Т. Яблонская

Вечные предметы

Тернистый путь самопознания

В предлагаемой читателю книге представлены поэзия и проза Тамары Яблонской (21.05.1947—14.09.2017), незаурядной талантливой личности, обладавшей редким по своей манере художественным почерком.

Тамара Яблонская родилась и жила в Вильнюсе, окончила философский факультет Ленинградского университета, затем более сорока лет работала в Литовской национальной библиотеке, была автором изданных в Вильнюсе трех книг стихов и книги прозы, членом Союза писателей Литвы.

Романтический настрой, свойственный юности и усиленный у литературно одаренной натуры желанием приобрести нестандартный опыт, привели Тамару Яблонскую еще в старших классах школы в парашютный клуб, где ею были сделаны несколько десятков прыжков, а затем и на Север, на комсомольскую стройку под Воркутой, на которой она проработала год, одновременно сотрудничая в местной газете, где печатала репортажи и публиковала юношеские стихи, написанные еще в традиционной манере. Эти первые публикации и бесценный опыт, полученный в экстремальных условиях, послужили основой для восхождения по крутым ступеням литературы. Поэт быстро эволюционирует, ищет свой творческий путь и индивидуальный поэтический почерк. В результате этих поисков появляются стихи без рифмовки и знаков препинания, но в первой, вышедшей в 1990 году книге стихов «Вечные предметы» еще сохраняется заглавная буква в начале каждой строки, в дальнейшем и от этого поэт отказывается. Верлибры Тамары Яблонской полны ярких неожиданных метафор и держатся на стержне смысла, выстраданного поэтом.

Тамара Яблонская была философом не только по своей базовой профессии, но и по мироощущению, недаром основное направление ее поэзии можно назвать философской лирикой. Поэта волнуют вечные проблемы бытия и сознания, осмысленные и через конкретные бытовые реалии, и через экзистенциальные размышления и ситуации.

Уже в первой книге «Вечные предметы» поэт ищет во всем высший смысл и выражает свое творческое кредо.

«Есть вечные предметы / Звезды пространство жизнь / И время неустанно стучащее в виски / Узнать их недоступные тайны / Только это важно…»

«Кто идет один по минному полю / Тот любит в жизни странные вещи /Твоя сладость в том чтобы ошибаться и плакать /Отворачиваться от правил и не переставая верить».

«Говори слова которые бьют / Пока душа еще чувствует фальшь / Страдает от боли».

«Уйду из тонкого звона рифмы / По чистой воде вверх по ручью/ Туда не любят ходить поэты /…/ Там у ледяного истока / Просыплю песок языка сквозь сито / У слов отмою забытый смысл / Когда соберу по крупицам богатство / Легко переплавлю его в стихи /…/ Мало забочусь о легкости / и уж совсем забываю об изысканности / Выше всего ценю гармонию простоты».

Тамара Яблонская подчеркивает свою любовь к старине, и в том числе к готическому стилю, который она на протяжении всей жизни наблюдала в своем родном городе, и этот стиль был близок поэту не только эстетически, но и во многом определял мировосприятие:

«Нас воспитывает готика / Краснокирпичными вертикалями / Парящими звуками органа / Все стрельчатые башни / Возносятся к небу / Лишь устремленностью духа /…/ Отсюда привычка в крови против излишеств / Неприязнь к болтовне обжорству вещам».

«…не жду вдохновения / Мешаю упрямую глину слов / Ищу таинственный смысл».

Во второй книге «В луче Луны», вышедшей в 1993 году, поэта по-прежнему волнуют тайны творчества, самопознание и мир вокруг.

«Приходят друзья в жилище поэта / где на столе забыта бумага/ с единственным словом /…/ каравай времени огромен / пока его склюют / пройдет вечность / и слово на бумаге истлеет».

«Тишину в моем доме /…/ застихотворило /…/ рука не может оторваться / от плавных строф / оживших надежд».

«Как ветер и волна / взаимодействуют в уме простые вещи / мы… расчленяем опыт…»

«Мысль /…/ милосердно прячется в тени /…/ но гонг сердца невозможно успокоить».

Поэт слушает «хоралы моря», продирается сквозь «заросли букв», берет «пьяные краски» и принимает «опиум ночи», постигает, что «вечность дирижер вселенной», есть «благородные, но слабые помыслы на тонких рахитичных ножках», «для времени / не существует спецхрана», «газеты шумят/как тучи мошкары», и признается, что «волнует /…/ постиженье тайны».

«Я движусь в неизвестном направлении / говорю в пустоту /…/ я думаю иначе / и живу в стране / которой на карте нет».

Так больно и обидно, когда рассеивается мираж и мечта об Эльдорадо, которого с таким трудом «наконец достигли», оказывается обманом: «стоим потрясенные / видом пустыни». Однако Тамара Яблонская – философ-стоик, и она не сдается, несмотря ни на что:

«Еще далеко / надо пройти пустыню / догадливые запаслись водой / скупые тянут скарб и едят ночами / наивные угощают других / солнце регулярно всходит / на свою мучительную службу / а время стоит на месте / и ворует у самых слабых / остатки надежды».

Но трудно выдержать «груз медленно зреющего смысла» и иметь мужество признать: «Пожинаю посеянное / посеяно было немного / почва оказывалась неподходящей».

В третьей книге «Бельмонт и другие пейзажи», изданной в 1997 году, Тамара Яблонская продолжает исследовать и свой внутренний мир, и окружающие реалии, во многом противостоящие ее душевному и духовному настрою.

«…природой создан / перепад высот / и бесталанность здесь успешно мирит / уют желаний / и отвагу размышлений».

Поэт любуется «рыжей кожей осени» и боится провалиться в «бездонный колодец иллюзий», чтобы не поглотила «рыхлая руда довольства», ведь перед глазами «добровольные отказники / от собственной сути». И автор знает, что «память… стреляет без промаха / белыми ядрами боли», и следует регулярно «чистить ребра событий», чтобы потом была возможность «кутаться в бархат понимания».

«…здоровые обрубки / перенесшие без боли / ампутацию крыльев / точны как часы…»

«…мой покой колеблем / даже ветром звезд».

«Стаи птиц зовут в полет», но «путы» не дают улететь. Однако к поэту прилетают музы:

«…садятся на подоконники / склевывают сомнения и усталость/ после их отлета / в воздухе тает печаль / и время долго наполнено смыслом».

От «точки отсчета» автор измеряет всё «своим тайным масштабом» и «как усталый контрабандист» возвращается «к ней / с грузом сокровищ».

«…писать буквы / то же самое что искать путь /…/ то же самое что жить».

Последняя поэтическая книга «Время мелочей» (стихи 1997—2017), которую Тамара Яблонская готовила к печати, так и не была опубликована при жизни автора. Здесь уже зрелый поэт развивает свои главные темы и подводит итоги. Вот повторяющийся мотив об ощущении внутренней эмиграции:

«…я в эмиграции / я от самой себя / в условном удалении / и в поиске основы для опор / блуждаю по кругу / вокруг центра вселенной / в области сердца».

«Моя родина дом / которого нет».

И автор осознает свое значение – для тех, кто хочет и может услышать и понять:

«Кто строит амбар / кто строит собор / я выстраиваю эскорт / из снов и слов для тех / кто не боится / и торопится / успеть к самим себе».

Название последней стихотворной книги тоже выстрадано поэтом:

«…перехожу на низкие орбиты /…/ никаких возвышенных предметов / потому что это время мелочей».

Вновь и вновь говорит автор о самом важном – о поисках смысла. Поэт пробирается «по зарослям здравого смысла/ который прорастает сквозь гранит» к истокам, к высшему смыслу бытия, и осознает, что это путь не для всех:

«…смысла ищут те / кто дерево с изгибом /кто красиво поющая птица /кто ветерок поднимающий рябь».

«Мысли всегда наказуемы / когда ни на чьи не похожи».

«Я проникаю в темные глубины / где хранится молчание».

Философский юмор помогает увидеть суть происходящего с неожиданной стороны:

«Разговоры излишни / когда есть тонкость интуиции

/…/ мы равны в том / что каждый серьезно делает свое дело / но никто не скажет что похожи /…/ я у стола / муха передо мной на стене».

Обостренное восприятие мира – в день рождения, у автора это двадцать первое число, и в этот день поэт больше всего ценит «склеивание осколков / просеивание воспоминаний» и идет «с удочкой в руке / над вязкой трясиной беспамятства».

Поэт чувствует свое неизбывное одиночество, которое стоически переносит, но сил остается всё меньше. И кажется даже, что воздух – «чаша горечи / которую следует выпить», совесть – «бессменный контролер у виска», а «самый страшный враг / чересчур близко / хрипло дышит / где-то внутри горла».

«… пустыня / в которой жалобно кричу /…/ если бы только рука / добрый взгляд /…/ но в пустыне лишь ветер».

«…по ту сторону взгляда / я одна /…/ посылаю без устали SOS /…/ с той стороны ответов не бывает».

«…осточертело / дышать воздухом обмана / питаться воздухом сплетен».

«…ем свою мистическую пищу с приправой яда / перевариваю собственную жизнь / а это голод».

Но философ-стоик не может сдаться без боя, преодолевает себя, ищет единомышленников сквозь время и пространство и обретает минуты радости…

«…в моей жизни всё решает / только дисциплина / и сильный кувырок вперед с разбега».

«…Спиноза / в тени проходящих эпох / вызывая припадки раздумий /…/ подрывает устои покоя».

«Это Равель / очищение жизни / в миг полного счастья».

В стихах Тамары Яблонской много географических названий, как вполне обычных, так и экзотических. Включенный в название третьей стихотворной книги топоним Бельмонт неоднократно встречается на географической карте (Belmont – это и деревня в Шотландии, и несколько американских городов). А странный топоним Гнеть-Ю (Гнетью) – на российском Севере, в республике Коми. В этом же ряду и Малошуйка (посёлок и одноимённая река в Архангельской области) – место, оставившее сильное впечатление в душе автора:

«В дебрях сердца точка / Малошуйка /…/ царица тайги / венчает душу светом /первобытного богатства».

Тамара Яблонская неоднократно упоминает в стихах свой родной и любимый город – это и река Вилия, и узнаваемые башня Гедемина («Башня»), костёл Святой Анны («Вильнюсский акцент»). И все-таки ее многое не устраивает в окружающей действительности, тяготит ощущение провинциальности. Поэт констатирует: «ни к чему возвращаться / в город из которого вырос…»

«…я живу… / в тусклой точке земного шара / и все время уязвляю свою душу /…/ и чтобы совсем не задохнуться / я отсюда часто улетаю».

«…вечерами когда стемнеет /…/ я стартую вытянув шею…»

И есть еще один город, оставивший особый след в душе Тамары Яблонской. Это город, где она училась в университете, ныне вновь названный Петербургом. Он неоднократно упоминается в ее стихах.

«…петербургское небо /… / развешивает спасительные / холсты туч / туго пеленает ими души /…/ уходить / становится нестрашно».

«По Летнему саду как морю / зеленоволному / плаваю в мыслях рассеянных /…/ гребу в русле памяти».

Опыт прыжков с парашютом также незабываем, и поэт тоскует по этим экстремальным впечатлениям, вспоминает «небо, дрожь перед полетом, высь, решимость». Главная забота автора – как вылечить болезнь, «которая уменьшает границы неба». А люди – это «живые грустные марионетки / машут руками неутоленно / забыв что это не крылья».

Тамару Яблонскую остро волновала тема Холокоста – Катастрофы еврейского народа, трагедии, которая оставила свой страшный след в истории ее родного города, когда в Понарах было уничтожено население «Литовского Иерусалима», как называли Вильнюс (Вильно) на протяжении нескольких столетий. «Тучи хмурые как евреи в Понарах / бредут неспешно к роковому краю». Тема Холокоста не уходит со страниц ее поэтических книг, и ощущается боль и личная причастность автора к этой трагедии. Между тем Тамара Яблонская по материнской линии происходила из старинного польского рода Потоцких, а ее отец, русский с примесью польской крови, был инспектором и преподавателем православной духовной семинарии. Так что столь острая реакция на геноцид еврейского народа вызвана не биографией автора, а сверхчувствительностью к чужой боли, когда чужая боль становится своей. Об этой запредельной трагедии – «Вильнюсская история», «Акция по ликвидации евреев», «Ноябрь», «Гетто».

Проза Тамары Яблонской открывает еще одну грань ее писательского таланта. Разнообразные по тематике рассказы, в том числе и с автобиографическими сюжетами, составляют целую вселенную, населенную персонажами, которые пытаются осмыслить свою судьбу и не потерять человеческого достоинства. Это люди, побывавшие в «горячих точках» или работающие в суровых условиях, столкнувшиеся с загадочными, непонятными явлениями или попавшие в трагикомические ситуации, совершающие нестандартные поступки или просто в чем-то не похожие на других. Изображая некоторых своих героев в моменты тяжелых судьбоносных перемен, автор использует приобретенный в юности опыт преодоления, испытания себя в экстремальных условиях. Все сюжеты психологически достоверны, даже если читателя завораживают такие экзотические названия ближневосточных оазисов, как Гхадамес и Эль-Файюм.

Мастерство автора проявляется и в умении удерживать наше внимание от начала и до конца повествования. В ряде сюжетов явно прослеживается экзистенциальность ситуаций, в которые попадают герои рассказов, а суровая правда жизни пропущена через сострадание к людям, попавшим в жернова истории.

Жизнь Тамары Яблонской трагически оборвалась, и не все ее творческие замыслы осуществились, утрачена была часть литературного архива, в том числе переводы из польской поэзии и воспоминания о Севере. В данном издании опубликованы основные произведения этого во многом уникального автора – Тамары Яблонской, творчество которой, без сомнения, обогатило современную русскую литературу.

Римма Запесоцкая

Стихотворения

Вечные предметы

Вечные предметы

Есть вечные предметы

Звезды пространство жизнь

И время неустанно стучащее в виски

Узнать их недоступные тайны

Только это важно

Думаю вечерами глядя на темное небо

Ночью становлюсь мудрее

В груди ощущаю холод Вселенной

Солидарность рода странную решимость

Потом голова клонится к подушке

Сквозь сон повторяю распорядок дня

Профсоюзное собрание магазин прачечная

Вечные предметы остаются в тени

Когда вечером запыхавшись

Прибегаю к ним из суеты

Только одна мысль не дает покоя

Почему другие могли жить иначе

Голос

Вот он вырывается на волю

Еще неуверенный

И от смущения хриплый

Точный слепок с изгибов горла и связок

Атрибут сокровенного Я

Вот он скандирует с неистовым упоеньем

Слова пришедшие к нему извне

Гудит очарованно в колоколе рта

Совсем забивая тихий пульс крови

Забывая протяжность шума артерий

Предпочитая краткость и металлический тембр

Но когда с моря задует настоящий ветер

Он опомнится и станет говорить тише

Улиткой сползет в расщелину горла

Замолчит будет глотать капельки соли

Тосковать о зное публичных выступлений

Границы времени

Когда перевалит за двадцать

Совершаешь главную ошибку

Душу наполняют мечты и надежды

Сомнениям негде поселиться

А жаль

Для страховки это лучшее средство

Ты думаешь время растяжимо

И паришь в нем с улыбкой

Пока взгляд не упадет на стоптанные башмаки

Сморщенные руки

Неизвестно когда выросший живот

Увидев себя в клетке реалий

Начинаешь метаться искать на ощупь выход

Но всякий раз лишь больно ударяешься

О жесткие рамы отпущенного времени

Вильнюсская история

На Рудницкой или Стекольной

Жил еврей с грустными глазами

Он рано вставал

Спеша сесть за работу

Оживлять сердца молчаливых часов

Заботливо придвигал горячую чашку

Медлительному старшему сыну

«Берке тринк како»

Он покупал цветные карандаши

Маленькому выдумщику Мотэлэ

Он мечтал что дети вырастут хорошими людьми

Когда их поставили на краю ямы

Первая пуля скосила ленивца Берке

Стреляли еще но Мотэлэ вдруг побежал

Он бежал среди сосен по снегу до самой темноты

Пока ночная метель не замела отцу взгляд

Начало

Когда русская революция

Опалив бороду оглушенной Европе

Разметала октябрьские красные листья

В захудалом пустом городишке

Сидел на завалинке мальчик

И терпеливо стучал топориком

Не имея понятия о великих событиях

Он поглядывал вокруг лукаво

И решительно поднимал топорик

Примеряясь к строительству нового мира

Старые кладбища

Старые кладбища

Нас не располагают к прогулкам

Тишина запустения

Лежит на кустах и траве

У нас иные маршруты

Другие дела важнее

Где уж тут наносить визиты

Подгнивающим ветхим крестам

Но если говорить о памяти

Упрятанной под вековые плиты

Это она освещает нам лица

Когда зажигаем сырые свечи

Раз в год на осенних могилах

Акция по ликвидации евреев

Желтые звезды сгорают над городом

Шабес

Новое небо

Суббота полная новых надежд

Те кто смог раздобыть немного фасоли

Держат в печке густой дымящийся суп

Дети приникли к окну

Смотрят в пустынные стекла

Взрослые

Души свои окрыляют молитвой

Как весенняя льдинка для них уменьшается время

Ровно в десять урчит грузовик

Мгновенья сгорают безмолвно

Когда застучат в эту дверь

Грузовик будет тесен и мал

А соседа из дома напротив

Ужалит свинцовая муха

Наши улицы

С неровным булыжником

Выщербленным тротуаром

Темными подворотнями

Наши улицы прекрасны

Они провожают нас

Когда нерешительно уходим

В глухую тень неудач

Куда свет фонаря не достигает

Они ободряют нас

Когда ни во что уже не верим

Даже в силу добра

А тем более в обреченность зла

Изумляя своими изгибами

Они ведут нас по пути усложнения

Как мы должны им быть благодарны

За то что умеем ходить

У зеркала

Сажусь иногда у зеркала

Угадываю в лице сходство

С кем-нибудь из ушедших

С кем-нибудь из живущих

Закована в узкий профиль

Мучительная всеобщность

Всеобщи нервные жесты

Смятенье глаз и волос

Но в линиях лба и носа

Ни на что не похожий рисунок

Противоречие с ним подбородка

Единственный важный знак

В нем незавершенность спора

Раздумий и ощущений

Царапает острой гранью

Следы на моей судьбе

Во дворе

Во дворе под березой играли котята

Мы смеялись глядя на них

Когда стемнело из дома вышел сосед

Подсунул в миску мясо с крысиным ядом

Они все передохли

корчась от мук

волоча кишки по двору за собой

Сосед ходит и улыбается

Ему кажется что он победил

Когда темнеет я начинаю плохо видеть

Фигура соседа дрожит на мушке прицела

Мораль

Для многих мораль словно парк

С чистыми аллеями

Прополотыми клумбами

Гулять одно удовольствие

Для меня это дикий лес

Увитый лианами сомнений

К каждому решению

Продираюсь сквозь дебри

Теряю силы обретаю опыт

Иногда думаю зачем это нужно

Ведь можно жить гораздо приятней

Но как войти в клан гедонистов

Со следами царапин на коже

С пустыми руками аскета

О любви

О любви не скажу ничего нового

Бесшумно кружит над сердцами избранных

Она приходит сразу как солнечный луч

И долго тает как лунный свет

Двери

Эти двери всегда закрыты

Для тебя для меня для нас

Но существует умелец

Который легко в них входит

Он только протягивает руку

И они его пропускают

Кто он

Что его так отличает

От тебя от меня от нас

В нем нет ничего выдающегося

Он сер он тих незаметен

Вглядись и сейчас он здесь

Но ты его не увидишь

В отличие от тебя

Он ни к чему не стремится

В отличие от меня

Ни от чего не страдает

В отличие от нас

Он всегда около мимо над

И эти большие двери

Отделанные со вкусом

В них нет ничего лишнего

Послушно открываются перед ним

Неуклонно захлопываются перед нами

Источник простоты

Помечтаем об источнике простоты

Перестанем играть в кого-то начнем в себя

Поплюем на ладони вздохнем и возьмемся за дело

Будем рыть колодцы колодцы колодцы

На пути к источнику простоты

Узнаем облик истин и жгучесть мозолей

Отыщем свой заповедный пласт

Если будем копать глубоко и зло

Не забудем источника простоты

Ни у сладких ни у соленых вод

Куда ни забросит судьба и случай

Вернемся к нему хоть тайком ночами

«Не обращайся к самодовольным…»

Не обращайся к самодовольным

Не давай им в руки

Ни статистических справочников

Ни ветхих листочков старинных трудов

Они ничего не поймут

Инкунабулы с медленной вязью

С орнаментом буйной листвы

Черные знаки и цифры

Не для них

Самодовольные самодостаточны

Не нуждаются в подпорках

Своему спокойному духу

Потому что не знают тревоги

Будь мудр не вступай с ними в споры

Не ройся в страницах авторитетов

Услышав шелест бумаги

Они уже знают что это всего лишь мышь

Утро

Утро приносит подарки природы

Зажигает нам огненные горизонты

После тяжких бессонниц

Дарует туманы и росы

И нас неизменно прощает

Но существо его в том

Что оно рождает надежду

Девушки Прибалтики

Прибалтийские девушки

Похожи на сосны

Загорелая кожа тяжелых тел

Напоминает цветом кору

Сильные стволы ног

Поднимают цветущее туловище

Волосы пушисты

Как молодая хвоя

Нет в них изящества

Пальцы ювелиров отдыхали

Когда их тесали из мягкого дерева

Неловкие топоры крестьян

Поэтому в любое время года

В них пышет тепло нагретой земли

Томится в безмятежных глазах

Спелая прозрачность янтаря

О чтении

Возьмешь в руки тоненькую книжечку

Где слова взвешены

Отчеканены фразы

И золотой нитью неспешно

Вьется по страницам мудрая мысль

Весь вечер будешь наслаждаться

Благородной искусностью автора

Забыв про пустой желудок

Не замечая холода в доме

Радуясь что мир прекрасен и так интересно жить

Потом загремит магнитофон соседа

Дети-варвары разобьют за окном фонарь

Ты увидишь что ужин давно остыл

Но не это тебя рассердит

А то что снова кому-то ловко

В который раз удалось провести тебя

«Это не поэты придумывают…»

Это не поэты придумывают

Чьи песни печатать чьи не печатать

Чьи слова читать чьи не читать

Это не зодчие придумывают

Какие дворцы сносить

Какие стадионы строить

Это не художники придумывают

Чьи краски плохи чьи хороши

В чем красоты больше в чем ее меньше на грамм

И уж только не боги придумывают

Кому в полночь радоваться кому курить на рассвете

Кому жить кому умирать

«Куда смотрят народы…»

Куда смотрят народы

Когда начинаются войны

В экраны телевизоров

В кошельки

В кастрюли

В лица вождей и пророков

Никто не смотрит вперед

Когда войны кончаются

Выступают на митингах

Громко клянутся

Строят

И смотрят в прицелы

Никто не смотрит назад

Латиноамериканский штрих

Качается остров посреди океана

Не знает штилей не помнит отливов

Тонкие пальмы молят небо о солнце

Перед стеной лиловых тайфунов

В президентском дворце тишина

Вперемешку с тревогой

В нем кто-то смотрит в щелку жалюзи

Читает слова транспарантов

В воскресные дни он тих и спокоен

Любит устриц скорость Мерседес-Бенца

Пока шофер выбирается из клубка улиц

Лениво играет марионеткой

Попытка бегства

Я пыталась убежать в рай

Но меня остановили на границе

Схватили за плечи больно и грубо

Глупые сомнения и врождённая робость

Что тебе там шептали на ухо

Подумаешь лето подумаешь блаженство

Для тебя ли розовые рассветы

Сонный покой и гармония неба

Кто идет один по минному полю

Тот любит в жизни странные вещи

Твоя сладость в том чтобы ошибаться и плакать

Отворачиваться от правил и не переставая верить

«Этот парень вернулся с войны…»

Этот парень вернулся с войны

Когда мы поем любимые песни

Он молчит

Смотрит на струны гитары

Но слышит только себя

Нет ему дела до песен

Он в колодце

Он на далекой вершине

Стоит поехать на юг к теплому морю

Скучен и отдых и пляжный песок

Но нет только не в горы

Он не грустит

Не думает не тоскует

Он сразу откликается на имя

Когда волны взрываются рядом

Рассыпаясь на тысячу брызгов

Он дремлет спокойно на пляже

Лишь руки скользят по ремням парашюта

В последний раз ощупывают замки карабинов

Автобус

Туристский автобус

Кунсткамера на колесах

Возит наши тела

Озабоченные культурой

Замороченных серпантином

Довезет нас до горного храма

До самого главного места

Хоть до Эгейского моря

Комфортабельный

Почти без запаха бензина

На остановках терпеливо ждет груза

Который стоит

Оглупев от восторга

Дивясь кладке мозаике лепке

Наизусть изучив

Прейскурант исторических тайн

Преемники ясного дня

Не верим насупленным предкам

Всё перетряхиваем наследство

Боимся чтобы нас не обманули

Надеемся на новые находки

Предчувствие

Потом на луга светляком опустится осень

Печальное золото успокоенья рассеет по душам

В его тихих лучах мы сможем греть руки

Читать мелкие буквы трактата о небесных телах

Отказавшись от пищи старых привычек

Станем питаться изысканными плодами

Пальцы узнают сладчайшую мягкость бумаги

Увидят глаза вдали ослепительный свет

«Амфоры кубки кувшины…»

Амфоры кубки кувшины

Сосуды из серебра бронзы и глины

Ищу среди них самый ёмкий и скромный

Подарю его дальнему другу

Наполнив до верха молчаньем

Бесценной субстанцией пониманья

«Что же нам остается…»

Что же нам остается

Вытирать известковую пыль с портретов

Очищать замшелые плиты

Ночами стеречь пантеон

Давно ушли в никуда пропилеи

Рухнули от времени триумфальные арки

Разбились победные кубки

Никто не знает где растет благородный лавр

Но для кого-то еще горят в небесах

Иероглифы тусклых созвездий

И светят из тьмы на узкие тропы

Сигнальные костры маяки скитальцев

Вопросы

Протяни мне руку звонкая Сафо

Помоги ответить на горькие вопросы

Не о любви Ты знаешь многое другое

Скажи зачем нам столько ошибок

Вот среди разных линий одна прямая

Хорошо подготовься и шагай не споткнувшись

Но почему каждый путь оказывается лабиринтом

Плутаем себя отыскать не можем

Ты должна знать молчаливая Гипатия

Не о логике Спрашиваю о наших чувствах

Кажутся нам долговечнее звезд

И раньше всего другого сгорают

Петух лишь готовится петь на рассвете

А мы уже предаем Почему

Всегда убиваем только самых любимых

Под светом звезд электрических ламп

Камни

Душа собрание редких камней

Где стынут не нашедшие отзвука чувства

Надгробья несовершённых поступков

Валуны отчаянья с трещинами сожалений

Надо бы войти высветить профили

Дать экспонатам побольше света

Чтобы на опыте прошлых ошибок

Хоть чему-нибудь научиться

Для этого пришлось бы поработать

Поворочать неприступные мертвые глыбы

Очистить вход разнести завалы привычек

Тяжелое и скучное дело

Откладываю его на потом

Вообще-то рассчитываю на чужую помощь

Быть может когда-нибудь встречу Сизифа

Уже привычного к подобному труду

Сложение стихов

На сыром песке наступает обновленье

К этому толкает беспокойство моря

Душа едва прикрытая кожей

Внезапно вздыхает в унисон с миром

Результат рождение странных песен

С секретом гармонии самой природы

Возникших из волн из пульса крови

Из воздуха насыщенного солями

Осторожно увозишь в глубь континента

Творенье достойное Анакреона

Но вдали в нем живут одни завыванья

Тоскливых звуков Эоловых арф

Далекие братья

Те одинокие сильные духом

И те одинокие сильные сердцем

Они веками толпятся

В памяти нашей архивах

Мои далекие братья

Носители беспокойства

Сгорели на странных кострах

Пали от разных мечей

Не сказать им

Что были правы

Не обнадежить

Что иду за ними

Следующим летом перекопаю картофельное поле

Выращу алые розы и положу на воду

Может быть донесет до реки впадающей в Лету

Читая историю

У Тацита у Геродота

Сквозь толщу подробностей

С трудом просвечивает

Суть истории

Втиснутой в ворох

Закономерностей

После долгого чтения

В череде потускневших имен

Всплывает лицо человека

На фоне предательств обманов и войн

Дипломатических фокусов

Оно ничего не выражает

Смотрит спокойно

Похоже на мумию

Поэтому неясно

Как мы догадываемся

О горькой его судьбе

Из чего заключаем

Он хотел сделать больше

Но не смог одолеть событий

Парусник

По гладкой поверхности моря

Плывет белоперая птица

Мелькает на разных широтах

Вместе с ветром меняя галс

Посвистывают боцманские дудки

Оглушительно хлопает парус на фоке

Молодой мечательный юнга

Вздрагивает при сладком слове абордаж

Что он вспомнит утром в бескрайних водах

Когда звезды утонут в темных глубинах

Только не пожар на горизонте

Не скользкие трапы не страх не руки в липкой крови

Сократ

Преисполнены ненависти

Жители Афин

Сполна рассчитались с Сократом

Он и не подозревал

Выпивая спокойно цикуту

Что враги крикуны и глупцы

После смерти

Его не забудут

Преисполнены любовью

Для славы Афин

Ничего не пожалеют

Поставят посреди города

Золотую статую

Откупятся от любопытства

Будущих моралистов

Осень

Воцаряется сонная роскошь деревьев

Блеск дорогих металлов заселяет лужи и стекла

Наплывает с севера тревога на сердце

И время больно ранит протекая сквозь пальцы

Ко всему равнодушна слепая растительность

Играет пышный бал перед своим уходом

Вот он парад красок нажитых богатств

Но на этой палитре не вижу главной

Единственной краски хмурой реальности

Всему назначающей истинную цену

Сибилла

Засыхают оливы

По ночам не летают совы

Сибилла сидит у ручья

Мнет в руке белый песок

Внимательно смотрит в небо

Отступила былая мудрость

Перед шумом военной славы

Сибилла сидит у ручья

В бегущей воде читает

Изменчивую книгу времен

Музыка победных барабанов

Неуклонно заглушает плеск воды

Сибилла сидит у ручья

Не роняет вещих прорицаний

Но не потому что не знает

Еще не взошла луна

Cogito, ergo sum

Если кто и был врагом славы то это он

Хотя и желал все изменить

Ибо ничего не принимал на веру

Переезжая в расхлябанной повозке

Из Франции в Голландию или в тихую Швецию

Он смотрел на бег облаков

И грустил о беге времени

В погожие дни методично крушил авторитеты

По ночам ворочался вздыхал оттого

Что в мире нет ничего стойкого

Не на что опереться не к чему прислониться

Прошли века словно облака гонимые ветром иллюзий

На высоких каменистых тропах я ищу следы картезианцев

Никто здесь не ходит шумят только птичьи базары

Перед рассветом

Мрак и пыль на столетьях

Ветер

Тени на стенах витают

В это время при тусклых свечах

Керосиновых лампах

Лучинах

Неотрывно читают

Строки Пимена строки Иова

Заклятую боль

Житие Аввакума

Человека большого как Русь

Пробиваясь сквозь время

Упрямо лелеют

Тепло правой десницы

В любом деле правой

Поднимаясь над крышей

На крепнущих крыльях

Уже видят

Конец злоключений

Ободренные

Души спасают от порчи

Молчаливые сильные

Смотрят с надеждой

На розовый гребень восхода

Деревья

Кажется эти деревья

Старые липы и клены

Стоят здесь вечно

В своем движении

По заданным спиралям

Мы их не задеваем

Не понимаем

Если бы они умели говорить

То рассказали бы много интересного

О событиях прошелестевших мимо

Открыли бы то

Что нам до сих пор неизвестно

Обнародовали бы то

О чем хотим умолчать

Дорога

Мы

Только дорога

Ляжем в сухие колючие травы

Белыми камнями

Что может быть в темноте

Лучше этой приметы

Завтра не будет здесь бездорожья

По каменным вехам

Смогут другие дойти до конца

Куда мы не смогли

А так долго стремились

Фортуна

Всем богам предпочитаю Фортуну

Безрассудную в выборе

Но неподкупную

Встречаясь с ней на многолюдных перекрестках

Ловлю ее неудержимую улыбку

Отсвет неба в горячих глазах

Когда она стремительно проходит мимо

Все долго оглядываются

Каждый думает

Так вот как выглядит настоящее счастье

Она идет

Не обращая внимания на встречных

Скромно опускающих под ее взглядом ресницы

Она летит

Хохоча над скопидомами

Прячущими в раковины ушей

Шелест крыл и ее платья

А я запоминаю путь

Которым она ходит

Гость

Когда-нибудь он войдет в эту дверь

Черный молчаливый

В мрачном одеянии монаха

Подпоясанный веревкой

Похожий на Джордано Бруно

Или кого-то еще

С горькой усмешкой

Готовности и пониманья

С профилем словно

Усталый герой

Кампанелла

Кто-то войдет в эту дверь

Потрясет за плечо если спишь

Скажет теперь твой черед

Тебе восходить на костер

Терпеть униженья и пытки

Стирать тяжелые слезы с лица

Даже если он ошибется

Постучит не к тебе а к соседу

Все равно будешь знать что к тебе

Даже если тебя не застанет

Все равно будешь знать что он был

Потому что давно его ждешь

«Есть край двоеликих монет…»

Есть край двоеликих монет

Левых и правых притоков

Розовых праведников черных грешников

Крика и шепота

Там не говорят вполголоса

Не судят в полмеры

Бдительные

Там нас сразу раскусят

И вынесут приговор смерть

За индифферентность

Что если

Что если поселюсь у озера

У берегов Уолдена или Севана

Стану питаться орехами и рыбой

Жить плодами рук и ума

Начну с того что буду тесать

Корявые бревна для дома

И свои шершавые мысли

Что ждет меня потом знаю

Молчание тех кто и сейчас против

Труднее всего от них оторваться

Переплыть утром на другой берег

Не оглядываясь пойти туда

Где за деревьями уже светает

Вещи

Среди тех кто мечтает

О дивных высотах

Посвисте крыльев

Резком вкусе паренья

Есть и такие

Что не взлетят никогда

Их взгляды укорочены

Думой о сегодняшнем

Тела отягощены

Грузом счетов и вещей

Вещи вещи

Всесильная сущность

У них есть особенность

По ночам

Надгрызают перья

На розовых крыльях

И нежные робкие души

Утром не могут лететь

Мгновенье

Остановимся отдышимся

От забот от обид от ошибок

Посреди бесконечного марафона

В сутолоке улиц и дней

Пусть кто-нибудь подойдет

Пусть скажет что завтра будет иначе

Поспешно вытрем слезы охотно поверим

Неважно что это продлится мгновенье

Одиночество

Одиночество странная штука

Неприятная как после дождя одежда

Привычная как наша вторая кожа

Мы всё хотим ее сбросить

И предстать неизвестно кем

Но отвергнутое одиночество

Мстит изменившему телу

И вот мы все как есть

Фальшивомонетчики духа

Соединяем несоединимое

Чеканим монеты иллюзий

И пожаром чувств упрямо и глупо

Всю жизнь поджигаем холод рассудка

На Пушкиновке

Когда над домом шумят зимние дубы

А в изразцовой печи гостиной резвится огонь

Хочется лишь смотреть на старые вещи

Словно они единственная разгадка

Или на этот скрипучий паркет

Помнящий порывистые шаги

Хотя его нога здесь никогда не ступала

И руки не открывали белых дверей

Потом спускаясь по снегу в город

С тревогой долго ищешь напрасно

Маленькую вещицу с затейливой вязью

Ключ от шкатулки с субстратом гениальности

Который тебе незаметно от сторожа

Удалось опустить в карман пальто

Подруги

В тиши пирамид современных домов

На закате

Сидят на скамейке

Склонив головы друг к другу

Священные кошки

Лениво покачивают ногами

Шевелят руками

Таинственно пересказывают

События

Имевшие место всегда

Проходящие мимо парни

С большими ладонями

В карманах кожаных курток

Смотрят пристально им в глаза

Ожидая с тревогой

Короткого всплеска

Голубого сцепления взглядов

Зубки кошек маняще блестят

Золотится от солнчной пыли их кожа

И в зорких холодных зрачках

Дрожат силуэты загадок

Лишенные юмора

Хуже всего ходить в кабинеты

Где сидят лишенные юмора

Не поверят ни одному твоему слову

Даже если начнешь не с анекдота

А с предметов им более понятных

Светлыми глазами будут смотреть с Олимпа

Терпеливо ждать когда наконец кончишь

Даже если откроешь им неизвестные тайны

Выстроишь захватывающие дух перспективы

Будут слышать только знакомую мелодию

Одну-единственную песню дятла

Всегда исполняемую карандашом по столу

«Кто отрывается не от порога…»

Кто отрывается не от порога

А от почвы

Становится кем-то вроде урода

Он разрушает созвучие мира

Он забыл тропинки

Далеких предков

Он вступил в другое relation

Там счет идет

Не на мгновения и годы

Не на сигналы опасности или пищи

Сухо щелкают стрелки приборов

Высекают

Статистическую вероятность

В которой нет места

Ни звериному крику

Ни жалобам филина в полночь

Незачем волноваться

По поводу темного леса

По поводу страха в горах

Ни вообще

По какому-либо поводу

«Волненье нерационально»

Бесстрастно заявит машина

Перед лицом железного факта

Заставит склониться

Присесть на задние лапы

Идти туда где никого

Никого уже нет

«Лучше нас будут те…»

Лучше нас будут те

Что смогут сказать всё

Что не захотят ссылаться

На здоровье некомпетентность

Старые грехи папу в номенклатуре

Закаленные бодрые

Ненавистники авторитетов

Они посмеются вслед нам

Добровольно втоптавшим себя

В чью-то тень

Диптих

I

Уйду из тонкого звона рифмы

По чистой воде вверх по ручью

Туда не любят ходить поэты

Тропа далека

Слишком вода холодна

Там у ледяного истока

Просыплю песок языка сквозь сито

У слов отмою забытый смысл

Когда соберу по крупицам богатство

Легко переплавлю его в стихи

II

Честь трудолюбивым поэтам

Тем кто не устает

Выпиливать лобзиком

Прихотливые завитушки рифм

Кто выстраивает терпеливо

Остроумные конструкции строф

Достойные восхищенья

Я не знаю их тонкого искусства

Сбиваю гвоздями плоские доски фраз

Подгоняю слова плотно друг к другу

Стараясь чтоб были добротны

Мало забочусь о легкости

И уж совсем забываю об изысканности

Выше всего ценю гармонию простоты

Звезды

Звезды всегда на месте

Исполняют свое назначенье

Светят

Неподвижно взирают на Землю

Если люди их замечают

Открывают глаза пошире

Удивляются

Благоговеют

Астрономы решают загадки

Уставившись в телескопы

Дерзают

Считают парсеки

Но у них ослепленных свеченьем

Невозможно

Принятие чувств

За основу научных расчетов

И никто не способен сказать

Почему

Этот вечный источник покоя

Сильнее всего нас волнует

Перемены

Ничего не бойся

Сказала я открыв свежую газету

Вот и они стали думать

Так же как ты

Всё повернулось

Лицом к себе обернулось

История человечности

Совершила новый виток

Мы входим в открытую дверь

Забудем вчерашние страхи

Теперь все пойдет по-другому

На белом снегу больше нет кровавых следов

Механики

Сидят в кабинетах солидные люди

Наслаждаются тонко своей маленькой властью

Вечерами выходят садятся в автомобили

Если нет дождя то идут пешком

Неспешно бросают спокойные взгляды

Не удивляясь никому и ничему

Им ведом извечный порядок мира

Они твердо знают его законы

Не те что открыты Ньютоном и Кантом

Не те что принес порыв революций

Они создали для себя сами

Полезную науку управления жизнью

Закрыть этот вентиль отпустить тот маленький винтик

Тонкая работа в руках ловких механиков

Шлагбаум

Нерешительно переминаясь

Стоим перед полосатым шлагбаумом

Его медленно поднимают

Выпуская нас на волю

Где все можно

Мы идем и не верим

И минуя шлагбаум не смотрим вверх

Иначе бы увидели что он завис

Почти над нашими головами

И тот кто повыше

Под ним уже не пройдет

«Говорю я вам…»

Говорю я вам

Одномоментные блестки

Локомотивы тяжелого рока

Раскрепощенные телом растенья

Металлисты и сатанисты

Ваше время закаты

Час сумерек

И наступление тьмы

Когда на заре объявляют ваш рейс

Где вы птахи ночные

Из породы вегетативных

Хотя и покрыты шипами

Под напульсником

Кровь бормочет хитро

Что одним

В ночи микрофоны

А другим

Восходы тюменская топь душманская пуля

Родина

Это вовсе не то понятие

Которое громко и часто повторяют

О котором поют красивые песни

О нем не говорят с друзьями

Не кричат с торжественной трибуны

Не плачут за горькой рюмкой

Это то что рядом

И ни на что не похоже

В чем ты

И что только в тебе

Та земля кусочек которой

Уезжая прячут смущенно в тряпицу

С которой не расстаются

Слова

Ничто так не дешево как слова

Ничто так не лживо

Их подменяют крадут продают

За них убивают

Ничто так не истинно как слова

Ничто так не дорого

За них не жаль и собственной крови

Но бывает иначе

Выплюнь тягучую сладость из горла

Говори слова которые бьют

Пока душа еще чувствует фальшь

Страдает от боли

Воспитание готикой

Нас воспитывает готика

Краснокирпичными вертикалями

Парящими звуками органа

Все стрельчатые башни

Возносятся к небу

Лишь устремленностью духа

Это мы уяснили себе еще в детстве

Отсюда привычка в крови против излишеств

Неприязнь к болтовне обжорству вещам

Наши худые фигуры

Дополнение узеньких улиц

Усеченных готической аркой

Ищем причины вещей

Следствия разных времен

Аскеты средневековья

Понимают нас с полуслова

Втискивают в руки пыльные фолианты

По ночам искушают

Скрипом засовов и звоном ключей

Ведут в темноте по следу запертых тайн

Линия судьбы

Отыскиваю на ощупь линию судьбы

Иногда теряю неясный след

Возвращаюсь и начинаю все снова

Ориентируюсь по звездам

И еще по тем великанам

Которых заметишь в любой массе людей

Тоже мне кивают в спину

По нашим дорогам

Хочет пройти в котурнах

Не боюсь насмешек но думаю что будет

Когда кончится время животворных дождей

И высохнут реки из которых пью

Секреты творчества

В долгих турнирах с белым листом

Неизменно оказываюсь побежденной

Может быть плохо владею оружием

Или солнце слепит глаза

Когда собираюсь нанести решающий удар

А может ошибка в том

Что не ищу поэтических предметов

Ясных пейзажей птиц и прочей красоты

Также не жду вдохновения

Мешаю упрямую глину слов

Ищу таинственный смысл

Пусть меня выведут на дорогу

С расставленными указателями

Может быть сумею шагать по ней

Если только вдали не откроется

Нехоженая тропа в незнакомом поле

Ночные труды

В темноте по ту сторону окон

Барражируют мудрые совы

Раскинув бесшумные крылья

Летучие мыши

Срываются с гнезд в слепые полеты

Деревья и звезды

Статичные формы покоя

Молчат в полусне медитаций

Идет время таинств

И мысли кипят

Вгрызаясь в загадки

И путь к совершенству

Уже не блестит однозначно

Когда побеждая рутину привычек усталость

Гребем по ночам к каллиграфии слов

Кристаллической точности формул

Окна

За стеклянной бронею окон

Уже нет горшков с геранью

Пахнувшей пряно и сладко

Нет больше ковров по стенам

С выцветшими лагунами

Пугливыми ланями

Можно подумать

Что там поселились другие

Такие что любят простор

А эти унылые

Может быть умерли

Может быть вывезены за город

В пределы дымящейся свалки

Все здесь другое

И время и люди

Владельцы тех окон

Обитатели новых миров

Когда из-за праздничных стекол

Ловлю безмятежный от сытости взгляд

Я думаю мне показалось

«Восхожу до собственных истин…»

Восхожу до собственных истин

Путем крутым и надежным

Ценой ошибок невзгод

Обидных падений

Избегаю всего что может

Столкнуть меня в пропасть

Похвал и полезных знакомств

Исходных расчетов

Волочу за собой

Тяжелое бремя

Корявую память

Свою и еще неизвестно чью

Перед каждым привалом

Клянусь что оставлю

Окаянную ношу

Ведь бывает – бросают

И сразу взлетают наверх

Но это сплетенье корней

Уже проросло мою кожу

Болит нестерпимо

И кажется

Будет цвести

«В неспокойном море предвзятых мнений…»

В неспокойном море предвзятых мнений

Совесть одинокая шаткая платформа

Изо всех сил упираюсь в нее ногами

Чтобы не смыло за борт

Во время репетиции локального потопа

Если хватит сил устоять перед волнами

Безжалостно гнущими даже стальные балки

В непроглядных глубинах души

Ясность настанет

Замолчит наконец взыскательное сердце

«Сначала – время умирать…»

Сначала – время умирать

А после – жить

Со страхом в бой готовишься кровавый

Где может быть тебе и повезет

Останешься в живых и даже память

Не сохранит воспоминаний об утратах

Потом любовь и сладость мирной жизни

Растут стихи на цветниках надежд

И только медь оркестров духовых

Твердит нам свой репертуар тревожный

Не делая различий для времен

В луче луны

Птицы

В многоголосье леса

только ранние птицы поют иначе

те что на рассвете выпивают

гремучие росы

морозным воздухом

полощут себе горло

и ищут глазами в небе

свежий розовый след

они в хор не годятся

не потому что портили бы ноты

там требуется одинаковость

а эти глядят по-другому

поворачивают головы

слишком гордо

и повторяют только те мотивы

которые придумывают сами

В потемках

И земля и горы и звездное небо

ничего не сообщают

и подросток душа

прокладывает тропы

в потемках тревоги

смутно волнуясь

от предстоящих открытий

детскими руками

строит лестницы для подъема

тренируется на низких скалах

а рядом

варит свой бульон природа

в котле моря

Душа света

Под абажуром в лампе

живет душа света

мелькает след ее

в фотонах

в блеске вымытых стекол

в глазах

которые от сумерек устали

душа света живая

она охотно слетает

на раскрытую ладонь

на чистый лист бумаги

ее силуэт

очерченный тенью

каждый раз

облегчает мне выбор

между белым и черным

Мысль

Среди привычных мыслей

о тарелке диетического супа

о завтрашней зарплате

о несомненном превосходстве одной из наций

проскальзывает одна

поистине большая

перед сном с наслаждением

ловишь ее за кончик

пробуешь осторожно на вкус

изящество слогов и звуков

утро начинается

с верификации понятий

днем приходишь к радостному выводу

что против истины

ничего не попишешь

и все время тебя

сопровождает удивление

откуда в суетном мире

родилась такая гармоничная мысль

это тебя немного смущает

и даже облекает

метафизической виной

но действительно трагично

только то

что ты не знаешь

что тебе с нею делать

Раскладки

Спрятаться бы от шума

уловить мерцание мысли

выпестовать догадку

перестать любить силлогизмы

ошибочные изначально

ожидание не может не сбыться

на все есть свои раскладки

глупые многословны

поспешные толкут идеи в ступе

бренные умники работают тихо

сидят вечерком на пороге

любуясь красивым закатом

Только ошибки

Только ошибки

или тяжелые как сны печали

наполняют жизни полый сосуд

холодной влагой

и она для нас как спасенье

без нее вырастают

худосочные души в пороках

как в перьях

и обманчивые свеченья

выбирают себе в светила

Комната

Моя комната пустынный форт

солнце над ним ждет в зените

чего-то веселого

пьянки

осады

разбоя

ничего такого не происходит

дремлет чернильница

как часовой на башне

двигаются стрелки хороня сутки

и только голуби воображения

с шумной дерзостью

взлетают поминутно

Трубы куранты

Трубы куранты

торжественные звуки

до меня долетают

меня не достигают

я в роли рыбы

на тихом дне молчания

в утробе действительности

где не имеют значения марши

шевелю плавниками

качаю конструкцию мира

рыбак наверху собирает снасти

уходит боясь приближения шторма

Дождливое лето

Как подарок

дождливое лето

не потому что смывает следы

о которых жалею

не потому что тянется долго

строкой композитора

из глуши столичному другу

в которой ряд черных знаков

не соответствует звукам

я о дождливом лете тоскую

о деликатесе его молчания

заставляющем повернуться

обросшую тиной

ось сердца

Иртыш

Воскресенье отдых

вожу пальцем по карте

палец утыкается в Иртыш

Иртыш

забытость

синяя змейка

шипенье испуганных птиц

после раздумья

робко в него погружаюсь

считаю секунды

которые мне еще остались

постигаю прелесть

покинутого мира

Иртыш в мгновение ока

дарит азиатскую раскосость

ничего

надо пройти и через это

Визит

Приходят друзья в жилище поэта

где на столе забыта бумага

с единственным словом

друзья на правах друзей

методично

обстукивают клювами квартиру

завешивают перьями все окна

к двери придвигают полевой валун

каравай времени огромен

пока его склюют

пройдет вечность

и слово на бумаге истлеет

Север сырость мягкая натура

Север сырость мягкая натура

острота обретается в тумане

и похожа на тупость

в тусклом солнце тает глина

пригодная для тела человека

но души из нее не слепить

как из холодного полуночного ветра

гибельна почва для таких задумок

душу лепить творцы далеко уезжают

в чистые греческие воды

на сухие римские камни

Охотник

Рушатся основы

пастбища переходят в другие руки

тучные стада

перебегают в чужой лагерь

полюса меняются местами

и люди едут отдыхать на Север

одинокий охотник

причин того не понимает

он по-прежнему слишком занят

молчит и делает дело

в сроки предусмотренные законом

отстреливает самых толстых

Врачевание

Кто соберется врачевать

впавших в уныние

и потерявших главную нить

надежду

может доктор Фауст

вымоет руки и приступит

в свете стерильных звезд

объяснит смысл дистанции

между единением

и одиночеством

а также

опасность снижения

температуры сердца

вскроет память

где большие запасы сил

охраняются тщательнее

чем любые богатства

и укажет причину болезни

которая уменьшает границы неба

а дальше идти уже не надо

доктор Фауст знает

переменчивость живого

опрометчивость вмешательства

в молчание и неподвижность

Ссылка

Поэт становится особенно хорош

когда он отбывает в ссылку

и дороги за ним развозит осень

вечерами его никто не беспокоит

по утрам почтальон не стучится

исполняя желание ссылавших

все забыли записать новый адрес

торопиться никуда не надо

и стихи отстаиваются от мути

жизнь делается прозрачна

время идет

поэт вызревает

Эталон

Все красиво оформленные мысли

это латынь

звон кубков победы

Гораций

это четкие квадраты легионов

эталон

хранящийся в музее весов и мер

приближение к нему

ведет через сумбур желаний

упрощенный хаос

через движение на факел чистоты

достигнув которой

становишься как звездный свет

нереален

освобожденная от скорлупы

идея

в тисках

предписанных извне координат

Воспоминания

Собравшись вместе

мы делимся воспоминаниями

отламываем по кусочку

помогаем друг другу

собрать крошки

кладем под язык

закрываем глаза

и ждем что будет сладко

как когда-то

но хлеб воспоминаний зачерствел

нёбо привыкло совсем к другому яству

и вкус во рту

каждый раз незнакомый

Археология

Кожа лён серебро простейшие злаки

вот что обрушивается на тебя

когда углубляешься в недра истории

ворочаешь тяжелые пласты

очищаешь находки от грязи

наводишь глянец

исправляешь ошибки

делаешь все найденное лучше

чем было вначале

и только потом используешь это

в качестве доказательств

Портрет

Вот портрет римлянина

с пустыми глазами

где когда-то жила жестокость

как он был спокоен

услышав приговор о казни

за то что накануне

подсыпал в пищу проконсулу яд

его не убили сразу

потому что надо было

преподать урок многим

и они его получили

величественно и достойно

смотрелась голова его в блеске меча

Белый камень

Беспощаден жадный огонь печи

в которой колдует алхимик

пробиваясь сквозь аллегории

к чистым понятиям

ровно дышащий жар

поглощает шелуху абстракции

в глубине его можно увидеть

как сквозь красноту углей просвечивает

плод темной и пугающей науки

белый философский камень

В Древнем Риме

В Древнем Риме славно жилось поэтам

они лепили из слов и слюны подпоры

для великих богатых и сильных

и за это ели хорошую пищу

и спали в удобных постелях

случались конечно

покушения войны пожары

но раскаты грома гремели

у других над головами

великие умели быть благодарны

в минуты отдыха

от изнуряющей политики

они вписывали имена стихотворцев

мелким шрифтом рядом со своими

в необъятную книгу истории

Загадка Харона

С берега могучей реки

Харон забрасывает сети

что окажется крепче

тонкая сеть

или воля воды

по которой плывем

от этого зависят

наши судьбы

Опыт

Коридоры дворца знают больше

чем любой его обитатель

коварство поворотов ступеней

теней осторожных шагов

обманчивость пятен света

в проемах узких окон

в которых видны все закаты

поистине нет пределов измене

замене плюса на минус

предпочтения зла добру

наши прадеды были велики

понимали что скрыто под спудом

изящно разыгрывали партии

опаснейшей игры

в причинно-следственные связи

Новгород

Тот Новгород был

северная мудрость

от врага защищались вместе

все вопросы решали на площади

несогласных били и бросали в реку

и никто не знал никаких сомнений

Крепость

Когда поднимается солнце

видна горящая крепость Козельска

как заполненный красной гуашью

цветок на белом листе бумаги

ледяные подступы по кругу

как все непостижимое ослепляют

в счет идут не бесчисленные жертвы

а только ядра порох запасы продуктов

великие дела имеют особенное свойство

уменьшаются

если смотрим на них с перспективы

приобретают непривычный пикантный привкус

когда стремимся понять непонятное

сидя в удобном кресле перед настольной лампой

Река

Большая река выплывает из моря крови

огибает всех

затем подплывает к краю небес

в ней лениво качаются

башни и крыши церквей

точь-в-точь как татарские шапки

Пимен вздрагивает от сравнения

или от холода

всю осень стоящего в келье

откладывает перо

греет дыханием руки

река течет в бесконечность

Эльдорадо

Белые острова

рассыпанные в море

обещают эдемы

добро в чистом виде

мы тоже безоглядно

пробивались сквозь волны

к своему эльдорадо

и наконец достигли

стоим потрясенные

видом пустыни

Новое время

Все великие эпохи отдалились

в мягкой обуви

на цыпочках

чтобы не беспокоить

слабое общество

где властвуют минималисты

часто болеет

не ест предписанного супа

требует только десерт

сладки испытанные приемы

проверенные другими идеи

общество толстеет

и навсегда утрачивает мышцы

накаченные в умственных трудах

и войнах

В долине

Я не буду рассказывать страшных историй

морщить лоб

ссылаться на слова очевидцев

я сойду с высокого холма в долину

где мирно живут тени

заложники одной идеи

они слышат плеск сибирских рек

вдыхают ветер с елей

тучи носят

как нимбы на сгорбленных спинах

а когда темнеет

каждый тщательно позолачивает

светом луны

свое забытое имя

Путешествия эмигранта

Старый эмигрант Головнянский

перестал заниматься делом

и пристрастился ходить

по кругу своих воспоминаний

ранним утром он просыпался

и плыл в Житомир

где чернозем черный и жирный

а в имении все живы и здоровы

встречать его к пролетке

выбегал на ходу стаскивая шапку

ленивый Фома

за свою лень поплатившийся жизнью

дальше шло как обычно

хозяйство обед

за обедом подавали другие слуги

рюмка шартреза

книги Канта в тиши кабинета

если бы это был хотя бы Гегель

можно было избежать

такого поворота событий

но слишком хороша была цепь антиномий

и не хотелось разрушать

ее стройную архитектуру

кончилось тем что мы уже знаем

но Головнянский непоследователен в мыслях

он не хочет думать о том

долго ли имение горело

и пытался ли бежать Фома

он садится в низкое кресло

кладет на столик ноги по-американски

и попыхивая трубкой отмечает

что хорошо бы распродать пчел

потому что в этом году меда

будет и так слишком много

Головнянский чувствует першенье в горле

и внимательно следит за жужжаньем

привычно погружаясь в пепел

Вечерняя прогулка

Свет блуждал в безлюдном и безбрежном

только это не была ни тундра ни пустыня

в матовых озерах шевелились

стаи пилигримов облаков

роща отражала звук полета птиц

тени рисовали свои знаки

в сумерках в траве зазмеилась тропа

вытоптанная теми кто отрекся

и не спрашивая повела туда

где ветры выдувают содержимое

из оболочки сердца

где тела исколоты

времени ржавыми штыками

а души мечутся в поисках покоя

по застроенной прямоугольниками почве

В краю дальнем

В краю дальнем

в можжевеловых чащобах

бетонированных сотах

все гордое поникло

без надежды

без пищи

в шеломе понуканий

идет бредет некто

несет ярмо без слова

Сказание о гражданке Смирновой

Вас выдала гражданка Смирнова

сказало лицо

которому нельзя не поверить

не верить гражданке Смирновой

тоже абсолютно невозможно

потому что у гражданки Смирновой

языком правит классовая верность

для с п р а в к и

в горах в астрономии и в памяти

существуют провалы

и лицо гражданки Смирновой

теперь тоже в глубоком провале

но не в астрономии

не в памяти

не в горах

и от этого необычайно грустно

по линии потусторонних связей

иногда приходят сообщения

что гражданка Смирнова в преисподней

лижет раскаленную сковородку

Вести

По северным равнинам бродят ветры

несут запоздалые вести

настойчиво шарят по редким кустам

вдоль замерзшей реки

терпеливо роются в хмурых сугробах

но все напрасно

ни один адресат не найдется

все улетели далеко отсюда

на воздушных шарах

последнего вздоха

И приходит осень

И приходит осень

словно суд над живыми

и мы длинной жердью

пытаемся мерить

глубину своего падения

смотрим в небо

ищем пощады солнца

но хмурые овцы повсюду

толпятся по небосклону

и нас наивных и лживых

презрительно не замечают

Пора

Пора возвращаться на родину

из долгих и горемычных скитаний

в тоннелях души

с опасных и темных глубин

посещение которых бесполезно

пора обращаться к прежним

отметинам сделанным руками предков

и узнать всех в зеркалах покоя

и назвать их по именам

пора мысли посылать дальше

чем границы формы и пределы дня

к вместилищу истин

где в стойких панцирях из вечного камня

они ждут нас в терпеливом посвященье

Выбор

Надо всем

очередность событий

в результате свершения фактов

ты оказался неправ

твой вывод был очень хорош

но ошибка заключалась в посылках

что же теперь

терпкий глоток коньяка

успокаивающие жесты друзей

или честь

цианистый калий

но нет только не это

мы выбираем то что современно

кофе покрепче

свежий воздух из форточки

телевизор и газеты после работы

Меланхолия

Серыми дождливыми вечерами

меланхолия заключает город

в кольцо блокады

свежие ветры сюда не проникают

живые но грустные марионетки

ходят по мостам

над замершей стихией

повинуясь движениям кукловода

открывают зонтики

на счет раз-два

переставляют ноги

и машут руками неутоленно

забыв что это не крылья

След

Время лишь прошелестело

а под пальцами уже пепел

и мысль чтобы не сказать слишком много

милосердно прячется в тени

но гонг сердца невозможно успокоить

и вот чувства

бьют в виски словно молот

отрезвляющие как половодье

перемахнувшее через плотину

Угрызения совести

Угрызения совести

это не то что ее редкие укусы

они любят мучать лишь по ночам

когда прожекторы звездного неба

считывают мысли прямо со лба

огородные пугала

они на тяжелых крыльях

свивают гнезда под потолком

поселяются в комнате

и не мешкая начинают работу

сверлят пронзительными голосами

нежный орган слуха

вбивают в спокойную душу

сваи сомнений

а когда устаешь

и становишься на все согласен

берут за руку и ведут

но совсем не туда куда бы тебе хотелось

Вдох

Вдох

по крепкой сетке ребер

пробегает

на кошачьих лапах

проникает

в затаенные уголки

тормошит увядшие мысли

волна крови

схлынув

уносит в дальнее плутанье

каплю космоса

по сумеречным лабиринтам

Ноябрь

Вечерами снова карканье ворон

и тучи хмурые как евреи в Понарах

бредут неспешно к роковому краю

кто-то нас ведет из света в тьму

за руку по длинной сухой дороге

где тишина и свет пожухлых звезд

Действие в настоящем

Как ветер и волна

взаимодействуют в уме простые вещи

а мы стоим у окоема бури и расчленяем опыт

оказалось намного проще буйствовать подспудно

а едкий запах гари над трибунами сегодняшнего дня

пугает хуже чьих-то глаз в прицеле

в порывах ветра все горит быстрее чем надо бы

нет времени чтоб взвесить за и против

и выбрать то на чем запечатлелось сомнение весов

вот гулкий воздух лишается опор

в нем все слова летят неукротимо

как шорох пропадая для любой

грядущей по следам ретроспективы

дурманят лучше чем гашиш или вино

разыгранные с блеском

на контролируемых кем-то площадях

величественно массовые сцены

парад тысячеглазого творенья

успешно фарширует пространство звуками

устав от блеска новоявленных светил

от логики необязательных суждений

сознание отделенное от сути

опять пьет воду из реки невежд

Наши помыслы благородны но слабы

Наши помыслы благородны но слабы

на тонких рахитичных ножках

они доходят лишь до окоема

потом им хочется оглянуться

на авторитеты

чьи грозные лица в портретных рамах

ведают рокировкой понятий

следуют незаметные движения

подпитка витамином памяти

смена дозорных

научный расчет курса

и можно двигаться дальше

одно противоречие неразрешимо

наши флаги краснее чем наша кровь

Уходы

Бедные и гордые

уходят спокойно

остальные любят много

говорить о себе

слишком долго смотреться

в темные воды каналов

петербургское небо

зная эти драмы

над каждым перекрестком

развешивает спасительные

холсты туч

туго пеленает ими души

на местах частых падений

наметает предусмотрительно

сугробы

это помогает

уходить

становится нестрашно

День

День как раскаленная монета

откатившись

зазвенел и утих

но ищешь след его

в мятых страницах

в тоске магистралей

не желая согласиться с тем

что для времени

не существует спецхрана

Газеты

Шрифт в газетах

цвета старого асфальта

газеты шумят

как тучи мошкары

и вонзают тонкие жала

в несчастную жертву

недосягаемы при этом

для кары небесной

справедливости ради

туманы иногда опускают

белые завесы

отрезая газетам

пути отлета

и кто может исчезает

а кто хочет

ищет способы мести

Путь

Еще далеко

надо пройти пустыню

догадливые запаслись водой

скупые тянут скарб и едят ночами

наивные угощают других

солнце регулярно всходит

на свою мучительную службу

а время стоит на месте

и ворует у самых слабых

остатки надежды

«Невозможно договориться с Шивой…»

Невозможно договориться с Шивой

из-за его усмешки

когда вступаешь в состояние сатори

расслабляешь тело

раздвигаешь разум

ждешь когда в тебя вступит

вечность

и дирижер вселенной

взмахнет сухопарой рукой

к сожалению происходит

совсем другое

набегают мысли и стучит сердце

тебя волнует цвет неба

блеск звезд

и предстоящее постижение тайны

Шива усмехается

сдвигает представления о мире

и возвращает к прежним

и вот ты снова маленький и глупый

а он велик

и недоступен догадкам

Праведники

Праведники ступают неслышно

отодвигаются в тень

терпеливы

они наблюдают спокойно

как мы бежим толкаясь

слушают ругань

ничего не отвечают

может принимают такими

как есть

может нас любят

Речь

Послушаем

что скажет верховный жрец

потом отнимем

торжественность мига

отложим божественность авторитета

отбросим

множественность смыслов

останется суть

простая как пальмовый лист

навязчивая

как писк комара на рассвете

маленькая

как кастовый знак на лбу

Решение

Подниму руку и остановлю ее в смятенье

не скажу ничего

и это будет победой

столько слов и мыслей

и ненужных речей витает

что воздух стал плотен

а из прозрачного непроницаем

проглочу слова-убийцы

за белой рекой день синеет

утону в нем спокойно

смутным камнем самоотреченья

Страхи

В клубке событий

человека пожирают страхи

он верит самозваным пророкам

и отворачивается от профессионалов

он ждет чего-то плохого

ему говорят

не волнуйся

болезни скоро станут излечимы

наладим прогноз землетрясений

войн больше не будет

а над ним

веет ветер катастрофы

ощущение голода

таится в таких клетках

тень испуга бежит

по шумящим сосудам

это вещи

которые он не может убить

не достигают его ушей

мелодии этого мира

камертон его слуха

настроен на сигнал тревоги

он сводит лопатки

выдвигает локти

он должен быть осторожен

для того чтобы первый удар

не застигнул его врасплох

С натуры

Утро природа загнанная в угол

начинает с медитации

пробует отрешиться от мира

а точней от себя

туманны ее ощущения

смесь тепла холода

тонких вибраций

света и тьмы

без понимания происходящего

она вступает под блеск дня

позволяя отсечь клинками лучей

комплекс тени

Варианты

Некоторые любят

заглядывать в глаза судьбе

читать ее письмена

по ладони

искать силуэт среди звезд

рискуя пробуют

играть с ней в прятки

чем это кончается

общеизвестно

она наказывает

чрезмерно любопытных

заводит безумных

в чудовищные лабиринты

выигрывает тот

кто не имеет страсти

к разоблачениям

не ждет последнего акта

в антракте уходит домой

невольно изменяя

ситуацию в свою пользу

Продвижение

Мы старались быть мудрыми как совы

но мудрость нам нигде не помогала

тогда мы обратились к сердцу

вот плывем доверчиво и быстро

на волне горячей крови

соединяя по пути

берега непониманья

Строка

Никто так не пишет

пером замерзшим дрожащим

в зрячей руке

как мышь по чуткой бумаге

летит строка без цели

на ходу рисуя

отступления от формы

туманные фигуры

силуэты непонятные сегодня

тяжелые от груза медленно зреющего смысла

Перемена погоды

Пожелтели деревья

налетел дождь и ветер

и тишину в моем доме

надолго застихотворило

вчерашние желания и мысли

смяты и брошены в угол

но чтобы их вымести

рука не может оторваться

от плавных строф

оживших надежд

Не услышу

Что напрасно кружишь по свету

вечно его-то ищешь

зря нанизываешь слова

на нитку чувств

это можно услышать

даже сильно заткнув уши

и отвернувшись

но как бы ни сидела с ними близко

как бы ни вглядывалась в губы

никогда от них не услышу

ничего не бойся

иди только вперед

не сворачивай

как это сделали мы

Любовь

Любовь

погремушка моей памяти

запуталась в пространстве

в густой сети событий

она не подплывает к берегу

где все уже обмелело

не исчезает совсем

еще дразнит

быстрым ходом

поворотами

смиреньем

зовет куда-то

к чему-то побуждает

на звонком языке

чужом и совсем непонятном

Город

В долине двух рек

в объятии цепких лесов

красночерепичный город

желает себе славы или смерти

но что здесь может случиться

реки приносят и уносят

зимы и лета

неожиданности тяготы жизни

здесь всегда в избытке

лишь нехватка средств

для исполнения своих фантазий

в ярком утреннем свете

глупые довольные кукушки

вещают ни о чем

считая бездонные годы

никто их не разбудит тумаками

и я в этот город въезжаю

в тряской карете познания

под ногами искрят лениво камни

над головой стынут священные звезды

пророки ничего не обещают

Лоцманы

Мы ныряем в океаны ночи

чтобы смыть с себя

мишуру дня

и с дна тьмы

приплывают к нам мудрые рыбы

посланцы Рака или Водолея

они блестят впереди

указывают путь

и осторожно

уводят нас от собственных желаний

Несовпадение

Я движусь в неизвестном направлении

говорю в пустоту

когда не хотят меня слушать

часто рву бумаги

и это особенно плохо

документы должны быть в порядке

паспорт прописка

отсутствие знака что состою на учете

у меня все бумаги лгут

чужое лицо на моей фотокарточке

слова не мои

я думаю иначе

и живу в стране

которой на карте нет

«Под лучами ночных созвездий …»

Памяти А.К.

Под лучами ночных созвездий

только фиолетовые вырастают цветы

только тихие совы кружат

и одни во всей природе

оливы полны тревоги

одиноки те кто погибает ночью

пригубив от космоса

глоток черного яда

безмолвие их верный спутник

кладет лиловую печать на их уста

и пространство распрямляет холодные ладони

светящиеся светом далеких звезд

«Мои слова давно…»

Мои слова давно

вплетены в чужие гекзаметры

чувства мои увядают

в узкогорлых нездешних сосудах

а мысли

к которым я готова

лепят уже чьи-то руки

из света чернил и бумаги

Аналогия

Точно как у Матисса

краски пьяные

опиумом ночи

перетекают в слова

и впитываются в бумагу

а хоралы моря

будят утром поэта

от серых снов

и ведут к очертаньям

незнакомых островов

где заросли букв

живут полнокровной

неведомой жизнью

Где наш дом

Где наш дом

в тусклом луче луны

в теплом ухе совы

где наш стол

на белой створке норы

на озерной волне

царит

тот что с крыльями

и кого зовут поэтом

над открытым цветком

сердца

и роняет в него

надежды и звуки

в связках слогов

Земледелие

Пожинаю посеянное

посеяно было немного

почва оказывалась неподходящей

не нашлось под руками плуга

не хотелось двигаться с места

теперь я догоняю время

как опытный моряк

выхожу в погоду и в непогоду

бросаю в борозду зерна

каждый день по два раза

за сегодняшний день

и вчерашний

Бельмонт и другие пейзажи

В конце сентября

Стены и улицы

из слюны ласточек

и разноцветных глин

нет ни железа

ни бронзы

это снова эра терракоты

осень слетела с холмов

поджигая своей рыжей кожей

все средневековые постройки

в эру терракоты

Вильнюс жив

жаром шепота

двух сонных рек

и стуком красных кирпичей

на стройке

а еще пожаром неба

на закате

в той стороне

где догорает Европа

«Жаль, что не живу я…»

Жаль, что не живу я

в прекрасной Италии

в теплой Боливии

или воспетой Вестфалии

не пью молоко

от экологически чистых коров

в этнически благополучном государстве

я живу в другом месте

в тусклой точке земного шара

и все время уязвляю свою душу

невыгодным сравнением с другими

у меня по углам гроздья скуки

потолки низки

в помещениях душно

и чтобы совсем не задохнуться

я отсюда часто улетаю

вечерами когда стемнеет

и внимание зевак

поглощают другие интересы

я стартую вытянув шею

и беру курс на Вестфалию

«Много настроено стен и домов…»

Много настроено стен и домов

но для отдыха ищешь колонны

ионически-дорического стиля

могут быть в виде руин

где пустота и брошенность

выжимают пыльные слезы

над руинами священность

чужой памяти

стоит прекрасным облаком

она тебя укроет от жара

котла бурлящего в сердце

защитит от хруста

морозного наста в душе

среди таких колонн живет божество покоя

с глубокими небесными глазами

и дарит убедительные речи

о смерти справедливости и любви

«Там под горой…»

Там под горой

раскинулось двуречье

утиный рай

счастливый муравейник

Месопотамия

куда спешат

из всех окрестных сел

из всех известных руд

здесь добывают

рыхлую руду довольства

природой создан

перепад высот

и бесталанность здесь успешно мирит

уют желаний

и отвагу размышлений

«Перекатились по небу чугунные ядра…»

Перекатились по небу чугунные ядра

из туч вырвался белый огонь

и разметало душ ваших опилки

кто в стогу кто под ольховой веткой

дрожит от страха

или в производственных цехах

прячется за лязг машин

что мне делать

я в одиночку склеиваю

то что разбилось

я терпеливо ищу в темноте

в невнятном шуме и гаме

натужно записываю робкие слова

а потом вы придете

и их повторите

Вильнюсский акцент

Красный костел словно крик

в молчании улиц

он острием распарывает небо

разрушая привычный порядок

это единственный случай когда

сухопарая готика вносит смуту

в сдержанность камня

рвущийся в воздух кирпич

поджигает все чувства

насыщая уставшую веру

светом слепого костра

однажды зажженного от неба

«Деловито как речной трамвайчик…»

Деловито как речной трамвайчик

плывет ко мне сквозь житейские бури

моя подруга

за фарватером черным

далеко от перекрестков

попивая чаек

сядем с ней в укромном месте

нанизывать разговоры

на грубую нить тротуаров

от блестящей самоварной сажи

будем чистить ребра событий

по давно испытанной методе

будем кутаться в бархат понимания

когда стемнеет разойдемся

как и прежде

в разные стороны за тугие горизонты

посылая назад гудки приветствий

Бельмонт

Лучшее время

на тропках Бельмонта

сумерки скрипящие по снегу

печальные как умершая хвоя

в сумерки каждый падеж

четко твердит окончания

а глаголы обретают ясность

и свою действительную силу

чадит внизу смерть жизнь

и усталость завязывает петли

а Бельмонт бесстрастен и тяжел

в сумерках он вырастает выше

чем вершины собственных сосен

под корнями в песке лежит мудрость

и кормит его в голодные годы

Площадь

Камень солнце колонны

но это не Форум Романум

солнце светит вполсилы

средний житель занят

устройством доходов

кровь разбавлена в меру

Кафедральная площадь пуста

у нее нет героев

ее дружба с историей

неудачно завязанная

много раз обрывалась

история всегда ходила

особыми путями

чувствуя себя обманутой

площадь собирает

голоса и звуки

падающих листьев

и мчащихся автомобилей

поглощенная любовью

к чистому искусству

складывает из них

сложную мозаику

и разочарованная

тут же рассыпает

После работы

Мы вымыли руки и сели

вокруг белой скатерти

было в этом что-то

грустное забытое

как будто старый знакомый

шел навстречу

но не узнал тебя

Музы

Музы выбирают из толпы

по странной прихоти

они не замечают тугоухих

крепких телом

занятых полезными трудами

а прилетают к окнам тех

кто не имеет даже веры

садятся на подоконники

склевывают сомнения и усталость

после их отлета

в воздухе тает печаль

и время долго наполнено смыслом

«Следопыт и бродяга…»

Следопыт и бродяга

блуждают по библиотекам

ища совпадения схем

тождества гулкого пульса

с мертвой строкой

безнадзорный мудрец

Гамлет в дешевой одежде

страдает от вечных вопросов

сквозь шелест истлевших страниц

и синие волны курилки

он различает смутные

материки ответов

сухие и исчерпывающие

словно пустыня

где всё еще можно спастись

Снег в апреле

Настоящая сложность

начинается там

где смыкаются кронами

томные каштаны

и дубовая роща Святорога

это подспудный вулкан

аномальная зона

кто не запутался

в ее бликах и тенях

кто не забыл свое настоящее имя

ступив на ее тропинки

там черные грачи

в апрельском снегу

как мысли хасидов

держась строгих правил

ходят по кругу

там люди дерзко строят

башни на песке

пока в свежих сугробах

спит время

Большая улица

Большая улица

молчит в тени церквей

в огниве лет

прячась в туман и неизвестность

там мои сестры бросают

острые взгляды

из-под шляп на витрины

они молчат

об идеале жизни

избранницы потерянного века

брезгливо

они бредут по белой улице

на стройных каблуках

и судят падший мир

по большому счету

Вечерний дождь на Пушкиновке

Дождь

вечная вода

как в древних акведуках

смывает пыль

которой занесены предметы

тосклив их новый лик

блистает все

что не должно блестеть

что благополучно

скрывалось под привычным

пухом и песком

границы стали резкими

и с черной графикой

не может справиться

ни мягкий сумрак

ни ясный свет

из окон Пушкиновки

У городской стены

Мои прогулки по улицам

кончаются тем

что упираюсь в городскую стену

огибая новые преграды

совершаем старые ошибки

а стена учит терпению

не уходят тяжелые лбы

кожей ощутив ее прохладу

в сон древних пирамид

авторы построек на века

зная слишком много

ограничились кирпичными мостами

через время

а ведь могли построить другой мир

создать лучшую землю

и новое небо

Детство

Долгое смотрение в небо

с чистого льда на катке

оставляет следы на всю жизнь

будто в тронный зал

входит мороз

в Сад Молодежи

обнажая во всем тайный смысл

неприступный

как ледяные фигуры

веселые звуки

руководят жизнью

и юное Ego

еще не ведая своих особых прав

с улыбкой растворяется

в гуще событий под звон коньков

Оттепель

Вновь каплет с крыши

и мысль тонкой струйкой

едва сочится

грозя оборваться

робкие связки посылок

и кропотливое

строительство вывода

такова ее нелегкая работа

лавины сходят с крыш

мешая скольжению

сердца в простор

чистых понятий

сложные абстракции

путаются на привязи

будничных представлений

для достижения цели

нужен сибирский мороз

звездное небо кантианцев

и скрип под ногами в ночи

субстрата зимы

Зал барокко

За приземистыми стенами

смиренные монахи

рвали страждущим зубы

а теперь вместо

просьб о помощи

звучит размеренный Бах

в известку стен

бьют словно в бубен

созревшие каштаны с деревьев

скрупулезно отмеряя время

и даря нам его частицу

как облатку

«Я прихожу на тот берег…»

Я прихожу на тот берег

где на волшебной свирели

начинает играть моя память

здравствуй бывший сосед

хромая

ты уходишь все дальше и дальше

может быть

давно не живешь

а лежишь на тихом

Бернардинском островке

за триумфальной аркой входа

не могу понять

чего ищу

отсвет старой дружбы

погибшей от скуки

или бездонный колодец иллюзий

засыпанный хорошими людьми

стаи глупых птиц зовут в полет

не замечая

что на мне всё те же путы

странная тоска по собственной тени

комплекс Заречья

«В ясный зимний день…»

В ясный зимний день

небо надо мной темнело

сгущалось

приглашало вступить вглубь

где мерещились

большие черные кристаллы

опора вселенной

поиск оных в душе

ни к чему не привел

и выбил почву для покоя

мой покой колеблем

даже ветром звезд

а не то что

вдохами и выдохами спящих

ведь густая колючая синь

почти касается кожи

В трамвае

Ориентирован

на раннее вставанье

и переезды громоздким трамваем

от следствия до причины

творимых явлений

тихий путник

желающий быть с краю событий

вершит путь по родному краю

пересекая в день несколько улиц

от дома до конторы и обратно

скромный путник дивно разнолик

в душе он бомж адъютант генерала и герцог

а в частной жизни

просто сидит на скамье

поджимая ноги

чтобы не отдавили

трамвай многозначительно гремит

словно настоящий бронепоезд

и путник гордый выбором пути

достойно качается в окнах

Тракай

Срез времени

кусочек препарированного археологами

пространства

манит в таинственно притихший замок

на острове

давно изъятом из употребления

меж княжеских портретов

и древних рыцарей

вьет паутину золотой паук

и лениво влачится по залам

скука

то есть вечность

Башня

Эта башня нависла над городом

как укор

слишком много пожаров

пришло снизу

слишком страшные битвы

перемена флагов

примериванье вер

из которых к лицу

оказалась

самая простая

и с той поры

костры

дубовые листья

ватаги чертей

крадутся по улицам

дразня небесный порядок

и рождая споры

только темная башня

из прошлых веков

видя страсти

справа и слева

безразлична

к историческим нюансам

молчит над бурей событий

цитаделью здравого смысла

На набережной

На набережной Вилии

светло от постаревших листьев

они пережили тяжелое лето

и чтобы спастись

оделись в цвет измены

эти листья захватили город

на улицах желтый туман

и добровольные отказники

от собственной сути

в нем канут бесследно

Точка отсчета

Через тихие воды потерь

и гудящие трубы из меди

через километры надежд

туда где солнце лежит на боку

за песчаным Бельмонтом

спешу к точке отсчета

с нее все начиналось

я по ней измеряю континенты

своим тайным масштабом

к ее сизому небу

провожу параллели

как усталый контрабандист

возвращаюсь к ней

с грузом сокровищ

Гнеть‐Ю

На гладком озере Гнеть-Ю

нам открылось строение мира

оно было ясным

потому что пурги отошли

за высокомерно глядящие горы

оно имело форму пирамиды

вид непререкаемый

озеро Гнеть-Ю свивалось в смерчи

билось подо льдом от возмущения

мы же пришли к согласию

грея дыханием руки

вместе поворачивали

холодный предмет на свету

обмеривали грани

говорили негромко и веско

потому что итог был решен

утилитарные проблемы

волнующие все живое

незаметно завеяло рядом

в полярных снегах

Пастораль

Коровы устроительницы жизни

бродят по мокрому лугу

оставляя вмятые копытца

из которых можно напиться

привычно не любят пришельцев

щиплют травку трудолюбиво

спускаясь с горы Арарат

прямиком в зеленые посевы

на гребне исторического пепла

коровы связные времен

бодают рогами ненужные им древостои

и видят в снах одну лишь Индию

где смятенные автомобили

расступаются перед задумчивым стадом

На базаре

Хожу вдоль пестрых рядов

где чадно горят

горы фруктов ботинок колбас

и прочих заморских товаров

молодые огнепоклонники

хитро колдуют

над призрачными весами

увертливыми кошельками

раздувают пламя азарта

вытирают раскрасневшиеся лица

у подножия очередного бога

радостно приносят себя в жертву

Буквы

Красивая буква

а к ней еще одна буква

это каллиграфия

вершина упоения

как быстро она смягчает душу

черствую как корка старого батона

гордую в глупости

буква возвращает

в стадо послушных

а значит счастливых

писать буквы

то же самое что искать путь

писать буквы

то же самое что жить

Полицейская ода

О вездесущая полиция

в зеленых куртках

среди листьев

совершенно невидима

отвечает резко в телефон

спасайтесь сами

полиция стоит на непростых дорогах

в строгих неподкупных патрулях

полиция ведет лицом к лицу

бой с вооруженным элементом

а также в толстых бухгалтерских книгах

хранит учет выстрелов и жертв

в числе иных забот

полиция докладывает

за облака на высоты

задание выполнено

или

готовы приступить

в радио треск

и голубые огни с громкой музыкой

на мгновение вежливо тушат

чтобы услышать важный ответ

«Вне и внутри застыла статика…»

Вне и внутри застыла статика

состояние тяжелое

как зимняя вода

в каждом желании

намеке или жесте

бесстрастная бледность зеркал

позволяющая только отражаться

сложный объект

изнывший от противоречий

пишет углем на стене

хоть бы пришел аниматор

Лук

Режу лук

потому что хочу поплакать вволю

чтобы неостановимые слезы

по сухому лицу в три ручья

о чудодейственные

серебряные кольца

в тусклом мирке

слепленном из слюны

говорливых вождей

только яростная гордость

спасает от гнусной привычки

соглашаться

прозрачна жидкость на щеках

подруга крови

потому что так же настояща

живые кольца всё режу и режу

моя новая душа благодарна

Ухо

Совершенное ухо

даже пение тетивы лука

слышит иначе

и полет ядовитой стрелы

почти как полет шмеля

исполняемый на тонком инструменте

оно не хочет огорчаться

и упорно шифрует

звуки выстрелов

и надсадные крики

на угрожающих нотах

в сладкопевный

язык гармонии

Богема

Из пресной заводи

из ежедневной забубенности

влечет к отшельникам оригиналам

раскладывающим кисти

расставляющим инструменты

несмотря на намеки небес

они ничего не боятся

скверный климат

или дурные законы

не указ

богема ни поза ни схима

в кричащих нарядах

несет свою долю

через все скандальные барьеры

на странном пути

Штиль и дрейф

Ласков шелест слова

но лучше

пульс сердца и волн

изысканный способ беседы

дуновение ветра неточно

как и шквал меднозвонных фраз

сметает и путает

и затемняет горизонт

штиль и дрейф рождают догадку

в буром дереве киля и бушприта

опавший парус означает слух

молчание поиск слабых звуков

всё это шорох земных

тонких материй

«Это зулусы подходили уходили…»

Это зулусы подходили уходили

когда в окнах темнело рассветало

это мавры окружали тихий город

когда зной плыл лавой прямо с неба

это черные угли костров

светили в спины

уходящим от пожарищ

казалось что они спасутся от беды

за чужими частоколами

за толстыми стенами башен

но память мозаика ничтожных эпизодов

стреляет без промаха

белыми ядрами боли

«В речке Шане Калужской губернии…»

В речке Шане Калужской губернии

в завершение громкого спора

утонули вопрос частной собственности

с национальным вопросом

над Шаней воздух необычно чист

и звезды близки и доступны

вследствие отсутствия коллизий

сквозь щели деревянного моста

я вглядываюсь в черную воду

она непроглядна

тот кто любит страдать

приезжайте нырять в речку Шаню

ударяться о жесткий каркас

лежащих на дне аргументов

«Дует ветер с Полотняного Завода…»

Дует ветер с Полотняного Завода

от этого кожа

загорает в два раза быстрее

тот автобус

что возит меня вокруг света

поднимает тучи пыли

словно тучи гнева

дорога идет под уклон

как всё в этой жизни

глядя сквозь пыль

тихая Наталья Гончарова

терпеливо ждет на остановке

ее ноги сильно загорели

от долгих прогулок по перевалу столетий

Малошуйка

В дебрях сердца точка

Малошуйка

это больше чем Кремль

Вашингтон

и вместе взятые Сахара с Ниагарой

Малошуйка царица тайги

венчает душу светом

первобытного богатства

впускает грешника

под царственные своды

рубить чеканный лес

класть шпалы

чтоб серебряные рыбы костылей

засверкали в русле старых рельсов

Малошуйка невесомая от пьянства

вдыхая хвою пробует измерить

красоту и справедливость мира

и смеясь объявляет итог

слишком сильно качает

земля сорвалась с якорей

и поэтому весам нет веры

Чаепитие

Чайные ложки

звенят о стенки фарфоровых чашек

как будто в южных морях

отбивают склянки

закат кружит голову

в теплый час на зеленых водах

предмет политики

нечаянно задетый

нарушает общее блаженство

это тропический шторм

может быть чай был плохо заварен

сдвигая тонкие брови

думает гейша

Письма

письма тупые бурильщики скважин

в толще времени

обманщики пространства

снуют туда-сюда

тянут призрачный невод

плоский шлейф

с черными вспышками жалоб

и скользкой слюдой иллюзий

на помощь каждому

простой прямоугольник

плывет над глубиной стереотипа

в тине рассудка

судит ссуживает и удит

толстых рыб надежды

«Немного понимания…»

Немного понимания

в общем молчании или

в сидении рядом

во встрече и в неузнавании

лицо плывет в ночи

и гинет в полдне

я протягиваю руку

втайне надеясь на тепло

но сейчас осень

предметы светят но не греют

это преамбула смысла

между всеми нами

ветер точит

норвежские хмурые фиорды

лицо плывет в ночи

и гинет в полдне

«Предпочитаю растительность…»

Предпочитаю растительность

прочим живым существам

что свои крики ввинчивают в уши

предпочитаю безразличные ирисы

что блекнут на солнце

или танцующие ветви

общеизвестной ивы

но та ива

вам неизвестна

у нее кора шершава как иней

на зимнем окне

ее голос похож на то

о чем сильно тоскую

моя ива у мелкой реки

плывущей сквозь поле

чертит мне портрет водораздела

комментирует зеркальность

закон Бойля-Мариотта

и разные физические свойства

я вооружаюсь всем добытым

и прячу за пазуху итоги созерцаний

пусть блестят мне во сне

«Жизнь расписана…»

Жизнь расписана

на бытовую тему

радуги звезды рассветы

оставлены слабым

нуждающимся

в укреплении духа

здоровые обрубки

перенесшие без боли

ампутацию крыльев

точны как часы

их верный ход

испугает

нерешительных и чистых

остальных поведет за собой

«Ни к чему возвращаться…»

Ни к чему возвращаться

в город из которого вырос

там бодрствуют загадочные башни

построенные для игры не для войны

там улицы подобно лабиринтам

уводят от цели

там звучат одни и те же разговоры

суть которых грустно экзистенциальна

в этом городе

с несовершеннолетним небом

светит белый прожектор вечности

освещает путь в никуда

«Затягивает мглой и облаками…»

Затягивает мглой и облаками

ясные вещи

такие как чистое небо

моральный кодекс

трезвое видение цели

метеорологи в один голос утверждают

что так и надо

сначала ясно а потом темно и дождь

против дождей никто не возражает

выставляют бочки и кастрюли

для сбора мягкой воды

Время мелочей

Перемена

Закрылась зима

вселенская ясность

сгустились темные сны

захлопнулась крышка

ледяной шкатулки

с графикой смерти

величественные линии

выдержанные в простоте

положенное время

обросли деталями

мелких красот

в глубине пейзажа

проявились

непонятные движения

но срывать у времени

незрелые догадки

занятие для безрассудных

лучше спокойно лоб опустить

и ждать

Время мелочей

Чувствую что устаю

перехожу на низкие орбиты

часами лежу на диване

пружины впиваются в бок

на столе замшелость

не чищу конюшен

не насыпаю гору

в горсти нахожу

непременно какой-то пустяк

то ключ

то обрывок письма

булавку

никаких возвышенных предметов

потому что это время мелочей

Тишина

После бурь

посещает нас тишина

приплывая специально

из Датского королевства

облачком белым как снег

она заполняет

пустые руки и рты

а мир вокруг делает объемным

понукает

настойчиво толкает

в мягкие спины

кто недогадлив

спрашивает

а что дальше

если бы за руку

привели и сказали

вот

но это магия

движение глазами

неясные жесты плечом

молч

надо самому догадаться

в эпилоге

воздух темнеет

и ленивые спать ложатся

облако похожее

на профиль принца

с презрением удаляется

на север

«Давайте я вам все это взорву…»

Давайте я вам все это взорву

ведь вы недовольны

взорву ваш дом

он вам не нравится

ваш крепкий счет в банке

вы говорите что он слишком мал

вашу верную любовь

с ней порой бывает так скучно

вашу подлость

о ней вы всегда жалеете

вашу красоту

ее все равно никто не замечает

вашу низость

о ней в конце концов узнают все

и ваше величие тоже

его еще нет но вы бы хотели иметь

это даст вам ряд преимуществ

чистоту

прелесть tabula rasa

радость отсчета с нуля

то есть начало жизни

но вы воротите морду

давайте

взорвите меня

Путешественник

Старый сапожник сидит на кровати

и чинит обувь

другому всё давно бы надоело

другой бы убежал на все четыре

неведомых влекущих стороны

искать лучшей доли

а этот с гвоздями в зубах

не думает о мире

не поднимает глаз

и молотком мягко стучит по коже

пахнущей потом степей

в этой крепости на третьем этаже

монолитного дома

все приметы дальних путешествий

столько стоптанных башмаков

не имел ни один странник

на свете

сапожник это знает

отпивает укрепляющую жидкость из стакана

и с головой мгновенно полегчавшей

пускается в путь за ловким молоточком

оставляя за собой бисер следов

«Под ногтями земля…»

Под ногтями земля

а под кожей душа

и дни лишь постоят за горизонтом

и вновь возвращаются

даря труды как милость

конь и человек нагружают

и везут свою добычу с поля

не ища в том смысл и не ропща

смысла ищут те

кто дерево с изгибом

кто красиво поющая птица

кто ветерок поднимающий рябь

Мост

Мост выгнулся в дугу

и спаянным хребтом

улавливает все вибрации

кроме самых тонких

тонкие доступны лишь тому

кто вечером в печальном одиночестве

перегнувшись через перила

пристально смотрит на реку

«Настало время наивных лиц…»

Настало время наивных лиц

и зеленых пастбищ

поэтому да здравствуют бараны

бараны в золотых дужках за ушами

бараны на нежных газетных рисунках

не спрашивай кто блеет в темноте

кто бубнит нам свои особенные песни

с высоких холмов они собираются

в маленький круг

сбиваются в кучу

где теплее и не угрожает опасность

там они лелеют свою шерсть

за которой не пришел пока пастух

пастух забывший свою дорогу

пастух которого увели собаки

в другую сторону не вовремя

на ночь глядя

Патруль

По дороге ехал патруль

и подорвался на мине

далеко в деревне

за желтыми подсолнухами

слышали взрыв

а кто-то случайно увидел

подняв голову над стогом сена

четыре уходящих в небо тени

кто это

подумал он

ища в голубизне

и спокойно решил

наверно ангелы

Брат

Сыпучий песок и обветренный камень

пустыня

в которой жалобно кричу

где ты брат мой

если бы только рука

добрый взгляд

или короткое слово

живое и теплое

как земля

но в пустыне лишь ветер

кочевники заняты

блужданием в песках

и подсчетом барышей

с последнего базара

косят ленивыми глазами

и достойно движутся по гребню бархана

кричи

черт с тобой брат

Друзья и враги

У меня мало друзей

перечислить можно по пальцам

зато много врагов

сразу всех назвать невозможно

самый лучший друг

дальше всех

и я его не знаю

самый страшный враг

чересчур близко

хрипло дышит

где-то внутри горла

«В гуще полыни…»

В гуще полыни

ветер небрежно играет на стеблях

как сорванных струнах

воздух чаша горечи

которую следует выпить

режет хрустальным клинком

нежное горло

но зачем так сильно ощущать

жестокость

касанье природы

может лучше камнем молчать под луной

видеть слышать знать

все понимать

не страдая

День рождения

Ждешь дня рождения

чтобы наконец родиться

сладок шум поздравлений

радостно обилие подарков

чтобы от всего отдохнуть

вечером выйдешь в сад

под светом звезд

задумаешься

может уже свершилось

быстро начнешь проверять

наличие сердца

души

к сожалению

всё в старой упаковке

но нельзя спокойно разобраться

потому что гости

дружно кричат

где именинник

и рождение откладывается

до следующего раза

Санитары

После гулких раскатов последнего грома

придут санитары

подставят ладони

собирая боль

души готовые к отлету

примут их белые накидки

за крылья ангелов

и начнут поверять

свои жалкие тайны

санитары напрягут все силы

унесут свидетелей событий

в другое место

где электричество

не огонь

где тишина

не смерть

а время

тоже в марлевой повязке

пытается влить микстуру согласия

в мертвое тело

«Мысли всегда наказуемы…»

Мысли всегда наказуемы

когда ни на чьи не похожи

говорят твои учителя

желающие лишь добра

у них умные книги с рецептами

от таких болезней как гордость

сложные гремучие смеси

из крысиного яда и крокодиловых слез

трудно такое не пить

пьяный от случайных заблуждений

идешь по зарослям здравого смысла

который прорастает сквозь гранит

Учитель

Э. Матулявичюсу

Мой учитель физкультуры

молодой энергичный литовец

требовал дисциплины

и давал смешные задания

например «кувырок вперед с разбега»

мы спешили вернуться назад из холодного зала

в тесный класс

где согласно исторических свидетельств

в незапятнанное черной смутой время

жил Дзержинский

про которого учителя говорили чекист

а родители называли палач

может быть на месте моей парты

стояла его кровать

и вместо того чтобы слушать как я уроки

он повторял волнующие имена

Тиберий

Нерон

ли Муций Сцевола

ведь что-то его вдохновляло

в прошлом году на улице Барборы Радвилайте

я встретила учителя

и хотела спросить

что он думает после стольких лет о Дзержинском

но прямой и прыгучий как прежде

он пролетел словно теплый ветер

не заметив моих приготовлений

я осталась стоять и думать

о роли случая в судьбе

и не успела даже крикнуть вдогонку

что ставя двойки он был тысячу раз прав

и в моей жизни все решает

только дисциплина

и сильный кувырок вперед с разбега

По эту сторону

По эту сторону взгляда

я одна

остальные запутались

в средствах навигации

под легкими веками

бьются в тине сомнений

долго дрейфую по бесконечным полям

плывущим кучевыми островами

в раструб заката

посылаю без устали SOS

а также звуки

для проверки слуха

с той стороны ответов не бывает

там большая забота о сне и хлебе насущном

вытеснила остатки здравого смысла

недосуг расшифровывать знаки

Сад

Грация в этом саду это кошка

подсолнух пытливость в чистом виде

счастлива коза

роза сложна

лепестками заносит дорогу

ее белый дым

и вступаю как в небо полночь

как старый визирь в свой золоченый Багдад

в сад

где голоса наиболее способных

вечно поют нежное «ми»

вхожу чтобы только сказать им

доброе утро

или добрый вечер

в зависимости от времени души

чтобы сложить дары покоя

и увидеть силуэты согласия

разве этого мало

Алкоголики

Надломленный взгляд

слепой что ли

ухо красивое

тугое

вряд ли слышит

кто смотрит в их лица

спешит скорей отвернуться

быстро пройти мимо

не запомнить

как отчаяние водит их руками

в ночные часы

созревают их урожаи

исчезает пора долгих буден

наливают полные стаканы

заливают черные пожары

«У обреченных внутри тишина ожидания…»

У обреченных внутри тишина ожидания

слова для них ничего не решают

одни ладони еще могут задержать

скользящую нить

завязать слепой узелок

самозабвенно строят нежные пальцы

храмы в пустынях больших больничных палат

уставших от зноя

все знают

время истекает

и слова зайдут за горизонты

и любые строения

исчезнут в мягких песках

Сон

Отдаленное гиблое место

болото

Вьетнам или Лаос

монотонность широкой реки

пустота берега

глаза в ожидании вечера

пустота глаз

безветренно тихо

и я на берегу ем рис

созерцаю спокойные воды

не желая замечать водовороты

но прямо перед носом

переменчивость воды

она стоит в глазах

каждый миг другая

это можно проверить рукой

под ногой хлюпает вздох

такова пресыщенность берега жизнью

ею переполнено пространство

оно молча кричит молчит крича

Вьетнам после войны

или Лаос накануне

Офицерское

Воспевайте мужество и доблесть

важные как гуси офицеры

с уверенностью родом

из лаборатории министерства обороны

повторяют непонятные слова

офицеры по четкой команде

кричат га-га-га

радостно становятся под флаги

и смотрят только вперед

там впереди их ожидает слава

громкие слова и блеск наград

трубит трубач

и ноги просятся в бой

вперед

за бритой шеей командира

офицеры любители каши

готовы жизнь положить

смотря по обстановке

либо

верные полученной шифровке

сдаться без боя

Ночью

Воры выйдут из укрытий

когда совсем стемнеет

когда попрячутся звезды

а честные стражи порядка

лягут спать

звякнет заслонка луны

скроет лица

электросети выключат

все остальное

спящие послушно вступят

во вторую фазу сна

согласованность у всех

порядок

одна компания

Цок

Цок

процокает конь

несведующий в тонкостях жизни

острый каблучок

все повторит

цокая громко в толпе

остальные же мягко ступают

на толстых спасительных подошвах

для них не цокнет курок

уча впредь не цокать

Птицелов

Качается тень птицелова

в веселых и непроходимых лесах

он любит темные ходы и тупики

и путает следы

он крадется с сачками силками

за слабой добычей

меняет лицо

говорит чужими голосами

он дивный рукодельник

плетет ажурную сеть

в глубокой холодной тени

где отдыхает уставший грибник

и любая безумная мысль

становится послушной

мучительно громко шурша

он умело приближается к цели

отличник тайных наук

тревожный

он не один

много птицеловов на свете

Колоратура

Колоритная колоратура кола и забора

макроцимбалы

инструмент неленивых прохожих

утоляет жажду гармонии

кол и забор

правда этой минуты

точный звук жизни

полной ударов

ходя вдоль заборов

всегда найдешь средство

для возврата в реальность

Шутка

Я пошутила

и все покатились от смеха

неожиданно

быстро

по гулкому полу

по темной лестнице

по теплому от солнца тротуару

Двадцать первое

Двадцать первое

вечер

суббота

все часы считают для меня

вспышки мгновений

надежность и точность

настоящий Цюрих

все слова имеют истинную цену

с достоинством кивают

согласны заключить со мной контракт

но меня занимает иное искусство

склеивание осколков

просеивание воспоминаний

терпеливо сижу с удочкой в руке

над вязкой трясиной беспамятства

ночной герб всплывает

чеканя свой медный профиль прямо в окне

слишком яркий пустой свет

встану его занавешу

Равель

Издалека

будто орды монголо-татар

зловещие звуки

стаи грехов сели рядом

искусительное воронье

по спине трудолюбиво поползли

мурашки страха

тут же мелькнула улыбка

выгнала остатки опасений

право чего бояться

умер шум машин за окном

за стеной смущенно замолчали соседи

красота побеждает всех

осталось стаккато дождя

свет теплый рубин

это Равель

очищение жизни

в миг полного счастья

Боец каратэ

Любые враги побегут

завидев его силуэт

боец каратэ упрощен

как экзотический японский интерьер

хитрость легкость

изворотливость бонзая

вот то

чем владеет каратист

он поклоняется богу

живущему в недрах горы Фудзияма

хотя и ничего о нем не знает

он молится мышцам

точному удару

который пробивает

окно в бездну

Самолеты

Вот-вот самолеты сядут на луга

и станет тихо

сатанея в шуме

они долго бомбили

бедные головы

неспособные справляться

с умственной работой

не надо их больше бояться

самолеты сели на луга

и больше не взлетят

кругом туман

Вступление в зиму

Бесконечные обозы осени прошли

по дождям и туманам

по дням золотым от листопада

раскисшим от грязи

скитальцы в тряской карете

очарованные ликами пейзажей

сами не заметили

что все плохое уже одолели

дальше розовый кокон зимней авроры

встающей из океанов снега

дальше безопасная ровная поездка

по умиротворенным дорогам

а в конце хриплый голос объявит всей деревне

что привезли каких-то декабристов

но при чем здесь декабрь

никто не поймет

что это

цирк или бродячий зверинец

прикованных цепью

полузамерзших

тихих как тати

может сумасшедших

на вечное поселение

так они пожелали

на вечной мерзлоте

так они заслужили

Голландский пейзаж

Покой и безмятежная расслабленность

это портреты мельниц и каналов

в туманной дымке как в линзе

это речь неторопливая

состоящая из постулатов

и простых изящных аксиом

люди говорят негромко

и прихотям умело потакают

ходят слухи

что скоро здесь наступит рай

с повсеместной гармонией

не согласен только еврей

шлифующий вздорные стекла

кажется его зовут Спиноза

в тени проходящих эпох

вызывая припадки раздумий

этот тип своим хобби

подрывает устои покоя

ветер бунта летит над водой

во избежание бед

строятся дамбы

и предусмотрительно укрепляются берега

Перпетуум мобиле

Коню надо поесть

подковать уязвимые копыта

коня надо препроводить на дорогу

дать первый толчок

и готов перпетуум мобиле

чалый едет до мерцания в глазах

и пусть хозяин кричит

уже приехали стой

перпетуум ржет

«Жирный обед в готическом городе…»

Жирный обед в готическом городе

где мысли из-под глыбы лба

чуть пробиваются

где поклоняются старым деревьям

вопреки новой вере жгут костры

где терпеливо ждут когда огонь потухнет

и торжествуя выгребут из пепла

головешки прошлого

«Хрупкая цепь сугробов и вьюг…»

Хрупкая цепь сугробов и вьюг

хранилась плохо

и потому перешла в состояние

воска с размякшей свечи

ушла отвага

сердце стало нежным

как пух ольхи

что с таким сердцем можно совершить

только глупости и добрые дела

то есть смешить окружение

змеи уползли в пещеры

спрятались в тучи орлы

храбрости больше нет

где звон морозов и льдов

громкий голос

где решительность

с которой затаптывалось

каждое утро все

что происходило накануне

и жизнь ковалась как сталь

Закономерность

Распростерлась крона сомнения

крылья совы шумят не о любви

кто обожатель света

живущего на вершинах

не устает штурмовать вертикали

забывая их сосчитать

потому что он вдохновлен

я проникаю в темные глубины

где хранится молчание

там нет свиста ветра

в ушах боль от медленного погружения

исчезает все что мешало

когда приближаюсь к намеченной точке

апогею горизонту зениту

исполнению мечты

в усталые зрачки ненавязчиво светит

ядовитый цвет флагов на чужих высотах

Общение

Меряем друг друга взглядом

два интеллигентных существа

разговоры излишни

когда есть тонкость интуиции

а также культура вида

мы равны в том

что каждый серьезно делает свое дело

но никто не скажет что похожи

вечером сидим напротив

следим друг за другом

я у стола

муха передо мной на стене

Колокола

Давно убитые колокола Борис и Глеб

напоминают чугунным голосом

дремучим гулом

о забытом и потерянном

о том что еще не окрепло

звон проникает в твое ранимое детство

в тонкий зеленый стебелек

и что-то будит

будит будоражит

несет какую-то правду

кто близко стоит

у того страдают перепонки

кто подальше

у того страдает душа

«Ты хорошо потрудился…»

Ты хорошо потрудился

и вот тебе хлебы

еще хорошо потрудился

хлебы тебе снова

но вот ты потрудился хорошо

и ничего тебе

кроме спокойного вида

земли и неба

почему твой сон тяжел

потому что завтра снова труд

или потому что безмятежны

земля и небо

«Вот славный гегемон…»

Вот славный гегемон

он гедонист

а вот аристократ аскет

что чистит ногти

и водки в рот не берет

аристократ с плутократом

и гегемон (всего лишь

с гормоном адреналином)

устремлены туда

где льется розовый свет

цвет роз блестит

на плодородном небе

каждый ребенок знает

что там нет грусти

и гедонист с аскетом

чадной думы не оставляют

поворачивают оглобли

к бутону бледного утра

Цапля

Белая

тихая цапля

склонив голову набок

примеряет перчатки

в ее тонком горле

вздохи удивления

молчат

мягко дышат

желания

перчатки впору

она платит в кассу

и тихо шуршит веерами крыльев

сложенных сбоку

ее увлекает толпа

перед ней открываются двери

сейчас вверху оглушительно хлопнут

ее снежные перья

Провинциальная идиллия

Пусто кисло

а в столице жизнь кипит

и разъезжаются с пышных раутов

в блестящих и просторных лимузинах

тихо серо

из главных событий после обеда

триумфальное шествие коров

в ореоле солнечной пыли

помойся под рукомойником

чистый и безгрешный

садись хлебать ложкой щи

вот и идиллия

данная нам

неразумным

Рисунок

Образ простоты рисую в пространстве

вот мой дом

рядом речка детства

а это я

дальше образ хочет усложниться

появляются стрелки

например вектор желаний

точка возможностей

совпадает с точкой покоя

получается просто ноль

ноль это боль

бунт скромности

растравление раны

как тут смириться

сожаление царапает внутри

мешает жить

от горечи

точка сжимается

физики учтя параметры

скажут тотчас

что будет дальше

«Холодное небо свинцовое море…»

Холодное небо свинцовое море

слишком много воды

в руках не зажигается огонь

и мысли ведут в тупик

во время осенних штормов

рушится фундамент постоянства

и темные строки Гераклита

безраздельно правят миром

Катер

Возмутительно вздрогнул

оторвался от привязи

и пошел вразвалку бороздить

главную реку

вдоль празднично зеленых берегов

мимо тюрьмы

в поисках тайного смысла

тайный смысл важен всем и для чего-то нужен

с детства и до старости его ищут в словах

в тучах знаках на небе

в зарослях

под одеялом

в жестикуляции

в темной глубокой норе

катер тоже усвоил что надо искать

потому что кто ищет тот находит

но там куда он приплывает

давно нет секретов

посадка пассажиров

вопль ревуна

и разрезанные на две половины воды

все очень просто и плоско

это лишает последних иллюзий

и катер поперхнувшись умолкает

(доктор сказал что это

инсульт и инфаркт)

ветер теперь напрасно заводит

вкрадчивым речитативом

сказки о тайнах и незнакомых морях

Судьба

Лихая судьба

дарит в бок апперкот

а могла бы подарить иное

но для этого надо попрыгать

побегать поскакать на одной ноге

маленьким упрямым идиотом

стремиться только к победе

ах

мышцы мои вялы

а мысли брезгуют

конкретным и предметным

и словно разноцветные шары

рвутся куда-то

в жилке на виске отчетливо дрожит

мысль о том что никак

не стать мне чемпионом

Думы

На оксфордских скамейках

не мучаются тяжкой думой

там все ясно

это мода нашего Бродвея

думы камни

которые трудно ворочать

кому охота

их жизнь устойчива

а наша как рудник

в котором вечно скрипит чья-то драга

Эмиграция

Всегда в чужаках

на своей территории

помеченной моими же столбами

прихожу посторонней в дома

где родные лица

где голос привычно

облетает теплые знакомые углы

и не находит эха

кожа ежится

диктует протесты стенам и окнам

мысль бьется о рамы

трехмерных и уютных плоскостей

я в эмиграции

я от самой себя

в условном удалении

и в поиске основы для опор

блуждаю по кругу

вокруг центра вселенной

в области сердца

Лекарство

Строгой мерой

в серебряной ложке

подставив ладонь

чтобы не проронить ни капли

принимают лекарство

словно это пища

получившая одобрение у богов

но если бы только это

без своевольных и капризных добавлений

тогда бы лекарства лечили

боги наставляли

Летний сад

Расклеился затейливый листочек

у грозной решетки

вокруг Летнего сада

здесь нет плодов и нет лета

лишь вечно холодный июнь

по Летнему саду как морю

зеленоволному

плаваю в мыслях рассеянных

будто в лодках

гребу в русле памяти

там так мелко

а рядом слышен океанский вал

чужих приключений

Летний сад что болотный туман

бел и обманчив

мне в нем чудятся

созревшие бананы

Закат

Запад пылает огнем

великих пожаров

заметил Шпенглер

солнце заходит

пугая наблюдателей

и птиц что срываются с гнезд

никому не жаль этих минут

обреченных на гибель

и бездарно ярких

отгорает закат

как банальный костер

в который некому подбросить

сухих веток

Гетто

В центре города гетто

а рядом магазины

и очень близко базар

пойдем что-нибудь купим

нитки чулки

печенье к чаю

зачем нам списки фамилий

к чему адреса

сказано

это не мы

лучше собственную жизнь

как следует наладим

приобретем себе что-то

поедем посмотреть чужие страны

надо быть не хуже других

ведь жизнь коротка

человек слишком слаб

а вы говорите история

это предмет ненадежный

способен менять основания

другое дело

застывшая в небе луна

одинокий достоверный очевидец

Хор

Прекрасен хор

шальных полуночников сов

летучих мышей

и мотыльков

больших как самолеты

они деликатно шныряют

шуршат шебуршат шелестят

мягко играют музыку зыбкую как вода

возвращаясь наутро к себе

мохнатый ансамбль

нагоняет дремоту и тихо летит

боясь разбудить даже ту ничтожную мысль

с которой покидаю ночные пределы

из изящного каприза полутишины

попадаю в простоватую акустику

целый день бьет тупой барабан

да да да да да да да да да

согласно воле другого дирижера

«Кто строит амбар…»

Кто строит амбар

кто строит собор

я выстраиваю эскорт

из снов и слов для тех

кто не боится

и торопится

успеть к самим себе

Скука

.Артаеву

Скучно в городе

муторно в душе

уехать что ли в Дварченис

там говорят лето

сосны и серый песок

для счастья

больше ничего не надо

уверяют знатоки

здесь лишний телевизор и окно

ненужный театр во многих лицах

с бесконечным количеством актов

придется ехать в Дварченис

в бодрый полусон холодных трав

в медитацию замедленного утра

в свою внимательную

и простую как амеба сущность

придется ходить босиком

по незапятнанным толпой пространствам

пить горький чай

для оживления сердца

и говорить изощренными словами

четкие фразы о загадке жизни

как будто в тебя вселился японец

он будет смотреть изнутри

в косые бойницы глаз

и объяснять всем слабым

и желающим послушать

устройство мира

Луковое поле

Луковое поле на месте пустыря

земля сухая как пыль

горькая словно память

случайный попутчик присел на колено

покопался пальцами в пыли и объявил

что золотые луковицы это оттиск юных щек

что солнце освещая бока лука

крепит драгоценные металлы

снаружи золото а серебро внутри

в ловкую технологическую связку

от сентябрьского ветра невесомо

взлетала шелуха его слов

поднимала душу

как надежда

благодатно звенела безвредная глупость

в адрес которой так хотелось

послать похвалу

Семеро мудрецов

Я запуталась

не в силах найти ответа

и призвала на помощь самых мудрых

пришли все семеро

Мисон

Питтакос из Митилены

точный Хилон и Фалес

и остальные

Солон молчал и щурился

солнце мешало ему

смотреть на мелкие вещи

Фалес говорил о пользе света

вреде сырости и тщетных огорчений

я вспоминала слезы по ночам

и соглашалась с каждым словом

Хилон рассказывал о холоде

придуманном для красоты пространства

мои ноги готовы были уйти в любую даль

кто-то сказал

все вопросы решаются просто когда тело крепко

возьми себе учителя из Спарты

шумный скептик многократно возразил

все минет

когда солнце стало снижаться

Солон увидел меня

ты живешь по нотам

написанным для грубых инструментов

начал он презрительно и внятно

слова громоздились как снег

залепляя уши

Солон протоптал в них тропу

я не ходила по ней

ввиду недостаточного роста

короткого шага

и прочих многочисленных причин

кроме того на большом подъеме

мне всегда не хватает дыхания

Любовь к Баварии

А. Киршбаум

Регенсбург

Аугсбург

и Нюрнберг-шкатулка

непроизносимая любовь к Баварии

ели в снегу

отряхивается Вагнер

вечерами на репетицию хора

спешат скользя по дорожке

любители коллективного эха

которое звучит особенно веско

под старым готическим сводом

Лоэнгрин озабочен насуплен

он решил начать новую жизнь

только ему не мешайте

он найдет себе работу по душе

где не требуют добавочных усилий

и много платят

он полюбит музыку

марширующих оркестров

и перестанет колоться

и уже почти мейстерзингер

станет плавать

по немецким рекам

смотреть на утесы

в небе всё в идеальном порядке

чисто горят лютеранские звезды

тронутое красотой пейзажа

любое сердце растает

Холод

Едва потеплело

пернатые заспешили на север

искать холод

холод вездесущ и всеобъемлющ

хруст чистота

он благо

в холоде не лгут

а молят о жизни

когда холодно и нет еды

души прозрачны

как грани стакана со спиртом

холод это абсолютная ненужность слов

поэтому чукча молчит

улыбается беззубым ртом

вместо колебаний размышлений

он идет разжечь костер

житель снегов видит то что не видно

пьет дымную кровь убитого зверя

без анализа и синтеза

старается уснуть

холод корявый шаман

ничего ему не объясняет

лучшие учителя ученику

серость пурги и бесстрастие звезд

«Ловкие крючки острые ножики…»

Ловкие крючки острые ножики

мальчик собрался жить иначе

потому что больше не верит

ничьим словам

хороши ночные тени

под сводами моста

необитаемы поля

вокруг большой дороги

отправься туда

когда иссякнет надежда

там все отыскивается

что где-то потерялось

Старые люди

У старых людей старая одежда

новую нет смысла покупать

ведь скоро в дорогу

у старых людей надоевшие потрепанные мысли

бродят по причудливым путям

полные страха

недоверчив старый человек

всю жизнь жертва обмана

он стал стойким

еще до времени проводит тренировки

садясь против солнца

ловит каплю блаженства

потом надолго застывает в незыблемой позе

и старается все забыть

Еще раз о родине

Моя родина дом

которого нет

постаревшая больная сторона

вдруг забывшая собственное имя

из ее колодцев не напьешься

в ее небе кто-то утонул

дальнего пенья не слышно

потому что уши заложило жужжаньем

хлопотливо жужжат день и ночь

странные пчелы

не приносящие меда

они сходятся в тучи

и больно жалят

они полностью затмили горизонт

«Чем бить челом или бить баклуши…»

Чем бить челом или бить баклуши

лучше лён теребить

сбивать масло

сваи забивать

образуя свое бытие кистью как битой

и поздним вечером усталыми шагами

возвещать небу что сделал все что мог

непобежден и к берегу прибит

безжалостно жизнью побитый

спокойно лечь в постель

и до утра как убитый

заснуть без внутренних мук

Совесть

Перед закатом

усталость все же настигает

и совесть бледнеет

она уже не хочет

стоять бессменным контролером у виска

и взвешивать поступки

она позволяет себе

сесть на табуретку

не спеша оглянуться

на синем небе

курчавые буруны облаков

задевают рога оленей и сосны

совесть с облегчением вздыхает

после настоящего искусства

приятно побаловаться китчем

«Трудный…»

Трудный

не от слова труд

а от слова лень

стоят в песках пирамиды

твердят об этом

Дороги

К. Казинец

На дне души наши сокровища

обиды плевки

унижения словами и взглядом

мы пристегивали розу ветров на платья

смотрелись в зеркало небес

было очень красиво

поднимались по утрам и шли

собирали по обочинам нелепые игрушки

и теперь только ими играем

первая из них литература неподатливое нетто

еще в мыслях рассыпается на буквы

ее заново надо сложить

другая игрушка карьера аттракцион лабиринтов

хитроумная блестящая машина

никогда не знаешь что нажать

третья игрушка это счастье

цветная радуга над грязным горизонтом

доверху заполнена обманом туманом

и горько-соленой водой

игрушки погремушки у всех свои

дороги общие как тазики в бане

Пилот

Мы вошли в сговор с пилотом

потому что нам осточертело

дышать воздухом обмана

питаться воздухом сплетен

а пилот сказал

что в другом месте

существует совсем другой воздух

пилот не зол

он сокол

парит где хочет

плюет на правила

и носит кокарду

его самолет за домами

возбужденно пахнет керосином

пилот подмигивает нам из-за угла

чтобы мы собирали вещи

«Напрасны страсти…»

Напрасны страсти

чрезмерные удары сердца

они ни к чему не ведут

предпочтительнее гибкость

вкрадчивое внимание

перебирание тонких материй

на глазах у зачарованного зверя

побеждать путем обмана умнее

чем штабелями укладывать жертвы

в битве друг с другом

но нет оценщика

и нет такой науки

которая все это объяснит

и возвысит

Птица

Птица с дивным оперением

прилетела из чужих стран

и дерзко села мне на плечо

пугала щелкая клювом

вкладывала мне в напряженное ухо

важные речи

не знаю о чем

но ведь знание это не всё

перья восхитительно блестели

воздух таял от нездешних интонаций

яркий отсвет чужого совершенства

падал мне на бледное лицо

но чужое совершенство не мое

не давало покоя

откуда она

из какой страны

может из прошлого

тогда все объяснимо

прошлое любит присылать гонцов

а если из будущего

что делать

неприступная и странная как ночь

сидела на плече

я ее не понимала

понимала

небо

дрожь перед полетом

высь

решимость

Верность предметов

Что это

верность предметов

бег тепла по коченеющей руке

легкий свет на щеке

недоверие сломлено

старый диван

уступает изгибам тела

стол молчит

и даже не дышит

потому что слушает тебя

лампа ловит движение рук

и послушно загорается от жеста

хуже с бумагой

лист бел и прост

но абсолютно свободен

и неподкупен

хоть умри

Выставка живописи

Эти трудные полотна не для нас

имена авторов чужды как морской прибой

беспокойны и ветрены нюансы

неожиданные блики переходы

наши души лесных голубей чрезмерно пугливы

машинально кружат

по одним и тем же закоулкам

их высокомерно обучают

цинк медь

грубый лен сухое дерево янтарь

скупо отмеряя дозы знаний

а в тени подворотен зияют пятна проталин

в них брезжит пустота и свет души

призывают скорей сотворить совсем другие смеси

выйти наконец на проспект

но за спиной деликатно кашляет невидимый сторож

и следит за каждым движением

Весна

Затрубили университеты

расцвели кафедры пышными цветами

ожил чертополох

крылатые добытчики

замазали щели в дубовой колоде

и приготовились к сбору свежего нектара

верхний слой почвы

расправляет здоровые плечи

флаг солнца дает перспективу

но дали не определены

и праздники туда не проникают

иные правила

наверно глина лед

межзвездная мелкая пыль

никаких гарантий

риск и абсолютная свобода

путь для тех кто видит свою неустойчивость

и не знает как справиться с жаждой перемен

Что будет осенью

Восклицают

сколько всего уродилось

какие яблоки картошка рожь

и это лишь август

загадывают задержав дыхание от счастья

что будет осенью

а осенью придут мыши

не надо

говорят вассалы тела и сыто смеются

только не надо нас пугать

осенью будет обычная осень

а у меня их аппетита нет

в тени нахальной спелости

ем свою мистическую пищу с приправой яда

перевариваю собственную жизнь

а это голод

остро не хватает горизонтов

мало юга и севера не говоря о буддистах на востоке

почти катастрофа

голова в воздушном танце кружит в предчувствии неба такого

где эйнштейновская бесконечность милосердно

вернет искомую в снах доминанту

на бедный лоб

«Гаснет утро как спичка…»

Гаснет утро как спичка

разгорается торжественный костер заката

а в промежутке ничего не происходит

большой вселенский шум

ты сидишь понурясь

за несложным и неслышным делом

берешь предметы

задерживаешь их в руке

аккуратно перекладываешь налево

потом многократно повторяешь

про себя думаешь

может быть ты компьютер

может быть особый станок

может ты тот муравей

что неутомимо строит муравейник

Сила молчания

Одиночество расколотое

синее

обращенное к антенне приема

терпеливый поиск нужных слов

в одиночку перебарывается

линия судьбы

без помощи и поддержки

соло немых минут

неслышных звуков

спазмы в горле

строгая

строит тебя сила молчания

выше и выше

мужество по капелькам извне

Рассказы

Рассказ «Капсула» был опубликован в газете «Эхо Литвы» от 16 декабря 1995 г.

Рассказы «У перекрестка», «День приезда сестры», «Тренировка по гребле», «Пропажа», «Прилетела птичка», «Возвращение», «Белые кони на изумрудной траве», «Болевая точка», «Новогодняя история», «Дорога и стрелочник», «Встреча», «Механический лыжник», «Гхадамес» были опубликованы в книге «Дорога и стрелочник» (Вильнюс, 2004).

Капсула

Погода не подвела. Прав был Володька Суров, говоря: «Солнце там, как на Канарах. Не пожалеешь». Жарило целыми днями, но в горах было комфортно. Санаторий стоял в райском уголке: в зарослях, рядом с ледяным ручьем.

Возвращаясь, Женя забиралась в свою комнату, принимала душ и, напившись чаю с густым сливовым вареньем, ложилась в постель. По утрам она подолгу лежала с открытыми глазами. С потолка, украшенного причудливой лепниной, свисала стильная хрустальная люстра, а пол устилал мягкий пушистый ковер с восточным растительным орнаментом. Мебели было мало, вся из темного дерева. В углу стоял книжный шкаф, Женя вытаскивала единственную в нем русскую книжку и открывала на заложенной кем-то странице. «И юный Лель взовьется над Мостаром…» – читала она в который раз. Строчка была непонятной. Лель? Взовьется? Женя откладывала книжку и задумывалась.

Мари возвращалась каждый второй день, точнее – каждую вторую ночь, и тоже долго спала. Потом они вместе ходили к ручью и много болтали. Мари свободно говорила по-русски.

Спускаться в столовую было необязательно. Симпатичный молоденький Рафаэль приносил еду в номер.

– Почему у него не славянское имя? – допытывалась Мари.

Ее интересовали странные вещи, до которых Жене не было никакого дела.

Рафаэль старался сделать им приятное. Он часто шутил, всегда улыбался и каждый день приносил что-нибудь сладкое, к которому Мари не притрагивалась. То ли не любила, то ли следила за своей фигурой, идеальных пропорций которой не мог скрыть даже камуфляж.

Мари тоже нравилось в этом доме. По тому, как легко она двигалась среди чужих предметов, было видно, что она чувствует себя здесь как рыба в воде. А может, и лучше.

Растянувшись поперек двуспальной кровати и подперев щеки кулаками, она спрашивала:

– Неужели так жили все ваши партийные боссы? Это что – такой стандарт?

Женя пожимала плечами. Она ничего не знала про стандарт партийных боссов. У нее самой стандарт был совсем иным. В прошлом он складывался из работы, бесконечных тренировок, соревнований и переездов с одной частной квартиры на другую. И еще, пожалуй, из мечты о собственном доме, казавшейся недостижимой, пока Суров не посулил: «На однокомнатную заработаешь…»

Через каждые два дня, в середине ночи, за ней приходили, и они шли в темноте на точку. Большую часть пути другие несли ее груз, и только в самом конце она шла одна с полной экипировкой. Позиции часто менялись. Но, как ни странно, к каждому новому месту Женя привыкала быстро. Ей даже нравилось обживать его и делать уютным.

Однажды ее накрыли огнем из миномета. Это случилось неожиданно, и она не успела ничего осознать. Молниеносно вспух жесткий ком идущего из клеток ужаса, сознание отключилось и больше не хотело включаться. Женя очнулась задолго до захода солнца и лежа, кое-как перебинтовав голову, смотрела в выцветшее небо. Золотой шар висел в нем неподвижно, не думая сдвигаться к западу. Когда стемнело, Женя нашла винтовку с разбитым прицелом и, превозмогая слабость и боль, отправилась в обратный путь. Больше всего она боялась сбиться с дороги, поэтому шла очень медленно, с долгими остановками. Под утро на тропе, ведущей через долину, увидела горбатую старуху с косой. Мелькнула дурацкая мысль: «Неужели так выглядит моя смерть?»

Старуха помогла добраться до санатория, где Женю уже не ждали.

Рана на лбу затянулась быстро, и Женя стала проситься на работу.

– Вы хоть понимаете, что ваше возвращение – это чудо? – у врача было доброе лицо. – Дважды такое не повторяется. – Он уговаривал ее, как неразумное дитя.

Но Женя уперлась. Мари, порывшись в своих вещах, положила ей на ладонь маленькую яркую капсулу:

– Возьми на крайний случай. Проглотишь, если тяжело ранят или окружат. Я всегда с собой ношу, чтобы не зарезали как барана.

Работали они втроем, уходя на точки по очереди. Третьим был хмурый неразговорчивый парень, живший в другом крыле дома. Про него говорили, что все его родные убиты и он не щадит никого.

Женя не стреляла в женщин и детей. Когда появлялась цель, старалась получше рассмотреть ее, чтобы не ошибиться. А для Мари, похоже, это было неважно.

– Какая разница, – отмахивалась она от разговоров на эту тему. – Главное – не промахнуться.

В санатории их любили и даже уважали. Вуко, старший по возрасту и чину, очевидно, их жалел, хотя и не проявлял этого. Но было и другое. Несколько раз Женя слышала брошенное как бы невзначай слово «гиены». Такое мог сказать только Андрей, единственный среди них русский.

«Почему именно гиены?». Женя недоумевала, вспоминая этих отвратительных охотников за падалью. Не раз порывалась подойти к Андрею и объясниться. Но он всегда отворачивался.

Женя поделилась своими тревогами с Мари. Та расхохоталась:

– А что? Он, пожалуй, прав. Есть между нами что-то общее.

Все чаще хотелось уехать и забыть обо всем.

И вот наступили последние дни контракта. Рафаэль, ставя на стол поднос с тарелками, сказал с грустью:

– Жаль, что уезжаете. Вы как Ольга. Мари не такая.

– Кто такая Ольга? – спросила Женя у Мари.

– Была до тебя.

– Ее убили? – догадалась Женя.

– Тебе это действительно интересно?.. Она начала плохо работать, и ее отправили домой.

Женя внимательно слушала.

– С ней что-то случилось. Стала говорить, что наша работа большой грех, который все время растет. И когда он достигнет критической массы, никто из нас не сможет спастись. В общем, апокалипсис. Ты читала Библию?

Женя покачала головой.

Мари ночью уходила на точку, и они попрощались заранее.

– Если война не закончится, давай встретимся на следующий год, – предложила Женя.

Мари охотно согласилась:

– Война не закончится.

Женя вернулась домой, пошла на работу. Здесь было все так же, как оставила она три месяца назад. С утра до вечера сидела перед экраном компьютера и думала, что не нужна здесь никому. В памяти, как на экране, проступали и тотчас исчезали человеческие фигурки, которые она когда-то видела в прицеле. Там, на точке…

Подруги спрашивали об Италии, где она якобы отдыхала у своего дальнего родственника. Женя что-то рассказывала. Но попадались вопросы, на которые невозможно было ответить…

– Да чего вы хотите? Я была там отрезана от всего мира, – говорила Женя. А потом принималась добросовестно описывать санаторий.

– И живут же люди, – восхищались подруги, недоумевая: – Почему же ты там не осталась?

Со жгучим любопытством включала Женя телевизор, слушая известия «оттуда». Потом долго не могла прийти в себя, вся во власти воспоминаний того дня, когда против нее работал миномет. Шло время, а она никак не могла привыкнуть к размеренному ритму неспешной, благополучной жизни.

В конце зимы Женя встретила в метро Володьку Сурова. Он спускался по соседнему эскалатору и, заметив ее, быстро сделал знак рукой: «Подожди».

Сердце бешено билось, пока он медленно плыл наверх.

– Ну как жизнь? – широко улыбаясь, спросил он. Он не заметил над ее левой бровью под челкой небольшого четкого шрама. – Прекрасно выглядишь. Видишь, я же тебе говорил, что это напоминает сборы. Тренировки и ничего больше.

– У тебя есть новости оттуда? – перебила Женя.

– А что, хочешь вернуться?

Он помолчал.

– Увы, твоих знакомых уже нет. При отступлении санаторий накрыли – никто не спасся. Но ты не переживай. Есть другое место и другая группа. Если хочешь, можешь поехать.

«Критическая масса греха», – вспомнила вдруг Женя.

Суров шевелил губами, продолжая говорить. У него были красивые крепкие зубы.

– В общем, если надумаешь, дашь знать. В шесть пятнадцать я каждый день вхожу в метро через эти двери…

Женя шла по улице и вспоминала Вуко, Рафаэля и Мари, которую звали совсем не Мари, так же как и Женя не была там Женей…

Вошла в дом и, не раздеваясь, села на табуретку в кухне. Заметив, что начал таять снег и капать с одежды на пол, Женя вернулась в прихожую и сняла пальто. Потом нашла в ящике письменного стола завернутую в фольгу капсулу, подаренную Мари, проглотила ее и легла, укрывшись мягким пледом.

Времени больше ни на что не оставалось…

У перекрестка

Родина проснулась и вздохнула. Леса, луга, курчавые кущи вздрогнули, задышали, напуская туманы по-над реками и озерами. А под окнами невидимая механическая дрянь надрывно заплевалась бензином.

Барышников откинул тонкое, холодное одеяло, сунул ноги в стоптанные, – на любой случай жизни, – мокасины и вышел на крыльцо. Окинув взглядом сразу все, данное ему в ощущениях, он отметил пугающе большое небо и серенький, еще нетронутый котами песок. Поежившись невольно от суровой голубой высоты, торопливо сбросил обувь и побежал по песку, туда и обратно.

Пробежал, словно убегал или догонял. Когда ему было семь лет, он бежал по этому песку так, что внутри и вокруг все пело, играло и цвело. Барышников закрыл глаза и вслушался в себя. Там ворочалось множество острых осколков.

Сзади скрипнула дверь. За спиной помолчали, переминаясь, и по легкости шума он угадал, что это женщина. Вдруг показалось, что это Наташа. Тоненькая, веселая. Сейчас закроет ему глаза и ужасным басом скажет: угадай!

– Ты что тут, тренируешься? – хрипловато спросила Ане-ля, и ему сдавило горло, захотелось откашляться и скорее выплюнуть, выбросить из ушей противный голос.

– И зачем столько пить? На человека уже не похож. Вон письмо тебе второй день валяется. Небось и не видел.

Никакого письма быть не должно, он знал точно. Писать давно было некому.

В ржавом, искореженном любопытными пацанами ящике лежала телеграмма. В ней сообщалось, что Сергей умер, и его, Барышникова, просили приехать на похороны.

– Что там? – жарко приткнулась сзади к плечу Анеля. По двору, как и по дому, она ходила совсем неслышно, несмотря на впечатляющие габариты. Барышников все еще помнил ее юной велосипедисткой. На соревнованиях она легко брала призы и беззаботно смеялась, сверкая белоснежными зубами. А теперь напоминала постаревшую слониху.

Он инстинктивно отстранился, протянул телеграмму.

– Ух ты… – выдохнула Анеля и поинтересовалась: – А кто же он тебе будет?

– Сам не знаю.

– Может, забыл? Может, родственник какой-нибудь?

– Судя по адресу, нет.

Но адрес мог измениться. Барышников сел на крыльцо и уставился перед собой.

Дом стоял у перекрестка, на пересечении четырех шумных дорог. И беспрерывно страдал. То от аварий с трубами, то от несчастий с жильцами. Вот Шелгунов снизу когда-то сломал ногу, и она не заживала или заживала плохо, он скакал и скакал на костыле, и все к этому привыкли, как будто так и надо. Соседей из шестой квартиры дочиста обворовали в белый день. Никто не видел, ни как влезали в окно, ни как выносили вещи. Шелгунов ковылял по двору, опираясь на приросший к подмышке костыль и всем желающим объяснял причины событий: случайность и невезуха. А вот Наташа действительно понимала что-то. Не любила этого дома, не хотела сюда ходить. Из-за дома, наверно, у них ничего и не сложилось. Корень зла заключался в стреляющих дымом автомобилях, в ночных сумасшедших мотоциклах, разгоняющих сон. И то, что Барышникову хотелось пить, и то, что Анеля потеряла своего хорошего, порядочного Володкевича, даже после работы с удовольствием сколачивавшего скамьи и табуретки, только слишком уж молчаливого, и как потеряла! – ничего не объясняя, собрал вещи и ушел неизвестно куда, а она после этого стала толстеть и меняться, пока не превратилась из летучей велосипедистки в раздраженную бесформенную бабу, – все это было результатом круглосуточного воздействия чужих проносящихся сил.

– И что? Поедешь?

Впереди простиралось воскресенье, огромное, как пустыня. Целый день пришлось бы ее преодолевать. Он кивнул.

Купил билет на электричку, приготовился к трехчасовому скучанию в переполненном – народ едет на дачи, – вагоне. Захватил с собой остатки вчерашнего, пару бутербродов с докторской колбасой, – дело темное, никто, может, и не накормит. И поехал, качаясь в окне.

Подъезжая, он имел в голове две версии: это мог быть хитрец Серёжик, с которым прошлое лето калымили на стройке у щедрого дантиста. Но с Серёжиком, вертлявым красавцем, – вся спина в наколках, – близких отношений так и не наладилось. Чем-то он Барышникова сильно раздражал. «Ибо другой был», как объяснил проницательный Кутя, с которым вчера и позавчера так славно углублялись в теорию жизни, под водку сначала, а потом только пиво, пиво, пиво, потому что жарко было и эти дороги вокруг давили, так что Кутя быстро созрел и выплеснул скрытую боль:

– До чего дошли! Живем как последние ничтожества. Ты, такой специалист… А я, офицер!… – и дальше грозный монолог с растущей склонностью к крушению-уничтожению.

– Всё! Уеду в горячую точку!

Это был апогей. А потом шло по убывающей. Кутя сникал, возвращался в привычные рамки и просил позвать Анельку.

– Что мы сидим, как два пня?

Анеля и сама являлась, вроде случайно. Охотно ела магазинную рыбу, сидела недолго, брезгливо отодвигая стакан с темным пивом, и приятно улыбалась, блестя прежними, из юности, зубами.

А еще это мог быть художник Сережа Квасов, Серёха то есть, как его все называли. Вот он действительно мог бы нуждаться в момент смерти в Барышникове. С ним, когда он еще жил в доме, бывали совсем другие разговоры, не то что с Кутей, и бессонное сидение по ночам, когда Серёха работал, а Барышников следил за его чудной кистью, и совместный поиск в мусоре убогого жития драгоценных блесток – идей, которые только и важны, а остальное вообще не в счет, ни счастье, ни деньги, ни успех. У Серёхи жизнь тоже не хотела складываться, никак не мог пробиться, несмотря на очевидный талант, и было ясно, что он-то как раз и мешает во всплытии наверх, слишком сложен и тяжел.

И все же, глубоко в душе, преосторожная и ушлая интуиция дуднила, что это не тот и не этот, а кто-то совсем из другой оперы.

Станция оказалась серым пыльным строением.

От нее уходила длинная тополиная аллея, главная улица городка. В конце ее, почти на окраине, в низком незавидном домике лежал, закрыв навеки глаза, измученный блондин, а вокруг сидело несколько старух.

Барышников покойника не узнал, как ни вглядывался. Старухи рядом тоже были незнакомы.

Он сел рядом с гробом, размышляя, что делать дальше. Уйти сразу неудобно. Объясняться было глупо.

Высокая худая старуха, немного погодя, вежливо поинтересовалась:

– А вы кто будете?

Он замялся и неуверенно назвал фамилию. Этого оказалось достаточно. Старуха оживилась и, туже стиснув под подбородком темный платок, куда-то вышла, оглушительно проскрипев половицами.

На стене висела фотокарточка Сергея с молодой женщиной и двумя детьми. Заметив любопытный взгляд Барышникова, старушки словоохотливо объяснили:

– Это жена и дети. Разбились, бедные, на машине. После этого и он переменился.

В голове шумело от вчерашнего. Он вышел во двор покурить. Рядом цвела, расточая сладкий запах, высокая белая акация. Двор цепенел в такой же заколдованной тишине, как и тополиный проспект.

Неслышно открыв калитку, вернулась высокая старуха с целым табуном мужиков. Они уважительно кивали Барышникову. Крепкий коренастый парень протянул руку и представился:

– Заневский Петр. Это я дал телеграмму. Думаю, как же без вас… Не по-людски было бы. И Сергей просил, если что, сообщить.

Его явно принимали за другого.

– А как вы узнали мой адрес? – спросил Барышников.

– Очень просто. Через адресное бюро.

Барышников глубоко затянулся сигаретой.

– Видите ли, – начал он, – здесь какая-то ошибка. Я не был знаком с Сергеем.

Заневский улыбнулся, и его лицо слегка скосилось вбок. Ранение или такой родился, подумал Барышников.

– Понимаю… Только вы не бойтесь. Тут все свои.

– Минутку. Я вам покажу паспорт.

Заневский внимательно перелистал документ и пожал плечами.

– Ну и что? Здесь все в порядке.

Мужчины стояли поодаль и не прислушивались, одинаково хмурые и скрытно целеустремленные.

К нему подвели заплаканную женщину в черном, мать Сергея. Она порывисто обняла его за шею:

– Спасибо вам. Сережа рассказывал, как вы его спасли в первый раз. А сейчас, видите, никто не спас…

Она беззвучно заплакала. Это было тягостно.

– Извините, получилось недоразумение, – сказал он. – Я не Барышников.

Женщина растерялась.

– Как не Барышников?

Заневский успокаивающе погладил ее по рукаву.

– Да он это. Просто не так выразился. Он другое имел в виду.

Собралось много людей, пришла машина. Ждали священника. У того в маленькой церкви с голубой маковкой среди тополей еще шла служба. Наконец он появился.

На кладбище шелестела трава, пели жаворонки. В обувь идущим сыпался песок. Под совершенно безоблачным небом поп начал отпевание. Непонятные слова, интонация, полная погруженность священника в молитву щемили душу.

Тем временем солнце немилосердно пекло, и нечем было прикрыть голову, да и нельзя было. Церемония длилась очень долго, поп повторялся. Несколько раз прозвучал «Отче наш…», на что кто-то недовольно пробурчал: «Не полагается». Старухи с благостными лицами шикнули в ответ: «А что, это мешает? Пусть молится. Сереженька заслужил».

Барышников тихонько огляделся. Мужчины устало смотрели перед собой, покойный отстраненно лежал в гробу, почерневшая, как ее платье, мать тоже застыла, как неживая.

Но вот священник закончил. Гроб опустили в яму и стали бросать на глухо загремевшие доски пригоршни сырой земли.

Заневский попросил сразу не уезжать, помянуть.

– У вас есть адреса? – спросил он. Барышников покачал головой.

– Я дам на всякий случай. Может, поедете.

– Зачем вы путаете? Я ведь не Барышников. То есть не тот Барышников.

За столом на поминках рядом оказался сосед Сергея, пенсионер, пришедший на похороны позже всех. Его редкие седые волосы прилипли ко лбу над красным лицом.

– Хряк загородку проломил. Все разнес! Пока-а поправил, – объяснялся он.

Когда выпили и немного расслабились, Барышников тихо спросил:

– Вы случайно не в курсе, кто такой Барышников?

Сосед проглотил кусок.

– Как же, Сергей рассказывал. Он его раненого из огня вытащил. Рисковый… Золотой парень! Было б таких больше, не жили бы сейчас в дерьме.

Посреди начавшихся было приглушенных разговоров За-невский вдруг встал и предложил:

– Тостов на поминках не положено, но я предлагаю вспомнить лучшего друга Сергея, Барышникова.

Все охотно подняли рюмки в сторону Барышникова, а сосед обиделся:

– Что ж вы меня так провели?

В сумерках он возвратился домой. Сел в темноте у стола. Рядом назойливо гудело шоссе. В дверь постучали.

– Уже вернулся? Чаю хочешь? – ласково спросила Анеля.

– Давай.

Она принесла горячий чайник и ревеневый пирог. Включила свет, уселась по-хозяйски за стол, в новом цветастом платье. Оно было ей слишком коротко и тесно, всюду натягивалось и морщилось. С тех пор, как она растолстела, у нее полностью атрофировался вкус.

Незаметно он съел полпирога.

– Кутя приходил, – вспомнила Анеля.

– Я, наверно, скоро уеду, – не обратив никакого внимания на ее слова, задумчиво произнес он.

– Куда это? – насторожилась Анеля. Она хорошо знала, что ехать ему некуда. Разве что к Куте на обувную фабрику за город, где тот имел роскошную сторожку и бесценную по теперешним временам должность. Но речь шла не о Куте, это она поняла. И встревожилась. Володкевич тоже недоговаривал.

– Куда? – переспросила она, и Барышников ответил.

– Но там же война. И сегодня по телевизору передавали, – удивилась она. И вдруг поняла. Обнажилась тайна, которая всегда была в Барышникове.

Что-то непонятное крылось в его лице, что интриговало, притягивало и, как сейчас оказалось, не стоило ничего.

– Зачем? Ты же не солдат. Безработный… Барышников и только.

– Вот именно. Барышников.

– Ты сошел с ума!

– Может быть, – согласился он.

И она увидела, как все будет дальше. Он не вернется оттуда. А она останется в этом доме навсегда. Среди незаконченных табуреток Володкевича, с надоевшей болтовней Шелгунова. И шум с перекрестка будет ввинчиваться в мозги. До старости, до самой смерти.

Она больно закусила губу. И все-таки, пересилив себя, громко сказала:

– Я буду тебя ждать.

Барышников заметил слезы в ее глазах и почувствовал нежность. Получалось, что она была здесь для него самым близким человеком. Почти родным. Как Наташа. Он благодарно дотронулся до ее руки и попросил:

– Жди.

День приезда сестры

Вечером трава вдоль насыпи начинает дышать. Она темнеет, а под ворсистыми листьями крапивы и меж толстыми лопухами даже клубится. На другой стороне дороги светлый березняк подступает к самым путям. Даже когда поездов нет, Сильвия все равно сидит и смотрит вокруг, в щедрые, затейливые сочетания всевозможной зелени. Иногда зелень расступается и из нее безмолвно возникает кошка, иногда с шумом выплескивается курица или собака. Все они чего-то ищут. Сильвия не ищет ничего. Она ждет.

Но вот рельсы угрожающе гудят. Начинает опасно дрожать земля. Махина приближается, и от налетевшего ветра и грохота все внутри тоже дрожит. И ноги дрожат, и сердце, как у соседского котенка, когда его берешь в руки. Волной накатывает дикая, неудержимая радость, подмывает прямо к горлу, и Сильвия даже задыхается на миг. Поезд стремительно проносится, размазанные силуэты пассажиров мелькают в окнах, а лёлиного лица среди них никак не различить.

И вот видение обрывается. С другой стороны дороги летит камень и раздается смех. Это мальчишки, прячась за березами, бросали камни в пассажирский поезд, а теперь заметили Сильвию. Она вскакивает и быстро уносит ноги прочь. В прошлый раз ее толкнули в крапиву, и она никак не могла подняться. От боли заваливалась набок, а они хохотали на тропинке, держась за животы, и на все лады повторяли, смаковали это противное слово.

– Сильва, где тебя носит? – закричала мать в сторону дороги. – Сколько раз тебе повторять: Лёля приедет на автобусе! А это поезд. Поезд!

Мать не то чтобы злая, – обыкновенная. Сильвия отскакивает на шаг, краснеет и тоже кричит, с трудом выговаривая:

– Ты плохая! Я тебя не люблю!

Мать останавливается на полуслове, прижимает руку к груди и удивленно слушает нечленораздельные звуки. На этом ее злость испаряется, но зато Сильвия долго не может успокоиться и рвется скорей домой, в спасительную нору – в свою постель, где ее уже никто не трогает. Под толстым ватным одеялом она слышит громко бьющееся, как от поезда, сердце и приглушенные голоса родителей из кухни.

– Чистый зверек, – заводится голос матери.

– Я с ней с ума сойду. Не могу уже.

Они долго молчат.

– Прячь Мурку. Сегодня опять видел Петруху с котом, – раздраженно говорит отец. – Не понимаю, как эта кошатина им в рот идет. А с другой стороны, что жрать, когда денег нет?

Мать стучит посудой.

– Дожили, теперь и кошку сторожить надо. Больше делать нечего.

– Ну скажи Сильве. Все равно без дела шатается.

Сильвия напрягается, вытягивая ухо.

Ей говори – не говори. Где сядешь, там слезешь…

За окном темно, но нестрашно. Потому что мать все говорит и говорит, как невыключенный на ночь телевизор.

А утром – долгожданный подарок: на соседнем диване, широко открыв рот, как убитая спит сестра. Она дышит неслышно и глубоко. Мать много раз запрещала шуметь в это время, чтобы Лёля могла выспаться.

«Лёле полагается, Лёля кормит всю семью».

Сильвия долго, очень долго смотрит на лёлин открытый рот, потом нехотя напяливает на себя застиранное платьице в горошек и идет бродить по дому. Одной скучно. Она возвращается в комнату, открывает скрипучее рассохшееся окно и громко невнятно кричит:

– Мама, когда Лёля встанет?

Мать выпрямляемся над грядками и грозит издали пальцем:

– Тише ты! Разбудишь!

Лёля еще не проснулась, но уже бурчит не раскрывая глаз, сквозь сон: «Ну даун, ты у меня дождешься…»

Опять это гадкое слово!

Сильвия опрометью бросается из комнаты и бежит вон, не различая дороги. Часто дыша, останавливается под деревьями, где неторопливо летают шмели. На деревьях висит зеленая несъедобная завязь яблок и груш. Шмели надоедливо жужжат у самого лица. Откуда ни возьмись приходит Мурка и трется спинкой о ноги. Сильвия резко толкает ее и убегает дальше в заросли. Туда, где нет никого.

Мать, держась за поясницу, мелькает между стволами с недовольным лицом. Сильвия знает, что мать ищет ее, но не выходит навстречу.

Она сидит, вжавшись спиной в большой куст смородины, и смотрит в мокрые от росы дебри. Грубая ладонь в присохшей земле пытается погладить ее, но Сильвия резко отдергивает голову, упрямо отворачивается в сторону. Мать, вздохнув, соображает и с досадой в голосе говорит:

– Что, с Лёлькой поцапались? Разбудила ее?

Привычно напряженный голос действует успокаивающе, и Сильвия, все еще нахмуренная, дает взять себя за руку и отвести в дом.

Поев булки с чаем, она не находит, чем заняться. Мать предупреждает: «Следи за Муркой, чтобы Петруха не украл!»

Уже с крыльца еще раз наказывает:

– Смотри хорошо. Петруха кошек крадет.

Сильвия возвращается в сад, под деревья, где осталась Мурка. Кошка деловито лижет серую шерстку. Мгновение они внимательно смотрят друг на друга, потом обеим надоедает.

Сильвия подходит к старой бочке и нагибается над дождевой водой. Стенки бочки покрыты коротким изумрудным мхом, на дне виден песок, а вода темная и чистая. Смотреть в нее можно целый день. Но из дома раздается звук радиоприемника, орущего на полную мощность. И Сильвия летит в дом.

Лёля поднялась и пританцовывает с полотенцем в тесном коридорчике.

– Ты макдональ принесла?

«Макдональ» лежит в голубой пластмассовой коробочке, как обычно. Он каждый раз другой, а сегодня особенно вкусный и с красивым бумажным зонтиком. Лёля всегда привозит с работы пирожное. Привозит, а потом с неодобрением искоса наблюдает, как она ест. Смотрит, смотрит и отворачивается.

– К врачу ездили? – спрашивает Лёля и не получает ответа.

– А когда поедете?

Сильвия молчит, слизывая крем и роняя слюну.

Сестра идет во двор, на грядки, и Сильвия, удобно усевшись под раскрытым окном, напряженно слушает с остатком приторного лакомства в руке, боясь пропустить хотя бы слово.

– Когда поедете к врачу? – настойчиво спрашивает Лёля.

Мать молчит, долго и многозначительно, а потом взрывается.

– Когда, когда… Никогда! Чего ездить? Врач ума доложит?

Лёля несогласна. У нее свое мнение.

– Надо хотя бы научить ее говорить. Врачи это могут.

Сильвия не любит таких разговоров. Она застывает на диване и машинально глотает сладкую слюну.

– Если до двенадцати лет не научили…

– Всё! – кричит Лёля. – Хватит этого! Поехали сейчас! А то без меня никогда не соберешься.

Обе отворачиваются от дома и спорят, но слов не разобрать.

И вот все втроем моются, черпая из бочки нагретую воду. Сильвию наряжают в выходное платье. Наконец, заперев дверь в дом и защелкнув калитку на щеколду, бегут к автобусу.

Похожая на студень врачиха внимательно осматривает Сильвию.

– Какая хорошая де-евочка, – протяжно говорит она, но Сильвия не верит. Глаза у толстухи два холодных буравчика. Они сверлят насквозь и обжигают морозом. Даже становится больно.

– Трудно сказать. Это ведь очень тяжелый случай, – цедит она в ответ на материн главный вопрос. – Вы инвалидность имеете?

– Имеем, – бурчит мать, набираясь глухой злостью. – Да я не про то. Нам важно, говорить-то будет?

Врачиха отворачивается и смотрит в окно. За окном холмы, а на горизонте курчавятся кусты, темнеет лес. В такую жару лучше всего в лесу. Наверно, врачихе тоже хочется в лес.

– Не переживайте, – сухо откликается она. – В конце концов, девочка не глухонемая. Вот потом…

Она бросила искоса взгляд на Сильвию.

– Потом придется очень следить. Они ведь рано созревают. А голова как у пятилетних… Вот тогда будет трудно. А сейчас принимайте как есть. Вы еще не в самой плохой ситуации. Сколько парализованных детей…

– Сучка! – сказала мать, плотно закрыв дверь кабинета.

Лёля поднялась навстречу.

– Деньги-то взяла!

Мать никак не может успокоиться.

– Каждому паразиту давай… Как жить? Этот пьет, эта что бревно… Помощи ниоткуда никакой.

– И чего ты разошлась? – лениво говорит Лёля, трясясь в пыльном автобусе. – Сейчас время такое. Каждый спасается, как может.

Дома первым делом мать идет искать отца, зовет в соседнем дворе. Пронзительный голос слышен по всей округе.

Когда в доме Лёля, хочется быть только с ней. После недельного отсутствия она затевает то одно, то другое, и на все интересно смотреть. Сначала она почти голая загорает. Потом вытаскивает свои наряды, перемеривает всё подряд. Наконец выбрав, долго наряжается в узкое платье из «мокрого шелка», на которое мать почему-то плюется. Смешно причесывается, намазав голову какой-то кашей из тюбика, отчего волосы выглядят как приклеенные. Дольше всего она красится, а когда солнце прячется за заборы, уходит через дорогу к подружке Маринке, с которой вместе они ездят по деревням «ловить дискотеку».

К ужину появляется шатающийся и глядящий куда-то вдаль отец. Он нечаянно опрокидывает в коридоре ведро с водой и застывает на месте. В душе его безмерная печаль. Он хотел бы идти, и идти все равно куда, и никогда не приходить домой. Но деваться некуда, он родился порядочным человеком. Как собака, на улице ночевать не привык.

Только что сидели с Петрухой, судили-рядили, как быть с этой жизнью. Ничего не придумали. Петрухе еще хуже, он один. Но не горюет. Суетится. Самогон всегда имеет. Супом угостил, с мясом.

Глядя, как весело вода затекает во все углы, Сильвия хохочет и хохочет. Она ничего не понимает в жизни.

На шум выскакивает мать, поднимает крик и замахивается кулаком на отца. Она бросается собирать воду тряпкой, занимая обтянутым тренировочными штанами задом весь коридор. Качающийся отец и оглушительно хохочущая Сильвия отступают, пятятся, потом отец с матерью перемещаются на кухню, где начинается громкий скандал.

Сильвия идет на свой диван, открывает заветную коробку с яркими и блестящими бумажками от конфет, жвачки, мороженого. Пестрое богатство празднично переливается разными цветами. Сильвия находит смятый бумажный самолетик, который сложила Маринка, расправляет и выпускает в форточку. Это для Лёли. Чтобы скорей вернулась.

– Дармоед проклятый! Хоть бы чем отравился! – кричит мать привычные слова.

– Ну-ну… Не ори! – огрызается отец. – Ругай свою проститутку.

– Проститутка тебя кормит!

От шума начинает болеть голова, и Сильвия вскакивает, чтобы прикрыть дверь. От нечего делать она долго смотрит на окно, в которое почти упирается развесистая старая сирень. Кажется, за деревом по дорожке идет с дискотеки Лёля.

Через закрытую дверь слышно, как отец падает на заскрипевшую кровать и тут же храпит. А мать громко всхлипывает и еще долго талдычит из тесного угла за холодильником, где висит бумажная икона: «Господи, помилуй… Господи, помилуй…» Она ищет помощи. Ей хочется молиться, но она ничего больше не умеет.

За окном темнеет, и глаза слипаются, голова тяжелеет и укладывается на подоконник. Лёля все еще где-то ходит и ходит, а притихший дом уже летит куда-то наугад.

Тренировка по гребле

Говорили всё резче. Тихая река безразлично текла мимо. Слова, назойливые, будто тяжелые жуки с короткими крыльями, летали и звенели вокруг, нагоняя скуку и злость, но убедительно и вдохновенно покачивался серый приплюснутый бантик на странно несвоевременной – еще не вошедшей в моду и никогда из нее не выходившей, – шляпе Аглаи Леонидовны.

– Ты будешь ходить как матрос! – театрально воскликнула она.

Я покорно кивнула, что можно было расценить двояко – и как согласие с приговором, и как обещание сделать выводы и перемениться. Мы разошлись в разные стороны, но в душе каждой из нас продолжала громоздиться и бодаться неясная бесформенная правота, доказывать которую было уже не время. Аглая Леонидовна потопала осторожной старческой походкой совершать ежедневный моцион для укрепления слабеющих с возрастом духа и тела, а я направилась к строению, напоминавшему собачью буду, пошла, чтобы, как было только что сказано, убивать время.

В полутемной комнатушке, где мы сваливали одежду прямо на голый теннисный стол, облачилась в черные тренировочные штаны и старую майку – наряд, от которого утонченную Аглаю наверняка стошнило бы. Но бегать по тесному залу, натыкаясь друг на друга и поднимая столбы густой золотистой пыли, в этом было очень удобно: мельтешить между тремя стенами и окном, а потом бросаться вниз на улицу и летать просторными свободными кругами по октябрьскому двору.

Тренер Зайцев объявил, что весной ждет зачет по плаванию, без него большой воды никому не видать, и тогда все закончится, потому что я не умею плавать. Однако гремящая штанга вдребезги разбивает серьезность угрозы, а когда подтягиваюсь на узкой шведской стенке, отжимаюсь от пола – с ровными коленями и животом, – и вовсе уносится прочь легкими пьянящими веществами с красивым названием «эндорфины», дарящими всему телу ощущение немотивированного счастья. До изнеможения качаю пресс на скамейке, а потом расслабляюсь и с тоской думаю, что на моих тонких и узких костях никогда не нарастет столько мяса, как например, у Арепиной. Умный Зайцев, опытный спортсмен и чемпион Европы, раскусил это сразу, но, опершись спиной о стену, молчит с отсутствующим видом, словно не замечает, тайный сообщник. У него широкая сутулая спина и твердые ладони, потому что он настоящий гребец, знаток и покоритель воды, на деле посвященный в ее тайны, уж он-то наверняка знает практически все, даже то, о чем пишут в увлекательнейших публикациях по физике, – что вода обладает памятью, что она меняет свою структуру, у стенок сосудов становится плотнее.

– Деточка, – запоздало уронила Аглая Леонидовна в осенний холодный воздух, почему бы ей не гулять как все в парке, что ей нужно на этом берегу? – деточка, – встрепенулась она, – зачем надо себя так мучать?

«Вниз!» – сладчайшая команда Зайцева. На длинной не-струганой доске, заменяющей до весны узкое тело байдарки, мы слышим его окрики: то плохо держим весла, то неправильно наклоняемся; он приказывает ускорить темп или, наоборот, ослабить. Впереди Арепина, тренерская любимица, от которой въедливо пахнет потом, играючи машет веслами, ее мышцы под мокрой майкой завораживающе напрягаются и опадают, соблюдая удивительную строгую очередность.

Из-за слабых лампочек под потолком зеленый туман. В какой-то момент мы с Арепиной совпадаем в движениях, но потом появляется разнобой, и я ускоряю ход, стараясь вырваться вперед по грязной глухой воде. Рядом с поднятым веслом вдруг оказывается растерянное лицо Арепиной, она даже опасливо отгибается в сторону, а я очень быстро проплываю мимо нее в ставший хмурым и недружелюбным туман и неожиданно вылетаю к большой широкой воде, сжатой с двух сторон серыми гранитными берегами. Здесь тоже грязно, как и в бассейне, но что-то бурлит на концах моих весел, а сверху стерильным холодом зияет высота. В этой высоте проносятся обрывки белоснежных облаков, четкие маленькие фрагментики крыш и кончики золоченых дворцовых шпилей, словно незнакомый недосягаемый праздник. Вода куда-то течет, и я с ней ныряю послушно под темные хребты прихотливо изогнутых внезапно появившихся мостов. Возможно, сверху они выглядят ажурно, воздушно, легко, напоминая спины грациозных хищников в прыжке, но с воды они мрачны, как обратная сторона самой жизни.

Повернув голову к быстрой тени, скользнувшей по замшелой стене, замечаю, что за мной увязалась Арепина, – так и должно было быть, она любопытна, – молотит изо всех сил веслами невдалеке. Мне хочется ее предостеречь, чтобы она шла по течению, ничуть не быстрее, потому что обгонять воду, как и время, опасно, это грозит непредвиденными последствиями, но я не делаю ни единого движения в ее сторону, а продолжаю грести вперед, где узнаю каждый изгиб и поворот, как будто бывала здесь не раз, хотя определить своего местонахождения не могу.

По неуловимой зловещести, подспудным водоворотам и шелковым косам страшных водорослей, змеящихся на дне, догадываюсь, что сюда приходят топиться, и даже замечаю на одном из маленьких мостиков изготовившийся бедный силуэт. Случись что, в этой воде никому не поможешь, выплыть отсюда нельзя, темная масса потащит на дно, а скользкие камни не дадут ухватиться отчаянно ищущим хотя бы соломинку пальцам. Гребу изо всех сил, стараясь скорей проскочить это место, потом оглядываюсь: Арепина в ужасе, жалко ее, хочется подбодрить, и я машу рукой.

Постепенно вода перетекает в другой канал, в третий, – и кто их нарыл в таком количестве? – а потом в реку, где уже сама жизнь звенит высоким будоражащим аккордом, таково удивительное свойство настоящей свободной стихии. Блики от просвеченных солнцем деревьев и ажурных решеток веселят водяную дорогу, и движение весел у берега непременно замедляется, – в силу изменения структуры воды? – а перемещение посередине с дерзким разрезанием радужных бензиновых пятен от когда-то протарахтевшего здесь прогулочного катера сопряжено с мимовольным напряжением рассудка, попытками воспоминаний, неосознанным усилием восстановить то, что неведомо когда было.

Где-то хлопает пушка – двенадцать часов. Как это близко, знакомо: поспешный конский топот, час пик, дама пик, решительное время дуэлянтов… Лихорадочно блестят глаза, предательски шуршат кринолины. В укромных кабинетах едва слышные, одними губами, дипломатические перешептывания, непонятные таинственные жесты.

На середине акватории вздымается стройное парусное судно. Плеск, беготня, звонки, стуки, хлопки… Доносятся громкие команды, потные люди ловко бегут по вантам, толпятся по борту, тянут канат, но делают что-то не так, и им грозит высокий нетерпеливый человек в бархатном с серебром камзоле, а поскольку они всё еще мешкают, оттирает их решительно и умело тянет сам, не глядя на парадный камзол, который тут же разрывается на плече. Он этого не замечает, только повелительно машет рукой, быстрый, непреклонный… Ба, да это же царь!

Подходит устало к борту, опирается, смотрит.

– Черт… Да это же девка! Ну девка, истинно девка!

И вдруг хохочет. А хохот разносится далеко по воде.

– Сто целковых стоит такая девка!

Он оборачивается.

– Слышь, Алексей, что говорю? Сто целковых выкладывай! Ай да девка!

Отдаляется, тонет в воде весь шум. Как не бывало.

Невский привольный простор; столько воздуха, ветра и чувств не умещается в груди. Как вам все это нравится, Аглая Леонидовна, дорогая моя соседка со второго этажа? Ведь и ваши чувства, скорее, должны быть здесь, чем в другом месте.

Постойте… Стремительно течет-утекает вода. Но то же происходит и со временем. Время течет, вода течет. Так, может, вода – это и есть время? Вода и время, стало быть, – одно и то же?

Бурлящая масса не бьет, не толкает тяжело в днище, потому что это не шлюпка, неторопливо блуждающая по Финскому или Куршскому послеполуденному сморенному летней жарой заливу, а байдарка, чуткая, легкая, которой ни к чему океанские страсти. И частые серые волны, дрожащая рябь каналов, оловянная гладкость непроглядных глухих канав обращаются с ней бережно, как с облачком, нечаянно присевшим на зыбкую поверхность.

Движение по чужой и удивительно своей – от свинцово-тяжелой до легкомысленно голубой, – воде в переменчивом свете, в присутствии немых свидетелей – черных паучьих колоний в пролетах чугунных мостов, никак не проявляет своей цели, а в бегущем рисунке мелких волн читается грустная мысль о том, что ничто в этом мире не сведено в понятную общность, и надо искать и искать логически незавершенные концы, упрятанные, может быть, в воду. И на летучем лихорадочном ходу вдруг ловлю, а может, мне только чудится, с замусоренного каменистого дня сверлящий и насмешливый рачий взгляд.

– Кончаем, – вдруг возникает в ушах резкий знакомый голос. Зайцев застыл на дальних мостках в капитанской позе с руками, скрещенными на груди, он слишком пристально смотрит в нашу сторону, как будто о чем-то догадывается; а я от усталости еле поднимаюсь с доски, сзади плетется Арепина, девчонки косятся на нас.

– Слушай, я так испугалась, когда ты рванула в стену… – прерывисто говорит она, подойдя вплотную ко мне в раздевалке, и сдувает слипшиеся волосы со лба. – Откуда ты знаешь эти каналы?

Пожимаю плечами. Откуда же мне знать? Путаясь, словно во сне, зашнуровываю ботинки и молча выхожу, не вникая в возбужденное арепинское бормотание.

Под вечерними тенями, протянувшимися со всех сторон, нетерпеливо переминается фигурка в странной шляпке, этакое усыхающее деревце. Она жаждет моего появления, чтобы снова учить меня жить.

– Как ты долго… За это время можно было доехать до Москвы! Я уже перекусила, поговорила с людьми, прочитала газету, а тебя все нет. Здесь неподалеку есть милое кафе, в другой раз сходим туда вместе.

Мы снова идем рядом. Она берет меня под руку, чтобы невзначай не споткнуться, показывает на последний красный отсвет в небе над горизонтом и говорит: «Как красиво. Это не телевизор», – а слева внизу неторопливо и равнодушно катит река, унося вдаль всё. Всё, всё…

Пропажа

Я знаю, обычно они ходили к Голубеву каждую вторую субботу. Саранский и Миша Кронберг. В большой квартире места хватило бы многим, но они предпочитали только свою тройку. О чем они там говорили, конечно, неизвестно. Однако знаю, что Саранский никак не может обойтись без долгих занудных речей о литературе. Наверняка, он также почитывал им вслух редкие стихи малоизвестных авторов, почему-то приводившие его в трепет. Миша, физик и технарь до мозга костей, конечно, морочил головы сложными понятиями, такими как дематериализация, переход через барьер времени, сверхскорости и антигравитация, и это могло оказаться не хуже стихов, ведь когда чего-то не понимаешь, на тебя просто действует магия звуков, многозначительных пауз, голоса, наконец. Кстати, у Миши он был дивным, бархатистым, как у профессионального артиста.

Кроме самого Лебедева, где-то в недрах квартиры обитала его жена Неля, скромная, медлительная, с милым лицом и некрасивой фигурой, – распространенный набор у женщин вообще. Она приносила им горячий чай, подавала что-нибудь сладкое и безмолвно удалялась, напоминая повадками дрессированную собаку.

В одну из пятниц Голубев позвонил друзьям и объявил, что следующая встреча переносится на воскресенье, в силу каких-то невнятно произнесенных причин. Это несколько озадачило, так как теперь надо было менять условия игры на субботний вечер: то ли отдыхать, – непонятное слово для всех троих, – то ли встретиться вдвоем, что было уже не то, то ли углубиться в свои привычные дела.

Миша однажды сказал, что эти встречи снимают паутину с его мозгов. Поэтому, когда позвонил Голубев, друзья подумали, что на этот раз у Годубева снялась паутина с мозгов, он поймал важную мысль, за которой давно охотился, и развитие этой мысли для него важнее, чем банальная (что ни говори!) встреча в предстоящую субботу.

К тому же кто-то, кажется, челнок Сиваков, привез ему из Турции диковинную книгу по Египту – написанную вручную на отдельных листах, схваченных современным кожаным переплетом. Все комнаты и без того уже были забиты литературой по древностям, но тут было нечто особое.

Книга оказалась на почетном месте, и Голубев не позволял к ней приближаться, – раритет, древность, сокровище! – может рассыпаться в любой момент в пыль от неосторожного прикосновения, от влажного дыхания, просто от неподходящей температуры, что было бы больше, чем трагедией, – концом жизни и концом света.

Всю субботу за окнами падал густой снег. Вечер тянулся неимоверно долго, растягиваясь до бесконечности. Саранский, бездарно протыркавшись весь день, засел за стихи. «И направил я бывалые ноги в пространство земное…», читал он вновь и вновь, стараясь проникнуть в глубинный смысл написанного. За этим блаженным занятием его и застал поздний телефонный звонок Миши Кронберга.

– Мне только что звонила Неля, – сообщил он. – Пропал Голубев. Я сейчас еду туда.

Они приехали одновременно. Идя от автобусной остановки к новенькой голубевской пятиэтажке, Саранский сказал:

– Наверно, он прихватил с собой турецкий подарочек и уединился в тихом месте.

В красных от волнения пятнах Неля открыла дверь.

– Все вещи на месте, пальто, шапка. Он никуда, абсолютно никуда не выходил. Сидел целый день у себя, все читал, а когда я зашла к нему на минутку, его не оказалось. Он исчез!

Они тупо соображали. Миша отреагировал первым.

– А окна закрыты?

– Да что вы, Миша! – с укоризной воскликнула она. – При чем здесь окна? Он же не псих, чтобы прыгать в окно. Да и снег там, следы были бы видны.

– А книга? – поинтересовался Саранский.

Неля показала рукой: тут, он же с ней работал.

Миша подошел, нагнулся над книгой. Она была раскрыта на каком-то чертеже. Я потом видела его. Жирные зигзагообразные знаки, редкие ровные черточки. Кроме этих линий, виднелись и другие, совершенно непонятные, спиралевидные, а также неизвестно что обозначающие сложные многогранники. В нижнем углу, в месте, означающем то ли вход, то ли дверь, лист был аккуратно надорван. Миша слегка поддел его пальцем, вгляделся под него и вдруг резко отшатнулся.

– Что там? – вскрикнула Неля.

Миша пятился от стола.

– Не знаю… Хаос… – произнес он в замешательстве.

– Может, надо полицию? Что происходит? Объясните мне, пожалуйста, – беспомощно просила Неля.

Саранский тоже приблизился и заглянул под надорванный лист. Под ним открывался провал в небо или в пропасть с клубящейся внизу холодной массой, похожей на ночные облака. Эта бездна втягивала в себя, как воронка. Саранский отпрянул.

Неля наконец села к телефону, но на том конце провода ее долго не могли понять.

Полицейские приехали на удивление быстро, все осмотрели, и в квартире, и вокруг дома. Книгу видели, но никто им не отогнул тот лист. Это было ни к чему, не по их части. Разумеется, они ничего не установили, следов не нашли и сказать что-нибудь утешительное были не в состоянии. Было заведено дело об исчезновении, через какое-то время – на все даются жесткие сроки, – оно было закрыто.

Неля решила, что Голубев ее бросил, и тяжело это переживала. Она сильно переменилась, – сделалась неряшливой и раздраженной.

У Саранского пошли нелады с самим собой, со ставшей вдруг бесполезной наукой, неспособной ничего объяснить. Он начал заглядывать в бутылку.

Только Миша, последовательный физик и технарь, все пытался спокойно анализировать случившееся научно, с привлечением открытий парапсихологов, древних мистических учений и теории Эйнштейна, и у него все логически получалось. По крайней мере, я была склонна в это поверить.

Прилетела птичка…

Однажды она кормила бездомную собаку, и Поля видела, как подсовывались куски прямо к морде, с нежностью заглядывалось в желтые глаза. Противно было смотреть.

– Чокнулась! Собаку мясом кормить!

Ничего особенного не сказала, просто сделала замечание, а та испуганно вздрогнула. Словно поймали на месте преступления.

– Понимаешь, я теперь мяса есть совсем не могу…

В детстве мать говорила: «Не будешь хорошо есть, не вырастешь. Посмотри на Иринку Колосову. Видела?». Поля всегда это помнила. Иринкина фигура напоминала страшный скелет в кабинете биологии. От ее вида скорей хотелось котлет.

– Не можешь, так отдай девчонкам, – резко сказала Поля. – Слопают и еще попросят!

И пошла себе к колодцу, независимая и дерзкая, даром что без одной кисти. А новенькая в бесформенном платьице из холодящего таджикского шелка удивленно наблюдала, как она идет: крепкой походкой с упором на пятки, устойчивая, уверенная. И все-то ей нипочем… А нипочем потому, что жизнь давно улетела в тартарары. С того момента, когда впервые после наркоза она увидела свою руку.

Из-за нелепой любви к животным приходилось постоянно объясняться с дядей в О. Шутка сказать, полон дом оказался подзаборных щенков да котят, ползавших под ногами и обмочивших все углы. Нелепым было и это платье, в котором, говорит, бежала, а когда-то носила его дома, потому привычное оно, дорогое и тому подобное. Но не в этом же климате да в тайге такое носить!

Смугло-золотистая, тоненькая, легкая. Даже сравнить не с кем. Конечно, интересная особа. Похожа на рыбку из аквариума. Или на ту птичку, что летом купили Иванову в Архангельске у моряков. Красивая была, яркая. Нездешняя. Испуганно летала по вагончику и скрежетала. Может быть, это было ее пением. Ребята сказали, что певчая. Иванов устал выковыривать помет изо всех углов, а сажать обратно в клетку жалел. Через месяц погибла, склевала что-то не то. А может, от тоски.

Новенькую привез из управления пузатый Байрамов собственной персоной. Отдуваясь после каждой фразы, объяснил: племянница, беженка. Пригрейте, мол. Почему не хотел держать у себя, непонятно. Может быть, из-за той самой преувеличенной любви к животным.

Потом уже приполз слух, что родителей у нее вырезали бандиты, а саму изнасиловали то ли втроем, то ли вшестером. Но то был только слух. Точно никто ничего не знал, а новенькая не рассказывала.

На работу ездили на мотовозе. Вокруг пестрящая оттенками тайга, нехолодный зеленый ветер. Подставишь потоку лицо, и будто летишь. Одна радость. Она же все ежилась, подняв воротник, куталась в тоненькую курточку, – это в середине лета.

Придумали игру: Поля начинала анекдот, а Кека продолжал, переделывая на свой лад, ясно какой. Но всем нравилось, от души смеялись. А тут Иванов, косясь, грубо оборвал: «Заткнитесь вы! Человек не привык».

Человек – это новенькая.

Глядя на нее, он вспоминал дочку, живущую на Украине. Худенькую чернявую былинку, которую суд, по обыкновению, оставил матери.

Утром Иванов смотрел на часы: дочка собирается в школу. Потом спохватывался: где север, где Украина. Другой временной пояс, другая точка на карте. Другая страна. Может, там уже и школы не работают.

Поля в ответ хохотала.

– Смотря к чему не привык! К работе, так точно, а к другому делу, я уж не знаю… У них же там гаремы!

На звук громко сказанных слов новенькая напряглась, как струна, а Иванов рявкнул:

– Ну и стерва ты, Полинка!

Поля захохотала еще громче.

Почему он жалел чужачку? Полю никто не жалел, даже в больнице. Родная мать не приехала ни разу. Она чувствовала себя еще молодой. У нее в это время бушевали страсти, кипела личная жизнь. Некогда было. К дочери – некогда… Хирург по-деловому смотрел на рану, а не на лицо. Только однажды взглянул в глаза и успокоил:

– В счастливой рубашке родилась. Могло кончиться гораздо хуже.

Тебе бы эту рубашку, подумала она.

У новенькой руки-ноги целы. Молода, найдет себе парня. Чего ее жалеть?

– Побольше цацкайся! От Байрамова премию получишь.

Мастер покосился на замкнутое восточное лицо, вздохнул и примиряющее сказал:

– Ты это… Сегодня копаем котлованы под высокие платформы. Может, дадим тебе кого…

– Нет-нет! – Как будто вспыхнуло пламя и лизнуло щеки. – Мне совсем не трудно, не думайте!

Байрамов работника привез никудышнего, к физическому труду не приспособлена. Слабая, ни мышц, ни костей. Одна душа. Ветер дунет, согнет, Наверно, у себя в Азии училась бы еще в школе.

А ведь надо закрывать наряды, да с умом, хорошенько при этом поломав голову. И не из-за Байрамова вовсе, а чтобы не насмешить и не обидеть бригаду. Они работают много, с остервенением, как ненормальные. Даже хочется иногда остановить, мол, не то время, ребята.

Вот почва идет тяжелая, неподатливая. Только Кека прохлаждается, не спешит копать. Твердую глину лопата упрямо не хочет брать. Большого ума тут не надо, Кека известный лентяй, а вот новенькая изо всех сил скребет и скребет по дну неглубокой ямки. Сползла косынка и волосы растрепались. Мышка-землеройка.

Помощь появилась неожиданно в виде незнакомца, замаячившего маленькой точкой в глубине дороги на шпалах. Он беззаботно насвистывал, и даже приблизившись, не перестал свистеть. Худощавый, даже чересчур, глаза юркие, как у белки. Вдруг поклонился:

– Бог в помощь, граждане.

Кое-кто нестройно поблагодарил, а в основном бригада безмолствовала, не в силах побороть растущее любопытство. Ведь люди здесь никогда не появляются из тайги. Разве что спрыгивают с проходящего поезда или дрезины.

Только Поля обрадовалась еще издали:

– Генка, ты, что ли? Из Шожмы убег? А говорили, оттуда не убежишь!

И народ вмиг расслабился и обмяк. Как будто признал своего. Поля шагнула к нему, ударила по плечу, а он – её, оба весело захохотали, и всем стало хорошо.

– А Урванцов за тобой не придет? Опять в каталажку не упекут? – шутливо поинтересовалась Поля, соблюдая некую уважительную дистанцию, как с дорогим гостем.

– Что ты, Полина? – новоприбывшего даже покоробило, – все по закону. Меня ж замели по ошибке…

Он неспешно, с достоинством пожал руку мастеру, кивнул еще кое-кому и обратил изумленный взор на новенькую.

– О, что за люди у вас! Не нашего поля ягода…

В перерыве новенькая сидела в одиночку на откосе. Смотрела в траву на жучков-паучков, резво спешащих по делам и уязвимых, достаточно крепко наступить сверху сапогом или заняться вблизи лесному пожару. Огонь ведь всегда рядом. Она чувствует, как то тише, то громче гудит в спину.

После перерыва шожминский пришелец задумчиво почесал бок, потом надел рукавицы и шагнул к ней со словами:

– Ладно, хватит играться.

С этого момента он копал, долбил, бегал за ломом, когда наткнулся на преграду, выбрасывал наверх каменистый грунт, – все сам, вроде даже и не замечая робких протестов. Во время короткого перекура поинтересовался:

– Тебя как зовут?

На следующий день как бы между прочим снова спросил:

– Как сюда попала?

Новенькая подумала, зачем говорить, если всё уже далеко. И помнит она, как сквозь дым. Как ночью стреляли и горел дом, как в огне остались убитые родители, а ей чудом удалось выбраться на плоскую горячую крышу и незаметно спрыгнуть на темную улицу. Ехала-бежала через всю страну к дяде в О. на север, а тот привез ее сюда.

Не сказала ни про огонь, гудящий за спиной, ни про, кажется, навсегда поселившиеся в ушах и мучающие по ночам стуком колес поезда. Про другую беду тоже умолчала, а может, ничего больше и не было. Может, набрехал народ. Что им стоит.

– В Душанбе шла война. Вы, наверно, слышали… – непривычно укорачивая гласные, сказала она.

Генка важно кивнул. В зоне был у него кореш родом из этого Душанбе, столицы то ли Киргизии, то ли Казахстана. Он знал тридцать три способа, как можно легко и быстро разбогатеть, и Генка заучивал их наизусть. Но распространяться об этом он тоже не стал.

Дни шли. Однажды сереньким неприметным днем, когда, стоя в дурацких позах с ломами в руках, под громкие команды Иванова дружно рихтовали кривые рельсы, с товарняка спрыгнул Урванцов. Он отряхнул форму, выдержал многозначительную паузу и обратился к Генке:

– Ну что? Не успел до дома добежать, а уже делов натворил? Собирайся!

Генка коротко засмеялся и оглянулся на бригаду, а Поля крикнула:

– Брось, Урванцов, свои шуточки! Он же только появился.

Милиционер покачал головой.

– Какие шуточки, ребята? В К. большая кража, вышел специалист на волю.

Он повернулся к Генке: «Как тебе, железки надевать или сам пойдешь?»

Генка что-то буркнул, и они пошли, конвоир и конвоируемый, а с виду – просто два мужика. Правда, один в форме, а другой так. Уехали на том же бесконечном товарняке, с которого Урванцов только что соскочил и который его исправно дожидался.

Комментариев почти не было. Половина бригады решила, что милиция зря не явится. Другие сомневались: мало ли что Урванцов, бывают и ошибки. Сам же Генка не проронил ни слова и даже не оглянулся.

О нем не то что забыли, но перестали говорить. Новенькая и подавно: глядела исподлобья, молчала как всегда. Погрустнела, правда, еще больше.

Потом оборвались последние дожди и настала зима. Работы уменьшилось. Изо дня в день только расчищали от снега пути да разгружали все реже приходящий уголь или кирпич. В поисках заработка народ разбежался, кто в леспромхоз, кто в поселки покрупнее. Остались те, кому ничего не светило, – безрукая Поля, Кека да молодая необученная публика. Иванов беспокоился, что до весны уйдут и эти. Теперь всем на все наплевать.

Новый год встречать было некому. По старой традиции открыли замороженный вагон с полуистертой надписью «Клуб». В углах висела густая паутина и пахло пылью. Чисто убрали, протопили печку, поставили елку. Для чего взрослым людям елка, никто не мог объяснить. Но без нее Новый год стал бы обычной пьянкой.

Посидели за столом, поели жилистого, отдающего прелью зайца. Иванов накануне застрелил, а Поля потушила. Она хорошо готовила, и если бы не рука, не ворочала бы сейчас кирпичи да шпалы, а колдовала в благополучном белом колпаке над послушно урчащими котлами.

Выпили разбавленного спирта, а дамы – веселой рябиновой наливки, причем, несмотря на все просьбы, новенькая не проглотила ни капли. Грустно смотрела на всех. Думала о своем. Ей было о чем думать. Байрамов не пригласил даже на Новый год. Теперь она была не нужна никому.

Как в старые времена, устроили танцы под магнитофон. В середину вышла молодежь. Но по мере того, как убыстрялся ритм и громче гремела музыка, все, кроме новенькой, сорвались кто вприсядку, кто в чечетку, кто во что горазд. Стремительно кружилась и стучала каблуками Поля, оглушительно, яростно стучала, как будто затаптывала что-то ненавистное.

Когда разошлись, и мастер, водя непослушными руками, вешал на клубную дверь тяжелый амбарный замок, кто-то из девчонок, громко топая по скрипящему снегу, пробежал мимо к его вагончику.

– Ты куда это среди ночи? – окликнул Иванов.

– Максимыч, идите скорее! Таджичка Кеку зарезала!

– Как это зарезала?

Мастер с удивлением отметил свой глухо зазвучавший голос.

– Не знаю, кажется, приставал! Наши на станцию побежали…

Новенькая сидела в холодном тамбуре, уронив голову на руки рядом с затянутым коркой льда ведром воды. Иванов удивленно уставился на тонкую детскую шею.

Испуганные девчонки толпились в комнате. Тускло горела лампа. Непривычно беспомощный и бледный Кека лежал в неудобной позе на кровати и редко дышал. Его почему-то никто не спасал.

– Вот этим она его, – показал кто-то на блестящий предмет рядом с Кекой. Это был запачканный чем-то темным маленький кинжал с игрушечной рукояткой, рассчитанный, вероятно, на женскую руку. Турецкий, подумал Иванов. Сейчас все турецкое или корейское.

– Замерзнешь, пойдем ко мне, – резко позвала в тамбуре Поля. Она всегда говорила резко, иначе уже не умела.

Новенькая не ответила.

Мастер топтался, не зная, что предпринять.

– Луговую позвали?

– Сразу, – объяснил кто-то, – а что с нее толку? Она только по гриппу спец.

– Ну, не скажи, – слабо запротестовал мастер, – все-таки врач.

Но поглядев на закатившего глаза Кеку, засомневался. То был тяжелый случай.

Луговая, запыхавшись, прибежала в наспех замотанном платке и с большой хозяйственной сумкой. Попросила всех удалиться и не мешать. Голос ее дрожал, но она решительно вытащила из сумки какие-то ампулы, пакеты, бинты, одноразовые шприцы и занялась раненым.

К тому времени, когда на санях подкатил Урванцов, она уже почти кончила. Велела закутать Кеку в одеяла, завязать под подбородком шапку и перенести осторожно в сани. Пока несли, чуть не выронили на скользкой деревянной лестнице, такой оказался тяжелый.

В вагончике остались Урванцов и новенькая. Они разговаривали наедине, так приказал Урванцов.

Остальные не отходили от двери. Чтобы не замерзнуть, мастер с Полей прохаживались взад-вперед, далеко не отходя, вдоль высоких сугробов по обеим сторонам улицы.

– Вот несчастье. Посадят теперь. И жизнь, считай, кончена, – сказал Иванов. – Зачем ей это?

– А зачем кому всё? Идем лучше ко мне, выпьем, – зло сказала Поля.

– Пошли, – охотно согласился мастер. – Если будем нужны, найдут.

Сбросив в тепле полушубки, открыли привезенную еще летом из города водку, бережно хранимую к полиному дню рождения.

Пили морщась, без всякого желания, просто потому, что так требовала ситуация. Скорей заедали солеными рыжиками, даже не чувствуя их отменного вкуса. И молча наливали еще.

Возвращение

Словно спасаясь от пожара, девчонки быстро выключили технику, выгребли из шкафа куртки и плащи и веселые выскочили на лестницу.

Привыкшая уходить последней, Нина обошла компьютеры, достала из холодильника похожее на деревяшку замороженное мясо, – Рында каждый день требовала мясное, – положила в сумку, потом тщательно красила губы и долго начесывала редкие волосы перед маленьким неудобным зеркалом, отгоняя прочь мысль о том, что дома ждет Рында, угрюмой и молчаливой горой возвышаясь у окна. И смотрит она каждый день только во двор, Ваську высматривая, что ли…

Нина вышла на улицу, автоматически села в подъехавший троллейбус. Людей было мало, и она выбрала место у окна. За окном поплыли знакомые каждым кирпичиком дома. На горизонте темнела плотная глухая масса, и трудно было угадать, троллейбус опередит черную тучу или все-таки раньше разразится дождь.

Дождь полил, когда переехали на другую сторону лениво текущей реки. На остановках набивалось все больше народу. На свободное сиденье рядом хлопнулся щеголевато одетый мужчина с черным «дипломатом» и мокрым черным зонтом. Ростом и хилой комплекцией он напомнил Ваську, но на этом сходство кончалось: безудержный Васька отбывал срок в злой, голодной зоне, а от этого веяло умной житейской сдержанностью и пахло духами, как от женщины. Нина резко отвернулась к окну, по которому дождь уже залил щедрыми потоками, словно это был май, а не начало осени.

Важно было успеть въехать на гору, перед ней во время дождя всегда раскидывалось море разливанное, лихой подарочек горожанам от строителей, напортачивших с ливневой канализацией.

Когда благополучно проскочили последнюю перед горой остановку, за окном поплыл ущербный городской лесок, сквозь мутное стекло казавшийся живительным, укромным и грибным. Но вдруг темное небо над ним преломилось надвое от слепящей вспышки, и совсем рядом оглушительно грохнуло, так что сосны дрогнули и начали медленно и плавно двигаться в обратную сторону.

Народ растерянно уставился в окна. Сомнений не было, сосны катились обратно. Повернувшись к другому окну, Нина увидела, что и там деревья движутся наоборот. Троллейбус ехал назад.

Почему-то никто не выражал никакого удивления, не возмущался. К кабине деловито протолкалась толстуха в красном пальто, – Нина вытянула шею: сейчас все объяснится, – но толстуха только купила у водителя билет и вернулась обратно.

Троллейбус тем временем беспрепятственно ехал в обратную сторону по непонятно изменившейся улице. Нина украдкой взглянула на соседа с «дипломатом», – он сидел невозмутимо, только глаза напряженно косили в сторону окна, значит, нервничал.

Промелькнул и остался позади безжизненный в последние годы молочный комбинат, во второй раз проехали виадук, впереди, то есть позади, показалась высотная гостиница, к которой быстро приближались. Дальше бросилось в глаза, что исчезли зазывные рекламные щиты и яркие вывески фирм и магазинов, от чего дома потускнели и сделались опрятнее и строже.

Удивленно вертя головой, Нина доехала до моста, а на другой стороне реки стало еще интересней.

Из парка гурьбой выходили пионеры в красных галстуках и с горном. Все пассажиры едва шеи не свернули, разглядывая это диво.

– Наверно, кино снимают, – предположил кто-то на заднем сиденье.

Показалась площадь, которую сегодня уже проезжали. С нее куда-то исчез памятник, а вместо него пестрела клумба с высокими оранжевыми цветами, на фоне которой фотографировалась парочка.

– Ничего не понимаю, – тихо пробормотал себе под нос мужчина с «дипломатом».

Нет, с Васькой у них не было ничего общего. Во-первых, у Васьки голос всегда хрипел. Этим-то голосом он и огласил однажды мягко, на ухо «золотую» идею: «Давай заберем к себе маму. А квартиру в Гатчине продадим». И Нина, дура стоеросовая, клюнула, несмотря на то, что хорошо рассмотрела Рынду еще на свадьбе. Но казалось, от вырученных денег худа не будет, наоборот, все изменится к лучшему, материальное благополучие, – относительное, конечно, здесь она не обманывалась, – принесет покой, не подозревала, что после многодневного пьяного веселья все закончится дикой дракой, судом, Васькиной отсидкой и собственным тоскливым заключением в однокомнатной квартире со свекровью, чужим, далеким человеком. К тому времени умер отец, и убежать было некуда.

– А во, остановку поменяли, – вырвала из грустных мыслей сидевшая впереди девочка с большими ушами.

Проезжая мимо церкви, Нина увидела Валерию, свою бывшую одноклассницу. В длинном платье, под руку с молодым человеком в черном костюме, она готовилась войти в церковь.

Вспомнилось, как Валерия хотела венчаться, а отец, узнав об этом, уверенно и грустно заключил: «Выкинут теперь Вальку из института».

Нина вспомнила, что потом так и случилось, испуганно вскочила и стала пробираться к выходу с единственной мыслью – успеть Валерию предупредить до того, как они войдут в церковь.

Она выпрыгнула из троллейбуса и побежала через дорогу, но молодой пары на месте уже не оказалось.

Это был какой-то бред, ведь Валерия венчалась двадцать пять лет назад.

Нина озадаченно остановилась, оглянулась в поисках телефона. Надо было позвонить Рынде. Единственная в этих краях телефонная будка находилась когда-то рядом с продовольственным магазином. Узкая улица выглядела совсем как в детстве. Дома вновь были заселены, выглядели довольно крепенько и даже уютно, несмотря на очевидную небогатость. Степенные старухи судачили у магазина. Стайка алкашей бесправно топталась в сторонке.

Нина зашла в телефонную будку, с недоумением уставилась на двухкопеечную монету, наполовину торчавшую из прорези автомата, меланхолически протолкнула ее внутрь и набрала номер.

Откликнулся низкий мужской голос.

– Вася?! – холодея, изумилась Нина.

– Вы не туда попали, – равнодушно ответил голос, и раздались гудки.

Нина опять набрала свой номер и у того же голоса попросила Марию Карповну. Если это не Васька, то уж Рында должна быть на месте.

– Девушка, – напрягся голос, – вы не туда звоните.

– Как не туда? Это?..

Голос подтвердил и опроверг одновременно.

Из автомата, звякнув, выкатилась неиспользованная монета. Машинально сунув ее в карман, Нина пошла в гору, мимо дома, где жила Валерия, мимо своей школы. По дороге попадались учителя, приветливо кивали в ответ.

Во дворе смолисто пахло свежей щепой и опилками. Отец у сарая колол на зиму дрова. Нина подскочила.

– Ну зачем ты сам? Я сейчас помогу, только переоденусь.

Она забежала в дом, бросила сумку, с трудом нашла старую куртку и брюки. Выходя, пошарила в почтовом ящике. Из него выпали «Известия» и конверт, надписанный незнакомой рукой. На месте обратного адреса красовались витиеватые загогулины: «Ленинградская обл., Гатчина. Рындин В.». Вспомнился прошлый год, экскурсия в Ленинград и веселый симпатичный попутчик, попросивший адрес. Шли дожди, холод заставлял ежиться и брать у проводника по второму одеялу, а рассказы и шутки случайного собеседника невольно возвращали к жизни.

Не распечатывая, Нина разорвала письмо поперек, смяла в комок и бросила в мусорное ведро.

– Пришла все-таки, – пряча радость, обернулся и закашлялся отец. У него была астма, и он быстро уставал.

Споро сложив в высокую поленницу сухие дрова, причем Нина спешила захватить охапку побольше, аккуратно подмели двор и с наслаждением разогнулись.

– Что-то ты сегодня не такая, – заметил отец, вытаскивая из кармана сигареты.

Было поздно. Двор потемнел, особенно по углам и у забора, а высоко вверху заструились холодные звездные реки.

Нина, крепко нажав плечом, с трудом закрыла покосившуюся дверь сарая на старый заржавленный замок, еще раз огляделась вокруг и ничего не ответила.

Белые кони на изумрудной траве

Дядю ранило под Орлом. А Родьку – под чужой неизвестной деревней. Дядя очень страдал и от всех мучений сошел с ума. Его поместили в закрытое спецучреждение, и след о нем сгинул.

– Почему вы его не искали? – спросил когда-то Родька приехавшую к ним с юга тетю Любу.

В сумерках они сидели на крылечке и разговаривали про разные интересные вещи. Гостья непривычно выговаривала «г» – почти как «х», – и все рассказывала, рассказывала: «У нас этих красавцев целый табун. Утром глянешь в окно: туман, белые кони на изумрудной траве… Будто сон».

Тетя Люба вздохнула и почесала в голове.

– Ой, деточка… Если б все было так легко! Во-первых, особое время… А потом, что толку? Он-то все равно ничего не понимал. Сидел и смотрел в одну точку. Даже на имя не откликался…

Дядю Грошева ранило очень тяжело. Оторвало руку и ногу. Точнее, это потом в госпитале их ампутировали. Но дома говорили именно так: оторвало. Может, и можно было спасти что-то одно. Хотя бы руку. Или ногу. Но кто ломает себе голову в военных условиях? Там – поток. Как по конвейеру, идут поврежденные или вовсе искалеченные тела. Отпилить проще, чем спасать.

У Родьки ранение похоже по направлению, в ключицу и бедро. Он лежит и размышляет о тяжелой судьбе дяди Грошева. Дядя был настоящий герой, только не знал об этом. Награда пришла тогда, когда он уже сидел и смотрел в одну точку. А вот Родька – ни то ни сё. И наград у него не будет, потому что он ничего не успел.

Родьку привезли влиятельные друзья. Как это происходило, он не помнит. Он просто лежит под маркой русского предпринимателя, угодившего в местные разборки. Но врачи, особенно мужчины, не дураки. Понимают без слов. И не говорят ненужного. Возможно, срабатывает клятва Гиппократа, которую они должны всегда помнить. Какая разница, кто ты, главное, что больной и нуждаешься в помощи.

Хотя и кружится голова, Родька уже пару раз самостоятельно выкатывался в коридор и, как ему кажется, мог бы вообще не лежать, если бы не врачи.

В прямом как линейка и очень длинном коридоре бурлит другая жизнь. Здесь все говорят только о политике и войне. Кто кого перехитрил или разбомбил. А он принципиально ничего не хочет знать на эту тему. Ничего, кроме больничных новостей.

До сих пор ему не приходилось лежать в больнице, в этаком коллекторе бед. Он с интересом рассматривает врачей и сестер, странных людей, посвятивших свою жизнь чужой боли. Особенно Родьке нравится доктор Стоянов, высокий худой брюнет. Для того ничего не существует, кроме ран и страданий. Остального он просто не замечает, копаясь в бинтах, лекарствах, инструментах, рентгеновских снимках. Такое впечатление, что у него нет даже дома: днюет и ночует в больнице, все время на виду. Меряет длинными ногами хирургию вдоль и поперек. Другие не так. Вовремя снимают халаты, вовремя надевают, – пунктуальны, как и полагается.

Рядом, за стеклянной перегородкой начинается женская часть. Обычно туда не ходят, а общаются с женщинами в столовой. Некоторые завели там хороших знакомых и подолгу задерживаются за столом. Например, Дьёрдь. У него появилась симпатия с оперированным горлом. Она не может ничего сказать и только пишет. Сидят они за отдельным столиком и пишут. Как школьники на уроке.

Дьёрдь – единственный венгр в палате. Как Родька – единственный русский. Есть еще два серба и грек. Все говорят на адской смеси разных языков. Только Дьёрдь когда-то учился в Москве и объясняется по-русски очень чисто. К тому же он – педант и не допускает погрешностей.

– Родион, – начинает Дьёрдь, – ты сколько лежишь, столько молчишь. Это у тебя такой характер?

Родька не знает, что сказать, и молчит.

– Ему надо подружку, – вмешивается толстяк Зоран. – И характер будет другой.

Веселая попалась палата.

– Тут как раз есть одна для тебя, – говорит дочерна загорелый, весь в ослепительно белых бинтах, словно ангельских перьях, Бата. Он вдребезги разбился на машине, но как будто совсем забыл об этом.

– Она тоже сидит и молчит. Правда, злая немного. Но красивая!

Родька знает, о ком речь. Он тоже ее заметил. Сидит отдельно от всех и хмуро ест. Передвигается неловко, на костылях. У нее что-то с ногой.

Входит медсестра, и все замолкают. Она совсем молоденькая и чувствует себя не слишком удобно в мужской компании, это видно по угловатым движениям. Но тонкие детские ручки действуют профессионально, и даже не слышно, как она ставит капельницу.

Лекарство капает в вену часами. Эта процедура повторяется каждый день. Родька послушно лежит и представляет, как с каждой каплей в нем прибавляется здоровья. И незаметно впадает в полусон-полузабытье. Бесшумные тонконогие белые кони толпятся совсем рядом, можно протянуть руку и погладить, но появляется и равномерно усиливается гул, и много людей куда-то бежит. Когда он просыпается, испуганный и уставший от бега, то видит: чистая тесная палата, кто лежит, кто сидит. Бутылочка, закрепленная на стояке, почти пуста, осталось совсем немного лекарства, и он невольно начинает беспокоиться. Но в это время входит юное серьезное создание в белом хрустящем халате и тихими пальчиками отключает систему.

Кажется, что вся жизнь отныне – только эта палата. Больше ничего не было и не будет. Тело вжилось в удобную койку, вписалось в чистый голубоватый потолок, по которому утром ползет куда-то паук, пустило корни в деревянный крашеный пол. Глаза привычно ищут изменений в окне, в двери. За окном нежно шелестят деревья, на горизонте лиловеют горы. Солнце встает-садится, кто-то входит-выходит. Оказалось, можно узнавать входящих кожей, даже лежа с закрытыми глазами. Больше всего Родька ждет доктора Стоянова. Врач сосредоточенно вглядывается в тела и не замечает лиц. Заходит часто. Такое впечатление, что он никому не доверяет и охотно все делал бы сам.

После того как Родька несколько раз без разрешения поднялся и съездил в столовую, ему стало хуже, и он теперь снова лежит. Кроме него, постоянно лежит только грек. Настоящий, не местный грек. У него много ушибов, переломов, и он все время вздыхает. Наверно, ему очень больно.

Дни одинаковые, длинные, но это не тяготит, а даже нравится. Это здорово, что ничего не происходит. Только тишина разливается по углам, легко шаркают по полу тапочки, негромко журчат голоса…

Зоран вернулся из коридора и присел рядом.

– Ты знаешь? Твоя красавица – русская. К тому же полицейская!

– Моя?

Родька улыбается. И Зоран тоже улыбается во все круглое лицо.

– Какая разница? Моя, твоя…

– А что еще?

Он больше ничего не знает. Это – утечка информации от той, с оперированным горлом. Вернется Дьёрдь, расскажет больше.

– К ней приходил какой-то чин, и они разговаривали конфиденциально. Она никогда не расстается с мобильником. Так сказала Райна, – объясняет вечером Дьёрдь.

Вдруг стало интересно. И Родька наутро пополз в столовую. В коридоре увидел доктора Стоянова.

– Вам надо лежать. Почему встаете? – совсем не сердито спросил тот.

– Я устал, – сказал Родька, чувствуя, как по спине в подтверждение этих слов текут капельки пота.

Стоянов неодобрительно покивал головой.

Русская приковыляла в столовую позже всех, с трудом уселась на ближайшее свободное место. У нее была короткая стрижка, изящный профиль, сильный загар, который и придавал ей хмурый, нелюдимый вид.

Он быстро поел, отодвинул тарелки и ждал, когда все уйдут.

– Поехали? – спросил, выбираясь из-за стола, Зоран. Подождал и понимающе усмехнулся.

Когда она принялась за чай, Родька лихо подкатил на коляске и по-русски сказал:

– Привет! Ты здесь совсем одна?

Она оторопела от неожиданности, вытаращила глаза, но, быстро справившись с собой, спросила:

– Bitte… Was wollen Sie?

Он улыбнулся и с укоризной сказал:

– Вот уже и язык забыла! Ну и жизнь…

– Что вы хотите? – спросила она на этот раз по-русски, поняв, что парню что-то известно.

– Ни-че-го. Просто поболтать. Давно не слышал родного языка.

– Воевали? – сухо поинтересовалась она.

– Ну, как бы это сказать…

– Так и скажите.

Они внимательно посмотрели друг на друга и засмеялись. В ней что-то оттаяло, хотя внешне ничего не изменилось. Та же натянутая поза, сухость на лице. Только глаза стали другими.

Она в два глотка выпила свой чай, оглянулась и поискала костыли. Один завалился за спинку стула, и Родька галантно подал его.

Русская кивнула и пожелала:

– Поправляйтесь.

– Меня зовут Родион, – крикнул он вслед, а потом смотрел, как она полускачет-полуидет сначала до стеклянной перегородки, затем, уже медленнее, до своей палаты.

Ребята помогли перебраться на койку, и все продолжалось тихо-мирно – лекарства, сон, капельница, долгий медно-красный закат в окне. Было скучно, жарко. Открыли дверь в коридор. Мимо прошли двое мужчин в расстегнутых светлых плащах.

– К кому это? – заинтересовался Дьёрдь и с любопытством выглянул за дверь. Посетителей уже не впускали.

Он вернулся удивленный и озадаченный.

– Они вошли к русской.

– Почему именно к русской? – возразил Зоран. – Там ведь и твоя Райна лежит.

Дьёрдь подумал и согласился.

– Слушайте, – отозвался Бата, – если она полицейская, то может, это бандиты? Пришли свести счеты. Я видел такое в кино.

Все дружно захохотали. Даже грек скривил какую-то гримасу.

В это время двое в плащах прошли по коридору обратно.

На полицейских они точно не похожи, – меланхолично заметил Дьёрдь.

Из коридора донесся шум, хлопанье дверей. Пробежали дежурная медсестра и доктор Стоянов. Потом с грохотом провезли каталку, накрытую простыней.

Ребята выскочили из палаты, и Зоран почти сразу вернулся, чтобы сообщить:

– Русскую убили!

Позднее полиция стала ходить по палатам, искать очевидцев. Молоденький розовощекий полицейский в коридоре на все расспросы неохотно отвечал:

– Не знаю… Она не наша. Интерпол.

Долго в больнице шумело.

Однажды доктор Стоянов, осмотрев Родькины раны, сказал:

– Понемногу можете вставать. Все идет хорошо.

Но ему уже не хотелось. Он лежал и смотрел в потолок. Когда Дьёрдь или Зоран входили с новостями, слушал только из вежливости.

Но лежать долго, как бревно, невозможно. И он стал выбираться в столовую. Садился спиной к тому столику и ничего, ел.

Дело шло на поправку. Дьёрдя выписали, и перед уходом он дал свой адрес.

– Обязательно приезжай! У меня красивый дом, много места. Это совсем близко. Отдохнешь, а потом поедешь в Россию.

Зоран и Бата не приглашали, грек и подавно.

Хромая, Родька ходил вечерами по длинному коридору и представлял, как сначала поедет к Дьёрдю в чужой незнакомый Пешт, потом на юг к тете Любе, где под окнами ходят белые кони, а уж потом, в конце всего – домой.

Когда его выписывали, шел дождь. Почти как в средней полосе. Хмурый, тоскливый.

Денег у него почти не было, знакомых в этом городе тоже, и он сразу пошел на автобусную станцию. Возле кассы томилось несколько человек. Он терпеливо стоял в очереди у стены, пока вдруг не увидел впереди знакомую стрижку, сильный загар, пока не услышал голос, попросивший билет до границы. Девушка, лица которой Родьке не было видно, взяла билет, сгребла в ладонь сдачу и, не оборачиваясь, направилась к перрону. Автобус уже стоял на площадке.

От волнения Родька не понял, действительно ли это она. Подошла его очередь, и он тоже попросил билет до границы. Кассир нагнулся к окошечку и, пристально посмотрев на него, переспросил. Как будто выполнял инструкцию: обращать внимание на едущих в сторону боев.

Родька быстро схватил билет и побежал на перрон. А кассир все смотрел ему вслед. То был пожилой, не слишком здоровый человек. Он все задавал себе вопрос, почему они так туда спешат. Эта девушка. И этот парень, который наверняка уже там побывал, иначе откуда хромота. Сердце больно сжималось. Старый кассир знал, что это значит. Хорошо, что рядом с кассовым аппаратом у него всегда лежал нитроглицерин.

Болевая точка

В розовой, как снег за окном, комбинации босая Лиза бродила по гостинице. Не было ей холода, белого дня и стыда. Шаги шелестели тревожно, как ветер вдоль оконной рамы. Следом зовуще витал густой запах духов.

Накануне приходил ее брат, диктор местного телевидения. Знаменитость. С модно подстриженной шевелюрой и тонким умным лицом. Сразу представился: Валентин.

Гелю обожгло. То, что он пришел и как сказал. Имя было удивительно красивым и шло только ему. Звонким эхом шлепнулось внутри черепной коробки еще раз: Ва-лен-тин!

Валентин долго сидел, красиво пил чай, но выглядел совсем не так уверенно, как в своих передачах. Говорил просящим, жалким тоном, так что хотелось хлопнуть его по спине. Чтобы в ней переключился регистр.

– Я уже не знаю, что делать. Она просто ходит по рукам.

Он спросил разрешения закурить и длинными нервными пальцами с мягким треском открыл пачку сигарет с зеленой надписью. С малым содержанием никотина. И в этом таилась некая ущербность. Потому что слабые сигареты курят те, кто привык обманывать самого себя.

Чтобы не уподобиться лошади, ходящей по кругу, Геля поехала в командировку. С легким, несмотря на возраст, очарованным, словно опитым каким-то снадобьем, Геворкяном. В отличие от других, Геворкян не был интеллигентом. Не был и мужчиной, в обычном понимании этого слова. Он сочетал в себе все. Потому что был великим человеком. От него падал свет, под который хотелось встать. Как под душ. От этого света внутри делалось ясно и тепло. И казалось, что наступило лето.

Валентин затягивался, мелко глотал из казенной, щербатой с края сиреневой чашки и неторопливо рассказывал. Слушать его было все равно, что слушать по радио «Театр у микрофона».

– Однажды в детстве мы взяли лодку и поплыли на остров за черемшой. На обратном пути испортилась погода. Волны поднимались выше лодки. Нас сносило на камни. А она, такая маленькая… Вцепилась в корму и молчала. Родители на берегу не находили места. Думали, что мы погибли.

Геля тоже молчала, хотя ее не сносило на камни. Она видела, что не Лизка, а он сам – все еще маленький мальчик. И его надо успокаивать.

Весь вечер он говорил только о сестре, как будто ничего больше не существовало. Вряд ли он видел неуютную комнату, в которой они сидели, вряд ли рассмотрел чашку, из которой пил отдающий древесиной чай. Допил последний, холодный уже глоток, встал и длинными пальцами официально застегнул твидовый пиджак.

– Я очень рассчитываю на вас, – протянул он напоследок немного заискивающе. Геля бодро кивнула. Хотя на языке вертелось: а при чем здесь я, посторонний человек. И вообще откуда вы узнали, что я есть.

Теперь, немного поколебавшись, решительно направилась за Лизкой. Гулко постучала в сухую белую дверь.

– Вам что? – удивилась Лизка. Она готовилась скорее лечь в постель.

– Лиза, что случилось? У вас одежду украли?

Лизка пожала плечами и застенчиво улыбнулась.

– Нет… Почему должны были украсть?

Сварить кашу с Лизкой было трудно. Но Валентин сказал: «Ведите себя с ней как старая знакомая».

– А почему вы в таком виде гуляете?

Лизка покраснела, как маков цвет. Этот цвет был ей к лицу.

– Мы провожали друзей. Сидели всю ночь…

Она вспомнила того, кого проводила, и в ее глазах набухли слезы. От жалости к себе, покинутой и никому не нужной. Она отвернулась к окну и прошептала:

– Я очень устала и хочу спать.

– Стыдно! – грубо сказала Геля и громко захлопнула дверь.

За коридорным окном на бетонной площадке нетерпеливо жужжала северная саранча, неутомимый труженик Ми-6. Геля остановилась у окна, с любопытством рассматривая колченогий аппарат, от которого отвыкли глаза.

По коридору шел простуженный Геворкян. На ходу жуя бутерброд с сыром, он хрипло сообщил:

– Плохие новости. Местные запороли все дело. Если не исправим, испытаний не будет.

Она пожала плечами и побрела в кафе аэропорта. Приняла к сведению, и всё. Не рвать же теперь волосы на голове. Ну, еще одним ударом судьбы больше. Первый грянул, когда Грач, набормотав невразумительных объяснений, внезапно отвалил в свой город. Растворился в светлой пыли провинциальной улицы после общих разговоров, после детальных, до самых маленьких мелочей, планов на будущее, радостных и необъятных, тихо выбрал родину. Геля не помчалась вслед, не стала ничего выяснять. Чтобы выжить, погрузилась в науку. В сопромат, тяжелые грунты и буровые установки. Но теперь все лопалось, расползалось, хотя диссертация почти готова.

– Разрешите? – любезно спросил кто-то у самого уха, и Геля, не успев проглотить кусок, автоматически кивнула.

Солнце заиграло на звездочках напротив.

– Ну, как ваша буровая установка?

– Не везет. Непогода, поломки…

Есипов понимающе кивнул. Он был в курсе всех гостиничных событий. Информация поступала из первых рук: вечно торчал у окошка администраторши и болтал с дежурными.

Что он здесь мог делать, если на тысячу километров вокруг не было ни одного солдата, и даже память об армии исчезла? И что вообще делают военные, когда не воюют? Кто-то из авторитетов, Наполеон, что ли, ответил точно и верно для всех времен: деморализуются. Геля где-то это читала, правда, было сказано другими словами.

Есипов хотел поговорить, но Геля взглянула на часы и заторопилась.

Ласковый с виду антициклон на улице выглядел иначе. Снег под ногами оглушительно скрипел. Как будто по земле бежали маленькие электрические разряды. Но природное электричество не грело, и ноги в добротных итальянских сапогах, предусмотрительно купленных перед отъездом в дорогом магазине, быстро окоченели. Большой термометр в центре города показывал 36° ниже нуля.

Когда Геля добралась до института, они уже выходили. Высоченный, как зверь, в белых унтах Сафронов первым увидел Гелю.

– Зачем вы женщину по морозу гоняете?

Он бы не разрешил. Он бы поселил женщин в теплых краях, где не бывает снега, окружил прекрасными предметами и цветами и запретил тревожить по пустякам, включая такую чушь, как производственные проблемы.

– Ангелина, – тронув за рукав, тихо позвал Виктор. – Вечером организуем отвальную. Его пригласили. – Он кивнул на Сафронова. – Приходи.

Он ждал ответа со слабой надеждой.

– И что будет теперь? – осторожно спросила Геля.

– Ну что? Везем железяку домой, там посмотрим.

– Значит, всё.

Больше денег на испытания никто не даст. Экзотика закончилась. Карьера тоже.

Полярный день потускнел.

Вечером собрались в четырехместном номере у Геворкяна. На столе стояло несколько запотевших бутылок и закуска. Геля купила конфеты «Мишка на севере» и три красные гвоздики по сумасшедшей цене. Цветы она вручила Сафронову.

– Вот так да, – обескуражено пророкотал Сафронов, блеснув неживым стальным зубом. Свой был подарен северу. Сафронов мог бы отдать гораздо больше. Но север взял только зуб.

– За что же это мне? Мы вам на сей раз не только не помогли, а даже напортили.

– Это она в порядке личной симпатии, Владимир Петрович! – громогласно объяснил Виктор.

Он ненавидел Гелю и хотел ей мстить, ударить побольнее. Несмотря на то, что он чудом упросил несговорчивого Геворкяна взять его, лишнего, не включенного в тему, с собой, Геля ничего не оценила. Она его вообще не замечала. Даже в день рождения, лениво стоя в цепочке поздравляющих из отдела, пожелала неопределенно и равнодушно: «Ну, всего тебе хорошего», и тут же забыла. Вернулась к своему столу, к своему бумажному миру с расчетами и чертежами, к цифирькам и формулам, – к тому, что ей важнее живого человека.

Геворкян брезгливо поморщился и налил всем в рюмки.

– Твоя глупость бездонна, – тихо сказала Геля в ухо мучительно улыбающемуся Виктору и отвернулась к шефу.

Геворкяна было жаль. Он устал от проблем. Принужденно провозгласил тост за успех следующих испытаний. После этого производственное заседание закончилось, и началась вечеринка.

Рядом с Гелей уселся инженер Данилов, темноволосый, с легкой проседью надо лбом, всегда казавшийся вдохновенным. Желая сгладить выходку Виктора, он мягко сказал:

– Посмотрите, как много в одном месте хороших людей. Это редко бывает. Особенно теперь, когда человек человеку гад.

От водки стало тепло и оживленно. Из-за чьей-то спины появилась гитара, и они вдруг сделались похожими на собравшихся вместе дальних родственников, которые всё знают друг о друге, но, несмотря на это, принимают каждого таким, каков он есть. Только Валентин был бы среди них всегда чужим. Потому что он из другого теста. У него даже биополе иное. Как у пришельца с неведомой планеты.

Вместо Валентина в середине вечера за столом появился улыбчивый Есипов в неизменной военной форме с расстегнутым воротом. Он принципиально не снимал ее никогда. Наверно, в ней спал.

Потом кто-то привел Лизу. От утреннего вида в ней не осталось ничего. Она была очень красива. Почти топ-модель. Ей уступили лучшее место. Лиза села, грустная, как раненая птица. Подстреленная во втором действии чайка. А может, совсем другая птица.

Есипов по-хозяйски засуетился, налил ей немного водки, потом встал, вытер пот на носу и предложил:

– Давайте выпьем за красоту!

– По-военному в точку, – засмеялся редко видящий женщин Сафронов и высоко поднял рюмку.

Лизка охотно пила. Вспомнив настойчивые просьбы Валентина, Геля попыталась окружить ее словами, загородить руками, но вмешался Есипов:

– Ну что вам до того, где она сегодня была? Давайте отдыхать от всех наших дел.

Лизка быстро пьянела и, не обращая ни на кого внимания, кокетничала и все громче смеялась. Она опять шла ко дну, и ей было приятно – опускаться все глубже и глубже. Назло заботливому брату, назло благодетельнице, сующей нос не в свои дела. Назло всему миру.

Геля растерянно смотрела в стол. Это было все равно, что спасать альпиниста, попавшего в беду, когда тот в шоке и не позволяет приблизиться к себе.

– Когда-то я был уверен, что можно жить, как в художественной литературе, – внезапно сказал вдохновенный Данилов. – Не малодушничать перед теми, кто сильней, не казаться лучше, чем есть. Эх, Геля! Если бы вы знали, как это испортило мне жизнь!

Данилов всегда казался исключительно удачливым. Такое у него было лицо. Если и был где-то человек, вызывающий удивление, то это он. Даже когда все летело в пропасть, он тихо наклонял голову и будничным тоном говорил: «Спокойно. Лучше поищем выход».

Темный, как головешка, Геворкян грустно витийствовал с тостами, пытаясь забыть неудачу с машиной. Это был им разожженный костер, его с трудом воплощаемая мечта. Он как заведенный шутил и приглашал угощаться, не давая себе думать о машине.

У всех вдруг проявились, всех стали мучить опасные болевые точки. У Геворкяна – буровая установка, у Данилова – испорченная жизнь. У Гели – чужая Лизка. Ныла, как головная боль.

Невольно перекрывая другие голоса, Сафронов объяснял, как надо бурить материковый, а как тундровый грунт. Не было на севере большего авторитета, и все притихли. Еще он рассказывал про Вайгач, Новую Землю и Шпицберген. Победно выкладывал приезжим тайны, из которых можно было налепить сотню научных работ. Как сказочный волшебник, щедро сыпал из рукава. Освещал нюансы. Но слушали его без эмоций, понимая, что ничего бурить уже не придется. Страна отвернулась от грунтов. Ей стало наплевать на мерзлоту.

Виктор внимал ушами, а кожей, клетками следил за Гелей, как она дышит, как все время поворачивается в сторону этой красотки и что-то пытается ей сказать.

Есипов с Лизой вышли и долго не возвращались. Высвободившись из-под даниловского внимания, Геля тоже скользнула за дверь.

В пустом коридоре Лиза терпеливо ожидала у окна. Поза говорила, что она готова ждать очень долго. Может быть, всегда. Не существовало в мире такого инструмента, которым можно было подкрутить, подрегулировать разболтанные, замечтавшиеся мозги. Чтобы все встало на свои места.

И Геля задала вопрос, уставившись, словно в мишень, в лоб. В чистый, открытый всем и каждому доверчивый лизкин лоб, под которым в очередной раз зрела драма гибели и любви.

– А вы не собираетесь обратно в Анадырь?

В серых, как тундра, глазах отразилось изумление.

– Откуда вы знаете?

– У вас ведь есть муж и сын. Они вас любят и ждут. А вы их на что променяли? Зачем вам все эти скоропостижные друзья? И вообще, вы знаете, что такое любовь?

– Хотите меня перевоспитывать? – независимо спросила Лизка и пошла прочь. Анадырь ее не волновал. Там свирепо мела пурга и заносила родные лица.

Вдохновенный Данилов сидел один, сосредоточенно думая о своем.

Кто-то включил телевизор, и на экране появилось лицо Валентина. С особым обаянием и особенным биополем. Геля даже вздрогнула от радости. И остальные вздрогнули. Ведь он был из странного, непонятного мира, где не интересовались буровыми установками и не различали материковый и тундровый грунты. Обращаясь к Геле, он мягким, проникновенным голосом просил: «Спасите ее. Только вы это можете. Вы близки по возрасту, может, и еще что-нибудь общее отыщется. Она вас послушает».

– Я не могу, – тяжело покачала головой Геля. Данилов удивленно смотрел на нее.

Валентин желал доброй ночи и спокойно улыбался зрителям с экрана, как будто знал, что в холодных пустых небесах все уже решено и подписано.

Геля как будто споткнулась. Такое случалось уже не раз, когда она воочию видела свое бессилие. А все потому, что в жизни нельзя суетиться. Можно только тихо поискать какой-нибудь выход, как это делал Данилов. Ведь выход бывает всегда. Об этом твердят мудрецы и трубят анекдоты.

После вечеринки ночь была долгой. Снилась вода, бесконечная, до горизонта.

Еще с закрытыми глазами она подумала: к чему снится море? Надо посмотреть в сонник. Второй мыслью было: рядом кто-то сидит.

На стуле возле кровати сидела Лиза и смотрела на взлетное поле за окном. За ним простиралась безбрежная розово-дымная тундра. Над тундрой, как елочная игрушка, висело нереально золотое солнце и куда-то звало.

– Не пугайтесь, – тихо сказала Лизка. – Я взяла билет.

– Какой еще билет?

– На завтра. В Анадырь.

Геля встала, набросила халат. Сон продолжался.

– А как же Есипов?

– Он улетел рано утром. А вас спрашивал армянин. И еще искал мой брат. Он боится, что вы тоже улетите… Сказал, не дай Бог.

Для одного утра событий было слишком много. Хотя бы статистически.

– Вам все равно?

В лизкином голосе прозвенел упрек. В комнате было оглушительно тихо.

Но за окном самолеты гудели не переставая. Загадочная полярная ночь внезапно оборвалась, аэропорт окончательно очнулся. Это означало, что осточертевшему ожиданию тоже пришел конец, и теперь надо было лететь.

Новогодняя история

Тогда интеллект котировался высоко, и Петя преспокойно закончил Куйбышевский авиационный. Отец с гордостью осмотрел заветную синюю корочку и удовлетворенно отметил:

– Двигатели будут кормить всю жизнь.

Если бы он знал…

Не попав ни в одно КБ или НИИ, которых тогда по стране было пруд пруди, Петя осел далеко от столбовой дороги технического прогресса. В кичливой столице одной из республик профилю соответствовал только захудалый аэропорт, в коем пришлось заниматься эксплуатацией, а проще говоря, переквалифицироваться в ремонтники. Правда, в жизни оставалось еще и многое другое. Жена Света, например, с необычайно ясными, – как будто душа проглядывала, – глазами, у которых хотелось сесть и сидеть, как у озера, забыв весь мир, не то что ревущие двигатели. Еще случались вылазки в дальние горы, имелась богатая техническая библиотека, клуб самодеятельной песни, да мало ли что; можно было жить. Но как водится, непредсказуемы земные пути. И ввиду изменения общего курса движения на прямо противоположный, летать стало ни к чему, летать стало не на чем, наземные службы подсократили, и Петя остался на бобах в дорогой трехкомнатной квартире с увеличившейся за счет дочки и тещи семьей.

– Пропадем мы теперь, как рудые мыши, – готовая запричитать, осторожно испытывала почву теща. На ее веку не бывало такого, чтобы здоровый непьющий мужик остался совсем без работы.

– Перестань, мама! – морщилась Света. – Человека с хорошими мозгами всюду возьмут, потому что мозги в цене в любом государстве.

Света рассуждала здраво и логично, еще по инерции.

Человека с мозгами, однако, никуда не взяли, и не потому, что мозги были недостаточно хороши, а потому что брать было уже некуда: предприятия все разом вымерли, инженеры превратились в бомжей.

Постепенно Света сделалась хмурой, как ночь, глаза – два омута; трудно было встречаться с ней взглядом. Разговоры между ними становились теперь все короче и короче, пока не свелись к двум-трем самым необходимым предложениям и долгому тяжелому молчанию.

Сосед через стенку торговал теперь книгами и охотно давал почитать. Петя неожиданно открыл для себя то, чем никогда не интересовался: гипноз, загадки подсознания. Поскольку к науке он относился серьезно, то начал методично изучать предмет. Света выставила диагноз: поехала крыша. Но вечером на кухне с тещей смягчилась: «Хорошо хоть так. Другие вообще вешаются».

Осенью сильно повысили квартплату, вся тещина пенсия улетала как в аэродинамическую трубу. Теща мгновенно вошла в удобную для себя роль благородной жертвы: носила драный халат и очки на серой резинке вместо сломанной дужки. Эти знаки должны были возопить к совести нахлебника.

– Все читает? – вкрадчиво интересовалась она. – Нет, это надо себе только представить!

Света отмалчивалась, и продолжать не имело смысла.

Петя исследовал себя, как человека разумного. Собственные способности он, оказывается, явно не использовал: человек может очень многое, хотя и не подозревает об этом. Взять Розу Кулешову или знаменитого Копперфильда. Вряд ли это исключение из правил, скорее всего, просто наработка.

И он стал тренироваться. В троллейбусе протягивал пустую бумажку, мысленно внушая, что это билет, хотя тут, правда, терпел полное фиаско, его с позором высаживали. А вот особенный, гипнотический взгляд появился. На него оборачивались на улице, но дальше – стоп. Кулешова двигала предметами, не прикасаясь к ним, Копперфильд останавливал на расстоянии стрелки Биг-Бена, а таинственный индус Сатья Саи Баба вообще материализовал предметы из ничего. Пете до всего этого было еще очень далеко.

Всю осень уныло поедали овощи из собственного сада-огорода. Потом неожиданно рано грянула зима: на площадях поставили елки. Дочка возвращалась из школы вся в мечтах и развращенно спрашивала: «А в чем я пойду в школу на Новый год?». Света деликатно уводила разговор на другие рельсы, сама же терпеливо мерзла в ветхом доперестроечном пальто.

И вот, наконец, повезло: выиграли немного в лотерее. Света размечталась:

– Может, и на нашей улице будет праздник?

Петя пошел за выигрышем и с противоречивыми чувствами следил за прилизанным молодым человеком, отсчитывающим деньги. На столе лежали заклеенные крест-накрест пачки с разными купюрами. «Возьми из той», – настойчиво желал Петя, глядя на пачку, в которой из-под оберточной бумаги виднелись нули.

Ловко сложив причитающуюся по выигрышу мелочь, служащий засчитал пачку с нулями.

«Обычно начинают с крупных, а мелкими заканчивают», – придирчиво подумал Петя и перевел взгляд на следующую пачку.

Парень взял и ее, на миг поднял голову, – клиент смотрел на него в упор, – и продолжил счет.

Девать столько денег было некуда, но в кармане, к счастью, оказался смятый полиэтиленовый мешок.

Такую сумму могли вырвать из рук и убежать, мог сам поскользнуться и рассыпать. Но ничего такого не произошло. По улице он шел, задумчиво насвистывая, чего не случалось уже много месяцев.

Дома вместо восторга воцарилось непонятное молчание. Теща заплакала и ушла в свою комнату. Помня многочисленные примеры из своей жизни, она была уверена, что большие деньги всегда приносят несчастье.

– И кого же ты обобрал? – скорбно спросила Света. И выслушав мужа, спросила ещё раз:

– А почему я должна тебе верить?

Они не спали всю ночь, осмысливая каждый на свой лад ситуацию, а наутро Петя решился.

Прилизанный парень скучал, изучая бумажки. Петю узнал и приветливо поинтересовался:

– Какие-то проблемы?

Объяснить было трудно.

– Мне показалось… – начал он. – В общем, у вас тут ничего не пропало?

Парень отрицательно покачал головой.

– Ничего? – растерялся Петя. Служащий странно посмотрел на него.

У самых дверей кто-то окликнул. Подошедший охранник оказался радистом Дроновым, тоже лишившимся работы в аэропорту. Дронов тогда занимался спортом, его вечно не было на работе. Он торчал на сборах, соревнованиях и часто ездил за границу.

Петя обрадовался и охотно рассказал про выигрыш, не назвав лишь сумму в полиэтиленовом пакете.

– Понимаешь, вчера мне показалось, что у них тут какая-то недостача, что ли. Ну и чтобы не подумали…

– Брось, – усмехнулся Дронов и, придвинувшись ближе, заговорщицки тихо сказал:

– Все как раз наоборот. Только смотри, не трепись. Нам тут привалили большие деньги. Прямо чудо какое-то… Так что шум был, ты прав. Но теперь полный порядок. А как ты? Где встречаешь Новый год?

Невидимый бес дернул за язык.

– В раю…

Дронов догадливо засмеялся.

– А, на Канарских островах, имеешь в виду? Я там был.

Точно, рай.

Петя вернулся домой, бросил пакет с деньгами на стол.

Никого не было, и квартира выглядела чужой.

Он хотел написать пару слов, вырвал лист из дочкиной тетради, но не придумал ничего подходящего. В старых походных запасах нашел кусок красного реп-шнура, ловко скрутил петлю и закрепил на перекладине в коридоре.

Пока возился на табуретке, путаясь в веревке, в замке скрежетнул ключ, открылась дверь и Света, ахнув от ужаса, бросилась к нему.

Как опереточный герой, он застыл с дурацкой петлей в руках.

– Господи, что ты?! – без голоса выдохнула она, с силой стаскивая его вниз, словно неодушевленный предмет. Глаза ее были светлее, чем когда-либо – он ни разу не видел таких: белой льдиной в них стояла боль.

Едва умещаясь на табуретке, они давились затоплявшей горло соленой водой и торопливо прощали другу другу и эту горькую минуту, и стремительно ускользнувшее, почти счастливое прошлое, и неведомое, а потому страшное будущее.

Дорога и стрелочник

Некогда поднять голову. Некогда посмотреть, как дымящееся полотно уходит непонятно куда. Чертит посреди тайги две синеватые полоски. Как вены.

Хрустит жесткий песок. Широким лемехом шпалоподбойки он трамбуется под шпалы, заполняя пустоты. Сверху – гравий. Только чтобы кормилица-дорога существовала. Если ее не будет, то в эти места никто никогда не доберется. И поселки умрут. А людьми овладеют темные хаотические силы.

Шпалоподбойка бурчит, взвывает, рвется из рук. Неповоротливая и непослушная. Почти как судьба.

Зоркий и справедливый Сидорчук предупреждает:

– Всё. Твое время прошло, передавай другому.

Медлю, держу из последних сил, а она стремится на волю, с ревом гоночного мотоцикла.

Но доброжелательницы не дремлют:

– Бросай, не будь дурой. Рожать не сможешь.

Может, и правда? Отрываю от рук и ухожу прочь, не оборачиваясь. Сажусь на корягу, пустыми глазами к деревьям. Тишина обрушивается на голову, набивается в уши, под кожу. В руках и плечах дрожь. Это и есть тяжелый физический труд, которого в городах боятся как огня.

– Видишь этот фронт? – тычет пальцем в небо Соня. – Погода переменится. Как пить дать…

Когда-то она говорила: надо уехать. Туда, где далеко и трудно. Потому что где трудно, там истина. Зарытая, запрятанная от всех в недоступном месте. Как игла Кащея. И без нее вроде бы никак нельзя жить дальше.

Погода меняется точь-в-точь по Сонькиному предсказанию. Сначала языки безобидных ветерков лижут лицо и волосы, потом покалывают в шею. После обеда это уже не ветерки, а отголосок шквала с ледовитых морей.

В воздухе как парашютный десант появляется снег. Все происходит быстро. Снег валит снежинками с кулак, заволакивает белый свет, облепляет фигуры. Работать невозможно. Сидорчук матерится, а деваться некуда. Грузим инструменты на дрезину, и она уходит; сами же, подняв воротники, бежим стремглав вдоль дороги к будке стрелочника. Если прижаться к стене, можно спастись от ветра. Кто-то просочился внутрь, но мы не рискуем, зная Федюкина. Он этого не любит.

Сидорчук белой статуей приближается со стороны станции с унылой миной. Значит, уехать пока не на чем.

Нет на этой одноколейке оживленного движения. Раз в день ползет длинный поезд на Мурман, набитый озабоченными пассажирами в черной морской форме и в цивильном. Они иногда машут в нашу сторону. А когда возвращаются, наглотавшись соли, надышавшись вдоволь северами, то высматривают только признаки приближения к столице, и больше их ничего не волнует. На нас ноль внимания, несмотря ни на какие оранжевые жилеты. Помимо этого праздничного явления ходит еще транспорт поплоше – мотовоз и товарняки, тормозящие по договоренности, но не останавливающиеся совсем, а только дающие нам возможность вскочить.

Гремучая тяга появляется по расписанию, и ждать ее в мокрой телогрейке теперь придется долго. Как до скончания века.

Но отворяется заветная дверь, выходит из нее добрый человек, угрюмый Степан, и приглашает внутрь.

– Федюкин разрешил.

Внутри топится печка. Степан осторожно подкладывает поленья. Сквозь печные щелки в глаза ослепительно сияет огонь. Скорее скидываю тяжелую телогрейку и прижимаю к печи, – пар рвется кверху клубами. Потом умудряюсь держать ее распластанной, нажимая задом и выпрямленными руками, и одновременно сушить спину.

– Не по-людски, всё не по-людски, – бурчит Федюкин, – повесь на стул, сама сядь.

Где тот стул? Куда тут можно сесть, в эти скученные головы, руки и ноги? Оно, все это, шевелится, бормочет, уже играет в карты на чьих-то коленях. Душно. Кто-то заводится:

– И что ты такой зануда, Федюкин? За что срок мотал? По бытовухе небось?

– Да я тебе!.. Что тебе мой срок? Спать не дает? Счас всех погоню!

– Кончайте, мужики, надоело. И так жизни нет…

В двух маленьких оконцах сплошная стена снегопада. Пар оседает на стеклах.

– Кто обсох, идите на станцию.

Сквозь примкнутые веки вижу всех, и то, как Федюкин ест из котелка грязную перловую кашу. Кончив, напивается коричневого пахучего чаю, вытирает рукавом рот и, заблестев глазами, долго трет руки, как будто они у него замерзли. Скоро ему встречать поезд. А потом и мы уедем, потому что следом пойдет товарняк. Кончилось лето. Кончились беззаботные перелеты на легком, как кузнечик, мотовозе.

В маленьком пространстве дышать нечем: съели весь кислород. Осторожно выбираемся из гостеприимной конуры, а над тайгой уже развиднелось, и косые лучи освещают запорошенную тяжелым снегом красоту. Одежда совсем сухая, можно заново начинать. И топаем себе беззаботно, поглощая жадными глазами изменившуюся картину природы. Кочуем вслед за мелькающей спиной Федюкина, идущего переводить стрелки.

В двух шагах от рельсов чертовы заросли и бурелом. Чухонские джунгли. Налипший на ветки снег подчеркивает сильную зелень. Первозданно тихо. Но на каждой ветке – невидимая птица. Никаких следов, а за деревьями грустные звери с экзотическими именами бродят в предзимних заботах. Таскают съестные запасы. Роют норы, готовят берлоги. Где-то здесь замыкана бедная правда жизни. Вечная истина, сумасшедшая кащеева игла. Может, они ее уже откопали.

В гущу сбегает тропа. Она ведет метров на тридцать вглубь, постепенно исчезая, и никуда не приведет. Только спрячет на короткое время под еловые лапы, – это шкурой знали когда-то беглецы из лагерей.

А на дороге готовятся перемены. Поезд на Мурман уже приближается, Федюкин колдует со стрелкой.

Темная гусеница, набитая народом, отстраненно ползет повадкой тяжелого тягача. Публика ищет, на что устремить одичавший от безлюдья взгляд, и радуется, завидев неожиданный народ. Пристрастно считаем вагоны, их много. Неторопливо шествуют на ветреный морской север. Им еще дня два пути, а может, и все три. Мимо сопок, скал, болот, озер.

Но что это? Соня больно толкает в бок, энергично кивает на Федюкина и на поезд. Федюкин как Федюкин, малость чокнутый старик, чуть не прыгает от радости, а поезд… Что творится с поездом? Он поворачивает от стрелки не по единственной нашей северной магистрали, а сучит колесами по мертвой заржавленной ветке, еще недавно цветущей сплошь розовым иван-чаем и уходящей в дремучую тайгу. Впрочем, эта ветка, как и та тропинка, далеко не ведет, тут же обрывается. А для чего она вообще была построена когда-то зеками, только лагерное начальство, видно, и знало.

Поезд прет, как «Титаник». Неминуемо крушение, непонятная гибель! А эти сидят внутри, – кто ест, кто улыбается нам.

Федюкин провожает поезд взглядом, не замечая, как тормошим его за рукав. У него лицо гладкое, просветленное, почти торжественное.

Поезд проходит, и он оборачивается. От его радости немеем. А он направляется хорошей походкой обратно к будке, как человек, честно исполнивший долг.

Задохнувшись, бросаемся к станции – предупредить, рассказать, – и слушаем изо всех сил, что там сзади. А там тихо, – ни взрыва, ни ударов, ни железного скрежета, ни криков.

Начальник Гоша с красной фуражкой дежурного под мышкой – скептик. Никак не можем его пронять. «Федюкина я знаю, бросьте». Но глаза встревожены, сомнение посеяно, он проверяет самого себя.

Сидим вместе с Гошей и ждем. Прошел час, ничего.

– Идем туда, – решительно встала Соня.

Идем, идем, а там – тихий лес. Померзший иван-чай, почерневший, как прежде стоит.

– Ну вот…

В холодный пасмурный день долго и старательно разводили огонь, но он все потухал. Подошел Степан. Выдернул сучок, подсунул мелких веточек и низенький бодрый костер заиграл. Уселись тесным кружком, протянув к пламени коченеющие руки.

Огонь, даже самый маленький, обладает удивительной объединяющей силой. И трое – уже коллектив. Или секта. А то и масонская ложа.

Степан часто приходит к нам в вагончик, помогает колоть дрова, учит морить клопов, клеить обои. Показывал фотографии: тут – мать с отцом, эти мордастенькие – жена и сын. Жена приедет в гости на Новый год, познакомитесь.

Никому мы ничего не рассказывали, а тут оттаяли и выдали всё. Знали, что не трепло.

Он долго молчал, топорща усы, а потом смущенно признался:

– Я тоже видел такое.

Постепенно открылись почти всей бригаде. И выяснилось, что это уже почти не секрет, что пускает Федюкин поезда по мертвой ветке пунктуально с тех пор, как пришел на дорогу. Каждый хоть раз это видел и не мог поверить своим глазам. Поезда шли и, как призраки, исчезали в темной чаще. Трава и ветви плотно смыкались над проходящими вагонами, а на прогнувшихся рельсах не оставалось никаких следов.

Встреча

Он все спрашивал и спрашивал, что да как, любознательность редкая и приятная. Но мне стало скучно вдаваться в подробности. Это было давно, увяло в памяти. Я и сказала:

– Расскажи лучше ты.

И он принялся рассказывать. Но тут остальные заволновались, что это на всю ночь. Хватит, короче, говорильни, дайте хотя бы послушать музыку, потанцевать, и так редко собираемся.

Тогда я тихонько, чтобы им не действовать на нервы, попросила:

– Ты это запиши.

И он не поленился, записал.

«Подобрали его км в пятидесяти на север от последней наиболее выдвинутой в тундру заброшенной шахты. Со всех сторон плотно окружал мертвый глянцевый снег и полное безмолвие. Но не такое, как бывает, когда заткнешь уши ватой… Впервые его почувствовали, когда остановились на короткий отдых. Дул прожигающий ветер. На мне поверх теплой спортивной куртки и свитеров был еще большой тулуп из толстой овчины, – в таких ходят конвоиры, в отличие от вездеходчиков, которые предпочитают короткие, чтобы не мешали в машине. Но густой, упругий мех прекрасного качества сейчас не спасал: кожа от холода покрывалась пупырышками.

Воронцов, седеющий пацан, у которого, несмотря на мороз, шапка едва держалась на затылке, а вихры были наружу, показал:

– Идем на те горы, 70° на северо-восток.

В той стороне темнела неясная масса.

Воронцов понял и снисходительно добавил:

– Ладно, завтра увидишь.

Чистое черное небо едва не задевало наши головы. Огромные звезды стояли совсем низко.

Мы даже забыли говорить. Стояли пришибленно с Сухарем и тихо созерцали. Разговоры у вездеходов пропадали, – уносил ветер. Вдруг ухо отличило как будто шорох бумаги или шелка, или приближающийся хлест поземки. Неведомо откуда подлетела пара нарт. Морды оленей дымились, как погасшие костры. Воронцов, бурно жестикулируя, заговорил с морщинистыми, укутанными в узорные малицы ненцами, – муку на песца, давай? – а с нарт стаскивал снаряжение какой-то большой, по сравнению с ненцами, дядька. После недолгой стоянки нарты, коротко зашуршав, улетели, прямо-таки растворились в снегу, а незнакомец сгрузил все в последний вездеход, где уже сидел Шафранский с фотоаппаратурой.

Я удивленно спросил у Сухаря:

– Кто это?

– Да, шляется по тундре… Не понимаю, зачем взяли.

Он открыл створку окна и плюнул в нее.

Через некоторое время наехали на два сиротливых балка. Прижались боками к их стенам и заночевали рядом. Выпив за общим ужином у гостеприимных хозяев разбавленного спирта, охотно завалились спать в мешках из гагачьего пуха. Только твердые ящики с аммоналом, на которых пришлось лежать, немного наводили на грусть.

Утром за большим, но тесным для всех нас столом я рассмотрел подобранного ночью человека. На вид он не отличался от других. В толстом свитере и унтах. В углу на гвозде висела его малица и совершенно не вызывала любопытства, – привыкли. Во всем облике ничего примечательного, а глаза были истинно волчьи: серые с золотинкой посередине зрачка, настороженные и холодные.

Никто его не представлял, потому что все, кроме меня и Шафранского, его знали. Но никто и не обращался к нему по имени. Вообще старались не замечать.

Он молчком сидел в углу и рисовал что-то карандашом на истершейся по сгибам карте. Я незаметно заглянул через плечо: карта была самодельной – лист толстой бумаги, испещренный многочисленными знаками.

– Ешь хорошо, – сказал мне Воронцов, – теперь неизвестно, когда станем.

Он пил коричневый чай и курил, выпуская дым поверх наших голов. Обдумывал, наверно, предстоящий путь.

Когда разошлись по вездеходам, Сухарь облегченно заметил:

– Хорошо, что не к нам.

– Что?

– Лесовик не к нам сел. Хорошо, говорю, – повторил он.

Бодро зарычал двигатель, и вездеход с лязгом пошел вперед, как легкий танк. Чтобы тебя услышали, надо было напрягать голосовые связки.

– А почему «лесовик»? Он что, из леса? – крикнул я, нагибаясь набок.

Сухарев, двигая рычагами, пожал плечами.

– Не знаю! Так называют. От него всегда неприятности. Малкин с ним руку сломал. Его брать все равно, что бабу на борт. Не повезет!

Во второй половине дня достигли большой круто изогнутой реки, лежащей в корыте невысоких моренных скал. Продолжать далее путь имело смысл по замерзшей реке. Ветер сдувал с нее снег. Моторы ревели тише, – по гладкой, похожей на бутылочное стекло поверхности сразу поехали гораздо быстрей, чем по тундровой целине.

Последняя машина оторвалась от колонны и полетела, обгоняя остальных. Временами из-за резкого управления ее заносило то одним, то другим боком, и внезапно она закружилась на месте вокруг своей оси.

Сухарь, неодобрительно хмурясь, наблюдал. Вездеход, только что кружившийся как волчок, остановился и остался позади, как будто засмотрелся на что-то.

– Ну вот, что-то случилось! – торжествующе воскликнул Сухарев.

Машина беспомощно трепыхалась в полынье. Людей от сухого льда отделяла полоска воды метра в полтора шириной.

– Ничего, не потонет, – процедил сквозь зубы Сухарь. – Десантный, на воздушной подушке.

Из люка наверх выбрался Лесовик. Замахал руками и за-приседал, – причем вездеход поплавком синхронно закачался на воде, – оттолкнулся и благополучно приземлился на лед.

– О, гад везучий! – прокомментировал Сухарев.

Но прыжок Лесовика, точнее, его предварительное раскачивание привело к тому, что полынья увеличилась. Водитель Гога с толстяком Шафранским уже не могли перепрыгнуть через нее.

Кто-то, Малкин, что ли, бросил им конец, и Гога, свесившись лицом вниз, закрепил его на носу машины. Сильный артиллерийский тягач, скрежеща гусеницами, поднатужился и вызволил машину из воды.

Шафранский ходил и всех благодарил за то, что аппаратура осталась цела. Сейчас бы с его зарплатой только на стодолларовый импортный аппаратик, лепящий мыльные фотографии, и хватило.

Воронцов устроил спешную летучку и предложил на время – предстоял самый трудный участок пути по предгорью, – разделиться: Горе и Сухареву подождать, а остальным идти вперед. Шафранский опомнился и запротестовал. Ему надо было снимать. Его взяли в головную машину со всеми камерами, приспособлениями, треногой, чемоданчиками. В идущие вперед машины сгрузили наши доски и аммонал. Места ни мне, ни Лесовику уже не было, поэтому само собой подразумевалось, что мы остаемся. Мне было все равно, а Лесовик вдруг тоже отказался возвращаться к Гоге, который все жаловался, что попал в полынью из-за него, и даже обозвал нечистой силой. Лесовик обиделся, сел в наш вездеход, перенес лыжи и огромный рюкзак.

Мы выслушали прощальные команды Воронцова: ты и ты остаешься на точке Абрамова, остальные вперед. Но Лесовик глуховатым, как будто стершимся голосом вдруг возразил:

– У Абрамова шибко ветрено. Предлагаю на плато, там есть спокойное местечко.

Воронцов оглянулся, прикинул и согласно махнул рукой.

– Вернемся через три часа. Максимум четыре.

Я взглянул на часы: было 4 часа дня. Начинал падать снег.

Они уехали, звеня гусеницами, по реке за поворот.

Мы очутились втроем в кабине освобожденного от груза и потому просторного вездехода.

– Ну, вези, – хмуро предложил Сухарев Лесовику.

– Прямо, – равнодушно скомандовал тот.

Ехали сквозь молочную пелену летящего навстречу снега. Рядом с горами Лесовик оживился, стал внимательно рассматривать местность и командовать:

– Направо. Теперь налево. Подай вперед, за ту горку.

– Высоко! Как потом сойдем?

– Ничего. Давай, давай…

Сухарю это не нравилось. Машину вдруг стало сильно трясти. Когда, наконец, остановились и Лесовик выбрался наружу, он пробурчал:

– Могли бы и у Абрамова постоять. Не один черт, что ли…

Я вылез из кабины и огляделся. Высокие хмурые скалы окружали со всех сторон, и было непонятно, с какой стороны мы сюда въехали. От окружающего камня исходила стылая не-уютность, почти враждебность. Воздух необъяснимо изменился, стал плотнее, чем в тундре, даже дышать было тяжело. Но здесь не дул ветер и не падал снег.

Я вернулся к себе и стал следить за дремлющим Лесовиком: лицо сильно обветрено, наполовину укрыто бородой. Казалось, он крепко спит. Но вдруг повернулся, в упор посмотрел на меня, и я понял, что все это время он чувствовал мой взгляд. Стало неловко. Идти в салон не хотелось – оттуда тянуло холодом, – и я отодвинулся, вытянул вперед ноги и закрыл глаза.

В перемежающейся короткими разговорами, гулянием вокруг вездехода и хождением в гости к Гоге дремоте прошло немало времени, и, взглянув на часы, я увидел, что условленные три часа прошли.

– Они уже должны вернуться, – сказал я своим попутчикам, ни к кому лично не обращаясь.

По лицу Лесовика скользнула тень, сменившаяся непроницаемым равнодушием.

Растолкали Гогу, уселись и поехали обратно по скальному коридору. Опять непонятно отчего машину сильно затрясло, но когда открылась равнина, все прекратилось. Мы растерянно огляделись. Вдали под ярким солнцем как божьи коровки стояли четыре маленькие вездехода. Один поехал нам навстречу.

– Живы? – обрадованно спросил Воронцов, выскакивая чуть ли не на ходу и обнимая нас по очереди. – С голоду не померли? Как тут у вас, сильно мело?

– А у вас? – с усмешкой спросил Гога.

– Да мы в спокойном месте отсиделись. За вас беспокоились, что еду не оставили.

– На три-то часа? – хмыкнул Сухарь.

На лицах подошедших мужчин отразилось удивление.

– Постойте, почему на три часа? – серьезно спросил Воронцов.

Мы недоуменно переглянулись.

– Ну вот, смотрите, – показал Гога часы, – в четыре вы отбыли, сейчас семь.

Малкин безмолвно вытаращился на гогины часы, а Воронцов загнул у меня левый рукав и проверил мой циферблат.

– Семь двенадцать, – сказал он и объявил:

– Стоят ваши часы, ребята.

Приложили часы к ушам, они тикали. Дали по очереди Воронцову послушать. Он спросил у Сухаря. Все повторилось. Воронцов задумался, а потом спросил:

– Хорошо. Допустим. А что вы делали, пока нас не было?

Сухарь чистосердечно перечислил.

– А пурга у вас была? – неожиданно спросил Малкин.

Мы молчали.

– Так вот, ребята, – медленно сказал Воронцов, – если вы не врете, то тут что-то не то. Сейчас 9 часов утра. То есть нас не было, – он посчитал на пальцах, – ровно 29 часов. Сутки плюс пять часов. Мы застряли, потому что не могли ехать, ничего не было видно. А с вашими часами что-то произошло. Может, магнитная буря? Такие штуки бывают.

Он помолчал и добавил:

– А вообще похоже на затмение мозгов.

Никто ничего не понимал.

– Во-во, затмение мозгов, – ядовито сказал Малкин. – А как я тогда руку сломал?

Все невольно покосились в сторону Лесовика. Тот сидел в вездеходе, не интересуясь происходящим, и рассматривал свою карту.

Больше об этом не говорили. Во время следующего ночлега Шафранский вспомнил:

– А я где-то читал, что вблизи полюсов время замедляется. Может, это оно и было?

– Где полюса, а где мы, – неуверенно возразил я.

Утром, когда опять шли посреди голой сияющей тундры, и кругом по горизонту стояло только небо и больше ничего, Лесовик вдруг попросил остановить. Вытащил свои пожитки, попрощался с нами и встал на лыжи.

– Куда это он? – поразился я. – Погибнет же! Один в тундре.

– Как бы не так! – неожиданно зло сказал Воронцов, и я успокоился.

Вездеходы, подняв белую пыль, развернулись и пошли на юг. Лесовик остался позади или в стороне. Больше я его не видел».

Механический лыжник

Все в жизни зависит от точки зрения, то есть от того, под каким углом видишь события и предметы. От этого зависит то, что с тобой уже случилось, и то, что еще случится. А если всегда смотришь под одним и тем же углом? Да еще под тем же самым, что и все? Веня Югов от досады сильно сожмурил глаза, и морозное солнце осторожно заплескалось у самых ресниц, а когда широко вытаращился, то свет из окна резанул так, что кольнуло внутри.

Он встал, побрился и, убежденный в правильности выбираемого пути, пошел на работу.

– Всё, увольняюсь, – объявил коллегам и почувствовал гордость: поступок был совершен.

В комнате стихло и зашумело одновременно

– В чем дело? Какая, собственно, причина?

Веня покосился на молчащего Мурашова и коротко бросил:

– А без причины нельзя?

Только вчера толковали об этом весь вечер, только вчера, единственный раз за многие годы после окончания школы, а Мурашов уже как будто забыл, хмурил буднично-деловито лоб, словно ни о чем и не говорили.

Мурашов очень внимательно слушал, а Веня разгорячился и говорил не переставая, понимал, что говорит лишнее, но остановиться не мог.

– Нам дано нечто такое, вроде кредитной карточки. Некая карта воли, ресурсов, что ли. Она рассчитана на всю жизнь и в ней заключены все наши потенциальные возможности. Но мы об этом даже не хотим задуматься. Подбираем то, что жизнь прибивает к ногам. А в конце умираем, жалкие, ничтожные, потому что так никогда и не попытались ничего изменить…

В юркиных глазах что-то светилось, но он упрямо молчал.

Утонувшая в бумагах Бельченко бросила высокомерный взгляд поверх очков и без слова подписала заявление.

Просто, в одно мгновение была обретена свобода. В один миг выросла высокая китайская стена между Веней Юговым и сотрудниками. Они остались по ту сторону, где весело, потому что там – коллектив и безопасность, а он – по другую, в неожиданной грусти. В это мгновение он и постиг, что свобода – это незащищенность, твое полное и никому не нужное одиночество. Но пути назад уже не было.

В ярко-синем небе ясно светило солнце, скрипел чистый снег. Год только начинался.

– Ничего невозможно изменить, – жестко, словно вбивая гвозди, делал выводы Мурашов и пускал к потолку кудрявые кольца дыма. – Мы зависим от множества связей. Это паутина держит крепко. На волю в нашем возрасте уже не вырваться. И нечего питаться иллюзиями.

Заточенный в модный костюм и прическу, он смотрел скучающе по сторонам и аккуратно прихлебывал мелкими глотками пиво. Его жизнь имела четкий план и была расписана по годам. Перфекционист, с сожалением подумал Веня. У такого во всем порядок и мертвая ясность.

Веня бесцельно побродил по городу, подышал воздухом, нежно покалывающим внутри легких микроскопическими шипами мороза. Спешить было некуда, время остановилось и проявило не существовавшие доселе нюансы бытия. Оказалось, мир обладал чудесной первозданной свежестью, праздничным блеском и неожиданными оттенками бело-голубого, розово-серого: от бледного вдалеке до темного и грозного в бездонной тени подворотен. Голоса прохожих тоже были разнообразны: звали, бубнили, бормотали, шептали. По улицам деловито спешили мужчины и женщины, бегали вприпрыжку веселые, шумливые дети, шурша подошвами, осторожно передвигались озабоченные старики. Дома неожиданно выпячивались из общего городского фона, и не столько новые крикливые здания, сколько запущенные, покосившиеся, с отпадающей штукатуркой. В них, скромно отступивших перед новостройками на задний план, как и в облике грустных как один стариков, сквозила скрытая неоцененная заслуга.

Вечером опять пришел Мурашов. Его явно что-то мучило.

– Я не знал, что ты всерьез. И чем займешься?

Веня выразительно почесал в голове, и Мурашов содрогнулся.

Нет никакого плана? Тогда не стоило уходить, на хлеб с маслом хватало… Пиши обратно заявление. Бельченко примет, она от тебя без ума.

– Юра! – нетерпеливым жестом остановил его Веня. – Дело не в Бельченко. Мы говорили о принципиальных вещах. Неужели ты так и не понял?

Мурашов отвернулся к телевизору, немного посидел, потом сослался на дела и пошел одеваться, не проявляя больше никакого интереса к своим вчерашним тезисам. Он не любил тратить время зря.

– Так куда ты теперь? – уже в прихожей дежурным тоном снова спросил он.

– Увидим, – сказал Веня и взглянул в окно. В чужих квартирах спокойными маяками ясно горели огни. – Поеду, поживу пока в теткином домике.

Автобус за город тащился еле-еле. Веня поначалу сонливо клевал носом, отмечая про себя, что не только он сам и окружающая природа, но и жизнь вообще протекает заторможенно, в некой спячке. Эта мысль, как любая непреложная истина, вносила покой и убаюкивала. Но та же окончательная непреложность торчала в мозгу острым холодным штырем и не давала уснуть. За окном раскинулся зимний пейзаж с однообразно белыми, но чистыми и пышными формами. Пухлые объемные облака, с которых порошили узорчатые снежинки, а также высокие мягкие сугробы, громоздившиеся вдоль дороги, складывались в забытую, оставшуюся в детстве картину, когда однажды ездили с мамой в маленький поселок к тете. Тогда он не отрывался от окна, в восторге от проплывающего снежного царства, а мама всю дорогу улыбалась и подшучивала над ним.

– Простые вещи сильнее человека, – вспомнил он, как убеждал вчера Юрку. – Не надо выдумывать, надстраивать над самим собой. Важно только прислушаться к тому, что делается внутри. Там просто: два-три понятия… А больше и не надо. Этого хватит.

Важно было выговориться, прояснить самое главное. И не для Юрки вовсе, а только для самого себя.

Юрка помалкивал, не противореча. Но конечно, он все понимал, было видно по лицу. Только не хотел в этом признаться.

Пошли низкие пологие холмы, редкие перелески, безлюдье и покой, и если бы не идущие время от времени по шоссе машины, можно было подумать, что и весь мир таков, – заснеженный, отрешенный от человека и необоримый.

Внимание привлек скользящий с одного из холмов лыжник. Маленькая игрушечная фигурка ровно и настойчиво передвигалась по заснеженной целине.

Веня с интересом смотрел, как он плавно скользил вниз и как сильно потом работал палками, преодолевая подъем. Словно хорошо смазанная машина, знающая, куда надо идти. Неожиданно понравилось, как он покоряет бездорожье, наверняка с большим усилием, превозмогая себя.

Автобус тяжело полз по нерасчищенному снегу, равнодушные пассажиры тихо дремали.

Лыжник, постепенно уменьшившись до размеров черного муравья, пропал из виду, а автобус шел и шел, петляя вокруг какой-то невидимой преграды. Сильно клонило в сон. На горизонте по-прежнему клубились редкие пухлые тучи, но пейзаж менялся, понемногу выравниваясь и обрастая деревьями. Когда автобус, наконец, кончил свой замысловатый изгиб и выехал на прямую, совсем близко оказался зеленый еловый лес, свежий, компактный и сильный, как батальон из резерва, а вдоль обочины, настойчиво продвигаясь к незримой цели, ритмично махал палками тот самый лыжник. Непонятным, фантастическим способом он сумел сократить путь и почти опередить автобус.

Лыжник остановился на миг, пропуская машины, волочащие за собой шлейф снежной пыли и черного газа. Он воспользовался неожиданной передышкой и с любопытством повернулся лицом. И в этот момент Веня узнал в нем себя.

Как будто он смотрелся в зеркало… Это он, Веня Югов, стоял сейчас на лыжах с допотопным рюкзачком на спине, вглядывался с интересом в лица пассажиров и вдруг остолбенел от увиденного до жути точного сходства.

Веня не поверил глазам, заерзал, оглядываясь, запривставал, перегнулся и сбил шапку с сидящей сзади грузной дамы. Шапка далеко не отлетела, шмякнулась прямо под ноги, тяжелая, меховая, и женщина, громко возмущаясь, полезла ее доставать. Веня глубинным, второстепенным чувством зафиксировал это, а сам все тянулся в сторону поразившей его фигуры, уже оставшейся позади.

– Пьяный, что ли?

– Совсем обалдел!

Сонная публика очнулась и тоже начала недовольно бурчать по поводу выросшей вдруг посреди автобуса вениной спины.

Наконец Веня преодолел столбняк и закричал водителю:

– Остановите, пожалуйста!

Никакой реакции не последовало, а лыжник шел уже далеко позади, человек с вениным лицом, глазами, ртом и, может быть, мыслями тоже!

Что-то было написано на его лице такое, что женщины в теплых платках, с пакетами и сумками на коленях вдруг стали на его сторону, а дама вытащила, наконец, затоптанную своими же ногами шапку и, перекрывая общий шум, зычно воззвала:

– Стой!

Автобус остановился. Расстрепанный Веня выбрался наружу и, не оглядываясь, побежал, провожаемый удивленными взглядами. Дыхание сразу сбилось, и пришлось перейти на шаг. Он шел и шел, а лыжника все не было видно. Наконец он увидел рядом с дорогой две колеи от лыж. Но лыжник как сквозь землю провалился.

– Интересно, могу я иметь свое мнение? – спросил Яша Добродеев жену Катю, которая тут же ловко парировала вопрос и вмиг доказала, что не может. Стычка закончилась поражением, потому что опять не хватило слов. Потом всегда находились и подходящие слова, и достойные, веские доводы, но это бывало потом, когда уже ничего не требовалось. А теперь он был растоптан, подмят под каблук, сведен к нулю.

Яша сильно хлопнул дверью и пошел в сарай принести дров, тормозя и уговаривая самого себя, чтобы успокоиться.

– Тебе надо было не в институт физкультуры, а в университет поступать, – однажды сказала ему старенькая Анна Максимовна, учившая младшие классы. – У тебя такое чувство языка!

Это он знал. Слышал заковыристое слово и замирал. Целый день на разные лады переворачивал его в уме, прошептывал, приноравливал к разным ситуациям. Ему нравилось жить не спеша и молча пробовать все на вкус. Любил редкие слова, любил прилеплять их друг к другу, выстраивать красивые фразы. Иногда записывал. Но пару таких листков увидела Катя, нетактично рассмеялась, и он перестал писать.

– Спустись на землю, – повторяла Катя. – Ты живешь в виртуальном мире.

В виртуальном, медленно повторял Яша, накладывая на руку сухие серо-желтые поленья. Виртуальный… Это какой? Тесный, кислый, тупой? И пришел к выводу, что виртуальный – это тот, где нет Кати. Куда она не может войти, а потому и злится.

В яшином мире было занятие, которое он любил больше всего на свете: фотография. Фотографировал заиндевевшие кусты, улыбающуюся жену в новых сапогах, темный деревянный дом, пушистую кошку Лизу. По ночам проявлял.

– Твои фото и спорт нас не прокормят! Неужели ты не видишь? Надо учиться, меняться. В наше-то то время… Ты просто боишься всего нового!

– А ты? – спросил Яша, и наступила тишина.

Он отобрал лучшие снимки и решил отвезти в районную газету. Понедельник был свободный от уроков день. Яша вытащил лыжи, сложил фотографии в твердую пожелтевшую книгу «Прага» и сунул в рюкзак.

– Покататься решили? – вежливо полюбопытствовала из-за калитки румяная соседка.

– Да нет, в район надо.

– А что не на автобусе? – удивилась она.

Он посмотрел на небо, на соседку. Та недоверчиво улыбалась. Дошел до конца улицы, встал на лыжи, махнул ей, все еще смотревшей вслед, рукой, и поехал.

Ноги и руки вначале не слушались, отвыкли, – он ведь редко вставал на лыжи по-настоящему, чаще учил других. Но постепенно, когда за спиной уже осталось несколько километров, все вспомнилось. Тело разогрелось, суставы разгибались и сгибались как хорошо отлаженный механизм. Яша глубоко дышал и двигался, как в трансе. Автоматически установился нужный темп, позволяющий идти как угодно долго.

Это было настоящим наслаждением – плыть на послушных лыжах по упругому снегу. Если снимки не возьмут в редакции, можно сделать в школе фотовыставку. Или лучше во дворце культуры, тогда и район заинтересуется. А можно в районе поискать спонсора и выпустить фотоальбом. А потом попробовать сунуться в рекламу. В конце концов, не боги горшки обжигают… И Катя многое бы поняла…

Впереди дорога делала петлю. Яша свернул в поле, к холмам, сокращая путь. Когда снова выбрался к дороге, почувствовал, что устал. Но эта усталость была приятной, особенно когда он думал о том, сколько километров преодолел. Значит, не все потеряно. Значит, можно жить дальше, и там, дальше, что-то еще ждет, новое, хорошее, к чему следует стремиться…

По дороге одна за другой двигались две легковушки и автобус. Яша на миг остановился, провожая их взглядом. Внезапно перед ним мелькнуло странное лицо одного из пассажиров. Точнее, это было его собственное лицо, только разморенносонное. Автобус проехал мимо. Тот человек обернулся, привстал, тоже пораженный. Глаза, рот, редкие волосы надо лбом, родинка на правой щеке, – все было как у Яши, но как могло случиться, что там в автобусе в незнакомой городской куртке сидел он сам и ехал неизвестно куда. Раздвоение личности, не иначе, мелькнуло в голове.

Автобус тяжело проехал вперед и начал отдаляться, когда Яша сделал попытку двинуться за ним. Но догнать было невозможно, потому что впереди уже виднелся хорошо расчищенный участок пути, и Яша представлял, как автобус сейчас припустит.

Выход все же был. Яша сбросил лыжи и стал голосовать. Редкие машины проезжали мимо. Наконец, кто-то затормозил.

– Слушай, друг, догони автобус, – попросил он, открыв дверцу КАМАЗа.

– Куда с палками? Глаза повыкалываешь! Давай в кузов, – пробурчал водитель.

Яша бросил лыжи в кузов, и машина полетела. На ровном шоссе легко домчались до автобуса, обогнали и просигналили водителю.

Автобус остановился. Яша ввалился в него, обежал глазами немногочисленных пассажиров и обнаружил, что место у окна, где сидел двойник, уже пусто.

– А где? – спросил он неестественно громко, как идиот, – где этот человек, только что тут ехал?

Женщины с сумками и узлами молча смотрели на него.

– Вышел один пассажир. А мы что, едем или кого-то ищем? – теряя терпение, спросил водитель.

Яша извинился, вылез обратно. Постоял, посмотрел в обе стороны. Никого не было видно. По дороге иногда шли машины. С одной стороны расстилались пустынные поля, а с другой темнел лес. Из-за туч вышло солнце, и снег заблестел.

Он снова надел лыжи и машинально пошел по самому краю обочины. Потом вдруг остановился и еще раз прокрутил все в мозгу.

– Нет, такого не может быть, – сказал он вслух и, не уверенный ни в чем, поехал в глубокой задумчивости, делая четкие механические движения. Издали он опять был похож на муравья.

Гхадамес

В прошлый раз белесое небо выглядело обгоревшим, словно гигантский примус много месяцев подряд подпаливал его снизу. Снежана смотрела в густую бездонную высь и крупными глотками пила воду из зеленой пластмассовой бутылки, хотя ей и говорили:

– Лучше потерпи, не перегружайся. Оставь нам. Имей в виду, это тебе не Москва, газировки не купишь.

Она отмахивалась пластмассовой бутылкой.

– Идите к черту! Я-то могу, но кожа требует. Лицо будет, как старая картошка…

Вот что ей было важно. Кожа.

Она ловко наворачивала на голове немыслимый тюрбан, чтобы скрыть белокурые волосы. На глубокие серо-голубые глаза, всегда серьезные и непонятно грустные, водружала темные очки, преграду для чужих, защиту от мира. И все равно в людных местах к ней лепились жадные взгляды, будь то на захолустной улице, где стоял госпиталь, или в Триполи, или на пересадке в гудящем римском аэропорту. К ней постоянно приставали. А она не замечала, не удостаивала вниманием, шла вперед, никогда не дослушивая до конца вкрадчивых комплиментов и не задерживаясь ни на минуту. Но Лоран все-таки пробился через это равнодушие, через очки. Чем-то задел. Трудно даже представить, что он мог придумать такое, чтобы ее заинтересовать. Появлялся на территории госпиталя редко. Привез пару раз инструменты, лекарства, один раз мебель.

Как и полагалось, поездку спланировали в известной фирме, и все осуществлялось скрупулезно по плану, чтобы в нужное время оказаться в определенном месте, а там уже знали и ждали с приготовленной едой и кровом, с увлекательными объяснениями, важными предостережениями и указаниями. Это и был настоящий хороший туристический сервис.

Путь раскатало множество колес, здесь ездили, как по России. По скучающему водителю было видно, что он в пустыне не впервые. Зато пассажиры лепились к окнам, жадно глотая экзотику в пролетающем пейзаже и чего-то ожидая. Как будто на следующем километре мог открыться какой-то особый смысл не только этой поездки, но и едва ли не всего сущего. Иначе откуда такая жажда ехать именно сюда, а не на отдых к благодатному Мертвому морю, откуда эти споры, кто записался первым, а кто не успел, граничащие со скандалом выяснения с начальством бесчисленных недоразумений?

Пейзаж был гол. Палило солнце, бурые скалы перемежал серый песок. Лишь однажды мелькнули обмотанные темной материей бедуины верхом на верблюдах, романтические кочевники, уныло и неторопливо бредущие по твердому ровному грунту неизвестно куда.

Ночью четверо мужчин, пренебрегая опасностями, улеглись на землю, оставив автобус другим.

Нечитайло наблюдала, как со своего места встала Снежана, свернула под мышку спальный мешок и вышла из автобуса. Звезды горели низко, совсем рядом над головой.

Она легла на свободное место между чьими-то спинами. Шуршал песок. Как будто рядом ползали змеи.

Черное небо выглядело неспокойно, искрилось от звезд. По ночам в нем варилось то, что выплескивалось потом на близлежащие страны и обдавало горячим дыханием через живописное Средиземное море нежный европейский юг.

Холод пробирался в спальные мешки, но уснуть не могли не столько из-за холода или воображаемых змей, сколько от волнения да еще от непривычки спать на земле. Но экскурсовод накануне объяснил, что это нормально; местные спят именно так, прямо на песке, бояться тут нечего, потому что песок стерилен.

– Теперь вам ясно, что такое пустыня? Это место, где человеку ни от чего нет пользы.

Так в двух словах объяснил Зентара.

Он мало ел, только свою странную пищу, апельсины, финики да пистации, и смотрел вокруг надменным взглядом.

Такое выражение придавал ему аккуратно вылепленный тонкий с породистой горбинкой нос. Из-за этого носа все новенькие потихоньку интересовались: он что, местный?

– Однако вещи бесполезные, как известно, бывают наиболее важны, – саркастически добавил он.

Всходило и садилось кровавое страшное солнце, раскаляясь днем добела и обжигая глаза. Было слишком много света.

Автобус долго шел по равнине, и монотонные холмы, тянущиеся аккуратными рядами, едва не сводили с ума. Становилось жаль, что не поехали к морю. Мертвая земля была тщательно вычищена до такой степени, что не на чем было остановить взгляд. Ехать по ней много часов подряд становилось верхом абсурда, но Зентара успокаивал, цедя сквозь зубы, что скоро Гхадамес.

Неожиданно посреди всепоглощающей неподвижности голых песков и скал ярким пятном в дрожащем воздухе возник непривычный мираж.

Бегущие от горизонта пальмы зеленели так, будто их кто-то неустанно поливал.

Снежана, еще недавно, несмотря на исправную автобусную климатизацию, умиравшая посреди раскаленного пекла, теперь очнулась.

– Какое счастье… – сказала она, блестя воспаленными глазами.

– Что именно? Деревья? Вода? – недоуменно спросила Нечитайло.

– Гхадамес.

– Но ты ведь его еще не видела…

– Ерунда… Оказывается, я всю жизнь ехала в Гхадамес. Нечего так удивляться. Может, я здесь родилась в какой-нибудь прошлой жизни…

Охали и наслаждались, бродя по жутковатым подземным коридорам, впитывая легкую прохладу, дарованную чутким пористым песчаником, нежданным защитником от вездесущего солнца, ослепительного белого неба, от суеты мира.

В захлестнутом финиковой зеленью новом Гхадамесе составляли список тех, кто желал передохнуть по-людски в отеле. Но Снежана и слышать не хотела, а Нечитайло не смогла ее уговорить.

Зентара одобрительно поглядывал, когда шли на ночевку к соленому, по берегам густо поросшему неизвестными кустами озеру. Распухшее красное светило кануло в пески.

Для защиты от скорпионов и прочей местной нечисти разожгли костры и улеглись в кольцо внутри огня. Ночь была холодной и влажной.

Эти ночи и дни были вырезаны из какого-то иного бытия и вклеены кричащим пятном в привычную мелкопеструю жизнь.

Говорят, чтобы понять свое истинное место в окружающем мире, надо побыть наедине с природой, провести в одиночку хотя бы одну ночь в лесу, на лугу, неважно где. А тут не лес, где от опасности можно забраться на дерево или спрятаться в кусты, не луг с высокими спасительными травами, не вода, по которой можно поплыть от самого себя. Тут только скалы, песок и странные мысли, никогда до этого не приходившие в голову.

– Где-то есть голубой Эль-Файюм…

Нам воды поднесут, и усталость

Сразу сгинет, какая же малость —

Этот мутный глоток – Эль-Файюм.

Постукивая себе в такт тыльной стороной пальцев по стеклу, Снежана бормотала незнакомые стихи.

– Красиво… А дальше?

– Мы уже отошли от беды.

Это там, далеко за плечами

Зимний холод пустыми ночами,

Но не здесь, не у этой воды…

– А дальше не помню.

Она медленно, как будто сама себе, говорила:

– Всюду песок… Песок – основа. Вовсе не соль или что-нибудь еще. Жизнь, оказывается, построена из песка. Строится долго-долго, потому что задумано грандиозно. Аккуратненько тащится, складывается песчинка к песчинке… А потом все это рассыпается. Раз! И как не бывало…

Она грустно улыбнулась.

Что-то ее сильно занимало, какая-то догадка.

– Почему сюда так тянет?

Когда ехали обратно, она, отвернувшись к окну, плакала.

Потом они расставались. И Нечитайло несколько раз попросила:

– Не связывайся с Лораном. О нем никто ничего не знает. Когда вернемся на родину, ты даже забудешь о его существовании. Я тебе это гарантирую.

Снежана посмотрела долгим отсутствующим взглядом и усмехнулась.

– Шутишь. Какая родина… Мы там никому не нужны.

Уходила, волоча в руке тяжелую дорожную сумку и сосредоточенно думая о чем-то своем.

Лоран был македонцем. «Он воевал в Сербии, а когда все кончилось, приехал сюда зарабатывать деньги. Но не для себя… И вообще, он наш, понимаешь?», – волнуясь, говорила Снежана, неизвестно что имея в виду. Ждала, выглядывая в окно на въезжавшие через охраняемые ворота машины. Едва появлялся обтянутый брезентом цвета хаки грузовик, вздрагивала и бросалась во двор.

– Что там, пожар? – удивился однажды Зентара.

Все видели, как они стояли у ворот близко друг к другу, как сотрудник шорты шел в кабинет с докладом, а в Зентаре начинала набирать обороты злость. Он тут же велел вызвать Снежану, та бежала по пыльному двору, оглядываясь на свое сокровище, черноволосового, но уже с седыми висками, стоявшего, опершись о скат, и, скучая, пялившегося вокруг: то на окна, то на пышный апельсиновый сад слева от здания, то на небо.

– Мы обязаны отправить вас обратно. Таков здешний закон.

Зентара испытующе смотрел на Снежану.

– Вы что, не знаете, что всякие контакты с мужчинами запрещены? Это мусульманская страна, и они не хотят проблем.

Он старался быть строгим и постепенно повышал голос, чтобы сотрудник шорты, сидевший рядом в кресле, остался доволен.

Снежана угрюмо кивала и смотрела в пол.

– В другой раз – всё! – гаркнул Зентара, и Снежана, выскочив из кабинета, послушно бежала в комнату медсестер, а не во двор, и на лице ее разливалось такое счастье, словно ей возвращали самое дорогое.

В этой части земли в ходу два языка: арабский и английский, но договориться по-английски можно было с трудом.

На удивление, гладкокожие арабы с большими лукавыми глазами всё сразу поняли и препятствий не чинили. Визу выдали очень быстро.

– Ты была где-нибудь, кроме пустыни? – спросил Зентара, разрешивший короткий отпуск, и прямо из кабинета, в белом халате, пошел ее провожать. Шорта, внутренняя полиция, зорко следила за ними.

– В Европе.

– Про Европу молчи. Тут тебе не Европа.

Нечитайло помахала ему от ворот и в последний раз, словно на родной дом, бросила взгляд на здание госпиталя за длинной глухой стеной.

На этот раз все было иным. Хотя явных опасностей не ожидалось, приходилось быть начеку, потому что, как предостерег Зентара, дорога сама по себе – потенциальная опасность.

Добраться до границы не представляло труда, довезло такси. Дальше шел автобус. Он отправлялся в неудобное время, на ночь глядя. Но это не имело значения, надо было спешить.

Границу пересекали ночью. Пограничники, посвечивая фонариком в лицо, ошеломленно смотрели на паспорт и на нее: женщина? в таком месте? одна?! Она жалела, что не оделась на местный манер.

Ночь была теплой. Снова, как и в тот раз, двигались по огромной, слегка холмистой равнине, открытой со всех сторон небу, случайностям и несчастьям. Вокруг простиралось пустое необозримое пространство. Не было никакой родины, никакого, хотя бы и далекого, пусть даже придуманного, дома, не существовало близких. Безбрежная бурая местность, редкое сонное дыхание да сосредоточенные, внимательно следящие, – даже с прикрытыми веками, – чужие глаза.

Только отъехали, как что-то выстрелило, автобус осел на один бок и остановился. Арабы повставали со своих мест и собрались вокруг водителя. Надо было менять колесо, но инструментов, как принято в здешних местах, не нашлось.

Нечитайло подошла и больше руками, чем языком, спросила:

– Когда поедем?

На нее смотрели во все глаза. Женщины замерли на своих местах, с любопытством напрягая слух.

– Мазаль, – невозмутимо сказал толстый лоснящийся водитель.

«Мазаль» по-арабски означало «позже».

В этих краях преобладал неспешный жизненный ритм и торопливость была непонятна.

– Значит, мы опоздаем? Но мне надо завтра быть в столице. Завтра! – с отчаянием воскликнула Нечитайло.

– Букра? – задумчиво переспросил по-арабски водитель. Он немного понимал английский, хотя это уже была франкоязычная зона.

Завороженные звуками чужой речи люди не думали двигаться с места.

– Букра, букра! Ноу бакбукра! – громко крикнула Нечитайло. И слово бакбукра – «послезавтра», – разбудило мужчин. Послезавтра было поздно и для них.

Без особого труда из камней и найденной невдалеке невесть откуда взявшейся крепкой коряги соорудили первобытный домкрат. Через час все было готово, и поехали дальше.

Опять долго двигались по однообразной полупустынной местности, вдоль которой ежились редкие островки трав.

А потом с горизонта надвинулась темнота, как нечто неотвратимое. Люди с опаской смотрели на вдруг ставшее зловещим небо. Обрушившиеся потоки воды грозили смыть с лица земли и дорогу, и автобус.

Для этих мест было характерно, что тут все укрупнялось: если жара, то испепеляющая, если дождь, то потоп.

Ливень, похожий на конец света, неожиданно утих.

Нечитайло уснула и проспала весь оставшийся путь, не заметив, как добрались до места.

В большом незнакомом городе с трудом нашла свободное такси. Смуглый общительный таксист без умолку болтал по-французски, и она пожалела, что никогда не изучала этот язык. Время от времени приходилось из вежливости кивать ему в зеркальце.

Снежану держали в холодильнике. Усталый человек в легком костюме из серого полотна, прилично знавший английский, пытливо смотрел прямо в глаза и задавал конкретные вопросы.

– Ваша подруга была медсестрой? Почему она все бросила и уехала из страны? Что связывало ее с мафией?

– С какой мафией?

– А вот это мы выясняем. Нелегальные закупки оружия, наркотики, это вам о чем-то говорит?

Она была убита, сказал чиновник, дежурно изобразив на лице сочувствие, – «по трагической случайности», Лоран арестован, но нити вели куда-то еще, за апельсиновые и фисташковые рощи. В Македонию или в Россию.

Нечитайло ничего полезного не знала, на каждый вопрос растерянно пожимала плечами, и чиновник не скрыл раздражения.

Сильно пахло карболкой, вызывавшей тошноту.

Принесли узелок с вещами: пару красивых платьев и итальянский плащ.

– А деньги?

– Никаких денег не было.

Деньги были. Снежана копила на будущее, мечтая о времени, когда не будет ни в чем нуждаться.

У нее, выросшей в детдоме, явные родные отсутствовали и некому было заняться перевозкой тела, поэтому хоронить решили здесь, на местном кладбище. С непроходящим комком в горле Нечитайло нарисовала карандашом на любезно подсунутом листке бумаги изображение православного креста и щедро заплатила за погребение и памятник. Ждать она не могла, в шесть вечера был автобус обратно.

На обратном пути дул сильный ветер из пустыни, нес горячий сухой воздух с песком. Песок забивал нос, глаза и уши, хрустел на зубах. Она обвязала голову платком. Когда ночью переходили границу, дышать было невозможно даже через платок.

Утром оказались в полосе безветрия. Впереди дрожал застоявшийся зной. Дорогу то и дело перегораживали кучи наметенного за ночь похожего на снег песка. Приходилось объезжать. Глаза, как в прошлую поездку у Снежаны, уставали смотреть. Внезапно в течение нескольких секунд в горячем расплывающемся мареве, как на фотопленке, проявились пальмы и строения, четкие, реальные и смутно что-то напоминающие. Арабы заволновались, удивленно завосклицали: Гхадамес! Гхадамес!

Все зашумели, стали показывать пальцами. Над мутным, выбеленным жарой горизонтом видение растворилось без следа. Как будто и не возникало.

Неожиданно для себя Нечитайло подумала: это связано с ней.

Зентара был в кабинете. Обрадованный, отобрал сумку, усадил. Принес кофе. Внимательно выслушал все до конца. Потом спросил:

– Ты уверена, что они сделают всё, как надо?

Нечитайло пожала плечами.

Он спохватился и с виноватым видом вытащил из ящика стола сложенную вчетверо бумажку.

Она тебе что-то оставила. Извини, что сразу не отдал. Забыл. Замотался…

Впервые он был растерян.

На помятой бумажке было написано четким, красивым почерком: «Переведи мои деньги на детдом. Прости, если что не так. – С.»

А ниже совсем мелко аккуратными столбиками:

«Где-то есть голубой Эль-Файюм…»

Нечитайло пробежала глазами до конца.

– Что-то важное? – поинтересовался Зентара.

– Просьба перевести деньги на детдом.

Она замолчала.

«Мы положим цветы на песок.

Друг остался в дали Эль-Файюма.

Как нам завтра об этом подумать?

Мы положим цветы на песок».

Смоляные брови Зентары приподнялись.

– На детдом? Вот как… Значит, знала что-то заранее.

И была готова.

Нечитайло только кивнула.

Здесь, в кабинете, тоже неуловимо пахло карболкой.

Маковое поле

На стенде висел удивительно красивый календарь. Маки цвели маленькими красными кострами до самого горизонта на фоне голубоватых устойчивых к засухе трав. Матвей остановился, развернулся на каблуках и подошел близко, чтобы получше рассмотреть. Поле манило к себе. Хотелось пройтись по нему. Он стоял и смотрел на него поверх головы мелькавшей перед глазами продавщицы. Наконец та спросила: «Берёте»? И он очнулся, вздрогнув от неожиданности, и буркнул что-то неопределенное.

– Не думайте, что цена завышена. Он того стоит. Это же импрессионисты. Год пройдет, отрежете месяцы и у вас останется альбом. Будете любоваться и получать удовольствие.

Продавщица смотрела с надеждой и улыбалась. Два покупателя тоже уставились на него.

– Только не надо мне влюливать! Я сам решу, – с неожиданной для самого себя грубостью сказал Матвей. Он бросил еще раз взгляд на календарь, на продавщицу, на покупателей и отошел с решительным лицом. Продавщица недоуменно смотрела ему вслед.

Завернув за угол, он купил ненужную ему книгу и ушел с ярмарки.

– Долго же ты, – подошел небритый мужчина. – Ну, купил, что хотел?

– Вот, – сказал Матвей и сунул ему на ходу книгу. Мужчина прочитал название и спрятал книгу за пазуху.

– Берешь читать? – спросил Матвей. – Я наврал. Это не то.

– А того, что, нет?

Матвей недовольно промолчал. Небритый засмеялся.

– Ладно тебе. Хочешь мне что-то доказать? Что земля вертится? Все-то мы и так уже знаем.

– Замолчи. Пойдем дальше, там точно будет.

Небритый хмыкнул, но пошел рядом. Они двигались наперекор течению толпы, которая почему-то плыла в одном направлении – им навстречу. Так железные опилки устремляются в сторону магнита. Какой магнит был у толпы, можно было гадать. В общем рисунке случались завихрения по сторонам потока, когда часть народа поворачивала в магазины, а вот выходящие незаметно и плавно вливались в текущую массу. Движения одиночек не наблюдалось. Толпа подчиняла их себе.

Интересно было бы посмотреть на все это сверху, лениво подумал Матвей. Когда ехали в троллейбусе, люди, толпившиеся на задней площадке, образовали вокруг них небольшое пустое пространство, в которое не вступали, боясь к ним прикоснуться. Это из-за Гошки, подумал с тоской Матвей. Тот был слишком плохо одет.

Не в силах терпеть эту ситуацию, Матвей предложил выйти и дальше пройти пешком.

Путь лежал мимо казино. Несмотря на то, что их в городе было уже много, зазывно мерцавшие огни и броские названия каждый раз невольно привлекали внимание. Плотно закрытые шторами окна, за которыми не просматривалось даже слабого лучика, даже легкой тени или подобия движения, вносили непривычную таинственность. Казалось, за этими окнами всегда стояла глухая ночь, часы показывали двенадцать, и кто-то невидимый с отчаянием восклицал: три карты! три карты! Матвей поежился.

– Обрати внимание, – рассудительным тоном начал небритый, – двери обычно закрыты. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь входил или выходил. Когда же они играют?

– Играют, – уклончиво ответил Матвей.– Я бы тоже хотел попробовать. Пошел бы с кем-нибудь, а один не хочу.

Небритый осклабился.

– Дурак ты, Мотька. Каждое дитё знает, что там рулетку крутят черти. Это не ты играешь, это хозяева играют с тобой. Иначе на кой они бы это затевали. Хотят, дадут выиграть. А чаще не хотят. Это же элементарно.

– А я бы поиграл, – упрямо сказал Матвей.

Эта мысль засела в голове. Он стал прикидывать, кого из друзей можно подбить на это дело. Небритый явно не годился. У Гошки не было денег даже на самую маленькую ставку, об одежде и говорить нечего. По всем признакам он был настоящий бомж, и его не пустили бы даже на порог. Матвей даже представил себе сценку, как швейцар изящным отработанным движением вышибает пытающегося отстоять свое право друга коленом под зад, и ему стало грустно. Гошка этого не заслуживал. Он все-таки не был бомжем.

В центральном книжном магазине книги тоже не оказалось. Матвей в нерешительности остановился.

– Идем к тебе, – великодушно предложил Гошка. – Посмотрим телек. Сегодня по Балтийскому каналу «Белое солнце пустыни». Пива у тебя нет?

Гошка явно отвлекал внимание. Но Матвей не поддался.

– Не. Сегодня не могу. Дело есть одно.

– Жаль… – протянул Гошка. – Вечером «Белое солнце пустыни».

– Да ты его уже сто раз видел. Не надоело? Ты же не космонавт. Это они смотрят и смотрят.

– При чем тут космонавты? – обиженно спросил Гошка. – Этот фильм моя слабость. Причем единственная. Заметь это.

Матвей не стал развивать.

– Ладно, пока, – сказал он. – У меня еще дела. Небритый пренебрежительно хмыкнул, и они расстались.

Матвей перебежал на другую сторону, сел в троллейбус и поехал в спальный район. Район был удивительным. Со стороны города он выглядел чистым, свежим, над ним светило солнце и часто играли радуги. Но приблизившись, а особенно вывалившись из переполненного троллейбуса, человек не верил сам себе: то, что издали казалось белоснежным, прогрессивным в архитектурном отношении, до того прогрессивным, что верилось, будто построен город будущего, вблизи сильно обескураживало. Белые цепи домов оказывались вовсе не белыми и легкими, а однообразными серыми массивами, повторяющимися на каждой улице. Была в них, правда, солидность, но полет фантазии у строителей отсутствовал начисто. Еще хуже было внутри. Замусоренные, запачканные подъезды наводили на мысль о разрухе и гражданской войне, больше сравнивать было не с чем. А об этих лихих временах было, наверно, записано в генетическом коде, поскольку даже Матвей, родившийся гораздо позже, сразу подумал о них, едва вошел в подъезд.

Тот, к кому он пришел, звонка не имел. Пришлось колотить в обшитую дерматином дверь, вызывая любопытство соседей. Наконец дверь отворил худенький, как стебелек, очкарик и засиял:

– Вот уж кого не ждал…

Матвей нажал плечом на приоткрытую дверь и вошел. Очкарик смутился.

– Я знаю, зачем вы пришли. Но сегодня могу отдать только половину…

Матвей спокойно сказал:

– Ну и что с тобой делать? Рэкетиров нанять? Только не надо каждый раз повторять, что у тебя нет денег. Заложи квартиру.

Очкарик молча потупился. Он смотрел на ботинки Матвея, надеясь, что если не делать резких движений, то пронесет. Так и случилось. Матвей обмяк, взял предложенную половину и даже не захотел пройти внутрь. Только без всякой связи вдруг спросил:

– Ты в казино бывал?

– Один раз был, с друзьями. А что? – удивился очкарик.

– Выиграл? – поинтересовался Матвей.

– Что вы! Там выиграть невозможно. Я наблюдал, все тогда проиграли. А почему вы спрашиваете?

Вместо ответа Матвей строго предупредил:

– Если не хочешь, чтоб рэкетиров прислал, скорей отдай все.

Честно говоря, Матвей был равнодушен к деньгам. Он легко с ними обращался, а расставался без сожаления. У Гошки вошло в привычку брать в долг без возврата, и Матвей на него не сердился, понимая, что у Гошки трудная судьба и его не переделаешь. Друзья знали, у кого можно занять без проблем и пользовались этим без всякого стыда, прося для себя и своих знакомых. Если у Матвея было плохое настроение, он подробно выспрашивал, зачем и для чего понадобились деньги, ломался и бурчал, но в конце концов всегда давал. А еще случалось иногда, что его нагло обсчитывали в магазине. Отходя от кассы с небрежно смятой в кулаке сдачей, он никогда не проверял ее на месте, только дома случайно обнаруживал недостачу и начинал ругаться. Но не было такого, чтобы он вернулся обратно и поднял скандал. Запал быстро гас. Матвей скоро переключался на другие мысли, долго зацикливаться на одном он не умел. Но вопреки натуре, иногда его начинала мучать тяжелая, как колода, мысль о том, что жизнь неумолимо проходит, а он беден, как церковная мышь, хотя и работает электриком в театре, и так будет всегда. А в это время другие… Чувство справедливости разгоралось, как сухой костер. Матвей становился легким на подъем и готов был бежать покупать сразу сто лотерейных билетов или рвался в казино. Хотелось именно таких денег – диких, упавших с неба, а не заработанных нормальным трудом. Хотелось подарка судьбы и компенсации.

Матвей пошел домой, поел, переоделся и, взяв половину суммы, только что возвращенной очкариком, направился в казино. Не боги горшки обжигают, – сказал себе по дороге.

В зале сидело несколько инвалидов ума. Видно было, что это завсегдатаи, по их автоматическим движениям и некоторому отупению в глазах. Матвей сел рядом с ними и положил свои жетоны. «Господа», – обратился к присутствующим похожий на куклу прилизанный крупье, и Матвей чуть не расхохотался, оглядев новоиспеченных господ. «Всех бы вас на сто первый километр», – со злостью подумал он, но послушался крупье и поставил на красное. Машина закрутилась, все замерли.

«Выиграл номер…» – бесстрастным обученным голосом объявил крупье. Кровь ударила Матвею в лицо. Это был его номер.

Как во сне, он поставил еще раз и снова выиграл. Подтверждалось правило: чтобы разжечь аппетит, новичкам дают выиграть. Но тут он увидел перед глазами светофор, на котором предупредительно засигналил красный свет, и встал из-за стола.

По пути в кассу со всех сторон его провожали восхищенные, завистливые взгляды.

«Как все просто», – удивленно подумал Матвей. Дома он два раза с восторгом пересчитал выигрыш. Потом взял часть денег, а остальные спрятал в старом ведре в кладовке. Аккуратно запер двери и поехал в спальный район. Снова пришлось долго колотить в знакомую дверь. Очкарик, наконец, открыл и испугался.

– У меня, правда, нету больше, – начал он, но Матвей весело перебил:

– Теперь будет! Небось, последние отдал. Держи. Это тебе на новый компьютер. Очкарик непонимающе вытаращил глаза, и Матвей повторил еще раз, всовывая деньги ему в ладонь.

– И ты мне уже ничего не должен. Понял? – крикнул он и пошел обратно на троллейбус. Не слышно было, чтобы дверь за спиной закрылась. Значит, парень не только онемел, но и остолбенел. Матвей почувствовал себя счастливым. Кружа в троллейбусе по городу, он понял, что надо было взять такси, но мозг был заблокирован старыми привычками.

Выйдя из троллейбуса, он взял все-таки такси, вопреки логике, потому что оставалось уже совсем близко и можно было с успехом пройти пешком, но что-то внутри подгоняло, и он подъехал к гошкиному общежитию с ветерком. Дом был ободранный, перекосившаяся входная дверь не закрывалась никогда, и по дому ходили сквозняки. Гошка, парень хладнокровный, слегка удивился:

– Чего это ты?

Еще больше он удивился через несколько минут, выслушав весь рассказ.

– А я, честно говоря, не верил этой конторе.

– Да знаю, – засмеялся Матвей. – Верил, не верил, какая разница. Теперь давай, сворачивайся из этой берлоги.

– То есть как? – своим обычным тоном просил Гошка. Матвей понял, что просто не будет.

– Послушай, – терпеливо начал он. – Тебе родина нагадила? Она рассчиталась с тобой за Афганистан? Скажи… Твои боевые заслуги хоть кто-нибудь взял в расчет?

Гошка молчал, задумчиво теребя седой хохолок.

– Почему тебе должно быть хуже, чем остальным? Вот, – Матвей лихо подвинул лежавшие на столе деньги, – судьба восстанавливает справедливость. Это твое. Бери, покупай жилье, открывай свой маленький бизнес. Пирожки там, газировка, не знаю… Ремонт обуви, ты же спец!

Гошка все еще молчал, не выражая никаких чувств. Матвей огляделся, рассматривая, что из этой комнаты можно взять в новую квартиру, но не нашел ничего подходящего. Он представил, как они с Гошкой вытаскивают старый диван, ломаный стол и самодельные полки из ящиков во двор и на глазах изумленных соседей разводят большой победный костер. Но Гошка по-прежнему не реагировал.

– Слушай, – мягко сказал Матвей, – что тебя смущает? Это не ворованные, не сутенерские, чистые. Подарок судьбы!

– Ха! – коротко отреагировал Гошка, напряженно глядя в окно. Потом он выпал, наконец, из летаргии и предложил:

– Слетай за пивом, а?

Матвей встал и вышел. Он понимал Гошку. Чтобы принять такие деньги, надо, по крайней мере, к ним привыкнуть.

Когда он вернулся, друг лежал, удобно растянувшись на диване, и пялился в потолок. Его худые небритые щеки, казалось, были помазаны сажей, где гуще, где слабее, – неровными пятнами.

Матвей поставил пиво на стол и услышал, как Гошка одобрительно цокнул языком, ведь это была не привычная пластиковая соска, а дорогое баночное пиво. Гошка присел к столу, открыл одну банку себе, другую подтолкнул к Матвею.

Пили и молчали. После двух банок Гошка заговорил:

– Я тебя, Мотька, понимаю. Но ты сам подумай: оно мне надо? Жизнь сложилась, как сложилась. Ничего не переменишь. Не детские кубики… Я все равно вижу и вспоминаю одно и то же. И никак не пойму, почему тогда не сгорел с ребятами. Почему весь БТР сгорел, а я нет? И не убили, и в плен не захватили. Мне без разницы, где об этом думать. Здесь или в хоромах.. Так что ты пойми и не обижайся.

Матвей кивнул:

– Я понял.

И сделал большой глоток. Гошка продолжал:

– Тебе это больше пригодится. Будешь ходить играть, тебе это нравится. Может, еще выиграешь, получишь кайф… А мне оставь немного. На пиво.

Матвей подумал и отсчитал часть денег. Остальные сунул в карман.

– Я пошел, – сказал он Гошке. Тот поднял сжатую в кулак руку и подмигнул. Матвей снова вышел на улицу и пошел вперед. Никакой цели у него не было. За поворотом он попал в толпу, и она понесла его дальше. Он вспомнил, что еще открыта книжная ярмарка, и решил добраться туда. Волны чужого недовольства поминутно вскипали по обеим сторонам его движения.

Продавщица была другая, равнодушная к объему продаж.

– У вас тут был календарь… – начал Матвей. Продавщица сонно посмотрела и спросила:

– Ну и что? Если нет, значит, продан. Это не музей.

– А больше нет? Может, на задворках?

Настойчивость Матвея не возымела бы действия, но в это время рядом с продавщицей появилась другая, наверно, заведующая. И в мгновение ока из-под кипы изданий появился календарь.

– Нет, не этот. Там были маки.

– Посмотри там, – ткнула пальцем за спину заведующая. – Семь штук еще оставалось.

С календарем под мышкой Матвей вернулся домой. Не сняв куртку, распаковал и повесил на торчавший в стене гвоздик. Теперь стену украшал свет маковых костров. Он осветил окружающее его убожество.

Больше в казино Матвей не ходил, а неожиданно увлекся новой для себя областью – дизайном интерьеров. Чтобы ликвидировать собственную безграмотность в этом вопросе, он принялся покупать красивые глянцевые журналы и дорогие альбомы. Насмотревшись вдоволь красот и надивившись оригинальным решениям, он немного уставал и садился напротив календаря.

Маковое поле, волнуясь, цвело на стене. За ним, он знал, начинались горы, хотя их и не было видно. Горы были напичканы опасностями. Одна из них настигла когда-то Гошку. Матвей смотрел на маки и на две фигуры, собиравшие цветы, а вглядываться вдаль, в невидимые горы, где вечно шла война, не хотел. Ему хватало первого плана.

Исправление ошибки

Женщина спешила по улице, отворачиваясь от ветра. Улица петляла, спускалась с горы, подводя к мостику через темную холодную речку. В низких облаках показалось солнце, осветило белую Пречистенскую церковь, и та величественно засияла на берегу. Но Антонина не обратила на это внимания, не взглянув ни на небо, ни в сторону церкви. С некоторых пор ее не трогали никакие красоты. Люська Сажина, подружка со школьной скамьи, дружба с которой затянулась дольше, чем бывает обычно, и, как говорили посторонние наблюдатели, была проверена временем, обронила на днях:

– Очерствела ты, мать. С чего бы?

Антонина не стала отрицать. Может, и очерствела. Вспомнив об этом, она заметила, что дыхание начало учащаться, и пошла дальше более размеренно, стараясь делать вдох на первом шаге, а выдох на шестом. Очень быстро восстановилось ровное дыхание, а с ним и ровное настроение. Подготовив себя таким образом, Антонина приблизилась к обшарпанному двухэтажному дому, порылась в кармане, вытащила длинный, с ладонь, ключ и открыла дверь своей квартиры, смотрящей на улицу единственным окном. Квартира состояла из одной комнаты, в которую входили прямо с улицы. За дверью обнаруживались три широкие и высокие ступеньки, поднявшись по которым, человек оказывался непосредственно в комнате. Это было довольно просторное помещение. В нем свободно располагалась вся необходимая мебель, и еще оставалось место. Посередине стоял квадратный стол с четырьмя разными стульями. У самых ступенек возвышалась вешалка в виде шеста с несколькими раскоряченными ответвлениями внизу и вверху. Нижние ответвления упирались в пол, а верхние были увешаны одеждой всех сезонов, а также шарфами и шапками. По сравнению с другой совершенно разномастной мебелью, эта вешалка представляла собой кое-какую ценность, недаром сосед Зигмунт, заходя сюда подшофе, обводил меланхолическим взглядом всю комнату и неизменно останавливал его на вешалке.

– Продала бы ты мне эту вещь, а? – всякий раз просил он Антонину. Но та упорно качала головой и отмалчивалась.

– Тебе же ни к чему, а я люблю такие штуки.

Зигмунт не то чтобы настаивал, а говорил скорее по привычке. Он считал себя коллекционером. Сносил и свозил в свою большую, освободившуюся от двух других жильцов квартиру разные старые вещи. Он не искал красоты и не придерживался какого-то определенного стиля или эпохи. Для него просто важно было иметь это старье, хлам, который Антонина, будь на то ее воля, немедленно выбросила бы вон. Квартира Зигмунта напоминала странный склад, где не было ни одной новой вещи, потому что к новым чистым вещам Зигмунт питал стойкое и необъяснимое отвращение.

Антонина привычным жестом нацепила на вешалку куртку, бросила сверху старую вязаную шапочку и посмотрелась в зеркало на стене. Лицо выглядело нормально, без следов волнения. Люська предупреждала, что надо быть спокойной.

Итак, они условились сегодня начать искать ошибку.

До этого, – позавчера это было, – хорошо погуляли, отмечая антонинин юбилей, 50 лет. Хорошо погуляли – это вовсе не значит – хорошо выпили. На столе был только кагор. Его предпочитала Люська, а сама Антонина с некоторых пор не пила вообще. Потом, правда, еще одну бутылку принес Зигмунт, но сам же ее и пил. Бутылку он красивым жестом поставил на стол, а имениннице сунул букет старых роз и церемонно поцеловал руку. Люська в черной ажурной кофте и длинной юбке с разрезом, стильная донельзя, удобно усевшись на диване, курила и, глядя сквозь собственный дым, ободряюще и с некоторым удивлением заметила:

– Молодец… Галантный у тебя сосед.

– Женщин надо уважать, – сказал он Люське как бы по секрету и без приглашения сел за стол. Больше никого не ждали, закрыли дверь, весело заговорили ни о чем, на тарелки положили закуску. Зигмунт встал и произнес сложный витиеватый тост, в котором было много возвышенных слов и совсем ничего про юбилей. Потом аккуратно выпил, сел и стал есть в полном молчании, перемежаемом движением челюстей и кряканьем после каждой выпитой рюмки. Минут через сорок он выразительно посмотрел на часы, старые напольные, когда-то обладавшие красивым мелодичным боем, а теперь тупо молчавшие, но не заикнулся об этом предмете, как никогда о нем ничего не говорил, значит, что-то не нравилось. Протянул только «Да-а», чтобы что-нибудь сказать, и засобирался.

– Пойду, сейчас внук придет, – объяснил он у двери.

Люська, вальяжно щурясь, наблюдала за ним. А Антонина была по-настоящему благодарна, – и за то, что не забыл, и за то, что потратился. Розы, правда, были ужасны. Что она только не делала с ними потом: и подрезала, и окунала в горячую воду, – не реагируя на реанимацию, они тут же увяли.

– Цветочкам, однако, сто лет, – язвительно заметила Люська, уставившись на вазу, когда он ушел.

Антонина обиделась.

– Всегда тебе, Сажина, надо сказать гадость.

– Гадость? – подняла Люська татуированные на три года брови. – Это не гадость, а правда. И вообще, – протянула она лениво, – выходи-ка ты за соседа замуж. А что? Галантный… А если не нравится, давай перекинем его Сигитке. У нее в полиции все поголовно женаты.

В Антонине заклокотал протест, но она промолчала, тихо убирая со стола тарелку Зигмунта с горой недоеденного салата.

В это время за окном раздался взрыв, и ослепительная вспышка петарды осветила оконную раму, высветлила недавно установленную на развилке улицы колонну с ангелом. Антонина от испуга выронила тарелку, а Люська прыгнула, как кошка, к окну, увидела волнующиеся крылья ангела, устремленные в ночное небо, и спокойно вернулась к столу.

– Сюда не бросят, – заключила она.

Антонина меланхолично опустилась на корточки собирать осколки и разбросанный по периметру ковра салат и внезапно почувствовала удушливую жалость к себе. Она опустила голову, излишне аккуратно зашарила вокруг и замолчала, стараясь подавить возникшее чувство.

Люська посидела одна за столом, задумчиво поклевала с тарелки, вздохнула о чем-то своем и вдруг напряглась, учуяв в воздухе невидимую перемену.

– Не расстраивайся, – наугад сказала она в сторону ползавшей на коленках подруги. – На то он и юбилей, чтобы посуду бить.

– Не в этом дело, – вспыхнула Антонина. – Просто невезуха… Что, ты думаешь, мне тарелку жалко? У меня вообще всё, как эта тарелка. Еще эти суки жить не дают!

Она показала на окно.

– Какие суки? Пацаны?

Антонина кивнула опущенной головой, собрала, наконец, все с пола и вычистила тряпкой пятна на ковре. После этого и началась вторая часть вечера, вперемешку то с жалобами Антонины, то с успокаивающими умными речами Люськи. По правде сказать, Люська струхнула от внезапной перемены в настроении подруги. После заумных каждодневных бесед с художниками она испытывала легкую усталость и хотела вечерок побыть в тихой патриархальной обстановке, навевавшей образы детства, когда после уроков они обе часто сиживали здесь до темноты, пока приходившая с работы бабушка Антонины не разгоняла их.

– Слушай, чего это с тобой? – миролюбиво поинтересовалась Люська. – Так хорошо посидели. Может, тебе жалко, что нет шумной компании? Антонина села за стол, выпрямленная, с блестящими глазами. Строго взглянула подруге прямо в лицо.

– А знаешь? Вот и жалко! В жизни у меня не было шумной компании. Вечно только какие-то приблудные. На юбилей и то никого не нашлось. На работе все забыли. А может, и не забыли… А ведь юбилей – это как-никак итог. Да только мне подводить нечего.

– Стоп! – решительно остановила Люська. – Так не бывает. У любого человека есть достижения.

Сказала и засомневалась. Сидевшая напротив Антонина ждала с надеждой. Ее пятидесятилетний взгляд был по-детски распахнут и чист, как у младенца. Какие у нее могли быть достижения? Антонина, словно читая ее мысли, уныло подтвердила:

– Личной жизни нет. Карьеру не сделала. Во всем полный ноль! Ты это понимаешь?

Она спрятала лицо в ладонях.

Но Люська энергично замотала головой.

– Постой, постой… Не пори чепухи. Лучше вспомни, где и когда тебя похвалили за дело? И давай будем есть торт!

Отыскать что-то такое в младенческом прошлом было, конечно, заданием невозможным, и Люська пожалела, что завела этот опасный разговор. За окнами было темно. До дому добираться далеко. Вообще пора было ставить точку. Но Антонина вдруг выдавила:

– На четвертом курсе похвалили. За оригинальную лабораторную работу.

Обе замолчали. Уцепиться, действительно, было не за что. Антонина поплелась за тортом, безрадостно водрузила его на стол, налила чаю и отвалила Люське большущий кусок. Люська стала есть, но нахваливать не спешила, и, когда Антонина попробовала, ей все стало ясно.

– Ну и дрянь же! Выбирала-выбирала и выбрала…

Тут у нее на глазах показались слезы, а этого Люська уже вынести не могла.

– Слушай, – решительно и воодушевленно сказала она. – Если все так плохо, и торт, и вся жизнь, давай посмотрим на это иначе. Нет ли здесь какой-нибудь ошибки?

– Чьей? Моей? Тут и смотреть нечего. Есть, конечно.

– Нет… Видишь ли, может быть, есть какой-то кармический сбой, может, генетически закодированная ошибка, о которую и спотыкается все хорошее в твоей жизни? Если найти такую ошибку, можно все изменить.

– Как это изменить? – удивилась Антонина. – Как можно что-то изменить в прожившем жизнь человеке? Чушь какая-то.

– Изменить можно все! – обиженно и авторитетно заявила Люська, словно что-то знала. И с ненавистью глядя в наивные глаза подруги, твердо сказала: и эту ошибку мы начнем искать.

Антонина крутилась по комнате, и со стороны это выглядело бесцельно, – то кресло поправит, то отодвинет торшер. Стрелки часов приближались к условленному часу, и она, несмотря на то, что старалась все время дышать на счет, волновалась все сильнее. Крепло сомнение: откуда Сажиной может быть что-то известно про такие дела? Работает в художественной галерее, а до этого была серой музейной крысой, не то что сейчас, когда она прямо расцвела на глазах, стала яркой, откуда-то взялись небрежные манеры. Про себя научилась говорить снисходительно-насмешливо: «Ну да, богема. Что с нас возьмешь?» В таком духе. Но Антонина ясно слышала за этим гордость, и это было как укол в сердце.

Сажина пришла пунктуально, и когда вешала на вешалку пальто, неожиданно раздался бой часов.

– Во, гляди! Ожили! В самый подходящий момент.

И радостно засмеялась, потирая озябшие руки и проходя внутрь. Антонина топталась рядом и испытывала смешанные чувства.

– Значит, так. Времени у меня мало, потому что вечером презентация выставки Милевича. Помнишь, я тебе рассказывала? Очень талантливый мальчик… Мне надо быть пораньше. Так что давай начнем.

Она вытащила из сумки бумажный пакетик и сунула Антонине в руки:

– Завари! Попьешь как чай. Не бойся, ничего плохого. Лекарственные травки на расслабление. Ты ж не куришь, не пьешь, вся зажатая… А это тебя расслабит, снимутся блоки. Реально воспринимать начнешь.

Внутри обидевшись, Антонина, однако, беспрекословно выполняла все, что велела Люська. Выпила этого чаю, приторного на вкус и пахнувшего котами, уселась в кресло и закрыла глаза.

Люська некоторое время молча шагала по комнате, и следом за ней плыл приятный запах незнакомых духов. Потом этот запах приблизился, и люськин голос спросил:

– Ну, готова?

Антонина безвольно кивнула. Ей было уютно, тепло и хорошо рядом с подругой. Та была для нее почти как бабушка, такая же заботливая, строгая, но добрая.

Люська медленно и тихо заговорила, но Антонина уже погрузилась в свои ощущения, приятные мысли, вспомнила мягкую бабушкину руку на своем лбу, эта рука снимала все волнения, все проблемы…

Потом ей вдруг почудилось, что это не бабушка, а Зигмунт. Наклонился над ней и хочет поцеловать. Тут она вспомнила, что у него сильно пахнет изо рта, и резко отшатнулась.

– Ну что ты дергаешься, как лошадь! – раздраженно воскликнул люськин голос. Антонина открыла глаза. Люська стояла перед ней и требовала: «Отвечай!»

Но Антонина все еще находилась во власти бабушкиной руки.

– Говори конкретно, к кому у тебя есть нереализованные претензии. Давай, коротко и по порядку!

Напрячься не получалось. Чудесный чай из лекарственных трав действовал сильно, однако, с усилием увязывая логическую цепочку, Антонина вспомнила:

– Ну… Сосед взрывами изводит…

– Какой сосед? Зигмунт, что ли? Говори конкретно! – требовала Люська нетерпеливо, а подруга явно не понимала ее цели, расслабилась, раскисла до полусонного дурашливого состояния. Это не входило в планы Сажиной, и она с тоской подумала: «Переборщила…» А вслух сказала: – Сосед ерунда. Кто еще тебя не устраивает?

Антонина вдруг вспомнила и праведно выпрямилась. – Мэр!

Люська усмехнулась.

– Ага… И чем же?

Лицо Антонины стало слегка озабоченным.

– Печку топлю всю жизнь… Воды горячей нет… Сладко, думаешь? А он тут – всё только бетон и стекло! Бетон и стекло! На классици… На классическое лицо старого Вильнюса! Я б ему сказала.

– Градостроитель, – задумчиво сказала Люська. – Хочет свой город оставить. Самовыражается… Много таких. Вон, далеко ходить не надо… Лужков! А был еще один. Сергей Миронович звали. Киров. И возраст, кстати, похожий, и размах… Вот только источник энергии, наверняка, иной… Ну, а еще? Наверно, заедают на работе? – допытывалась она.

Антонина опять закрыла глаза и заговорила равнодушно и медленно, как будто это ее совсем не касалось.

– Ты же сама знаешь… Библиотека – гадюшник. Как и твой музей.

При напоминании о музее Люська скривилась. Она, вполне реализованная дама, с головой погруженная в сложное современное искусство, предпочитала о прошлом не вспоминать и поэтому громко сказала:

– Ладно, ладно, не уводи от темы. Помни, дорогая, – она опять повысила голос, – все твои проблемы от того, что ты как личность подавлена. Такой человек всегда проигрывает. Вглядись, человеческое достоинство у тебя спрятано так, что о нем не догадаешься, потому и внимания на тебя не обращают. Оно как крючок у тебя согнулось и скорчилось. В три погибели. Но мы его разогнем. Сделай вдох!

Антонина испугалась и резко вдохнула. Нос при этом зашипел, как велосипедный насос. В детстве у нее был велосипед, и она еще помнила этот звук.

– А теперь распрями плечи! Выгни грудь вперед! – командовала Люська. – И запомни себя такой. Больше никакого крючка. У тебя достоинство очень высокое. Это видно по осанке и по твоим глазам. Не торопись. Веди себя спокойно. Четко излагай свои мысли. И переиграешь любого!

Это была сущая правда. Антонина почувствовала себя так, словно ее выпустили из клетки или камеры-одиночки, что, впрочем, одно и то же. Ей было все по плечу. Она открыла глаза, и лицо ее стало воодушевленным, как у Люськи.

– Я и сама это чувствую! – с глубокой уверенностью заявила она.

Люська уже не решилась усомниться и предложила:

– Если так, пошли действовать. Ты в хорошей форме, давай это используем. Надо практически закрепить достигнутое. Чтобы образовался рефлекс. Итак, – тут Люська подняла руки с растопыренными пальцами, словно собиралась дирижировать. Но дирижировать она не стала, а просто фиксировала таким образом на своих красивых художественных ладонях рассеявшееся было внимание Антонины.

– Одевайся, пойдем. И когда встретим кого-то для тебя проблемного, сразу действуй, не тяни. Учти, теперь с тобой все будут считаться и уважать, потому что ты человек с достоинством, высокий и гордый…

От последних слов ей вдруг стало противно, и, скорее обмотав шею шарфом, она молча вытолкнула подругу на улицу.

На другой стороне улицы стояла небольшая толпа. Неподалеку припарковались блестящие черные автомобили. На таких ездила власть.

Подруги перевели удивленные взгляды на людей, и, привстав на цыпочки, чтобы лучше разглядеть, Люська доложила:

– Шишки прикатили, смотри ты… Кстати, и твой мэр тут…

Антонина с любопытством вытянула шею.

Люська посмотрела на ее глупое разморенное лицо и дернула за рукав:

– Имей в виду, вот тебе возможность родиться новым человеком. Подойди к мэру.

Ее голос звучал странно, словно свысока. Как будто Люсь-ка стояла не рядом, а была, по крайней мере, где-то на колонне с ангелом. Антонина задрала голову, но Люськи не увидела. Зато получила толчок в бок.

– Иди давай! Ну!

И Антонина сделала шаг.

Перед ней стояла группка людей и смотрела на крышу дома, что-то обсуждая. Среди этих людей выделялись двое: один энергичный, что показывал рукой вдаль и объяснял, и второй, значительно старше, который слушал и кивал. Подойдя ближе, Антонина ясно увидела того, кто был ей нужен, он как раз говорил, и не спеша, солидно и с несвойственной ей уверенностью позвала:

– Господин мэр!

Человек замолчал на полуслове и обернулся. На его молодом румяном лице еще не успела растаять приятная улыбка. Она ему очень шла.

«Красивый, умный и молодой…» – восторженно пронеслось в голове Антонины. Она тоже заулыбалась, сделала шаг вперед и, с трудом сдерживая волнение и радость, воскликнула:

– Господин мэр! – потом осеклась, подумала и прибавила: Сергей… Миронович!

– А? – растерялся мэр и почему-то бросил взгляд на охранника.

Благодаря этой заминке, Антонина разом вспомнила люськины уроки и полностью сумела взять себя в руки. «Значит, так, – подумала она, – главное – ни в какой ситуации себя не уронить!» Сделав слегка презрительную мину, она снова сказала, на этот раз более четко и внятно:

– Товарищ Киров!

Лицо мэра изумленно поползло куда-то вбок, в сторону ангела.

Антонина уже поняла, что ничего страшного в ее поступке и в самом деле нет. «Раньше бы так. Ведь всего-то делов – поверить в себя».

Глаза Кирова смотрели внимательно и сурово. В них светилось добро. Теперь Антонина была уверена, что сможет его убедить в любом вопросе и склонить к еще большему деланию разных важных дел, к переделке старых домов и даже к строительству абсолютно нового, небывалого города, где каждый человек будет счастлив.

Она не удивилась, когда он вдруг строго спросил: «Что вам надо»? Не удивилась и недоброжелательным возгласам и комментариям из его сопровождения. Иначе и быть не могло. Когда к высокому начальнику, от которого так много зависит, пробивается человек с интересными и свежими предложениями, окружение всегда сопротивляется. Поэтому, не обращая внимания ни на какие признаки недовольства, Антонина стала спокойно и достойно излагать свою концепцию развития города, включив в нее и скромную жалобу по поводу холодной воды и печного отопления, а также бурно излив резкий протест против повсеместно растущего на классици… классическом лице Вильнюса стекла и бетона. Перед тем, как все это обобщить и выдать короткое и ясное резюме – инструкцию к действию, она приблизилась вплотную к почти прижатому к стене неподвижному мэру и доверительно произнесла:

– Только я вас умоляю, Сергей Миронович… Пожалуйста… Только без репрессий!

В это время в стороне от взволнованной группы остановился еще один автомобиль, из которого выскочили полицейские. Почти на бегу они приняли шедшую навстречу с двумя цветущими молодыми людьми под руки с обеих сторон Антонину и гостеприимно распахнули перед ней дверь. Машина тут же завелась, рванула с места и скрылась в узком переулке, унося Антонину неведомо куда.

Через полчаса, одна в пустой квартире, Люська в который раз отчаянно набрала номер телефона и, наконец, простонала в трубку:

– Сигит, ну что ты так долго трепешься?

– Я не треплюсь, – строго сказала Сигита, – у меня был служебный разговор.

– Сига, выручай! Несчастье какое… Только что ваши повязали Антонину за хулиганство, – униженно запричитала Люсь-ка. – А у меня презентация Милевича сегодня. Не знаю, что делать. Просто ужас какой-то!

– Что?! – заржала Сигитка на том конце провода, – Антонину за хулиганство? Шутишь, Сажина?

Сажина всхлипнула.

– Ой, нет, конечно… Это ошибка. Недоразумение… Сига, подействуй по своим каналам в полиции. Засудят же ее!

– Так сразу засудят… – буркнула Сигитка. – Слушай сюда. Ты там не ной, я этим займусь.

И тут же разъединилась. Даром что полицейская, Сигитка любила оказывать помощь людям не только на работе, а бесполезные слова и нытье презирала от всей души.

Телевизор

Такие непохожие, они только открывали рты и становились одинаковыми. Говорили на разные темы, с разными интонациями и разными целями. Мужчины и женщины. Молодые и старые. Знаменитые и неизвестные. То, что звучало, можно было собрать, очистить от эмоций, переведя в буквенный вариант, а затем исследовать в этих речах состав слов. Наверняка бы обнаружилось, что, во-первых, в количественном отношении он мал, а во-вторых, он постоянно повторяется, то есть попросту говоря, денно и нощно твердится одно и то же, толчется вода в ступе, мелется словесная мука, которая есть ничто.

Отвращение подкатило к горлу Петра Ильича, и он быстро выключил телевизор. Потом обвел глазами комнату и представил, как бы она выглядела без телевизора. Это была тяжелая картина. Несколько минут Петр Ильич колебался, вновь и вновь напрягая мозги в поисках менее радикального решения. Но ничего не нашел. Необходимо было избавиться от гада, дергавшего его, как марионетку, за ниточки нервов, когда только вздумается, нагло возомнившего, что он в жизни главное.

Петр Ильич подошел на минутку к окну и затих.

«Вот он, воздух», – неторопливо подумал он. Без воздуха нельзя. В подтверждение этому он перестал дышать, но долго не выдержал и с шумом вдохнул. Задрал голову и посмотрел на небо. Воздух и небо были для него одно и то же. Предмет высокий и не совсем понятный. Потому что содержал в себе столько чистоты, сколько ее не было больше ни в чем. Когда совсем уж допекало то, что он считал грязью, – газеты и передачи, бесконечные выборы, цветущий дурным цветом бизнес, в конце концов, его собственный быт, однообразный и необъяснимо унылый, – он поднимал глаза вверх и упирался в небо. Удивительно, но это ему возвращало точку опоры. Небо всегда помогало. Не то небо, к которому обращаются с помощью нарочито возвышенных слов, а то, наверняка даже одушевленное, что состояло из многих километров уходящего ввысь воздуха, которым можно было дышать, из далеких разбрызганных звезд и неясной светящейся мути, и которое делилось на слои разного оттенка: атмосфера, стратосфера, ионосфера.

Петр Ильич собрался с силами. Одевшись, решительно подошел к телевизору, сдвинул в сторону, подхватил обеими руками снизу и потащил вон. Во дворе у подъезда курили трое.

– Помочь? – спросил один, но Петр Ильич коротко отказался и поволок телевизор дальше. Курившие проводили его взглядами. Не обращая ни на кого внимания, он направился не к дороге, где была троллейбусная остановка, и не в сторону других домов, а пошел к горке, с которой дети катались на санках. Нести в гору было тяжело, но Петр Ильич не остановился на полпути, втащил-таки телевизор на горку и поставил на снег. Потом отдышался, поправил шапку и шарф и стал толкать аппарат к тому краю, с которого никто не катался, потому что он круто спускался в темный овраг. Рыхлый снег мешал скольжению, и приходилось прилагать большие усилия, чтобы предмет сдвинулся. Но когда, наконец, телевизор поддался и по лысому склону полетел, переворачиваясь, вниз, Петр Ильич испытал нечто близкое к счастью.

Он посмотрел в жерло оврага, отряхнулся и в это время услышал:

– Ну ты, дед, даешь! В магазине бы тебе испорченный телек на новый обменяли! Петр Ильич вздрогнул и оглянулся. Неподалеку, чуть ниже его, стояли те трое, которых он видел у подъезда, и с любопытством, сопровождаемым улыбочками, следили за ним. Один из них, тот, что говорил и стоял ближе других, был молод и имел соответствующее своему возрасту нахальное и нежное лицо.

– Во-первых, не дед, во-вторых, телевизор не испорченный, а в-третьих, не ваше дело! – резко сказал Петр Ильич.

– Круто-ой, – снизив тон, уважительно протянул нахал. А его приятель постарше и попьянее, все порывавшийся что-то сказать и не могущий преодолеть в себе невидимой преграды, наконец, заплетаясь, изрек:

– А чего эт-то вы х-хорошей мебелью кидаетесь?

Третий молчал, хитро глядя исподлобья. Петр Ильич мельком бросил на них взгляд и в третьем узнал своего соседа Бубнова. Только что он хотел брезгливо обойти эту тройку, но теперь пришлось кивнуть. Бубнов важно ответил, посторонился, и путь был свободен.

Петр Ильич торопливо шагнул мимо и той же дорогой вернулся домой. В комнате было тихо, что он отметил с особым удовольствием. От телевизора остался столик, сиротливо белел светлой столешницей, контрастирующей с остальной мебелью. Петр Ильич быстро прикинул, для чего он мог бы теперь пригодиться, но хорошего варианта не нашел. Писать на нем было бы неудобно, да и нечего было писать. Для еды тоже не годился. Можно было закрыть его скатертью и поставить вазу, но от этой мысли Петр Ильич только сказал себе вслух: «Дурак». Ведь не для создания же уюта он избавился от телевизора. Решение, как применить столик, должно было быть столь же глобальным. Поэтому пока он оставил это на потом.

Он уселся на диван, собираясь предаться, наконец, трепетному занятию, – неспешному и осторожному размышлению о жизни, что он уже начал делать некоторое время назад и что привело его к отказу от телевизора. Никогда раньше ему не приходилось задумываться о чем-то другом, кроме работы, зарплаты, а в молодости, конечно, еще и о любви. А тут глупая и пустая передача по телевизору – хорошо, что он от него отделался, – натолкнула на мысль о бессмысленности передач вообще. Мало того, он стал думать дальше: о бессмысленности всего вокруг, в том числе и его собственной жизни, в которой было так много разнообразных тщетных усилий и, пожалуй, больше ничего. Петр Ильич внезапно погрузился в некие философские глубины, где ему, как ни странно, понравилось, несмотря на то, что он был всего лишь слесарь-инструментальщик шестого разряда, то есть, как называли таких раньше, интеллигент физического труда. Он вдруг спохватился, как много, оказывается, от него ушло, и теперь надо думать, как это наверстать. Причем речь, конечно, не шла о создании семьи или делании карьеры.

Он опять, уже с дивана, с удовлетворением осмотрел изменившуюся комнату, машинально остановив взгляд на потолке, с которого в самом центре возле люстры свисала тонкая длинная паутина. Он хотел было встать, махнуть газетой и сорвать ее, но не успел. Раздался звонок в дверь.

На пороге стояли двое – Бубнов и тот молодой нахал. «Третий готов», – мстительно подумал Петр Ильич, почему-то не удивившись визиту. Объясняться начал Бубнов.

– Простите за вторжение. Но вы нас совершенно поразили! На это никто в принципе не способен.

– Это точно, – согласно потряс головой нахал. От обоих шел запах алкоголя, и Петр Ильич невольно сделал шаг назад. Они восприняли это как приглашении е войти и торопливо сделали шаг вперед. Молодой потер замерзшие руки и продолжил:

– Холода идут от Москвы. Слышали, наверно? Ну, теперь начнется! Будем мерзнуть, а они за отопление будут с нас три шкуры драть.

Бубнов рукой остановил его.

– Это несущественно. А вот отказ в наши дни от источника информации – это существенно. Почти подвиг! На уровне критического постижения действительности, я имею в виду.

Петр Ильич с удивлением приподнял брови. Такого складного выражения от Бубнова он никак не ожидал. Морда у того была мясистой и квадратной, глаза на ней не просматривались. Он всегда был угрюм и неприветлив, здоровался, как будто делал одолжение. Это, видимо, для Бубнова было несущественно. Без слов, временно перейдя на язык жестов, все трое вошли в комнату и уселись согласно предпочтениям. Петр Ильич не рискнул профанировать местонахождение на любимом диване и сел на стул.

– Все-таки, что вас заставило это сделать? – деликатно поинтересовался Бубнов. – Люди вокруг, наоборот, стремятся больше смотреть телевизор, антенны спутниковые покупают, по два-три аппарата держат в квартире, чтобы только больше каналов было. А тут такое…

– Нет, правда, – поддержал Бубнова молодой, с таким любопытством глядя на Петра Ильича, словно тот был модная телевизионная звезда.

Петр Ильич натянуто улыбнулся и сказал без затей:

– Он мне просто надоел.

– «Просто» такое не бывает. – Выдал оценку Бубнов. – Для этого надо созреть, раз, и обладать характером, два. Я вот пока не решился.

Он печально и глубокомысленно уставился в пол под пустующим столиком, где ясно виднелся пушистый слой пыли, отчего Петру Ильичу стало неудобно.

– А у меня был такой момент, – сказал молодой. – Я, когда учился на кларнете, был очень нервным, и меня телевизор сильно раздражал. Мне надо было пьесы разучивать, а сестра, как назло, телек включала, чтобы сериал не пропустить. До того довела, что я его разбить хотел.

– Но не разбил же, – веско заметил Бубнов.

– Нет, не разбил.

Молодой говорил, обращаясь только к Петру Ильичу, и доброжелательно улыбался.

«А они совсем ничего ребята», – осторожно подумал Петр Ильич. Когда-то в молодости он сильно разочаровался в своих друзьях и после этого новых старался не заводить, ограничиваясь поверхностными приятельскими отношениями. После развода с женой он долго был совсем один и постепенно отвык от общения, все время отдавая работе, а после работы просиживая у телевизора. Телевизор спасал от одиночества и приближал к миру людей. Так длилось много лет. За это время Петр Ильич заработал и накопил денег, а телевизор постепенно набил оскомину.

Было приятно, что гости поддерживали его поступок. Но Бубнов поставил его в тупик, когда спросил:

– А чем думаете заменить телевизор? Имеете занятие?

Петр Ильич едва не сказал: «Имею», подразумевая свое дерзкое думание на диване, но вовремя остановился, вспомнив, что перед ним совершенно чужие люди, которые могут не понять.

– Я приготовлю чай, – предложил он вместо ответа и испытующе взглянул на их лица. Бубнов неопределенно кивнул, а молодой широко заулыбался, и улыбка эта показалась неприятной.

Петр Ильич побежал в кухню, включил плиту, поставил чайник, завозился, а в это время позвонили в дверь, и кто-то пошел открывать. Послышался высокий женский голос, который на чем-то настаивал, и голос Бубнова, вкрадчиво умиротворявший. Пока Петр Ильич резал лимон, открывал шпроты, шарил в холодильнике, голоса ускорили темп, усилили громкость, к ним присоединился третий голос, и в разгар подготовки трапезы молодой всунул голову в кухню и объявил:

– Извините, мы уходим.

Петр Ильич растерянно вышел из кухни и увидел, что квартира пуста, гостей простыл след, лишь плохо захлопнутая дверь грозила открыться вновь, и он два раза повернул собачку в замке.

Походив бесцельно по квартире, он решил напиться чаю сам, с неким удовлетворением обосновавшись в аккуратной кухне, и был даже рад, что они так быстро ушли. Несмотря на то, что вели они себя культурно, Петр Ильич не мог прогнать из себя нелюбви к пьяным. И пусть многие хвалят алкоголь за то, что он прекрасно расслабляет и способен снять любой стресс, для Петра Ильича это всегда было неприемлемо, ибо он считал, пьянь и есть пьянь.

Он с удовольствием съел пару бутербродов, сначала со шпротами, затем с сыром и напился горячего чая с лимоном и пряниками. Потом вымыл чашку и поставил на полку, убрал все со стола и тряпкой стер крошки. Суббота перевалила на последнюю треть, то есть о сне думать было еще рано, а делать уже ничего не хотелось. Петр Ильич вспомнил, что в это время он обычно смотрел по телевизору фильм. И показывали не только старье, но и вполне новые ленты. Правда, они душу не трогали, были перенасыщены если не чернухой, то порнухой, и не раз Петр Ильич во время такого фильма раздраженно думал, что лучше, чем это смотреть, стоять у станка, по крайней мере, заработаешь денег, а если и нет, – такое случалось все чаще, и он называл это обираловкой, – то хотя бы сделаешь что-нибудь новое. Проверишь микрометром размеры, повертишь в руках предмет, которого раньше не существовало, и на душе уже хорошо…

В общем, заняться было нечем. На улицу не тянуло, там сильно морозило к вечеру. Читать не хотелось. В послеперестроечные годы, когда отовсюду хлынула неведомая литература, он читал, как никогда до этого, – все подряд и, видимо, переборщил. Родилась и тут же умерла слабенькая мысль о том, что, может быть, он поспешил с телевизором. Но уже следующая мысль надолго привлекла его внимание. «Выходит, – озарило его, – без телевизора человека заполняет пустота?» Действительно, время показалось ему пустым, как выеденная подсолнуховая шелуха. Он сравнил свои вчерашние ощущения, когда вернулся с работы и вечером сел к экрану, с нынешними и отметил принципиальную разницу. Вчера он и досадовал, и смеялся, и раздражался, и ругался, и грустил, – все благодаря телевизору. Сегодня же был спокоен, как рыба в аквариуме, и неприятен сам себе. Как-то он увидел у Коротченко из химлаборатории книгу с загадочным названием «Чапаев и пустота». Коротченко сидел в курилке и держал эту книгу на коленях закрытой. Петр Ильич напрягся, стараясь припомнить что-то о Чапаеве, но кроме пары пошлых анекдотов и того, что он утонул в реке Урал, ничего не вспомнил, поскольку больше ничего и не знал. Да и вряд ли у него могло быть что-нибудь общее с Чапаевым. «Пустота у каждого своя», – вдруг гордо подумал он. Некоторое время он пребывал в полной уверенности правильного течения событий, а потом маленьким противным червячком внутри зашевелилось сомнение. Прав он или не прав? На работе о таком поступке не стоит и заикаться, засмеют. Циники все.

А если взять этих двоих, так они на словах вроде за, а сами, небось, своих телевизоров не выбросят.

Наутро Петр Ильич встал кислый. Нехотя сходил в магазин. Возвращаясь, услышал чей-то комментарий за спиной: «Гляди, этот мужик вчера телевизор выкинул». Обернуться он не захотел, только замер и так, с неподвижной, как дверца шкафа спиной, вошел в дом. У дверей своей квартиры он увидел топтавшегося в нерешительности Бубнова. Тот оглянулся на звук шагов и расплылся в улыбке:

– А я думаю, куда это вы делись! Звоню, звоню, никто не открывает. Думал, спите или ушли.

– Ушел, – обрадованно подтвердил Петр Ильич, отпирая замок. – Заходите.

Бубнов охотно вошел.

– Вот, – смущенно сказал он, – оторвался от своей… Бушует из-за вчерашнего. А я решил к вам зайти, извиниться, что мы вчера так…

– Что вы! – перебил Петр Ильич, – я вот хотел спросить вас…

Лицо Бубнова приобрело заинтересованное выражение.

– Вы вчера всерьез одобряли то, что я сделал? Видите ли, я подумал, что, наверно, погорячился, не надо было так окончательно. Дело не в телевизоре, как говорится, а в том, кто его смотрит. Ведь так можно рассердиться и на газовую плиту, и на пылесос.

– Ну нет, – живо сказал Бубнов, – это вещи разные. Если вы рассердитесь на пылесос и выбросите его, это ничего не будет значить. Просто выбросите. А телевизор выбросить – это протест. То есть борьба.

– Вы считаете, надо бороться?

– Видите ли, – замялся Бубнов, – буквально я так сказать не могу. Все-таки я не марксист. И не люблю законченных мнений.

Он вдруг передумал говорить дальше, взглянул на часы и замолк. Некоторое время что-то сосредоточенно взвешивал про себя, а потом предложил:

– Давайте немного пройдемся, если вы свободны. Мне, собственно, надо в магазин. Я к вам по пути зашел.

Петр Ильич подумал, что второй раз идти в магазин глупо, но, с другой стороны, хотелось поговорить с соседом. Они вышли на улицу и пошли, поскрипывая снегом. Как всегда по воскресеньям, народу на улице было мало, несмотря на хорошую погоду. Люди, как муравьи, предпочитали сидеть в душном замкнутом пространстве многоэтажек.

– Я глубоко убежден, что каждый все нужное ищет сам, – сказал, оглянувшись на окна седьмого этажа, Бубнов. Там, в одном из окон сидела, прижав лицо к стеклу, его жена и внимательно смотрела на них. Бубнов задумался и добавил:

– Поэтому я никогда не навязываю свое мнение.

– Ну, это естественно, – согласился Петр Ильич и подумал: «А что тут особенного?»

У него на ногах были старые ботинки с изношенными скользкими подошвами. Он шел и больше смотрел под ноги, чем на Бубнова, который вдруг стал его немного настораживать.

– Вот вы, например… Кстати, как ваше имя-отчество?

– Петр Ильич.

– О как! Петр Ильич. Так и Чайковского звали. Но вы же не Чайковский! При тех же, так сказать, исходных параметрах, вы идете совершенно другим путем.

– Да уж, – решил пошутить Петр Ильич, – Чайковский в наш магазин не ходил, это точно.

Сосед ничего не ответил, видимо, собираясь с мыслями. А Петр Ильич, пока не подошли к магазину, решил коснуться главного.

– А вот скажите, – начал он. – У вас бывает такое? Кажется, будто тонешь в пустоте. И внутри пусто, и вокруг пусто, и сам растворяешься ни в чем…

Бубнов покачал головой.

– Нет. Наверно, нет. Дело в том, что я не отказываюсь от удовольствий.

Собеседник удивился и замедлил шаг.

Бубнов в некотором смущении продолжал:

– Если вы заметили, я вчера слегка выпил. Не подумайте, что злоупотребляю, ничего подобного. Но пообщаться с людьми люблю. А тут без этого не обойдешься… Вот и получается: удовольствие и удар по репутации. Не все понимают. – Он вздохнул. – Главное, дома ничего не докажешь.

Они вошли в магазин. Здесь атмосфера была другая, не располагавшая к продолжению разговора, и Бубнов, вытащив из кармана список, принялся ходить от полки к полке, кидая продукты в тележку. Тележка скоро наполнилась, а Бубнов все скрупулезно сверялся с бумажкой, не забыл ли чего.

Петр Ильич шел за ним следом, смотрел на покупки и думал, что и Бубнов тоже, по сути дела, тонет в пустоте. Только пустота его другая, чем у Петра Ильича, – в ней кружатся предметы и инструкции жены. Недаром Бубнов ищет удовольствий, заполняет свою пустоту, как может.

Петру Ильичу сразу стало легко от этих мыслей, как будто открылся вентиль в неизвестный доселе, более глубокий пласт человеческого существования, и он с усмешкой ждал, когда Бубнов закончит. Он уже решил про себя, что завтра найдет Коротченко и попросит дать почитать книжку о Чапаеве, так, для проверки некоторых догадок.

Когда вышли из магазина, Петр Ильич окончательно повеселел, перевел разговор на шутливую ноту и даже рассказал короткий анекдот про Чапаева. Бубнов с двумя тяжелыми полиэтиленовыми мешками в руках удивленно засмеялся, потом о чем-то задумался и больше уже не касался серьезных предметов. Но у самого дома не выдержал и все-таки поинтересовался: «Вам еще не жалко голубого экрана»?

Петр Ильич, как будто ожидая этого вопроса, шутливо-патетически ткнул пальцем вверх и вокруг:

– Вот же экран! Только побольше и поинтереснее.

Бубнов кротко поднял глаза на очистившееся от облаков небо, перевел взгляд на Петра Ильича и ничего не сказал.

Больше они не искали друг друга, чтобы поговорить. А когда встречались, подчеркнуто дружелюбно раскланивались и тут же расходились. Пустота, данная каждому из них, не имела точек соприкосновения.

Полет

С началом зимы Аникину перестали сниться сны. Другой бы этого и не заметил, но у Аникина вдруг стала ломаться жизнь.

Зимы он очень ждал, ведь это было его любимое время года. Он чувствовал себя пятнадцатилетним, весело поднимался в пять утра, делал зарядку, смотрел в окно, в темноту, ища птиц и редких прохожих, – ни для чего, просто из чувства солидарности, – потом легко, но по погоде одевался и бежал на работу пешком, полностью игнорируя общественный транспорт. До места добирался за полтора часа. Бодро входил, энергично брался за дела. И все было хорошо до тех пор, пока из его жизни не исчезли сны.

В первый раз, проснувшись и ничего не восстановив из ночных впечатлений, он испытал мимолетное удивление и быстро о нем забыл. Но следующая безликая ночь его уже немного встревожила, – а вдруг так теперь будет и дальше? Дальше стало именно так. Сны исчезли напрочь. При этом обнаружилось, что их сильно не хватает, они что-то значили, даже оказалось, служили некой опорой.

– Какой-то вы рассеянный, – буркнула начальница, подозрительно глядя, как он то и дело растерянно потирает рукой лоб. Делал он это совершенно безотчетно, это было как нервный тик, но заведующая отделом, худая, с красивой змеиной головкой и тонкими поджатыми губами, замечала и не такие детали. Она зорко следила за тем, чтобы ее отдел работал как хорошо смазанный часовой механизм, а чтобы невзначай не произошло сбоя, каждый день предпринимала профилактические действия, больно разящие сотрудников.

– Случилось что-нибудь? – прицепилась она.

Аникин поднял глаза, напустил в них облачка беззаботности и с улыбкой покачал головой.

На лице Юлии, – так звали начальницу, – отразилось недоумение, смешанное с отвращением. Но Аникину было не привыкать, неприязнь заведующей к своим подчиненным была общеизвестна, и на это даже не реагировали, – что делать, такой человек. Аникин выдержал требуемую ситуацией безмятежную мину, дождался, пока Юлия отойдет, проводил в душе первым попавшимся коротким бранным словом и углубился в самоанализ.

Вообще-то он знал, что этим заниматься не надо, вредно во всех отношениях, но очень тянуло. Во-первых, он не терпел хаоса внутри себя, а во-вторых, ситуация со сновидениями стала загадочной, а значит, требовала разгадки.

Аникин начал точить карандаш, чтобы казаться занятым, и анализировать возможные причины. Болезнь? На болезнь было непохоже, нигде ничего не болело. Может, сигналили первые признаки старости? Тридцать два года – подходящий для этого возраст.

Аникин заточил карандаш и решил остановиться на старости, тем более что других версий не было.

Весь день ему хотелось в тундру. Когда-то в юности ему довелось там побывать, и она произвела на него необыкновенное впечатление. Настолько сильное, что в трудные моменты своей жизни он начинал грустить о ней. Не задумываясь об этом, он невольно воспринимал тундру как самое лучшее и самое красивое, что только может быть. Он представлял себя стоящим в огромном, едва присыпанном снегом, безбрежно расходящемся во все стороны света пустом поле, и внутри разливалась живая вода забытого счастья.

В коридоре послышались гулкие козьи шаги, и дверь резко распахнулась.

– Аникин! Только что звонили из департамента, жаловались. Какие данные вы им дали? Вечно путаете! Вот теперь сами поезжайте и разбирайтесь! – сердито приказала Юлия.

– Прямо сейчас ехать? – на всякий случай решил уточнить Аникин.

– А когда? Через год? И не возвращайтесь, пока не выясните! Мне это уже надоело.

Аникин послушно собрался, вышел в коридор и, завернув в соседний отдел, позвонил в департамент, решил в две минуты проблему и со спокойной душой пошел шататься по городу.

Поскольку никаких особых планов на этот день у него не было, а время нужно было использовать разумно, он решил заглянуть в книжный магазин.

На двери магазина красовался замечательный плакат с молодой бабушкой в платке и надписью: «Если книг читать не будешь, скоро грамоту забудешь». Похоже, это теперь мало кого волновало, потому что покупателей было немного.

Книжные россыпи влекли Аникина и пробуждали зверский аппетит на все подряд. Но, удивляясь самому себе, он равнодушно прошел мимо стенда с изданиями по математике и статистике. Это осталось в прошлом, когда он самонадеянно полагал, что статистика способна объяснить и упорядочить мир. Теперь это вызывало отвращение.

Скользнул взглядом по одной полке, другой. Постепенно его внимание приковала только одна книга. Аникин тут же ее и купил.

– Очень хорошая книга, – похвалила кассирша, желая сделать комплимент то ли Аникину, то ли Фрейду, автору книги.

Аникин кивнул, щелкнул замками «дипломата» и собрался выходить, но тут к нему приблизился как будто знакомый с виду человек и заговорил в приятной учтивой манере.

– Я заметил, что вы интересуетесь снами…

Аникин окинул его взглядом, удивился про себя такому стечению обстоятельств, но вида не подал. Лицо человека внушало симпатию.

– Вы не будете против, если я вас немного провожу? Не очень торопитесь?

Аникин дважды отрицательно помотал головой. Они пошли рядом.

– Видите ли, я уже давно интересуюсь природой снов. Эту книжку, что вы купили, знаю хорошо. Но это академический подход. А меня больше интересует непосредственное восприятие. Что вы думаете о снах?

Вопрос поставил Аникина в тупик. Он вовсе не был настроен на то, чтобы с первым встречным вдаваться в дебаты о таком важном предмете, и несколько сник. Незнакомец же впился взглядом в его лицо, и чтобы отвязаться, Аникин брякнул:

– Ну… Сны, как говорится, – вторая сторона нашего Я.

Собеседник презрительно усмехнулся, но тут же поспешил поддакнуть.

– Согласен. Но каким образом они действуют на нас? И действуют ли? Вот вы засыпаете и что?

Аникин понял, что попался. Этот тип, видимо, был страшным занудой, от которого так просто не отделаешься.

Он раздраженно ускорил шаг. Незнакомец поспешил за ним. Но тут Аникина осенило.

– Вообще-то, я должен вернуться на работу. Не очень удобно говорить на бегу на такие темы.

Человека это не смутило.

– Ничего, пока дойдем, поговорим. Движение – это даже хорошо, оживляет мысль. Помните перипатетиков? Они тоже ходили, ходили, и хорошо думали при этом.

Аникин не помнил перипатетиков и хмуро молчал.

Тротуар, по которому шли, сужался и кривился, так как был проложен по небрежно засыпанной кабельной траншее. Идти было неудобно, но Аникин скорость не снижал, решив если не оторваться от назойливого незнакомца, то, по крайней мере, хотя бы уморить его бегом. Однако интерес того к проблеме сна был, по-видимому, действительно глубок, поскольку мужчина и не думал отставать.

– А вам вообще снятся сны? – поинтересовался он, с живейшим любопытством заглядывая Аникину в лицо.

– Нет. Но раньше снились, – бросил Аникин и почувствовал, что ему стало жарко.

– Как так? – изумился незнакомец. – Перестали сниться, что ли? Такое возможно?

Он внимательно смотрел на него, как смотрит биолог-исследователь на плавающую в питательном растворе инфузорию-туфельку, – такое чувство вдруг возникло у Аникина.

– Может, вы их просто забываете? Такое бывает, когда происходят нелады с памятью. У вас случайно нет признаков атеросклероза?

– Нет! – крикнул Аникин и с тоской подумал: «Вот и он раскусил. Как ни крутись, старость». Он досадливо дернул головой, неловко повернул вбок корпус, желая слегка отстраниться от собеседника и, внезапно поскользнувшись, затанцевал на месте, схватился за воздух и, не удержавшись, с размаху грохнулся на скользкий кривой тротуар. Падение было роковым, потому что он сильно повредил ногу. Ее пронзала нестерпимая боль всякий раз, когда он пытался подняться.

Сокрушенный незнакомец с готовностью захлопотал возле него, схватил за рукав и попытался поднять, потом помог добраться до засыпанной снегом скамейки рядом с домами и вызвал по мобильному телефону «Скорую».

Машина появилась так быстро, как будто ждала за углом. Молодой врач с усталым лицом, сильно гнусавя, заявил:

– Перелом. Едем в больницу. – И стал накладывать шину.

Незнакомец неожиданно спросил: «А я могу с вами поехать?»

– Ес-сес-но, – простуженно просвистел врач, не подняв головы.

Аникин был возмущен, но молчал, тем более что нога болела все сильнее.

Кое-как доехали до больницы. В какие-то моменты Аникин бывал даже благодарен незнакомцу, когда тот вовремя поддерживал его, протягивал руку, подавал «дипломат», но в глубине души застряло одно: «Вот привязался…»

В огромной больнице, напоминающей скорее большой завод, чем лечебное заведение, незнакомец развернул свою деятельность по оказанию помощи Аникину еще больше. И Аникин уже из одних моральных соображений не имел права питать к нему злых чувств.

На «Скорой» же Аникина с толстой загипсованной ногой и не отходящим ни на шаг незнакомцем привезли домой. Незнакомец помог подняться по лестнице и вошел в квартиру.

Когда, раздевшись и разувшись, оба перекочевали из прихожей в кухню и расположились рядом с плитой и чайником, Аникин, наконец, уже без всяких сомнений воскликнул:

– Послушайте! Давайте, наконец, познакомимся!

Оба с удовольствием пожали протянутые руки.

Незнакомца звали Владимир. Он наотрез отказался от чая, вдруг почувствовал себя неудобно в чужой обстановке, стал скованным и заторопился домой.

– Может, заглянете еще как-нибудь? – с надеждой спросил Аникин. Ему стало грустно от предстоящего одиночества.

Владимир неуверенно кивнул и ушел.

Странные ощущения принесла сломанная нога. Перестав выполнять свойственную ей функцию, она сделалась не то чтобы ненужной, – ненужной не может быть никакая часть целого, ибо какое целое без своих частей! – а стала как бы получужой, непонятной, неизведанной. Видя перед собой вытянутый поверх одеяла нелепый придаток к своему натренированному, отлично действовавшему организму, Аникин перестал узнавать себя. Это был он и не он в одно и то же время. Мысли были те же, что всегда, привычки тоже, а вот мироощущение видоизменилось. Только сразу невозможно было разобраться, в какую сторону. С подспудным беспокойством Аникин задремал, и ему приснилось, что он – это вовсе не он, а огромная давно вымершая птица под названием птерозавр. Тяжелая, она ловко летала, высматривая с высоты что-то, чему не было во сне объяснения, потом шлепалась на землю, распугивая неуклюжим приземлением окружающую мелкую живность и шумом крыльев заставляя обратить на себя внимание пасшихся неподалеку высокомерных динозавров. Но даже этих динозавров, а уж других зверей и подавно, он презирал. Они совершенно ничего собой не представляли. Паслись и только. Они могли существовать только здесь, вписанные в незатейливый, немного пустынный пейзаж. Их пейзаж. Другое дело он сам. Он ведь летал, отрывался от земли, видел то, что за горизонтом. Он чувствовал в себе много сил и мог бы, наверно, перелететь через океан. Но было одно «но». Его полеты не были совершенны. Связь тела и крыльев не способствовала совершенству, так как тело было слишком тяжелым, а вместе с крыльями и ногами – лишено обтекаемых форм. Трудно было всем этим управлять в полете, болела голова.

Аникин проснулся в поту, подавленный и уязвленный открывшейся внезапно правдой. Вот, оказывается, что на самом деле… Он беспокойно осмотрелся. За окном серело. Снова и снова звонил телефон. Аникин взял трубку.

– Вы уже выспались? Как спалось? Видели сон?

Аникин осознал, что это уже утро, и вспомнил голос вчерашнего незнакомца, а сегодня почти друга, судя по его интонациям.

– Это Владимир. Вы меня узнали?

«Как же», – мрачно подумал Аникин, а вслух сказал:

– Да, конечно. – И вдруг добавил: – Мне приснился очень странный сон.

Владимир необыкновенно оживился, как будто ему сделали подарок, и предложил:

– Может, я к вам зайду, принесу поесть, и мы поговорим?

– Угу, – в раздвоенных чувствах согласился Аникин.

Гость не заставил себя долго ждать. Он принес свежих булок, молока и копченой рыбы. Как и накануне, охотно захлопотал, сварил кофе, помог Аникину умыться, усадил за стол, следя за тем, чтобы ему было удобно сидеть и чтобы он хорошо ел.

Сам он, несмотря на многочисленные приглашения, от еды отказался и ограничился только горячим кофе, с удовольствием держа чашку обеими руками и частыми короткими глотками попивая из нее.

– Вкусно, – похвалил Аникин рыбу, размышляя, стоит или не стоит рассказывать свой сон.

Когда кончили есть, Владимир спрятал еду в холодильник, помог Аникину откочевать обратно на спальное место и, усевшись рядом в продавленное кресло, наконец предложил:

– Если вы не против, давайте поговорим. Вы сказали, что вам приснился очень странный сон. Какой? Помните его?

Плохо понимая, зачем он это делает, Аникин подробно рассказал весь сон, причем, рассказывая, снова почувствовал себя странной допотопной птицей и разволновался.

Прежние сны его всегда успокаивали, вносили сильную ноту в весь последующий день. Они были его защитники, несколько раз за день возвращались в память, словно говоря, что они здесь, никуда не ушли, делают свое дело, оберегают от плохого. Неважно, что в этих снах ничего особенного не происходило, не было там ни Юлии, ни вообще ничего связанного со статистикой. Часто он просто видел речку, залитую солнцем, светлый луг или рябящее море, и это накладывало отпечаток на дела, – они становились не просто спокойными, а соединенными в некую гармонию. Кем был он сам в этих снах, определить было невозможно, потому что нет конкретного выражения тому, что жило и чувствовало в совершенно расплывчатой и аморфной форме, какой по ночам становился Аникин.

И этот внезапно возникший птерозавр со своими конкретными перепончатыми крыльями и слишком толстыми для полета ногами не мог не испугать, в чем никак не хотелось сознаваться.

Рассказав все подробно, Аникин заметил, что Владимир держит в руках толстую общую тетрадь и быстро пишет в нее.

– Зачем же вы записываете? – с обидой в голосе воскликнул Аникин. Владимир встрепенулся.

– Понимаете, это важно. Я записываю абсолютно все сны. Потом их классифицирую по собственной системе.

– Зачем?

– Я надеюсь найти к ним ключ. Есть люди, которые копают с другой стороны. Придумали, например, НЛП – нейролингвистическое программирование. Самопрограммируются на ночь. Сны по заказу! – Он засмеялся, показав редкие, как будто не все еще выросли, зубы. – Это совсем не то. Мне кажется, секрет в другом. Сам массив записанного материала должен сработать и подсказать истину.

– Нога болит, – нарочно пожаловался Аникин и, бросив взгляд на окно, увидел за занавеской чистое утреннее небо. – И куда же вы меня занесли в своей классификации? – поинтересовался он, не сводя глаз с окна.

– Судя по всему, в «Р».

– В «Р»? – удивился Аникин и посмотрел на Владимира. – А что означает «Р»?

– Это означает рост. Я имею в виду рост личности. – По лицу Владимира было видно, что объяснять ему приятно. – По сравнению с тем, что вам снилось прежде, теперь вам приснился знаковый сон. Можно предполагать, что в связи с испытанным стрессом, – я имею в виду ваше падение, – у вас произошел скачок в развитии: из неопределенного нечто, которым вы себя до этого ощущали, вы оформились в конкретное существо…

– Так я, по-вашему, существо? – ядовито спросил Аникин. Ему вдруг снова нестерпимо захотелось в тундру. Туда, где и был-то он всего несколько часов. Топтался на маленьком клочке странной болотистой земли, глядел во все стороны и удивлялся, изумлялся, поражался увиденному – тучам птиц, березкам до пояса, высоким цветам. Там все было однообразным и страшно разноцветным. Таких богатых тонов, переходов из одного цвета в другой он никогда не видел. Людей там не было, за исключением тех, с которыми он ехал, а звери были. Говорили, что и лисы, и волки, и песцы. Олени тоже, само собой разумеется…

Владимир заметил, что Аникин устал, и спрятал тетрадь.

– Я, пожалуй, пойду, – тактично сказал он,– Вы поспите.

Прикрыв Аникина пледом, он тихо вышел. Аникин лениво боролся с дремотой, пытаясь вспомнить все, что он читал с птерозаврах. Потом опять наплыли воспоминания о тундре. Ее плавный серый и в то же время разноцветный горизонт манил и завораживал.

Внизу неподалеку от дома дрожал на троллейбусной остановке Владимир. Дул холодный ветер, с голубого неба срывался снег, а троллейбуса все не было. Владимир жалел, что ушел из теплой квартиры, никто ведь не гнал, если не считать проклятую врожденную интеллигентность, – каких только неудобств она ему не принесла. Когда мрачных мыслей собралось чересчур много, троллейбус, наконец, появился и, вопреки предчувствию, не был переполнен. Удалось даже занять место у окна. Уже от одного этого мигом стали согреваться ноги. Троллейбус двинулся, и проезжая мимо дома, где остался Аникин, Владимир с наладившимся настроением, ощущая небольшую радость, мимолетно посмотрел на окна Аникина. В это время одно из них резко распахнулось настежь и из него вывалилась, – иначе не назовешь, именно вывалилась в воздух, – какая-то тяжелая птица со странными крыльями, которыми тут же стала усиленно работать. Птица сделала круг, неуклюже и быстро переместившись на другую сторону по ходу троллейбуса, в результате чего Владимир тоже спрыгнул со своего места и бросился к противоположному окну. Толкая пассажиров и нагибая голову, чтобы рассмотреть, что творится в небе, он увидел, как допотопный птерозавр, – а это был именно он, – повисев на одном месте, словно определяясь с местонахождением, вдруг сделал выбор, решительно и широко замахал крыльями и пошел забирать все выше, ориентируясь на сторону, противоположную солнцу, то есть строго на север.

Особый дар

Степа писал стихи, и вдохновение было для него важнее воздуха. Но, коварная штука, оно редко его посещало. Из-за этого стихи не писались или получались плохие. Степа смотрел в окно и задумчиво кусал конец карандаша. Он любил писать карандашом, но все его карандаши были обкусанными. Это было свидетельством творческих мук.

Старые друзья, мнением которых Степа обычно дорожил, литературной деятельности не одобряли. Вова Кривошеев, плечистый, коротко стриженный, по-сегодняшнему продвинутый, язвил:

– Занялся бы ты лучше чем-то настоящим.

У него самого все было настоящее: работа как работа, отдых как отдых. А вот писанина, смешивающая два этих предмета в один, возмущала и казалась ему противоестественной.

Митя был тоньше. Он ходил на выставки, много читал и любил послушать, как Степа декламирует нараспев, хотя, правда, мог вдруг посреди стихотворения и зевнуть.

Наедине с собой Степа честно признавался, что стихи теперь никому не нужны. Даже лучшим друзьям. Единственным человеком, который по-настоящему ценил поэзию, был, как ни странно, Сердобов. Встречи с ним происходили регулярно и затягивались надолго, потому что отвязаться от Сердобова было невозможно. В последний раз Степа шел по улице с единственным желанием – только бы не встретить его. Но встретил. Сердобов еще издали увидел его, решительно отделился от пивного ларька и с радостной улыбочкой пошел навстречу. Степа захотел свернуть в сторону, но опоздал. Они провели вместе весь вечер. Сначала долго стояли под большим щитом рекламы французских красок для волос «Лореаль» с изображением улыбающейся блондинки, и Степа с жаром убеждал, что сегодня не может, курсовая на носу, но Сердобов улыбался и держал его за рукав, вовсе не думая отпускать. А потом потащил к себе. Там все пошло по привычному сценарию: сначала Сердобов говорил и пил, говорил много и быстро, заставляя себя слушать, а когда устал, потребовал стихов. Степа неохотно вытащил тетрадку, которую всегда носил с собой, и стал вполголоса читать:

«На рубеже веков живу и думаю о том…»

Читал он невыразительно, как пономарь, при этом краем глаза наблюдал. Сердобов был благодарным слушателем, – не перебивал, от избытка чувств закрывал глаза и сдержанно вздыхал.

– Что у тебя общего с этим алкашом? – спрашивали Вова с Митей.

Он пожал плечами, а действительно, что? Он и сам не понимал. Сердобов когда-то был художником, но об этом уже не помнили. Теперь он сделался никем. И с ним никто не считался, ведь он был просто тенью самого себя.

Сердобов посмотрел на него острым взглядом и сказал:

– В следующий раз я тебе расскажу, почему пью. Тебе же, наверно, интересно? Сам понимаешь, человек ведь, когда рождается, не пьет. И пока растет, не пьет. А когда вырастет, то потом уж как у кого… Ручаться нельзя. Так и ты. Не будь умным. Вот стукнет твой час, и случится. Так что не зарекайся.

Степа выслушал тираду в ироническом настроении. Он был скептиком и во всем сомневался. Это в нем прекрасно уживалось с поэзией, просто было чертой характера.

Вместе с Митей он поступил на историко-филологический факультет, только Митя на историю, а он, как и следовало, на филологию, потому что любил литературу. Вова Кривошеев работал в частной фирме на компьютере и изучал на компьютерных курсах программу «Фотошоп». Если бы не эти курсы, он бы тоже поступил в университет, но ему жалко было бросать работу, потому что там была перспектива и хорошо платили. В отличие от своих бедных друзей, Вова модно одевался, покупал себе что хотел. Дома у него стоял хороший компьютер, за который он никогда не садился, – надоедало на работе. Зато друзья охотно им пользовались, но не для учебы, а для знакомства с девушками. Познакомившись, бурно переписывались, надоедая Вове, который, может быть, хотел после работы отдохнуть. Они с тайным ожиданием ходили на свидания, но каждый раз оказывалось, что это опять не то. Девушки почему-то оказывались, как в анекдоте, – либо красивыми, но глупыми, либо умными, но страшненькими, и вторая встреча происходила обычно на других оборотах. После одного из таких свиданий разочарованный Степа встретил Сердобова. Тот заманил его к себе.

Жилье у него было сильно запущенным, состояло из комнаты и кухни, в которых казалась невозможной нормальная жизнь, потому что плитой он не пользовался, ванна была загружена хламом, из крана в кухне капала вода. К тому же в квартире пахло отвратительной смесью краски, чего-то тухлого и просто застарелой грязи.

Сердобов вошел, скинул клетчатую куртку на крючок, переобулся в дырявые тапки и радушным жестом пригласил Степу в комнату. Юноша хлопнулся на стул, внутренне приготовившись слушать пьяные речи. Он знал, что иногда из них можно что-то почерпнуть.

Сердобов был склонен задумываться о самых неожиданных вещах и на многие вопросы имел свои ответы.

– Взять эволюцию, – ни с того, ни с сего сказал Сердобов, почесывая спину, – все, что ученые молотят насчет перехода обезьяны в человека, просто смешно. Детский лепет. Обезьяна всегда была молчащей обезьяной. А человек всегда был говорящим человеком. И совершенствовался.

– И досовершенствовался до нашего уровня, – не утерпел Степа. – То есть мы – верх совершенства.

Сердобов надолго замолчал. Сходил в кухню, набрал в пластиковую бутылку холодной воды из-под крана и, усевшись у стола, стал пить мелкими глотками и сосредоточенно соображать.

– Это если принять развитие по спирали. А человек развивался не по спирали.

– А как? – спросил Степа. В нем пробудился азарт.

Сердобов пил глоток за глотком.

– Холодная вода стимулирует мозги, – объяснил он. Это он повторял при каждой встрече, и Степа всякий раз думал, что надо попробовать, но неизменно забывал.

– Человек развивался хаотически, а не целенаправленно. Его формировала враждебная среда. Пинками. Поэтому такой конечный результат.

Больше вразумительных речей не было, и Степе стало скучно.

– Я пойду, – решительно произнес он.

Сердобов, погруженный в себя, очнулся и поднял голову.

– Подожди… Я обещал… Пошли, что-то тебе покажу, – встал Сердобов. Они вышли из квартиры и спустились вниз по лестнице.

– Сюда, – кивнул Сердобов на подвал.

Внутри было темно. Посетовав, что опять нет лампочки, Сердобов шагнул внутрь и позвал за собой. Освещая путь двумя зажигалками, они пробрались к едва различимой в темноте двери, у которой Сердобов долго возился, пытаясь попасть ключом в замок. Степа решил набраться терпения и ждать, что будет дальше.

– Ничему не удивляйся и не бойся, – предупредил серьезным голосом Сердобов. Он щелкнул выключателем, и яркая лампочка осветила помещение. В нем было пусто.

– Подожди, – озабоченно сказал Сердобов, – дай запру.

Он отодвинул стоявшего у двери Степу и торопливо закрыл дверь на щеколду. Степа с ленивым любопытством наблюдал за его действиями. Приятель был непривычно серьезен и из-за этого выглядел несколько комично.

– Зачем все это? Что за театр? – спросил Степа.

– Тсс! – остановил Сердобов настороженно. Лицо его было сосредоточенным, и весь он как-то подобрался – и внутренне, и внешне. Он обошел помещение, в котором не было ничего, кроме висевшей вдоль противоположной от двери стены линялой занавески. Степа не успел задуматься о ее предназначении, как Сердобов подошел к нему и, наклонив лицо совсем близко, загадочно произнес:

– Я тебе сейчас что-то покажу, только ты честно признайся: боишься или нет?

Степа засмеялся, на что Сердобов махнул рукой и сказал:

– Раз так, смотри! – и жестом фокусника отдернул занавеску в угол.

Открылась разрисованная красками стена. Если три другие стены были просто побелены и помечены разве что паутинами по углам, то эта стена представляла собой тщательно написанный пейзаж, на котором виднелась трава, кусты, а на втором плане высокие сосны. Было изображено и болото, судя по кочкам и маленьким водяным глазкам. Во всем чувствовалось настоящее мастерство. Степа с возрастающим интересом смотрел на картину, и стоявший рядом Сердобов тоже не сводил с нее глаз. Трава местами выглядела пожухлой, местами очень высокой, но сильно клонящейся, как будто усталой. Сосны стояли, замерев кронами в вышине, с которой проникал свет. Болото было тусклым и сонным, даже водяные пятна выглядели хмуро, затянутые зеленоватым и легким поверхностным слоем. Вдруг сбоку среди кустов почуялось какое-то дуновение, как будто там в плотной тени у земли было что-то живое. Степа впился глазами в это место, но ничего не увидел. Несколько секунд он созерцал неподвижное изображение, а потом вновь почувствовал какое-то дыхание, уже в другой части, в стороне болота. Он готов был поклясться, что дрогнула ряска на одной из лужиц. Он сделал шаг вперед, остановился и через мгновение ощутил лесную сырость и то, как с шелестом шевельнулась трава. На ближайшей сосне внезапно качнулась ветка, и легкий едва заметный ветерок пробежал по нагнувшейся траве и дохнул на Степу. Он невольно отпрянул назад и ошарашенно взглянул на Сердобова. Тот внимательно смотрел на него. Потом шагнул в угол, быстро расправил занавеску и аккуратно задернул, как было.

– Видел? – взволнованно спросил он. – Пойдем отсюда!

Они быстро вышли, заперли подвал и молча поднялись наверх. В квартире Сердобов схватил бутылку с холодной водой и стал было пить, но остановился, налил из-под крана в чашку и протянул Степе со словами:

– Наверно, не будешь. Некипяченая и без фильтра.

Но Степа взял и жадно глотнул. Холодная вода и в самом деле помогла. В голове стало проясняться.

– Что это было? – спросил он.

Сердобов нервно отставил бутылку и сел на стул, уронив руки.

– Видишь, какая штука… – сказал он. – У меня не было мастерской, и я подумал, а что если устрою в подвале. Вынес все, очистил, побелил. Смотрю, скучно. Дай, думаю, одну стену разрисую. А я лес люблю, природу. Писал от души. Потом взглянул, и стало жутко. Живое… И не пил же тогда, вот что самое страшное! Ну, думаю, наверно, показалось. Пришел на другой день и тоже убежал оттуда. Повесил занавеску. Но устраивать мастерскую передумал. Решил тогда сделать перерыв и заняться мелочью.

Он встал, придвинул стул к шкафу и достал с него бумажный сверток.

– Вот, – продолжил он и развернул бумагу, – натюрморт. Без дела сидеть не хотел. Ты посмотри.

На небольшой картине был изображен букет цветов в глиняной вазе. Степа с любопытством всмотрелся. Все цветы полностью распустились, празднично сияли желтые тычинки. Внезапно слегка отогнулся один белоснежный лепесток и скользнул вниз, застряв в листьях. Степа тихо ахнул. Сердобов схватил натюрморт и хмуро завернул обратно в бумагу.

– Ничего не понимаю… – растерянно пробормотал Степа.

– Вот-вот! Так и живем, – быстро заговорил Сердобов. – А ты думаешь, я понимаю? Да я с тех пор кисти боюсь. Что ни возьмешься делать, все движется, шевелится, дышит. А может, это кажется? Может, гипноз?

Степа не знал, что ответить. Сердобов стал сердиться.

– Что? Думаешь, разыгрываю? Я же после этого больше не рисую. Понял?

У него заблестели глаза.

– И ведь никому не расскажешь. Скажут, белая горячка. Но ты-то видел? – Он с надеждой впился глазами в Степу. Стараясь быть отстраненным, Степа начал анализировать.

– Может, это какой-то особенный дар? На грани фантастики. Но такого вообще-то не бывает.

Он смущенно улыбнулся. Сердобов внимательно слушал и медленно темнел, как грозовая туча.

– Значит, считаешь меня сумасшедшим? Своим глазам не веришь?

– Ну что ты! – запротестовал Степа. – не в этом дело! Я думаю, наоборот, ты нечаянно что-то открыл. Как Леонардо да Винчи. Или Эйнштейн… В общем, ты гений.

Он сказал это совершенно серьезно, и Сердобов не нашелся, что ответить.

– Да-да! – с воодушевлением рассуждал Степа. – Ни один художник до тебя не дошел до такого. Ты, видимо, нащупал какой-то новый физический закон, новый способ отображения действительности.

– Ты так думаешь? – неуверенно спросил Сердобов.

Степа подошел к нему, посмотрел прямо в глаза.

– У тебя явно какой-то особый дар. Ты показывал это кому-нибудь? В Союзе художников, например?

Сердобов скривился и отвернулся в сторону.

– Был тут один. Эксперт, блин… Я позвал его, думал, что поможет. Так он, когда все увидел, стал орать, что по мне психушка плачет, что я его чем-то не тем напоил, почти отравил. Ты скажи, я тебя поил?

Степа помотал головой.

Весь день он напряженно думал. Сердобов попросил никому ничего не рассказывать, и это осложнило дело. Самому разобраться было невозможно. Степа попробовал забыть об этом, сел за стихи, но ничего не получалось. Мысли возвращались к увиденному. Он рассказал друзьям.

– Если это правда, то это чудо, – задумчиво сказал Вова Кривошеев. – Но любое чудо в принципе объяснимо. Просто мы чего-то в данный момент не учитываем.

– Кажется, мне кто-то об этом уже говорил, – меланхолично заметил Митя.

– И ты молчал? – удивился Степа.

– А что тут говорить? Мы этой темы никогда не касались.

– Все-таки прежде, чем что-то утверждать, надо увидеть, – заявил Вова. Его всегда не так просто было сбить с толку.

– Я думаю, он согласится вам тоже показать. Я с ним договорюсь, – пообещал Степа.

Но в этот день и в последующие Сердобов не попадался на глаза. Напрасно, проходя мимо пивного ларька, Степа пытался разглядеть синюю клетчатую куртку приятеля; в привычном месте его не было.

У ларька слонялась группа мучимых вечной жаждой. От просто прохожих они отличались сквозившей в каждом движении неуверенностью. В этот день их было больше, чем всегда, и они оживленно суетились. Степа вспомнил, что это день получки, и стал оглядываться по сторонам.

– Сердобова ищешь, студент? – спросил кто-то.

Степа кивнул.

– Нет его, – грустно объяснил бомжеватого вида тип. – Крыша поехала, увезли лечить.

– Как это? Куда увезли? Это у вас такие шутки, я понимаю? – недоумевал Степа.

– Шутки у Мишутки… – задумчиво сказал мужчина, и от него пахнуло перегаром. – В том-то и дело, что не шутки. Ты сходи к нему домой. Там его сестра приехала из Калининграда. Подробности расскажет.

Степа так и сделал. Дверь открыла маленькая крашеная блондинка, сестра Сердобова. Так и представилась, когда Степа спросил приятеля:

– Я сестра. А кто вы?

И окинула строгим взглядом с ног до головы, оценивая про себя.

– Плохо с ним сделалось. Начал рваться куда-то, доказывать, что он – гений. Кричал на всех. В общем, один сосед позвонил мне и сказал, что вызвал «Скорую». Больше уже не мог терпеть. Так что увезли.

Она рассказывала и смотрела с непонятной надеждой, как будто дальнейшая судьба брата зависела от него.

Степа попросил дать ему ненадолго ключ от подвала. Сестра удивленно пожала плечами, но не отказала. Только печально заметила:

– Там же ничего нет. Он же все пропил.

Втроем они вошли в подвал, и Степа повторил движения Сердобова: включил свет, запер дверь на щеколду, потом серьезно спросил: «Не боитесь?»

Вова с Митей засмеялись:

– Кончай дурить!

Степа отдернул занавеску. За ней открылся мастерски написанный пейзаж. Долго стояли перед ним, рассматривали каждую деталь. Картина была хорошей, но нигде ничего не дрожало, не дышало, не двигалось.

– Ну и что тут особенного? – ехидно спросил Вова. – Где тут сверхъестественный талант?

Авария

Проезжая на автобусе, можно было видеть среди дачных участков, зараставших кустарником пустырей и темных невыразительных строений этот довольно крепкий и аккуратный домик. От дороги к нему вела узкая дорожка или аллея, обсаженная с двух сторон рябинами. Поздней осенью здесь должно было быть красиво.

Из домика выскочил человек и быстро пошел по аллее, на ходу запахивая куртку и натягивая перчатки. Он поспешил на остановку и, уже поджидая автобус, часто смотрел на часы, словно боялся куда-то опоздать.

Автобус тем временем намертво застрял в городской пробке и сорвал расписание, по которому давно должен был приехать на конечную остановку. Народ, ехавший, то бишь сидевший в автобусе, реагировал на случившееся по-разному. Одни, казалось, были довольны непредвиденной передышкой в своих делах и возможностью поглазеть по сторонам. Другие нервничали. К числу последних относился худой долговязый парень. Он с нетерпением вытягивал шею в сторону водителя, надеясь услышать какое-нибудь объяснение. Но вместо этого открылись двери и всем желающим покинуть автобус была предоставлена такая возможность. Водитель, профессионально оценив ситуацию, удобно расслабился в кабине и даже прикрыл глаза. Перед автобусом застряло несколько легковых автомобилей, а за ними две сплюснутые жертвы дорожного столкновения.

Когда долговязый рассмотрел все это, сердце у него упало. Успеть вовремя туда, куда он спешил, не было никакой возможности.

Между тем человек вблизи Зеленых озер буквально не находил себе места. Озера влажно дышали ему в спину, воздух мягко густел, постепенно кристаллизовался, превращаясь в колючую вечернюю зябь. Разумеется, первыми стали замерзать ноги. Стоявшая рядом старуха, нелепая, как все старухи, несколько раз невыразительно взглянула на него. Таким взглядом смотрит собака, ничего не отражая, просто фиксируя что-то для себя важное, может, просто чужое присутствие, а может, таким образом удовлетворяя недремлющее природное любопытство. Разница заключалась лишь в том, что на собаку можно было замахнуться, топнуть и таким образом отогнать, а на старуху – нет, хотя она и действовала на нервы. Но главная неприятность, конечно, касалась не старухи, а автобуса. И человек снова уставился на поворот, из-за которого тот должен был появиться.

– Несерьезные ботиночки. Холодно в таких, – дружелюбно заметила старуха и показала на его модные остроносые ботинки. Он повернул голову, но ничего не ответил. Старуха, нисколько не смущаясь его молчанием, продолжила:

– Китайские, наверно? Они красиво делают, только очень халтурно. Того и гляди, подошва отвалится. Или каблук…

На этот раз он прислушался и бросил незаметный взгляд на ботинки. С ними все было в порядке, блестели, начищенные хорошей пастой.

Он раздраженно посмотрел на старуху и снова отвернулся к повороту. Старуха помолчала, отступила на шаг и, внезапно потеряв к нему интерес, впала в транс, вперив взгляд в невидимую точку внутри себя.

«Интересно, куда она едет», – невольно подумал человек, и этим его внимание к старухе исчерпалось. Он взглянул на часы, в отличие от ботинок не китайские, а добротные советские. Они показали, что автобус опоздал уже на полчаса. Это могло означать одно, – то, что он появится с минуты на минуту.

На это же надеялись и все те, кто находился в автобусе. Наконец они услышали вдалеке истошный вой полицейской сирены и воспряли духом. Только водитель, знавший, как трудно в «часы пик» пробраться служебному транспорту среди сплошного потока автомобилей, не придал этому значения. Он по-прежнему покоился в кабине, отрешенный от сдержанного недовольства пассажиров и драматических событий впереди. В его голове тоже происходило движение, – обрывков мыслей, каких-то до конца не оформленных образов и картин прошедшего дня. Все это шевелилось, куда-то устремлялось и было похоже на реку, плывущую мимо, но без воды. От окна немного тянуло холодом, и водитель сначала приоткрыл его, а потом сильно захлопнул. И, не интересуясь происходящим вокруг, снова примкнул веки.

Долговязый парень, видя лицо водителя в зеркальце, уже сидел спокойно, покорясь судьбе. Расстроенный оттого, что с ним случилось очередное невезение, которых и так в его жизни было больше, чем удач, он тупо ждал. В последнее время он часто вспоминал выражение, которое употребляла одна его знакомая. «Рассосется…» Долговязый поймал себя на том, что тоже взял его на вооружение, но повторял каждый раз безотчетно. Знакомая употребляла это слово с такой убежденностью, что незаметно оно, как зараза, переползло к нему и стало своим. Но к этому случаю явно не подходило. Он взглянул на сидевшую впереди девушку в замотанном несколько раз вокруг шеи шарфе и подумал, что ничего само не рассосется, а наоборот, обмотает, как этот шарф. И что тогда? Наверно, удушит. Оно уже и сейчас душит, случается. Оно – это слепленная из неудач невидимая конфигурация, обладавшая удивительной способностью притягивать все новые и новые несчастья. Долговязый, по природе оптимист, стал всерьез опасаться, что в его душе таких полезных залежей, как радость и энтузиазм, имеется совсем немного, и по мере учащения плохо кончавшихся ситуаций, они могут исчезнуть вообще. Тогда он впадет в опасную беспросветную тоску и преждевременную старческую депрессию.

Однако старуха, ожидавшая на остановке вблизи Зеленых озер, депрессией явно не страдала. У нее были свои четкие планы, которые она намеревалась исполнить, и этим объяснялось то, что она не дремала сейчас в каком-нибудь теплом доме у телевизора, а топталась рядом с модником средних лет, всем сердцем желая, чтобы чертов автобус, наконец, появился. Стоять было холодно. У нее, покритиковавшей, чтобы завязать разговор, чужую обувь, ноги не мерзли, но спину здорово продувало, и она, боясь, что завтра обострится радикулит, уныло повернулась боком к ветру и замерла, надеясь таким образом защитить поясницу. Подосадовав на себя, что не привязала к телу кроличью шкурку, она стала думать о том, что будет, если автобус не приедет вообще. Тут она покосилась на мужчину, пытаясь угадать, приходят ли такие мысли ему в голову. По тому, как неспокойно он вертел головой и с напряжением всматривался в дорогу, она догадалась, что в город ему очень надо, и почуяла слабую надежду. Несмотря на глупое модничанье, мужчина все-таки выглядел солидно, а значит, была возможность в случае чего уехать с ним на такси.

Уже смеркалось, в оставшейся за спиной долине начали загораться в некоторых домах огоньки, а вокруг остановки густела мгла. Разом потемнели предвесенние, еще голые кусты и деревья, обнаружив причудливые пугающие силуэты. Мужчина заметил это и подумал: вот и природа соответствует ситуации. Заострять внимание на неудачном он не захотел и опять стал разглядывать дорогу. Он знал, когда дела идут плохо, совершенно неважно, думаешь ты об этом или нет. Ведь от этого ничего не меняется. Поэтому лучше не думать.

Старался ни о чем не думать и водитель застрявшего автобуса. У него болели вены на ногах, и от этого он чувствовал себя несчастным. Думать ему не хотелось, потому что все мысли в итоге начинали вертеться вокруг одного и того же – чудовищно маленькой зарплаты. На работе, видя вокруг серые фигуры и усталые лица пассажиров, он понимал свое отличие от них, зачастую больных или оставшихся без работы, судя по внешнему виду, и эта разница его успокаивала. Все-таки у него было то, чего не было у многих, – ощущение небольшой защищенности. Оно проявлялось всякий раз, когда он два раза в месяц приближался к банкомату, чтобы вытряхнуть из него зарплату или аванс. Дивное ощущение… Если кто-то испытывал удовольствие от походов по магазинам, то он – только от операций с банкоматом. Каждый раз ему хотелось постоять подольше рядом с этой штуковиной, отсчитывавшей деньги, но приходилось, собрав купюры в горсть, отойти, чтобы дать место другим. А кроме того, стоять долго не имело смысла, потому что больше, чем положено, банкомат все равно не давал. В этом была грустная правда.

Полиция-таки добралась до места происшествия и принялась измерять рулеткой предполагаемый путь торможения и устанавливать виновника аварии. Если пассажиров и волновало, с какой скоростью это делается, то водителю было наплевать: график рейсов и так был сорван. Правда, иногда к нему подходили с одним и тем же вопросом: скоро ли поедем. Тогда он приоткрывал глаза и лениво что-нибудь бросал. Он видел их всех в зеркальце над головой, и никто не вызывал у него никакого интереса, разве что эта девушка в замотанном до ушей шарфе, – у нее было красивое детское лицо и блестящая серьга у ноздре, – и сидевший за ней худой парень, – тот сильно нервничал. Но смотреть на этих двоих он тоже не стал, потому что молодые вызывали у него раздражение или, по крайней мере, как эти двое, – недоверие. Никогда неизвестно, что у таких на уме, все они одинаково наглые и непредсказуемые, могут сидеть с ангельскими лицами и резать обшивку сиденья. Когда эта мысль пришла в голову, водитель приподнялся на своем месте и внимательно оглядел салон, но там было все в порядке.

После того, как полицейские обмерили все, что им было нужно, записали и поговорили с людьми, стоявшими рядом, то ли свидетелями, то ли пассажирами двух разбитых машин, дело двинулось с мертвой точки. Вскоре произошло едва заметное шевеление во всем ряду застывших машин, которое почуял и водитель автобуса, начавший вдруг зорко следить за происходящим. И наконец, далеко впереди первая машина завелась и слегка сдвинулась со своего места, ожидая, пока профессиональные команды полицейских помогут бестолковым водителям скорей понять, что от них требуется, чтобы расчистить место для проезда.

Долговязый парень оживился, подумав, однако, а стоит ли ему так поздно тащиться в глухомань, ведь он наверняка уже опоздал. Но инерция взяла в нем верх, и он сидел, не шелохнувшись, терпеливо ожидая, когда они поедут дальше.

На остановке старуха с окоченевшей спиной вступила-таки в переговоры с мужчиной в остроносых ботинках. Заметив, что он уже устал ждать, она улучила момент, когда на его лице отчетливо нарисовалась растерянность, и предложила:

– Давайте поедем на такси.

Мужчина готов был согласиться, но почему-то сказал:

– Сейчас приедет. Надо еще подождать.

Но ждать уже надоело, а ехать в такси со старухой не очень хотелось. Ноги по-прежнему мерзли, и уже не только ноги, но и руки в тонких перчатках. Он покосился на старуху. Та невозмутимо топталась в двух шагах, видимо, привычная ко всему.

Автобус между тем стал потихоньку выбираться из затора, с черепашьей скоростью одолевая метр за метром. Водитель полностью включил свое внимание и ловко и аккуратно маневрировал среди других машин. Когда заработал мотор, пассажиры радостно очнулись, а девушка с серьгой в носу негромко завела что-то ритмичное и заунывное, полагая, наверно, что ее не слышно. Долговязый парень, сидевший за ней, недовольно отвернулся к окну. Такое пение его раздражало. Он хотел бы уже куда-нибудь, наконец, приехать, все равно куда, или вперед, куда он стремился и уже опоздал, или обратно, куда он не стремился вообще и куда ему придется вернуться уже нескоро.

Один из полицейских стоял на дороге рядом со сплющенными иномарками и руководил движением. Его белые перчатки и белые полосы на униформе были хорошо видны издали. Автобус протащился мимо разбитых машин и в плотном ряду автомобилей медленно двинулся дальше. Водитель опять был занят делом, а от его недавней расслабленности не осталось и следа. Движение все больше давало о себе знать. Машины потихоньку наращивали скорость, некоторые отрывались, исчезали на боковых улицах, и скоро дорога стала такой как всегда: кому следовало, тот спешил, обгоняя других, а автобус поехал, наконец, со своей нормальной скоростью.

На остановках народу почти не было, разъехались другим транспортом. В автобусе остались только самые стойкие, кому хватило терпения дождаться конца, и кто иначе не мог бы добраться до нужного места. Пока проползли мимо места аварии, все были еще в смятении, в легком сомнении. А проехав всего лишь какую-то сотню метров, переменились, прояснились и вновь стали целеустремленными, как было до того.

Быстро темнело. Человек в остроносых ботинках чувствовал, что совсем окоченеет, если автобус не появится в ближайшие пятнадцать минут, и уже всерьез задумался о предложении старухи поехать на такси. Кроме них, на остановке больше никто не появился, и это обстоятельство невольно сближало. Старуха, однако, была крайне недовольна отказом мужчины поехать на такси. Но, поразмыслив, догадалась, что на это могло быть две серьезные причины – его пустой кошелек и отсутствие мобильного телефона, по которому только и можно было вызвать такси, ведь сами они в эту глушь в холодное время не ездили. Затем, вспомнив его слова, она подумала еще и о том, что он, наверно, что-то знает про автобус или догадывается, и решила еще немного подождать, а уж если не приедет… Что делать после этого, она еще не решила.

В одно из таких мгновений, полных нерешительности, раздвоенности и необъяснимой заторможенности, вдали появился автобус. «Идет!» – радостно возвестила старуха и подошла к самой дороге, а мужчина в пику ей подумал по инерции, что да, автобус, только не тот. Старуха же имела больший опыт и оказалась права. Автобус подрулил к остановке, немножко проехал вперед и остановился. Из передней и средней дверей стали выпрыгивать пассажиры и устремляться вперед по направлению к долине и в сторону, к домам.

«Как зайцы», – подумал, наблюдая за ними, водитель. Он сложил руки крест-накрест на руле и положил на них подбородок. Впереди было темно, только по памяти угадывалось направление к озерам, таким манящим летом и таким ненужным зимой. Надо же, подумал водитель, все эти люди живут в таком странном месте. От воды холод, сырость. Детям опасно. А живут здесь всю жизнь, девять месяцев в году у холодных, затянутых непонятными темно-зелеными водорослями глубоких, почти бездонных озер. Он поежился.

Опираясь рукой на сумку, старуха стала тяжело забираться в среднюю дверь, мешая выходящим. Тем не менее, кто-то протянул ей руку, помог подняться, а сам выпрыгнул. Мужчина в остроносых ботинках зашел через заднюю дверь в уже пустой конец автобуса, инстинктивно отыскал теплое место и плюхнулся в угол, вжимаясь телом в спинку сиденья, чтобы остановить дрожь. Старуха устроилась впереди, поставив сумку у самых ног. Она огляделась, увидела, что мужчина тоже сел, и осталась довольна. Потом посмотрела в сторону водителя, узнала его и, оставив сумку на минуту, подошла к нему.

– А что же ты сегодня работаешь? – вместо приветствия спросила она.

– Заменил напарника, – оторвался тот от руля. – А вы в город на ночь собрались?

– С тобой только на ночь и получается. Где пропадал?

– Авария. Долго стояли, – равнодушно объяснил он.

Выскочив за девушкой в шарфе, долговязый парень некоторое время трусил за ней след в след и удивлялся, как быстро она идет, несмотря на маленькие, по сравнению с ним, шаги. Потом она прошла дальше, а он свернул на дорожку, обсаженную рябинами. В темноте, правда, невозможно было разобрать, рябины ли это.

«Опоздал… Опоздал…» – стучало в голове у долговязого. Он прошел аллею, ступил на крыльцо и резко нажал кнопку звонка.

– Опоздал, – с укоризной пропела открывшая дверь лысая женщина, – он давно ушел. Уехал на автобусе.

– Но ведь автобуса не было. Я только что на нем приехал.

– Так беги, догоняй! Значит, он там, – воскликнула женщина.

Долговязый обернулся. Автобус все еще стоял.

– Я побежал, – сказал парень и бросился по аллее. Когда он пробежал мимо последней рябины, автобус закрыл двери и стал разворачиваться. Догнать его было уже невозможно.

Спит гаолян

Жесткое ломается, а мягкое – никогда. Оно гнется, мнется, поддается чужому воздействию, но умудряется при этом остаться собой. В то время как от жесткого при хорошем нажиме останется только горстка бывших составных частей, то есть мусор, мягкое очухается, придет в себя и продолжит существование, возможно, лишь с потерей некоего процента комфортности. Все, что может оказаться объектом грубого влияния извне, должно быть мягким. Иначе ему не уцелеть. В этом Терентий был уверен.

По ночам он недовольно бормотал:

– Что-то ты костлявая какая-то стала… Почему не ешь по-человечески? Ты что, села на диету?

Лиза игнорировала его претензии, думая о своем. И лишь при многократном повторении одного и того же тихо бросала через плечо:

– Отвяжись. Значит, конституция такая.

С этим Терентий никак не мог согласиться. Смотрел в темноту, молчал, а потом, внезапно вспомнив, добавлял:

– Раньше ты была круглая. А теперь, получается, конституция поменялась.

Ответа он не получал, немного ждал, созерцая темную лизину спину, а потом со вздохом поворачивался на бок и затихал до утра.

Ночь была временем расчетов. Как можно было сделать, чтобы изменилась эта жизнь, трехкомнатная унылая квартира, где, кроме пыли и ненужного барахла, больше ничего не собиралось, и, наконец, сам Терентий? Правда, его нельзя было ставить в один ряд с пылью и барахлом, с ним разговор особый. У Терентия мозги были закручены в иную, чем у Лизы, сторону, поэтому все на свете он видел в своем особом ракурсе: с точки зрения сопромата. На такое невозможно нарекать. В конце концов, не бывает в этом мире двух совершенно одинаковых особей, если даже две параллельные прямые здесь никогда не пересекаются. И ничего уже не изменишь. Выходит, с Терентием надо смириться. Но была еще инерция и была апатия…

По небу пролетел, светя бортовыми огнями, самолет. Его рокот разорвал паутину, искусно сплетенную из человеческого дыхания, шорохов и ночного потрескивания арматуры, капанья из плохо закрученного крана, покашливания и храпа.

Лиза бесшумно поднялась, прошла на пальцах в другую комнату, сбросила там ночную рубашку и без спешки, но очень деловито, словно собираясь на работу, оделась. Джинсы, теплый свитер, старые разношенные ботинки и непродуваемая куртка с капюшоном подходили как нельзя лучше для этой поры.

В карман на всякий случай положила мобильный телефон. Потянуло взглянуть на часы, но она подумала: «Зачем?» И шагнула за порог.

Дом спал, и не желая шуметь лифтом, она отправилась вниз пешком. На третьем этаже на ступеньках уютно дремали два знакомых с виду молоденьких наркомана, которых Лиза методично прогоняла со своей лестничной клетки, куда они регулярно приходили колоться. Но она даже не подозревала, что они остаются тут на ночь.

Она нерешительно остановилась. Один из них чутко поднял голову и поджал ноги, давая пройти.

Придержав на секунду входную дверь, она тихо выбралась на улицу. Скупо горели фонари. Это не помешало увидеть, что через два дома у магазина с круглосуточной торговлей алкоголем стоит скучающая компания. Женщина тут же была замечена. Последовал короткий обмен информацией, и компания медленно двинулась за ней. Больше вокруг не было ни души. «Отбиваться мобильником, что ли…» – растерянно подумала Лиза, слушая их шаги и боясь обернуться. Приближаясь, они заговорили нарочито громко и подошли совсем близко, как вдруг передумали и повернули обратно. Лиза удивленно обернулась и увидела знакомую фигуру, уходящую с чужими пацанами. Это был сосед из квартиры через стену. Он был известен всему дому под кличкой Коля-Труха. Почему Труха, никто не знал. Он учился в коллегии электроники и носил на голове зеленого ирокеза.

– Человек – глупая и трусливая обезьяна, – таково было всеобъемлющее мнение Терентия о людях, которое Лиза вспомнила как раз сейчас, признав полную правоту суждения, ранее всегда вызывавшего горячий спор. «Подтверждение тому – мода», – выдавал Терентий второй тезис и тут же обосновывал:

– Моде следует только осел, не обладающий достаточным количеством серого вещества. И ты, сама создающая моду, прекрасно это знаешь. Вот только никак не пойму, зачем тебе это нужно.

Сейчас, глядя вслед Коле, она была согласна с этим на все сто процентов, а тогда они сидели через стол и злились друг на друга.

Лиза дошла до угла и вышла на центральную улицу. Кто-то под хмельком, преодолевая невидимые внутренние преграды, торопливо пробирался в противоположную сторону. Вдалеке проехала полицейская машина, придав немного храбрости. Лиза перешла улицу и вошла в маленький сквер. В нем было темно и полно непредсказуемых опасностей. Она не решилась идти вглубь и ограничилась ближайшей скамейкой под плотной пугающей елью.

Воображаемый наблюдатель со стороны смертельно поразился бы такому странному поведению замужней успешной женщины уже за тридцать, но еще не достигшей сорока: выбраться из теплой постели в уютной квартире и в поисках каких-то сомнительных впечатлений, нарываясь на ненужные опасности, переместиться неизвестно зачем в темный ночной сквер, не отдавая себе ясного отчета в подобных действиях.

«Заработаю сегодня на орехи», – тоскливо и с подспудной уверенностью подумала Лиза, с трудом представляя себе обратный путь. Ели вокруг были черными. За каждым стволом мерещились какие-то движения. И в ближайших кустах как будто что-то шевелилось, рождая в душе первобытный страх. Можно было, правда, в любой момент заорать и выскочить на проспект, он находился совсем рядом от скамейки, на которой сидела Лиза, и это успокаивало. Посидев несколько минут и почти привыкнув, она стала ощущать влажный холод, непохожий на дневной, сырость вперемешку с сухими пятнами вблизи ярко освещенных витрин, чехарду глухой тьмы и легких теней, составлявшую очарование ночи. Она знала, что не все сейчас спят, что за столами под зажженными настольными лампами сидят и борются со сном в своих квартирах те, кто призван к профессиональной бессоннице, а по сути просто страдает определенного рода слепотой, когда за деревьями не видно леса. Сидят, упершись в застрявшую в голове мысль, и ничего больше не воспринимают. Политики, писатели, теоретики всех мастей. Их бедные семьи смирились с ночными бдениями, ходят на цыпочках и даже усматривают в том справедливую избранность. И никому невдомек, что спи сейчас этот неуемный народ, всем было бы спокойнее и лучше.

Лизе вдруг показалось, что кто-то идет. Она напрягла слух, но ничего не услышала. Тем не менее, на тротуаре возникла фигура. Как будто свалилась откуда-то. Высокий человек в короткой куртке, необычных брюках и в очень странной обуви, которая бросалась в глаза прежде всего, в раздумье постоял перед сквером, потом вытащил что-то из кармана и шагнул в тень. По земле скользнул луч фонарика. Затаив дыхание, Лиза следила за этим лучом, а он зигзагами двигался все ближе и ближе, как будто знал, что здесь кто-то есть, и, наконец, осветил ее.

– Что тут сидишь? – грубо спросил мужчина. Лиза не могла выдавить ни слова, оцепенев от страха.

– Что, глухой? – уже более миролюбиво спросил он опять.

– А вам зачем? – чужим голосом откликнулась Лиза.

– Зачем мне? – спросил человек и удивленно задумался. – Мне незачем. Так… Интересно стало, почему это среди ночи сидит под деревом дама. Одна. Я-то думал, что мужчина.

– Видите ли, – осторожно начала Лиза, отметив «даму» и почувствовав возвращение дара речи. – Видите ли, я, со своей стороны, могу и вам задать такой же вопрос…

Мужчина как-то смущенно кашлянул, шагнул ближе и уселся на край скамьи. Лиза ждала, что он посветит фонариком ей в лицо, но он этого не сделал. Спрятал фонарик, сунул руки глубоко в карманы и нахохлился. В темноте было трудно его рассмотреть, но такие признаки, как короткая куртка, странная обувь и фонарик, наводили на мысль о его возможной принадлежности к чему-то военному или криминальному. То, что он сел на край скамьи, а не рядом, слегка обнадежило.

– Могу сказать. Я провожал друга и теперь возвращаюсь домой.

– А сюда завернули, чтобы отдохнуть? – позволила себе насмешку Лиза и тут же испугалась собственной смелости. Больше всего на свете она боялась сумасшедших и наркоманов. Из-за их непредсказуемости. Об этом человеке не было ничего известно, кроме того, что пока он вел себя спокойно, если не сказать – корректно.

Он снова вытащил фонарик и теперь уже осветил ее лицо. Она зажмурилась.

– Я шел сюда, чтобы справить нужду. Под фонарем не привык, – грубо сказал он.

– Так что вам мешает? На меня можете не обращать внимания, – сухо позволила Лиза.

Тот помолчал, потом встал и пошел в глубину темного сквера мимо застывшей на постаменте каменной старушки, полностью растворясь в темноте. Некоторое время его не было, и Лиза уже хотела было воспользоваться моментом и исчезнуть, ведь так до сих пор и не было ясно, что это за тип и в своем ли он уме. Однако, то ли сработала привычная заторможенность сознания, что французы называют сообразительностью на лестнице, то ли не хотелось столь уж явно демонстрировать свою трусость, но она осталась сидеть на месте. Вслушиваясь в шорохи и оглядываясь в ту сторону, куда ушел человек, Лиза увидела вдруг всю напряженность и комичность ситуации, но это выразилось лишь легким всплеском сознания где-то на задворках мозга и тут же растаяло, уступив место не вполне ясному ожиданию и дальнейшему безучастному пребыванию в той же пространственно-временной точке.

Незнакомец вышел из темноты совершенно бесшумно, словно бесплотная тень, и снова уселся на прежнее место.

– Вижу, вы смелая женщина, – заметил он. – Это редкое явление. Мне довелось встретить таких только двух. Одна – вы. Другой была княжна Настенька Горчакова, наша сестра милосердия. Она совершенно не боялась пуль. Очень страшно бывало по ночам… Незнакомая обстановка, туманы. Нас любили атаковать именно ночью. Без звука подползали и нападали. Некоторые солдаты сходили с ума.

– Вы воевали в Чечне? – недоуменно спросила Лиза, в глубине души вдруг найдя обоснованными свои страхи. Потом прикинула, что незнакомцу может быть гораздо больше лет, и добавила:

– Или в Афганистане?

Мужчина замолчал, как бы не понимая вопроса, и отсутствующим голосом спросил:

– Что?

«Контуженный, наверно», – с опаской подумала Лиза и решила переменить тему на более спокойную.

– Знаете, я работаю в моде. Проектирую одежду. Мой муж считает, что этим заниматься глупо. Он даже настаивает, чтобы я поменяла работу…

С того края скамьи раздался смех.

– Что тут смешного?

– Ничего. Это не тут. Я всегда смеюсь, когда радуюсь.

– Не понимаю, – робко заметила Лиза. Нехорошие подозрения не оставляли ее.

– Я ведь думал, что тоже останусь там. С моими бедными друзьями. Но выбрался. И вот, даже говорю с дамой.

«Все-таки сумасшедший», – заключила Лиза и встала.

– Мне, пожалуй, пора.

Он тоже встал, настоящий кавалер.

– Я вас провожу, если позволите.

Лиза слегка запротестовала, движением руки и плеча, но в темноте это было незаметно. И она поскорее поспешила расставить все точки над «і».

– Мне домой надо, к мужу. Он, наверно, волнуется.

– Тем более нельзя ходить одной. Я вас доставлю в целости и сохранности.

Они вышли на освещенный тротуар, и Лиза, побоявшись вести его к своему дому, выбрала окружной путь.

– Я не очень хорошо знаю улицы, но знаю, где река, и этого хватает.

На ее удивленный немой вопрос пояснил:

– Я ведь здесь недавно. Гощу у друга. Точнее, сторожу ему квартиру. А он сейчас в летних лагерях.

– А кто ваш друг? – спросила Лиза, поглядывая по сторонам. Ей совсем не хотелось встретить еще кого-нибудь. Но улицы были пусты.

– О, это прекрасный человек! Поручик Преображенского полка Нестеров. Мы с ним все время были вместе. И там тоже…

Лиза нетерпеливо перебила.

– О чем вы? Где вы были вместе?

Он спохватился.

– Ах, да… Память у меня… Я разве не сказал? В Манчжурии. В страшных боях участвовали. Там ведь почти все наши остались. Кто лежать, кто в плен попал. А вот мы с ним уцелели да еще княжна Горчакова каким-то чудом.

Они повернули за угол, где было совсем темно. Мужчина включил фонарик.

– Какой прекрасный предмет. Друг посоветовал приобрести, и я не жалею. Я тут походил по магазинам, есть много хороших вещей. Купил себе флягу и отличный нож. Нож, правда, купил не в магазине, но это неважно. И фонарик хорош. Если бы я имел его тогда… А то, знаете… В темноте к нам подбирались. Только вздрогнешь, а перед тобой уже раскосые глаза.

Он взглянул на нее.

– Э, да вы, наверно, ничего об этом не знаете. Хотя, как же. Дамы нам сильно помогали. Щипали корпию и слали на фронт. Много ее надо было. Впрочем, газеты писали. А вы, значит, в этом никак не участвовали? Были заняты модой?

Тон его речи был спокойным, во всяком случае, было ясно, что он не искал повода задеть ее.

– Да как вам сказать… – Лиза была поражена тем, что услышала.

– Не переживайте, – успокоил он. – Для дамы это простительно. Вы, наверно, были при муже. Кстати, чем он у вас занимается?

– Как бы вам объяснить, – растерянно пробормотала Лиза, на что он слегка коснулся ладонью ее локтя и сказал:

– Простите, я, должно быть, слишком любопытен. Знаете, я воевал в Первой армии Линевича. Слышали о нем? Славный командир. Я считаю, он ни в чем не виноват, делал все, что мог. Холодно было, все время шел снег, липучий такой. Но это ничего не значило. Если бы не пал Порт-Артур! Мы решили, что это предательство. Но на самом деле, кто знает… В войсках началось уныние. То есть, конечно, драться все равно были готовы, но начал точить червь. Особенно по ночам. Бывало, до утра думаешь, думаешь, зачем все это, о доме вспоминаешь. И так каждый: и солдат, и офицер.

– Откуда вы все это знаете? – быстро спросила Лиза.

Он осекся.

– Как это? Ведь я только два года, как оттуда. Ничего забыть не могу. Вот даже сапоги ношу те же, поменять не могу. Стоптал совсем… Кажется, если сменю, то и забуду все это. А забыть нельзя.

Они шли не спеша, и со стороны выглядело, что парочка беседует о чем-то несущественном. Лиза, однако, уже не знала, что думать, и только попадая под яркий свет витрин, искоса вглядывалась в своего спутника. Лицо его было обыкновенным. Лиза могла сказать твердо: он не страдал неврозами. Его мимика была спокойна и естественна, даже как-то не по-мужски мягка. Точно так же речь. Движения, правда, казались иногда чересчур быстрыми, но он был еще молод, и нельзя было требовать от него заторможенности старика.

Он опять увлекся рассказом.

– Знаете, а японцы как чувствовали… Соединились с армией Ноги и пошли наступать. Зима кончалась, хотелось весны. Там кругом гаолян под снегом, местами высокий, чуть не в рост человека. И вот он все время шуршал. Почему шуршал? Может, от ветра. Очень действовал на нервы… 9 марта генерал Куроки прорвал наш фронт. Ужасная стояла погода, пронизывающий ветер. Мы с другом были в карауле. И вдруг тревога: японцы! Мы побежали на север, к Телину. Там были наши войска. Что творилось! Хаос, кровь, бездарное командование. Потом в газете мы узнали, что потеряли более 90 тысяч убитыми и пленными. Нас с Нестеровым ранило шрапнелью. Его в ногу, а меня в плечо и в голову. Удивительно, что в этой обстановке кто-то нами занимался, спасал. Увезли на лошадях в тыл. Прямо через гаолян. Помню, он так шуршал… Спасли, как видите. После этого Нестерова перевели в Вильно, а я получил белый билет.

Он замолчал. Лиза, опустив голову, раздумывала, поворачивать направо, где на расстоянии одной троллейбусной остановки стоял ее дом, или лучше налево, продолжив прогулку. Она еще раз внимательно посмотрела на попутчика и повернула вправо. Улица была пуста, лишь неподалеку от ее дома темнела какая-то фигура. Возможно, это был Коля-Труха.

– А чем вы занимаетесь сейчас? – осторожно спросила Лиза.

Он оживился.

– Живу! Просто живу. Занимаюсь хозяйством, помогаю родителям. У нас большое имение на Орловщине. Рыбные пруды, лесопилка. Работы хватает.

– Вы не шутите? – спокойно спросила Лиза, хотя ей уже хотелось закричать, мол, хватит лапшу на уши вешать, хватит морочить. Если псих, надо лечиться, если проходимец – сидеть в тюрьме… Но она ничего этого не сказала вслух, потому что неясный голос внутри ей говорил, что все обстоит именно так, а не иначе, а еще она увидела, как навстречу идет Терентий.

Незнакомец обиделся и воскликнул:

– Помилуйте, как же можно! Я офицер.

– Простите, – остановила его Лиза, – я пошутила. Вот идет мой муж.

Терентий остановился рядом в полном молчании. Стоял и внимательно смотрел на обоих.

– Вы нас не познакомите? – спросил мужчина. – Я был бы очень рад.

Лиза пожала плечами и обратилась к мужу:

– Терентий, познакомься… Как вас по батюшке? – обернулась она.

– Ах да, я ведь не представился. Простите. Белецкий Петр Арсентьевич.

Он наклонил голову и щелкнул каблуками. Терентий изумленно протянул руку и назвал себя. Потом, справившись с растерянностью, Терентий спросил:

– Вы давно знакомы с моей женой?

– О нет, – улыбнулся Петр Белецкий, – на самом деле мы еще незнакомы, хотя и разговаривали довольно долго.

– Я тебе дома все объясню, – шепнула Лиза, а незнакомцу сухо сказала: – Очень благодарна, что вы меня проводили. Нам пора, я ужасно устала.

– Конечно, я понимаю. Ночь… – сказал Белецкий. – Но один момент. Если вы не против, я хотел бы вас с мужем пригласить к себе. Вижу, вы такие же милые люди, как и мой друг, поручик Нестеров… Сейчас запишу адрес.

Он стал искать по карманам, вытащил фонарик, флягу и складной нож, похожий на штык.

– Давайте, я запишу, – напряженно предложил Терентий и достал из внутреннего кармана записную книжку и ручку.

– Пожалуйте. Орловская губерния…

– Что? – изумился Терентий, но Лиза дернула его за рукав и заторопила:

– Да-да, пиши и ничего не говори. Я тебе все объясню.

Белецкий медленно повторил:

– Орловская губерния… Знаете, добираться до меня, увы, надо на перекладных, иначе никак. Но зато какие места, природа, отдых… Кстати, – он улыбнулся Лизе, – увидите, как растет гаолян. Я ведь его стал выращивать.

– А что это такое – гаолян? – спросила Лиза.

– Это вроде проса, увидите.

– Хорошо, спасибо, – перебил Терентий.

Тот не обиделся.

– Прошу в любое удобное время. Дайте перед этим знать, и я вам подробно опишу дорогу. А в Орел вышлю рысаков, домчат мигом.

Они раскланялись, причем Белецкий опять извинился, и разошлись в разные стороны. Терентий взял Лизу под руку, но вел молча, раздраженный донельзя.

– Кто это? – спросил Терентий, когда вошли в квартиру. Вместо ответа Лиза тихонько запела:

Спит гаолян,

Сопки покрыты мглой…

– Замолчи! Соседей разбудишь.

– Как ты не понимаешь? Это Манчжурия! Он оттуда!

Терентий горько усмехнулся, но ничего не сказал. Лиза пыталась путано что-то объяснить, но ей самой не было ясно, что она хотела сказать.

Content

Т. Яблонская
Вечные предметы

Тернистый путь самопознания

Стихотворения

Вечные предметы

Вечные предметы

Голос

Границы времени

Вильнюсская история

Начало

Старые кладбища

Акция по ликвидации евреев

Наши улицы

У зеркала

Во дворе

Мораль

О любви

Двери

Источник простоты

«Не обращайся к самодовольным…»

Утро

Девушки Прибалтики

О чтении

«Это не поэты придумывают…»

«Куда смотрят народы…»

Латиноамериканский штрих

Попытка бегства

«Этот парень вернулся с войны…»

Автобус

Предчувствие

«Амфоры кубки кувшины…»

«Что же нам остается…»

Вопросы

Камни

Сложение стихов

Далекие братья

Читая историю

Парусник

Сократ

Осень

Сибилла

Cogito, ergo sum

Перед рассветом

Деревья

Дорога

Фортуна

Гость

«Есть край двоеликих монет…»

Что если

Вещи

Мгновенье

Одиночество

На Пушкиновке

Подруги

Лишенные юмора

«Кто отрывается не от порога…»

«Лучше нас будут те…»

Диптих

Звезды

Перемены

Механики

Шлагбаум

«Говорю я вам…»

Родина

Слова

Воспитание готикой

Линия судьбы

Секреты творчества

Ночные труды

Окна

«Восхожу до собственных истин…»

«В неспокойном море предвзятых мнений…»

«Сначала – время умирать…»

В луче луны

Птицы

В потемках

Душа света

Мысль

Раскладки

Только ошибки

Комната

Трубы куранты

Дождливое лето

Иртыш

Визит

Север сырость мягкая натура

Охотник

Врачевание

Ссылка

Эталон

Воспоминания

Археология

Портрет

Белый камень

В Древнем Риме

Загадка Харона

Опыт

Новгород

Крепость

Река

Эльдорадо

Новое время

В долине

Путешествия эмигранта

Вечерняя прогулка

В краю дальнем

Сказание о гражданке Смирновой

Вести

И приходит осень

Пора

Выбор

Меланхолия

След

Угрызения совести

Вдох

Ноябрь

Действие в настоящем

Наши помыслы благородны но слабы

Уходы

День

Газеты

Путь

«Невозможно договориться с Шивой…»

Праведники

Речь

Решение

Страхи

С натуры

Варианты

Продвижение

Строка

Перемена погоды

Не услышу

Любовь

Город

Лоцманы

Несовпадение

«Под лучами ночных созвездий …»

«Мои слова давно…»

Аналогия

Где наш дом

Земледелие

Бельмонт и другие пейзажи

В конце сентября

«Жаль, что не живу я…»

«Много настроено стен и домов…»

«Там под горой…»

«Перекатились по небу чугунные ядра…»

Вильнюсский акцент

«Деловито как речной трамвайчик…»

Бельмонт

Площадь

После работы

Музы

«Следопыт и бродяга…»

Снег в апреле

Большая улица

Вечерний дождь на Пушкиновке

У городской стены

Детство

Оттепель

Зал барокко

«Я прихожу на тот берег…»

«В ясный зимний день…»

В трамвае

Тракай

Башня

На набережной

Точка отсчета

Гнеть‐Ю

Пастораль

На базаре

Буквы

Полицейская ода

«Вне и внутри застыла статика…»

Лук

Ухо

Богема

Штиль и дрейф

«Это зулусы подходили уходили…»

«В речке Шане Калужской губернии…»

«Дует ветер с Полотняного Завода…»

Малошуйка

Чаепитие

Письма

«Немного понимания…»

«Предпочитаю растительность…»

«Жизнь расписана…»

«Ни к чему возвращаться…»

«Затягивает мглой и облаками…»

Время мелочей

Перемена

Время мелочей

Тишина

«Давайте я вам все это взорву…»

Путешественник

«Под ногтями земля…»

Мост

«Настало время наивных лиц…»

Патруль

Брат

Друзья и враги

«В гуще полыни…»

День рождения

Санитары

«Мысли всегда наказуемы…»

Учитель

По эту сторону

Сад

Алкоголики

«У обреченных внутри тишина ожидания…»

Сон

Офицерское

Ночью

Цок

Птицелов

Колоратура

Шутка

Двадцать первое

Равель

Боец каратэ

Самолеты

Вступление в зиму

Голландский пейзаж

Перпетуум мобиле

«Жирный обед в готическом городе…»

«Хрупкая цепь сугробов и вьюг…»

Закономерность

Общение

Колокола

«Ты хорошо потрудился…»

«Вот славный гегемон…»

Цапля

Провинциальная идиллия

Рисунок

«Холодное небо свинцовое море…»

Катер

Судьба

Думы

Эмиграция

Лекарство

Летний сад

Закат

Гетто

Хор

«Кто строит амбар…»

Скука

Луковое поле

Семеро мудрецов

Любовь к Баварии

Холод

«Ловкие крючки острые ножики…»

Старые люди

Еще раз о родине

«Чем бить челом или бить баклуши…»

Совесть

«Трудный…»

Дороги

Пилот

«Напрасны страсти…»

Птица

Верность предметов

Выставка живописи

Весна

Что будет осенью

«Гаснет утро как спичка…»

Сила молчания

Рассказы

Капсула

У перекрестка

День приезда сестры

Тренировка по гребле

Пропажа

Прилетела птичка…

Возвращение

Белые кони на изумрудной траве

Болевая точка

Новогодняя история

Дорога и стрелочник

Встреча

Механический лыжник

Гхадамес

Маковое поле

Исправление ошибки

Телевизор

Полет

Особый дар

Авария

Спит гаолян