышенную стипендию идёшь?

— Да. Прикладываю все к тому силы.

— Молодец! Я тоже сдал на отлично.

— Ого, и ты молодец!

— Оба мы молодцы! — и Пётр обнял меня от избытка чувств. — Хочешь, поедем вместе со мной к моим родителям на каникулы? Они будут очень рады.

— Хочу, но не могу.

— Почему?

— По матушке скучаю.

— Ну да, я тоже, хотя, спорим, что ты бы домой не поехал только в одном случае?

— Почему? Нет никаких случаев.

— А если бы тебя пригласила к себе Женевьева?

— Не смешно, — обиделся я.

— Да я и не шутил, извини, не хотел тебя обидеть. Просто я вижу, как ты на неё смотришь.

— Да ладно, я не обижаюсь. Толку-то с того, как я смотрю. Я ей не ровня.

— Это да, — вздохнул Пётр.

— Давай переменим тему разговора. А что ты думаешь о Ефиме?

— А что о нём думать? Пусть живёт, как хочет. Мутный он какой-то. Сначала мы вроде сдружились, а дальше он сам отдалился, да и предложения у него весьма двусмысленные. Думается, надо переезжать в другую комнату или, наоборот, выжить его.

— Он съедет после Нового года, — вспомнил я. — Говорил он о том, но нам тогда другого студента подселят.

— Это да, следующий может оказаться ещё хуже.

— Может, — согласился я.

— Но и Ефим нам пока только мешает.

— Ладно, после Нового года посмотрим. Осталась всего неделя экзаменов, и настанут каникулы! — не смог сдержать улыбки я.

— Ура! — прокричал Пётр, и мы с ним направились в общежитие, готовиться к следующим экзаменам.

Ровно через неделю я пришёл на последний экзамен, все предыдущие мне удалось сдать на отлично. Но классическая геометрия хоть и давалась мне легко, совсем не гарантировала успех на экзамене. Преподаватель, который её вёл, относился ко мне неприязненно, не знаю, уж, почему. Денег я у него взаймы не брал, не оскорблял, и вёл себя на его лекциях и практических занятиях исключительно примерно: не спал, не болтал, не отвлекал других, а вот, поди же ты.

Войдя в аудиторию, я взял билет, просмотрел его, назвал номер и уселся готовиться, чтобы через полчаса приступить к докладу по нему.

— Молодой человек, вы докладываете материал не в той последовательности, в которой я вам указал.

— Господин преподаватель, я доказал теорему, решил задачу и рассказал вам оба теоретических вопроса. Я не понимаю, что не так?

— Вы изволите спорить с преподавателем, господин студент? — вдруг разозлился мой экзаменатор, морщинистого вида мужчина среднего возраста, что вёл у нас одни только лекции и неожиданно оказался назначен экзаменатором на наш факультет.

— Нет, — коротко ответил я, предчувствуя недоброе.

— Нет, вы со мной спорили и, можно сказать, грубили. Задачу вы решили правильно, теорему доказали, но оба вопроса раскрыты не полностью, да ещё и стали спорить. А посему я назначаю вам оценку «хорошо».

— Но я же…

— Вот, вы опять спорите.

— Хорошо, я не спорю, задайте мне дополнительный вопрос.

— Господин студент, у меня нет возможности уделить вам дополнительное время. Вы заслуженно получили оценку «хорошо» и можете быть свободны.

— Господин преподаватель, от оценки зависит моя стипендия. Я прошу вас задать мне два дополнительных вопроса, и если я на них не смогу дать полный ответ, то тогда это будет справедливо, — почти взмолился я.

— Нет, я не стану искушать вашу судьбу. Вдруг вы не сможете на них ответить полностью, тогда я буду вынужден поставить вам оценку «удовлетворительно». Повторяю, вы можете идти, я больше не задам вам никаких дополнительных вопросов, и ваша оценка «хорошо» окончательная.

Я внимательно посмотрел на внешне невозмутимое лицо преподавателя и где-то в самой глубине его глаз увидел еле видимое злорадство. Хотелось что-то сделать в ответ, хотя бы плюнуть, или грубо сказать, но нельзя. Вздохнув, я развернулся и, забрав свои письменные принадлежности, покинул аудиторию.

— Завалил он тебе пятёрку, да, Фёдор? — состоялся чуть позже наш разговор с Петром.

— Да, Пётр. Специально срезал, чтобы я стипендию меньше получал. Сволочь!

— Сволочь и есть, я здесь узнал, он вроде как родственник Фармазона. Только фамилия другая.

— Откуда узнал?

— От Ефима, вестимо.

— Ох, уж этот Ефим, — скривился я.

— Знает он много.

— Да врёт он всё!

— Может, и врёт, но если врёт, то складно.

— А ты когда это успел у Ефима спросить?

— Да как узнал, что тебе четвёрку поставили, так сразу у него и спросил. Я же помню, что ты всё только на отлично сдаёшь, и геометрию эту хорошо знаешь. Не могло случиться промашки, а здесь такой поворот, вот я у него и спросил напрямую. У него глазки побегали туда-сюда, а потом он и признался, что знает подноготную получения тобой оценки, ну и рассказал мне. Не иначе, очки себе зарабатывает перед нами.

— Ничего он не заработает.

— Зря ты так. Ефима можно использовать в своих целях.

— Можно, но я не хочу.

— Ну, как знаешь.

— Ладно, как бы там ни оказалось, но я смог увеличить свою стипендию кратно, а дальше всё на усмотрение декана. Если он верен своему слову, то поможет, если нет, то и ладно.

— Посмотрим, может, всё же, поедешь ко мне на каникулы, Фёдор?

Я вздохнул.

— Нет, не в этот раз. Спасибо за приглашение, но нет, я поеду домой.

— Как знаешь. Я всегда рад тебя видеть у себя дома.

— Я тоже. Приезжай ко мне на лето, хоть на пару деньков?

— Не знаю. Как получится.

— Ладно, это у нас последний экзамен, ещё два дня уйдут на формирование окончательных итогов, и нас отпустят на каникулы. И мы поедем до-о-омо-о-ой!

— Точно! Домо-о-о-ой! — повторил за мной Пётр.

Мы вбежали на улицу и от избытка чувств принялись швырять друг в друга снежки.

— А давай завтра, как нам отдадут документы, пойдём, гульнём в ресторан?

— Нет, я в кабак не хочу.

— Да ну, в какой кабак. Кабак — это пошло и мелко. Пошли в ресторан?

— В ресторане ужин стоит дорого, не по карману мне.

— Есть и недорогие рестораны, я знаю один такой, сестра советовала.

— И сколько там стоит поужинать?

— Пять — семь злотых, может, даже десять, но это если ты уже начнёшь заказывать всё подряд, особенно алкоголь без меры.

— Я только вино пробовал, один бокал всего, и то, на день рождения.

— Ха, ну ты даёшь! Этому тебе ещё придётся учиться.

— Чему этому?

— Ну, пить уметь.

— Невелика наука, научусь, было бы желание. Я и не хочу особо пить, не приучен к тому.

— Как так, сам родом с юга, а к вину не приучен⁈ — не поверил Пётр.

— Ну вот так.

— Ладно, неважно это. Идёшь в ресторан?

— Иду, — решился я.

— Вот и славно.

— Подожди, — вдруг вспомнил я. — А в чём я пойду, у меня нарядной одежды тёплой и нет почти. Я же в форме всегда хожу, а в ресторан идти, значит, одеться нужно поприличнее.

— Мы в студенческий ресторан пойдём, туда одни студенты и захаживают. Он рядом не с нашей академией, а с духовно-медицинской, там ещё несколько обычных университетов недалеко расположены. Так что, и девицы там присутствуют, правда, со своими кавалерами, но всё равно. Познакомиться, конечно, не получится, но зато можно себя показать и на других посмотреть.

— Жаль, что кроме тёплого пальто мне и надеть для ресторана нечего.

— Да пойдём в форме, так будет и проще, и лучше даже.

— Хорошо, давай так.

Весь следующий день мы заканчивали учебные дела: забирали зачётки, расписывались в необходимых документах, узнавали, когда нам нужно вернуться, какое будет расписание на следующее полугодие, ну и решали другие мелкие проблемы.

Наконец, все вопросы оказались улажены, все задачи выполнены, а все разговоры оговорены. Даже билет я успел купить на поезд, что уходил с Южного вокзала ранним утром. Как раз останется время и побывать в ресторане, и по городу прогуляться, а то толком Павлоград и не знаю, а хотелось бы.

Только сейчас я понял, как гнёт всех последних событий, вкупе с интенсивной учёбой, отнимали у меня всё время. Даже радоваться некогда было, да и огорчаться тоже не приходилось долго, так как события быстро сменяли друг друга. Только и приходилось от одного в другое окунаться, по горло. Хорошо, с головой не накрывало, хоть и близко к тому всё подходило.

— А столик заказывать будем? — спросил я у Петра, когда мы пришли в свою комнату.

— Нет, придём, как получится, так и сядем.

— Да там много народу наберется, если ресторан студенческий.

— Много, но мы время выберем неходовое. Предлагаю идти туда не вечером, а часика в два, а то, боюсь, столиков свободных не окажется.

— Лады, а ты билет купил себе на поезд, нам же вроде с тобой по пути?

— Нет, я у сестры два дня побуду, потом домой поеду.

— Ясно. Жаль.

— Ничего, поедешь один.

На следующий день, приведя свой внешний вид в порядок, мы пошли в ресторан, имея каждый в кармане по десять злотых. Но, увы, дойдя до заведения, оказались неприятно удивлены фактом, что все столики уже заняты.

— Да, не было свободных сегодня, — вдруг признался Пётр, — я чисто наудачу решил попробовать.

— Ну, и как у нас с удачей?

— Как обычно. Давай, всё же, попробуем войти?

— Давай.

Набравшись храбрости, мы зашли внутрь, чтобы через две минуты покинуть популярное заведение. Подскочивший официант в двух словах объяснил, что свободных мест нет, и не предвидится сегодня вообще. Приходите, что называется, вчера, то бишь, завтра, тогда может быть, но нужно всё равно бронировать места буквально за неделю. Заранее мы, естественно, заказывать столик не могли, да и не собирались, а потому вышли из ресторана, не похлебавши ни солоно, ни сладко.

— Куда пойдём теперь?

— А не знаю я ничего. Пойдём, может, к девкам гулящим, Ефим рассказывал, где это.

— Ага, нашёл кого слушать⁈ Я туда пойду, когда уж совсем невмоготу станет, да и не хочу я с гулящими, там дурную болезнь подцепить, как… ну ты сам понимаешь.

— Да, я сам такой, просто не знаю, куда пойти.

— А пойдём просто тогда прогуляемся или прокатимся на автомобиле каком-нибудь.

— Давай, можно на машине с эфирным двигателем по городу покататься, а потом, может, полетаем на дирижабле? Я слышал, что на Марсовом поле по выходным устраивают платные полёты для всех желающих на Стальных цеппелинах.

— На стальных? Может, на свинцовых?

— Нет, именно, что на стальных, это более простая модель, чем свинцовый. Свинцовый — это спецзаказ и спец разработка, потому и название такое необычное. А стальные — они простые, для обычного народа. Да мы с тобой ни на одном не катались, нам всё равно.

— А есть ещё более быстрые и лучше, чем Свинцовые?

— Говорят, что есть, это военные и правительственные, но я не видел никогда их, только слышал. Секретная разработка!

— Понятно, что секретная. Пошли тогда покатаемся по городу, а потом заедем куда-нибудь в обычное кафе и поедим.

— Поехали тогда сразу на Марсово поле, там узнаем цену на билет, а оттуда уже заедем в кафе и вернёмся в общагу, идёт?

— Идёт!

Так мы и сделали, теперь осталось только найти подходящее для наших целей такси. Хотелось ехать быстро и с ветерком. Лошадь на санях так не сможет, локомобили, пыхтя паром и извергая дым, тоже. Слишком неуклюжие они, тем более, зимой. Автомобили, работающие на новомодном бензине, даже в столице являлись редкими гостями, оставался только самый дорогой вид транспорта — эфиромобиль.

Отойдя от ресторана, мы направились по главной улице, выискивая нужное нам такси. Павлоград жил своей столичной жизнью, в которую мы впервые за несколько месяцев поневоле окунулись. Я шёл, довольный собой и своей жизнью, не думая о тех неудачах, что преследовали меня, или просто имелись в моей жизни. Мягко скрипел снежок под подошвами наших ботинок, лёгкий морозец кусал за розовые щёки, колючий ветер задувал под форменные фуражки, стремясь проникнуть под форменное же пальто, но я не обращал на это никакого внимания.

Вращая головой по сторонам, я рассматривал улицы древнего города и барышень, которые нет-нет, да появлялись на его широких прямых проспектах, следуя по своей надобности. Гораздо же больше их проезжало мимо нас, в закрытых ландо, но об этом можно было только догадываться, видя их лица за стёклами машин. Мы практически отчаялись найти подходящую машину, когда впереди показалась громада собора Святого Павла, а возле неё, на краю площади, что вплотную примыкала к собору, притулился и искомый эфиромобиль. Его мы узнали издали, по характерным обтекаемым чертам передней части.

— Вон он! Идём быстрей, — крикнул Пётр и чуть ли не бегом бросился в его сторону, а я за ним.

Добежав до автомобиля, мы аккуратно постучались в его окошко.

— Чего вам?

Стекло опустилось, и мы увидели недовольное лицо молодого водителя в кожаном шлеме, подбитым густым мехом, наподобие лётного.

— Прокатиться хотим.

— Занято!

— Да мы заплатим.

— Занято, я сказал. Я жду двух барышень. Помолиться зашли в собор, а потом на Марсово поле поедем, так что, извольте меня не трогать, судари.

— Ааа, — разочарованно протянул Пётр. Я же пожал плечами.

— Пойдём тогда, поедим и поедем обратно. Можно и на Неву сходить, посмотреть или просто прокатиться на извозчике.

— Можно, — согласился со мной Пётр, — но уже неинтересно.

— Это точно.

И в этот момент в дверях храма показались две девичьи фигурки. Мы их сразу заметили и, когда они немного приблизились, и мы смогли их рассмотреть, обалдели. Барышнями оказались Женевьева и Дарья, баронесса — одногруппница Женевьевы.

Я чуть язык не проглотил от такой неожиданной встречи. А обе подруги нас и не сразу заметили, пока отошли, пока крестились на кресты собора, пока, занятые своими разговорами, шли к машине, мы так и стояли, не успев отойти от эфиромобиля, глядя на них, как заворожённые.

Глава 9

Прогулка

Первой студентов-первокурсников заметила Дарья и толкнула Женевьеву, вернее, сделала вид, что толкает, ибо само действие противоречило нормам и правилам.

— Смотри, кто стоит возле нашей машины!

Женевьева мигом вперила взгляд в две ей давно знакомые фигуры, в которых с удивлением узнала Дегтярёва и его закадычного друга фон Биттенбиндера. Они, кажется, даже в одной комнате при академии жили, в общежитии.

— Интересно, они за нами следили? — с искренним изумлением проговорила она.

— Нет, просто пришли на дорогую машину посмотреть или вдруг решили прокатиться, — быстро сообразила Дарья.

— Сейчас узнаем, — с насмешкой сказала Женевьева и коротко хохотнула. — Когда подойдём к ним, ты спроси, что они здесь забыли возле нашего такси.

— Спрошу, — кивнула с откровенным злорадством Дарья.

— Только спрашивай не с презрением или холодностью, а с насмешкой, поняла?

— Конечно! — и Дарья понимающе улыбнулась.

Уже понимая, что их заметили, девушки не спеша пошли к эфиромобилю, делая вид, что не замечают смотревших на них двух студентов, одетых в форму Павлоградской инженерной академии, а дойдя, остановились, молча разглядывая двух друзей.

— И что вы здесь стоите, возле нашего такси, кого ждёте? — спросила Дарья.

Оба друга покраснели, но не смогли сразу уйти, они чувствовали себя неловко, но ещё более позорным казалось уйти просто так, не сказав ни слова. Почему-то на это ни Пётр, ни Фёдор так и не решились, и теперь они просто стояли, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что сказать в ответ, и продолжали переглядываться между собой. Пауза затянулась, неловкость катастрофически нарастала, грозя перерасти в позорное ретирование двух парней.

Пока шли, Женевьева заключила пари с Дарьей, кто им ответит: Пётр или Фёдор. Она поставила на Петра, а Дарья на Фёдора, и в этом споре никто не выиграл, так как они обе ошиблись. Пётр с Фёдором переглянулись, но так и не решились ничего ответить, вернее, просто не успели, за них ответил водитель, что, видя эту картину, не поленился выйти из машины, наверное, из мужской солидарности, и сказать.

— Так они, барышни, хотели меня нанять до Марсового поля доехать, вот и стоят здесь.

— Да? — продолжила Дарья, — а мы думали, что вы за нами следите, господин Биттенбиндер и господин Дегтярёв.

— А, так вы их знаете⁈ Ну, повезло вам, парни, — и водитель залез обратно в машину, оставив студентов самих разбираться со своими знакомыми барышнями.

И тут вдруг я решил высказаться.

— А мы хотели на Марсово поле съездить. Гуляем с Петром по городу, а пойти некуда, в ресторанах студенческих все места заняты. Решили съездить, купить билет на дирижабль на завтра, а потом домой, на каникулы.

Женевьева переглянулась с Дарьей. Та глазами спрашивала, что ответить.

— Я сама, — ответным взглядом дала понять Женевьева и ответила. — И что же вы на наше такси тогда нацелились?

— Так не нашли больше ни одного. Хотим на эфиромобиле прокатиться, но мы не знали, что он ваш, вернее, поняли, что он занят, но не знали, что вами. Мы уже уходим. Извините, ваше сиятельство.

— Мы не на званом ужине, господин Дегтярёв, чтобы обращаться ко мне по полной форме. Мы с вами студенты и учимся на одном курсе, хоть сейчас и на разных факультетах. Поэтому вы можете меня называть по имени, я разрешаю, но нам пора. Надеюсь, вы сможете добраться до Марсова поля на другом транспорте. Извозчики, бывает, гоняют не хуже, чем эфиромобиль, и даже быстрее.

— Мы так и сделаем, — сказал Пётр и подтолкнул меня, показав направление организованного отхода.

Я приподнял свою фуражку, то же самое сделал и Биттенбиндер, и мы ретировались, всё ускоряя шаг, пока не скрылись за первым поворотом. Женевьева не спешила садиться в авто, хотя Дарья, посмотрев им в спину, решила, что на этом всё, и пора ехать. Ведь графиня, как раз, любезно согласилась отвезти её домой.

А Женевьева смотрела в спину Дегтярёва, и ей хотелось сказать ему, что она с радостью бы поехала с ним на Марсово поле, погуляла там и купила билет на дирижабль, даже за свой счёт, хоть это и неприлично для девушки и аристократки, но…

Но это невозможно, да и Фёдор не согласится на это, по нему видно, что не согласится. Потому как это позор, а у него есть честь и самоуважение. А она, а что она, отец уже раз десять намекал, что уже подобрал ей жениха, например, князя Юсупова. Но этот хлыщ не сильно ей нравился, а ещё и напрягали слухи, что ходили вокруг него, будто он женщинами и не интересовался никогда, к тому же, он старше её на целых пять лет.

Нет, не такого мужа она себе хотела. Она хотела, да чего уж там. Настроение резко испортилось и, сев в эфиромобиль, Женевьева кратко сказала водителю, — Фонтанка, 37.

— Слушаюсь! — отзывался тот и нажал кнопку запуска двигателя.

Машина еле вздрогнула и, пропев довольно приятную мелодию, заурчала, как огромный и добрый кот. Набрав обороты, двигатель зарокотал сдержанным басом, услышав эту «песню», водитель дёрнул за рычаг коробки передач и тронул автомобиль с места.

— А тебе нравится фон Биттенбиндер? — задала неожиданный вопрос Женевьева своей подружке, когда они тронулись и звук мотора заполнил кабину. К тому же, между ними и водителем имелась небольшая прозрачная перегородка, что также приглушала звуки, отчего можно было вести интимные разговоры.

— А? Пётр? Я не знаю, не думала об этом как-то.

Женевьева еле сдержалась, чтобы не промычать, но воспитание взяло вверх, и она просто молча кивнула.

— А почему ты спрашиваешь?

— Мне показалось, что ты долго смотрела ему вслед, и когда разговаривала с ними обоими, больше смотрела на него, чем на Дегтярёва.

— Вот ещё, — фыркнула Дарья, — в академии парней, тех же баронов, выбирай -не хочу. Пусть сами заинтересовывают и добиваются моего расположения. А я бегать ни за кем не собираюсь.

Женевьева только кивнула. Возразить на это оказалось нечего. А посвящать в собственные мысли недалёкую Дарью — себе дороже. У неё совсем другая жизнь. Жаль, что Дарью не подбить на сумасбродные поступки, а она бы с удовольствием полетала вместе с Дегтярёвым на дирижабле. Как бы такое приключение ей организовать? Но нет, не получится. Женевьева не сдержалась и вздохнула.

— А ты чего вздыхаешь? — тут же спросила Дарья.

— Да переживаю, что на две четвёрки сдала экзамены.

— А я ещё хуже, но не переживаю. Папа говорит, что сам не верит тому, что его дочь смогла сдать первую сессию в инженерной академии без единой тройки.

— Да, это неплохой результат.

— Вот и я о том. Другие девицы только домашнее воспитание и образование получают, а мы с тобой светское, и самое лучшее, наравне с мужчинами. Мы молодцы.

И опять Женевьева промолчала, не став комментировать слова своей подруги. Вопрос лежал в такой плоскости, где невозможно понять, хорошо это или плохо. С одной стороны — хорошо, а с другой стороны — в их сословии так не принято. В общем, всё очень сложно, но времена наступают смутные и недобрые, иначе отец никогда бы не согласился отдать её на учёбу в инженерную академию. Видимо, решил, что это пойдёт на пользу как ей, так и обществу.

Может, под эту марку у неё и получится выйти замуж за того, кого сама выберет? Но нет, не сможет. От этой мысли настроение Женевьевы ещё более испортилось и улучшилось лишь тогда, когда она высадила Дарью у её квартиры, и дальше шофёр повёз её в одиночестве.

Тут девушке в голову пришла мысль научиться самой водить любой автомобиль, хоть локомобиль, хоть эфиромобиль, хоть что, лишь бы уметь водить. А может, отец ей купит и свой. Вот будет потеха. Первая женщина-водитель! Нет, сначала нужно овладеть управлением дирижабля, а потом уже и автомобилем, или наоборот? Ох, сколько всего хочется, и сколько путей для движения вперёд…

От этих мыслей у Женевьевы разболелась голова и, так для себя ничего не решив, она вышла из эфиромобиля у крыльца своего дома и, распахнув дверь, вошла в парадное. Идти не хотелось, вызвав лифт, Женевьева доехала до нужного этажа. Завтра она соберёт вещи и уедет дневным экспрессом домой. Тут в её голову стали закрадываться крамольные мысли. А может, не уезжать завтра, а поехать на Марсово поле, чтобы увидеть там ещё раз Дегтярёва?

А встретит ли она его там завтра? Ведь молодые люди собирались ехать туда сегодня. Хотя оба расстроились, и могут сегодня не добраться до него, а поедут завтра, и если она окажется там же, то есть шанс встретить обоих, естественно, совершенно случайно.

Но барышне на выданье этого делать нельзя. Она не имеет права гулять одна, только с гувернанткой или подругой, но лучше с гувернанткой, так как Дарья ей не нравится, а Марфа слишком болтлива и глупа. Глупа не в том плане, что совсем ничего не понимает, а эмоционально глупа, не воспитана. Это большой минус, и если она так легко добывает информацию о других, то что мешает этой курносой купчихе добывать информацию и о ней, а потом этим торговать? В таких делах семейные корни дают своё, она же купчиха в пятом поколении, и всё делает не потому что, а для того, чтобы…

Но в академии больше подруг у Женевьевы не имелось, так что придется оттачивать своё мастерство умолчания и уклонения. А это окажется весьма хорошей школой, ведь дальше она столкнётся с гораздо более искушённой публикой, что по одной только фразе могут сделать далеко идущие выводы, и при этом в том круге молчать нельзя, иначе просто перестанут общаться. Раз ты молчишь, значит, обманываешь.

И всё же, Женевьева сомневалась, как ей поступить⁈ Ладно, поедет она завтра с гувернанткой и посмотрит. Если удастся увидеть Дегтярёва, значит, тоже купит билет и слетает на дирижабле, если нет, то развернётся обратно и уедет на следующий день домой, или в этот же день, как получится. Окончательно приняв для себя непростое решение, она успокоилась и даже улыбнулась. Всё же, она молодец: и сессию сдала хорошо, и вообще. А вот как сдал сессию Дегтярёв, она так и не узнала. Надо было об этом у Марфы спросить, но она не удосужилась. Скорее всего, сдал он её с отличными результатами, это же Дегтярёв, упрямый и умный!

На следующий день Женевьева не стала долго нежиться в постели, наслаждаясь, что не надо рано вставать и идти на занятия, а, повалявшись чуть дольше обычного, вышла к восьми утра на завтрак. Быстро закончив необходимые утренние дела, уже в девять утра она вместе с гувернанткой садилась в повозку к извозчику, намереваясь ехать в сторону Марсового поля. Извозчик, дождавшись, когда барышни усядутся, лихо свистнул и, тронув поводьями лошадь, заставил её потянуть за собою сани.

* * *

Какое-то время мы быстро шли с Петром, не разговаривая ни о чём, и мне, и ему было неловко, так опростоволоситься перед барышнями! И ведь всё произошло совершенно случайно, ну как так⁈ Но долго хранить молчание мы не смогли, и одинаковую мысль минут через пять озвучил Пётр.

— Эх, и как неожиданно они появились.

— Ага, — вздохнул я в ответ, — очень неожиданно. Что делать будем, поедем за билетами?

— Уже всё настроение испортилось, давай завтра уже с утра сгоняем, и всё, а сейчас в кафе пойдём?

— Давай, только куда пойдём?

— А, уже всё равно.

— Ну, если всё равно, то лучше попроще, и не в центре.

— Согласен.

Так мы и сделали. Поймав извозчика, уехали ближе к академии и, разместившись в каком-то небольшом ресторанчике, славно пообедали-поужинали. Много заказывать не стали, настроение оказалось не ахти, а один бокал красного сухого никак не повлиял на наши мозги. Зато и денег немного потратили. Ничего знаменательного в этот день с нами больше не произошло, и на следующее утро мы отправились на Марсово поле, найдя обыкновенного извозчика. На эфиромобиль тратиться не стали, перегорели.

Усевшись в возок, я крикнул извозчику.

— А прокатите-ка нас с ветерком⁈

— А и прокачу, коли деньги на то есть. А рубль дадите, отроки?

Я переглянулся с Петром, пока извозчик, хитрого вида мужик, одетый в толстый меховой армяк, с ехидцей смотрел на нас.

— Дадим, — выкрикнул Пётр, — с каждого по полтиннику! — и полез за ним в карман, я тоже.

Получив два серебряных кругляша с портретом Павла Пятого, извозчик крякнул, свистнул и, хлестнув несильно лошадь плетью, крикнул.

— Н-н-но, родимая, пошла, пошла!

Сани тронулись, и вслед за лошадью, что стала быстро набирать ход, покатились в нужную сторону. За краями саней пролетали мимо стены домов, одинокие прохожие, а также попадающиеся навстречу всякого рода автомобили и экипажи с санями. Ветер свистел у нас в ушах, лошадь, быстро перебирая ногами, хрипела, выдыхая целые клубы пара и напоминая нам живой паровоз. Сани летели за ней, словно птица, скользя по накатанному, потемневшему от грязи и сажи, снегу.

Глядя, как мы несёмся, у меня захватывало дух и в груди возникло чувство восторга, хотелось сорвать свою фуражку и махать ею от переполнявших душу чувств. Пётр, скорее всего, испытывал тоже подобные эмоции, судя по его восторженному лицу. Если бы мы выпили, то, наверное, так и сделали, но мы опьянели только от восторга, не утратив от этого самоконтроль, и сдержались.

До Марсового поля мы домчались буквально за полчаса, но на подъезде к нему лошадь споткнулась, сани пошли юзом и ударились в едущие рядом другие сани, отчего все пассажиры обоих экипажей вывалились на снег. От резкого удара мы с Петром вылетели из саней, мир несколько раз перевернулся у меня перед глазами и остановился. Пару мгновений я помедлил, а потом быстро вскочил.

Отряхиваясь от снега, мы с Петром встали и стали помогать пострадавшим, которыми оказались пассажиры других саней, столкнувшихся с нашими. Протянув руку незнакомой барышне, я потянул её на себя, подняв со снега, и остолбенел: на меня в упор смотрели знакомые голубые глаза.

— Это вы специально так сделали, Дегтярёв? Признайтесь!

— Что специально? — продолжая сжимать в руке одетую в меховую варежку ладонь Женевьевы, пролепетал я.

— Столкнулись с нами.

— Нет! Помилуй Бог, я никогда бы и не додумался о таком. Это случайно получилось, извозчик гнал, лошадь споткнулась, мы ударились и вылетели из саней.

— Дегтярёв! — голубые глаза юной графини внезапно потемнели от гнева, — прекратите отпираться, с вами вечно случаются всякие несуразности и приключения. С вами всё время что-то происходит, и даже на Марсовом поле, где тысячи людей, вы умудрились перевернуться в санях, и при этом ещё и толкнуть наши. Хорошо, что я не пострадала, но моя гувернантка… Даже опасно с вами вместе садиться в дирижабль, с ним неизбежно что-то может произойти.

— Но почему? — пролепетал я, не в силах сказать ничего вменяемого, от вида так близко находившейся рядом со мной любимой девушки. Держа её ладонь в своей руке, я окончательно потерял голову.

— Что почему? И перестаньте уже держаться за мою руку. Отпустите меня!

— А, извините, ваша светлость, — очнулся наконец я и выпустил из своей ладони руку Женевьевы, хотя это мне удалось сделать с трудом, что не укрылось от Женевьевы.

— Вы вцепились в меня, Фёдор. И я вам уже вчера говорила, называйте меня по имени, а не по титулу.

— Я просто хотел вам помочь.

— Но вы же и спровоцировали моё падение.

— Это извозчик, я тут ни при чём. Я же не управлял лошадью.

— Не управляли, но он так летел, что не удивительно, что столкнулся с нами. Это наверняка вы ему приказали так гнать, а значит, вы и виновны в том, что столкнулись с нами. И почему именно с нами?

— Я не знаю, — пожал я плечами.

Женевьева подозрительно уставилась на меня своими красивыми глазами и убрала выбившийся из-под шапки локон с лица. За её спиной Пётр с таким же, наверное, обалделым видом, как и я, помогал отряхнуться от снега гувернантке юной графини. И та уже что-то гневно выговаривала Петру, видимо, за его чересчур навязчивую помощь.

Что же, нас было за что ругать. Я расстроился.

— Прошу меня извинить, как я могу загладить свою вину.

— Эльза, с тобой всё в порядке?

Гувернантка, немка около 35 лет, с простым, немного грубым лицом, громко чихнула и ответила с характерным немецким акцентом.

— Со мной всё в порядке, ваша светлость, немножко ушиблась, но всё цело.

— Вот видите, что вы натворили, Дегтярёв?

К нам подошёл Пётр и тоже спросил.

— Как мы можем загладить вину перед вами и вашей гувернанткой?

Женевьева несколько секунд насмешливо смотрела на обоих студентов.

— Купите ей билет на дирижабль, — и тут же, повернувшись к гувернантке, спросила, — ты хочешь полетать на дирижабле над городом, Эльза?

Гувернантка, едва оправившись от падения, впрочем, больше умозрительного, чем реального, так как их сани ехали очень медленно, взглянула на обоих ошарашенных студентов и, широко улыбнувшись, ответила.

— Конечно!

Мы переглянулись с Биттенбиндером и практически хором ответили.

— Мы согласны.

— Тогда ведите нас к кассе. Себе я сама куплю билет.

Женевьева тут же отошла в сторону, чтобы ни у одного, ни у другого не оказалось соблазна подхватить её под руку, и буквально вцепилась в гувернантку, так как вокруг них уже собралась толпа зевак. Юной аристократке не подобало брать за руку любого малознакомого мужчину, это могло обернуться репутационными потерями для всей семьи, а уж желающих сфотографировать и потом отнести снимок в редакцию какого-нибудь бульварного жёлтого листка, может оказаться хоть отбавляй.

К чести обоих юношей, они и не пытались этого сделать, а, расплатившись со своим извозчиком, помогли поставить упавшие сани на полозья, и пошли впереди них, высматривая кассу, в которой можно оплатить полёт на дирижабли.

Сами же воздушные гиганты находились на противоположном краю Марсового поля, они висели над специально сделанной для каждого из них площадкой. Всего их над землёй находилось три штуки, временами то один, то другой снимались со стоянки и, шумно работая двигателями, устремлялись ввысь.

Поездка, как гласил приклеенный прейскурант на деревянном домике с надписью «Касса», продолжалась тридцать минут и стоила ровно два злотых на взрослого человека и один злотый для стариков и детей. Никто из подошедшей компании на стариков и детей не походил, и потому каждый заплатил по два злотых. За гувернантку платили юноши, как и договаривались.

И всё же, Женевьева оказалась перед нелёгким выбором, она не могла открыто завязывать знакомство, но и не могла держаться отчуждённо после всего, что произошло, поэтому она решила выбрать более подходящую роль, например, гида. Это её устраивало, она уже многое знала о дирижаблях и могла поделиться сведениями с другими. Этим она и займётся, когда они взойдут на борт Стального цеппелина.

Глава 10

Стальной цеппелин

Не успел я отойти от нечаянного прикосновения любимой барышни, настоящей графини, будущего инженера и просто красавицы, как от неё поступило следующее предложение: полетать совместно на дирижабле и заодно оплатить поездку её пострадавшей гувернантке. Конечно же, мы с Петром ответили утвердительно. Ещё бы мы не согласились⁈

И теперь, поднявшись по небольшой складной металлической лесенке, мы вошли в гондолу Стального цеппелина. Оказавшись внутри, я поразился прекрасному убранству этого воздушного корабля. На один миг я позабыл, что совсем недалеко от меня находится Женевьева, и в полном восхищении рассматривал внутренности этого воздушного монстра.

Да и не я один, Пётр также глазел по сторонам в полном восторге, сдерживая себя от активных высказываний. Посетители попроще, не обремененные рамками воспитания, открыто выражали свой восторг, немало не смущаясь тем, что всё помещение вытянутой вперёд гондолы оказалось забито самой разнообразной публикой и орать внутри просто неприлично. Этот людской гвалт забивал все звуки, мешая наслаждаться прекрасным внутренним убранством дирижабля.

А посмотреть было на что. Я вертел головой во все стороны, рассматривая красивую, хоть и строгую, обивку деревом, кажется, это морёный дуб, круглые, с толстенными стеклами иллюминаторы. Впереди имелась отдельная свободная площадка, загороженная прочной стеной из новомодного алюминия, очень дорогого металла. Дальше располагалась рубка управления, за которой и находился экипаж этого дирижабля.

Народ толпился и суетился, заглядывал в иллюминаторы, трогал стены и активно переговаривался. Женщины охали и ахали, мужчины сдержанно восторгались или хмыкали себе в усы, тайком оглядывая разнообразные приборы и приспособления.

Экипаж находился за стеной рубки управления и поэтому никто из набившихся в гондолу пассажиров его не видел, только два стюарда, одетых в чёрную красивую форму с эмблемой крыльев на рукаве, находились среди посетителей.

Один из них, видимо, являющийся старшим, оповестил всех пассажиров о начале полёта. Второй проверял входные билеты, получив команду, он прекратил этим заниматься и принялся закрывать входную дверь, готовя дирижабль к старту.

— Граждане, прошу внимания! — зычно скомандовал старший стюард, и все сразу притихли.

— Через две минуты наш дирижабль отправляется в свободный полёт над столицей нашей империи. Всех прошу занять места возле иллюминаторов. Во время полёта запрещено перемещаться внутри гондолы, кричать, совершать резкие движения, прыгать. Прошу всех вести себя чинно и благоразумно. Переговариваться разрешено только шёпотом. В случае нарушения данных правил, согласно указанию министра внутренних дел Склавской империи, мы имеем разрешение применить для успокоения неразумных силу дара и подручные средства. Есть ли у кого какие-нибудь вопросы?

— А каким вы даром воспользуетесь? — насмешливо спросил какой-то молодой человек, весьма развязного вида, одетый в неброское пальто и фуражку без кокарды.

— А вот таким! — стюард сделал незаметное движение, и задавший ему вопрос молодой человек тут же захлопнул рот и начал хвататься руками за горло. Через какое-то мгновение спазм его отпустил.

— Я буду жаловаться, это нарушение моих прав и посягательство на здоровье.

— Всё в рамках инструкций, в них указано, что мы обязаны продемонстрировать это на любом человеке кратковременно, дабы больше ни у кого не возникало желания нарушать общественный порядок внутри воздушного корабля. Как только вы всходите на борт, сразу же попадаете под юрисдикцию его капитана, что законодательно отражено в документах Склавской, и не только, империи. Вам это ясно?

— Ясно, — сдавленно протянул пострадавший и отвернулся в сторону.

— Ещё вопросы у кого-нибудь есть?

Вопросов ни у кого больше не оказалось, и каждый из вошедших в гондолу стал искать своё место. Оказалось, что помимо штатных кресел возле иллюминаторов есть и нештатные, которые выдвигались из стены, будучи прикреплены к ней с помощью определённых конструкций. Кроме больших иллюминаторов в помещении внезапно открылись и совсем небольшие, возле которых и находились эти складные стульчики. Каждый из них имел свою цифру, что соответствовала номеру билета.

Взглянув на свой, я понял, почему в кассе на них стояла разная цена. У меня, Петра, а также у гувернантки оказались номера двузначные, начинавшиеся с цифры 21, тогда как все билеты первого и второго десятка, до пресловутого 21 числа, обозначали штатные места с удобными креслами, находящиеся возле больших иллюминаторов.

Конечно же, Женевьева купила себе более дорогой билет и теперь целенаправленно шла к месту с удобным креслом, позади которого на стене красовалась красивая, написанная готическим чёрным шрифтом, цифра восемь.

Мне достался билет с цифрой двадцать два, у Петра — двадцать три, а у Эльзы — двадцать четыре, так мы и разместились, друг за другом, оставив Женевьеву в гордом одиночестве, вернее, в окружении весьма немолодой супружеской четы, что также решили совершить полет на склоне лет. Оглянувшись на неё, я увидел довольный и чуть насмешливый взгляд, говоривший: а я знала и купила лучшее место.

Пожав плечами в стиле «кто бы сомневался», я отвернулся к иллюминатору, за которым пока виднелись только собравшиеся вокруг зеваки, да ожидающие своего времени очередные желающие полетать на дирижабле. Как только все уселись на положенные по билетам места, механик запустил основной двигатель, отчего весь корпус дирижабля задрожал мелкой дрожью. В гондоле вибрация сначала ощущалась довольно сильно, но с каждой минутой она всё уменьшалась, становясь незаметной по мере того, как двигатель переходил на нужные, штатные для него обороты.

— Господа, будьте внимательны, мы начинаем отрыв! — провозгласил старший стюард, и многие пассажиры после его слов невольно вцепились в поручни своих стульев или кресел. Я бы тоже это сделал, но чувствуя спиной насмешливый взгляд графини, воздержался от инстинктивного порыва. Нечего показывать труса.

В это время звук двигателя внезапно стал тонким и приглушенным, и дирижабль, неожиданно для всех, стал подниматься. Все резко приникли к иллюминаторам, и сначала картинка за окнами как бы увеличивалась, но сразу же начала уменьшаться, и чем дальше, тем стремительнее. Мы поднялись метров на двести вверх, и на этой высоте дирижабль застыл, дав пассажирам возможность привыкнуть к ощущению огромной высоты птичьего полёта.

За иллюминаторами проплывали белые облака, вдалеке чернели на рейде фигуры броненосцев, больше похожие на утюги, и метались над волнами вездесущие чайки.

— Господа, наш дирижабль поднимется ещё на двести метров вверх, после чего начнёт неспешный облёт всех достопримечательностей нашей столицы и ближайших окрестностей, ровно через тридцать минут мы вернёмся к месту нашей стоянки. Приятных вам ощущений, господа!

После этих слов дирижабль стал подниматься ещё выше, медленно двигаясь вперёд.

— Ух ты! — вырвалось у меня, и такой же возглас издал и Пётр. Мы во все глаза старались получше рассмотреть в иллюминаторы достопримечательности, которые лежали под нами, как на ладони. Они величаво проплывали внизу, показывая себя во всей красе. Глядя на них, я ощущал полный восторг, не хватало только близкого человека, с которым можно было разделить свою радость.

Рядом находился друг, с которым мы и обменивались впечатлениями, но… не выдержав, я обернулся назад и, встретившись взглядом с Женевьевой, улыбнулся ей, ощущая в своей груди какой-то просто невероятный трепетный восторг. Голова кружилась, и весь мир играл яркими красками, надеюсь, она тоже испытывала похожие чувства.

Дирижабль продолжал плыть над городом, а мы смотрели вниз, любуясь его красотами. На этой высоте изредка появлялись птицы, но в основном они летали ниже. Тут дирижабль стал поворачивать и устремился в сторону Балтийского моря, показывая сверху все форты Кроншлота и замёрзший Петровский залив.

На его льду то здесь, то там, чернели крохотные точки отважных рыбаков, что баловались зимней рыбалкой, хоть и стояли сильные морозы. В гондоле тоже чувствовалась прохлада, несмотря на то, что её отапливал специальный паровой котёл, но холодный ветер, что царил на этой высоте, да и сама скорость дирижабля позволяла холоду проникать в малейшие щели и выдувать из неё тепло.

Пролетев над Петровским заливом, дирижабль вновь поменял направление и, ускорившись, начал двигаться в сторону Петергофа. Скорость он набрал весьма солидную, и вскоре мы уже любовались красотами загородной резиденции склавских императоров.

Какое-то время мы проплывали над ним, после чего дирижабль вновь развернулся и, взяв обратный курс, полетел с самой быстрой скоростью, на которую только оказался способен. Это оценили все пассажиры, отчего послышались удивлённые и восхищённые вздохи и оханья, в основном, со стороны женщин.

Гувернантка Эльза в полном восторге смотрела вниз и постоянно что-то восклицала, но на немецком языке, найдя общий язык с Петром, который её понимал, а я нет. Я несколько раз кидал взгляд на Женевьеву, но она не смотрела на меня, а любовалась видами проплывающего внизу города. Эх….

Разогнавшись, дирижабль заскользил в сторону Марсового поля, и минут через семь, подлетев ближе, стал сбавлять скорость. Вскоре он и вовсе завис над землёй, включились дополнительные двигатели, с помощью которых летательный аппарат стал медленно опускаться на специальный помост, где и фиксировалась гондола. Толчок, короткий неопасный скрежет, и мы оказались надёжно пришвартованы к помосту.

— Господа, наш полёт подошёл к концу, прошу всех на выход! — объявил старший стюард, а младший принялся тут же открывать входную дверь.

Пассажиры стали вставать со своих мест и, проходя мимо обоих стюардов, благодарить их.

— Прекрасно! Восхитительно! Неповторимо! Выше всяких похвал!

Мы с Петром тоже встали и двинулись к выходу, вслед за поднявшейся раньше Женевьевой и её гувернанткой, и вскоре вышли наружу, оказавшись в своём привычном мире.

— Разрешите вас проводить? — набравшись смелости, подскочил я к Женевьеве, немного смущённо смотревшей на меня. Наверное, она сама не знала, как ей поступить дальше.

— Только до извозчика, не забывайте о приличиях, — строго сказала она мне, краем глаза при этом следя за гувернанткой, что стояла тут же.

— Безусловно. Благодарю вас, Женевьева, за оказанную мне честь!

Пётр только хмыкнул и чуть отстал, когда я пошёл рядом с Женевьевой, не пытаясь взять её под руку. Сзади нас пошла Эльза, а за ней уже Пётр. Извозчиков на Марсовом поле стояло огромное количество, даже имелись на автомобилях, но Женевьева не спешила, медленно выбирая себе наиболее подходящего, следуя рядом со мной.

— Вам понравился полёт, графиня?

— Мне да, а вам?

— Мне тоже, даже очень. Я рад, что мне повезло с вами столкнуться и тем самым получить возможность полетать вместе на дирижабле.

— Я же говорила, что вы это подстроили, Фёдор!

— Нет, что вы, это невозможно, — запинаясь, стал оправдываться я, становясь пунцовым от смущения.

Женевьева же искоса смотрела на меня, явно наслаждаясь своим положением.

— Ну, вы же только что в том признались?

— Нет, я просто хотел сказать, что мне очень понравился полёт, и я очень рад, что повстречал вас сегодня, и вообще увидел вас. Завтра я уезжаю на каникулы и…

— А вот и извозчик, который мне больше всего подходит, спасибо вам, Фёдор, но мне пора, увидимся на занятиях после каникул.

— Увидимся, — потерянно ответил я, грустно смотря, как она садится в возок и, приветливо помахав рукой, уезжает прочь.

— Тебе повезло, Фёдор, — сказал Пётр, подойдя ко мне.

— В чём? — не скрывая своей горечи, спросил я.

— В том, что она вообще с тобой разговаривала, а могла бы только фыркать, ты ведь даже не барон, как я.

— Но…

— Без всяких НО, не хотела бы — не разговаривала. Запомни это, Фёдор, уж я сталкивался с этим кругом, родители как-то меня приводили на одно празднество в уважаемое имение, так там сразу всем указали на их место. Даже вспоминать не хочу, а Васильева тебе даже улыбалась.

— Не улыбалась она мне, не придумывай, Петя.

— Ага, ага, как же. Ладно, забудь, впереди каникулы, найдёшь ты ещё кого-нибудь себе по душе.

— Найду, — вздохнул я, — только такую уже не найти.

В ответ на мои слова Пётр запрокинул голову к небу и стал оглушительно смеяться, и долго не мог угомониться, пока я недоумённо смотрел на него.

— Ты чего ржёшь, как конь, Пётр?

— Ну ты и насмешил, ты же понимаешь, что она не ровня тебе, да и вообще, конечно, другой такой не найти, потому как она графиня, а ты пока всего лишь обычный мещанин. Так что, довольствуйся хотя бы тем, что на тебя просто обратили внимание. А если ты влюбился, а ты действительно влюбился, друг мой, то тебе сто́ит добиваться большего в жизни, чем смог добиться твой отец, намного большего, и даже тогда вряд ли у тебя получится жениться на Женевьеве, даже если ей нравишься. Ты же понимаешь, что её сословие просто не допустит тебя к ней. У неё отец генерал-губернатор, для них это моветон.

— Да знаю я, чего ты мне прописные истины говоришь, Пётр. Всё я знаю и понимаю, но мечтать не запретишь. Ладно, поехали отсюда, а то я замёрз, а впечатлений и так — выше крыши самого высокого здания в столице.

— И то правда, Фёдор, пошли. Как поедем? Давай на извозчике опять, хватит на сегодня приключений, да и денег мы с тобой потратили много.

— Потратили много, но зато не зря. Когда бы ещё с графиней в одном дирижабле полетали?

— Твоя правда, Фёдор. Ладно, поехали домой.

Уже на следующий день, сидя в поезде и глядя на проплывающие за окном пейзажи, я вспоминал юную графиню. И почему её угораздило родиться графиней? Была бы она обычной мещанкой, да хоть дворянкой, а не аристократкой, то я смог на ней жениться. Да, пришлось бы приложить много усилий, но цель того стоила, а сейчас…

Сейчас я мог только думать о ней и мечтать. Как же сладко щемит сердце, когда в голове возникает её светлый образ, но не надо травить себе душу несбыточными желаниями, нужно совершенствоваться и учиться. В этом залог моего успеха, а ещё мне необходимо зарабатывать деньги. Они нужны хотя бы для того, чтобы чувствовать себя лучше и позволять больше, на покупку книг, например, или на хорошую и вкусную еду, а то эти продовольственные талоны в казённой столовой уже надоели.

Как бы там ни было, постараюсь найти себе заработок, нужно только напрячь мозги. Жаль, что Ефим оказался слишком мутным человеком и любое его предложение всегда несло некий флёр двусмысленности и авантюризма, хотя я понимал, что с помощью своего дара действительно мог зарабатывать деньги, но банально опасался связываться.

Дорога домой ничем мне не запомнилась, и через три дня мой поезд подошёл к зданию железнодорожного вокзала Крестополя. По перрону сильный ветер кружил редкие мелкие снежинки, кидая их в лицо немногочисленным встречающим. Перед отъездом я отправил матушке телеграму о том, что приезжаю, и внезапно увидел её на перроне.

Маленькая, похудевшая фигурка, одетая в старомодное, но ещё очень приличное платье, куталась в шерстяную шаль, с тревогой осматривая каждый вагон и ища глазами того, ради кого она и пришла сюда.

— Матушка! — крикнул я, выходя из своего вагона.

— Сынок! — воскликнула она и бросилась ко мне.

Я неуклюже обнял мать, что оказалась намного ниже меня, то ли я подрос, то ли она в росте убавила.

— Матушка, — ласково сказал я и поцеловал её мокрые от слёз щёки. — Ты уже, наверное, замёрзла, ожидая меня?

— Нет, сынок, я недолго жду, пойдём домой.

Каникулы мои оказались непродолжительными, много времени отнимала дорога: в Крестополь трое суток, да обратно столько же, остаётся неделя дома. А что можно за неделю сделать? Только праздники отметить с немногочисленными родственниками, да погулять по городу. Ну и на девчонок местных посмотреть, а познакомиться времени уже и не хватило. И вскоре я снова сидел в вагоне поезда, мчащего меня обратно в Павлоград.

Глава 11

О разном

На второй день приезда Женевьевы домой к ней в спальню перед сном постучалась мать.

— Войдите! — кротко сказала Женя, догадываясь, кто к ней пришёл.

— Не спишь? — спросила Наталья Максимовна.

— Нет, маман, а что ты хотела?

— Поговорить.

— О чём?

— О твоей будущей жизни.

— Хорошо, я внимательно слушаю тебя, маман.

— Расскажи мне, как ты провела день на Марсовом поле?

Женевьева не удивилась, она ждала подобного вопроса.

— Так тебе, маман, уже о том во всех подробностях доложила Эльза…

— Доложила, но мне хотелось бы услышать твою версию.

— Она такая же, как и у Эльзы, мне нечего скрывать.

— То есть, всё произошло совсем случайно?

— Да.

Мать пытливо посмотрела в глаза дочери, но ничего в них не увидела, да и сама она чувствовала, что Женя не врёт.

— Ну, что же, поверю тебе на слово, но мне всё равно хотелось бы услышать эту историю из твоих уст.

— Хорошо, маман, — и Женевьева принялась рассказывать, как она провела полдня на Марсовом поле, как летала на дирижабле и сколько впечатлений от этого получила.

— А зачем ты захотела с утра поехать туда, а не направилась сразу домой?

— Хотелось погулять по Павлограду.

— Вот как⁈ Не замечала раньше за тобой подобной тяги.

— Ну, она у меня внезапно появилась. Захотелось, и всё.

— Плохое объяснение.

— Уж какое есть.

— Скажи мне, дочь, тебе нравится тот мальчик, Фёдор Дегтярёв?

— Ты меня спрашивала уже об этом, маман. Нет, я прекрасно понимаю, что он мне не пара, если ты с этой целью затеяла весь разговор. Я осознаю разницу между нами, хоть он и очень интересный юноша, к тому же, постоянно попадает в центр внимания. С ним всё время что-то происходит, вот и на Марсовом поле они со своим другом врезались в моего извозчика. Я не могла это подстроить, даже если бы сильно захотела, и он тоже.

— В это я верю, но вы оба там оказались, причём в одно и то же время?

— Так получилось, — пожала плечами Женевьева.

— Свежо предание, да верится с трудом. А может, ты знала, что он собирается на Марсово поле, и решила съездить туда, чтобы ненароком увидеться?

Женя знала, что мать может многое предугадывать, и её дар тому только способствовал, но открыто признаваться в том, что подстроила встречу, она не собиралась. Она даже перед собой не признавалась в том, а перед матерью и подавно.

— Я ехала прогуляться с гувернанткой, и заодно полетать на дирижабле. Эти юноши — мои товарищи по курсу. Мы поступали с ними вместе, хоть и учимся сейчас на разных факультетах, в этом нет ничего предосудительного, маман.

— Хорошо, я поняла тебя, дочь. Предосудительного нет, но ты должна держаться подальше от этого мальчишки.

— Куда уж дальше. Я с ним не общаюсь, даже на лекциях и в перерывах между ними.

— Это хорошо и правильно. Скоро ты будешь общаться совсем в другом кругу, отец подумывает перевести тебя в московскую академию, там на пятом курсе учится твой жених — князь Юсупов.

— Я не поеду!

— Тебя никто не спрашивает. Юсупов твой жених, там и сможешь с ним общаться, сколько захочешь. А то его родители уже вопросы нам начинают задавать, почему ты поступила в Павлоград, а не в Москву.

— Он учится не на инженера, а на юриста.

— Ну и что, там есть инженерный факультет, туда и переведёшься.

— Но зачем? Мы можем с ним общаться на расстоянии.

— На расстоянии ты можешь общаться со своим Дегтярёвым.

— Он не мой, — вспыхнула Женевьева.

— Я вижу. Ладно, со второго курса перейдёшь, а первый пока доучишься здесь, поняла?

— Да.

— Ну, вот и хорошо. Спокойной ночи.

Женя промолчала, не в силах заставить себя пожелать то же самое до этого любимой маме. Ну вот зачем она так с ней поступает?

— Мама, — тихо, почти шепча, сказала она, — я не хочу за него замуж, я хочу хотя бы по любви.

Графиня выпрямилась сначала как будто её кто-то резко ударил, глаза её на какое-то незначительное мгновение сузились и… вернулись в своё обычное состояние, а сама она ощутимо расслабилась. Несколько мгновений она молчала.

— Я знаю, — глухо ответила графиня после паузы, — дочь… — мать на мгновение осеклась, — я обещаю тебе, что помогу, как смогу, но не рассчитывай на меня всерьёз, я могу сделать только то, что в силах, скоро вы с Юсуповым будете помолвлены, и я ничего изменить не смогу.

— А отец?

— Отец тем более, он вообще связан всеми этими договорами, у него есть репутация, которой он дорожит, так что, дорогая, всё будет зависеть даже не от нас, а от самого Юсупова.

— Значит, мне надо его дискредитировать, — сказала себе под нос Женя, но мать её всё равно услышала. Брови графини поползли вверх, она хотела что-то сказать, но, так ничего не сказав, ласково коснулась мягких и пушистых волос дочери и медленно вышла из её комнаты.

Женя вздохнула, невольно она выдала себя, но врать матери бесконечно тоже невозможно, и она ей не враг, а друг, иначе бы сказала что-нибудь после её последних слов, но не сказала, а значит, станет молчать и даже помогать, но опосредованно. Что же, а ей больше ничего не надо. Она вырвется из подлых и липких лап этого отвратного Юсупова.

Мать ушла, и Женевьеве тут же вспомнился Дегтярёв. Как он ей улыбался, какая у него, оказывается, чистая и светлая улыбка. Так может улыбаться только очень хороший человек, с которым можно идти хоть на край земли, хоть под венец, хоть на войну. Успокоенная этими мыслями, она решила почитать бульварный роман и через несколько минут погрузилась в романтические приключения влюблённой парочки, где он барон, а она — служанка его врага.

Дочитав до половины, Женевьева легла спать, и всю ночь ей снились всякие перипетии влюблённой парочки, только лицо барона полностью соответствовало лицу Фёдора Дегтярёва, такой вот сон.

Интерлюдия

Жандармский поручик Радочкин снова стоял в кабинете своего начальника, но уже не с докладом, а для получения задач. Выслушав поручения, он задал вопрос, который его сильно интересовал, и на который начальник обязательно должен ответить.

— Ваше превосходительство, позвольте поинтересоваться, как прошёл доклад у императора?

Полковник откинулся по своему обыкновению на спинку кресла и с прищуром посмотрел на подчинённого.

— А вы нетерпеливы, поручик.

— Прошу прощения, Ваше превосходительство, но доклад готовил я, и он очень важен для меня, я должен знать, каков итог, ведь вы говорили, что император, возможно, выделит средства для работы нештатной агентуры, это позволит увеличить количество филлеров и другой агентуры.

— Да, говорил. Ну, что же, задачи вы получили, и это, хочу вам сказать, ещё не всё. Император дал распоряжение о выделении дополнительных денег, но средств выделили вполовину меньше запрашиваемых, так что, нам не приходится особо обольщаться по этому поводу. Тем не менее, суммы нам выделили, а значит, приступаем к работе. Первым делом деньги пойдут на наём агентуры среди числа студентов, там возникают самые боевые настроения, да и вообще, много чего интересного происходит в их среде, так что, имейте это в виду. И особый упор мы сделаем именно на них. Поэтому, готовьтесь, господин поручик, через неделю на счёт вашего отдела будут перечислены определённые суммы, с помощью которых вы и начнёте вести работу, а также наймёте дополнительных филлеров для наружного наблюдения.

— Есть, Ваше превосходительство!

— Хорошо, вы можете быть свободны, через две недели жду от вас доклад.

— Есть! И, щёлкнув каблуками, Радочкин покинул кабинет начальника.

На следующий день у Радочкина была запланирована встреча со следователем сыскного отдела Кошко, которая и состоялась в положенное время.

— Ну что, Ростислав Игоревич, выделили вам деньги? — сразу задал волнующий его вопрос Кошко.

— Да, Дмитрий Анатольевич, выделили, к сожалению, намного меньше, чем планировалось.

— Понятно, я так и подумал. Денег нет, но вы держитесь.

— Точно так, но деньги есть. На студентов выделили в полной мере, так что, можно довольно сносно платить за получение любых сведений.

— Отлично, это совсем другое дело, я уже подобрал несколько подходящих кандидатур.

— Будьте любезны, озвучьте их.

— Минутку!

Кошко достал из кармана изрядно измусоленный листок, на котором химическим карандашом были намалёваны какие-то нечитабельные каракули, но таковыми они являлись для других, а для самого Кошко вполне себе понятные. Водя пальцем по весьма небогатому списку, он стал перечислять фамилии внимательно слушавшему его поручику.

— Тэкс… ну, и можно попробовать склонить к сотрудничеству Фёдора Дегтярёва.

— Дегтярёва? Сомневаюсь. Этот не станет, слишком честолюбив и…

— А из чувства мести? — мягко перебил поручика Кошко.

— Нет у него никакого чувства мести, защищать себя он готов, а вот мстить — не его удел.

— Ладно, тогда самый перспективный из всех перечисленных — это Ефим Трутнев, из мещан, по уши погрязший в карточных долгах. Впрочем, по последней информации их ему списали, естественно, не за просто так. Оказал он какую-то весьма солидную услугу своим кредиторам.

— Гм, я, кажется, догадываюсь, какую, если знать фамилии его кредиторов.

Кошко назвал.

— Ага, тогда всё ясно.

— Мне тоже, Ростислав Игоревич, берём его в оборот?

— Берём. Когда?

— Предлагаю через два дня. У них сейчас каникулы, и он захаживает в один игорный клуб, там у меня всё схвачено, есть свои люди, они его и подведут к нам. Можно даже сыграть с ним на деньги, умеете играть в покер, Ростислав Игоревич?

— Я предпочитаю преферанс. А почему именно покер, ведь подобные типы играют только в очко или во что-нибудь подобное? Высокоинтеллектуальные игры, где надо много думать и долго сосредотачиваться, не для них.

— И что же вы такого плохого мнения о нашем будущем подопечном, Ростислав Игоревич? Он умеет играть во всё, но предпочитает играть, как вы справедливо заметили, в более короткие по времени и высокодоходные игры, правда, в тех клубах, которые он посещает сейчас, такие игры не в ходу, а там, где играют, он больше не ходок.

— Почему-с?

— Морду бьют-с, причём сразу, да так, что неделю ходить с фингалом, вот и не предпочитает.

— Угу, знаково.

— Ну, как есть.

— Хорошо, я целиком доверяю вам в этом вопросе. У вас есть план действий по его вербовке?

— Я вам уже рассказал его. Он обязательно попытается смухлевать, ему дадут выиграть, потом поймают на этом, ну, а дальше он сыграет с нами, в отдельном кабинете.

— Одобряю. Куда и во сколько мне нужно подойти?

— В заведение «Кок и Ос», в полшестого вечера я буду вас ждать там. На входе скажите, что пришли к товарищу Драму. Это буду я, вас проведут ко мне, и я вам расскажу, что мы станем делать дальше.

— Хорошо, я окажусь там к назначенному времени.

— Жду-с.

В двадцать минут шестого поручик, одетый в модную одежду столичного хлыща, вошёл в зал клуба «Кок и Ос». Им оказалось полуподвальное помещение на одной из центральных улиц столицы, затерявшееся глубоко во дворах. Казалось бы, вот рукой подать до широких и шумных проспектов, где постоянно ходят целые толпы народа, ездят автомобили, несутся извозчики, а сто́ит завернуть буквально за угол, пройти несколько дворов, и сразу попадаешь как будто в другой мир, и в другую атмосферу.

Поручик оценил и неухоженный колодец небольшого двора, и обшарпанные, видавшие лучшие времена, стены, и очень удобный для воров узкий и длинный туннель выхода на улицу. Сам клуб сиял квадратной и яркой в зелёно-красно-чёрных тонах вывеской над отдельным входом. Этот вход, скорее всего, переделали с чёрного или дворницкой.

Снег вокруг входа оказался истоптанный, со следами разного цвета грязи, но характерных жёлтых пятен или багровых следов не наблюдалось, значит, клуб более или менее приличный, и внутри есть все удобства, а разборки, дабы такие и имелись, происходят либо сразу в нём, либо, что вероятнее, далеко за пределами этого двора.

Средней паршивости клуб, не отстой, и не элита, как раз такой, который и нужен, чтобы дела-делишки разные мутить и перед законом не отсвечивать. Понятно теперь, почему Кошко этот клуб выбрал, наверное, и владелец у него на крючке, без этого никак, иначе подставят, как цыплёнка. И будут песенки потом петь анархические.

Вспомнив об анархистах, поручик посмурнел, он знал только то, что по всей стране готовятся теракты, спонсируемые одной из зарубежных стран, а то и сразу несколькими, больно Склавская империя им мешает, а вернее, запасы её эфира. М-да… и он нажал на вычурный дверной звонок.

Через несколько секунд дверь распахнулась, и на пороге появился мощный коренастый мужик с длинной окладистой бородой и стрижкой а-ля горшок. Вид имел угрюмый, под стать своим мощным кулакам, этакий эталонный вышибала.

— Куда?

— В клуб, — кратко сказал поручик.

— Бумагу!

— Какую бумагу, меня Драм пригласил⁈

— Ааа, понял. Никита⁈ — могучий рык неотёсанного деревенщины достиг ушей крутившегося неподалёку отрока, отчего тот чуть не подпрыгнул и сразу бросился к ним.

— Отведи его, к Драму пришёл.

— Сию секунду, следуйте за мною.

Поручик кивнул и проследовал за мелким шнырём, тот провёл его в маленькую комнатку, о существовании которой сложно было догадаться, если заранее не знать. Здесь провожающий его и оставил, наедине с Кошко, который в это время вальяжно развалился в кожаном, но изрядно протёртом кресле, и пускал в высокий потолок сизые кольца табачного дыма из мелкой, орехового дерева трубки, с изображением морды льва.

Одет он оказался в костюм тройку, но небрежного вида, так как костюм хоть и обладал некоей презентабельностью, но был весьма потёртый. На соседнем стуле лежала неаккуратно брошенная шапка пирожком из плотного войлока.

— Как я вам?

— Неплохо выглядите, Дмитрий Анатольевич, совсем неплохо.

— Ну, и вы, я смотрю, мужчина презентабельный и хлёсткий, кстати, вам отлично идёт этот пиджак.

— Шил на заказ.

— У своего портного?

— Что вы, у портного нашего отделения.

— Ну-да, ну-да, как я сразу не догадался о том. Ну, что же, вы готовы побеседовать с молодыми людьми? И, кстати, в карточные игры умеете играть, а то я забыл о том спросить в прошлый раз.

— Умею и достаточно хорошо.

— Отлично, это вам плюс в копилку умений, а я вот на досуге фокусами балуюсь, — и Кошко, подхватив со стола лежащую немного в стороне колоду, раскрыл её и стал творить с ней всякие выкрутасы. То тасовал самым невероятным образом, то мешал так, что глаз не мог уследить за всей колодой, то доставал любую из называемых карт всего лишь одним движением. В общем, изволил шулерствовать.

— Каков наш план действий? — понаблюдав, спросил поручик.

— Трутнев уже здесь, мы выйдем, когда нужно, точнее, его пригласят уже сюда, вместе с ним придёт и приглашающий, когда игра подойдёт к концу, он уйдёт, а мы останемся.

— Во что будем играть?

— В покер. Вот колода, ваше дело играть, как получится, постарайтесь не проигрывать, это важно. Вы играете сами за себя, помогаете создавать честную атмосферу.

— Я понял.

— Что же, тогда ждём-с. Курить будете?

— Нет, спасибо, я на работе стараюсь не курить.

— Ваше право, — пожал плечами Кошко и, постучав трубкой о пепельницу, набил её новым табаком и, раскурив, пустил дым кверху.

— Я тут вспомнил об одной вашей кандидатуре, — немного помолчав, сказал Радочкин

— О какой?

— О Дегтярёве.

— Да, помню, и почему вспомнили?

— Вы знаете, что у него весьма редкий и необычный дар?

— Слышал, но не вникал особо.

— Так вот, он умеет воспроизводить всё, что видел, и не только. Может показать в воздухе любую картину, даже придуманную им самим, и более того, я сейчас с вами поделюсь конфиденциальной информацией, надеюсь на обоюдный обмен ею же.

— Безусловно, — тут же отреагировал Кошко.

— Дегтярёв умеет использовать своё умение в качестве противодействия другому дару, пока ещё очень плохо, но, судя по отчёту профессора, которого чуть не убили, уже весьма эффективно. Это редкость, и он может нам помочь, хоть и не в качестве стукача или наушника, на это он не согласится, а в качестве помощника. Весьма перспективный в этом плане юноша.

Кошко, внимательно выслушав новую информацию, задумался, но не успел дать ответ, как в дверь постучали. Громко сказав «войдите», он тем самым впустил двух новых персонажей. Первым оказался ничем не примечательный мужчина среднего возраста, одетый в обычный плохонький костюм, а вот вторым оказался их клиент.

Среднего роста, довольно щуплый, но жилистый, чуть лопоухий, с немного бегающим, но цепким взглядом человека, побывавшего в разных ситуациях, он сразу привлёк себе внимание Радочкина.

— Зиновий Гердтович, вот, привёл к вам человечка, хочет сыграть с вами, но ставки просит делать небольшие, — сказал сопровождающий Трутнева.

Кошко, пустив к потолку очередной клуб сизого дыма, ответил.

— На мелкие, так на мелкие, главное ведь — игра, а не деньги.

— И то правда. Проходи, Ефим, садись, сыграем, — подтолкнул первый человек Трутнева и спокойно уселся сам, выдвинув из-за стола крепкий стул.

Трутнев повёл головой, рассматривая Радочкина и Кошко, оба состряпали разные маски, которые, видимо, успокоили Трутнева, и он тотчас подсел к столу.

— Мешай колоду, — подтолкнул к нему карты Кошко, — твоя рука — владыка!

Трутнев схватил колоду, перетасовал её несколько раз, у него загорелись глаза, а движения рук, сначала лихорадочные, постепенно становились более плавными, пока он окончательно не успокоился и не стал разбрасывать карты всем игрокам. Игра началась и продолжалась часа два.

Нет смысла описывать все перипетии её начала, середины и, собственно, конца. Трутнев сначала то выигрывал, то немного проигрывал, пока в середине не сорвал большой куш и дальше стал играть с невообразимым азартом, сорвал второй куш и-и-и… и проиграл сразу, и всё, оставшись в небольшом минусе. Только тогда он пришёл в себя и взглянул на часы, висевшие на стене.

— Ровно два часа я продержался, — сказал он вслух.

— Всё, мне пора, время, — сказал мужчина, который привёл сюда Трутнева, и так как он оказался не в проигрыше, то тут же покинул комнату, даже не обернувшись на Ефима.

— Ну, что же, молодой человек, вы мне должны пять злотых, играли мы с вами долго, всё было честно, вы неоднократно выигрывали, но, в конце концов, проиграли. Такова фортуна-фортунато, — сказал Кошко.

— Гм, у меня в наличии есть только два злотых, — замялся Трутнев.

— Два злотых? Прекрасно, но мало. Отсюда люди выходят либо полностью рассчитавшись, либо не по своей воле, это же Кок и Ос, или правильнее, просто Кокос.

— И что это значит? — набычился Трутнев, глаза его забегали, а мозг, видимо, начал лихорадочно обдумывать, как быстро слинять из не слишком приветливого заведения.

— Сбежать не получится, что бы вы там себе не думали, молодой человек. Здесь нет обычного чёрного хода, а единственный выход надёжно охраняется. И как это вы, господин хороший, пришли в игорное заведение всего с двумя злотыми в кармане?

— Я надеялся на выигрыш, — Ефим Трутнев всё ещё не оставлял свою мысль сбежать, что открыто читалось на его лице, отражаясь в глазах и мимике. Нет, постороннему человеку это оказалось бы невдомёк, но двум следователям, одному по уголовным делам, другому — по политическим, такое желание читалось сразу и ясно.

— Не надо нервничать, гражданин Трутнев, — Кошко вынул из внутреннего кармана ксиву и небрежно бросил её на стол перед Ефимом. — Читайте, молодой человек, вам полезно знать, с кем имеете дело, а то, боюсь, что насовершаете всяких неблаговидных поступков, а нам потом с вами валандаться. А не хотелось бы.

Трутнев впился взглядом в синее удостоверение, и, подхватив его со стола, открыл. Несколько минут он читал, беззвучно шевеля губами, как будто не про себя, а вслух, потом завис и, наконец, положив документ обратно на стол, посмотрел на Кошко уже совсем другим взглядом.

— Что вы от меня хотите?

— А вы не догадываетесь?

— Нет.

— Ну, как же, вы очень хитрый и умный молодой человек, уже изрядно покрутились в различных кругах общества. Вот, скажем, в закрытых карточных клубах, в которые не каждый вхож, а вы там частый гость.

— Не посещал я никакие клубы, — глухо ответил Ефим.

— Ну, как же, у меня всё записано. 10 октября вы посетили клуб «Кларет», 15 числа того же месяца — клуб «Чарджоу», ещё через десять суток — клуб «Невский». У вас имелись обширные долги, но в некий день и некий час их у вас внезапно списали, а вход в данные клубы закрыли, интересно, почему?

— Я выиграл, закрыл долги и решил больше не посещать их, там одни аристократы и богатые купцы трутся, а я не такой, я бедный, вот с ними и разругался.

— О, я вам охотно верю. Уж снобов среди этой категории людей я встречал предостаточно, но здесь есть один небольшой нюанс. Вы оказали какую-то услугу, по моим сведениям, после чего на вас закрыли глаза, а долги списали. Не скажете, какую именно?

— Это не ваше дело!

— Я бы так не сказал, — Кошко усмехнулся и несколько раз сильно затянулся, выпустив в потолок табачный дым. — А, впрочем, вы правы, господин студент первого курса факультета водного и железнодорожного транспорта. И вы даже не представляете, насколько. Это действительно не моё дело, я сыщик уголовного сыска, а вы якшаетесь с политическими и оказываете услуги агентам иностранных разведок, а это уже совсем другая статья, не относящаяся ни к растратам, ни к долгам. Берите выше — это… измена государству.

— Нет! — вскочил Ефим. — Вы всё врёте! Я не изменял, я ничего не сделал. Да, я играл в карты, меня попросили рассказать и помочь, я рассказал и помог, и всё на этом.

И здесь поручик догадался, какую услугу и кому оказал Ефим. Он помнил все обстоятельства дела с Дегтярёвым, а также внимательно изучил его итоги, и истина внезапно открылась ему в полном виде.

— Это вы украли форменное пальто Фёдора Дегтярёва, гражданин Трутнев?

— А⁈ — Ефим стал стремительно бледнеть, глаза его заметались, он привстал и вот-вот выпрыгнул бы из-за стола, если бы не мгновенная реакция Радочкина. Револьвер буквально прыгнул следователю в руки из внутреннего кармана его просторного пиджака, и железный ствол недвусмысленно уставился в лицо Ефиму.

— Сядьте обратно. С вами всё ясно. Сбежите, мы вас всё равно поймаем, но уже с большими и очень неприятными для вас последствиями.

Увидев наставленный на него револьвер, Ефим сдулся, он побледнел ещё больше и медленно осел обратно на стул, положив на стол руки.

— Что вам от меня надо?

— Ничего особенного, хотим нанять вас в качестве нештатного сотрудника, — ответил поручик, — с соответствующим жалованьем и помощью. Если вы подпишете с нами контракт на данное поручение, то станете получать небольшое постоянное жалованье и премии за каждую весомую информацию о том, что происходит в стенах вашей академии, а также в той среде, где вы вращаетесь. Да и о ваших бывших друзьях мы тоже хотим многое услышать. Не сомневаюсь, что вы знаете о них даже больше, чем мы.

— Вы хотите сделать меня стукачом?

— Фу, как некрасиво вы выражаетесь. Стукачи, да будет вам известно — это люди, что передают информацию заинтересованному лицу за вознаграждение, то есть нештатные агенты, а мы предлагаем вам стать штатным агентом и подписать с нами договор, а значит, работать на империю, а не против неё. Это называется — контрразведка, а не стукачество. Да и пока от вас не требуется ничего сверхъестественного, достаточно просто уведомлять нас о настроениях среди студенческой молодёжи, ну и ещё что-нибудь для нас интересное. Кроме того, вы сможете построить себе карьеру в будущем, опираясь на нашу помощь в настоящем. Поедете туда, куда вам будет угодно, сможете занять ту должность, которая окажется удобна как вам, так и нам, и помимо своей обычной зарплаты инженера с даром, сможете получать и вторую. А ещё у вас, учитывая наличие дара, появится возможность заслужить и звания, если, конечно, захотите перейти в жандармы. Это всё учтётся обязательно…

Поручик, закончив говорить, немного помедлил и кинул взгляд на Кошко, который всё это время невозмутимо курил и улыбался себе в усы, попыхивая трубкой с вырезанным на ней львом. Трутнев молчаливо слушал, ожидая продолжения.

Кошко понял, что Радочкин передал ему слово и сказал.

— А ещё я научу всяким шулерским штучкам, чтобы тебя больше не могли обыграть в карты. Ты узнаешь много секретов, которые используют профессиональные шулера, и станешь готов к настоящей игре. Возможно, я научу тебя и их приёмам, но это в будущем.

Ефим пометался взглядом по лицам своих собеседников и смирился.

— Я не хочу.

— Да ладно тебе, — продолжил Кошко, — это ты сейчас пойман в сети, а получишь деньги и всё забудешь. Вот тебе небольшой аванс для начала, ты подумай до завтра и приходи ко мне по адресу: Сторожевой переулок, дом 2, комната под номером 12. Она находится на втором этаже, тебя проведёт привратник, скажешь, что ко мне. Завтра я там буду с двух часов пополудни до четырёх часов дня. В другое время не приходи, никто тебя не встретит и не примет.

Ефим посмотрел на бумажку в пять злотых, но так и не решился её взять.

— Бери, — сказал ему поручик, — это уже твои деньги. Если расскажешь что-нибудь интересное про Блазовского и его компанию, то получишь ещё столько же, ну, и насчёт поддержки я не шутил. Я из жандармского управления, решив все вопросы с уголовным сыском, пойдёшь ко мне. Задачи ставить тебе буду тоже я, отчитываться станешь также мне, ну и остальное узнаешь позже. Учти, работать надо на политический сыск, а не на уголовный. Это совсем другой уровень.

— Хорошо, — решился Трутнев, — что вы хотите узнать?

— Да рассказывай всё, с самого начала: как познакомился, какие дела вёл, как в долги попал, ну и дальше, по порядку.

Ефим на минуту задумался, а потом стал говорить. Рассказывал он очень долго, но его никто не перебивал, лишь задавали уточняющие вопросы. Записей тоже никто не вёл.

Кошко, несмотря на свой затрапезный вид доброго Чеширского Кота, обладал феноменальной памятью, а Радочкин, хоть и не имел такого рода достоинства, зато обладал даром, благодаря которому ему и не требовалось запоминать всё дословно, он хорошо ощущал правильность и правдивость каждого сказанного слова. Кроме того, его память была просто натренирована, и по возвращении к себе в кабинет, он скрупулёзно записал всё, что рассказал Трутнев, в части его касающейся.

Внимательно выслушав своего нового агента, поручик убрал револьвер, который всё ещё держал в руках, обратно во внутренний карман, а вместо него достал бумажник.

— Я думаю, Дмитрий Анатольевич, премию этот гражданин заслужил.

— Согласен, — кивнул в ответ Кошко, — но пока небольшую.

— Понял, вот ещё пять злотых, любезный юноша. В сумме вы сегодня выиграли пятнадцать злотых.

— Почему пятнадцать, когда вы мне заплатили только десять? — вскинулся в ответ Ефим.

— Как почему? — усмехнулся Радочкин, — а долг в пять злотых?

— Вы шулерствовали.

— Это несерьёзный разговор, господин Трутнев.

— Гм, — Ефим ничего не стал доказывать и молча взял деньги. Две красненькие купюры с изображением Павла Первого тут же исчезли в его кармане.

— Я приду.

— Ждём-с, — улыбнулся Кошко.

— Я могу идти?

— Можете. Афанасий!

В комнату тут же просунулась голова того, кто привёл Трутнева.

— Проводи человека на выход, он свободен.

— Слушаюсь, — и, поманив за собой Ефима, голова исчезла.

Трутнев поднялся и быстро вышел из комнаты.

— Ну, что же, Ростислав Игоревич, вербовка, я считаю, прошла успешно.

— Надеюсь, но рыбка ещё не попалась до конца в сети, и может выскользнуть.

— Того, что он тут нам наговорил про своих бывших друзей, уже хватит, чтобы оказаться лунной ночью подо льдом Невы. Он не понимает, с кем связался, и не поймёт, пока не узнает от нас больше. Видимо, он показался для своих «друзей» слишком незначительным, и они решили пока всё оставить, как есть, но в дальнейшем они о нём вспомнят.

— Возможно.

— Так и получится, помяните мои слова, господин поручик.

— Хорошо, Дмитрий Анатольевич, но мне пора, я вам позвоню.

— Звоните, мне передадут о том, если вы вдруг не застанете меня на месте. А я ещё немного здесь побуду, дела-с уголовные.

— Понимаю, — Радочкин крепко пожал руку Кошко и уже почти ушёл, когда вспомнил, что не получил ответа на последний вопрос о Дегтярёве.

— Дмитрий Анатольевич, так что вы думаете о Дегтярёве?

— Что я думаю⁈ Учить его надо, и учить разному, его удел — не инженерное дело, и не военное, а разбираться в вашей кухне, да помогать нашим советом, но для этого ему придется пережить множество неприятных историй и где-то отучиться, что даст ему специфические навыки, которыми владеете, скажем, вы. Поэтому я пока ума не приложу, что с ним делать.

— Понятно, я подумаю над вашими словами. Всего хорошего! — и поручик ушёл.

Глава 12

Покушение

И вновь я стою на железнодорожном вокзале Крестополя, держа под руку любимую маму. Морозно, редкий, крупитчатый, белый снежок сыплется сверху, как манна небесная, устилая бетон перрона и каменную мостовую перед вокзалом ровным слоем мягкой снежной пыли.

Люди и лошади с повозками оставляют на ней разнообразные вмятины, тут же изгаживая и расчёркивая белое полотно следами и отпечатками колёс и шин. Машин в Крестополе всегда имелось немного, и только вокзал иногда становился их сборищем, но ненадолго, когда отходил павлоградский поезд или московский, во всё остальное время вокзал замирал и жил своей тихой и незаметной для большинства жителей города жизнью.

— Сынок, ты письма отправляй почаще. Телеграммы дорогие, поэтому пиши мне каждый день!

— Хорошо, матушка, каждый день не обещаю, но постараюсь писать раз в две недели.

— Спасибо, сынок! — мать приникла ко мне, отчего мне пришлось наклониться.

Некоторое время матушка стояла, прижавшись ко мне и спрятав лицо на моей груди, потом отстранилась, вытирая слёзы, часть из которых всё равно осталась на моём форменном пальто.

— Будь осторожен, я переживаю за тебя, — сказала мать, перекрестив меня, шепча при этом какую-то молитву.

— Всё будет хорошо, матушка.

— Да, сынок, когда я рассказала, что ты получаешь именную стипендию, все так удивились, так удивились. А ещё мне Матрёна Савицкая сказала, что у неё как раз дочь на выданье, и если сможешь выучиться, то она будет рада отдать за тебя свою дочку.

Я скривился. Видел я эту её дочь: среднего роста, крепко сбитая фигура, на лицо приятная, но мне совершенно не интересная. К сожалению, мне уже есть с кем её сравнивать, да и толку. Всё это разговоры в пользу… да в ничью пользу. А ещё озвученные условия: «Если сможешь выучиться…», а если не сможешь, то и не нужен, получается? Хороша любовь! Если я закончу, то мне эта Савицкая и не нужна, даже не знаю, умная она или дура.

С одной стороны, с дурой проще жить, но с умной, конечно, интереснее. А здесь ещё даже речь о помолвке не идёт, а уже условия выставляют, «если закончит…». Да и деньги нужны, хотя о том я не задумывался особо, чувствовал, что найду себе заработок сам, не завязываясь на приданое невесты. А вот подходящую девушку найти — это сложно. Впрочем, не до того мне пока.

Мои мысли прервал басовитый гудок готовящегося подойти к перрону пассажирского поезда, а через пару минут показался и сам паровоз. Цилиндрическое туловище с сильно выдвинутым вперёд гербом Склавской империи в виде двуглавой совы прибыло первым на вокзал. Недаром Склавскую империю за глаза называли совиной обителью. А по моему мнению, это даже лестное название.

Паровоз доехал до конца перрона и остановился, окутавшись при этом клубами белого пара. Лязгнули буфера, щёлкнули замки на дверцах вагонов, спустились выдвижные лесенки, и я заторопился к своему вагону.

— Пиши, сынок! — крикнула мне вслед матушка, я махнул ей рукой и, отдав билет кондуктору, вошёл в вагон.

И вскоре вновь застучали колёса, а мимо поплыли замёрзшие полустанки с одинокими смотрителями в длинных форменных синих шинелях. Городки да выселки, между бесконечным однорядьем полей, лесов и рек.

Со мной рядом, на противоположном диване ехал чиновник по какой-то своей надобности, разговаривал он больше с другими пассажирами, чем со мной, да я к нему и не приставал. Ел я, в основном, в ресторане, да временами покупал что-нибудь на больших станциях, уж здесь выбор всегда имелся отменный. Бойкие девушки и парни, либо не менее бойкие старики и старушки втюхивали пассажирам горячие пирожки с пылу, с жару: румяные и сдобные, с грибами, печёнкой, с сушёной вишней али малиной. Предлагали и пончики на меду, шаньги и горячий сбитень. Всё, что угодно душе любого путника, и всё свежее, очень вкусное.

Отдельно торговали сушёной рыбой, и пиво недалече в магазинах стояло, да своё, а не иностранщина. Но так как на улице стояла зима, а не знойное лето, его мало кто покупал, а мне и вовсе интереса к тому не имелось. Я покупал сбитень погорячее да пирожков кучу, плюс колбасы или хлеба свежего краюху, и оказывался сыт на полдня, а вечером или в обед ходил есть в вагон-ресторан.

Поездка оказалась спокойной. Поезд шёл чётко по графику, никто не предпринимал попыток пустить его под откос, попутные пассажиры никакого интереса ко мне не проявляли, так же, как и я к ним. Поэтому вскоре благополучно я и доехал до Павлограда.

Столичный вокзал встретил меня привычной суетой и сумбуром большого города. Все куда-то торопились, спешили, опаздывали, неслись и наталкивались друг на друга.

Лишь степенно шествовали носильщики, на холщовых серо-белых фартуках которых, надетых поверх форменных сюртуков, красовались огромные бляхи. Они толкали перед собой полную или пустую тележку с вещами приехавших. Суетились мальчишки, зыркали немногочисленные воры-карманники, в общем, ничего не изменилось за две недели моего отъезда, да и не могло поменяться.

Счастливо обойдя и тех, и других, я вышел к площади, но решил не брать извозчика, а направил свои стопы на соседнюю улицу, где находилась стоянка городского трамвая, там, дождавшись нужного номера, я доехал на нём до академии. На входе в общежитие мне повстречался комендант.

— О, Дегтярёв, приехал уже!

— Да.

— Там от вас Ефим Трутнев съехал, просил меня, чтобы я ему другую комнату выделил, да и многие съехали: кто квартиру снял, кто к родственникам, кто в другие комнаты переехал, вместо выбывших, так что, будете вдвоём теперь с Биттенбиндером жить. Рад?

— Конечно!

— Ну и хорошо, ты парень правильный, обращайся, если нужно что.

— Спасибо.

— Ладно, бывай тогда.

В комнате оставалось всё так, как и прежде, только исчезла одна кровать, на которой спал Ефим Трутнев, видимо, комендант открывал комнату в наше отсутствие и лишнюю кровать забрал. В помещении сразу стало как будто больше места и, можно сказать, уютнее. Послезавтра начнутся занятия, завтра, скорее всего, приедет Пётр и Женевьева, и я смогу вновь увидеть её, хотя бы издали. Да, большего мне не позволят, ну хотя бы так. Начнётся учёба, и я постараюсь на какое-то время не думать о ней.

Сейчас же все мысли в моей голове занимала лишь она. Я вспоминал её лицо, глаза, тонкий стан, охваченный модным пальто, кокетливо надетую меховую шапочку, её горделивую улыбку, посадку головы. Эх! С великим трудом я отвлёкся от мечтаний и принялся разбирать вещи. Сердце буквально разрывалось от тоски, но ничего, поболит немного и пройдёт, а пока лучше озаботиться насущными проблемами.

Нужно разобрать вещи и готовиться к будущим занятиям. Учёба ожидается напряжённая, а летом нам пообещали практику на целый месяц, я надеялся, что она окажется интересной и полезной.

Завтра приедет Пётр, и мы с ним сможем всё обсудить, я уже и заскучал по другу, а то дома, кроме как с матерью, поговорить оказалось не с кем. Поездки к дальним родственникам ярких впечатлений мне не принесли, так и провёл весь отпуск, наедаясь и отдыхая. Надоело.

Как я и ожидал, на следующий день приехал Пётр.

— Федя! — пожал он мне крепко руку, после чего мы с ним обнялись, — как ты⁈ Смотрю, раньше меня успел приехать!

— Да, я, как всегда, самый первый.

— Ага, а где Ефим?

— Он съехал от нас, мне комендант сказал, и кровать его уже забрали.

— Ну и слава Богу! Нам же проще.

— Согласен.

— Слушай, у нас сегодня ещё просто море времени, давай по городу прогуляемся, заодно и поедим где-нибудь? Наша столовая всё равно закрыта.

— Пойдём.

Мы засобирались и через полчаса вышли из общежития. Поймав извозчика, поехали на нём в центр.

— Хорошо-то как! — вымолвил Пётр, оглядывая заполненные народом улицы.

— Хорошо! — подтвердил я.

Доехав до центра города, мы расплатились с извозчиком и дальше пошли пешком. На улицах люди неспешно прогуливались или ехали в различных экипажах. Работали все магазины, привлекая внимание покупателей яркими вывесками. Мягко светило солнышко, изредка пробиваясь сквозь плотную завесу туч, да сыпал мелкий снежок, то усиливаясь, то ослабевая. В общем, обычная погода — павлоградская.

Народу на улицах оказалось много, и мы, ничем не выделяясь, влились в толпу праздношатающихся людей. По дороге проносились экапаж за экипажем. Обдав нас выхлопными газами, проехали два автомобиля, локомобиль, и тут из-за поворота неспешно выехал эфиромобиль, старой модели, его корпус более всего напоминал карету, так называемый ландоле, из числа самых первых и самых дорогих версий.

Со временем хром и позолота потускнели, но эфиромобиль не стал от этого хуже, он просто стал другим, более экстравагантным и раритетным. На карете имелся даже герб одного из Великих князей империи. Очевидно, что в кабине этого экземпляра сейчас ехал кто-то из высших лиц государства.

Эфиромобиль промчался мимо нас и остановился далеко впереди, возле внушительного здания Сената, а мы как раз подходили к мосту через канал. Мы планировали перейти его и, выйдя на Сенатскую площадь, повернуть в сторону, где в конце улицы находился небольшой уютный ресторанчик с недорогими ценами, как мне сказал об этом Пётр, а ему — сестра.

Мы спокойно шли, неспешно разговаривая и оглядываясь по сторонам, и, казалось, ничего не предвещало беды. Но нам в очередной раз повезло впутаться в неприятности, и не сказать, что мы тому виной, просто так случились обстоятельства.

Когда эфиромобиль остановился недалеко от входа в здание Сената, к нему подскочил дежуривший возле дверей мелкий чиновник или дворецкий, и раскрыл дверь кареты, то бишь, ландоле.

Не спеша, и явно никуда не торопясь, оттуда вылез высокий человек в мундире высшего чиновника империи. С другой стороны машины также открылась дверка и появился адъютант. Прибывшим оказался Великий князь Ростислав Владимирович, по какой-то своей надобности решивший приехать в Сенат. Он вступил на мостовую, оглянулся на своего адъютанта, чтобы что-то ему сказать, и тут началось.

От небольшой кучки праздношатающейся толпы вдруг отделился один человек, по виду студент, или даже гимназист, и быстро зашагал в сторону Великого князя, на ходу доставая из внутреннего кармана своего шерстяного пальто мощный револьвер с коротким, словно обрезанным стволом. Подойдя ближе, он выставил оружие прямо перед собой и стал стрелять.

— Бах, бах, бах, — прогремели подряд три выстрела, но все они не достигли цели. Адъютант, тщедушного вида мужчина в очках, успел увидеть, как незнакомец достал револьвер и, вскинув руки, выставил перед великим князем воздушный щит. Пули, уже набрав скорость, попали в него и увязли, словно мухи в киселе, только что не барахтались, а, теряя последние крохи скорости благодаря силе инерции, продвигались по миллиметру вперёд, стремясь пробить щит, но тщетно.

Ростислав Владимирович среагировал немного позже. Террорист понял, что его усилия тщетны и, выпустив оставшиеся пули из револьвера, отбросил его и полез в карман, достав через несколько долгих секунд бомбу. Оставшиеся пули также застряли в воздушном щите, а вот бомба могла поставить жирную красную точку на всём, и тут великий князь показал, что и он тоже что-то умеет.

Он проделал небольшие пассы руками, и кружившийся вокруг снег быстро стал собираться в комок, а собравшись в одно целое, ударил в террориста со всего размаха. Удар оказался такой силы, что отбросил нападавшего назад и, потеряв равновесие, террорист упал. Рука его выпросталась из кармана, с зажатой в ней бомбой, выпустила её, и та, заскакав по мостовой, взорвалась с оглушительным грохотом.

Всё это произошло буквально на наших глазах за столь короткое время, что мы успели только остановиться да открыть рты, не зная, как поступить дальше. После первых выстрелов многочисленные прохожие бросились наутёк. Женщины с диким визгом, а мужчины молча бежали, куда глаза глядят, торопясь уйти с линии огня, а уж после взрыва бомбы немногочисленные оставшиеся смельчаки и зеваки, что застыли на своих местах, бросились на землю.

Эхо взрыва далеко прокатилось по окрестным улицам, отражаясь от стен высоких зданий и уходя в сторону Петровского залива. Оно же и заглушило звуки основного нападения, которое, видимо, и рассчитывало на нечто подобное. И тут откуда-то в сторону великого князя пошла волна пламени, сжигая всё на своём пути.

Адъютант и сам великий князь попытались её остановить, и общими усилиями им это почти удалось, когда откуда-то из окна сухо щёлкнул похожий на винтовочный выстрел, а за ним ещё один, но сделанный уже вовсе из неизвестного оружия. Ростислав Владимирович пошатнулся и упал на снег, лицом вниз, из-под его тела быстро потекла горячая кровь, что, дымясь на морозе, пробивала себе путь кровавым ручейком, застывая недалеко от тела и превращаясь в красный лёд.

— Убили! — выдохнул Пётр.

— Бежим! — крикнул я, но не от испуга, а для того, чтобы поймать убийц. Я сразу понял, что ни я, ни Пётр великому князю не поможем, да возле него уже стоял адъютант, он более компетентен, а вот за убийцами он не побежит, не сможет оставить великого князя.

— Куда⁈

— Ловить убийц!

— Ты с ума сошёл! У нас нет оружия.

Вместо ответа я подскочил к адъютанту и к водителю автомобиля, что кинулись помогать великому князю.

— Дайте мне оружие, я поймаю их!

Оба посмотрели на меня, как на сумасшедшего, и занялись оказанием медицинской помощи раненому. Поняв, что они не восприняли моё предложение всерьёз, я бросился к террористу, что стрелял и пытался кинуть бомбу. Он в это время лежал на мостовой и дёргался, не в силах самостоятельно подняться. Его не только приложило ударом, направленным великим князем, но и посекло осколками от собственной бомбы, но он ещё находился в сознании, заливая всё вокруг алой кровью.

«С ним всё ясно», — промелькнула у меня мысль, и я бросился, как коршун, к лежащему недалеко от него короткоствольному револьверу. Пётр остановился, он просто растерялся, не зная, на что решиться, а я не смотрел и вообще не говорил с ним, здесь каждый сам принимает решение, я ему не указчик и не старший.

Подскочив к револьверу, я схватил его и оглянулся на адъютанта, что мог подумать, что я тоже могу оказаться террористом.

— Я поймаю их!

Тот, взглянув на меня, только качнул головой в ту сторону, откуда раздались выстрелы, и вновь повернулся к великому князю, пытаясь спасти ему жизнь. Пётр также растерянно смотрел на меня, не зная, на что решиться, и тут я увидел краем глаза городового, который уже бежал в сторону предполагаемых убийц, стрелявших с окна одного из домов.

Не обращая внимания на агонию анархиста, а я не сомневался, что террорист им и был, я проверил револьвер. К сожалению, барабан оказался пуст, но не мог же убийца не брать с собой дополнительных патронов⁈

Защёлкнув барабан, я подскочил к террористу и стал искать в его карманах патроны, и они действительно обнаружились в левом кармане его пальто. Нащупав бумажную пачку, я с трудом вытолкнул её из кармана и бросился бежать вслед за городовым. Городовой вовсю свистел полицейским свистком, привлекая внимание всех прохожих и зовя на помощь наиболее храбрых из них, либо своих коллег, но пока безуспешно.

Конечно же, никто на помощь ему не пришёл, ведь каждый горожанин жил своей жизнью, которую считал ценнее всего, а уж бежать кого-то искать… этот кто-то может и убить, на такое сложно решиться, и я их понимал. Меня же охватил азарт преследования. Я даже не думал о том, что меня могут убить, просто решил, что надо поймать или хотя бы догнать этих убийц.

Мои ноги бежали быстрее, чем престарелого городового и, на ходу разрывая бумажную пачку с патронами, я отщёлкнул барабан револьвера и стал впихивать в его гнёзда толстые, бугрящиеся тупыми свинцовыми головками пуль, патроны.

Городового я догнал, когда уже успел вложить все шесть патронов в барабан и с явным удовольствием щелчком поставить его на место. Прокрутив для порядка и в угоду юношескому максимализму барабан, я оставил револьвер в руке.

Бежал я быстро, поэтому мне не составило никакого труда догнать полицейского. Городовой же, выпростав из кобуры огромный и старый револьвер какой-то американской марки, тяжело дышал, спеша добежать до заветного подъезда дома, из квартиры которого стреляли в великого князя. На вид городовому могло быть лет сорок, возможно, и больше. Он бежал один, спешил навстречу со смертью, так как врагов имелось двое, как минимум, но он не боялся, стремясь выполнить свой долг. Я догнал его недалеко от нужного подъезда.

— Я с вами! — крикнул я ему.

— А⁈ — запыхавшийся городовой оглянулся на меня, мигом узнав во мне студента.

— Зачем? Там убить могут. Хватит и меня одного, а то ещё и за тебя отвечать, студент!

— У меня револьвер террориста есть, я вам помогу, а то одному не справиться, убить могут, — вернул я его же слова.

— А, ну давай, они, кажись, с третьего этажа стреляли, да ходу дали, наверняка. Я наверх, а ты ищи чёрный выход, долго мы, поди, сбежали они.

— Посмотрим, — ответил я и пошёл вслед за ним.

Городовой, с револьвером наголо, полез по лестнице наверх, а я взглянул в окно и увидел, как к нам бегут уже трое полицейских и кто-то с ними, но им ещё долго бежать. Надо торопиться, а то убийцы уйдут. «Ух, я щас их», — вспыхнул во мне глупый азарт, и я бросился искать чёрный выход.

Дверь, ещё, подсобка, короткий коридор, и вот очередная дверь. Она оказалась не заперта, и я рывком распахнул её, чтобы буквально вывалиться в узкий колодец двора, из которого вёл только один выход в сторону низкой арки ворот, закрытой железной решёткой.

Во дворе никого не оказалось, но в последний момент я рассмотрел, как кто-то мелькнул с той стороны ворот и сразу же скрылся за поворотом. Не мешкая, я бросился вслед и уже перед воротами почувствовал, как говорится, спиной, что мне грозит опасность, и оглянулся.

На козырьке первого этажа чёрного входа стоял человек, одетый в короткое шерстяное пальто и кепку, так глубоко надвинутую на лицо, что рассмотреть его не представлялось никакой возможности, даже если бы я стоял намного ближе. И этот человек целился в меня из какого-то оружия, больше всего напоминающего обрезанную винтовку.

Одного мимолётного взгляда хватило понять, что жизнь моя висит буквально на волоске, и ещё мгновение, и её смогут оборвать. Осознание грозящей опасности подстегнуло организм и, отчётливо понимая, что не успеваю, я не нашёл ничего лучшего, чем свалиться резко на землю, одновременно поднимая силой своего дара завесу из снега, грязи, мелких камней и осыпавшейся за зиму стенной штукатурки.

Грохот выстрела всколыхнул воздух мёрзлого внутреннего двора, отдался эхом от стен, вернулся, оглушив всех, кто его услышал, и второй волной проник через тоннель под аркой выхода. Пуля просвистела гораздо раньше, разметав в клочья весь собранный мною снежно-грязевой щит и, немного изменив направление, ударила в стену арки, раскрошив штукатурку. Отбив от массивного кирпича изрядный осколок, она успокоилась внутри стены, застряв в ней.

Убийца понял, что пуля не достигла цели, тут же рывком передёрнул затвор, дослав патрон в патронник, и вновь вскинул ствол, направив его на меня. Я лежал, затаив дыхание, считая мгновения своей жизни, время для меня почти остановилось, мелкие снежинки и пыль от развеянного пулей щита ещё не успели осесть на стены и землю, когда я медленно, как мне казалось, поднял револьвер и, отведя курок назад, нажал на спусковой крючок.

Грянул выстрел, барабан прокрутился, подставляя очередную камеру с зажатым в ней патроном под удар бойка, и я вновь нажал на спуск. Короткое дуло содрогнулось и выплюнуло вторую пулю, которая так же, как и первая, попала неизвестно куда, отрикошетила от стены и, взвизгнув, умчалась в сторону, но я этого не слышал, а нажал третий раз на спуск.

Убийца после первого выстрела машинально пригнулся, после второго — отшатнулся и нажал, в свою очередь, на спуск, но третий выстрел из револьвера сбил ему прицел, и пуля, чиркнув возле меня, умчалась в арку, всколыхнув воздух тёплой волной. Счёт пошёл буквально на секунды, и тут мой противник принял другое решение: он спрыгнул с козырька и, на ходу передёргивая затвор, открыл дверь чёрного входа и исчез за ней.

Глава 13

Развязка

Как только убийца исчез в проёме, я вскочил на ноги и бросился к двери, сжимая в руках револьвер, но как только я до неё добежал, мужество покинуло меня. Я только сейчас осознал: у меня есть только три патрона в револьвере и одна жизнь, и я совершенно не знаю, что мне делать дальше. Пётр остался рядом с князем, наверное, он принял полностью правильное решение, а я погнался невесть зачем, не понимая, что ставлю под угрозу свою жизнь и, по факту, ничем не смогу помочь, потому как бесполезен.

Нет у меня ни нужных умений, ни хороших навыков стрельбы, да и морально я оказался не готов, что понял только сейчас. Страх холодным душем обрушился на мою голову, мигом остудив и отрезвив, заставив посмотреть на произошедшее совсем с другой стороны. Несколько секунд назад я был буквально на волосок от гибели, и снова подвергать опасности свою жизнь я решительно не хотел. Но что же делать, ведь я не трус, а городовой остался один наедине то ли с одним убийцей, то ли с двумя. Убежать — значит бросить его на произвол судьбы.

Я оглянулся на задний двор, пытаясь принять единственное правильное решение. Пока мы здесь разбирались, первый из нападавших уже давно скрылся и бежать за ним бессмысленно, оставалось только одно: либо уходить, либо помогать городовому, если того ещё не убили. В подтверждение моих мыслей в доме грохнул выстрел, но не рядом с дверью, а в глубине здания и, кажется, где-то сверху.

Страх ледяной хваткой сжал моё сердце. Ну, нет, не получится! Решившись, я распахнул дверь, одновременно отпрыгивая в сторону. За ней никого не оказалось, и я ринулся внутрь, пытаясь на ходу сообразить, куда бежать дальше.

Сверху послышались ещё два выстрела, судя по всему, стреляли из револьвера. Я хоть и не слышал, как стреляет револьвер городового, но судя по звукам, это не оружие убийцы, значит, стрелял городовой или кто-то другой.

Выставив револьвер прямо перед собой, я стал осторожно идти вперёд. На лестничной клетке оказалось пусто, а вот с последнего этажа бухнул ещё один выстрел, и тут же послышался досадливый возглас.

— Не попал, но ничего, сейчас тебя всё равно прищучат.

Голос принадлежал городовому, его я сразу узнал и, уже не таясь, побежал наверх. Это действительно оказалось так: городовой стоял у окна лестничной площадки и, раскрыв его, палил с револьвера, целясь в кого-то. В кого именно, я со своего места не видел.

Заслышав мои шаги, городовой оглянулся.

— А, это ты, студент⁈ А я думал тебя того, убили уже, дурака, а ты жив, оказывается.

— Меня дар спас.

Слово дурак я пропустил мимо ушей, так как и сам это сознавал.

— Ааа, понятно. Повезло тебе. Это он от тебя бросился обратно? А я в квартиру одну как раз ворвался в это время, хотел проверить, может, кто есть, оказалось — никого, а тут он мимо меня и пробежал. Выстрелы услышал, да не понял, откуда, пока смотрел в окно, пока выскочил из квартиры, а он за это время на чердак взобрался и через него ушёл.

— А в кого вы сейчас стреляли?

— Так в него и стрелял, отсюда видно крышу соседнего здания, там он мелькнул, но далеко, промахнулся я, наверное. Ничего, найдут его, вон наши ребята уже бегут, сейчас всё оцепят, если ранен, то поймают всё равно, если же нет, тогда сложнее будет. Ты молодой, беги на чердак, я туда один не полезу, посмотри, что там, может, обронил чего этот гад, только сразу мне говори. И револьвер убери в карман, когда обратно станешь спускаться, а то наши же тебя и пристрелят, я-то тебя знаю, а они — нет, погибнешь по дурости и из-за благородства.

— Да как они меня пристрелят, если вы рядом?

— Ну, мало ли.

— Ладно, я всё понял, но вдруг там несколько человек, а я с одним револьвером?

— А у тебя патроны есть?

— Три штуки в барабане остались.

— Ладно, иди, я прикрою тебя, если что. Хотя, нет, не иди, всё равно не сможешь ничего сделать. Вместе пойдём, когда помощь придёт.

— Так надо же по горячим следам⁈

Городовой усмехнулся.

— Это ты книжек начитался? Ну, так-то да, но я не могу лезть по лестнице, года уже не те, неудобно, а ты слишком неопытный, пропадёшь ни за грош.

— Я полезу.

Городовой помялся, смотря на меня, не зная, что предпринять, но время шло, и преступник уходил.

— А у тебя какой дар? — внезапно спросил он.

И здесь меня осенило.

— Хороший у меня дар, сейчас увидите.

Я оглянулся. Лестница находилась у меня прямо перед глазами. Упираясь в чердачный люк, она манила меня к себе, призывая на очередные опасные приключения. Я убрал револьвер, схватился за неё и стал карабкаться, одновременно создавая в воздухе образ самого себя. Толкнув люк, я понял, что он не заперт и с силой распахнул его, одновременно послав вперёд своего двойника-фантома.

У городового вырвался невольный вздох восхищения, я не стал обращать на это внимание, а весь превратился в слух. Люк ударился о столб, к которому крепился на чердаке и остался висеть на нём. Мой фантом повертел головой, вызывая огонь на себя, но никто в него не выстрелил и вообще никаких посторонних звуков на чердаке я не услышал. Тогда уже наверх полез я сам, направляя перед собой спроецированного фантома.

Когда взобрался, моему взору открылось всё пространство чердака, рассечённое разнообразными мелкими препятствиями, вроде печных труб, дымоходов и ещё бог весть чего. Откуда-то ощутимо сквозило, и мелкие снежинки, проникая, как оказалось, из раскрытого чердачного окна, кружились, медленно исчезая в тёплом воздухе.

Подскочив к слуховому окну, я взглянул в него и увидел, что оно выходит на покатую крышу, с которой можно перепрыгнуть на другую, расположенную немного ниже, ну, и дальше, пробежав по ней, скрыться в похожем чердачном окне или бежать дальше, перепрыгнув на следующую крышу. Так, видимо, и поступил беглец, его и заметил городовой и стрелял по нему. Вон даже видны следы от пуль, что прошили жестяное покрытие. Больше никого на чердаке не оказалось, о чём я и уведомил полицейского.

— Здесь никого нет! — крикнул я ему.

— Посмотри, может, что найдёшь! — прокричал он мне в ответ.

— Сейчас.

Я начал рыскать вокруг, но так ничего особого не нашёл, мимоходом погасив своего фантома. Я же не сыщик, чтобы полноценно обыскать чердак, и фантома держать долго я не могу, сложный это образ.

В это время по лестнице поднялся городовой и стал осматривать помещение вместе со мной. На чердаке царила полутьма, свет проникал только через чердачное окно и небольшие слуховые окна, поэтому я решил подсветить пространство своим даром, создав имитацию фонаря. И о, чудо! Направив его свет в сторону окна, я увидел лежащий неподалеку предмет, похожий на портсигар или небольшой кошелёк.

— Кажется, нашёл, — оповестил я городового и, подняв предмет, тут же передал ему.

— Вот это дело. Пошли отсюда, хорошая находка, больше всё равно мы ничего не найдём, да и пора уже доложить о результатах. Как там великий князь, неужели убили его?

— Не знаю, я видел, что он лежал в крови. Ранили тяжело, это точно, возле него суетился адъютант. Может, смог помочь.

— Хорошо, если смог, — вздохнул городовой и, спрятав найденный предмет, полез вниз, а я за ним.

На улице в это время царила суета, мчались автомобили и кареты скорой помощи, бежали полицейские, военные, какие-то чиновники и ещё непонятно кто. И тут я вспомнил про револьвер.

— Возьмите, это террориста оружие, я подобрал его, когда побежал искать убийцу.

— Давай. Это ты правильно сделал. Вовремя отдал, а то вопросы возникнут по нему, но уже позже. Ладно, пойдем вместе со мной, я обо всём приставу расскажу и сыщикам. Ох, и понаедет сейчас начальства, и жандармов тоже.

Тут я увидел Петра и помахал ему рукой. Он тоже заметил меня, обрадовался и направился ко мне с очевидным желанием расспросить обо всём случившемся и рассказать о себе.

— Ну что, поймал?

— Нет, меня чуть самого не убили!

— Врёшь⁈

— Чего мне врать⁈ Стреляли два раза, один раз я дар применил, создав щит, пуля его пробила и не попала в меня, а второй раз я просто сбил ему прицел и рикошет получился, а то бы и не стоял сейчас рядом с тобою.

— Я же говорил тебе, что убить могут, не надо лезть, а ты помчался сломя голову. А я вот помогал адъютанту спасать великого князя.

— И что с ним?

— Тяжёлое ранение, не знаю, спасут или нет. Карета скорой помощи приезжала, забрала его. Мы его с шофёром до здания Сената донесли, пока адъютант вызывал подмогу, а больше ничего я и не знаю. Как мог, помог, не знаю, выживет ли, очень тяжёлое ранение, и странная пуля какая-то, она в нём и осталась, не вышла наружу. Да, везучие мы с тобой, Фёдор, на всякие неприятности.

— Твоя правда, Петя, так получается, не мы такие, а вокруг нас всякое творится.

Здесь к нам подошёл одетый в форму жандарма офицер и сказал.

— Судари, прошу вас проследовать за мной, для дачи показаний и благодарю за оказанное содействие. Необходимо допросить вас тщательнейшим образом, в связи с вашим участием в этом происшествии.

Нас завели в здание Сената и стали допрашивать, это продлилось не очень долго. Сняв подробные показания и записав наш адрес проживания и подписку о неразглашении сведений о состоявшемся покушении, нас отправили в одну из комнат, ждать, предварительно проверив на наличие всего того, что мы могли с собой взять из вещдоков, но я всё уже сдал, о чём и сообщил жандармскому офицеру.

В комнате мы прождали ещё час, после чего нас снова опросили и теперь уже окончательно отпустили, предупредив, что обязательно вызовут на допрос, на следующий день или в течение недели. Получив разрешение, мы ушли, стараясь скорее покинуть это место, но настроение идти обедать у нас пропало. Да уже к тому времени хорошо бы и поужинать, тем более, после использования дара есть хотелось просто неимоверно.

— Давай где-нибудь поедим, Пётр, а то я есть хочу, но найдем место попроще.

— Можно в столовую рабочую зайти, там кормят и сытно, и недорого, пошли?

— А ты знаешь поблизости какую-нибудь?

— Знаю, как-то мимо проходил, она большая. Идём.

Добравшись на трамвае до нужной улицы, мы нашли столовую, в которой смогли сытно пообедать и заодно поужинать, взяв с собой ещё в общежитие различных пирожков и другой еды. Рассказывать о произошедшем мы никому не стали. Только сейчас меня постепенно стало отпускать напряжение, и захотелось выпить чего-нибудь покрепче чая.

— Пётр, а ты пиво пил?

— Пил, я же тевтонец, у меня и с собой есть пара бутылок. Просто ты не пьёшь, и я при тебе не пью.

— Раньше не хотел, а сейчас с удовольствием попробовал бы.

— Хорошо, сейчас достану. Я их в немецкой пивоварне покупал, с собой взял пару бутылок, думал, может, и ты разохотишься попробовать, и угадал. На, вот, держи!

Я посмотрел на красивую бутылку с вытянутым горлом, запечатанную сургучом. Пётр тем временем нашёл две кружки, сполоснул их и, поочерёдно взяв, раскупорил бутылки и вылил их содержимое в емкости. Весёлая пена тотчас поднялась почти до самых краёв, грозя выбраться наружу, но Пётр, как истинный тевтонец, знал своё дело и, дойдя до самого ободка, пена успокоилась и, еле неслышно шипя, стала постепенно опадать, распространяя в комнате весьма интересный запах.

— Пробуй!

Я взял кружку и отхлебнул, проглотив тёмную, горьковато-сладкую жидкость. В нос сразу же ударили пузырьки углекислого газа, сглотнув, я ощутил, как прохладная и одновременно жгучая жидкость медленно проваливается в пищевод.

— Эх, хорошо!

— Ещё бы, это настоящее тевтонское тёмное! Только мы умеем его варить и даже привезли с собой стародавние рецепты в Склавскую империю.

— Да, пиво хорошее, пенное.

— Пена — это не основное, главное — вкус! — продолжал нахваливать свой национальный продукт Пётр, — знаешь, каким он бывает?

— Нет.

— Тогда слушай, — и Пётр принялся рассказывать во всех подробностях лекцию о пиве, долго обсуждая различные вкусовые качества и достоинства пенного напитка, я его же слушал, и меня постепенно отпускало напряжение.

— Подожди, — вдруг вспомнил я, — а ведь я видел у анархиста в руках совсем для меня незнакомое оружие. Вот такое, — и вызвав в воздухе его образ, я продемонстрировал Петру. — А ещё он вот так перезаряжал его, и стреляло оно необычно.

— Ничего себе! Я тоже такого ни разу не видел, да и не слышал. Очень необычное ружьё.

— Это, скорее, винтовка, но с обрезанным стволом, не знаю, почему так, мало сведений о ней у меня, да и вообще, не хватает знаний о любом оружии.

— Выучишься ещё, особенно, если специально возьмёшь направление на дообучение. Это всё можно решить, было бы желание.

— Согласен. Ладно, пора уже спать ложиться. Завтра много всего предстоит.

— Да уж, — вздохнул Пётр и стал убирать под кровать пустые бутылки.

Разговаривать дальше о покушении на великого князя ни у кого из нас желания не осталось, мы вполне наговорились об этом, сейчас хотелось только одного — всё забыть и расслабиться, так мы постепенно за разговором и приговорили каждый свою кружку с пивом и легли спать.

* * *

В жандармское управление поручик Радочкин прибыл по всеобщей тревоге, когда его оповестил прибежавший посыльный. У него в квартире городской телефон отсутствовал, и иным образом оповестить его не могли, благо он никуда в этот день не собирался и отдыхал, сидя у небольшого камина и почитывая Ганса Гроссу в оригинале.

Звонок в дверь электрического звонка прервал его чтение на самом интересном месте. Оторвавшись от размышлений о сленге немецких уголовников, поручик захлопнул книгу и пошёл открывать. Выслушав посыльного, собрался и, поймав извозчика, домчал до управления, поднялся к себе в кабинет, ну а дальше всё закрутилось.

— Началось! — сказал сам себе Радочкин, услышав информацию от начальника и, повесив на стену телефонную трубку, принялся быстро собираться. Он уже почти приготовился выходить, когда вспомнил, что не взял с собой револьвер, а надо бы. Открыв сейф, достал штатное оружие, потом подумал и взял ещё один пистолет, который покупал себе сам, имеющий более скромные размеры, его он сунул во внутренний карман пальто и вышел из кабинета.

До здания Сената он добрался на жандармском эфиромобиле, дело случилось экстренной срочности, всё жандармское управление стояло, что называется, на ушах, поэтому в эфиромобиль погрузилось сразу несколько человек. Приехав к зданию Сената, поручик увидел множество людей, прибывших для расследования вопиющего случая покушения на Великого князя Ростислава Владимировича Фёдорова. Это значило только одно — маховик расследования закрутился на полную катушку.

Почти через три часа без малого он повстречал своего старого знакомого Дмитрия Анатольевича Кошко. К этому времени уже основная информация о происшествии была получена, преступников не поймали, вернее, на руках имелся один труп и донесение о ранении другого, и на этом всё.

— О, господин поручик! Наше вам от уголовного сыска — политическому…

— Взаимно, Дмитрий Анатольевич, вижу, без вас тоже обойтись не смогли⁈

— Ну, а куда же без меня, дело серьёзное. Князь-то жив, не знаете?

— Жив, но находится в очень тяжёлом состоянии, за его жизнь сейчас борются врачи. Узнал вот буквально только что об этом.

— Да, вам всегда первым обо всём сообщают, не то, что нам. Это мы — труженики низов, а вы всё по верхам, да по верхам.

— Да бросьте, Дмитрий Анатольевич, вы бы ещё анархистскую пословицу присовокупили к тому.

— Это какую же?

— Верхи не могут, а низы не хотят.

— А, эту. Так для меня — это бред сумасшедшего и опиум для обывателя. Знаем мы эти сказочки, но оставим их. Важно, что тот, кто стрелял первым в князя, умер, не успели его спасти, чтобы допросить, князя в первую очередь спасали. Да и взрыв бомбы оказался весьма мощным, осколки так и летели вокруг.

— Да, я знаю об этом, Дмитрий Анатольевич, более того, хочу вам сказать, что адъютант великого князя является магистром боевого дара, он не допустил бы возможность убийства Ростислава Владимировича привычным оружием, но после первого покушения сразу же последовало второе. Применялся боевой дар, его также смогли нивелировать, но дальше стали стрелять с двух направлений и из оружия неизвестной конструкции. Очевидцы упоминают о необычном звуке, наподобие винтовочного выстрела.

— Я об этом слышал, но после изучения данных об осмотре тела великого князя у меня появилась версия, что убили его даже не из этого оружия, а совсем из другого, с применением дара, обеззвучивающего звук выстрела и усиливающего скорость пули. Назовём это глушителем. К сожалению, ещё нет окончательных данных судмедэкспертизы и баллистики, чтобы я смог точно понять, верна ли моя догадка или нет.

— Согласен с вами, завтра мы сможем узнать очень многое. Губернатор объявил операцию «Кольцо», и за пару суток мы получим ещё больше сведений о террористах, а пока нужно работать дальше. Давайте, Дмитрий Анатольевич, встретимся с вами завтра, ближе к вечеру, где вам угодно? Обещаю всяческое содействие со стороны жандармского управления, и в случае добычи вами полезных сведений — солидную премию.

— Что же. Деньги мне никогда не помешают, четверо детей у меня, и каждому надо дать образование и довольствие. Кстати, старшая у меня настоящая красавица.

— У меня пока нет в планах женитьбы, Дмитрий Анатольевич, но на будущее учту.

— Давайте часиков в пять вечера встретимся, у вас в кабинете.

— Вы так учтивы, что готовы прийти ко мне в управление?

— Да, встретиться у вас удобнее. К этому времени я надеюсь располагать информацией, которую мы сможем обсудить, возможно, мне придётся поработать с документами, что наверняка хранятся у вас, или попросить вас показать другие имеющиеся, по разным делам. Моя картотека, в основном, включает уголовные элементы, а тут дело политическое и, думается мне, что мы сможем выработать совместное решение, учитывая наш славный опыт работы по Павлоградской духовно-инженерной академии.

— Что же, я совсем не против.

— Тогда встречаемся у вас, завтра ровно в пять, Ростислав Игоревич?

— Жду.

Глава 14

Неожиданный подход

— Дмитрий Анатольевич, вы, как всегда, точны! — приветствовал поручик следователя уголовного сыска в условленное время.

— Нарабатываю себе на следующий чин, Ростислав Игоревич.

— Ясно, я тоже к этому стремлюсь, если расследуем нынешнее дело и найдём виновных, думаю, что и мне, и вам присвоят очередные звания.

— Надеюсь, но мы пока ещё никого не нашли и не поймали. Кстати, есть сведения о раненом анархисте?

— Есть. Вашему ведомству о том не сообщали?

— Не знаю, как начальству, но следователи уголовного сыска не ведают.

— Нашли его, причём, практически случайно и после очень долгих поисков, с помощью людей, обладающих соответствующим даром, но, увы, только труп. Видимо, его лечили, но когда поняли, что на их след напали — убили, а труп просто не успели уничтожить.

— Ого, какие силы вы задействовали!

— Прямой приказ государя императора!

— Понятно и, собственно, очевидно. Не так просто уничтожить человеческое тело, а они явно не успели и решили спустить концы в воду.

— Возможно. Главное, что нашли.

— И кто им оказался?

— Личность устанавливают, но получится это нескоро, так как его лицо уничтожили, а никаких особых примет на теле не обнаружено.

— А личность первого террориста?

— Стандарт матёрого анархиста. Фамилия Гуршкович, воспитывался в иудейском хедере, сирота, учился в ремесленном училище, закончил, связался с анархистами или изначально его к этому готовили. Жил не по средствам, ну и дальше всё по накатанной.

— М-да, вели его по жизни, и как жил, так и кончил.

— Это ясно нам, Дмитрий Анатольевич, но неочевидно для всех остальных. Боюсь, что дальше станет только хуже. Анархисты и те, кто за ними стоит, решили пойти с козырей.

— Это, господин поручик, вам виднее. Моё дело маленькое — знай себе расследование веди, да уголовников лови. Я с аристократами дела не имею и в политику не лезу, хочу живым остаться, да и шкуру свою сохранить. Опять же, детей пристроить надобно.

— Я вас прекрасно понимаю и не требую ничего более того, что в ваших силах. Вы — хороший сыскарь и, думаю, сможете указать, куда двигаться мне в поисках террористов, а дальше — не ваша забота, всё общение с аристократами я возьму на себя.

— Не сомневался в вас, Ростислав Игоревич. Что же, тогда давайте приступим к делу, и первое, что я хотел у вас попросить, это дать мне выписку из протокола допроса Фёдора Дегтярёва, того самого студента, дело которого мы с вами вместе вели. И если у вас имеется его личное дело или сведения о возможностях его дара и тому подобная информация, то очень рад буду всё это получить от вас. Нужно обновить в памяти все данные о его даре.

— Конечно, имеется. Вы думаете, есть какая-то взаимосвязь между этим юношей и террористами?

— Нет, Боже упаси! Никакой связи нет, кроме очевидных побочных эффектов дара, что постоянно втягивает Дегтярёва в опасные приключения. Вы же читали протоколы его допроса?

— Нет, я занимался остальными, пока не успел все протоколы прочитать, разрабатывал других.

— А я читал, хоть тоже не довелось их обоих допросить лично, а теперь сделаю это обязательно.

— Обоих?

— Дело в том, что Фёдор Дегтярёв находился на месте происшествия со своим закадычным другом Петром фон Биттенбиндером, а потом принял весьма деятельное участие в происшествии.

— Вы говорите загадками и изрядно меня интригуете, уважаемый Дмитрий Анатольевич. В каком смысле он принял деятельное участие в покушении на Великого князя?

— В том смысле, что бросился на помощь. Его друг Пётр фон Биттенбиндер пытался помогать адъютанту, но, судя по результатам допросов, больше мешал, чем помогал, тем не менее, не сбежал и что-то пытался сделать, в отличие от многих других. Они с Дегтярёвым оказались недалеко от великого князя и видели всё собственными глазами, а вот теперь я хотел бы перейти к главному, а именно…

— Постойте! — прервал Кошко Радочкин, — а что тогда делал Дегтярёв в это время?

— А вы и правда не знаете?

— Признаться, вы ставите меня в неловкое положение своим вопросом, но информации настолько много, что я не успел ещё во всём разобраться, да и не я один занимаюсь этим делом. Всё управление гудит.

— А Дегтярёв в это время счёл за лучшее попытаться поймать убийцу, он забрал револьвер у террориста и бросился бежать в сторону здания, откуда вёлся огонь по Великому князю, и преуспел в этом. Специально для вас я снял копию допроса городового, как бишь, его фамилия? — на этой фразе Кошко раскрыл свой кожаный саквояж и, выудив оттуда серую картонную папку, принялся перекладывать множество листков, хранившихся в ней, пока не нашёл нужный.

— Ерёмин его фамилия.

— Позвольте полюбопытствовать⁈ — протянул руку к листку поручик.

— Конечно! Для того я его и принёс вам. Очень интересные показания, очень.

— Дмитрий Анатольевич, вы выкладывайте всё, что с собой принесли, мне для ознакомления, а я вам отдам прочитать всё, что у меня имеется на Дегтярёва.

— А давайте!

Радочкин кивнул и, открыв сейф, стал искать в нём необходимые документы, пока Кошко перебирал нужные ему. Несколько минут они занимались только этим делом, пока не сложили рядом две стопки бумаг.

— Приступаем, — констатировал поручик, и оба сыщика углубились в чтение протоколов и докладных.

Довольно долго они изучали попавшие им в руки документы. Первым закончил поручик, ему досталось бумаг не так много, как титулярному советнику Кошко.

— Весьма удивительно, весьма. Если я правильно понял, то наш знакомый склонен к авантюризму и шапкозакидательским поступкам, — прервал он молчание, как только Кошко закончил изучать свои документы.

— Это молодость и горячность, Ростислав Игоревич. Дегтярёв — славный парень, и попадает постоянно в разные ситуации, не имея хорошего жизненного опыта.

— Но, как попадает, так и выпутывается из них. Ему явно везёт.

Кошко поднял глаза от листка с донесением и посмотрел на поручика. Его глаза улыбались, но не по-доброму, а с ехидством.

— Слишком безрассуден, но вы правильно заметили, господин поручик, он явно удачлив, только удача у него двоякая, как у Некрасова в стихах: одним концом по барину, другим по мужику.

— Не буду спорить с вами, Дмитрий Анатольевич, на отвлеченные темы. Судя по протоколу допроса, он вступил в бой с неизвестным?

— Да, вступил, странно, что ещё остался жив.

— В протоколе нет никаких подробностей об этом, Дмитрий Анатольевич.

— Согласен, там есть только описание произошедших событий, но дело в том, что, столкнувшись со своим противником, Дегтярёв выжил, хотя любой другой на его месте, несомненно, погиб. Он попал в засаду, но смог выкрутиться, используя свой дар, вот я и хотел бы понять, чем он, всё же, обладает, что не дал себя убить опытному террористу.

— Кажется, он умеет делать воздушный щит или что-то подобное, а также умеет воспроизводить в воздухе проекцию любой картины.

— Воот, воот, что нам нужно! Я уже забыл о том. Помнится, в прошлый раз, когда мы расследовали то дело в академии, я сначала глазам своим не поверил, когда прочитал, а теперь лишний раз убедился и вспомнил. Вот, кстати, у вас в деле и справка из академической лаборатории имеется, а в ней всё указано, а это значит, что…

— Что он сможет показать всю картину покушения, увиденного своими глазами! — потрясённо прошептал поручик, который только сейчас понял, что хотел ему сказать Кошко.

— Вот именно, Ростислав Игоревич. А кроме этого, он покажет оружие, из которого стреляли не только в него, но и в великого князя.

— Я понял. Боже! А ведь мы сможем воссоздать всю картину вживую.

— Несомненно.

— А также показать её самому императору!

— Хотелось выйти хотя бы на уровень генерал-губернатора. Императору хватает плохих эмоций и без картин расстрела своего дражайшего родственника, но всё возможно, и, если он того не захочет, этого могут захотеть ближайшие родственники Ростислава Владимировича, а также другие специалисты, например, наши оружейники. Я так понимаю, сам огнестрел, револьвер или винтовка, так и не найден?

— Конечно, оружие исчезло бесследно.

— Тем хуже, и тем ценнее для нас окажется Фёдор Дегтярёв. Что будем делать, поручик?

— Допрашивать и докладывать наверх, а дальше решение пусть принимают начальники, и думаю, что они сделают правильные выводы.

— Кстати, Дегтярёв смог помочь задержать этого самого террориста, что стрелял в великого князя, он не дал ему вовремя уйти, дальше тот попал под огонь городового Ерёмина, и хоть смог уйти, но ненадолго. Пусть и не живым, но его взяли, а парень по-настоящему рисковал своей жизнью, да, пожалуй, и не понял этого сразу.

— Я прочитал его показания, когда пули засвистели над головой, он это быстро понял, но неважно. Прошли сутки. Сегодня Дегтярёв отправился на занятия, его предупредили, что вызовут для снятия показаний. После разговора я пойду к начальнику и обо всём подробно доложу. Наше управление возьмёт на себя труд по его допросу и сопровождению. Возможно, что враги ещё не понимают, как много этот юноша знает о покушении, а значит, его жизнь может оказаться в опасности, если террористы догадаются. На короткое время его ценность очевидна, а после передачи информации — уже гораздо менее значительна.

— И что вы намерены делать?

— Это зависит от многих факторов: первое, его необходимо срочно допросить, второе — изъять из стен академии под благовидным предлогом, по меньшей мере, на две недели, и третье — попытаться использовать особенности его дара в полной мере.

— Вот это я и хотел услышать, готов со своей стороны оказать всяческое содействие и надеюсь на взаимовыгодное сотрудничество.

— Всенепременно, я доложу о вашей роли в расследовании.

— Благодарю вас, Ростислав Игоревич.

— И сообщу результат вам в подробностях.

— Жду, и я хотел бы ещё присутствовать при допросе Дегтярёва. С фон Биттенбиндером я сам найду время поговорить отдельно, но вряд ли он сможет что-то ещё добавить к тому, что уже зафиксировано протоколом.

— Хорошо, думаю, это возможно. Я вам позвоню.

— Лучше я вам позвоню и подъеду, куда скажете.

— Я не против. Допрос пройдет у меня в кабинете, так будет лучше и вам.

— Без сомнения. Тогда до завтра.

— Занятия у них заканчиваются в два часа пополудни, после обеда, как раз к четырём часам дня, я их и вызову.

— Я понял, буду всенепременно.

* * *

На следующий день мы с Петром вышли на занятия, договорившись, что никому об участии нас в качестве свидетелей покушения на Великого князя рассказывать не станем. Ни к чему это, внимание к собственной персоне хватает, у Петра, правда, поменьше его, но и для него это всё лишнее.

Впрочем, волновался я напрасно, как оказалось, из студентов мало кто знал о покушении, они жили своей личной или научной жизнью, и газет не читали, а многие совсем недавно возвратились с каникул и пока не успели полностью погрузиться в гущу столичных событий во всех их проявлениях.

Но меня больше всего интересовало сейчас даже не это, а возможность встретиться с Женевьевой. Увидеть её я смог в этот же день, в обеденный перерыв, но лишь издалека. Дело в том, что наши факультеты с каждым месяцем встречались всё реже и реже на объединённых лекциях, и думается, этот разрыв в будущем станет только нарастать. А тут ещё эти все события.

На удивление нас никто не вызывал на допрос в этот день. Просидев все лекции и пообедав, мы с Петром отправились в общежитие, и нас так никто и не побеспокоил. Может, забыли о нас? Жизнь шла обычным чередом. Объявился Ефим Трутнев, встретили мы его нейтрально, как и он нас.

— Сам решил съехать? — спросил его Пётр после лекций.

— Сам. Вы же только рады тому?

— Не без этого, вдвоём лучше, чем втроём.

— Вот и я так подумал, мне проще свой угол иметь, чем в вашем тесниться.

— Твоё дело. Мы с тобой ругаться не станем, нам вместе и дальше учиться.

— Ваше дело, — нейтрально ответил Ефим и сразу же ушёл, не желая продолжать разговор.

— Как-то изменился Ефим, ты не находишь, Федя? — спросил меня Петр после этой короткой беседы.

— Да, каким-то он немного другим стал, но нам-то что с того, Петя?

— Да ничего, собственно.

— Тогда давай лучше готовиться к занятиям, а то приключений набрали выше крыши.

Для дачи показаний нас вызвали на следующий день, подкараулив после занятий. Знакомый мне по прошлому допросу жандарм, одетый в добротную форму, перехватил нас при помощи коменданта, что лично зашёл к нам в комнату.

— Так, парни, не знаю, что вы там натворили, но вас просили проехать на допрос. Вот, даже бумагу дали, чтобы я мог официально вам её показать и о неразглашении бумагу подписал. Так что, всё сурьёзно, господа студенты. А сделано так потому, чтобы не привлекать к вам лишнего внимания, как к свидетелям. Собирайтесь, за квартал отсюда, возле магазина «У Порфирия» стоит извозчик, лошадь у него гнедая, а сани зелёные, вот к нему и садитесь. Хотя я сам вас до него отведу. Собирайтесь, времени мало.

Мы с Петром переглянулись, удивившись подобной конспирации, но комендант не тот человек, что станет шутить. Если уж его напрягли для такого дела, значит, и вправду всё серьёзно и надо идти. Я невольно пожалел, что отдал револьвер обратно, давно хотел себе купить оружие, но удовольствие это дорогое, не хватит моей стипендии. Такой револьвер в магазине стоит не меньше сотни злотых, если не больше.

— Хорошо, — сказал Пётр, и мы стали собираться.

Извозчик, каким его описал комендант, действительно ожидал нас. И, подойдя к нему, мы погрузились в сани и поехали по неизвестному адресу. Возле двухэтажного красивого здания, вход которого обрамляли две тонкие колонны, извозчик остановил сани и сказал.

— Приехали, господа студенты. Зайдете внутрь, на входе представитесь дежурному, а дальше вас отведут куда нужно. Понятно?

— Да, — ответили мы хором и стали выкарабкиваться из саней.

В холле дежурный унтер-офицер спросил наши фамилии и аккуратно внёс запись в журнал посещений, после чего развёл по разным кабинетам. Сначала проводил Петра, а чуть позже и меня.

— А вот и старый наш знакомый! — приветствовал меня уже знакомый жандармский офицер, что допрашивал когда-то в академии. Рядом с ним сидел более пожилой мужчина, которого я также видел при прошлых обстоятельствах, но не знал конкретно, кто он. Скорее всего, он сотрудник другого ведомства.

— Здравствуйте, — сказал я, — я вас тоже помню, но не знаю ни кто вы по званию, ни как вас зовут.

— Что же, пора внести ясность в наши отношения, коль вы, господин студент, уже второй раз, и думается, что не в последний, попадаетесь нам на беседу. Меня зовут Радочкин Ростислав Игоревич, я поручик Отдельного корпуса жандармов его Императорского Величества. А это мой коллега из уголовного сыска титулярный советник Дмитрий Анатольевич Кошко, и мы уполномочены расследовать в части, касающейся, обстоятельства покушения на Великого князя Ростислава Владимировича.

— Я понял, господин поручик, и готов приложить все усилия, чтобы помочь следствию.

— Это похвально. Мы уже ознакомились с материалами ваших допросов, а теперь хотели бы услышать всё из ваших уст. Рассказывайте самое основное, что вы видели.

— Хорошо.

Собравшись с мыслями, на ходу припоминая обстоятельства того, что со мной произошло, я стал рассказывать. Рассказ длился минут пять или семь, после чего я замолчал, глядя на поручика, и здесь всё моё внимание внезапно переключил на себя титулярный советник уголовного сыска.

— А теперь, молодой человек, не могли бы вы продемонстрировать нам всё случившееся с помощью вашего дара. Вы же в состоянии произвести всё виденное вами в качестве картины или новомодного кино, не так ли?

Несколько секунд я тупо смотрел на немолодого сыщика, силясь переварить только что озвученный мне вопрос. Такая очевидная и одновременно очень простая мысль доселе не приходила мне в голову. А ведь действительно!

— Могу.

— Тогда мы готовы посмотреть всю картину в целом и особенно ту часть, где вы столкнулись напрямую с убийцей, что стрелял в вас.

— Да, секунду.

Погрузившись в себя и вновь прокручивая в памяти тот день и час, я вызывал к жизни свой дар и начал показывать произошедшие события, подвесив в воздухе что-то наподобие экрана кино. Показ продлился недолго, может, две минуты, или немногим больше. То, что рассказывать долго, показывать, оказывается, получается очень быстро. Закончив, я погасил картину и посмотрел на обоих следователей. Хотелось есть, как всегда, после активного и долгого использования дара, но это мелочи.

— Прекрасно! На сегодня, я полагаю, мы закончим, — сказал поручик, — а вам, господин Дегтярёв, предлагаю подписать бумагу о неразглашении увиденного и попрошу не распространяться о том в стенах академии.

— Вообще нигде не распространяться, — вмешался в диалог титулярный советник.

— Да, Дмитрий Анатольевич, вы правы. Никому и нигде не говорите о том, что оказались свидетелем покушения на Великого князя и что вступили на путь борьбы с террористами. От этого вам может стать только хуже, надеюсь, вы это понимаете?

— Да.

— Ну, вот и отлично. Подпишите вот здесь и здесь, и можете быть свободным на сегодня. От своего лица могу добавить, что вы дали нам весьма много ценных сведений, которые мы непременно используем для расследования. Кроме того, я могу обещать вам премию за вашу честность и самоотверженность, а также не исключаю возможности того, что вам придётся ещё неоднократно продемонстрировать свой дар перед другими лицами и, возможно, перед лицами весьма высоких званий. Учтите это и молчите, как рыба.

— Я понял, — немного ошарашенно ответил я и, расписавшись в указанных местах, застыл, не зная, что мне дальше делать.

— Всё, вы можете быть свободны, подождите внизу у дежурного своего друга, если он ещё не освободился, а если освободился, то можете возвращаться в общежитие.

— Понял, я могу идти?

— Идите.

Выйдя из кабинета, я направился вниз, где и встретил Петра, который уже давно дожидался меня.

— Всё хорошо? — спросил он у меня.

— Да, а у тебя?

— Так же.

— Поехали уже в общежитие, только нужно заехать в столовую, поужинать, а то я есть хочу сильно.

— Аналогично. Наша ещё работает, там и поедим.

— Поехали!

Глава 15

Рассказ и показ

— Что думаете, Дмитрий Анатольевич? — спросил поручик у Кошко, когда студент Дегтярёв покинул кабинет.

— Думаю, что вам следует пригласить этого юношу в кабинет начальника, чтобы он продемонстрировал ещё раз то, что показал нам. А дальше полковник примет по нему решение.

— Согласен, так и сделаю. Ещё нужно придумать повод, чтобы на время забрать его из академии.

— А вы согласуйте и отправьте Дегтярёва на исследование дара в другую академию, только инкогнито.

— М-да, — поручик несколько секунд обдумывал слова Кошко. — Это вы дельный совет мне сказали, Дмитрий Анатольевич, пожалуй, буду ходатайствовать перед руководителем нашего отделения, чтобы его направили в нашу специальную лабораторию, заодно его премируем и поднатаскаем на защиту, с помощью собственного дара, если это возможно.

— Да, если это в ваших силах, то весьма правильно, но мне пора. Я своё дело сделал, необходимые сведения получил и поэтому спешу откланяться, уважаемый Ростислав Игоревич. Дел просто невпроворот.

— Понял, тогда до встречи, я найду вас, как только в этом возникнет необходимость.

— Всегда к вашим услугам.

Как только Кошко покинул кабинет, Радочкин собрал все документы и направился к начальнику. Дело требовало срочного решения, откладывать его в долгий ящик не следовало, тем более, начальник ещё находился у себя. После недолгих препирательств с адъютантом и выспрашивания им разрешения у начальника о принятии поручика во внеурочное время, Радочкин оказался в кабинете полковника.

— Это в самом деле так? — выслушав поручика, переспросил полковник.

— Да.

— Мне нужно лично это увидеть.

— Я отпустил уже Дегтярёва, он уехал в общежитие.

— Ничего страшного. Я выделю машину, на которой поедете за ним вы. Заберёте и отвезёте на одну из наших конспиративных квартир. Пусть поживёт там. Завтра я сам посмотрю его картину и приглашу на просмотр наших взрывотехников и оружейников. А дальше доложу по команде о полученных данных.

— Он учится и его исчезновение породит множество кривотолков в студенческой среде.

— Ничего, мы ему обеспечим алиби, в частности, он может упасть и повредить себе руку или ногу.

— Гм, Ваше Превосходительство, я предлагаю менее радикальный вариант: пригласить его на осмотр в нашу специальную лабораторию по исследованию дара. А пока пусть живёт, как и раньше. Или вообще, он может заболеть и находиться у себя в общежитии, никуда из него не выходя, пару дней. А мы за это время решим, что с ним делать дальше.

— Ну, что же, анархистам пока немного не до того, да они и не знают об этом Дегтярёве, а когда узнают, время и уйдёт. Хорошо, пусть пока как есть, но будьте готовы привезти его сегодня вечером или в любой другой день, по моему приказу.

— Есть!

— А алиби я ему обеспечу, заодно и обследуем, и укрепим парня с его даром, в общем-то, вы предлагаете хороший вариант.

— Спасибо, Ваше Превосходительство!

— Ждите, поручик, вас предупредят.

— Слушаюсь.

* * *

Утро не предвещало для меня ничего необычного, однако после окончания всех лекций меня опять вызвали на беседу по той же самой схеме. Подошёл комендант и предупредил, что меня ждёт в квартале отсюда знакомый поручик.

— Только не задерживайся, скорее собирайся. Обратно тебя привезут.

Пожав плечами, я отправился в нужную сторону и вскоре уже ехал в закрытом возке с поручиком Радочкиным.

— А зачем вы меня снова вызвали?

— Будешь показывать своё кино про покушение на Великого князя начальнику отдела и экспертам по оружию. Они разберутся, что за чудное ружьё в тебя стреляло.

— Да, — несколько растерянно сказал я.

— Именно так.

— Хорошо, — ответил я и замолчал, обдумывая такой странный поворот своей судьбы.

— Сегодня и завтра никуда за ворота академии не выходи, во избежание неприятностей.

— Каких?

— Самых разных, вплоть до нападений анархистов. Ты много знаешь, так что, будь настороже.

— Ясно.

Услышанное меня явно не обрадовало, но раз уж я сам ввязался в неприятности, то теперь жить как прежде не получится. Ну и ладно.

Через какое-то время мы прибыли на место и, войдя в знакомое здание вслед за поручиком, проследовали уже не в личный кабинет руководителя жандармов, а в какое-то помещение, напоминающее небольшой зал для совещаний. В нём находилось восемь человек, все разных возрастов и званий. Не все из них щеголяли формой, на троих из присутствующих отлично сидела гражданская одежда, и их трудно было заподозрить в принадлежности к корпусу жандармов.

— А вот и наш герой, студент инженерно-духовной академии, Фёдор Дегтярёв, один из основных свидетелей покушения на Великого князя, — представил меня поручик. — Кроме того, он неожиданно, даже для самого себя, вступил в противоборство с террористом.

— Присаживайтесь, господин студент, — обратился ко мне один из присутствующих, в котором я опознал главного над всеми остальными, — прошу вас показать нам с помощью вашего дара картину покушения. Вам как удобнее это сделать?

— Лучше, если частично затемнить зал.

— Хорошо, так и сделаем. Ростислав Игоревич, попрошу вас!

Поручик быстро встал и, подойдя к окнам, стал занавешивать их толстыми шторами. Вскоре зал частично погрузился во тьму, и я приступил. Живая картина того, чему я оказался свидетелем, уже отточенная неоднократным показом, вновь возникла перед глазами людей.

Прокручивая перед мысленным взором произошедшие события, я добавлял нужный ракурс и краски в возникшую картину покушения, чтобы она более наглядно и ярче высвечивала все перипетии разыгравшейся трагедии. Не дожидаясь просьбы о продолжении, закончив с кадрами покушения, я перешёл на другую картину, показывая свою схватку с террористом, особое внимание уделив его оружию.

На этом моменте среди части присутствующих начались оживлённые переговоры.

— А можно продемонстрировать ещё раз, но более крупным планом?

— Да, — ответил я и вновь стал показывать нужный сюжет, чувствуя, что силы мои на исходе, и я скоро выдохнусь. Тем не менее, я смог показать фрагмент полностью, после чего погасил картину.

— Великолепно! Как будто сам в руках поддержал, — выразил своё мнение один из присутствующих.

— Я могу показать, как он примерно работает, — предложил я.

— Вы⁈ — с удивлением переспросил тот.

— Да, это особенность моего дара, я могу воспроизводить увиденное и добавлять детали от себя, если имею знания о предмете, с которым работаю, но у меня сейчас не осталось сил.

— Да, господа, — вмешался в диалог старший всей группы, — давайте дадим отдохнуть нашему герою. Сейчас юношу отведут на чаепитие в столовую, чтобы он мог подкрепить свои силы и восстановиться, а мы пока всё обсудим, и когда он вернётся, попросим его продемонстрировать то, что он предложил. Ростислав Игоревич, прошу вас отвести Дегтярёва в нашу столовую, я заранее распорядился, там его накормят, да не торопитесь обратно. Пусть юноша насытится и отдохнёт.

— Слушаюсь! Господин Дегтярёв, прошу следовать за мной.

Я с удовольствием последовал. Через пять минут мы вошли в небольшую, оформленную по высшему разряду и больше похожую на дорогой ресторан, уютную столовую и прошли к одному из столиков. Поручик мне не мешал, он просто ушёл, оставив меня в гордом одиночестве, дав мне время, чтобы спокойно поесть и отдохнуть.

Сразу появился официант и, не спрашивая меня, стал расставлять тарелки с едой, причём, в обратной последовательности. Сначала второе блюдо, а когда я его съел, принёс суп, и к нему ассорти мясных закусок. И в завершении очень сытного ужина я выпил превосходного ароматного чая со сладкими булками.

Зверский аппетит, проснувшийся во мне после использования дара, вскоре утих, и я, уже не торопясь, наслаждался каждым глотком ароматного напитка. Так прошло около получаса, а может и больше, когда вновь появился поручик.

— Нам пора, господин студент!

— Я готов, спасибо за вкусный и сытный ужин.

— Не за что! Идёмте.

Ужин действительно оказался очень сытным, хоть и простым, никаких изысков мне не подавали, все блюда представляли обычную склавскую кухню, без примесей западноевропейской или, упаси Боже, южной еды.

Пройдя вслед за поручиком, я вновь оказался в том же самом зале.

— Ну, что же, молодой человек. Я надеюсь, вы хорошо перекусили и отдохнули и теперь сможете нам показать другую грань вашего весьма необычного, и я бы даже сказал весьма неоднозначного, дара.

— Я готов.

— Тогда прошу вас показать то неизвестное оружие, из которого стреляли в вас и в Великого князя Ростислава Владимировича.

— Минутку.

В этот раз мне предстояло немного по-другому использовать свой дар, в чём имелся определённый нюанс, и для чего приходилось перестраивать как своё восприятие, так и мышление. Хотя, казалось бы, один дар — одно действие, один путь, но не всё так просто. Сосредоточившись, я смог показать нужную картину.

Короткоствольный обрез возник в воздухе, покрутился, дав обозреть себя со всех сторон, и дальше я стал демонстрировать его работу в действии. Он изрыгнул огонь, показав, каким образом производит выстрел, затем я повторил действия террориста с перезаряжанием и досыланием патрона в ствол. Даже показал сам патрон, который вытащил из подсознания мой дар. Продемонстрировал и другие особенности, делая всё просто по наитию.

Сил данное действие требовало не так много, как на картину покушения. Об оценке своих возможностей я не думал и сейчас старался показать максимально возможное, за счёт силы своих способностей и особенностей дара. Наконец, я устал и погасил картину.

— Превосходно! — сказал самый главный из жандармов, который так и не удосужился мне представиться, — я бы даже сказал — великолепно! Вы можете подождать меня в кабинете поручика, пока я улажу все возникшие у нас вопросы, после чего переговорю с вами наедине.

— Да, конечно, Ваше превосходительство.

— Вот и хорошо, можете идти, господин студент.

— Слушаюсь.

Поручик отвёл меня в свой кабинет и, оставив сидеть за столом, принялся разбираться с бумагами, что-то перекладывая или, наоборот, подшивая. Я ему не мешал и не пытался ничего спрашивать, просто наслаждался тишиной и покоем. Через какое-то время любопытство, всё же, взяло вверх, но рассудив, что поручик знает меньше, чем его начальник, а тот вскоре придёт сюда, чтобы поговорить со мной лично, я решил пока помолчать.

Время шло, и большие настенные часы вскоре пробили шесть часов вечера. Я находился в кабинете минут двадцать, и от нечего делать принялся внимательно рассматривать его внутреннее убранство.

Обстановка не поражала разнообразием: стулья, стол, сейф, шкаф, полностью забитый папками и какими-то книгами в дерматиновом переплёте, а то и в самом обычном, практически самодельном. Письменный прибор в виде совы, раскинувшей крылья далеко в стороны и макающей клюв в чернила, ну, и картина государя-императора Павла Пятого в полный рост, что висела над сейфом.

Рассматривать обстановку мне постепенно надоело, я решился задать вопрос и прервать тишину, изредка нарушаемую шуршанием страниц толстых дел и стуком дверцы сейфа и ящиков письменного стола, производимых поручиком.

— А как мне дальше учиться с такими событиями?

— Также учиться, как и раньше, только усиленно, и всё из-за того, что постоянно попадаешь в приключения. Придётся, правда, пропускать занятия, а потом навёрстывать, и так по кругу.

— Так я же не специально, они сами меня находят⁈

— Ну, как есть. Тебе надобно на несколько дней исчезнуть из академии. Думаю, что полковник предложит тебе немного поболеть и полечиться.

— А как же лекции?

— Наверстаешь. Если захочешь, мы поможем с литературой, которой нет у вас в библиотеке, а если и есть, то тебе в общежитие могут её и не давать.

— Это было бы славно, — сказал я вслух и вновь посмотрел на стенные часы. Они показывали семь минут седьмого. «На улице уже темно, а мне ещё добираться обратно», — подумал я.

— Тебя отвезут, — «прочитал» мои мысли поручик, и в этот момент в дверь кабинета раздался громкий стук, она отворилась, и в проёме двери показался жандарм, как оказалось, адъютант полковника.

— Полковник ждёт! — сказал он и посторонился, показывая, что мне пора идти.

Я встал и вышел вслед за адъютантом, оставив поручика в своём кабинете. С нами идти он не собирался.

На этот раз мы пошли не в зал, где я демонстрировал покушение на великого князя, а в кабинет полковника. Адъютант постучал и, дождавшись разрешения, аккуратно распахнул дверь, впустив меня внутрь.

— Присаживайтесь, господин Дегтярёв, — сказал мне полковник.

— Слушаюсь!

Пока я усаживался, полковник пристально рассматривал меня, видимо, додумывая какую-то свою мысль. Дождавшись, когда я уселся, он начал разговор.

— Ну, что же, показ всей той драмы, что разыгралась у вас буквально перед глазами, поразил сегодня всех присутствующих. Можно сказать, что на меня весьма произвела впечатление детализация и общий эффект от всей картины. Не иначе, вы её додумали и вспомнили многие детали, которые раньше у вас в голове не отложились. Так?

— Да, это так, — с осторожностью ответил я, смотря на полковника.

— Итак, ваш детальный показ неизвестного оружия мне понравился, а инженеров, что присутствовали на этом показе, и вовсе привёл в восторг. У вас есть определённый технический талант, ведь вы также продумали конструкцию пистолета и натолкнули специалистов на весьма интересные решения. Это я сужу целиком по их словам. А ведь вы всего лишь студент — первокурсник, и вам ещё учиться и учиться, чтобы стать настоящим военным инженером. Вы ведь хотите стать военным инженером?

— Да, но я хотел больше стать не военным инженером, а офицером-бомбардиром.

— С этим всегда успеется. Обстановка в мире напоминает кипящий чайник, который грозит облить кипятком каждого, кто к нему прикоснётся. Сейчас многие народы Европы стремятся подбросить в огонь побольше дров, преследуя свою цель. Война не за горами, и нашей империи следует к ней основательно подготовиться, так что, вы успеете себя проявить на военном поприще, чего я вам категорически не рекомендую. Собственно, покушение на Великого князя — это уже начало войны, но пока необъявленной. Наши враги сделали ход конём, теперь за нами ответный удар, но мы пока не знаем, с кем именно мы сели играть за шахматную доску. А благодаря вам, узнаем намного быстрее, но это глобально. Что же касается вас лично, то первое: вы должны подписать вот эту бумагу, — и полковник придвинул ко мне листок.

— Что это?

— Обязательство не разглашать информацию о том, что вы видели и слышали во время покушения, а также то, что вас пригласили сюда, с целью демонстрации обстоятельств покушения. Кроме того, вы не должны ни с кем и нигде упоминать о любых последующих событиях, в которые вы можете оказаться вовлечены, демонстрируя свой дар. Это важно, в целях вашей же безопасности.

— Ясно, — задумался я над словами полковника.

Думал я недолго.

— Я согласен!

Взяв лежащую недалеко от меня перьевую ручку, я окунул перо в чернильницу, заранее придвинутую мне полковником, и быстрым росчерком поставил свою подпись на документе, и только потом его внимательно перечитал. Судя по всему, это стандартный бланк с вписанными в пустых типографских строках условиями того, о чём именно я не должен распространяться. Ничего опасного в тексте я не обнаружил, всё написано по существу, возражений к нему у меня не возникло, поэтому, расписавшись, я отдал бумагу в руки полковнику.

— Хорошо. Формальности улажены, и мы можем перейти к более предметному разговору, господин студент. Как вы смотрите на то, чтобы несколько дней не выходить из общежития, в связи с недомоганием? Необходимую справку от доктора вам предоставят, так что, вы сможете провести время по своему личному усмотрению.

— А зачем?

— С целью сохранения вашей жизни, и чтобы вас могли в любой момент забрать из общежития, представив пред очи членов семей императорского дома. Я изложил суть вашего показа начальнику корпуса жандармов, и он довёл все полученные от вас сведения родственникам великого князя, а также упомянул о вашей самоотверженности при поиске его убийц.

— А Великий князь убит?

— Нет, он борется за свою жизнь, в чём ему активно помогают наши лучшие светила медицины.

— Дай Бог ему здоровья! — невольно вырвалось у меня, а полковник согласно кивнул, удовлетворённо улыбнувшись.

— Если другого выхода нет, то я, конечно, согласен, весь вопрос в том, как я смогу есть, если вынужден не выходить из общежития?

— На этот счёт вы можете не беспокоиться, господин Дегтярёв. Я вам выдам сейчас десять злотых, этого хватит для закупки продовольствия на три дня, а кроме того, когда мы вас станем забирать, то обязательно дадим возможность пообедать после окончания приёма. Так что, не переживайте. Продукты лучше купить сегодня, а затем просить о помощи вашего друга, если они закончатся раньше. Вместе с ним и чай попьёте, по вечерам. Вы молодые, вам всегда есть хочется. А в дальнейшем мы планируем забрать вас на пару недель практики, в зависимости от итогов приёма, и для того, чтобы о вас на время забыли в академии.

— Это правда, — вздохнул я, — бывает, что есть хочется очень сильно. Хорошо, я согласен.

— Ну, так вот. Пока ничего определённого я вам обещать не могу, но уже завтра я узнаю точно, примут ли вас на высочайшем уровне или нет. Вам сообщат об этом, и если всё сложится благополучно, то хватит времени вас подготовить. Одежда на вас весьма приличная, и сами вы создаёте благоприятное впечатление, так что, подготовка к приёму не затянется. Ваша основная задача в ближайшие дни — это не высовываться и уцелеть.

— А что, Ваше превосходительство, всё настолько серьёзно?

— Вы слишком много видели, господин студент, и пока всё не рассказали, вами могут заинтересоваться те, кто и организовал данный теракт. О вас пока не знают и, надеюсь, что и не узнают. По всей стране сейчас идут облавы, поэтому им не до вас, но бережёного Бог бережёт, и мой долг вас предупредить об этом. Так что, знайте и готовьтесь. Сейчас вас отвезут обратно, по дороге вы посетите магазин и закупите себе продуктов, ну и вернётесь в общежитие, а с утра комендант принесёт вам справку и сделает за вас всё, что нужно. Отдыхайте.

— Но…

— Господин Дегтярёв, вы хоть и не на службе, но подчиняться вам придётся. Запомните это.

Я молча кивнул, решив, что спорить, во-первых, бесполезно, во-вторых, бессмысленно, а в-третьих, меня всё устраивает. С учёбой я постараюсь разобраться и наверстать, а всё остальное идёт мне только в плюс, не знаю ещё в какой, но надеюсь, что очень большой. Кроме того, душу мне грело одно весьма тайное желание: если я окажусь на приёме хоть где-то в верхах, то это может стать первой ступенькой моего восхождения… нет не в элиту, а хотя бы в дворянский круг, что приблизит меня к возможности женитьбы на Женевьеве.

Наверное, я ей тоже не безразличен, иначе она сразу дала бы понять это, причём в весьма жёсткой форме, а она… Я даже не знаю, как это сказать, она делала вид, что…. В общем, не понимаю я, что она делала за вид, но не отгоняла, и то хорошо. Эх, увидеть бы её!

— Я всё понял, сделаю, как вы говорите, — вынырнув из мечтаний о Женевьеве, ответил я.

— А раз так, то больше не задерживаю. Вас отвезут в общежитие, и дальше всё сложится так, как я вам сказал, если вы чётко последуете моим указаниям.

— Да, я понял и готов.

— Вот и отлично! А сейчас вы можете идти.

После разговора с полковником меня вывели из кабинета, усадили в авто (локомобиль весьма затрапезного вида, не привлекающий лишнего внимания) и повезли в общежитие. По пути мы заехали в какой-то большой гастроном, где на выданные мне деньги я накупил себе различных продуктов, консервов и вкусностей, потратив сразу пять злотых.

Вполне довольный собой, я добрался до общежития и, нагруженный свёртками, зашёл в него в гордом одиночестве, пока шёл в свою комнату, подумал: «Жалко, что обеды пропадут, хотя, почему пропадут, я скажу Петру, и он за меня их съест». В общем, везде одна выгода, и мне хорошо, и жандармам.

— Ты где пропадал⁈ — встретил меня ожидаемым вопросом не на шутку встревоженный Пётр.

— Ездил, коменданту помогал полдня, вот он накупил мне всяких продуктов в награду, и я заболел, кажется. Голова болит и вообще, знобит.

— Ну ты даёшь⁈ Давай тогда чай попьём, а как же занятия, если заболел?

— А раз я работал на коменданта, то ему и помогать мне с врачами. Давай чаю попьём, немного позанимаемся и спать.

— Ага.

Глава 16

Вокруг да около

Утром мне пришлось изображать болезнь, громко кашлять, захлёбываться соплями. Лучше всего получалось хлюпать носом, потому как насморк имел место и без всякой профанации, а вот кашель пришлось сымитировать.

— Скажи, что я заболел, а справку от врача предоставлю завтра, — сказал я Петру.

— Скажу, но переживать не стоит, это же твои проблемы, не ходишь на лекции, значит, ищи их самостоятельно, главное — экзамены сдать на хорошую оценку, да практические занятия все отработать. А справка врача, она больше тебе нужна, чем канцелярии.

— Да, я согласен. Мы с тобой только полгода отучились, впереди ещё четыре, так что, наверстаю.

— Тем более, чего тогда переживать? Ладно, пойду я, Федя, а то опоздаю на занятия, — и Пётр ушёл, оставив меня одного.

Полчаса я поскучал, после чего налёг на изучение пройденного материала и стал заново перечитывать лекции и листать недавно полученные учебники. За этим увлекательным занятием прошло время до обеда, когда ко мне в комнату постучали. Это оказался комендант.

— Ну, всё, Дегтярёв, я в канцелярию деканата сообщил, что ты болен, справку им отдал, чтобы они тебя в прогульщики не зачислили, так что, сиди, лечись, как только понадобишься, я приду за тобой. Всё, бывай, а то мне некогда, — и он ушёл.

Вскоре с занятий возвратился Пётр и, кратко пересказав мне лекции, отдал свой конспект, который я и стал переписывать. Вечером никто меня не тревожил и не приходил, я же смирно сидел в своей комнате и не бродил даже по общежитию. Продуктов у меня ещё имелось достаточно и, прозанимавшись весь вечер и славно поужинав, мы улеглись спать.

А вот наутро всё и закрутилось, не успел я умыться, как меня вызвали к коменданту, и пошло-поехало.

Недалеко от академии меня уже ждал локомобиль, задние колёса которого оказались заменены на лыжи. До него мне пришлось идти полквартала, чтобы не привлекать лишнего внимания. Впрочем, час ранний, занятия ещё не начинались, и улица казалась пустынной.

Увидев описанный комендантом локомобиль, я направился прямо к нему. Конечно, мне это жутко не нравилось, такая строгая конспирация заставляла меня невольно чувствовать опасность и возможность нападения, но я понимал, что это необходимо.

Из локомобиля вышел знакомый поручик, заметив его, я окончательно успокоился и ускорил шаг, когда внезапно почувствовал, что в меня кто-то целится. Я нервно оглянулся, пытаясь заметить источник опасности, но не увидел его и пошёл ещё быстрее, сразу нырнув в машину, как только открыл дверь.

— Не надо нервничать, — заметил поручик моё состояние, как только я очутился внутри. — Нас подстраховывают, такой дар у человека, ты его смог почувствовать, но это редкость. Можно ехать, — тут же переключил он внимание на шофёра, и локомобиль тронулся.

— Вы серьёзно насчёт подстраховки?

— Да, ситуация становится серьёзной, а ты пока ещё не успел всем продемонстрировать свои умения, так что, лучше остерегаться. Мы пока можем себе позволить привлекать к защите нужных людей, хоть и на короткое время. А вот дальше заботиться о собственной безопасности тебе придётся самому.

— Я понял, — погрустнел я и стал смотреть в окно локомобиля.

Я думал, что мы поедем, куда и в прошлый раз, но ошибся, мы направились совсем в другую сторону. Поездка длилась недолго, и вскоре мы въехали во внутренний двор большого здания, назначения которого я не знал.

— Приехали, тебе нужно уже сегодня идти на приём, — сказал мне поручик и открыл дверцу.

— Но почему вы не сказали мне об этом вчера, я бы подготовился? — опешил я. Мы вышли из машины и разговаривали уже на ходу, направляясь в сторону подъезда, возле которого дежурил городовой.

— А как бы ты подготовился?

— Ну, оделся поприличнее.

— Ты и так хорошо одет, и лучшей одежды для тебя, кроме формы, трудно представить, да и не стоит в том усердствовать. Так что, тебя сейчас проинструктируют, осмотрят, помогут привести себя в полный порядок, и в двенадцать часов дня у тебя приём.

— Но…

— Не бойся, делай, что делал, и всё сложится хорошо.

— А у кого приём?

— Дальше узнаешь.

Мы прошли в небольшой зал, где меня встретил уже знакомый полковник. Он несколько минут рассматривал меня, ответив на приветствие. Видимо, мой внешний вид вполне его удовлетворил, и он начал разговор.

— Готовы показывать картину покушения перед высокими должностными лицами?

— Да, но…

— От вас, господин студент, ничего большего и не требуется. В соседней комнате есть парикмахер, он приведет вашу прическу в порядок и поможет с парфюмом. Новый мундир для вас готов, оденетесь в другой комнате, вот, собственно, и всё, что нужно сделать.

— Какой мундир?

— Обычный, студенческий, точно такой же, как сейчас на вас.

— У меня же есть свой, на мне?

— Наш вам больше подойдет.

— А как его сшили, если не знали моих мерок?

— Молодой человек, не надо задавать столько лишних вопросов, вам же шили мундир в частной мастерской⁈ Так чему вы тогда удивляетесь? Все ваши мерки есть, найти и заказать новый мундир для нас не сложно, вы лучше настраивайтесь морально на посещение, от которого зависит ваша дальнейшая судьба. Не стану скрывать, вы смогли удивить даже меня, и соответственно, наверху также хотят всё увидеть собственными глазами. Ваша задача — максимально реально показать покушение и вашу борьбу с террористом, остальное, господин Дегтярёв, узнаете после окончания приёма. Может, вас даже наградят, но я не уверен в том, уверен только — точно не накажут, что в вашем положении очень даже неплохо.

— Я готов.

— Прекрасно, тогда вас ждёт парикмахер.

Я кивнул и прошёл в указанную небольшую комнатку, где находилось большое зеркало, а посередине стояло удобное кресло из морённого дуба, обшитое толстой свиной кожей. Здесь же стоял, скучая, парикмахер, небольшого роста жгучий брюнет с аккуратными, коротко подстриженными усиками.

— О! Наконец-то! Присаживайтесь, господин студент, сейчас я сделаю из вас настоящего красавца! Сеньор Фурапет ещё ни разу не отпускал клиента от себя неудовлетворённым!

Я только кивнул и, усевшись в кресло, дал себя подстричь, не вмешиваясь в работу мастера, а то, что этот человек имел статус мастера, я понял практически с первого виртуозного щелчка его ножниц. Парикмахер трудился над моей головой примерно с полчаса, после чего удовлетворённо посмотрел на свою работу, глубокомысленно хмыкнул и сказал.

— Ну, что же, господин студент, выглядите вы просто шикарно. Сегодня, куда бы вы ни пошли, симпатии женщин, особенно молодых и красивых девиц, окажутся только на вашей стороне. Светло-русые волосы, да простите вы меня, я благодаря своему дару позволил их немного осветлить для пущего эффекта, и зелёные глаза тронут любую нежную женскую душу. Стоит вам посмотреть на них, и они все ваши!

Я не нашёлся, что на это ответить, и принялся рассматривать свое отражение в зеркале. Оттуда на меня смотрел юноша очень привлекательной наружности. Я, конечно, не претендую на лавры красавца, но всё равно приятно оказаться лучше, чем ты есть на самом деле, тем более, с помощью такого простого способа. Главное, чтобы Женевьева это оценила, но где она, а где я⁈ Эх, и когда я её увижу⁈ Эти мысли мелькнули и пропали, вслух же я просто поблагодарил.

— Спасибо!

— Пожалуйста. Я своё дело сделал. Минуточку, сейчас вас сбрызну последним Шиком, то бишь, последним ароматом одеколона «Шик», вчерась получил прямой поставкой из Парижу.

— Спасибо! — ещё раз сказал я и, встав с кресла, бросил на себя взгляд в зеркало, поправил чёлку и, благодарно кивнув парикмахеру, вышел из комнаты.

— Прекрасно! — оценил полковник, увидев меня, — а теперь прошу в примерочную.

— Слушаюсь! — с улыбкой ответил я и направился в другую комнату, где меня, наверное, уже ждал, скучая, портной. Но на самом деле это получилось не так, потому что в этой комнате никого кроме меня не оказалось, только висел на вешалке мой новый мундир. Наверное, жандармы не хотели лишний раз меня показывать обслуживающему персоналу, слишком уж я заметный, поэтому и не пригласили портного.

Так как в комнате я остался в полном одиночестве, то разделся до подштанников и, сняв с вешалки новый мундир, стал его примерять. Вскоре зеркало отразило меня в новом облачении, и я принялся с внутренним ликованием рассматривать себя.

Ну, штош, хорош! Ещё бы девицу покрасивши под ручку и вообще, туши свет и бегите все сюда! Мундир на мне сидел, как влитой, правда, он кое-где мне немного жал, но зато я в нём чувствовал себя, как минимум, титулярным советником. Красота!

Не знаю, задумано ли так изначально или это просто насущная необходимость привести пред грозные очи больших начальников и правящей элиты юношу в новом мундире, но я только выигрывал от этого. Скорее всего, сделано это специально, дабы не оскорблять взгляд правящей верхушки потрёпанным мундиром очень бедного студента. А может, имелись и какие-то другие соображения, не знаю.

На мундире располагались какие-то нашивки и аксельбант, добавляющие нужного антуража, хотя я решил, что они тут явно не к месту. Да какая разница⁈ Главное, что красив, строен, хорош собою, а остальное приложится.

Взяв в руки свою старую форму, я вновь вышел к полковнику, дабы он оценил мой бравый вид.

— Превосходно! Поздравляю вас, юноша! Старую форму рекомендую оставить здесь. С ней ничего не случится. Сейчас мы посетим столовую для лёгкого завтрака, так как, я думаю, что вы поесть просто не успели, и вам необходимо подкрепиться для полноценной демонстрации своего дара. А после данного действа у вас останется 15–20 минут, чтобы собраться с мыслями и привести себя в полный порядок, после чего мы уедем. Ровно в двенадцать часов дня мы должны оказаться на месте.

— Есть! Разрешите вопрос, Ваше превосходительство?

— Разрешаю.

— А кому я буду демонстрировать свой показ?

— Точные участники не определены. В любом случае, вы их не знаете, и увидеть, скорее всего, не сможете. Этого вам не нужно, вы не на официальном приёме и смотреть станут не на вас, а на картину покушения, так что, чувствуйте себя техником дорогой машины, которую вы обслуживаете и которая предназначена для показа кино, так будет лучше и вам, и смотрящим.

— Как скажете, я рад тому, что мне предоставят возможность продемонстрировать свой дар.

— Правильно. Впрочем, нам пора и перекусить. Вас сейчас отведут в столовую, после завтрака мы и поедем. Никифор!

На имя откликнулся бравый унтер-офицер с пышными усами вразлёт, подбежав и прищёлкнув каблуками высоких начищенных сапог, он преданно уставился на полковника, ожидая от него приказа.

— Отведи господина студента в столовую и приведи обратно, когда он позавтракает.

— Слушаюсь, Ваше превосходительство! — вновь прищёлкнул каблуками сапог бравый унтер и вопросительно посмотрел на меня.

А я что, я ничего… Столовая оказалась очень приятной, как и лёгкий, и в то же время очень сытный завтрак, состоящий главным образом из разных сладостей. Уложившись в пятнадцать минут, я встал из-за стола, унтер-офицер отвёл меня в умывальную комнату, где я привёл себя в порядок, и сопроводил обратно к полковнику.

— Готов?

— Да.

— Тогда поехали.

У подъезда здания нас уже ждал закрытый эфиромобиль старой модели, в который мы и уселись, полковник впереди, а я сзади, между тем же унтер-офицером и человеком в штатском, весьма неприятного вида. Эфиромобиль заурчал двигателем, и мы поехали. Я повертел головой, стёкла в машине оказались очень толстыми, и через них дорогу рассмотреть было сложно, да и два жандарма, сидящие по бокам, не давали мне это сделать. А впереди спинки кресел водителя и его пассажира наполовину перекрывали обзор пути, так что, я перестал всматриваться в мелькающий пейзаж и погрузился в свои мысли.

Эфиромобиль несся по дороге, дребезжа всем корпусом, из-за несовершенства своей модели, и эта его дрожь поневоле передавалась и мне. Как меня примут, каким образом всё произойдёт, и кто будет присутствовать на этом показе? На все эти вопросы у меня ответов не имелось, и никто их мне не собирался давать. Довольно скоро мы приехали к месту назначения. Эфиромобиль, плавно остановившись, тихо заурчал двигателем, смиренно ожидая, когда пассажиры покинут его салон.

— Приехали, господин студент, прошу на выход! — сказал мне полковник и резко распахнул дверцу машины.

* * *

Граф Владимир Михайлович Васильев, генерал-губернатор Новгородской губернии, экстренно прибыл в столицу, воспользовавшись для этого положенным ему по должности дирижаблем. Полёт длился недолго, немногим больше часа, и уже в назначенное время граф находился в малом зале приёмов Зимнего дворца.

Его вызвал государь-император на экстренное совещание, назначенное на девять утра, в связи с покушением на Великого князя Ростислава Владимировича. Собирали всех генерал-губернаторов и глав силовых структур, начиная с военного министра, заканчивая начальником Отдельного корпуса жандармов.

Совещание обещало стать жарким, и каждый из генерал-губернаторов вёз с собой доклад о положении дел у себя в генерал-губернаторстве. Все собрались в малом зале и тихо переговаривались между собой в ожидании императора, делясь последними новостями, а то и сплетнями. Император не заставил себя долго ждать, и уже по первым его словам стало ясно — император в ярости!

— Господа, Великий князь Ростислав Владимирович скончался вчера поздним вечером. Прошу почтить его память минутой молчания.

Все немедленно встали и, склонив головы, простояли минуту в тягостной тишине, тщательно обдумывая скорбную новость.

— Прошу всех садиться, — прервал паузу император. — Врачи совершили невозможное, пытаясь реанимировать разорванное лёгкое, но князь получил несколько ранений, в том числе, оказалось задето и сердце, отчего все усилия врачей оказались напрасны. Убийцы хорошо знали своё дело, воспользовавшись услугами фанатика-анархиста, они отвлекли всё внимание на него и завершили начатое.

Павел Пятый замолчал, нервно прохаживаясь по комнате и буквально пыша яростью. Возможно, это показное недовольство, по императору весьма трудно понять, что он делал специально, а что неосознанно, как знал граф Васильев.

— Господа, нам объявили войну посредством террора, но не стану делать доклад за лиц, специально назначенных для оного. Прошу вас, господин Ревакин, доложите, чем занимался ваш корпус жандармов, когда убивали Великого князя?

Названный подскочил со своего места, как пробка шампанского вылетает из бутылки, и тут же начал говорить.

— Ваше Императорское Величество, в это время корпус жандармов занимался поиском и предотвращением политических акций против граждан империи, а также…

— В это время, — тут же перебил его Павел Пятый, — корпус жандармов не делал НИЧЕГО и НИЧЕГО не предотвратил! Я внимательно перечитал ваш доклад на двадцати страницах, повторяю, ВНИМАТЕЛЬНО перечитал, три раза подряд, и что же я понял из него? Что, оказывается, никто не предусмотрел такого рода террористической атаки, все готовились к обычным терактам, организованным с помощью полусумасшедших анархистов. А то, что к делу подключатся иностранные разведки, имеющие в своём штате специально подготовленных убийц, это почему-то никому в голову не пришло, и вот закономерный результат. Господин Ревакин, я вынужден усомниться в вашей компетенции, и хотя я не склонен к скоропалительным решениям, как обо мне думает большинство, а потому…

Тут император сделал паузу и тяжёлым взглядом буквально пригвоздил начальника Отдельного корпуса жандармов, — … а потому я дам вам шанс реабилитироваться и сохранить честь, если вы найдёте тех, кто убил Великого князя, и дознаетесь, какое государство это осуществило, после чего я готов принять от вас почётную отставку.

Главный жандарм нервно сглотнул. Конечно, это совещание не сулило ничего хорошего, его служба проморгала покушение, и не смогла предотвратить, но и решения о досрочной отставке от императора он не предполагал, и теперь, дабы сохранить лицо, ему придётся долго и упорно работать, благо, что несколько шагов к тому он уже сделал.

— Я готов, Ваше Императорское Величество!

— Ну, раз готовы, то доложите, как идёт расследование и каких результатов вы добились? Кого нашли, кого поймали, кого арестовали, только кратко, а не на двадцати страницах доклада.

— Слушаюсь! Господа, с разрешения Его Императорского Величества приступаю к докладу. На сегодняшний день нами найден один из убийц, что покушался на жизнь Великого князя, а также мы успели допросить анархиста, напавшего первым, пока тот ещё оставался жив. К сожалению, ничего существенного он не смог нам сообщить, тем не менее, мы смогли выйти на закрытые ячейки общества анархистов. В ходе проведённых розыскных и облавных мероприятий оказались схвачены все его сообщники, нам удалось узнать, что местной ячейке анархистов поступил приказ от их куратора на подготовку покушения.

— Кто куратор? — перебил его вопросом император.

— Пока неизвестно, приказы передавались случайным образом, через подставных лиц, последний из которых найден мёртвым на окраине Павлограда. Это ещё не всё. Благодаря своевременным действиям оказавшихся рядом полицейских и наших агентов был ранен настоящий убийца, вернее, один из вероятных убийц, что стрелял в Великого князя. Мы смогли напасть на его след и найти, но уже только лишь тело. Сейчас восстанавливается вся цепочка исполнителей, в скором времени мы выйдем на непосредственных заказчиков и узнаем, от лица какого государства они действовали.

— Прекрасно! Особенно мне нравятся ваши слова о полицейских, в чьи обязанности не входит организация политического сыска и предотвращение покушений на первых лиц империи. Ваш доклад несёт расписку в собственном бессилии и неспособности предотвратить ожидаемое. Кажется, на прошлом совещании я указывал на возможность террористических атак, не так ли, господин Ревакин?

— Так точно, Ваше Императорское Величество! Мы приняли все меры, и часть терактов предотвратили, о чём я представил вам письменный доклад, но этот теракт готовили настоящие профессионалы, кроме того, ими параллельно велись сразу три акции, две из которых мы сумели предотвратить, но они смогли отвлечь нас от главной цели. В нашем распоряжении слишком мало сил и средств для борьбы с увеличивающейся террористической активностью.

— Я давал распоряжение выделить вам необходимые финансовые средства.

— Они поступили, Ваше Императорское Величество, но для усиления борьбы с анархистским движением и деятельностью иностранных агентов времени прошло слишком мало, и средств явно недостаточно.

— Вот поэтому я и даю вам возможность сделать дело и почётно уйти в отставку. Найдите исполнителей и выясните, по чьему заказу они действовали, и подготовьте себе замену, а дальше я решу, как бороться с изменой и провокацией. Что касается финансовой помощи вашей службе, то она увеличится не только вам, но и министерству внутренних дел, которое расширит штат полицейских, а также штат уголовного сыска. И пусть вам станет стыдно, если МВД создаст прецедент, выделив из своего состава сыскарей, что начнут заниматься поиском террористов.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество.

— Присаживайтесь. Итак, господа, на сегодняшний момент мы уже несём потери и потери очень болезненные. Под непосредственным ударом находится сам престиж нашего государства. Надеюсь, перед началом совещания всем раздали копии выдержек из доклада Начальника Отдельного корпуса жандармов? Все с ними уже ознакомились? — император обвёл присутствующих взглядом, убедившись по ответным кивкам, что все получили документ.

— Раз все ознакомились, то в курсе деталей покушения на Великого князя и тех событий, что нам ещё предстоит решить. А теперь перейдём к другим вопросам, которые прямо вытекают из доклада, представленного мне главным жандармом. Время поджимает нас, а война уже на подходе. И я не позволю водить себя за нос! — внезапно взорвался гневом император. — У нас нет, и не может оказаться никаких друзей ни на Западе, ни на Востоке, ни на Севере, и тем более, их никогда не было и не может быть на Юге! А теперь я желаю выслушать, что нам по этому поводу скажет господин военный министр.

Военный министр так же, как и остальные, нервно прислушивающийся к словам императора, тут же встал, громко скрипнув ножками резко отодвинутого от стола стула.

— Гм, кх, кх, Ваше Императорское Величество, позвольте кратко доложить.

— Не позволю! — вскипел, словно чайник, забытый на огне, император. — Прошу вас выйти к карте и доложить обо всём, совсем не кратко, и постарайтесь ничего не забыть и не пользоваться бумажками. Я не пользуюсь и вам запрещаю!

Военный министр, судорожно выхватив из кармана шёлковый платок, засобирался, окончательно отодвигая стул прочь от стола и одновременно промокая резко вспотевший лоб, на ходу пытаясь вспомнить весь свой доклад. Это ему удалось и, пройдя к карте, он схватил резко вспотевшей ладонью длинную чёрную указку.

— Господа, чтобы не утомлять вас излишними подробностями и согласно приказу его Императорского Величества, докладываю, что начало боевых действий нашим Генеральным штабом прогнозируется не раньше конца весны — начала лета этого года. Скорее всего, до этого возможна провокация иностранных разведок, с помощью анархистов или ультранационалистов одной из организаций, располагающихся или на Балканском полуострове, или, в более завуалированном случае, подобная провокация запланируется и осуществится возле наших границ.

— На сколько мы можем отодвинуть начало боевых действий? — задал вопрос император.

— В лучшем случае, до начала августа, затянуть нам не позволят, и если наш МИД приложит все возможные и невозможные усилия, то у нас останется время подготовиться за два летних месяца. Если же такой возможности нам не представится, то придётся вступать в военную компанию с теми силами, которыми мы обладаем сейчас, а их пока недостаточно. Ещё нам необходимо время для проведения мобилизации, а также решить, в каких масштабах её проводить, полную или частичную.

— МИД приложит все силы, я в нём не сомневаюсь. Вопрос мне ясен, станем бороться за мир во всём мире доступными нам силами, с помощью оружия. Как замечал мой отец — свобода, равенство и братство достигаются силой, цинизмом и наглостью, и не всегда результат оправдывает вложенные средства, но вода камень точит, как говорят в народе. Итак, господа, что мы имеем на сегодняшний день? Попрошу доложить каждого генерал-губернатора о мерах, которые принимаются для поддержания порядка в подчиненных генерал-губернаторствах, а также о ходе подготовки к войне. Начнём, пожалуй, ссссс… — Павел Пятый оглядел ехидным взором всю когорту своих высших чиновников и остановил взгляд на самом главном, с его точки зрения (по сути, так оно и было), генерал-губернаторе Московской губернии.

— Василий Андроныч, прошу Вас!

Генерал-губернатор Московской области засуетился и, закрыв папку и одёрнув мундир, направился к карте. Граф Васильев смотрел, как он выходит и уткнулся в собственную папку, где находились все необходимые для его доклада отчёты, одновременно прислушиваясь к тому, о чём говорит первый докладчик, за которым пошёл второй, третий, и наконец, подошла и его очередь.

Одёрнув мундир, скопировав при этом предыдущих докладчиков, он пошёл, как школяр, к доске, только не школьной, а к императорской. Доклад он представлял минут пять и, кажется, император остался удовлетворен. Он уже счёл, что на этом всё, когда Павел Пятый остановил его внезапным вопросом.

— Владимир Михайлович, а говорят, у вас дочь поступила в инженерно-духовную академию и учится на факультете воздухоплавания?

— Эээ, да, Ваше Императорское Величество!

— Похвально, похвально! Вот, господа, как должен поступать каждый гражданин нашей империи! Направлять своих детей учиться не за границу, а оставлять у себя на родине и заставлять их учиться не на юристов и деловых людей, а на инженеров. Причём учиться отправлять нужно не только сыновей, но и дочерей, если Бог не дал возможности зачать мужской пол. Берите пример, господа! Инженеры — это наше будущее и возможность выиграть предстоящую войну. Её победят машины, которыми научатся управлять техники и инженеры. А стать инженером не запрещено никому! Я уже отдал приказ принимать в институты умных и способных девиц. Мы должны привлечь все наши силы на решение вопроса защиты нашей империи, и я это сделаю. Я, император Павел Пятый, это сделаю! И вы вместе со мною.

Император перевёл дух, оглядывая собравшихся высших чиновников, потом продолжил более спокойным тоном, даже устало.

— По окончании совещания вы станете свидетелями того, как именно убивали моего дражайшего родственника, для чего мы перейдём в другой зал. Каждый из вас должен это прочувствовать лично и передать свои эмоции подчинённым. Генерал-губернатор Астраханской губернии, прошу вас на доклад!

Глава 17

Во дворце

Меня завели в здание и, не дав опомниться, повели по длинным, богато украшенным коридорам: здесь картины, там рыцарские доспехи, а по углам — дамы. В конце коридора располагался просторный зал, куда мы и вошли. Там уже нас ожидали офицер внутренней стражи и комендант дворца, а также человек из близкого окружения императорской семьи. Им оказался мужчина выше среднего роста, с тонкими чертами лица и умными, но какими-то блеклыми глазами.

Я не знал этого мужчину, и даже не видел его фотографии, так как газеты я читал редко, а на приемы не ходил. Поэтому не имел ни малейшего представления о том, с кем имею дело. Да мне это стало и не важно. Больше я ничего в нем рассмотреть не успел, так как камер-юнкер (как потом я узнал) отвлек мое внимание, начав задавать вопросы.

— Это и есть тот самый рассказчик? — спросил он у моих сопровождающих.

— Да, — ответил полковник.

Меня внимательно осмотрели и сочли мой внешний вид более-менее подходящим для представления высшему руководству или даже самому императору.

— Хорошо, пройдёмте со мной в зал. Там вы покажете своё умение, но недолго, просто для ознакомления заинтересованным лицам, вы их всё равно не увидите, так как находиться будете далеко. Готовы работать?

— Готов, — утвердительно кивнул я.

— Тогда прошу следовать за мной.

Мы зашли в небольшой зал, который оказался частично отгорожен ширмой. С моей стороны она оказалось непрозрачной, поэтому сцену, находящуюся за ней, я не видел, и перестал туда смотреть. Мне рекомендовалось встать в оркестровую яму и направить проекцию своего дара на большой белый холст. Я спустился в указанное место и замер в ожидании.

— Начинайте, — дал мне отмашку полковник, вставший недалеко от меня.

Я напрягся и вызвал к жизни свой дар, вновь показав общую картину покушения. Сеанс длился минут пять, когда послышался глухой, неясный голос из-за ширмы.

— Достаточно. В двенадцать часов он должен находиться здесь и продемонстрировать всё заново, ничего не упустив, показав все подробности событий, что произошли тогда с ним.

— Слушаюсь! — ответствовал полковник, и я погасил картину.

Сунув руку в карман, я вытащил часы и взглянул на них — они показывали половину одиннадцатого.

— У нас есть ещё полтора часа, поэтому предлагаю сделать второй завтрак. Я так полагаю, аппетит вновь проснулся? — сказал подошедший ко мне полковник.

— Да, после использования дара всегда хочется есть. Спасибо!

— Я знаю, идёмте. Вам придётся выложиться по полной. Чтобы вы понимали, как это для вас важно, добавлю, что показывать сиё действо станете для нескольких десятков чиновников, весьма высокого ранга. Присутствие кто-то из членов императорской фамилии или даже самого императора — неизвестно, но лучше считать, что они обязательно придут — так проще. Так что, настраивайтесь, молодой человек, вам от этого только успех и продвижение, но на всё — воля Божья!

— Слушаюсь! — отчеканил я и направился вслед за жандармским полковником.

За час я успел позавтракать и отдохнуть, и вот наступил ответственный момент. Я чувствовал себя как начинающий артист, впервые вышедший на сцену перед толпой зрителей, причём зрителей, не набранных по объявлению, а пристрастных и облечённых властью. С другой стороны, я ведь делаю это больше для себя, да и видеть никого не смогу, так чего же волноваться? Пусть смотрят, а я уж постараюсь показать всё в подробностях.

Меня вновь привели в тот же зал, только сейчас он выглядел совсем иначе. Во-первых, он заполнился зрителями, во-вторых, ширма отсутствовала, в-третьих, мне предложили встать за кафедрой, сбоку от рядов кресел, и направить поток иллюзии на большой экран, вывешенный ровно посередине сцены.

— Господа! — вышел вперёд жандармский полковник, который сейчас работал моим конферансье. — Предлагаю вашему вниманию картину покушения на Великого князя Ростислава Владимировича. Её продемонстрирует вам очевидец, случайно оказавшийся рядом во время покушения и обладающий весьма редким даром, благодаря которому он и смог присутствовать сегодня на данном показе. Всё, что он покажет, является правдой, достоверность которой не подлежит сомнению. Прошу вас, господин студент.

Никаких слов от меня не требовалось, все ждали только действие. Удобно встав за кафедру и положив на неё руки, я приступил к показу. Сначала в воздухе замерцала кружившаяся пыль, затем засветилась неяркая картинка, которая буквально за секунду обрела чёткость и цвет. Я так сделал специально, научившись достигать нужного эффекта.

Вот только что всё было тускло и непонятно, и вдруг перед зрителями раскинулся во всю ширь развёрнутого полотна настоящий мир, полный ярких красок и жизни. Звук отсутствовал, но я не мог его привнести сюда, только изображение. До меня донеслись восхищённые возгласы присутствующих, и я начал показывать сюжет от своего лица, или, вернее, от моих глаз.

На экране появилась картинка того, как остановился эфиромобиль великого князя, вот он стал выходить, и дальше всё завертелось в бешеном калейдоскопе событий. Я тщательнейшим образом высветил все подробности покушения и остановился только тогда, когда закончилась картина, которую я наблюдал своими глазами. Дальше шло только то, что я видел, когда бежал искать предполагаемого убийцу. Силы у меня ещё оставались, но команды продолжать и показывать собственные приключения мне не давали, и я стал постепенно гасить картину.

— Это всё⁈ — вдруг раздался из зала волевой и нетерпеливый возглас.

Жандармский полковник, стоявший за кулисами вместе с кем-то из приближённых императора, кажется, даже подскочил от звука этого голоса, или, по меньшей мере, вздрогнул, и сразу же выскочил на сцену, оказавшись прямо передо мной.

— По покушению всё, но есть продолжение, связанное с последствиями теракта и поиском убийцы.

— Если остались силы и возможности, то время у нас имеется, как и желание полюбопытствовать.

— Сию минуту, — ответствовал полковник, почему-то никак не величая того, кто отдавал ему приказания.

— Показывайте всё, что с вами происходило дальше, — обратился полковник уже ко мне.

Я мысленно пожал плечами и начал показывать, как подскочил к раненому анархисту, как схватил его револьвер и побежал на помощь городовому. Этого я не показывал раньше, а здесь решил продемонстрировать, сам не зная, почему. Кадры сменяли друг друга, и я будто заново переживал те события: вот я бегу, хватая ртом морозный воздух, потом лежу, переживая ужас того, что сейчас в меня выстрелят, и я умру. Дальше пошла демонстрация того, как я защищал себя, напрягая последние силы, не надеясь на спасение, как боялся и как решился преследовать убежавшего убийцу. Я даже показал, как лазил по чердаку и как стрелял городовой.

Я закончил работать только тогда, когда последние крохи моего дара плавно истекли в окружающее пространство, а основные события подошли к концу. По моему лицу градом катил пот, хотя в зале было совсем не жарко, а сердце стучало, как бешеное. Я выложился полностью и подробно показал всё, что мог. Я даже не обращал внимания на возгласы и шепотки, что иногда долетали до меня из зала, сосредоточившись на демонстрации картины.

— Храбрый и умелый юноша, — донеслось из зала, — спасибо! Господа, на этом всё, я никого более не задерживаю!

Все сразу стали подниматься со своих мест, а полковник подскочил ко мне и направил в сторону кулис. Только зайдя за них, я почувствовал, насколько устал. Подкатила слабость, ноги стали ватными, и я пошатнулся.

— Его срочно нужно напоить сладким чаем и дать отдохнуть, — сказал незнакомый мне стоящий рядом мужчина, одетый в парадный мундир дворцовой стражи. Он и говорил с полковником за кулисами. — Сейчас я позову кого-нибудь, и юношу отведут в столовую.

— Со мной всё в порядке! — проговорил я.

— С вами да, а вот ваш дар на грани истощения, но это поправимо. Потерпите ещё пять минут, и вас накормят. Михаил, срочно сюда, надо помочь молодому человеку добраться до столовой, скажи, чтобы накормили по высшему разряду.

Я кивнул, и меня вскоре увели в столовую.

* * *

Граф Васильев вместе с остальными генерал-губернаторами направился в зал на показ картины покушения, озвученный императором. Он подумал про себя, что это очередная блажь импульсивного и эксцентричного монарха, но оказался не прав. Ожидал он одного, а стал свидетелем совсем иного.

На сцену вышел скромного вида юноша, одетый в новенький мундир хорошо знакомой инженерно-духовной академии, что вызвало у графа смутные подозрения насчёт этого весьма симпатичного молодого человека.

Далее начался, собственно, показ самой картины покушения, поразивший графа до глубины души. Но, как оказалось, самое интересное ждало их после показа основных действий теракта. Вторая часть, состоявшая из последующих событий с неизвестным студентом, оказалась более захватывающей и не такой трагичной, как первая. Словно просмотр приключенческого кино от первого лица — увлекательный и максимально правдоподобный. Графа невольно посетило сожаление о том, что фамилию этого студента узнать не удалось, но, сложив все известные данные как дважды два, он, кажется, догадался, кто показывал им картину. Граф решил, что сможет разузнать о юноше более подробно, так сказать, из первых уст. Вряд ли в империи найдутся два человека с одинаковым даром, и оба станут находиться в Павлограде, да ещё и учиться в одной и той же академии. Также есть общая фотография всех первокурсников — нужно обязательно внимательно посмотреть её.

Между тем, картина, показывающая покушение на Великого князя, подошла к завершению. Повисла пауза, которую неожиданно для всех нарушил император, незаметно вошедший в зал или уже давно находившийся в нём, но никем до этого не замечаемый. Он произнес.

— Если остались силы и возможности, то время у нас имеется, как и желание полюбопытствовать.

К студенту тут же подскочил неизвестный жандарм и попросил показать всё, что произошло с ним дальше. И юноша показал, да так, что все смотрели, не отрываясь от экрана, до самого конца. А когда представление событий подошло к концу, по залу пронесся невольный вздох. Напоследок студент продемонстрировал неизвестное оружие, из которого, по всей видимости, и убили великого князя, и чёрный зрачок короткого и мощного ствола заглянул, казалось, каждому в душу. Жуткое впечатление.

Показ закончился, и император предложил всем присутствующим последовать на выход. Дальше ждал обед, личные встречи и аудиенция для избранных или, наоборот, для тех, кого император хотел выслушать лично и наедине. Граф Васильев такого приёма не удосужился и, следуя к выходу, совершенно случайно стал невольным свидетелем разговора императора со своим камергером.

— Герхард Артёмович, попрошу вас довести до министра внутренних дел, что я повелел поощрить городового, указанного в картине, и наградить его денежной премией и медалью за верность и самоотверженность. А юношу, что, не задумываясь, бросился на помощь и поиск убийцы, поощрить в двойной мере, по своему усмотрению. Пусть согласует вопрос с министром просвещения и доложит.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество!

— И да, если у него нет стипендии, то назначьте от моего имени персональную, если же есть, то увеличьте её в два раза. Юноша заслужил это в полной мере. Он дворянин?

— По всей видимости, нет, Ваше Императорское Величество.

— Узнайте! Если нет, то присвойте ему звание почётного гражданина.

— Слушаюсь! Ваше Императорское Величество, здесь находится полковник из жандармского управления, что привёл его, он всё знает.

— Зачем нам полковник, если у нас есть сам начальник отдельного корпуса жандармов? Он же должен знать, а если это не так, то…

— Дмитрий Михайлович! — тут же бросился к Ревакину камергер, чуть не сбив при этом графа. — Вас зовёт император.

Граф поневоле замедлил шаг, не спеша обгонять толпившихся впереди чиновников, что неохотно выходили из зала, прислушиваясь к разговору, происходившему с императором. Никто из них не торопился, живо обмениваясь друг с другом впечатлениями от увиденного, а посторонних, в том числе и самого студента, в зале уже не осталось, поэтому собравшиеся не стеснялись, что их слова могут оказаться услышаны чужими лицами.

Ревакин, находящийся буквально рядом, сразу понял, кто его зовёт, и, развернувшись, тут же подошёл к императору.

— Ваше Императорское Величество⁈

— Что вы знаете об этом юноше, который показал нам весь ужас покушения?

— То, что он рассказал о себе, а также сведения, предоставленные по нему уголовным и политическим сыском.

— Ясно. Полагаю, что вы должны знать всё. Тогда ответьте мне на следующий вопрос: получает ли он стипендию?

— Да, Ваше Императорское Величество, он получает повышенную стипендию как отличник и как человек, оказавший помощь в спасении людей при крушении поезда.

— Вот как? Когда это произошло?

— Крушение поезда Крестополь-Павлоград, в августе прошлого года.

— Да, припоминаю. Какой интересный и самоотверженный юноша. Он дворянин?

— Нет, но его отец — почётный гражданин Крестополя, погиб в ходе военной компании. Он являлся офицером, в звании поручика, в связи с чем данный юноша, а зовут его Фёдор Дегтярёв, оказался принят по льготному набору в духовно-инженерную академию и учится в ней бесплатно.

— Ясно, ваши ответы меня удовлетворили. Спасибо, вы можете идти, — и император тут же повернулся и обратился к камергеру. — Герхард Артёмович, поручаю вам согласовать все вопросы и от моего имени дать данному студенту звание почётного гражданина Крестополя, откуда он, видимо, родом, а также назначить ему двойную стипендию от той, что он уже получает. Медаль вручать не нужно, он никого не спас и не поймал, но не испугался и помог другим. Хотя, постойте, пусть станет почётным гражданином Павлограда, ведь именно здесь он совершил свой поступок. Кроме того, я даю ему от себя единовременное пособие в тысячу злотых. Юноша явно нуждается в деньгах, а нам, возможно, предстоит новая война, так пусть все знают, что император никогда и никого не забывает за оказанные услуги своей империи.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество! — поклонился камергер с большим уважением.

Последние слова граф уже почти не расслышал и немедленно вышел из зала. На личную беседу его не пригласили, доклад он представил, а значит, далее оставаться тут без надобности, пора и восвояси. К тому же, у него теперь есть пища для размышлений. Хотя, зачем торопиться? Раз уж приехал в Павлоград, то нужно и дочь посетить. Интересно, как она тут учится без него? Заодно и фото всей группы первокурсников посмотреть можно. Наверняка, оно есть у Женевьевы, лежит где-то в комоде или в её вещах, пусть продемонстрирует.

Так он и сделал. Выйдя из дворца, сел в свой автомобиль и направился по адресу проживания дочери. Предупредить её он не смог, но время уже приближалось к послеобеденному, так что, она уже должна оказаться дома, если только не решила прогуляться или задержаться в академии.

Так и получилось, дочь находилась дома и, только вернувшись с занятий и пообедав, отдыхала с книжкой в руках.

— Папа⁈

— Женевьева, хорошо, что ты дома.

— Да, папенька, я всегда прихожу к обеду. Занятия заканчиваются, и я ухожу домой, готовиться к следующим урокам.

— Это радует, дочь.

Граф, поцеловав Женевьеву в лоб, внимательно рассмотрел её и отпустил. Судя по её отличному внешнему виду, всё с ней нормально, да и всего неделя прошла, как она уехала из дома после новогодних каникул.

— Рассказывай, как учёба, как себя чувствуешь, как живёшь и чем, что нового в академии? Ведь ты только неделю всего проучилась?

— Да, папенька, нового много, но учиться пока не сложно и… — Женевьева принялась подробно рассказывать про учёбу и свою жизнь, в душе гадая, как так получилось, что отец заехал к ней, и для чего, собственно. Выбрав удобный момент, она спросила.

— А ты, папенька, какими судьбами здесь?

— Император вызвал к себе всех генерал-губернаторов, вот только с совещания, и сразу решил тебя навестить. А то когда ещё нужная оказия случится⁈ Посижу у тебя с часик, да полечу обратно, дела-с.

— Я поняла, папа. Ты, наверное, очень устал, может, отдохнёшь в моей комнате?

— Нет, поговорю с тобой и поеду. Вижу, что у тебя всё хорошо.

— Тогда о чём тебе ещё рассказать, папа?

— А покажи-ка фотографию своего курса.

— Воздушного факультета?

— Да, и всех первокурсников с остальных факультетов. Вас же немного, и фотография, помнится, общая была?

— Да, конечно, сейчас.

Женевьева вскочила с места и унеслась в другую комнату, вскоре вернувшись с двумя фотографиями.

— Вот первокурсники нашего факультета, а вот мы все вместе.

— Спасибо, — и граф стал внимательно рассматривать фотографии. Сначала просмотрел первую, воздушного факультета. Он вдумчиво разглядывал незнакомые лица, но искомого не обнаружил, даже похожего не нашёл. А вот на второй фотографии он заметил нужный объект. Правда, изучать карточку пришлось довольно долго, несколько раз перепроверяя самого себя, так как он вспоминал лицо студента по прошлым встречам, а в зале не смог рассмотреть его как следует. А ещё нужный студент оказался немного не похож на себя на фотографии, но всё же, граф смог обнаружить и узнать его.

— Да, интересный у вас курс, да и вообще, все первокурсники. А вот этот юноша кто? — и граф ткнул пальцем в Фёдора Дегтярёва.

— Этот⁈ — Женевьева взяла в руки фото и, делая вид, что вспоминает, выдержала паузу и назвала.

— Этого юношу зовут Фёдор Дегтярёв.

— Аааа, — протянул граф, — это тот самый, что спасал людей при крушении поезда?

— Да, — поджала губы дочь, что-то подозревая. — А почему ты спрашиваешь, папа?

— Да вот, решил полюбопытствовать на твоих соучеников и внезапно вспомнил про твой и мамин рассказ.

— Но ты сразу же узнал его, папа⁈

— Почему сразу? Вовсе нет.

— Сразу, сразу, — обвиняюще выставив тонкий белый пальчик на отца и сердито сдвинув брови, возразила Женевьева. — Ты явно его искал!

— Да нет же, просто очень примечательный парень.

Женевьева подозрительно уставилась на графа, потом перевела взгляд на фотографию и тщательно её осмотрела, убедившись, что если Фёдор и отличался от других студентов, то только формой, которую остальные ещё и не надевали в первый день. Поэтому отец явно что-то знал и недоговаривал. Но вот что он знал? Целая куча догадок, версий и предположений вихрем промчалась в девичьих мозгах, ничего не оставив и не дав, лишь распалив интерес.

Граф с недоумением смотрел на реакцию дочери, но так и не понял, что она испытывала, кроме любопытства. Это его успокоило: не хватало, чтобы его дочь влюбилась в бедного юношу, хотя… в свете увиденного, не такой уж он и бедный.

— Женевьева, а ты получаешь стипендию?

— Я⁈ — удивилась дочь, и по её глазам отцу сразу стало видно, как она пытается понять, почему он об этом её спрашивает.

— Получаю, я же отличница, но небольшую.

— Гм, хорошо. Это твои деньги, ты их заработала сама. А Дегтярёв получает стипендию?

— Да, он получает, повышенную. Не знаю точно, сколько, кажется, 25 злотых, или даже больше. Ему назначили её в качестве поощрения за спасение людей и за то, что он хорошо учится. И даже условие ему поставили: чем лучше учишься, тем выше стипендия.

— Понятно. Получается, больше пятидесяти злотых, неплохо для студента, — невольно проговорился граф от удивления.

— О чём ты, папа?

— Да это я посчитал стипендию других. Ладно, дочь, мне уже пора. Ты занимайся своими делами, а я поеду.

— Хорошо, папенька, счастливой тебе дороги.

— Учись хорошо, и у тебя будут свои честно заработанные карманные деньги. Да и вообще, сегодня на совещании император вновь упомянул про инженеров. Он даже узнал, что ты учишься в инженерной академии, и поставил тебя в пример другим. Так что, я сделал правильный выбор, направив тебя сюда учиться, хотя здорово жалел о том совсем недавно.

Женевьева, услышав слова отца, аж захлопала в ладоши от радости.

— Да, я не шучу, так что, учись, и будет тебе счастье. Правда, жених твой недоволен этим, но после сегодняшних слов императора недовольство его семьи поуменьшится, и они перестанут меня донимать своими претензиями.

Женевьева отчётливо скривилась, что не укрылось от глаз отца.

— Ты не хочешь замуж за князя Юсупова?

— Нет, — чересчур резко ответила дочь, чего раньше при отце себе не позволяла.

— Это блажь, вы помолвлены. Впрочем, пока всё пустые разговоры. Вот отучишься первый год, а там посмотрим, что дальше делать и как поступать.

— Папенька, — умоляюще сложив руки на груди, стала упрашивать отца Женевьева, — я бы не хотела выходить за него замуж. Очень не хотела.

— Дочь, давай сейчас не станем об этом говорить. Я тебе сказал: решим в конце лета. Может, к тому времени что-то изменится. Твоё желание я знаю, но главное — это желание Юсуповых. Если они откажутся, то нам проще. Если же нет, то… но это дело будущего. Всё, я поехал. Учись и живи самостоятельно, пока молода. Дальше семья, дети — не до того станет.

— Хорошо, папенька, — опустив глаза вниз, пробормотала Женевьева.

— Всё, дай обниму тебя, и поехал.

Граф поцеловал дочь в щёчку и вышел из квартиры. Сразу с лётного поля он направился в рабочий кабинет, чтобы подписать документы и отдать нужные указания. Домой он приехал уже поздно вечером, уставший и озадаченный, и сразу попал в объятия супруги.

— Дорогой, почему так поздно? Как прошёл твой доклад у императора?

— Всё хорошо, много работы и много впечатлений.

— Каких? Расскажи!

— Мой доклад император принял без замечаний. Хвалить не стал, но и ругать оказалось меня тоже не за что.

— Ой, я очень рада.

— А ещё он узнал, что наша Женевьева поступила в инженерную академию и всем поставил её в пример!

— Замечательно! Нашу девочку заметил сам император! Её ждет блестящее будущее.

— То, какое её ждёт будущее, зависит от нас, но в целом ты права, дорогая, это серьёзный задел на прогресс. Возможно, что она даже может стать фрейлиной в какой-то момент.

— Это прекрасный вариант! А что ещё интересного не узнал?

— Наталья, в этот раз интересного оказалось очень много. Я до сих пор не отошёл от полученной информации. Ты помнишь юношу, с которым вы повстречались в поезде, потерпевшем крушение?

— Да, а что? — сразу насторожилась супруга.

— А его имя помнишь?

— Я не узнавала его имени.

— А я узнал его от Женевьевы.

— Что⁈ Это негодяйка посмела с ним встречаться?

— Встречаться⁈ — опешил граф. — С чего ты это взяла?

Графиня поняла, что попала впросак, и тут же попыталась объяснить причину своего гнева.

— Я переживаю за неё, а ты никогда просто так ничего не говоришь, что поневоле думаю обо всех одинаково плохо. Там столько юношей, в этой её академии, и я думаю всё время о том, как бы она не влюбилась и не стала встречаться с кем-то, кто ей не ровня.

— Не переживай, дорогая. В Женевьеве я уверен, мы прекрасно её воспитали, и она не позволит себе не только мимолётный роман, но даже повода к тому не даст.

— Да, дорогой, безусловно, ты прав, — улыбнулась графиня, но в душе совсем так не думала.

— Так что с этим юношей?

— Его зовут Фёдор Дегтярёв, он родом из Крестополя, и сегодня по приказу императора получил двойную стипендию лично от него, стал почётным гражданином, к тому же, оказался поощрён подарком в тысячу злотых.

— Вот это да⁈ А с чего такие щедроты безвестному студенту?

— Помнишь, ты мне рассказывала про его дар.

— Да и что?

— Он показал с его помощью, как совершили покушение на великого князя. Скажу честно, дар у него весьма редкий, и вроде бы непрактичный, но оказалось, что благодаря ему можно многого добиться, как это ни странно.

— И ему только за это дал все блага император? Действительно, странно.

— Нет, дело в том, что он показал не только покушение, а ещё продемонстрировал, по дополнительному приказу императора, все события, что произошли после того, как напали на Ростислава Владимировича. У меня до сих пор мурашки идут по коже, как вспомню. Юноша смотрел в глаза смерти и наглядно продемонстрировал нам, каково это. В него стреляли, и я мог увидеть, как пуля показательно медленно выходила из ствола неизвестного оружия и летела прямо мне в лицо, то есть, в лицо Дегтярёва. Он каким-то образом смог отклонить её полёт и тем спасся.

— Боже! А почему в него стреляли террористы?

— Этот глупец помчался их ловить, для чего схватил револьвер анархиста, ну, и попал в западню. Как он выжил, ума не приложу, но вот так. И сегодня я увидел, как всё происходит на деле в таких случаях. Да уж…

— Интересный юноша, — задумчиво проговорила графиня, погружённая в свои мысли. — Значит, он смог себя защитить от прямого выстрела?

— Да, причём это оружие неизвестной модификации. Какой-то секретный проект другой страны, не слышал даже о таком.

— Получается, его дар более многогранен, чем нам всем кажется.

— Не знаю, дорогая. За самоотверженность и храбрость его император и наградил, ну и за желание сотрудничать с государством, а не строить из себя гнилого либерала, как многие сейчас делают. Противно слушать!

— Да, дорогой, сейчас непростое время.

— Уж какое непростое! Война на носу, дорогая.

— Нет, у тебя, любимый, на носу чисто, а вообще, может, всё обойдётся?

— Нет! — резко ответил граф, потом, немного смягчив тон, добавил. — Не обойдётся, дорогая. Всё, что в наших силах, и всё, что в силах императора, делается, чтобы оттянуть эту войну, но, увы, от нас мало что зависит. Слишком многое стоит на кону, и слишком многим эта война выгодна. Поэтому лучше оказаться готовыми ко всему.

— Я тебя поняла, дорогой. Давай больше не думать о политике. Отдохни хотя бы немного от неё. Хочешь, я тебе что-нибудь сыграю на фортепиано? — и графиня с лёгкой улыбкой направилась к инструменту, мягко шурша подолом платья по полу.

Она села за инструмент, поправила юбку и на мгновение замерла, сосредоточившись. Затем её пальцы коснулись клавиш, и зазвучали первые аккорды увертюры «Эгмонт» Бетховена. Мелодия, начавшись спокойно и размеренно, постепенно набирала силу, наполняя комнату глубоким, драматичным звучанием.

Граф, откинувшись в кресле, закрыл глаза, позволяя музыке полностью окутать его. Он чувствовал, как напряжение последних дней постепенно уходит, уступая место умиротворению. В его голове ещё мелькали мысли о войне, о студенте Фёдоре Дегтяреве, о дочери, но музыка словно отодвигала их на второй план, давая передышку.

Когда последние аккорды затихли, граф открыл глаза и посмотрел на жену.

— Спасибо, дорогая. Ты, как всегда, чудесно играешь.

— Рада, что тебе понравилось, — улыбнулась графиня, вставая из-за фортепиано. — Может, ещё что-нибудь?

— Нет, спасибо. Думаю, мне пора отдохнуть. Завтра снова нужно рано вставать.

— Конечно, дорогой. Я позабочусь, чтобы тебя никто не беспокоил.

Граф поднялся с кресла, подошёл к жене и нежно поцеловал её в лоб.

— Спокойной ночи, Наталья.

— Спокойной ночи, любимый.

Граф направился в свою спальню, желая, как можно скорее, обрести покой и сон. Но, несмотря на усталость, в его голове продолжали крутиться мысли о будущем, о том, что ждёт их всех впереди. И, возможно, именно такие моменты, как этот вечер, помогут ему сохранить силы для грядущих испытаний.

Глава 18

Спец лаборатория

Я не запоминал обратную дорогу, так как был слишком утомлён — от работы, впечатлений и всего происходящего. Более того, меня привезли не в общежитие, а в больницу, вернее, в закрытый госпиталь, где оставили на попечение врачей.

Тем не менее, этот день мне понравился. Во-первых, я выступал перед высокопоставленными членами империи, и, полагаю, это непременно воздастся мне добром. Во-вторых, я выложился на полную катушку и продемонстрировал все свои способности. По собственным ощущениям я почувствовал, что сделал значительный рывок в силе и интенсивности работы своего дара, а также увеличил продолжительность его действия. Получается, что я расту над собой, и это не может не радовать.

В столовой Зимнего дворца я был накормлен по-царски — или по-императорски, не знаю, как лучше выразиться. Мне даже подали бокал светлого сухого вина, и я не прочь был бы выпить и два, но больше не предложили. Как говорили преподаватели в нашей гимназии, ничто так не восстанавливает силы дара, как бутылка хорошего сухого белого вина после сытного ужина.

Так это или нет — я пока не проверял, но вино мне безусловно понравилось. У него был лёгкий цветочный вкус и очень низкий градус; кажется, даже одиннадцати градусов оно не достигало. Это было очень приятное вино, моментально испарившееся из моего сознания. Тело немного расслабилось, в голове зашумело, но совсем немного, а мир вокруг сразу стал прекраснее. Впрочем, долго наслаждаться моментом мне не позволили, и вскоре мы с полковником покинули столовую, уехав на эфиромобиле. Однако, как я уже упоминал, меня привезли не в общежитие, а в незнакомый госпиталь.

— Это не общежитие⁈ — воскликнул я, как только выбрался из эфиромобиля.

— Да, — ответил полковник. — Вам, господин Дегтярёв, придётся залечь на дно, прошу прощения за термин уголовного сыска. Вы стали довольно известной личностью, и я позволил себе немного подготовить вас к тому, что может произойти. Мы приехали в закрытый госпиталь, где проходят реабилитацию люди с боевым даром. Более того, здесь помогают развить этот дар. Ваш дар, правда, трудно назвать боевым, он скорее имеет защитную направленность, что тоже совсем неплохо. В ближайшие две недели вы этим и займётесь, а руководство академии будет знать лишь о вашем серьёзном заболевании — воспалении лёгких. Вашего друга фон Биттенбиндера лично предупредит комендант, чтобы он не волновался и не искал вас. Когда вы вернётесь, расскажите ему ровно столько, сколько нужно, чтобы он понял, что вам просто нужно было лечиться и скрываться от возможных убийц-анархистов, что является сущей правдой. О том, что вы продемонстрировали свой дар в стенах Зимнего дворца, не стоит распространяться даже в состоянии опьянения или наедине с женщиной «прости господи». Это ваша тайна, и её не должен знать никто!

— Гм, — на некоторое время я не знал, что ответить, тем более, что не имел опыта общения с женщинами подобной категории, хотя Ефим когда-то настаивал на знакомстве с ними. А вот про алкоголь, я знал, что нет более коварной штуки, чем он, тут полковник был прав на все сто процентов. Вино подчас творит с людьми чудеса похлеще деяний святых.

— Я не собираюсь никому об этом рассказывать, Ваше превосходительство и потому, ваше предупреждение я учту и буду строго ему следовать.

— Прекрасно. Сейчас я отведу вас в вашу палату. Предупреждаю, она будет одиночной, и вы поселитесь в ней на некоторое время. Далее с вами будет работать только местный персонал, они всё объяснят, возможно кто-то из нас, сможет вас навестить, если будет в этом необходимость. Госпиталь закрытого типа, так что не стоит удивляться его строгим порядкам и постоянному контролю. Надеюсь, это будет вам полезно. Ну вот, мы и пришли. Я сдаю вас на руки персоналу и надеюсь, что вы не забудете мои слова. Желаю всяческих успехов, а сейчас мне пора.

— Спасибо! — успел я сказать в ответ полковнику, и тут же попал в цепкие руки человека в белом халате, что по своему внешнему виду, больше походил на охранника, чем на врача.

— Прошу сюда. Вот ваша комната. Умывальник есть, туалет общий слева по коридору. Подъём в шесть утра, завтрак в полвосьмого, в восемь часов — обход профессора, опрос и назначение нужных обследований и процедур для укрепления здоровья и развития способностей. Не волнуйтесь, мы вас вылечим.

Услышав эти слова, я чуть не поперхнулся.

— Я не больной!

— Здесь все больные. У вас есть трудности с реализацией вашего дара, и вы нужны империи, и именно поэтому вы здесь. Так что не спорьте с доктором-техником. Мы лечим всех. Будьте здоровы и не сопротивляйтесь лечению, и тогда вы не узнаете даже себя.

— Но я бы не хотел принудительного лечения и хочу оставаться самим собой.

— Вы и будете самим собой. Кто вам сказал, что вас будут принудительно лечить? Вовсе нет, вы сами будете рады тому, что оказались здесь из-за наших методик и оборудования. Вы обретёте совершенно новые способности. Наша работа очень востребована и стоит немалых денег. Многим хотелось бы попасть сюда, чтобы стать сильнее и лучше, но, увы, только избранным предоставляется такая возможность. Вы явно из их числа, не так ли?

— Не знаю, — коротко ответил я, вспомнив слова полковника, и больше не задавал вопросов, что удовлетворило этого «врача».

— Вот и ваша комната, ужин будет через час, его принесут сюда, а сейчас можете отдыхать. И да, у нас есть прекрасная библиотека, вы можете её посещать в свободное время или заказать книги, которые будут доставлены к вам. Обед у нас в два часа, и его, как завтрак и ужин, тоже приносят в комнату, чтобы вы не утруждали себя походом в столовую. Кроме того, вы получите индивидуальный номер, и вас будут звать только им.

— Но…

— Вот и ваша комната, прошу! — перебил меня мой собеседник и, распахнув дверь, показал комнату, в которой мне предстояло провести некоторое время. — Туалет вон там, отдыхайте. И за пределы коридора выходить не стоит, здесь дежурит охранник, он вас всё равно не выпустит. Это в целях вашей же безопасности.

— Ничего себе⁈ — лишь только смог сказать я, наблюдая, как за мной захлопнулась дверь. Хорошо, что её не закрыли на ключ, а то можно было бы подумать, что я попал не в госпиталь, а в тюремную больницу. Впрочем, комната оказалась весьма уютной и имела даже окно, выходившее во внутренний двор. Он, к тому же, больше напоминал небольшой сад, чем обычный колодец административных зданий. Моя комната располагалась на третьем этаже, в окно никто не заглядывал, а вид из него оказался очень даже приятным. Плохо только то, что зима, но и снег тоже может радовать, когда смотришь на него, особенно со снежными бабами и снеговиками.

Несмотря на небольшие размеры, комната вмещала кровать, стол, стул и небольшой шкаф. В общем, практически такая же, как в общежитии. Ужин мне принесли по расписанию. Негромкий стук в дверь, и на пороге появился пожилой мужчина с приветливым лицом.

— Ужин, пожалуйста, а через полчаса я зайду и заберу посуду.

— Спасибо! — ответил я, смотря уже в спину уходившего разносчика.

Он действительно пришёл, как и обещал, в указанное им время и молча собрав посуду ушёл. Я так устал за день, что не дождавшись позднего вечера, лёг в кровать примерно через час после ужина и проспал до утра.

Утром меня разбудил громкий стук в дверь. Щёлкнул замок, и в комнату заглянула усатая голова ночного охранника.

— Подъём! — кратко сообщила она и вновь исчезла за дверью.

Я зевнул, проснулся, сбросил одеяло и поставил голые ноги на прикроватный коврик. Быстрый разогрев с помощью гимнастических упражнений, умывание — и вот я уже готов к новому дню и завтраку. Завтрак также прошёл по расписанию и по той же схеме. А затем ко мне постучались те, кого я с нетерпением и внутренним страхом ожидал.

После очередного стука в дверь я открыл её и отступил, пропуская внутрь двух человек: один из них был в форме жандарма, а другой — в медицинском халате. Мужчина в халате обладал роскошной бородой и маленьким ростом. В другое время я бы улыбнулся, глядя на него, но сейчас у меня не возникло такого желания.

— Итак, молодой человек, на что жалуетесь? — с усмешкой спросил меня доктор, профессор, а может быть майор отдельного корпуса жандармов.

— Не на что жаловаться.

— Вот и хорошо. Пойдёмте с нами на обследование. Меня зовут профессор Лебединский, и я буду курировать вас всю неделю. Мы с вами перепроверим прежние данные моих коллег по исследованию дара и подумаем, что ещё можно сделать для полной реализации внутреннего потенциала. Замечу сразу: вы меня заинтриговали, точнее — ваш дар, который является весьма необычной разновидностью дистанционной вариации. Идёмте! А мой помощник, — тут доктор кивнул на человека в форме жандарма, — нас сопроводит.

Мы вышли из комнаты и, спустившись вниз, вошли в довольно большое помещение, что располагалось на первом этаже. Здесь я поочередно подвергся облучению и измерению параметров своего тела с помощью знакомых и совсем незнакомых приборов. В это время профессор Лебединский тщательно изучал мои документы, сверяя указанные в них данные с теми, что показывали его приборы.

Это продолжалось довольно долго — около двух или трех часов, от чего я даже вспотел и устал. Часов в помещении не было, не знаю, почему, а свои я оставил в кармане сюртука, который тихо висел на вешалке. Наконец, обследование закончилось, и мне разрешили отдохнуть.

— Я вижу, ваш дар изучал и направлял профессор Беллинсгаузен?

— Так точно, Ваше благородие.

— Он известный учёный в наших кругах и большой профессионал. Я учился у него в своё время, потом занялся перспективным направлением и перешёл в другое ведомство. На основании его данных и собранных мною, я подберу способ развить и усилить ваш дар. Сейчас вам нужно отправиться в свою комнату, плотно пообедать, чтобы восстановить силы, а после обеда мы спустимся в подвал испытаний, где я проверю вас на более серьёзной аппаратуре, чтобы точно знать все особенности вашего дара и просчитать варианты его развития. Завтра мы начнём заниматься его совершенствованием. К концу недели вы сможете попробовать боевую составляющую вашего дара, хотя, судя по предварительным результатам, она скорее защитная, чем боевая. Впрочем, это даже лучше, потому как многим не хватает возможностей защиты. Нападение — это хорошо, но, как и любая специализация, она всегда влечёт за собой риск однотипности и перекоса.

— Эээ… — не знал я, что ответить на эти слова.

— Не берите близко к сердцу, вы ещё учитесь, но запоминайте, что я вам сказал, это пригодится. Никто и нигде вам ничего подобного больше не скажет. Нападение всегда работает на опережение: удар — отход — удар. Но как только от удара смогли защититься, наступает полный провал и атакующий превращается не в хищника, а в жертву. Защита же работает наоборот: её носитель всегда уверен в себе и способен почти в любой момент защитить себя от любых нападений. Но ответить ударом уже не может, только подручными средствами. В общем, увидите. Сейчас мой помощник отведёт вас обратно в комнату, вы пообедаете, и мы вновь займёмся исследованием вашего дара.

— Понял. спасибо.

Обед снова принёс знакомый дядька. Он оказался весьма плотным: первое и два вторых блюда, на десерт — большая кружка компота и огромная булка, на которой, словно чёрный жирный таракан, притаился изюм величиной с фалангу моего мизинца. С опаской ковырнув его, я убедился, что это точно не таракан, а действительно изюм, и с удовольствием быстро съел и его, и всю булку.

После обеда за мной вновь зашёл помощник профессора Лебединского, и, перейдя через внутренний двор, мы вошли в другое здание, откуда спустились в обширный подвал, битком набитый всевозможной аппаратурой и разнообразной техникой. Сначала мы прошли через зал, где гудели огромные вентиляторы, пыхтели паровые двигатели и искрились футуристичные генераторы.

Подивившись такой мощной аппаратуре, я проследовал за своим провожатым в другой зал, где находилась не питающая, а исследовательская аппаратура, которую снабжали энергией все эти электродвигатели и паровые машины. Здесь царили и тишина порядок; никаких лязгающих и хрюкающих звуков — только ровное гудение электрического тока в огромных обмотках силовых трансформаторов, да холодное мерцание бумажно-металлических конденсаторов, похожих на худые молочные бидоны, выстроившиеся вдоль стен.

— Как вам наш исследовательский центр, господин Дегтярёв? — обратился ко мне профессор Лебединский.

— Впечатляет, — проговорил я, задержав взгляд на женщине, что сидела напротив профессора за отдельным столом. Женщина или быть может девушка была молода и весьма привлекательная, а её белый халат выгодно подчёркивал все коварные изгибы соблазнительной фигуры.

— Это Мария Семёновна, моя племянница и помощник. Она ведёт все расчёты и обладает просто феноменальной памятью, за что я её и люблю.

— Очень приятно! — пробормотал я, уставившись на девушку и стараясь не замечать, как лиф её одежды сильно оттопыривался вперёд.

Девушка лукаво улыбнулась, кивнула и опустила глаза, вчитываясь в бумаги на своём столе.

— Ну что ж, тогда приступим. Проходите сначала вон туда, потом на этот агрегат, затем на тот, и дальше я вам буду говорить, что делать на каждом из них, и на какой переходить следующий.

— Хорошо, — ответил я и перешёл к первому агрегату, и тут началось!

Я напрягал дар высвечивая разные картины, демонстрируя силу, продолжительность и свойства дара. Я показывал, как в цвете, так и в чёрно-белом ракурсе требуемые профессором картины, показывал их в действии и в замедлении. Отрабатывал возможность защиты, пробовал атаковать и одновременно защищаться, да много чего пробовал. К концу исследования я взмок, как мышь, убегающая от кота в сотый раз по одному и тому же кругу.

— Прекрасно! — резюмировал профессор Лебединский под конец исследования. — На сегодня закончено. Вы можете быть свободны, а ровно через двадцать минут вам принесут ужин. Я заранее распорядился, чтобы вас хорошо покормили. Завтра мы сможем начать работу по модернизации вашего дара. Сегодня мы с племянницей всё посчитаем, а также разберём на составляющие, и я приму решение, а мои коллеги проверят и укажут, что ещё можно сделать. Работа комплексная, так что не переживайте. За неделю мы сделаем то, что вы бы сами добивались в академии целый год, если не больше, с непредсказуемым результатом. В дальнейшем многое будет зависеть от того, как вы пройдёте полигон на летней практике. Это будет момент истины. На этом пока всё, вы свободны.

— Спасибо! — и бросив прощальный взгляд на соблазнительную барышню, я вышел из лаборатории. Возле выходных дверей скучал очередной сотрудник госпиталя. Увидев меня, он встал и повёл меня в мою комнату. Прямо как в тюрьме: нельзя без сопровождающих никуда, а ещё вокруг охрана. «Странное место…», — думал я, и аппаратура сплошь незнакомая, да и вообще, всё очень необычно. Например, в лаборатории отчётливо пахло эфиром. Мне даже показалось, что в воздухе могла быть такая концентрация, которую не могли себе позволить самые богатые частные исследовательские лаборатории; хотя я мог и ошибаться.

Ужин прошёл по распорядку, затем, почитав учебники, которые принесли в комнату в моё отсутствие, я лёг спать, не в силах бороться с усталостью.

На следующий день после завтрака за мной снова зашли и, спустившись в подвал, я приступил к занятиям. Прекрасной племянницы профессора на этот раз не оказалось, зато нашлись два его помощника с не очень приятными лицами, которые стали нещадно гонять меня по тренажёрам. После обеда занятия продолжились, только уже в другом помещении. Вечером снова занимался по учебникам, поскольку сил дойти до библиотеки у меня уже не оставалось, и как только мог, я сразу же ложился спать.

Так прошли следующие дни, среда и четверг. У меня по-прежнему не хватало сил, чтобы заниматься как следует и брать для учёбы дополнительно книги в местной библиотеке. После занятий с даром хватало сил только на чтение учебников. Мне даже казалось, что я похудел, несмотря на то, что кормили меня выше всяких похвал. Иногда я вспоминал академию и переживал за то, что Пётр не знает, где я, хотя ему должны были сказать, что я в больнице, но мало ли.

А ещё меня мучили мысли о том, вспоминает ли обо мне Женевьева и вообще, заметила ли она, что меня нет в академии и что я не хожу на занятия⁈ Скорее всего, нет. Хорошо, что сил расстраиваться у меня сейчас нет, а племянница профессора Лебединского время от времени присутствовала на занятиях, невольно отвлекая на себя мои мысли. Не знаю, случайно это происходило или специально, но эффект от её присутствия для меня был несомненным.

В пятницу меня снова вызвали к профессору, и я вновь прошёл через разного рода аппараты, а в конце дня состоялся следующий диалог.

— Ну что ж, господин студент, мы достигли максимума в работе с вашим даром, и теперь всё дело стоит за практикой. Завтра уже суббота, последний день работы с вами, воскресенье — выходной, а в понедельник мы вас выпишем, если не будет дополнительных указаний. В вашей академии за эту неделю ничего существенного не произошло, все должностные лица и ваш друг фон Биттенбиндер предупреждены и отрабатывают официальную версию. На этот счёт вы можете не сомневаться.

— Я понял, господин профессор, спасибо!

— Да, и завтра вы пройдёте небольшое испытание, подобное тому, что проходили у профессора Беллинсгаузена.

При упоминании испытания я ощутимо напрягся, что не укрылось от профессора Лебединского.

— Ах да, я вспомнил о том случае с вами, когда во время похожего испытания вас чуть не убили, но вы выкрутились и смогли спасти жизнь Беллинсгаузену. Это, кстати, вам зачлось в работе с вашим весьма капризным даром, хотя не буду скрывать, дело того стоило. Вам не стоит переживать насчёт испытания; об этой лаборатории мало кто знает, и она хорошо охраняется, я бы даже сказал, что очень хорошо, иначе она давно бы перестала существовать. Тем не менее, испытания просто необходимы. Суть их проста — на вас нападают, вы защищаетесь, но это будет завтра. А сейчас вы свободны. Отдыхайте!

— Слушаюсь! — оставалось только ответить мне, и я ушёл.

Придя в свою комнату, я сразу же забыл о завтрашнем испытании выкинув его из головы, и, почитав учебники, улёгся спать. Мне ничего не снилось, потому как спал я, как ребёнок, ничего не опасаясь, но и не надеясь ни на что. Завтра испытание, которое просто повторит всё то, что я уже прошёл. Ну и что? Ещё неизвестно, будет ли оно хуже, чем в прошлый раз, может даже наоборот, намного проще пройдёт.

Глава 19

Почетный гражданин

Утро оказалось абсолютно таким же, как и в предыдущие дни, закончив завтрак, я отправился в кабинет профессора в сопровождении очередного помощника.

— Готовы, господин Дегтярёв?

— Готов!

— Отлично! Тогда проследуйте за мной.

На этот раз наш путь лежал за пределы обоих зданий, в какой-то заглубленный бункер, находившийся совсем недалеко от них. Снаружи его никогда не обнаружишь, если не знать, что он там есть. Бункер оказался похож на тот, что находился в лаборатории академии, только гораздо более насыщенный аппаратурой и соответственно больше.

— Предлагаю вам, господин Дегтярёв, пройти в самый конец зала и ожидать своей участи. Надеюсь, вы хорошо поспали, хорошо поели и морально настроились на борьбу?

— Да, — пожал я плечами, не собираясь делиться вслух своими переживаниями.

Нет, я мог мандражировать или рассказывать о том, что жутко переживаю и тому подобное, но зачем? Кому-то это будет интересно? Всё, о чём я переживал, так это только о том, смогу ли я получить дворянское звание и добиться руки Женевьевы, а обо всём остальном я не переживал вообще.

— Прекрасно! Если вы готовы, то прошу вас приготовиться. Ждите постоянных атак. Учтите, что в большинстве случаев вас будут атаковать фантомы, созданные моими машинами, но пару раз будет и атака от реальных людей, имеющих боевой дар. Вот против них вы шаблонно действовать не сможете. Впрочем, дар у них только третьего порядка, так что вы должны справиться. Ну а если не справитесь, то не беда, вы же не зачёт сдаёте, а только учитесь. Правда, в других условиях на кону будет стоять ваша жизнь, так что советую вам напрячь все свои силы и выложиться полностью. Условием для вашего поражения будет касание вами задней стенки подвала любой частью вашего тела.

— Я понял, я всегда выкладываюсь на полную силу, — ответил я преувеличенно бодро, на самом деле немного растерявшись. Впрочем, деваться всё равно некуда.

— Хорошо, тогда приступим.

Я занял позицию в самом конце помещения и приготовился встречать атаки, и они не замедлили себя ждать. Внезапно в начале бункера вниз стал опускаться железный занавес, наглухо перекрыв мне дорогу вперёд, а сзади преграждала путь подвальная стена.

Впереди медленно возник человеческий фантом, спроецированный аппаратурой посреди помещения, быстро набирая объём и мощь. Сначала он просто светился человеческим контуром, затем стал объёмной фигурой и тут же атаковал, выбросив в мою сторону длинный поток пламени — впрочем, довольно слабый. Я не стал задействовать свой дар, а просто отклонился от пламени, отпрыгнув в сторону. Как тут защищаться, когда на полу даже пыли не имелось?

Фантом отреагировал на мой прыжок, шагнул вперёд, поднял руки, из которых вырвалось гудевшее от внутренней силы пламя, и тут же потекло в мою сторону непрерывным потоком — и пламя вполне реальное, так как я почувствовал жар на своём лице.

Волна ярости поднялась во мне, и задействовав в полную силу дар, я резко сгустил воздух, что поддался моей воле. Создав из него картину толстой и плотной линзы, я выставил её против огня. Пламя ударилось и бессильно растеклось по поверхности, тут же угаснув.

Фантом вновь вскинул руки и выпустил в мою сторону ещё более сильный поток огня. На этот раз я создал другую линзу, которая, приняв удар, отразила часть огня прямо в сторону атакующего, задев его остатками. Фантом, получив повреждения энергетического контура, мигнул и исчез.

— Неплохо, совсем неплохо, — прокомментировал это Лебединский, говоря в переговорное устройство, отчего я слышал его, как будто он стоял рядом со мной. — Я даже не ожидал такого решения проблемы. Так, тогда попробуем другое.

Возник новый фантом, который начал атаковать меня на этот раз водой. Я не стал ничего придумывать и снова создал всю ту же линзу, с помощью которой отбился и от этой атаки. Профессор на этом не успокоился и продолжал насылать на меня всевозможных монстров, которые плевались в меня огнём, водой, кидали в меня воздушные стрелы и так далее. Я понимал, что эти атаки на самом деле несерьёзны и давали мне шанс легко выстоять против них, но всё же я изрядно вымотался отражая их.

Вот если бы профессор вдруг решил лишить меня воздуха, то есть убрать весь кислород из помещения, то вряд ли бы мой дар смог бы в чём-то помочь мне. Я сам осознавал, что в закрытом помещении в отсутствии подручных материалов мало что смогу противопоставить своему оппоненту. Так что моя защита — это скорее дело случая, чем железная уверенность в своей неуязвимости или преимуществе. Думаю, то же самое решил и профессор — и выпустил против меня одного из своих помощников.

Шторка приподнялась и впустила ту самую барышню, которую профессор назвал своей племянницей. Очень интересный подход, и, признаться, очень неожиданный для меня. У меня сразу сузились возможности для контратаки. Воевать против женщины я не собирался ни морально, ни физически. Однако её это явно не устраивало, и первое, что она сделала — это улыбнулась. А вторым — наслала на меня поток воздуха огромной силы, и меня буквально сдуло к стене, и я чуть не проиграл бой в самом его начале.

Пытаясь сопротивляться столь неожиданному для меня нападению, я упирался ногами, сгибал голову навстречу ветру, но всё тщетно. Меня откинуло назад, и только упав на пол, я понял, что либо приму меры противодействия, либо меня сейчас припечатают к стене, что станет моим проигрышем.

Время, как всегда в таких случаях, стало разбиваться на миллисекунды. Но к чести племянницы, она не торопилась; у неё, видимо, и не было такой цели. Умом я это понимал, а сердцем — нет, и потому, дальше действовал чисто на рефлексах. Пришла опасность — нужно спасаться. К сожалению, на все атаки у меня постоянно оказывался только один ответ.

Что можно сделать с ветром? Опять создать ту же самую линзу. Я её и создал. Воздух натолкнулся на неё и стал обтекать, а «племянница» начала работать со своим даром и сбивать мне линзу, причём довольно успешно. Она практически вырвала её из моих рук, и тогда я разрушил линзу, став в ответ бить её же оружием.

Всё оказалось не так сложно: я просто уловил, как она это делает, и отзеркалил. Конечно, мой поток воздуха был в разы слабее, чем её, но тем не менее он оказался достаточно сильным. Я делал это создавая в голове картину сильного ветра и вместо того, чтобы рисовать её в пространстве, сразу направлял против того, кто представлял для меня опасность.

Удар порывом ветра застал девушку врасплох — она пошатнулась, и её юбка попыталась задраться вверх. Этого оказалось достаточно, чтобы она прекратила попытки меня атаковать. Профессор тут же убрал её, выпустив вместо неё очередного фантома. Так продолжалось ещё некоторое время, я продолжал сопротивляться, всё больше уставая и всё сильнее отходя к стене позади себя. Сил уже почти не оставалось, когда атаки, наконец, прекратились.

— Господин Дегтярёв, прошу вас подойти ко мне! — долетел до меня голос профессора через усилитель.

— Иду, — буркнул я себе под нос и пошёл к нему, в это время поднялась и железная штора, перегораживающая мне выход, и я смог окинуть взглядом всю картину, что ранее мне была не видна.

Профессор сидел у необычной машины и ждал, когда мигающие разноцветные огни неизвестного мне аппарата погаснут, а сам аппарат закончит выдавать рулон серой бумаги, исчёрканный математическими символами.

— Как же вы нехорошо с барышней обошлись. Некрасиво, можно сказать. Разве так можно⁈

— Она на меня напала, господин профессор, я защищался и ничего ей не сделал. А то, что юбка пыталась подняться, так я не специально; да она всё равно очень сильно приталена и выше колена не смогла бы подняться.

— Ну если бы вы усилили ветер, то ткань могла и треснуть…

— Я сильнее не мог.

— Понятно. Верю, хотя и с трудом. А ведь у вас был шанс барышню раздеть своим порывом…

— Я об этом не думал, и у меня есть честь, чтобы не позволять себе подобного.

Профессор Лебединский остро взглянул на меня, а встретив мой твёрдый взгляд, он неожиданно улыбнулся.

— Рад, что у вас есть честь и собственное достоинство. Прошу меня извинить за неподобающие слова в ваш адрес, вы этого не заслужили.

Я кивнул в ответ.

— Извините и вы меня, господин профессор, за мои действия в отношении вашей помощницы. Мне не до того было.

— Ясно, тогда перейдём к вашему дару. Результат меня немного удивил, но не поразил. Да, вы прогрессируете, но слабо. Ничего особенного не показали; только стрессовые ситуации, что видно вот на этом графике…

Тут профессор взял кусок бумаги, на котором чёрным грифелем прибор рисовал какие-то кривые, и показал его мне.

— На графике видно, что ваш дар резко вырастает в потенциале, но весьма кратковременно. Это плохо и недостаточно. С таким даром вы не сможете бороться на равных ни с одним из агрессоров — слишком он слаб в отношении защиты.

— Я знаю, — поморщился я. — Господин профессор, мой дар вообще не предполагает защиты, как я раньше думал, но именно из-за нападений я и смог его развернуть для обороны. Иначе бы я и не стоял сейчас рядом с вами.

— Да, я читал ваше личное дело, много для себя нашёл в нём любопытного. Понимаю вас и рассчитываю на большее. Что ж, видно, придётся с вами поработать ещё неделю, иначе не будет никакого результата, а мне поставлена задача поставить вам хорошую защиту в короткий срок, что довольно трудно. С другой стороны, научившись необходимым у нас азам, вы и сами сможете самостоятельно увеличивать её до необходимых размеров. Время у вас на это есть, ваш дар пока не статичен и ещё растёт, и изменяется, так что всё в ваших руках.

— Но мне нужно учиться, господин профессор, а то выгонят, тем более, моя стипендия напрямую зависит от моих оценок и соответственно знаний.

— Гм, я тут на днях узнал о вас чуть больше и думаю, что руководство академии будет намного снисходительнее относиться к вашей учёбе. Поэтому не нужно заранее переживать, всё у вас будет хорошо. Учиться вы можете пока самостоятельно, тренировки станут легче, и у вас появится больше свободного времени и сил, чтобы дойти до библиотеки и погрузиться в мир знаний. Здесь вы их получите намного больше, чем вам дадут лекции, а практические занятия начнутся примерно через месяц, вы к ним как раз успеете.

— А, — начал было я отвечать, но, уткнувшись взглядом в глаза профессора, понял, что препираться бессмысленно. Он уже всё для себя решил, а я сейчас для него просто объект исследования и интересной работы. Ничего от моих вопросов и возражений не изменится, абсолютно ничего.

— Хорошо, я могу идти?

— Да, отдыхайте. Завтра вас никто трогать не будет, а ваша дальнейшая судьба решится в понедельник.

— Понял, спасибо за работу со мной.

Остаток субботы и всё воскресенье я провёл в комнате в гордом одиночестве, штудируя взятые из библиотеки учебники. Меня никто не беспокоил, и даже разрешили погулять во внутреннем дворе, где я увидел ещё двоих мужчин, так же гуляющих, как и я. Но ни они со мной не пожелали разговаривать, ни я с ними, да и вообще, я в госпитале мало кого видел.

В общем коридоре, куда выходили двери десяти отдельных комнат, редко кого можно было встретить, и то, только когда я шёл в туалет или на занятия. А если и встретишь, то никто не пытался рассмотреть тебя или заговорить с тобою. К тому же, я оказался самым молодым из всех здесь обитающих.

Как бы там ни было, но закончилась суббота и прошло воскресенье, сменившееся понедельником. Позавтракав, я стал ожидать своей участи. Ровно в восемь утра в дверь моей комнаты постучали.

— Прошу вас! — крикнул я, и оказался немало удивлён, когда увидел вместо профессора Лебединского бравого поручика Радочкина, одетого в официальный мундир жандармского корпуса.

— Эээ, господин поручик, не ожидал вас увидеть, да ещё при параде, — выдал я довольно бестактную фразу, немного ошалев от удивления.

Поручик молча зашёл в комнату и только тут ответил мне:

— Я тоже вас рад видеть, господин Дегтярёв. Если вы помните, меня назначили над вами куратором, а данный госпиталь принадлежит нашему ведомству, и потому-то я сюда вхож. Профессор Лебединский любезно предоставил мне возможность посетить вас лично и пообещал выполнить все пожелания и даже возможные указания. Конечно, после уточнения с вышестоящим начальством, но я к вам по служебной необходимости, решить, что делать с вами дальше.

— Проходите, — посторонился я и уселся на свою кровать, предоставив для неожиданного гостя единственный стул.

— Благодарю! — поручик аккуратно прикрыл дверь и, взявшись за спинку стула, развернул его к себе, поставил удобнее для себя, после чего уселся, не забыв бросить на стол тяжёлую в кожаном переплёте папку. Невольно я перевёл на неё взгляд, увидев на обложке двухглавую сову Склавской империи. Интересно, что находится в этой папке⁈

Поручик перехватил мой взгляд и усмехнулся.

— А я к вам с подарками, господин студент, и с подарками весьма большими, вы их даже не ожидаете.

— Нет, я не ожидаю подарков. Мне просто не от кого их получить, — сказал я честно, хотя в душе теплилась крохотная надежда, что обо мне кто-то вспомнил. Женевьева, например…

— Понимаю и, тем не менее, вы заслужили их.

Поручик потянулся к своей папке, взял её в руки, раскрыл и достал оттуда плотный лист мелованной бумаги с водяными знаками и всеми необходимыми атрибутами официального документа.

— Почитайте, в этой бумаге идёт речь о вас, — и поручик сунул мне в руки лист неведомой официальной бумаги.

Взяв его, я углубился в чтение, и чем дольше читал, тем больше перечитывал, раз за разом не веря своим глазам. В этом документе говорилось о присвоении Фёдору Васильевичу Дегтярёву, то бишь мне, звания почётного гражданина Павлограда, что автоматически выдвигало меня на новую социальную ступень. Я становился дворянином, правда, без права передачи своим наследникам дворянского звания, но всё равно. Получается, я стал выслужившим дворянство мещанином, даже не успев стать государственным чиновником.

— Это обо мне речь? — несколько растерянно спросил я поручика, заранее зная ответ, но всё равно не веря в него от слова совсем.

— Другого Фёдора Васильевича Дегтярёва я не знаю. Да, это именно вы и именно вам присвоено звание почётного гражданина Павлограда. Поздравляю с переходом вас в дворянство.

Некоторое время я молчал, не в силах переварить данную новость.

— А за что?

— За то, что вы сделали и что смогли сделать. Награда от императора, а император никогда не мелочится. Если бы вы тогда смогли задержать преступника, то император с превеликим удовольствием сделал бы вас бароном, но… Впрочем, по-другому и не могло получиться. Вам очень сильно повезло, что вы вообще остались живы, мало кому так везёт.

После этого упоминания я немного погрустнел. Действительно, что-то я стал потихоньку забывать, чего мне это стоило и чем могло бы закончиться. Бедная мама, она даже не догадывается, что могло произойти с её сыном.

— То есть, это всё правда, и я стал дворянином?

— Именно так!

Не в силах сдержать эмоций, я улыбнулся.

— Но это ещё не всё. Кроме дворянства, император распорядился назначить вам двойную стипендию. Вы сейчас сколько получаете?

— У меня одна четвёрка, и она поставлена несправедливо, поэтому я получаю сорок злотых в месяц, а мог бы получать все пятьдесят.

— Совсем неплохо для студента, я бы даже сказал — шикарно! Ну, раз так, то сейчас вы будете получать её в размере восьмидесяти злотых, что на уровне зарплаты начинающего инженера, так что вам есть чем гордиться.

— Вот это да! — невольно вырвалось у меня.

— Да-да, ваш героический поступок, а также та информация, которую вы смогли донести с помощью своего дара до высокопоставленных чиновников всей империи, оценена по достоинству. Но и это ещё не всё. Император постановил выделить вам единовременную материальную помощь в размере тысячи злотых. Так что вы получили поистине царский подарок и сможете существенно поправить своё материальное положение. Даже снять квартиру, но я бы вам этого не советовал.

— Почему?

— Ну, во-первых — это не практично, ведь вы всё равно не платите за общежитие, во-вторых, вы живёте в ней вдвоём со своим другом, и никто вам не мешает, а в-третьих, вы всё время будете на виду. Могу привести и в четвёртых, и, в-пятых: недалеко идти до учёбы, и более того, вас будет труднее убить!

— Убить⁈

— Да, как свидетеля покушения и свидетеля опасного, кроме того, как человека, который помог выйти на след и, собственно, задержал одного из убийц. Поэтому вы и находитесь сейчас здесь, руководство приняло решение на время спрятать вас от возможных поисков, пока всё не утрясётся. А после демонстрации всей картины покушения опасность для вас увеличилась в разы.

— А…

— Именно поэтому я прибыл сюда, чтобы обо всём доходчиво рассказать, дабы вы не оказались в плену собственных иллюзий. Вам необходимо пробыть здесь по меньшей мере с неделю, чтобы довести дар до приемлемого уровня защиты, а ещё я бы хотел предложить пройти курсы стрельбы посредством огневого урока, их вы сможете пройти после обучения защите. Займёт это по времени одну неделю, жить будете здесь, только забирать вас будет специально выделенная для этого машина. И у вас останется ещё время продолжать совершенствовать свой дар, после чего вы покинете сей госпиталь и вернётесь к своей учёбе.

— Но что обо мне будут думать в академии и как я смогу нагнать пройденный без меня материал?

— На вашем месте я бы меньше всего переживал за это, но поясню. Руководство вашего факультета знает, что вы сильно заболели и вас увезли в больницу. Все справки о болезни есть, и они предоставлены в канцелярию деканата. Тематику лекций вы получите, как и книги, откуда можно брать материал читаемых лекций, а дальше всё только за вашим умом и упорством. Слишком мало времени пройдёт, чтобы вы могли сильно отстать от других, если так можно выразиться.

Я задумался. Сейчас я получил столько информации, что голова кругом шла. Правда, радостных новостей оказалось больше, но всё же. Однако другого выхода у меня, к сожалению, нет. Тут либо соглашаться, либо тебя всё равно поставят перед фактом, и я согласился.

— Я согласен, просто не вижу другого выхода.

— Рад, что вы оказались очень умным и здравомыслящим молодым человеком. Тогда по вашему согласию и нашему предложению, вы остаётесь здесь проживать ещё две недели.

— Да, но я бы хотел хотя бы поговорить со своим другом Петром фон Биттенбиндером.

— Это вряд ли возможно. Я подумаю, может получиться вызвать его к телефону, но скорее нет, чем да, слишком много сложностей и оговорок. Предлагаю вам написать ему короткое письмо, а я отправлю его с нужного адреса.

— Да, это мне подходит. Разрешите, я чиркну ему несколько слов.

— Я сейчас выйду, а вы сможете написать спокойно своё письмо. Я вернусь примерно через полчаса. И да… совсем забыл отдать чек на предъявителя в имперский банк, где вы сможете получить тысячу злотых. А вот и официальная бумага о назначении вам стипендии в двойном размере. Она будет передана в канцелярию академии на этой неделе, так что вы уже со следующего месяца станете получать причитающуюся вам двойную стипендию. Поздравляю!

— Спасибо!

— Ну, я здесь не при чём, спасибо вы говорите императору.

— Ему я не могу сказать, — грустно улыбнулся я в ответ, — я к нему не вхож. Он хоть видел меня тогда?

— Думаю, да. Ну что же, вы пока пишите письмо, а я пройду к заведующему и обговорю с ним все детали.

— Хорошо.

Поручик вышел, а я принялся чиркать короткое письмо своему другу. Письмо и вправду получилось коротким, но ёмким. Писать ведь нельзя ничего конкретного и правдивого, всё экивоками, да намёками. Мол, болею, но чувствую себя хорошо, занятия пропускаю, но принесли нужные книги, занимаюсь пока сам, скоро выйду из больницы, но это не точно, и никто не говорит, когда именно.

В общем, не переживай, я скоро буду. Заодно я решил написать письмо и маме и попросить отправить его по адресу. Письмо тоже вышло коротким и насквозь лживым, ну нельзя же матери писать всю правду.

Поручик задержался и пришёл чуть позже.

— Господин поручик, а не могли бы вы отнести на почту и письмо моей матери, очень вас прошу. Я пишу раз в две недели, и раз мне придётся здесь остаться на целых три недели, то написать ей мне очень нужно.

— Безусловно, я отправлю письмо вашей дражайшей матушке, господин Дегтярёв.

— Спасибо!

Поручик пожал мне руку и ушёл, оставив меня заново переживать радостные эмоции. Я успел перечитать ещё пару раз обе наградные бумаги, когда в дверь опять постучали, и меня вызвал профессор.

— Поздравляю вас, господин почётный гражданин, рад за вас! — сказал он, когда я вошёл к нему в кабинет. — А после таких радостных известий не хотите ли продолжить наши занятия?

— Хочу.

— Тогда приступим! Сегодня вы будете отрабатывать защиту от фантомов. Вы уже довольно поднаторели в этом, и потому они будут действовать в отношении вас намного жёстче. Берегитесь, вас могут и подпалить! Если что, я вас предупредил. Воспользуемся сейчас тем, что вы получили заряд положительных эмоций и проверим, насколько они лучше действуют на вас или, возможно, хуже. Для меня это необходимый эксперимент, а для вас — залог выживаемости, так что соберитесь и будьте готовы.

Что тут оставалось, я только кивнул, и меня тут же сопроводили в тренажёрный зал. Ну и дальше началось. Пару раз мою защиту с лёгкостью пробили, оставив на память об этом два довольно больших ожога с волдырями и опалёнными волосами. Ничего, заживёт быстро, тем более это госпиталь — специально вылечат.

После окончания убийственной тренировки профессор, проверив данные с помощью своей очередной помощницы, которую он забыл представить, вынес свой вердикт.

— Я просмотрел все ваши данные, господин Дегтярёв, и вынужден констатировать, что вы обороняетесь на положительных эмоциях гораздо хуже, чем на отрицательных, но всё же лучше, чем в своём обычном состоянии.

— Угу, — кивнул я, а про себя подумал, что профессора сейчас можно назвать — мистер очевидность. С самого начала можно о том догадаться, но профессор учёный, и он верит только математическим расчётам, а не интуиции или догадкам студента-недоучки. Поэтому своё мнение я держал при себе.

— Вам нужно больше заниматься. Завтра попробуем новую методику, и я назначу вам определённые лекарства.

— Я здоров, господин профессор.

— Пока да, но судя по вашей истории, вы постоянно влезаете в какие-то приключения. И я далёк от мысли, что приключения, с выходом вас из госпиталя, подойдут к концу. Вы их постоянно собираете на свою голову, но должен вам сказать, что они идут вам скорее впрок, чем во вред, и это меня не сколько удивляет, сколько настораживает. Может быть, сказывается побочное действие вашего дара? Очень интересный вопрос и очень-очень тонкий. Но это тема уже для других исследований. Данные по вам я собираю, в конце недели обобщу и сделаю вывод. О чём вас уведомлю. Сейчас же вы можете быть свободны.

— Я понял, спасибо, господин профессор!

— Всего хорошего! — нейтрально ответил Лебединский, и я ушёл, опять в сопровождении очередного помощника.

Вернувшись в свою комнату, я полностью погрузился в свои грёзы, мечтая, как я говорю Женевьеве, что я дворянин, как я её люблю, и как был бы счастлив, если бы она вышла за меня замуж. Даже заниматься в этот день не смог, да и устал от всего.

Пришедший врач вручил мне мазь от ожогов, сделал перевязку, а также применил свой лечащий дар на рану и ушёл, как только я перестал чувствовать сильную боль. Ночью мне приснилась Женевьева, причём в таком фривольном виде, что я бы не решился пересказать сей сон даже Петру.

В этом сне я говорил ей, что мне присвоили титул барона, и я стал на ещё один шаг ближе к ней.

— Вы будете моей?

— Да! — страстно сказала она, схватив мою руку и прижав к своей левой груди, от чего я проснулся, весь дрожа от возбуждения. Ну и всё на этом, так как сон — это всего лишь сон, а не явь.

Глава 20

Красный лед

Всю неделю я исправно занимался под руководством профессора и достиг пусть небольших, но зато устойчивых успехов. Они появились благодаря не только отработанным навыкам, но и от того, что меня усиленно обучали, а также давали препараты, развивающие дар. Кроме того, я совсем забыл упомянуть, что каждый день заходил в камеру, в которой воздух содержал большое количество эфира, и дышал там полчаса, насыщая им свои лёгкие и даже поры кожи. Это давало весомый эффект в занятиях с даром.

Таким образом, я уже смог ставить защиту против практически любого воздействия, включая огонь, воду, землю и воздух. В качестве основного материала для формирования своего щита я использовал воздух, потому что эта стихия давалась мне легче всего и сама природа моего дара, создававшая картины, брала материал тоже из него. Вот и трансформировалась эта стихия в наиболее подходящую для меня.

Сам того не замечая, я стал обладателем ярко выраженного стихийного дара. Конечно, мне ещё расти и расти над собой, но начало положено, и дальше я смогу усиливать и совершенствовать свой дар в геометрической прогрессии, правда, до определённого предела. Предела, о котором я не знал и даже не догадывался.

Дело в том, что у каждого человека-носителя дара всегда есть предел, но никто точно его не знает, пока не достигнет возраста в двадцать пять лет. Тогда дар больше не растёт, и если человек не смог его развить раньше, то так и останется на том же самом уровне, без всяких перспектив роста. Я, как и все, надеялся на лучшее, да мне и везло на обучение. Далеко не всем так везёт, как я уже понял.

Наступили выходные, а вместе с ними и отдых от занятий с даром. В субботу я ещё плотно занимался до обеда, а после оказался предоставлен сам себе. Воскресенье прошло в подготовке к будущим зачётам и размышлениях о своём будущем. Оно казалось более-менее радужным, потому приходилось постоянно себя одёргивать, помня о том, что не всё так просто даётся в жизни, и каждый успех — это залог будущих испытаний.

Особенно мне нравилось разглядывать книжку сберегательного вклада, в которой имелась всего одна запись, зато какая! — «Тысяча злотых» — гласила она на первой же своей строчке. Сумма для меня просто огромная. На эти деньги можно купить себе небольшую однокомнатную квартиру, а уж в Крестополе и вовсе — шикарную двушку. Мы всю жизнь прожили в съёмной, пока не погиб отец, и только тогда, благодаря полученной субсидии, матушка смогла её выкупить в частную собственность. Ну и все накопления пошли в дело. А тут мне всего восемнадцать лет, а я уже могу купить себе квартиру.

Но, конечно же, больше всего мои мысли занимала Женевьева. Да только после полудня мечтаний я понял, что ни моя новая принадлежность к дворянству, ни огромная, по моим меркам, сумма денег, что я получил от императора, не играют ровным счётом никакой роли для неё. Слишком мелко. Она из старой семьи потомственных аристократов, имеющих очень большой достаток, так что тут даже титул барона слишком незначителен. Поэтому, если касаться денег, то мне их нужно ещё собирать и собирать, чтобы стать для неё привлекательным. А вот у остальных девушек я, несомненно, буду пользоваться огромной популярностью. Тут всё самоочевидно.

Между тем, прошло воскресенье и почти внезапно наступил третий мой понедельник в закрытом госпитале. В этот раз за мной вновь заехал поручик Радочкин, а профессор Лебединский передал через своего помощника, чтобы я заходил на тренировки в любое свободное время. Меня это устраивало более чем.

— Ну, как, готовы? — спросил у меня поручик Радочкин.

— Всегда готов! — ответил я, слышав подобную речовку у местных скаутов.

— Раз готовы, то поехали. Машина у входа. Поедем на стрельбище, там отработаем азы стрельбы, и заодно я покажу разное оружие. А дальше будете ездить вместе с двумя постояльцами этого же госпиталя. Недели на обучение очень мало, но, с другой стороны, лучше что-то знать и уметь, чем вообще ничего не знать.

Усевшись в машину, мы поехали на стрельбище. Добравшись до него, меня высадили и привели к инструктору — немолодому, чернявому мужчине неопределённой национальности. Глядя на него, можно было подумать, что он итальянец или француз, а может быть, испанец или даже выходец с Севера Африки. В общем, как сказал бы антрополог — мужчина со средиземноморским типом лица.

— Оружие в руках держал? — задал он мне первый вопрос.

— Да, короткоствольный револьвер.

— Стрелял?

— Один раз.

— На стрельбище?

— Нет.

— Гм, устройство знаешь?

— Да, изучал.

— Из винтовки стрелял?

— Нет.

— Ясно. Про пулемёт и гранаты не спрашиваю, итак, всё понятно. Тогда начнём с теории. Есть такой термин — личное оружие, к нему относятся револьверы различных систем и новомодные Люгеры и Маузеры. Люгер и Маузер — пистолеты очень дорогие и весьма громоздкие. Думается, их вам не придётся держать в руках, господин студент, а если и придётся, то весьма редко. Поэтому будем изучать в большинстве своём револьверы. Вот револьвер системы Наган, вот Уэбли, вот системы Лефоше, вот американские Кольт и Смит-и-Вессон. Можете их изучать, разбирать, собирать. Я вам покажу один раз, а дальше вы сами. Если нужна литература, то вот она. Всё понятно?

— Да, а винтовки и пулемёт я буду изучать?

— Винтовки посмотрите сегодня, если успеете, я принесу, а пока изучайте револьверы. Через два часа выйдем на пристрелочные стрельбы, и дальше вас заберут.

Выложив на стол передо мной указанные револьверы, инструктор стал их разбирать, причём так ловко, что я еле успевал отслеживать его действия. Так продолжалось минут десять-пятнадцать, после чего разбирать и собирать принялся уже я, сначала под его взглядом, а потом и самостоятельно. Разбирать и собирать обратно мне дико нравилось, и довольно быстро я в этом преуспел. Ну а вслед за разбором пришёл час стрельб.

Вручив мне револьвер системы Наган и куски ваты, чтобы заткнуть уши, меня вывели на небольшую площадку и повесив бумажную мишень на фанерную подставку, дали отмашку стрелять. Выпустив в мишень все семь пуль, я подошёл к ней после стрельбы и полюбовался весьма плачевными результатами.

— Средний результат для новичка, — заметил чернявый инструктор, — а сейчас прошу вас попробовать штатный армейский револьвер, устаревшей модели номер три, системы Смита-Вессона. Он должен стрелять лучше в ваших руках.

Получив довольно тяжёлый револьвер с длинным стволом, я осмотрел его, зарядил и по команде инструктора открыл огонь. Стрелял не спеша, каждый раз задерживая дыхание и щуря левый глаз. Пистолет вздрагивал, выплёвывая пулю за пулей, оттягивая мне руку своим весом и длинной, и мешая тем самым хорошо прицелиться. В общем-то, отстрелялся я из него лучше, но ненамного.

— На сегодня достаточно, — после стрельбы сказал инструктор. — Сейчас вы изучите устройство винтовки Мосина и на этом всё. Завтра же будут для вас одни только стрельбы, и стрелять будете из много чего разного. Времени мало, а научить вас мне предстоит многому, так что изучайте теорию добросовестно, чтобы потом не отвлекаться на неё по второму разу.

Я и изучал, пока меня не забрали обратно в госпиталь. Приехали уже довольно поздно, когда время обеда подходило к концу. Отобедав, я сразу пошёл в вотчину профессора Лебединского и вновь стал отрабатывать борьбу с фантомами. Красивых и молодых помощниц профессор мне в спарринг-партнёры больше не давал, как и обычных помощников-мужчин. Да я и не огорчался, хотя уже устал находиться здесь в четырёх стенах. Закончив тренировку, отправился к себе в комнату заниматься учёбой.

На следующий день всё повторилось — меня забрали, только уже не поручик Радочкин, а неизвестный мне усатый фельдфебель. Привезли на стрельбище, научили обращаться с винтовкой, да не с одной, и отправили стрелять. Стрелял я несколько часов и настрелялся до такой степени, что голова к концу дня начала раскалываться от грохота выстрелов, отчего в ушах постоянно звенело. Больше меня ничем в этот день не мучили и отпустили восвояси.

Точно так же начался и закончился третий день, правда с небольшими вариациями. На этот раз я стрелял в основном из винтовки, а кроме того, получил возможность опробовать стрельбу из маузера и люгера. Весьма мощные штуки, в связи с чем у меня зародилась инженерная мысль переделать их под что-то более мощное и в то же время более компактное.

На четвёртый день, то бишь в четверг, меня решили прогнать в тренажёрном зале, где мишени двигались с разной скоростью. Начинал я с медленных, а под конец дня, точнее уже перед обедом, стрелял по более быстрым. Уехав со стрельбища, я продолжал переживать прошедший день, пытаясь понять, как лучше модернизировать пистолет и как быстрее научиться точно стрелять.

Пятница началась со стрельбы по быстрым мишеням, затем перешла на изучение ручного и станкового пулемёта, а закончился день стрельбой из пулемётов. За всю неделю я столько перевёл казённых патронов, что невольно задумался, сколько же государство тратит денег на обучение своих солдат и офицеров⁈ А я даже и не принадлежу ни к тем, ни к другим, и тем не менее, меня всему учат в надежде получить от меня какой-то прок.

— Ну что же, какие-то навыки у вас появились, завтра я покажу вам новейшее оружие, что уже поступает в войска, — сказал мне инструктор и добавил: — и на этом всё. Если бы у меня был месяц на занятия с вами, я бы сделал из вас настоящего снайпера, но и тех навыков, что вы получили на сегодняшний день, вам хватит надолго. А чтобы вы могли тренироваться в разборке и сборке оружия, я вам дам макет обычного револьвера и попрошу относиться к нему серьёзно. Вы должны свыкнуться с оружием, оно должно стать продолжением вашей руки. Это обязательное требование для любого профессионала. Также, у вас должен быть хороший навык обращения с оружием, в том числе, вы должны уметь быстро доставать его из кармана или кобуры.

— Но я не ношу с собой оружия и не принадлежу к государственным силовым структурам. Зачем мне это? — удивился я.

— Не знаю, но в моих правилах учить всех по одной программе, и если уж вас направили именно ко мне, то значит, в этом точно есть смысл, просто он скрытый. Вы не знаете, зачем, и я не знаю, зачем. Плохо ли это? Совсем нет. Мне всё равно кого обучать, а вам, полагаю, пока не нужно знать это. Поэтому потрудитесь выполнять все мои рекомендации, уважаемый юноша, — с уверенностью произнёс инструктор, вручив мне макет револьвера.

— Я понял, буду делать, — ответил я, пожав плечами.

— Вот и прекрасно! Возможно, что вы ещё появитесь здесь, а возможно, что и нет. На всё воля Божья, — и закончив разговор, инструктор удалился, а я вместе с другими поехал обратно в госпиталь.

На следующий день, а это была суббота, попав на стрельбище, я пробыл на нём совсем недолго. Сначала мне дали отстреляться из уже привычных пистолетов и винтовки, а затем разрешили присоединиться к группе молчаливых мужчин разного возраста и положения, которых визуально объединяло только одно — принадлежность к военной касте.

Я держался позади всех и старался не привлекать к себе внимания. Кажется, это удавалось: меня не беспокоили, но иногда я ловил на себе подозрительные взгляды этих товарищей. Сама атмосфера была довольно напряжённой. Собственно, я попал к ним только потому, что инструктор и двое его помощников, оба явно инженеры-оружейники, раскладывали и показывали самые современные образцы стрелкового оружия, о которых ранее я только слышал.

Рассматривая его, я ловил себя на мысли, что пытаюсь найти что-то похожее на то, что видел в руках террористов, но не находил. Нет, здесь имелись достаточно необычные образцы, выделявшиеся либо своей формой, либо малыми размерами, но ничего похожего не обнаруживалось. Мне даже удалось взять один из пистолетов в руки. Гладкий и приятно лежавший в руках револьвер с длинным стволом и небольшим утолщением на конце показался мне излишне вычурным и немного тяжёлым, однако я не спешил с оценкой.

К сожалению, у меня его быстро отобрали, и на том всё и закончилось. Напоследок мне показали ещё станковый пулемёт и дали из него выпустить две короткие очереди, чем привели в неописуемый восторг, ну и дали почитать брошюру о его устройстве. Всё я не запомнил, но многое понял. На этом мои занятия закончились, я попрощался с инструктором и вернулся в госпиталь.

Не успел я прийти к себе в комнату, как меня вызвал к себе профессор Лебединский.

— Как тренировки, научились чему-нибудь?

— Да, господин профессор, научился.

— Что ж, это радует. Я тоже смог многому вас научить, что будет вам весьма полезно в будущем, но вам предстоит ещё тренироваться и тренироваться, так что дерзайте, юноша. Сегодня вы ещё побудете с нами, а завтра я вас выписываю, и вы можете ехать обратно в общежитие. Наш курс лечения окончен.

— Благодарю Вас, господин профессор, за всё!

— Не стоит благодарности. Главное, чтобы был виден результат. Пока что он для меня не совсем ясен, но я подожду, когда вы вляпаетесь в очередные приключения, и тогда смогу уже сделать правильные выводы. Берегите себя и никогда не лезьте на рожон, а то не сможете даже закончить обучение и получить титул барона. Думайте всегда головой, а не эмоциями. Эмоции мешают, а холодный расчёт и предварительный анализ действия порой творят чудеса. Помните об этом!

— Благодарю Вас за совет, господин профессор, я учту.

— Хорошо. Рад был с вами познакомиться и исследовать ваш дар, но всё всегда подходит к своему логическому завершению. Вы можете быть свободны.

— Ещё раз благодарю вас, господин профессор!

— Дерзайте, юноша! — махнул профессор рукой и потерял ко мне интерес.

Слегка поклонившись, я вышел из кабинета, а на следующий день, забрав свой выписной лист и всякие справки, бодро шагал в общежитие. Воздух приятно холодил щеки, грудь распирало самодовольствие и радость от того, что я, наконец, покинул гостеприимные стены закрытого для всех госпиталя.

До общежития я добрался на извозчике и, войдя в него, думал, что встречу Петра. Но, не тут-то было, Пётр куда-то ушёл, и комната оказалась пустой. Ну да ладно, подожду, наверное, он пошёл гулять с барышней или к сестре в гости. Так оно и оказалось, Пётр в это время гостил у сестры.

Он пришёл уже ближе к вечеру, а когда увидел меня, то очень обрадовался.

— Фёдя⁈ Привет! Выздоровел?

— Да, — обнял я друга.

— А ты где лежал, в какой больнице?

— Да увозили за Павлоград, там специализированная для носителей дара. Я воспалением лёгких болел.

— А-аа, не слышал, ну не важно. А я уже скучать стал. Думал, что ты заболел чахоткой и всё никак не выздоровеешь.

— Нет, воспалением лёгких, но тоже малоприятная штука, долго лечиться.

— Тогда понятно. А у нас всё также, лекции почти закончились. Ты как раз успел к первым практическим работам, если что, то я тебе помогу.

— Спасибо, друг! Меня никто не спрашивал?

— Нет, подходила как-то Марфа Дерябкина, чего-то носом крутила, спрашивала, куда мол дели своего Дегтярёва, или он отчислился уже…

— И что ты сказал?

— А что я скажу? Сказал, что ты заболел и обязательно продолжишь учёбу. Она насмешливо фыркнула, задрала свой курносый нос и ушла. Больше никто не интересовался. Преподавателям всё равно, а в деканате знают про тебя, так что всё по-прежнему.

Я вздохнул, действительно, всё по-прежнему, и ведь я так и предполагал, хотя и тешил себя несбыточной надеждой. Впрочем, особо я не надеялся. Спрашивать напрямую Женевьева никогда не будет, это я уже давно понял, а вот Марфа — её подружка, так что надежда на то, что она подходила специально спрашивать обо мне по просьбе Женевьевы, несомненно, была. Эта мысль согрела мне душу, и я переключился на другие вопросы.

Мы проговорили так весь вечер, и уже почти перед сном Пётр вдруг достал свежий номер газеты «Павлоградские ведомости», развернул её и стал читать. На мой немой вопрос он ответил, что взял её у Альберта, мужа своей сестры, чтобы узнать последние политические новости. В ней, как он сказал, упоминался очередной политический теракт.

— Какой теракт? — насторожился я.

— Не знаю, я же не интересуюсь новостями. Альберт сказал, что в Крестополе очередное покушение на генерал-губернатора. И в газете всё подробно написано.

— В Крестополе? Ты её читал?

— Нет, не успел ещё, вот возьми!

Подхватившись, я взял в руки газету и стал лихорадочно её просматривать, почти сразу же увидев набранную крупным шрифтом надпись в рубрике «Срочные новости».

«Покушение на генерал-губернатора Крестопольской губернии Андрияна Никифораки»

И немного ниже: — «Есть невинные жертвы среди публики».

Я быстро пробежал глазами заметку. В ней указывалось, что совершено покушение на генерал-губернатора, в ходе которого он получил лёгкое ранение. Но вследствие того, что террористов было двое и оба оказались вооружены бомбами, среди мирной публики, приветствующей своего губернатора, оказалось много жертв. Упоминалось по меньшей мере о десяти раненых и трёх убитых.

— Да сколько можно! — сказал я в сердцах и отшвырнул газету. — Они уже и до Крестополя добрались.

— Так им какая разница, они везде есть, эти анархисты.

— Это точно!

Я сложил газету и задумался, как там мама? Давно я от неё писем не получал. Надо будет зайти на почту и забрать их, наверняка, пока я лежал в госпитале пришло несколько штук. Я ещё долго не мог успокоиться, когда лёг спать, но в конце концов уснул. Спал я тревожно, а на следующий день…

* * *

Поручик Радочкин всегда просматривал утренние сводки, особое внимание обращая на те, где указывались теракты или любые попытки покушений на представителей государственной власти, будь то банальное нападение на полицейских или гораздо более редкое — на жандармов.

Вот и сейчас он внимательно проверял поступившую утром сводку, уже зная заранее о покушении на генерал-губернатора Крестопольской области. Информации оказалось довольно много, но в целом она была ненамного подробнее той, что опубликовали многие газеты на своих первых полосах.

Бегло просмотрев сводку, поручик решил было её отложить в сторону, но ему что-то помешало. Глаз резанула какая-то незначительная деталь, застрявшая у него в мозгу. Взяв сводку снова в руки, он вновь её просмотрел, обратив внимание на список погибших при теракте. Взгляд проскользнул по фамилиям и вернулся обратно. И вдруг он понял, что ему мешало отбросить в сторону сводку и заняться насущными делами.

Одна из фамилий погибших была — Дегтярёва. Встав, он раскрыл сейф, нашёл личное дело Фёдора Дегтярёва, достал из него его биографию, после чего сличил имя и отчество его матери с указанными в сводке. Они оказались идентичны. Получается, что мать Фёдора Дегтярёва погибла в результате взрыва бомбы в руках анархиста⁈ А Фёдора Дегтярёва только что выписали из госпиталя, и он ещё не знал и не мог знать о том, что случилось, и теперь остался полным сиротой.

Поручик медленно закрыл дело Дегтярёва, взял в руку сводку, подчеркнул красным карандашом фамилию погибшей, вложил листок в личное дело Дегтярёва, и закрыл папку. Рой самых разнообразных мыслей посетил его голову. С одной стороны, ему не было никакого дела до погибшей; с другой стороны, он искренне сочувствовал её сыну. Для юноши это будет очень сильный удар, учитывая всё, что произошло с ним лично.

Задумавшись, поручик подошёл к окну, отдёрнул штору и взглянул на улицу. За окном всё было так же, как и до этого: всё та же улица, прохожие на ней, экипажи, та же покрытая снегом мостовая, всё то же самое, что было вчера и неделю назад. Чуть дальше в свете утреннего солнца блестел лёд на замёрзшем канале Невы, только блестел он каким-то красноватым оттенком. Это солнечные лучи, падая под неправильным углом, выбивали из льда красноватый отблеск.

— Красный лёд, — прошептал поручик и вновь повторил сам за собой, — Красный лёд. Мы действительно на пороге войны, а теракты лишь преддверие её. Что ж, господа, теперь дело за нами. Держись, Фёдор. Сегодня-завтра ты узнаешь об этом. Надеюсь, что в твоём лице империя обретёт самого преданного и самоотверженного своего защитника! — прошептав эти слова вслух, поручик задумался на несколько мгновений и потом сказал сам себе: — Нужно доложить. Дело не требует отлагательства, — и, решительно задёрнув штору, взял в руки дело Фёдора Дегтярёва и, захлопнув дверь кабинета, направился к начальнику на экстренный доклад.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Конструктор живых систем: Красный лед

Content

Конструктор живых систем: Красный лёд

Глава 1 Разбирательство

Глава 2 Женевьева

Глава 3 Развязка

Глава 4 Лаборатория

Глава 5 Стратегия и тактика

Глава 6 Расследование

Глава 7 Последствия

Глава 8 Экзамены

Глава 9 Прогулка

Глава 10 Стальной цеппелин

Глава 11 О разном

Глава 12 Покушение

Глава 13 Развязка

Глава 14 Неожиданный подход

Глава 15 Рассказ и показ

Глава 16 Вокруг да около

Глава 17 Во дворце

Глава 18 Спец лаборатория

Глава 19 Почетный гражданин

Глава 20 Красный лед

Nota bene