Вечный ковер жизни. Семейная хроника

Предисловие

Известный русский историк Михаил Григорьевич Талалай, с 1992 года постоянно проживающий в Италии, опубликовал несколько книг и множество статей, посвященных русско-итальянским культурным и церковным связям. Начинал он, правда, с бытоописания Русского Афона, куда совершил долговременные путешествия в 1992–2000 годах. След афонского периода в жизни М.Г. Талалая-учено-го — прекрасно написанная и обильно иллюстрированная книга «Русский Афон: путеводитель в исторических очерках» (2009), а также более десяти статей, опубликованных в русских периодических изданиях в 1997–1999 годах. Однако подлинное призвание М.Г. Талалай нашел в разысканиях «русского наследия» в Италии и в публикациях ранее неизвестных официальных и частных архивных сведений о пребывании русских эмигрантов на итальянской почве, преимущественно в Тоскане.

Он отдал прежде всего дань традиционной теме для историков русской эмиграции — изучению русского некрополя в Италии, и последняя его публикация об этом датирована недавним 2014 годом. М.Г. Талалай, обосновавшийся на долгие годы во Флоренции, по поручению местной церковной общины подготовил также исторический очерк о русской церкви Рождества Христова во Флоренции, вышедший двумя изданиями в 1993 и 2000 годах. Следующей в ряду подобных публикаций явилась его монография «Русская церковная жизнь и храмостроительство в Италии» (2011), документация к которой дает исчерпывающие сведения о том, где, кто и когда обустраивал русскую Италию на протяжении XIX и XX веков.

Ныне издательство «Индрик» публикует еще одну подготовленную М.Г. Талалаем книгу: «Семейную хронику» графа Дмитрия Адамовича Олсуфьева, написанную им в эмиграции в 1920–1937 годах. Д.А. Олсуфьев скончался в 1937 году в Ницце, где и похоронен на местном русском кладбище. Последняя точно датированная страница записок помечена 15 октября 1937 года, а 10 ноября того же года он умер.

Рукопись этих записок по всей видимости утрачена (публикатору не удалось ее разыскать), но сохранилась «фотостатическая» копия с ее машинописи, которая и послужила источником для электронного набора текста.

В спасении записок ключевую роль сыграла Александра Петровна Скоропадская (1878–1952), жена небезызвестного малороссийского гетмана, приходившаяся родственницей автору воспоминаний, чем и вызвано было ее желание сохранить «Семейную хронику» Д.А. Олсуфьева для последующих поколений. Поскольку Скоропадские проживали в Германии, рукопись, по всей вероятности, еще до начала Второй мировой войны была перемещена из Ниццы в Берлин, где А.П. Скоропадская и приступила к ее перепечатке. Благодаря А.П. Скоропадской текст и дошел до наших дней, хотя он и найден был М.Г. Талалаем не в Германии, а в Италии — в архивах переводчицы М.В. Олсуфьевой, находящихся у ее дочери Елизаветы во Флоренции.

Наши интересы, то есть меня и М.Г. Талалая, сошлись не только на афонской теме (я трижды посетил Афон и впервые опубликовал исторические фотографии всех афонских монастырей середины XIX века), но и на семье Олсуфьевых. Когда в 2009 году я издавал воспоминания Ю.А. Олсуфьева «Из недавнего прошлого одной усадьбы», написанные им в 1921–1922 годах, я никак не мог предполагать, что в то же самое время в Белграде его двоюродный брат Д.А. Олсуфьев написал первые страницы своей «Семейной хроники». Как бы мы ни сравнивали эти два текста, очевидно, что они несут бесценную информацию о жизни дореволюционной России.

Дмитрий Адамович Олсуфьев бежал из Новороссийска в 1920 году в полную неизвестность и при полном отсутствии средств к существованию. Все последующие восемнадцать лет он вел полунищенскую жизнь, скитался по благотворительным домам и пансионам, но не переставал писать «Семейную хронику». Вряд ли он возвращался к уже законченным страницам, на отделку текста не оставалось времени, и поэтому в «Хронике» постоянно повторяются уже ранее обрисованные им лица и эпизоды. Он понимал, что его многостраничная повесть нуждается в редактуре, и возлагал несбыточные пожелания поручить свою рукопись на окончательную отделку своему двоюродному брату Юрию Александровичу Олсуфьеву, который, по его словам, имел вкус к работе, подобной «Семейной хронике». Конечно, это было неосуществимо, что понимал и сам автор, который не мог поручиться даже в том, что его рукопись уцелеет и попадет в неравнодушные руки. К счастью, как я уже сказал, копия рукописи сохранилась, и теперь, благодаря самоотверженной работе А.П. Скоропадской и первым хранителям «Семейной хроники» М.В. Олсуфьевой-Микаэллис и Е.М. Олсуфьевой-Пикколомини, она, наконец, подготовлена к печати М.Г. Талалаем.

Читатель «Семейной хроники» может сразу же заметить, что Д.А. Олсуфьев ровным счетом ничего не говорит о последнем периоде своей жизни, о Первой мировой войне, о революции и Гражданской войне, которая выбросила его сначала на добровольческий юг, затем в Константинополь, а уже потом, через Болгарию, Сербию и Италию, во Францию. Зато необыкновенно ярко он запечатлел в своих записках детство, отрочество и раннюю юность в богатом и благополучном доме в Москве и подмосковной усадьбе Никольское. Детские переживания и впечатления редко удерживаются в памяти взрослого человека, но, удивительное дело, они чрезвычайно тонко прочувствованы Д.А. Олсуфьевым и местами перекликаются с известной трилогией Л.Н. Толстого. Собственно говоря, воспоминания Д.А. Олсуфьева ограничиваются 70-ми годами XIX века, хотя в них часто вклиниваются страницы, посвященный лицам и событиям последующих лет, но и они не выпадают из хронологических рамок XIX столетия. Семейные связи и общественное положение автора сталкивали его со многими замечательными современниками: с Л.Н. Толстым, Д.И. Менделеевым, И.С. Тургеневым, В.М. Васнецовым, с представителями царской фамилии, с П.А. Столыпиным, Саввой Морозовым и многими-многими другими.

Немногие выдержки из текста «Семейной хроники» Д.А. Олсуфьев напечатал в русских эмигрантских журналах, преимущественно в «Возрождении». Это «В Зимнем дворце 27 апреля (10 мая) 1906 года», «Пушкинские торжества 1880 года», «Революция. Из воспоминаний о девяностых годах и о моем товарище Савве Морозове», «Москва и революция», «Цареубийство 1-го марта и Москва (из воспоминаний об ученических годах)», «Князь Георгий Львов (из воспоминаний о годах его учения и молодости)», «Фрейлина трех царствований (из воспоминаний о княгине М.А. Васильчиковой)». Мотивация этих эпизодических выступлений в печати была, скорее всего личная, и тексты статей были вариантами соответствующих частей основного текста «Семейной хроники». Именно по этой причине М.Г. Талалай не включил их в подготовленную к изданию рукопись.

Количество изданных и неизданных воспоминаний о жизни дореволюционной России неисчислимо. Их многие сотни, фундаментальных и мелких, частных и общественных по содержанию, литературно отделанных и безыскусных, печатавшихся в России и за рубежом. Из собственной практики я бы мог назвать не только уже упомянутые воспоминания Ю.А. Олсуфьева «Из недавнего прошлого одной усадьбы» (2009), но и «Воспоминания» М.М. Осоргина (2009), в которых немало имен и событий общих с «Семейной хроникой» Д.А. Олсуфьева. Как и всякие воспоминания частных лиц, «Семейная хроника» не свободна от погрешностей в освещении того или иного исторического события, но она много выигрывает в личностном характере изложения. Это своего рода дневник, который как непременную поклажу Дмитрий Адамович тащил из Новороссийска до Лазурного берега Франции. Не совсем понятно, почему автор не направился в Париж, куда устремлялось большинство беженцев, а бросил якорь именно в Ницце. Но и здесь он скитался по разным адресам. По привычке обозначать места, где он начинал очередную главу, восстанавливаются все перемещения Д.А. Олсуфьева: София, Топчидер на окраине Белграда, Рагуза в Далмации, имение М.А. Васильчиковой в Нижней Австрии, вилла Нинотт в Ницце, квартира Е.Г. Кантакузен в Ницце, Русский Дом в Ментоне, приют великой княгини Елены Владимировны в Пек около Сен-Жермен-ан-Ле, Медон, дача Черемисиновых в Фаброне около Ниццы, наконец меблированные комнаты Веховской в Ницце.

Остаются неизвестными обстоятельства смерти Д.А. Олсуфьева и какие-либо распоряжения об оставшемся после него имуществе. Последнее, впрочем, заключалось только в бумагах «Семейной хроники». Давно ушли из жизни все современники, кто хотя бы косвенно мог свидетельствовать о последних днях автора воспоминаний. Добрым словом надо, однако, помянуть тех, кто материально поддерживал его на протяжении многих лет, а стало быть и поддерживал продолжение «Семейной хроники». Это О.Ф. Куломзина, урожденная Мейендорф, литовские Зубовы, О.Н. Олсуфьева, М.Ю. Олсуфьев из Бессарабии, неизвестное лицо из Шанхая.

«Семейная хроника» Д.А. Олсуфьева чудесным образом воскрешает невозвратное время русской дворянской жизни и культуры. Надо сказать, что Дмитрий Адамович много общался с Л.Н. Толстым и его детьми, прежде всего со своим сверстником и соучеником по московской Поливановской гимназии Сергеем Львовичем. В числе его товарищей были тверской губернский предводитель дворянства М.В. Всеволожский, камышинский председатель земской управы И.В. Татаринов, председатель тульской губернской управы князь Г.Е. Львов. Никольское, где Д.А. Олсуфьев провел счастливые годы детства и юности и где он чаще всего бывал в предреволюционное время, пользовалось вниманием самых разных дворянских фамилий. Один только Л.Н. Толстой приезжал в Никольское ежегодно и живал здесь по нескольку дней. Предполагалось даже, что одна из его дочерей выйдет замуж за Дмитрия Адамовича, но он так и остался холостяком на всю оставшуюся ему жизнь, о чем горько сожалел в годы эмиграции.

Трагедия русского правящего класса заключалась в дилемме: либо быть уничтоженным в Советской России, либо бежать за границу и влачить незавидную жизнь беженца и отщепенца. В числе первых был Юрий Александрович Олсуфьев, в числе вторых — Дмитрий Адамович Олсуфьев. Уверенность в стабильности империи была столь велика, что очень немногие обзаводились собственной недвижимостью и банковскими счетами за границей. Автор «Семейной хроники» дает об этом неоспоримое свидетельство. Трудно даже представить, что в какой-то совсем несчастный день у него не было денег даже на папиросы и чай. А ведь когда-то Ницца была щедрой к богатым и свободным гостям из России.

«Семейную хронику» Д.А. Олсуфьева нельзя читать как роман — с его завязкой, кульминацией и развязкой заявленного сюжета. Это спонтанное повествование и в качестве такового оно обращено не к читателю вообще, а к читателю как близкому и понимающему другу, к читателю своего круга по происхождению, образованию и ответственностью перед утраченной Россией. Этой характерностью «Хроника» представляет собой если и не уникальное, но все же редкое явление в русской мемуарной литературе.

Издательство «Индрик» в течение многих лет публиковало воспоминания о жизни в императорской и советской России. С изданием «Семейной хроники» Д.А. Олсуфьева эта библиотека пополняется еще одной книгой. Имена тех, кто содействовал в публикации его записок, названы в предисловии М.Г. Талалая. Мы же в свою очередь назовем нашу многолетнюю сотрудницу Аллу Куартовну Митюкову, взявшуюся за составление аннотированного указателя имен, которыми насыщен текст Д.А. Олсуфьева и приложения к «Семейной хронике», подготовленные к печати М.Г. Талалаем.

Г.И. Вздорнов

От публикатора

Казалось бы, что все важные источники по XIX веку уже выявлены, опубликованы и, говоря по-научному, «введены в оборот». Но Россия — настолько неожиданная страна, что случается подобное «Семейной хронике» графа Дмитрия Адамовича Олсуфьева (1862–1937).

Даже самого беглого знакомства с биографией автора или с содержанием его воспоминаний достаточно, чтобы понять масштаб и личности, и текста. По спирали семейной памяти мемуарист легко взбирается к екатерининским временам, не говоря уж об эпохе Александра I и Николая I. Последующим царствованиям он уже — современник, причем современник деятельный, вдумчивый, социально и культурно активный, поднимающийся по жизненной лестнице в самые высокие сферы, которые ему уготовило рождение в лоне аристократического семейства. Впечатления о Доме Романовых у него — личные: он товарищ по детским играм одного из Великих князей и вхож в царские чертоги. Также личные у него впечатления и о великих русских людях той поры — Льве Толстом, Дмитрии Менделееве, Иване Тургеневе, Викторе Васнецове, Петре Столыпине, Савве Морозове. Толстой, в частности, вообще был близок к Олсуфьевым и подумывал даже устроить брак «Димы» с одной из своих дочерей (толстоведы подсчитали, что писатель провел в олсуфьевском имении Никольское в общей сложности 110 дней){1}.

Однако мемуарист рассказывает обо всех, не только об элите: перед нами — панорама крестьян, купцов, священников, учителей, соседей по имению — всех, кто ему встречался в ранней жизни. И тут не только необыкновенная цепкость памяти мемуариста, тут его мировоззрение: «Надо чтобы ничто не пропало. Надо, чтобы все были живы...». Автор верит, что «вся судьба бесконечных людских поколений составляет какую-то длинную непривычную ткань... подобно ковру, которая как на ткацком валу видна бывает во время жизни этих людей, а потом уходит куда-то в невидимое». И сам мемуарист теперь становится неким «ткачем» ковра жизни.

Воспоминания создавались в «беженстве», как он неоднократно подчеркивает свое состояние, ибо он ощущает себя именно беженцем, а не эмигрантом.

Со свойственной ему методичностью Олсуфьев пытается определить на самых первых страницах цель своего труда. Скорей всего, он мог бы стать интересным потомкам автора, «хотя и не прямым» — скромно начинает Дмитрий Адамович программу своих воспоминаний, но вскоре образ его адресата расширяется — «кто бы ты ни был, читатель...».

В отчаянном положении он, как и многие другие, находит особое утешение в семейных преданиях, теплых воспоминаниях детства и отрочества. И это может быть ценным само по себе. Однако не таковы ни эпоха, ни сам мемуарист, чтобы описывать только эти, пусть и важные, родовые истории. Мысль Олсуфьева-беженца постоянно вертится вокруг вопроса — «как это могло случиться?». Можно сказать, что рисунок олсуфьевского ковра положен здесь на просторный общий фон — на размышления о трагедии России, корни которой он усматривает в отрыве государственной машины от интеллектуальных сил страны (на что наслоилось и многое другое).

Сам автор, сев за воспоминания сразу же после исхода, в 1920 г., решил описать три сферы: 1) индивидуальная жизнь («самая интимная и стыдливая сторона»); 2) идеи и быт («чувствам и мыслям должно отводиться первое место в истории и человечества и отдельного человека»); 3) политика.

Полностью его намерение не осуществилось — третья, политическая сфера, хронологически заявленная с 1904 г. («после Японской войны»), на страницах воспоминаний почти не отражена{2}, однако первые две представлены достаточно полно — пусть хронологически только до конца XIX в.

Нет смысла пересказывать первые этапы биографии автора — это самым подробным образом изложено им самим. Это повествование об «индивидуальной жизни» и об «идеях и быте», с отступлениями и забеганиями вперед — а в какой-то момент Олсуфьев объявляет, что будет писать без плана — заканчивается 1880-ми годами, известной Поливановской гимназией в Москве.

Вкратце, о дальнейшем. В 1885 г. Дмитрий окончил физико-математический факультет Московского университета, затем служил в гвардейской конной артиллерии, выйдя в 1888 г. в отставку в звании подпоручика ради штатской карьеры и службы Геологическом комитете Министерства государственных имуществ. С 1891 г. он — земский начальник в Московском уезде, гласный и мировой судья в Дмитровском уезде, затем с 1893 г. в течении десяти лет — молодой уездный предводитель камышинского дворянства{3}, в 1902–1904 гг. — председатель Саратовской губернской земской управы.

Участник русско-японской войны и глава санитарного поезда в Маньчжурии (уполномоченный Красного Креста), в боях под Мукденом он взят в плен японцам, но вскоре передан России — вместе с санитарами. Тогда же начинается его бурная политическая и общественная деятельность: Дмитрий Адамович один из организаторов «Союза 17 октября» (1905); выборный член Государственного Совета от земского собрания Саратовской губернии (с 1907) и один из основателей и членов «Прогрессивного блока»{4}. С 1906 — член постоянного совета Объединенного дворянства, в 1907 г. получил чин камергера, в 1911 — действительного статского советника. В 1916 г. в составе российской парламентской делегации, под главой А.Д. Протопопова, посетил страны Антанты — Англию, Францию, Италию, а на обратом пути тайно встретился в Стокгольме с торговым представителем Германии, зондируя возможность мира — что получило огласку и отрицательную реакцию в России. На рубеже 1916–1917 гг. выступал — безрезультатно — за введение «твердого и решительного» порядка в терзаемой проблемами России{5}.

Политика у Дмитрия Адамовича увязывалась с его глубокой религиозностью, в целом не свойственной его кругу (об этом — немало размышлений и наблюдений) и в 1917 г. он участвует в Поместном соборе Российской Церкви. Затем Гражданская война, бегство — в январе 1920 г. из Новороссийска — и беженство, маршрут из Сербии во Францию через Австрию, скромная общественная деятельность, преимущественно в церковной сфере{6}, эпизодическая публицистика{7} и бедная старость в Ницце, где так часто бывал юным и богатым барином{8}.

* * *

Рукопись графа Олсуфьева, состоящая из 9 рукописных тетрадей, с титулом «Семейная хроника», была напечатана, как гласит текст, «А. Скоропадской». При этом переписчица замечает, что она не правила текст — оставив эту работу будущему редактору. Мы уверены, что «А. Скоропадская» — это Александра Петровна Скоропадская (1878–1952), рожд. Дурново, жена известного украинского гетмана Павла Петровича. С семьей Скоропадских автор, состоя в родственных связях (бабушка гетмана, графиня Дарья Васильевна Олсуфьева, в замужестве Миклашевская, была тетей мемуариста), был хорошо знаком — известно, что в Киеве он останавливался именно у них, также, как и в роковом 1918 году, при падении «Украинской державы»{9}. Вместе с тем и сам будущий гетман ребенком жил у Олсуфьевых в Москве, когда его мать, Мария Андреевна, урожд. Миклашевская (дочь графини Дарьи Васильевны Миклашевской) овдовела. Думается, что бумаги Олсуфьева после его кончины во Франции поступили к Скоропадским в Германию, и Александра Петровна в память о покойном родственнике решилась на труд по их перепечатке...

Сам мемуарист осознавал, что его материал будет нуждаться в позднейшей обработке и даже подумывал о том, кто бы это мог сделать — к примеру, двоюродный брат Юрий Александрович Олсуфьев, который «может быть, заинтересуется этой работой: у него есть и любовь к моей семье и вообще к роду». Это, конечно, не могло состояться — кузен автора, оставшийся в советской России, подвергался там травле и в конце концов был казнен{10}.

Наш редакторский труд заключался главным образом в структурировании текста, который по существу не был разделен на главы и часто перемежался примечаниями, заметками и прочим. Мы постарались вычленить эти главы, следуя фактуре текста, и иногда дали им новые названия — теперь они в треугольных скобках.

Вместе с тем мы осмелились и дать новое общее название мемуарам, воспользовавшись образом тканного ковра жизни, введенного мемуаристом на первых страницах, так как авторский титул «Семейная хроника», на наш взгляд, — лишь направление воспоминаний (от которого автор часто уклоняется).

Орфография приведена к современной, в квадратных скобках даны уточнения некоторых имен и других реалий, а также перевод французских слов и фраз, которые автор полагал понятными для своего умозрительного читателя (А. Скоропадская вставляла их в машинопись от руки).

Курсив — авторский, который в машинописи дан подчеркиванием. Машинопись содержит вписки А. Скоропадской, в первую очередь, слов на латинице. Почерком двоюродной племянница мемуариста, Марии Васильевны Олсуфьевой-Микаэллис, сделаны краткие пометы, вписки и расшифровка стершихся машинописных строк.

Где находится оригинал рукописи, установить не удалось. Ее автор, кстати, часто выражал сомнения в том, что она вообще уцелеет. Однако фотостатическая ее копия сохранилась у Марии Васильевны Олсуфьевой — публикатор получил ее в середине 1990-х гг. от дочери Марии Васильевны, Елизаветы Пикколомини, увы, уже покойной (публикация — по разным причинам — долго ждала своего времени).

К основному корпусу прибавлены несколько небольших мемуаров, продолжающих олсуфьевскую семейную хронику — той же Марии Васильевны и ее сестры Александры, их матери Ольги Павловны, их племянника Ливио-Джузеппе Боргезе, а также современный очерк камышинского краеведа Леонида Смелова — единственный о Дмитрии Адамовиче, написанный после его кончины.

Публикатор выражает свою благодарность за помощь в разной форме Алексею Борисовичу Арсеньеву, Мариэтте Барро, Петру Николаевичу Базанову, Дарии Боргезе, Герольду Ивановичу Вздорнову, Ивану Ивановичу Грезину, Елене Игоревне Жерихиной, Кате Кор-сини, Паоло Олсуфьеву, Алексею Оболенскому, Яну Львовичу Прусскому, Евгении Николаевне Олсуфьевой, Рустаму Эвриковичу Рахматуллину, Наталье Александровне Слепухиной, Леониду Владимировичу Смелову, Марине Семеновне Ратниковой, Глебу Яковлевичу Шестакову, Фабиоле Ятта.

Михаил Талалай

Вечный ковер жизни

Семейная хроника

Записи 1920–1937 годов

Переписано

с рукописи (без поправок) А. Скоропадской[1]

Первая тетрадь

Цель воспоминаний

Топчидер[2], около Белграда{11}

20 июня н. ст. 1920 года

Мне бы хотелось использовать вынужденную праздность беженцев, в которой мы живем, хоть сколько-нибудь осмысленно и чем-нибудь заняться. Попробую писать свои воспоминания. Толстой где-то говорил, что когда писатель что-нибудь сочиняет, он должен представить себе того читателя, для которого он пишет. Если — текст, то какого же читателя мне себе представить для моих записок?

Если иметь в виду, что они могут быть прочтены скоро кем-нибудь из родственников, например, после моей смерти, то, пожалуй, кое о чем не будешь говорить так, как хотел бы сказать более дальнему по времени читателю. Об одном не будешь говорить по чувству стыдливости, естественному при всяком «обнажении»; о другом не будешь говорить, потому что современнику не будет интересным то, что может быть интересным отдаленному потомку.

Автобиографические записки во многом приобретают интерес в зависимости от отдаленности времени их написания и от семейной, кровной близости лица, их писавшего. Мне было крайне интересно читать дневник, в общем краткий, моего отца в его первой молодости — начале 50-х годов. Тут, конечно, прежде всего, интерес кровный, семейный.

Но в смысле бытовом, строя тогдашних мыслей и взглядов было бы еще интереснее для меня прочесть записки моего деда, прапрадеда при Елизавете.

Что, если бы в какой-нибудь семье, каждый глава семьи писал свои записки и так из поколения в поколение в течение двух столетий, например, как бы это было интересно!

Я бы мог прочесть:

1) от 1720 года — автобиографические записки моего прапрадеда Василия Дмитриевича Олсуфьева, обер-гофмейстера Императора Петра Великого;

2) от 1780 года — записки Адама Васильевича, сподвижника Елизаветы и Екатерины, петербургского губернского предводителя, сенатора и дипломата[3];

3) от 1800 года я бы прочел записки Дмитрия Адамовича, московского губернского предводителя, рано умершего, но, по-видимому, шумно и расточительно пожившего;

4) от 1840 года я мог бы иметь записки деда Василия Дмитриевича, обер-гофмейстера и графа, близкого человека ко двору Императора Николая I и в особенности Цесаревича Александра Николаевича и Цесаревны Марии Александры;

5) я мог бы прочесть автобиографию моего отца от 1880 г., писанную, если бы она была написана в то время, в возрасте, когда ему было около 50 лет;

6) от 1920 года были бы написаны мои автобиографические записки.

Не правда ли, кто бы ты ни был, читатель, но такая серия воспоминаний и задушевных мыслей, по возможности искренних, принадлежащих последовательной смене шести поколений, имела бы большой историкобытовой интерес, как бы ни были скромны и средни по своим дарованиям лица, их писавшие.

Может быть, записки среднего человека для будущего историка быта представляли бы больший интерес, чем записки героев, выдающихся людей.

Такая мысль, что мои записки могут быть интересны через пятьдесят-сто лет моим, хотя и не прямым, но из того же рода потомкам, побуждает меня приняться за них. Итак, вот тот читатель, которого я наметил себе, но, конечно, это читатель, так сказать мыслящий (на самом деле мало шансов, чтобы тетрадь эта уцелела в течение столь долгого времени).

Но кроме этой цели, я имею в виду еще простое удовлетворение внутренней потребности к концу жизни подвести, так сказать, итоги, бросить взор на прошедший путь.

Мы живем среди страшных событий русской и мировой истории. События так велики, что мы, современники, не можем объять их своим пониманием. Во что эта разруха выльется? Я не верю в быстрые коренные перемены быта людей. Мне кажется более верной старая поговорка: Plus ça change, plus c'est la même chose [Чем больше меняется, тем больше остается тем же]. Тем не менее, перемена в строе русской жизни, а особенно в строе мыслей у молодого поколения, нас сменяющего, должна быть значительна. Слишком различны были впечатления и переживания нынешнего юноши в возрасте от 12 до 20 лет, когда образуется взгляд и убеждения, и нашего поколения в том же возрасте.

Нынешнему поколению будет небезынтересно сравнить свою жизнь с нашею.

Род Олсуфьевых

По официальной грамоте мы ведем свое происхождение от думного дворянина наместника Серпейского Михаила Ивановича Олсуфьева, жившего при Иоанне Грозном и отличившегося в 1572 году в битве с татарами под главным начальством князя Воротынского[4]. Олсуфьев, сказано в грамоте Грозного, хорошо дрался с противником, «памятуя породу свою и отечество». Эти последние слова не указывают на татарское происхождение нашего рода, как о том напоминает звуковое впечатление от имени «Олсуфьева», и распространенное в семье нашей мнение.

У Достоевского в повести «Двойник» выведен чиновник с именем Олсуфий Иванович. Не найдется ли в каких-нибудь старинных святцах какой-нибудь святой с этим именем?[5] По семейному преданию, слышанному мною от дяди моего (двоюродного) Василия Александровича Олсуфьева, предок наш Михаил Иванович был женат на Нагой и приходился свояком царю по седьмой жене Грозного царицы Марии Нагой, матери убиенного царевича Димитрия.

По Долгорукову[6] Олсуфьевы были среди опричников — может быть, это и помогло им выдвинуться при Грозном.

Генеалог Лихачев[7], помнится, отвергает подлинность грамоты Грозного, утверждая, что Михаила Ивановича Олсуфьева не было в списках думных дворян того времени. Но мне думается, что утверждение Лихачева{12} неубедительно: так ли точно известны полные списки членов боярской думы того времени? И нельзя ли предположить, что через три с половиною столетия имена не всех членов и нынешней Государственной думы будут известны? Как бы то ни было, но несомненно, что Олсуфьевы были старинные дворяне уже в XVI столетии, ибо в то время, когда должности в войске занимались по местничеству, один из предков наших Василий был на высоком в войске посту тысяцкого{13}.

Равно и в синодике Иоанна Грозного в числе казненных поминается один Олсуфьев или, как прежде писали, Евсуфъев. К началу XVIII столетия Олсуфьевы захудали и снова выдвинулись при Императоре Петре уже как «новые» люди, что и дало повод камер-юнкеру Берхгольцу, в своем дневнике посвятившему многие страницы петровским Олсуфьевым, сказать про них, что они — («низкого») не родовитого происхождения[8]. Напишу в краткости нашу генеалогию от Петра.

* * *

При Императоре Петре обер-гофмейстер Василий Дмитриевич, спутник Императора в заграничных путешествиях, женат был на голландке Еве Голендер[9]. Император Петр крестил у ней сына и будто сказал: «Бог сделал от Адама Еву, а я сделаю от Евы Адама» и велел назвать младенца Адамом, вопреки православным святцам[10]. С тех пор это имя сохранилось в нашем роде.

При Императрице Екатерине I был обер-гофмейстером брат Василия Матвей Дмитриевич, женатый на Анне Ивановне Сенявиной, статс-даме при Императрице.

Сын Василия Дмитриевича Адам Васильевич был женат на Марии Васильевне Салтыковой, dame a portrait[11], родной сестре Сергея Васильевича Салтыкова, признаваемого отцом Императора Павла. Я слышал семейный рассказ, что однажды Александр II, увидев у моего деда портрет Салтыкова, сказал ему: «Мы ведь с тобою в родстве». Мария Васильевна Олсуфьева (Салтыкова) была родной племянницей (по напечатанной на французском языке краткой генеалогии Олсуфьевых в [18]40-х годах), супруги царя Ивана Алексеевича из рода Салтыковых, и, следовательно, жена Адама Васильевича приходилась двоюродной сестрой Императрице Анне Иоанновне. (По Долгорукову это не так — Анна Иоанновна была дочерью другого Салтыкова.)

Дмитрий Адамович был, как я уже упоминал, московским губернским предводителем и женат он был на дочери обер-камергера кн. Александра Михайловича Голицына, екатерининского вельможи, нашего посла (в Париже?[12]). Голицын этот женился на венгерской графине (?)[13], потом вышедшей замуж за Клюпфеля; но брак [Голицына] в России не был признан законным, вероятно, потому что был совершен по католическому обряду и потому воспитанная как родная дочь Дарья [Генриетта] Александровна, равно как и сестра ее Екатерина, впоследствии княгиня Долгорукая, носила в девичестве фамилию де Лицыных. А брат их Александр именовался в русском обществе chevalier de Litzine{14}.

Дед мой Василий Дмитриевич был женат на Марии Алексеевне Спиридовой, родной внучке адмирала Спиридова, героя Чесмы и кавалера Георгия Гой степени. Отец мой женат был на Анне Михайловне Обольяниновой, внучатной племяннице генерал-прокурора времени Императора Павла и в последствии московского губернского предводителя и Андреевского кавалера Петра Хрисанфовича Обольянинова, от которого как не имевшего прямого потомства мать моя, равно как и сестра ее Елена Михайловна Всеволожская[14], унаследовали состояние.

* * *

В переживаемые нами дни катастрофического распадения (надо надеяться, временного) русского колосса все ищут причин постигшего нас ужаса и взоры многих поэтому обращаются к прошлому. Слабость политическая и неустойчивость идейная образованных руководящих слоев нашего общества выявились вполне во время катастрофы. «Сопротивляемость» верхних слоев (буржуазии в широком значении этого слова) оказалась почти нулевая. С какой же грани русской истории начался этот процесс расслабления (одряхления) руководящих слоев?

Многие ведут начало «революционизирования» русской интеллигенции с [18]40-х годов, от Белинского и Герцена. Пушкин, согласно этому взгляду, был завершителем прежней эпохи «положительной». После него литература вступила на путь «отрицательный» и мост к этому переходу некоторые видят в великом Гоголе! С таким взглядом на Гоголя едва ли можно согласиться. Но мне думается, что справедливо видеть начало систематического подрывания устоев нашей государственности и бытового строя со времен Белинского и Герцена. Белинского считают отцом того особого слоя русского образованного общества, оторвавшегося от плоти и духа нашей государственности, которая называется у нас «интеллигенция». Интеллигенции в русском значении этого слова не существует в других государствах и это примечательно, ибо она произошла от разрыва мозга государства с его телом. Начало этого разрыва, а вместе с ним и начало упадка царствовавшей у нас династии усматриваю с эпохи Императора Николая Павловича.

До него, начиная с Петра, при Елизавете и Александре в России, несомненно, был «просвещенный» абсолютизм, то есть монархическая власть как насос притягивала к себе все лучшие умственные соки народа. Император Николай со своей казарменной, параднопоказной военщиною первый порвал с благородными интеллектуальными традициями своих предшественников. С него началась эта губительная «светобоязнь» и последующих монархов.

Монархия как бы забыла великий завет Пушкина: «на поприще ума нельзя нам отступать»[15]. «Ум» страны порвал с «престолом» и пошел бродить своей дорогой (Белинский, Герцен). Мозг государства из головы как бы переместился в другую часть тела и от такого противоестественного перемещения начались неправильные функционирования всего государственного организма.

Бисмарк назвал немецкого народного учителя победителем Франции в 1870 году. Император Вильгельм Второй, лично участвуя в всенародном торжестве юбилея Моммзена[16], назвал немецкие университеты «духовной гвардией Гогенцоллернов»! И посмотрите, что такое теперь во время немецкой революции представляют немецкие университеты. Немецкое студенчество и профессора — это столпы патриотизма, так называемые на языке «реакции». Может ли наша монархия начиная с 30-х годов, похвалиться такими же отношениями с русским просвещением? Император Николай, хотя и любил по-своему Пушкина, но именно по-своему: наш великий, трагически-несчастный поэт напоминает своею участью соловья в когтях у кошки. И все-таки ничтожный фельдмаршал Паскевич[17] был в глазах Николая величина несоизмеримая с Пушкиным!

Даже в военном деле, столь близком к нашим монархам, они боялись «ума» и поклялись грубой материи. Артиллерия, инженерное ведомство, академия — всё было в «подозрении». Несчастный афоризм Суворова «пуля дура, штык молодец» как бы потворствовал культу невежества в военном деле и послужил причиною многих наших военных неудач, начиная с Крымской кампании. Известно, что Император Николай Павлович за несколько времени до Крымской кампании отклонил проект перевооружения армии с кремневых ружей на пистонные и, может быть, это обстоятельство было одною из причин Севастопольского погрома. Между тем войны 1812–1814 годов мы вели, имея лучшую артиллерию в Европе и создателем этой артиллерии у нас в то время был не кто иной, как гр. Аракчеев, подобно тому, как создателем елисаветинской артиллерии был Шувалов.

Назовем лучше государственные умы царствования Александра II, правого лагеря: Пирогов, Николай Милютин, Борис Чичерин, князь Черкасский, А.И. Васильчиков, Юрий Самарин, князь Петр Андреевич Вяземский, П. Аксаков, Леонтьев-профессор, Леонтьев Константин, Менделеев и вероятно многие другие, которые мне сейчас не приходят на память. Казалось бы, эти лучшие государственные способности должны бы быть призваны и использованы в полной мере у верхов власти. Между тем они были использованы в самой недостаточной мере и, например, ни один из них не был членом Государственного совета[18].

Приведу пример отношения высшей власти к нашей литературной славе. В январе 1887 года я жил в Петербурге в семье моего дяди Александра Васильевича, который был «по-своему» (не в смысле влияния) близким человеком к Царской семье. Пушкин умер 29 января 1837 года, и вот в 1887-й год в этот день вся интеллектуальная Россия справляла по случаю пятидесятилетия смерти траурные поминки величайшего из русских людей. Но власть высшая (вспомнил Вильгельма и Моммзена) никакого участия в этом торжестве не принимала и даже не постыдилась назначить в этот день обычный в то время большой бал в Зимнем дворце, на который, как известно, съезжался «весь Петербург». Когда я, 24-летний молодой человек, воспитанник московской Поливановской гимназии, а, следовательно, боготворивший Пушкина, высказал свое возмущение в семье моего дяди по поводу придворного бала, теща дяди, прекрасивейшая и добрейшая старушка гр. Мария Николаевна Соллогуб так возразила мне: «Если отменить придворный бал по случаю каждого писателя, то нельзя было бы вовсе танцевать при дворе».

Разрыв династии с просвещением сказался и на поколении моего отца, в семье моего отца в семье Олсуфьевых. Старшие братья Алексий и Адам (мой отец) были воспитанниками Пажеского корпуса, выросли в атмосфере двора Императора Николая и были представителями Николаевской военной молодежи; младший Александр, шестидесятник, воспитывался в Московском университете и явился в нашей [семье] пионером «новых идейных веяний». Отсюда начался «раскол» в нашей семье, отозвавшийся глубоко и на моем с братом и сестрой воспитании и судьбе.

Но об этом после. А теперь скажу о семье моего отца и матери.

* * *

Как коротка память о людях по преданию (не по писанию), по живой словесной передаче из поколения в поколение рассказов об умерших. По преданию я слышал рассказы о моем прадеде Обольянинове, о моей прабабушке Дарье Александровне Олсуфьевой, но рассказы краткие, смутные, восходящие за 50 лет до моего рождения, вот и всё! А всё остальное, великое, бесконечное людское прошлое, все остальные тьмы там живших людей — неужели от них нигде ничего не осталось и нигде никогда в будущем не откроется? Сколько счастья, горестей, любви, ненависти, подвигов, преступлений, страстей, молодости, красоты, какое бесконечное множество приключений, событий, неужели всё это только было, а не существует где-то?

Это общее безвозвратное уничтожение явлений, не говорю уже о душах людей, было бы на мое понимание ужасно! Мне хочется думать, что это не так. Мне хочется думать, что как в бесконечных волнах света где-то еще живы в пространстве и Марафонская битва, и всё, что было на земле, так и вся судьба бесконечных людских поколений составляет какую-то длинную непривычную ткань (или фильм) подобно ковру, которая как на ткацком валу видна бывает во время жизни этих людей, а потом уходит куда-то в невидимое (готовый ковер) и будущее есть еще не вытканный ковер, рисунок которого уже намечен Верховным художником, но будет он ткаться, когда родятся эти последующие поколения!

Мы видим только маленькую часть этой ткани, этого фильма, немного знаем в рисунке прошлого, почти ничего в рисунке будущего, а общую окончательную фигуру рисунка мы на этом свете не знаем!

Когда человек умирает, ему поют вечную память! Какая эта была бы насмешка, если бы тут разумелась память последующих поколений! Много, много, если о большинстве людей одно-два, редко три поколения что-нибудь помнят. А после — полный мрак забвения. Какая же вечная память? Профессор, священник [Павел] Флоренский («Столп и утверждение истины») объясняет правильно и глубокомысленно, что мы молимся, чтобы умерший вечно помнил Бога, и чтобы Бог вечно о нем помнил, да помянет их Господь в царствии своем, всегда, во веки веков.

В эту вечность всего надо верить. Всё и вся где-то сохраняется в огромной кладовой у Бога! Это и есть тот вечно ткущийся и исчезающий только от наших глаз, но вечно сохраняющийся ковер (или фильм) истории!

<Дед Василий Дмитриевич Олсуфьев>

Я уже объяснил краткое родословие нашей ветви Олсуфьевых. Из этого родословия видно, что со времени великого Петра Олсуфьевы из заслуженных дворян выдвинулись в первые ряды придворной знати и продержались так в течение шести поколений.

Я сказал: в первых рядах — но не на первых ролях. Мы всегда были на вторых ролях. Ни один из Олсуфьевых не был ни временщиком, ни фаворитом, ни государственным деятелем первой величины. Екатерининский Адам Васильевич по природным дарованиям мог бы занимать самые первые роли, но, как говорит один современник, он был сибарит, любил покушать и любил держаться компании ниже себя стоящих людей. (Про Адама Васильевича саксонский дипломат Гельбиг[19] выразился: «Знаменитый и талантливый статс-секретарь Екатерины», а другой иностранец: «Умнейший человек при дворе Екатерины [II]»{15}.) Последняя черта примечательна, ибо повторяется потом в последующих поколениях. Олсуфьевы всегда предпочитали спокойную легкую жизнь сибаритов мукам честолюбия и карьеризма. Они не блистали (в нашей ветви) и военными доблестями, хотя некоторые из них и начинали по обычаю времени с военной службы.

Они были сибариты, но никогда не были богачами, зато никогда и не разорялись. Они были первыми чинами двора, но никто из них не был Андреевским кавалером. Они были всегда свои люди при императорах, но никогда на первых ролях. Они всегда спокойно сидели во втором-третьем ряду придворного партера. Я считаю наш род очень типичным представителем высшего служилого дворянства при императорах. Они были непрерывными домовладельцами города Петербурга со времени его основания: первый дом Олсуфьевых при Петре и Елизавете был на месте нынешнего Эрмитажа. Имения Олсуфьевых были ими не купленные, а жалованные от царей или перешедшие в род по женской линии. Так, большинство имений Олсуфьевых еще в XVIII столетии перешли в наш род от родов Голицыных и Салтыковых.

Толстой («Отец Сергий») делит высшее общество на четыре категории: 1) богатые и придворные; 2) придворные, но небогатые; 3) богатые, но не придворные; 4) небогатые и не придворные. По этой классификации Олсуфьевы несомненно были непрерывно в течение шести поколений в первой категории. Но в этой первой категории они никогда не были ни в первых рядах вельможества, ни в первых рядах исторических фамилий. Назову для примера богатейшие исторические фамилии: древние — Шереметевы, Голицыны, Куракины; XVIII столетия — Орловы, Шуваловы, Панины, Апраксины, Зубовы, Воронцовы, Бобринские, Разумовские. Они были во вторых рядах первой категории, но настоящие столбовые, с постоянными корнями в крупных земельных владениях, на службе у царей; они не были случайными.

Если категории высшего общества по Толстому применить к его «Войне и миру», то к первой категории надо отнести семью Болконских, Безуховых, Куракиных (Олсуфьевы по службе как карьере и среднему богатству приближаются к семье князя Василия Куракина). Типичный представитель второй категории является Борис Друбецкой. Представителям 3-ей категории являются Ростовы, помещики-москвичи и 4-й категории — Денисовы, Офросимовы, Долотовы, ибо и последние принадлежали, несомненно, по культуре (французский язык) и воспитанию к высшему обществу и приняты были там как свои.

Олсуфьевы в начале XIX столетия были близки к Голицыным, Долгоруким, Салтыковым. Дед мой Василий Дмитриевич участвовал юношей в лейб-гусарском полку в Наполеоновских войнах, на полях Лейпцигского сражения. Однажды он видел Наполеона и в 14-м году входил с русскими войсками в Париж.

Дед мой по матери М.М. Обольянинов полковником Преображенского полка сражался под Бородиным, где ему ядром оторвало ногу, и он всю жизнь оставался калекою. Захару Олсуфьеву (боковая линия) и его дивизии поставлен памятник на Бородинском поле и имена его и брата его Николая, обоих Георгиевских кавалеров, — на мраморных досках храма Христа Спасителя в Москве. Этими разными подвигами предков я дорожу и потому об них упоминаю.

Но перехожу к деду. Он рано перешел на гражданскую карьеру. Был Звенигородским предводителем дворянства, московским гражданским губернатором (1838–1840 гг.), а потом остальную часть жизни (с 1840 г. до смерти в 1858 г.) состоял при Цесаревне Марии Александровне, которою был очень любим, был связан с нею самою близкою духовно-интеллектуальною дружбою и был ее светским наставником в православной вере.

Дед мой получил блестящее воспитание от одного умнейшего и образованнейшего иезуитского аббата, эмигрировавшего в Россию. Он в совершенстве владел французским языком, и в [то] же время и по-русски писал превосходным, настоящим русским языком. Он был в близких отношениях и переписке с тогдашним высшим литературным кругом, некоторые из которых имели и тесное касательство ко двору, как Жуковский, Вяземский, Хомяков.

Направления он был консервативного, национально-русского. Имел большие симпатии к староверчеству, которому оказывал покровительство, так что некоторые даже неосновательно подозревали, что он сам был в тайне по старой вере. Один современник (помнится) сенатор Соловьев про него выражается, что он был «коренной московский боярин, упрямый защитник старины и крепостного права». Но так выражается современник-либерал. Вообще же дед был глубоко уважаем в обществе и при дворе. Оом в своих воспоминаниях говорит о нем с сердечной теплотою[20]. Я лично слышал о нем самые теплые отзывы от почтеннейшего графа Константина Палена. А моя тетя по матери Елена Михайловна Всеволожская, прелестнейшая из женщин, которую я когда-либо знал, говорила мне про него, что такого обращения, уютно-ласкового и очаровывающего, которым обладал Василий Дмитриевич, она после ни у кого не встречала. Разве что, говорила она, немного напоминала отца своим обращением дочь его Дарья Васильевна (впоследствии). Дед мой женился очень скромно (во внешнем отношении), но очень счастливо (во внутреннем) на бабушке моей Марии Алексеевне Спиридовой, которую я отлично помню.

Помню эту маленькую кроткую, в глазах нас, детей, важную старушку, окруженную общим почтением детей и внуков. Она была из славной морской семьи Спиридовых, внучка Чесменского победителя[21]. Отец ее, тоже адмирал Балтийского флота[22], жил в Ревеле, где и бабушка получила свое воспитание в лучших благородных традициях того времени: религиозность не показная, а внутренняя, преданность семье, преданность отечеству и монархии. Бабушка была застенчивая, совершенно не придворная, ненавидела блеск и пышность, но в то же время глубоко почтительная к монархам и Царской семье.

Я помню такой эпизод моего детства. Была свадьба нашего дяди Александра, адъютанта Цесаревича Александра Александровича. Цесаревич с Цесаревной после венчания приехали к молодым поздравить их к нам в дом. Бабушка, в то время почти лишенная памяти, всё переспрашивала, «кто этот генерал» — про Цесаревича. Но в минуту расставания, когда Цесаревич прощался, она по старым традициям присела и поцеловала ему руку. Это уже было тогда не в обычае и несколько смутило и Цесаревича и окружающих. Я мальчик (мне было тогда 12 лет) уже зараженный критикой и либерализмом немного посмеялся над бабушкою за это перед нашей старушкой няней. «Напротив, — серьезно и умиленно заметила мне нянюшка, — Цесаревичу это должно было понравиться. Он сразу понял, что это почтенная старушка, сказала она, протягивая на слоге „е“».

Помню бабушку еще в 1868 году в Ницце. Ее чудный выезд-коляска с большими красивыми английскими лошадьми, важного кучера Bernard. Нас маленьких иногда брала бабушка и везла в церковь, и помню, неизменно у нее был кошелек с деньгами для бедных.

У дедушки было семь человек детей: 1) Алексей (р. 1831), 2) Адам (р. 1833), мой отец, 3) Ольга (Васильчикова), 4) Александра (гр. Зубова), 5) Дарья (Моро), 6) Мария (Мейендорф) и 7) Александр.

Они почти все родились в Москве, где в 30-х годах дед мой был Звенигородским предводителем и после недолго — губернатором. Потом, когда дед был назначен гофмаршалом к Цесаревичу, они переселились в Петербург и Царское [Село], где и провели свое детство и юность. В 40-х годах дед купил тот дом на Фонтанке, который и теперь принадлежит нам. Дом этот старинный — XVIII столетия, но он был переделан дедом по проекту известного в то время архитектора Штакеншнейдера (он построил известный дом Белосельских у Аничкова моста и дом Государственного Совета). В 60-х годах к нему был пристроен соседний дом моим дядей Алексеем Васильевичем. А уже лет десять назад мы с братом его надстроили и сделали новый фасад по проекту архитектора Щусева[23].

У деда были большие лесные имения в Брянском уезде Орловской губернии и Рославльском Смоленской, перешедшие к нему от матери из рода Голицыных. По моему подсчету в обоих имениях было до 10 тыс. десятин. Кроме того, у него было подмосковное в Звенигородском уезде имение Ершово, перешедшее к нам в середине XVIII столетия от Салтыковых[24]. В этом имении дед уже сам выстроил прекрасный дом. Потом у него было прекрасное имение в Тульской губернии, село Красные Буйцы, тысяч 50 десятин (от Голицыных)[25]. Далее во Владимирской губернии богатое торговое село Тейково[26] принадлежало ему, ныне проданное уже моим отцом; дом в Петербурге, впоследствии дом в Москве. Вот что было у деда. Богатые лесные имения едва ли в то время могли ему давать значительный доход.

Брат деда Александр Дмитриевич, человек очень умный, благородный и не службист, а так сказать, по нынешнему, «земец», выстроил в своих лесных имениях в свое время знаменитый хрустальный завод, и получал с лесов таким образом большие доходы{16}. Но дед мой был службист, придворный и едва ли много занимался имениями. Всего у него, я думаю, было тысяч 20 десятин земли, но мало в то время доходной. Мужики у него были на оброке. Василий Дмитриевич был глубоко церковный человек, друг [митрополита] Филарета, глубокий и счастливый семьянин, после несколько бурной и беспорядочной молодости и что называется «русак». Он первый ввел моду носить большие бобровые шапки в роде боярских, как дед мой, и снят на одном фотографическом портрете (Дертов?).

Он был глубоко придворный человек, безмерно ценивший свои отношения к Царской семье, к разным немецким принцам и королям, с которыми у него были постоянные связи благодаря частым поездкам с Цесаревичем и Марией Александровной за границу. Он был службист, страстно любивший ордена и отличия, царские подарки, письма и проч. и проч. На пакете с письмами Императрицы Екатерины к деду его Адаму Васильевичу я видел, было написано его почерком: «сокровищница рода нашего». Он был скуповат, дед мой говорил: «dès qu'on se croit riche, on est déjà ruiné» [поверил, что богат — считай, что разорен] (дядя Алексей).

Он не любил роскоши, дом его держался простоты, но всегда был очень гостеприимен и, по отзывам, [там] всегда был открытый стол для всяких родственников, хотя бы и самых бедных, для всяких друзей и прихлебателей из более скромного класса. У них всегда запросто собирались и веселились. Он был скопидом и коллекционер: кладовые его были полны всяким добром. Его коллекция табакерок была знаменита. Его любовь к орденам выражалась до наивности: у меня до последних лет хранился в Петербурге чайный сервиз, на каждой чашке которого нарисован был полученный им орден. Вероятно, по мере получения орденов он эти чашки заказывал. В деревне у нас есть каминный экран с вышитыми на нем гербом и орденами деда. У него была чудная коллекция драгоценных тростей и проч. Он был, если хотите, Фамусов, но конечно гораздо выше его на ступенях социальной лестницы, Фамусов высшего класса, но все-таки Фамусов. Недаром, как говорил мой дядя Алексей Васильевич, Щепкин и гримировался под моего деда, когда играл в бессмертной комедии Грибоедова. Но Фамусов, как я понимаю, принадлежит к 3-й или даже 4-й категории деления высшего общества по Толстому. Фамусов был глубокий москвич, относившийся к Петербургу и с подобострастием и с завистливым недоброжелательством, Фамусов был и из скромного дворянского рода, дослужившийся своими боками до места, может быть, почетного опекуна. Необтесанный армейский полковник Скалозуб — уже лестный жених для его единственной дочери. У Фамусова много [достоинств (?)], но в то же время он ограниченный до наивности и необразованный (его наивный монолог о совершенствах Москвы).

Василий Дмитриевич Олсуфьев, как я сказал уже, получил по своему времени блестящее французское воспитание. Он был умен, серьезен и утонченно образован. Он был принципиален и честен. Он открыто противился распущенной жизни Цесаревича, которую тот иногда позволял себе вести в Царском Селе. Однажды Цесаревич Александр Николаевич с подвыпившей компанией ночью пришел в дом к дедушке в Царском Селе и хотел войти к нему в спальню. Верный камердинер дедушки Тихон встал перед дверью спальни и не пустил компанию.

Дедушка нежно и глубоко любил Императрицу Марию Александровну и ревниво охранял ее положение и авторитет от уклонившегося уже тогда с правильного семейного пути Государя{17}. Когда дед мой сдавал отчет по управлении двором Цесаревича после его восшествия на престол, у него оказалась громадная, никогда неслыханная экономия в 800 тыс. рублей, которую Государь предложил моему деду. Василий Дмитриевич отказался с почтительной твердостью, сказав Государю, что такая награда испортила бы его послужной список.

Дед мой был в переписке и близких отношениях с такими лицами, как Жуковский, Вяземский, Хомяков, Филарет, Тургенев (в Риме бывал у него в доме). Он был в хороших отношениях со многими немецкими дворами, начиная с короля (впоследствии императора) Вильгельма I. Императрица Мария Александровна постоянно ему писала маленькие записки карандашом на клочках бумаги, не иначе обращаясь как «mon vieux» [ «мой старик»] и подписывалась «М».

Он был не в роде Фамусова ни по своей культуре, ни по своим связям. Чтобы представить себе близость семьи Олсуфьевых в последний год царствования Николая и начале Александрова к Царской семье, достаточно сказать следующее: обычно в именины или рождение Царицы она назначает барышень во фрейлины. Какою же надо было пользоваться вниманием и любовью со стороны двора, если некоторые дочери Василия Дмитриевича получили фрейлинские шифры к своим собственным именинам. Сыновья деда Алексей и Адам были постоянными товарищами по воспитанию и их играм с великими князьями Николаем и Михаилом. Младший сын деда Александр был крестником Александра II.

Чтобы характеризовать тогдашние сословно-классовые отношения, я приведу следующие факты.

Отец мой рассказывал мне, как в детстве дедушка его возил в Москве к знаменитому московскому вельможе и богачу, последнему боярину, как его называли, Сергею Михайловичу Голицыну, приходившемуся двоюродным дядей моему деду, и как отца моего обижало милостиво-высокомерное отношение князя к дедушке, который в то время, вероятно, был еще только московским губернатором. Потом дедушка стал ближним боярином при дворе, и почитайте письма к нему знаменитого всероссийского святителя и богослова, укрепленного всеми орденами и бриллиантами, клобуками, пенсиями, Филарета, митрополита Московского, который в лице своем в течение полувека представлял можно сказать всю российскую православную Церковь. Все письма Филарета к дедушке кончались такими униженно почтительными подписями, что сам П.Н. Бартенев из уважения к Филарету их опускал[27].

Интересен еще рассказ Л.Н. Толстого мне об его мимолетных воспоминаниях о моем дедушке. Толстой рассказывал, что на прогулке в Риме он видал старого господина, которому все встречавшиеся русские очень низко кланялись; со своей стороны этот старый господин, встречаясь с другим более молодым господином, ему еще ниже кланялся. Первый господин был мой дед, второй господин — король прусский Вильгельм, будущий император Германский.

Итак, дед был гораздо выше Фамусова по общественному положению, но он все-таки был тот же старый, бессмертный грибоедовский тип служаки барина, и если для Фамусова была высшим судьею княгиня Марья Алексеевна, то для дедушки, я уверен, тем же была Царица Марья Александровна. Дедушка был цельный тип русского православного, но европеизированного боярина-царедворца петербургского периода нашей истории.

Приписка 15 июня 1931 г. в Медоне

Маша Васильчикова[28] возмутилась моим сближением благороднейшего и независимого к царям, хотя и глубоко их почитавшего, Василия Дмитриевича с Фамусовым. Она права: дедушка, например, предчувствуя свою кончину, просил Государя никогда не делать ни одной из его дочерей личною фрейлиною. Он считал, что двор портит людей. Я сподличал и для левой публики хотел покритиковать деда.

Дед обожал свою мать Дарью Александровну, а ее благородство понятий выражается в следующем случае, переданном мне Ольгой Куломзиной[29] со слов ее матери, моей тетки М.В. Мейендорф[30].

После родов деда Василия Дмитриевича Дарья Александровна опасно заболела. Доктора для спасения роженицы настаивали, чтобы она кормила младенца, но не своего сына, но взяла бы крепостного младенца. Прабабушка с негодованием отвергла это предложение и твердо сказала: «я имею право для спасения своей жизни заразить своего сына, но не чужое дитя», и продолжала кормить Василия Дмитриевича; и сама выздоровела и младенца не заразила. О доброте и кротости Дарьи Александровны я слышал самые светлые воспоминания нашей старой няни Федуловны.

Хороводы крестьянских девушек и одаривание их в Троицын день...

<Наш дом на Фонтанке>

Рагуза

24 ноября / 7 декабря 1920

Я родился 2 октября 1862 года в Петербурге, в нашем доме на Фонтанке около Цепного (ныне Пантелеймоновского) моста.

Дом этот был куплен дедом [Олсуфьевым], кажется, в 1846 году, у кого, не знаю. Только дом этот старинный и нижний этаж сводчатый свидетельствует, что он построен, думается еще до Екатерины. Дом этот имеет несколько наслоений в связи с переделками в нем происходившими. Дедушка его капитально перестроил, чуть ли не надстроил этаж и пристроил крыло по двору. По крайней мере прекрасная, удобная лестница этого дома, да и вообще вся перестройка произведена архитектором Штакеншнейдером, прославившим себя домом Белосельских у Аничкова моста, в последствии ставшим дворцом великого князя Сергея Александровича.

В начале 60-х годов к этому дому на месте прежнего зимнего сада, был пристроен дядей моим Алексеем Васильевичем другой дом архитектором Соболевским (Федором Николаевичем)[31]. Он был вроде воспитанника в семье деда. Я помню его в детстве: он был тихий, молчаливый человек, всегда почтительный. Дяди мои и отец относились к нему покровительственно дружественно, звали его, уже великовозрастного мужчину[32], Феденькой, и на «ты», а он их — по имени-отчеству и на «вы».

Олсуфьевы не любили одиночества, но всегда любили иметь кого-нибудь «при себе». Моя мать смеялась, как бедного Феденьку «для компании таскали в баню», хотя бы Феденька сам только что вымылся в бане.

Потом старый дом переделывался отцом в 1868 году, когда семья наша ездила за границу. Отец с помощью того же Феденьки пристроил большую столовую над аркой, соединяющую флигель с домом.

Потом оба дома были надстроены мансардами и изменены с фасада архитектором А.В. Щусевым уже недавно после смерти отца моим братом при деятельном моем участии, в особенности, в перестройке второго этажа. Последняя перестройка старого дома была сделана перед Японской войной, а новый дом, который строил дядя Алексей, был переделан мною, хотя принадлежали дома брату, на его и на мои средства в 1912–1913 годах.

Так вот в этом доме, в старом, в бельэтаже я родился осенью 2-го октября 1862 года. Хотя я появился на свет в России, уже «свободной», но весь быт, окружавший мое детство, еще оставался почти таким, каким был при крепостном праве. Наши две няни старушка Аграфена и молодая Аксинья были крепостными, дядьки Тихон, Семен Дмитриевич, горничная Федосья все были бывшие крепостные. От них и в особенности от няни Аграфены Федуловны и от Аксиньи я с детства был напитан почтительными рассказами про старину и, так сказать, «славу дедов». Федуловна рассказывала про Олсуфьевых, Аксинья — про Обольяниновых.

<Род Обольяниновых>

Если семья Олсуфьевых и сам дедушка Василий Дмитриевич, которого я никогда не видал, мне очень ясны и понятны, то семья Обольяниновых мне далеко не так ясна и как бы в тумане. Мать моя не любила рассказывать про старину: она была «прогрессистка» и смотрела в будущее с горячей пламенной верой.

Если я слышал об Обольяниновых, то кроме матери, сестры ее (тети Лели Всеволожской), кроме дворовых села Никольского[33], где я лето и осень проводил почти всю первую половину жизни, то слышал я о семье прадеда Петра Хрисанфовича[34] и деда Михаила Михайловича[35] еще от двоюродной тетки моей матери, ее воспитательницы (так как мать матери, урожденная княжна Горчакова[36], умерла рано), от нашей бабушки, добрейшей почтеннейшей старушки Екатерины Михайловны Спиридовой.

С любовью теперь вспоминаю многих кротких старых людей того времени. В лице моей бабушки Марии Алексеевны, бабушки Екатерины Михайловны, ее брата почтеннейшего Петра Михайловича, служившего где-то в Сибири и имевшего Георгиевский крест за 25 лет службы (тогда давались), в лице моей няни, многих дворовых, управляющего Дмитрия Ивановича Стафопуло я знал, значит, людей эпохи Александра I. И как же они мне представляются кроткие, степенные, спокойные! Кто об них помнит теперь... А еще пройдет 5-10 лет — никто!

Неужели забвенье абсолютное, как будто их и не было никогда! Меня эта мысль не знаю почему, но всегда приводит почти в ужас. Если нет бессмертия душ, то это прямо ужас. Но и одного бессмертия где-то, хотя бы и в «свете», мало. Надо именно всеобщее воскресенье в новой бессмертной плоти и радостная встреча в будущей жизни. Надо чтобы ничто не пропало. Бессмертие истории, тем более памяти людской — это один мираж. Надо, чтобы все были живы. Вот и значат слова: Бог не есть Бог мертвых, но живых. Он обладает живыми и мертвыми. Значит, мертвые существуют, то есть что мертвых нет, а все где-то живы. У всех людей, даже самых неверующих, есть какая-то вера в бессмертие. Но живость, определенность этой веры имеет целую лестницу степеней. У некоторых вера в бессмертие и встречу в будущей жизни так сильна, так ярка, что для них смерти как бы нет. Такая вера особенно ярка у женщин с религиозным мистицизмом и у спиритов. Они даже переписываются, как с живыми. Последнее, вероятно, нехорошо.

Но живая, непоколебимая уверенность в личном всеобщем бессмертии — какой это источник геройства и самопожертвования. А ведь у простых русских людей еще недавно эта вера была такою. Вот почему такие люди и «стоят крепко, как будто они видят Того, Кто невидим». Буддизм, нирвана — провались она в нирвану. Надо, чтобы все были живы, чтобы все где-то в вечном свете увиделись, чтобы все плакали от радости, любви и жалости друг к другу. Господи, даруй мне эту веру...

И так, с самого детства на попечении и в дружеской, скажу, нежной, близости с крепостными людьми из народа я напитался и рассказами о старине, и я так думаю, духом народным. Кормилица моя была крепостная крестьянка и, может быть, еще теперь жива. Каждый раз, когда приезжаю в Никольское, я ее вижу.

Никогда я от дворовых и крестьян, меня окружавших в детстве, не слышал жалоб на их господ. Могу сказать, что в доме Олсуфьевых из прислуги никого никогда не наказывали. Помню единственный рассказ няни из самого отдаленного прошлого про какую-ту бабу в Ершове, подмосковном имении Олсуфьевых, на которую мужики жаловались деду, что она привешивает «килу». Дедушка отправил ее в Звенигород к исправнику и она была так строго наказана, что потом пролежала долгое время, пока не поправилась. «И уж потом не делала такого», — одобрительно прибавляла няня.

В Никольском, подмосковном имении Обольяниновых, при грозном Петре Хрисанфовиче наказывали, по-видимому, нередко. Слыхал я от старика кучера Арсения, как венчали девушек против воли и как перед церковью их водили на конюшню драть, чтобы согласились венчаться. Но это в рассказах дворовых относилось к жестокости управляющих, а не господ.

Обыкновенно крестьяне-старики, помнившие моего прадеда Петра Хрисанфовича, умершего в 1841 году, генерал-прокурора Императора Павла и Андреевского кавалера, всегда говорили о нем с чувством гордости, какой у них был вельможный барин, «первый думщик Царю». Как бывало, когда они едут с обозами в Москву и скажут полицейским, что они обольяниновские крестьяне, так им всюду был почет. После, уже взрослым, мне много приходилось беседовать в Ахмете, нашем саратовском по Волге имении[37], тоже бывшем моей матери, о крепостном праве. Имение это было заглазное; в нем никогда господа не жили. Ну, там я слышал рассказы о суровости некоторых управляющих. «Теперь вы (т. е. я) едете по деревне, все бегут на вас посмотреть. А прежде, бывало, заслышат колокольчик управляющего, так все с улицы по домам прячутся».

Про Обольянинова немало писано в исторических мемуарах. Обыкновенно его изображают в мрачных красках свирепого деспота. Отличный о нем отзыв я недавно я читал в записках про убийство Павла Саблукова, но автор их, русский эмигрант в Лондоне, — гвардейский офицер с прогрессивным направлением[38]. Он отзывается об Обольянинове как о честнейшем и благороднейшем человеке. С другой стороны, где-то давно в газетах я читал воспоминания кого-то, где было сказано про Обольянинова, что он был казнокрад. Я считаю это совершенной клеветой, ибо знаю, что всё, что им оставлено из огромных имений наследникам, за самыми малоценными прибавками, было жалованное Павлом или родовое. Если бы, занимая такое положение, он был не честен, он бы уже многое оставил наследникам. И не мог же Обольянинов, имея такую репутацию, быть выбираем бессменно в течение многих трехлетий одними белыми шарами на блюде московским губернским предводителем.

Обольянинов мне представляется честным суровым служакою, гатчинского закала, глубоко религиозным и склонным к образованию, о чем свидетельствует бывшая библиотека, им оставленная, со многими редкостными изданиями, но исключительно на русском языке, что доказывает, что он не был из числа вельмож XVIII столетия с утонченным европейским образованием. Очевидно, кроме русского языка он другого не знал; был автодидактик[39]; почерк имел вычурный и грубый.

Вся обстановка домашней жизни, им оставленная, свидетельствует о грубоватой простоте жизни. Артистических вещей у Обольяниновых не было. Было много бриллиантов (орденов), несколько темных картин старо-голландской школы, а мебель красного дерева — обычный в то время empire [ампир] простой, если не домашней работы.

Обольянинов был женат на вдове Анне Александровне Ординой-Нащокиной, урожденной Ермолаевой. Она похоронена в церкви села Толожня Тверской губернии. В завещании, им оставленном, было сказано, чтобы похоронить его без орденов в простом деревянном гробу, что так характерно.

У Обольянинова детей не было. Им был усыновлен родной племянник его Михаил Михайлович Обольянинов, отец моей матери.

Личность Михаила Михайловича для меня совсем неясная. Что-то в нем было печальное, замкнутое и даже загадочное. Мать моя всегда отзывалась об отце с величайшим уважением. Сестра ее Елена Михайловна Всеволожская, более непосредственная в своих рассказах, говорила, что у нее к отцу было одно чувство несказанного страха, когда их, бывало, барышень ведут вечером к нему в кабинет прощаться.

Он был другом и товарищем по полку Абрама Сергеевича Норова[40]. Оба они участвовали в Бородинском сражении и обоих раненых привезли в Москву, где деду моему какой-то знаменитый французский хирург отнял ногу. Служил он в Преображенском полку и имел чин полковника, с которым и вышел в отставку.

Мать его, старушка Евфимия Евфимиевна, была простая казачка, чуть ли не крестьянка. Она оставила по себе в семье Обольяниновых память кроткой, скромной женщины. Похоронена в 20 верстах от села Никольского в Николо-Угрешском монастыре, с надписью на плите «Е.Е. Обольянинова», т. е. она была, несомненно, законная жена своего мужа. Но не был ли дед мой Михаил Михайлович прижит ею до брака? Есть основания сделать такое предположение.

Во-первых, дед мой был, несомненно, усыновлен родным своим дядею Петром Хрисанфовичем. К чему было усыновлять, если бы он был законным племянником?

Во-вторых, в олсуфьевской семье (моей тетки) до сих пор сохранились слухи, что что-то в роду Обольяниновых было незаконное.

В-третьих, я помню такой эпизод из моего отрочества. В 70-х годах в бытность нашей семьи за границей, в Никольское зимою приезжал некий молодой человек Обольянинов, никому не известный и потом пропавший совсем из виду, который переполошил всех наших дворовых, крестьян и духовенство рассказами, что он законный наследник обольяниновских имений и хочет их всех оттягать. Об этом домочадцы и священник[41] с испугом и удивлением писали матери в Париж. Мне теперь кажется, что мать моя была несколько смущена этими известиями. Во всяком случае, ни от матери, ни от тетки никогда я не слыхал, что Михаил Михайлович был рожден до брака (как Императрица Елисавета Петровна) и потом узаконен браком и гражданским законом. Если, однако, это было так, то, значит, этому не придавали значения в семье Петра Хрисанфовича ввиду последующего брака и формального усыновления. Мне представляется вероятным, что он был рожден до брака, но мать моего деда после была повенчана с моим прадедом Михаилом Хрисанфовичем, а сын их после рано умершего отца был усыновлен дядею.

Впрочем, в Екатерининскую эпоху незаконных детей среди знатных, приближенных к Царице, родов было много. Один современник даже говорит, что тогда среди знати мало кто знал, кто был его отец. Примеры двух Императриц (Елизаветы и Екатерины) не могли не повлиять и на общество. О малом значении незаконности в то время прекрасно отмечено Толстым на судьбе П. Безухова. Как только его усыновил вельможный отец, все забыли, что он был незаконный, и старый царедворец князь Василий почти насильно женил его на красавице дочери.

Род Обольяниновых старинный столбовой, записанный в шестую книгу (Псковского дворянства). Но они были до возвышения Петра Хрисанфовича несомненно малоизвестные, скромные, провинциальные дворяне. Брат временщика Михаил Хрисанфович всю жизнь служил и, кажется, даже молодым умер в Сибири, и вообще о нем в семье матери моей не было рассказов.

Вдова его, как я уже сказал, скромного и простого класса, Евфимия Евфимиевна была окружена уважением и любовью в богатом, важном доме шурина Петра Хрисанфовича. Положение сначала в детстве еще незаконного сына и племянника без средств должно было быть фальшивым, пока он не был усыновлен могущественным богачом дядюшкою.

Лев Николаевич Толстой через жену моего деда Михаила Михайловича Обольянинова, кн. Е.М. Горчакову, родную сестру будущего канцлера, был в родстве с Обольяниновыми. Изображал он быт тех времен по семейным хроникам и архивам. Кто знает, не был ли эпизод со смертью могущественного временщика Обольянинова и с усыновлением его племянника Михаила Михайловича вдохновляющим поводом к изображению судьбы Пьера Безухова? Слышал, что Михаил Михайлович глубоко уважал и трепетал перед своим дядей и названным отцом. Не положило ли всё это отпечаток замкнутости, угнетенности на его характере? Но повторяю, всё это мои предположения.

Во всяком случае, дед мой был рано усыновлен, может быть, — мальчиком. Иначе он не попал бы в Преображенский полк и не женился бы на барышне из высшего круга княжне Елисавете Михайловне Горчаковой, сестре будущего канцлера князя Александра Михайловича.

Через Горчаковых у нас большое родство с матерней стороны. У князя Александра Михайловича братьев не было, но были четыре сестры: одна, Елисавета, была за Обольяниновым, другая за Хвощинским, третья за графом Соллогубом и четвертая за князем Кантакузеном. Потомки князя Михаила Черниговского, Горчаковы в 20-е годы прошлого столетия, то есть сто лет назад, были очень небогаты, и мы, дети, слышали от матери, что когда молодой князь Александр Михайлович по окончании учения в Царскосельском лицее (вместе с Пушкиным), уезжал на дипломатическую службу за границу, то дед мой Обольянинов подарил ему на дорогу дорогую шубу.

В то время из четырех сестер Горчаковых самые богатые по браку стали княгиня Кантакузен и графиня Соллогуб, средне-богатые оказались Хвощинская и Обольянинова. Через 30–70 лет отношение изменилось. Средне-богатые удержались; Горчаковы стали огромнобогатыми, а Кантакузены и Соллогуб совсем обеднели.

Я сказал, что семья моего деда Олсуфьева для меня много яснее семьи Обольяниновых, хотя половина моего детства, отрочества и юности протекли в селе Никольском, обольяниновском гнезде, а в зрелом возрасте, лучшем возрасте, от 30 до 40 лет я много жил в селе Ахмете Саратовской губернии, тоже обольяниновском имении.

Как я сказал, нашим семейным гнездом всегда и оставалось вначале Никольское-Горушки, или как теперь установилось называть его «Обольяниново» Дмитровского уезда Московской губернии. Там похоронены все мои; там, может быть, и я буду похоронен, как последний из нашего вымершего гнезда[42].

Я написал сию минуту страшные для меня слова: почему мы все вымерли, никто не был женат, никто не оставил потомства? Я всегда был и остался с огромною дозою мистицизма и веры в Провидение, и мне иногда думается, не наказание ли это Божие за отступничество от веры отцов? Я рассуждаю иногда так: из трех семей братьев Алексея, Адама и Александра наиболее в оппозиции к традициям была наша семья, т. е. семья моего отца, наименее или даже нисколько семья Алексея. Тетка моя, вдова дяди Алексея, уже имеет правнучку. У дяди Александра один внук. У нас всё вымерло!

Между тем трудно было быть более семейственным и в смысле вкусов идеалов, чем мой отец. Все его стремления были род-семья-гнездо-имение.

Кто-то сказал, что на дне души у всякого старого холостяка есть драма. Моя драма — это вымирание нашей семьи. Всю свою жизнь я стремился к браку, чтобы иметь детей. У меня до болезненности сильно родовое и даже, я сказал бы семейно-горделивое чувство. Не гордость ли моя, не спесь ли, тщательно скрываемая мною, погубила всё? Je cherchais le meilleur, j'ai perdu le possible [Искал лучшее, потерял возможное].

Итак, мне неясна семья Обольяниновых. Прадед мой Петр Хрисанфович, «Божьей милостью генерал-прокурор» (как его называет один историк), был щедро награжден Императором Павлом. Он имел около сорока тысяч десятин земли. Он был угрюмый, религиозный, умный, прямой и грубый. Дом их был на широкую большую ногу в смысле комнат для приема гостей, но простой, без художественной, как в домах других екатерининских вельмож.

Два типа вельмож: XVIII столетия — утонченно-европейский, хотя и поверхностный, и грубый, но глубоко русский. К первому типу относится большинство придворных царствования Екатерины; ко второму типу — большинство «служак». Алексей Орлов, Румянцев, сам Суворов плохо знали по-французски (не говорю уже об Аракчееве, Уварове — генерал «Je»[43]). Мой прапрапрадед Адам Васильевич знал что-то около 10 языков, сын его, легкомысленный мот Дмитрий Адамович, был воспитанник германского университета, знал 8 языков.

Обольянинов — всесильный при Павле временщик. У Обольяниновых был дом на Тверской, занимавшей большую площадь земли с флигелями, обширным двором, поросшим травою и забором, отделявшим его от улицы. В Никольском есть рисунок этого дома, сделанный моей матерью.

Олсуфьевых дом был веселый; Обольяниновых дом был мрачный и тяжелый. Прадед мой умер в 1841 году, когда матери моей было шесть лет. Всё стало мягче и свободнее, когда хозяином стал скромный, молчаливый, добрый и меланхоличный дед мой Михаил Михайлович. Он рано овдовел, и воспитывала мою мать и сестру ее Елену (замужем за Владимиром Александровичем Всеволожским), как я уже поминал, двоюродная тетка их Екатерина Михайловна Спиридонова. Это была кроткая, религиозная, степенная, сдержанная старушка; я ее хорошо помню. Она умерла, когда мне было 12 лет.

Барышень берегли, кутали; возили в большой карете шестериком в деревню (Головино), ставя большой фамильный образ Спаса на переднем сидении; воспитывали тщательно главным образом, на французских классиках (Расине, Корнеле). Учили музыке, закону Божьему (известный в Москве священник-профессор). Держали уединенно и замкнуто.

Если моя мать родилась в 1835 году, сестра ее Елена — в 1837 году, то воспитание их, следовательно, протекало в Москве в 40-х годах, в эпоху николаевской реакции и одновременно расцвете Московского университета, во времена Грановского, Шевырева, западников и славянофилов.

Дедушка Обольянинов был членом всегдашним Английского клуба, и я склонен думать, что он был скорее либерально-прогрессивного оттенка. Мать моя часто вспоминала своего высокообразованного французского учителя. Я полагаю, что не этот ли француз был первым проводником западных прогрессивных идей в старозаветном доме Обольяниновых.

<Свадьба родителей>

Мать моя была красивая, видная девушка, богатая московская невеста из старого дворянского рода. Л.Н. Толстому нравились девицы Обольяниновы, но он не решался к ним присвататься из-за мысли, что они слишком богаты. (Слышано мною в Париже в 1929 г. от Т.Л. Сухотиной[44].) Малоизвестный тогда Толстой остался совершенно незаметным моей матерью и я даже никогда не слыхал от нее, чтобы она была с ним знакома.

Дедушка, естественно, что это граф Василий Дмитриевич наметил ее для своего любимого сына Адама, хорошенького, вроде Николая Ростова, «розовенького», степенного мальчика, пожалованного флигель-адъютантом, когда ему не было еще 23-х лет, в первые дни воцарения Николая Павловича, и их сосватал.

Особенной влюбленности между молодыми, конечно, не могло быть, и тетка моя Олсуфьева говорила (не знаю, правда ли), что отец мой в день свадьбы убежал из дому — насилу его нашли. Олсуфьевы тогда для московской замкнутой семьи были окружены сиянием петербургского придворного блеска. Моя мать по природе была не лишена честолюбия. Блеск петербургский, конечно, ее молодую привлекал.

Отец мой сделал предложение матери в таких выражениях: «Согласны ли Вы оправдать те слухи, которые ходят по городу о нашем сближении?». Согласие было дано.

Дедушка Василий Дмитриевич был тонко образованный человек и великий charmeur [чаровник]. Он, я думаю, был больше влюблен в свою невестку, чем мой отец, и сумел ее сразу обворожить. Между матерью и дедом, когда тот уехал за границу, установилась длинная переписка. Письма деда я читал; письма матери, увы, моя мать сожгла незадолго перед смертью. Впоследствии, гордой либералке, ей претил тон ее переписки с дедом. Отсюда, я предполагаю, что она была глубоко почтительна, как всегда в те времена писали.

Мать моя была объявлена невестой на коронации Императора Александра II в Москве, то есть в августе 1856 года[45]. Она была сделана фрейлиной обеих Императриц. Дед мой получил графское достоинство.

Свадьба была в Москве 10-го октября 1856 года в приходе на Тверской (забыл какой). Дед Обольянинов Михаил Михайлович уже умер тогда. Олсуфьевы были тогда на вершине царских милостей. Императрица Мария Александровна глубоко была привязана к коему деду.

Василий Дмитриевич был пестун Цесаревны в православии. Если бы дед мой прожил дольше с воцарением Александра II, он, наверное, достиг бы самого высокого положения при дворе. Но он умер от разрыва сердца в 1858 году в Риме, когда первый ребенок моей матери, сестра Лиза уже родилась (1-го ноября 1857 г.; скончалась в феврале 1898 г.). Дед мой прислал ей из Рима образ, заказанный в ее рост младенца и маленький образок Благовещения, который я положил ей в гроб, когда она умерла[46].

Молодые Олсуфьевы поселились в Петербурге на Фонтанке в дедовском доме, который перешел к отцу. Семья бабушки Олсуфьевой переехала после смерти дедушки в Москву и поселилась на Девичьем поле, где они купили дом недалеко от Плющихи. Старший сын Олсуфьевых Алексей был адъютантом великого князя Николая Николаевича старшего и был с ним в разъездах и, между прочим, на Кавказе при взятии Гуниба Барятинским[47].

В Москве поселилась бабушка с тремя (Ольга Васильевна Васильчикова была замужем) веселыми красотками-дочерьми и маленьким братом (род. в 1845) Александром.

* * *

Скажу несколько слов о Девичьем поле. Я знаю Москву с 1877 года, когда мы, после двух зим в Париже, переехали туда окончательно на жительство. Мне тогда было 15 лет. Раньше я раза три бывал в Москве проездом на день-два-три. Самое первое мое воспоминание Москвы относится к самому раннему возрасту, в конце 60-х годов, когда мы ездили из Никольского в Ершово. Мы останавливались на мрачном Кокоревском подворье в Замоскворечье, и я помню большой образ Спасителя во дворе подворья, который там и теперь находится. Мне было тогда 4 года. Потом мы были на несколько дней в Москве на Всероссийской выставке в 1872 или 73 года, останавливались в доме Симоновых на Поварской. Тогда мы ездили к дяде Васе (Василию Александровичу[48]) в его дом на Девичьем поле.

Девичье поле тогда было действительно поле, где на Пасхе устраивались балаганы и народное гулянье. Поле было поросшее травой и на нем паслись коровы. Итак, в конце 50-х годов были два дома Олсуфьевых на Девичьем поле.

Старый дом, большой с флигелями, огромным парком и знаменитыми оранжереями, принадлежавший двоюродному дяде моему Василию Александровичу Олсуфьеву, и недавно купленный, небольшой, для наших Олсуфьевых (куплен перед коронацией).

Дом Василия Александровича был замечательный по стилю дом. Он принадлежал прапрадеду нашему обер-камергеру князю Александру Михайловичу Голицыну, екатерининскому вельможе, и оставался почти со всею обстановкою старых годов.

Во времена моего отрочества и юности русская старина еще не была в моде, как теперь, когда к такому дому относились бы с величайшим интересом. Дом этот посещал и осматривал Л.Н. Толстой, когда писал «Войну и Мир». В нем стоял в 1812 году один из французских маршалов. Нынешний Олсуфьевский переулок на Девичьем поле назван в память этого дома, хотя и не совсем верно, ибо дом стоял не в этом переулке, а вблизи[49]. Олсуфьевы, бабушка, поселились в другом, купленном ими доме и прожили в Москве несколько лет гостеприимно, шумно и весело. Они всегда были просты, гостеприимны, а дом их всегда был полон народу. Танцевали много и долго-долго спустя на московских балах играли польку «Девичье Поле», сочиненную в честь моих красоток-тетушек, веселившихся на Девичьем поле.

Мне кажется, что первые годы царствования Александра II были годами подъема и общего веселья в России и годами общего обожания доброго, милостивого Царя.

<Олсуфьевы в Риме>

27/14 января 1927 года

Да ведают потомки православных

Земли родной минувшую судьбу,

Своих царей великих поминают

За их труды, за славу, за добро —

А за грехи, за темные деянья

Спасителя смиренно умоляют.[50]

Примерно через год после коронации дедушка со всей семьей, кроме моего отца и дяди Алексея, поехали на зиму в Рим. Надо думать, что дедушка был в очень счастливой предсмертной поре жизни. Он был обласкан и возвеличен Царской семьей.

Дедушка был к этому очень чувствителен. Он любовно, как мужчина, благоговейно обожал Императрицу Марию Александровну. Это видно из сделанного им описания поездки его с Императрицей к Троице и в Ярославль. Записки эти не были изданы. Сохранились ли они в моих бумагах в Москве?

…Дедушка был в умиленном настроении в день этой поездки; он глубоко чувствует и проникновенно, высоко расценивает поклонение простого народа Императрице. Он противопоставляет простой народ образованному обществу с сочувствием к простому народу. Он счастлив интимной близостью к Императрице во время их общего Богомоленья. Он называет дни этой поездки счастливейшими в своей жизни. Он счастлив царскими милостями, он счастлив своей новой красавицей и богатой невесткой Анночкой, то есть моей матерью.

В Риме он с ней деятельно переписывается. В России в это время родится его первая внучка, моя старшая сестра Лиза. Дедушка в радости. Он заказывает в Риме образ в рост новорожденной внучки во имя Захарии и Елисаветы. Образ этот, украшенный серебряною красивою оправою из листьев на деньги, собранные в 1898 году после смерти Лизы служащими Никольскими, поставлен в церковь села Никольского Горушки. Служащие доверили мне сделать заказ. Они предложили надпись «Памяти гр. Елисаветы Адамовны Олсуфьевой от благодарных Никольских служащих». Мне почему-то тогда показалось слово «благодарные» немного унизительными (!), и я опустил это точное и вполне заслуженное моею сестрицею, ангелом доброты, выражение отношения к ней всех наших служащих и крестьян, детям, которым она, можно сказать, посвятила все труды своих последних лет жизни.

Дедушка прислал Лизе-сестре из Рима другой, маленький в итальянском вкусе, образок Благовещения, который, как я уже поминал, я положил через 40 лет в гроб Лизы, перед тем как его навеки закрыть.

Письма дедушки к моей матери дышат тихим, умильным счастьем. Он любит и гордится своею невесткою, он радуется своей внучке. Он пишет, что семья его очень довольна Римом, а ему и старушке няне Аграфене уже хочется в родную, дорогую Россию. Дедушка умер скоропостижно, возвращаясь с прогулки, от разрыва сердца. Он почувствовал себя дурно и его внесли в квартиру одного англичанина, где он и скончался[51].

Я думаю, по его настроению, что он жил в последние месяцы в таинственном предощущении близости своей кончины. Не могу не вспомнить много раз мною слышанного таинственного рассказа о каком-то крестике, простом, кипарисовом, который купил дедушка перед смертью. К сожалению, теперь не у кого спросить о подробностях, которые я позабыл. Но в главных чертах происшествие заключалось в следующем. Дедушка увидел во сне своего давно умершего воспитателя, глубоко им чтимого француза аббата Лимузена (?), весьма образованного человека, оставившего, видимо, глубокий след на душевном и умственном складе дедушки. Во сне Лимузен ему сказал, чтобы дедушка пошел куда-то и купил там деревянный кипарисовый крестик. Дедушка направился по указанию и увидал там такой именно крестик и купил его. Дедушка принял этот сон как предзнаменование своей близкой кончины.

Дедушка, как и отец мой, был глубокий семьянин. Он обожал своих добрых, милых, шумливых красоток-дочерей; он очень любил своего «розовенького» скромного Адама, моего отца. Он менее любил (и тот его менее любил) старшего своего сына Лелю, который был любимцем бабушки. Дедушку обожали его дочери, сестры, племянницы, невестка (моя мать), сестра ее тетя Леля Всеволожская и вообще родственники и домочадцы, для которых он всю жизнь был в хлопотах и которым оказывал всякие протекции. Однажды мой двоюродный дядя князь Константин Горчаков подвел своих дочерей у нас в доме к портрету дедушки и при мне сказал им: «Вот это был человек!».

Дедушка был глубокий русский, православный. Об этом свидетельствует его переписка с митрополитом Филаретом. Дедушка давно пользовался славою среди московского духовенства.

В 1877 году, когда семья наша из Парижа перебралась на жительство в Москву, и мы с братом Мишей, мальчики 17 и 15 лет, начали готовиться к поступлению в 6-й класс Поливановской гимназии, в числе других прекрасных учителей к нам был матерью приглашен законоучителем известный протоиерей (на Басманной) Петр Алексеевич Смирнов, в последствии настоятель Исаакиевского собора. Придя к нам на первый урок, он спросил нас, своих учеников, как мы родственники знаменитому Олсуфьеву? Нас этот эпитет удивил, и мы спросили, о ком он говорит. Отец Смирнов пояснил, что он имел в виду дедушку, к которому с таким почтением относился митрополит Филарет и всё московское духовенство, как истовому столпу православия.

После кончины дедушки семья его продолжала жить в Риме, а тело его отвезли в Россию и похоронили в Москве в Даниловом монастыре, приезжавшим для этого в Рим старший сын его дядя Алексей. Дедушку отпевал сам митрополит Филарет.

Чтобы быть семейным летописцем беспристрастным, чтобы не опускать и «грехов и темные деяния», хотя бы и извинительных по молодости и легкомыслию совершавшего их, упомяну о мною раз слышанном рассказе моей матери, что дядя Алексей между свинцовым гробом дедушки и деревянным ящиком, его окружавшим, умудрился провести, минуя таможни, запас бутылок какого-то дорогого вина. Передаю, что слышал.

Дядя Алексей потом стал искренно религиозным и церковным, хотя по-своему и свободомыслящим. Но в молодости он был гуляка, циник и неверующий. Дядя Алексей, с которым я был очень дружен, мне сам говорил, что его обратила к вере какая-то книжка одного католического аббата.

Семья Олсуфьевых осталась в Риме и скоро к ним приехали и мои родители с младенцем Лизой, общей любимицей, и нашей верной няней Федуловной. Жизнерадостность молодежи взяла свое, и жизнь семьи Олсуфьевых за границей потекла весело.

Письма тети Ольги к бабушке начинаются с того дня, когда она, невеста Александра Алексеевича Васильчикова, переехала с моею матерью и отцом в Париж, чтоб заказывать приданое, а остальная семья из Рима перебралась в Интерлакен. По рассказу Маши Васильчиковой отец ее в первый раз увидал ее мать у гроба дедушки и через несколько дней сделал ей предложение.

И.С. Тургенев посещал тогда семью Олсуфьевых в Риме; у нас в альбоме была маленькая фотография Тургенева того времени, и отец мне говорил, что они его знали. Но для молодой матери он опять, как и Толстой, и Тютчев, прошел тогда незамеченным. Мне кажется, что Ирина и генералы в «Дыме» могли быть отражением в творчестве Тургенева его знакомства с семьей Олсуфьевых. Хотя «генералы» очень карикатурны, но Ирина типична для многих «передовых» женщин того времени, в том числе и для моей матери, хотя в литературе прообразом Ирины многими считается Альбединская, рожд. Долгорукая, но, по словам детей Альбединской, Тургенев ее не встречал.

Письма тети из Парижа полны мелочными описаниями приданого и хлопот, связанных с покупками и заказами. Моя мать, которой было тогда 23 года, по-видимому, отдавалась с увлечением всем этим хлопотам. После свадьбы Васильчиковых, которая произошла в Париже 28-го июля 1858 года, молодые уехали в Германию, а все Олсуфьевы и мои родители уехали на осень в Аркашон, а оттуда в октябре они разъехались: бабушка с барышнями и маленьким 15-летним Сашей переехали на зиму в Ниццу, а мои родители проехали в Рим, где опять встретились с Васильчиковыми. В конце октября моя мать и отец, и Лиза поехали на лошадях в Анкону, оттуда морем в Триест, оттуда по железной дороге в Варшаву, а из Варшавы в карете в Москву.

<Семейная среда>

29 января [1927 года]

Когда пишешь свои воспоминания, то неизбежно сам становишься центром событий. Недавно я узнал новое для меня слово и, по-видимому, входящее в моду у новейших русских философов: эгоцентризм. Насколько я его понимаю, это слово обозначает субъективизм всех суждений человека, т. е. то свойство ума, когда человек на всё смотрит, всё оценивает под определенным углом своих воззрений. Если эгоизм в обычном словоупотреблении указывает на себялюбие в человеке и малую любовь к другим, то эгоцентризм оттеняет не любовь к своему телу и похотям его, но любовь к своим мыслям, принципам, взглядам и неспособность понять чужие мысли, чужие воззрения. Впрочем, слово это для меня еще мало понятное и я не нахожу этот новый термин особенно удачным. Обозначает ли он нетерпимость, фанатизм, педантизм, идеологичность?

Я здесь употреблю этот термин в моем собственном применении: всякий человек эгоцентрик в своих воспоминаниях; эгоцентризм в воспоминаниях неизбежен.

Переход от семейной хроники к личным воспоминаниям неизбежно связан с событием рождения пишущего. Это событие, важнейшее в моей жизни, произошло 2-го октября ст. ст. 1862 года в Петербурге. Мои личные воспоминания начинаются с конца 60-х годов прошлого столетия.

Мне хочется положить несколько общих штрихов, характеризующих ту семейную и классовую среду, в которой я появился на свет.

Все считают самым главным в воспитании период до 20-ти лет. Хотя и есть поговорка: век живи, век учись, но, несомненно, детство и отрочество, даже и юность больше всего определяют умственный и нравственный закал человека. Так вот, в семье Олсуфьевых мои тетушки, мой отец и его старший брат получили петербургско-николаевское воспитание, а моя мать получила московско-николаевское воспитание. А мой младший дядя Александр — смешанное петербургско-николаевское и московско-александровское воспитание.

Экономический материализм определяет историю человечества как развитие экономических интересов; идеалистическая школа придает первенствующее значение идеям. В истории государств, в истории классов, в истории семьи, в истории отдельного человека идеи имеют колоссальное значение. Один английский философ недавно написал, что если бы не появилось в 60-х годах учение Дарвина о борьбе за существование, не было бы и Великой войны 1914–1918 годов.

Так вот, «идеи» или, вернее, «новые идеи» в известные круги общества при Николае Павловиче не проникли. Великая княгиня Александра Иосифовна в старости лет как-то сказала при моей кузине Тане Олсуфьевой: «du temps de l'Empereur Nicolas, les idées restaient à la frontière» [во времена Императора Николая идеи оставались у границы]. Идеи, уже давно волновавшие западное общество, за русскую границу не переходили.

В таковой классовой и бытовой оторванности воспитывались дети моего дедушки Василия Дмитриевича. «Идей» не было, а были придворно-аристократические, служиво-дворянские, религиозно-бытовые, семейные традиции. Не рассуждая, не углубляясь в жизнь, бессознательно, без критики жили в известных рамках, катились по определенным рельсам жизни. И жили просто, цельно, весело. Толстой когда-то при мне говорил, что те эпохи истории наиболее счастливые, когда идеалы не расходятся с действительностью. Теперь относим к таким эпохам XVIII век (почему-то?).

Поколение моего отца и его сестер воспитывалось в условиях, когда идеалы не расходились с действительностью. Запросов не было, критика молчала, жили авторитетами: Церковь, Император, дворянские традиции.

Молодежь олсуфьевская, по правде сказать, была в большинстве не слишком умная, не слишком развитая, образованная; зато воспитанная в хороших семейных, нравственных религиозных правилах: красивая, здоровая, румяная, кровь с молоком — шумливо-крикливая, веселящаяся молодежь{18}. В этом роде кружок аристократической молодежи я наблюдал лет сорок спустя в 90-х годах в двух родственных мне семьях Мейендорфов. Конечно, изменилась эпоха, изменились и оттенки; но сущность была та же. Я бы ее определил: безыдейность и непосредственная жизнерадостность.

Всё весело, добро, мило, но ограниченно. Высших интересов нету: это толпа детей счастливых и веселящихся. Зато никаких мучительных раздвоений, никаких тревог совести, никаких преждевременных сомнений, никакой изломанности, никакого внутреннего яда, отравляющего иногда у иных лучшие дни и годы молодости. Масса человечества должна жить именно так бессознательно, по авторитетам, по традициям, чтобы быть счастливыми.

В весьма частой, почти изо дня в день оживленной переписке тети Васильчиковой с ее матерью, моей бабушкой из-за границы (из Парижа, из Рима, из Германии) — ни одного слова о политике, ни одного слова о литературе, ни одного слова критики быта, общественных отношений. В корреспонденции за 1861 год — ни одного слова о падении крепостного права: по-видимому, эта реформа скользнула по быту высшего дворянского круга, не затронувши существенных условий жизни.

Это не то что большевизм! Вот когда тряхнуло, так тряхнуло. В нашу большевицкую эпоху нельзя бессознательно жить: поневоле задумается и 18-летняя барышня и о политике, и о социологии и о религии, и о жизненной философии. Каково-то будет поколение, пережившее в отроческих и юношеских годах нашу революцию, т. е. родившиеся в первых годах XX века?

Я пишу не чувством сейчас, а умом. Излагаю откровенно свои мысли или даже полу-мысли, может быть и ошибочные.

<Мой отец в юности>

Олсуфьевы не были интеллектуальными семействами. Барышень воспитывали почтеннейшая г-жа Мингалева Екатерина Сергеевна, барон Фок и кое-какие учителя. Дядя Алексей и отец окончили Пажеский корпус, причем отец мой (скромных умственных дарований, гораздо менее даровитый, чем дядя Алексей) великолепно учился и записан на мраморную доску в Пажеском корпусе, а дядя Алексей гораздо хуже учился.

Скажу несколько слов о семьях моего отца и моей матери к эпохе моего рождения, то есть к началу 60-х годов, к эпохе так называемых Великих реформ. Дядя Алексей и отец мой вышли из Пажеского корпуса в офицеры лейб-гусарского полка. Дядя Алексей в 48 году принимал участие, хотя, кажется, весьма малое, т. е. не боевое, в Венгерской кампании 1849 года. Отец мой вышел в офицеры в 1850 или 51 году.

Был у меня в руках краткий дневник отца моего за эти года. Где он теперь? Он был у меня между бумагами в Никольском.

Отец мой был человек скромный, правдивый и душа у него была простая. Помню некоторые места из его дневника. Он просто, без негодования (ныне обязательного), рассказывает, как он присутствовал в манеже при наказании (шпицрутенами) солдата. Он просто рассказывает о своем сватовстве с моей матерью. Он рассказывает, как в первую ночь после свадьбы, прежде чем ложиться спать, он и мать моя помолились вместе перед образом. Он говорит, как всех поразила смерть Императора Николая. Не помню, в каких выражениях, но мысль та, что все были глубоко огорчены, как при утрате великого Государя. При воцарении Императора Александра II отец мой, которому тогда было 22 года, пожалован был флигель-адъютантом к Государю.

В том же 1855 году отец мой командирован был в Севастополь. От Москвы туда и обратно ехал на перекладных. Между Москвой и Петербургом он ехал уже по железной дороге. Сопровождал отца его тогдашний камердинер, а потом управляющий Никольским много-много лет до самой своей смерти его верный слуга из олсуфьевских села Ершово крепостных Павел Афанасьевич Подъячев. Павел Афанасьевич всегда гордился своим путешествием с отцом в Севастополь.

В Севастополе главнокомандующим был тогда князь Михаил Дмитриевич Горчаков, двоюродный дядя будущей жены моего отца, моей матери. В Севастополе отец пробыл недолго, но помнится из его рассказов, побывал он и на Малаховом кургане. Вскоре он был командирован обратно с донесением к Государю. За Севастополь отец имел серебряную медаль на Георгиевской ленте.

В Севастополе моего отца видел гр. Л.Н. Толстой: он ему вспоминался как хорошенький, «розовенький», чистенький гвардейский офицер, флигель-адъютант. Толстой был боевой, армейский офицер артиллерист. Отношение его к отцу не могло быть очень сочувственное. Папа вспоминал о Толстом смутно, как о неприятном по характеру бретере, артиллерийском офицере. Впрочем, уже в Севастополе Толстой был популярен своими двумя знаменитыми стихотворениями-песнями («Как 8-го сентября»)[52].

Интересно в смысле того, как рано молодежь тогда начинала жить, какую роль уже играли при дворе самые молодые люди, что отец мой по возвращении в Петербург не только был немедленно принят самим Государем, но и объехал обеих Императриц и всех великих княгинь с докладом о Севастополе. В истории Севастопольской войны (Богдановича)[53] приводится письмо Государя Горчакову, где Государь пишет, что, по словам (мнению) флигель-адъютанта Олсуфьева, Селенгинский и Камчатский люнеты могут еще продержаться некоторое время, то есть мнение 23-летнего мальчика, моего отца, Государь выставляет главнокомандующему в подтверждение исполнимости его, Государя, желаний о стойкой защите Севастополя.

В начале осени 1885 года, то есть 30 лет спустя, когда мне было 22 года, а отцу 52 года, при поездке нашей в Крым мы, отец, сестра Лиза, которой было 27 лет, и брат Миша, которому было 24 года, осматривали подробно Севастополь в южную сторону бастиона и северную, и Братское кладбище. Нас возил на военном катере с большими онёрами[54] некий генерал Донауров, старый знакомый отца, тогда командовавший чем-то в Севастополе, сочинитель известных романсов. Помню, что отец и мы, молодежь, были трогательно, до слез патриотически настроены при осмотре Севастополя. Рассказы о Севастополе, как и о 12-м годе, были какими-то священными во времена моего детства и юности.

<Литератор Подъячев>

Я упомянул о спутнике отца в Севастополь — его камердинере, потом управляющем Павле Афанасьевиче Подъячеве. Когда я читал про Алпатыча в «Войне и мире», я всегда вспоминал Павла Афанасьевича. Мы и детьми и взрослыми всегда звали его по имени-отчеству, как и все в Никольском. Отец всегда звал его «Павел-ты».

Это был высокий, бритый, сухой, с быстрой походкой дворовый человек. Павел Афанасьевич был деятельный, несколько мрачный, суровый человек. Наш старый кучер Арсений из обольяниновских дворовых, пьяница и по-своему философ, не любил Павла Афанасьевича и говаривал мне, что если бы Павел Афанасьевич управлял имением при крепостном праве, то он многих бы людей со свету сжил. Павел Афанасьевич всегда ходил по воскресеньям в церковь и всегда сосредоточенно и степенно стаивал на одном и том же облюбованном им месте в храме. Внешне он не проявлял своей молитвы: не крестился и поклонов не клал, но в храме Божьем он как бы службу исполнял сухо и сурово. Жена его была, Анна Игнатьевна, тоже из олсуфьевских крепостных. Она была глупая, малоразвитая женщина. Напротив того, муж ее любил читать преимущественно исторические журналы, «Русскую старину» и т. п.

Павел Афанасьевич был умный человек, малообщительный, с прогрессивными взглядами на людей и с какой-то своей затаенной философией. У него было трое детей: старший сын Афон, дочь Анна и младший сын Сементий.

В начале 70-х годов, когда мне было лет десять, когда к нам был приглашен уже воспитателем естественник университета Федор Андреевич Торопыгин, когда моя мать уже была охвачена новыми демократическими прогрессивными веяниями, из Никольского в Петербург к нам были взяты два мальчика на обучение в гимназии сын дьякона, любимца моей матери, Вася Доброклонский и Афон Подъячев. И дядя Саша, и Торопыгин, и мамá, и офицер-артиллерист, товарищ дяди, Щербинский, с увлечением занялись «образованием» этих мальчиков. Но из этой затеи ничего не вышло. Учились они плохо и поведения оказались весьма предосудительного, в особенности страшный шалун и даже воришка Афон. Несмотря на все заботы и старания об них, скоро пришлось их обоих отправить из столицы к своим родителям.

Как ни строг был Павел Афанасьевич к своим детям, как ни порол он их жестоко, ничего из них путного не вышло. Бедный «Афошка» нигде не кончил курса, стал пьяницей, страстным охотником и совсем непутевым малым. В зрелых годах я его помнил на клиросе певчим, отличным звонарем в колокола и с провалившимся носом.

Но еще непутевее был и совсем считался дураком младший сын Павла Афанасьевича Сементий. Он и физически был каким-то полу-уродом: худой, высокий с маленькими глазками, некрасивый, со странною формою несколько уродливого черепа. Сколько его не пробовали учить, ничего из него не выходило. Подросши, он стал пьянствовать, как и брат, запоем. Пропивал все, что ему попадалось под руку из домашних вещей, никогда ни на каком месте не мог ужиться, ни до какого дела себя не довел, неоднократно замечаем был в воровстве.

На него все смотрели в округе как на самого последнего человека. Потом он сошелся с какой-то очень невзрачной крестьянкой или дворовой из соседнего села, прижил с нею детей, кажется, женился на ней и стал проживать с женой и несчастной старой девой, сестрою своей Анной Павловной, в соседних с Никольским «двориках» на небольшом участке земли десятин 10–15, доставшимся Сементию, кажется, за женою.

Но нет пророка в своем отечестве. Понемногу стали доходить слухи, что Сементий где-то пописывает в какой-то журнальчик, вроде «Будильника». Над этим все смеялись. Какой писатель может быть Сементий? Потом мать его Анна Игнатьевна стала говорить не без гордости, что ее Сема стал получать порядочные деньги за писательство и кабы он не пропивал их тотчас же, то жил бы он хорошо. Потом стали его рассказы печататься в толстых журналах. У нас все не хотели верить и мало кто читал эти рассказы. Потом показались в газетах публикации «Полное собрание сочинений Подъячева»!!! Тогда уже нельзя было не поверить: у нас под боком из всеми отверженного пьяницы, бездельника, распутника и вора, незаметно для близких образовался более или менее «великий писатель».

Я много-мало, сам прочел страниц 20–30 из Подъячева. Я не составил себе своего суждения об его писательском таланте. По тем отрывкам, которые я читал, Подъячев, вероятно, принадлежал к «подмаксимовцам» то есть к школе Максима Горького. Он, конечно, безпринципно-цинично учительного направления. Толкаясь всю жизнь по пьяному делу, странствуя, наблюдая, он усвоил приемы, манеру, язык, направление, принятые в современных ему беллетристических журналах. Думаю, что он писатель-фотограф. Талант его это маленький портативный кодак, которым он навострился делать моментальные снимки с таких людей и с таких положений, которые не всякому «приличному» человеку удастся видеть и наблюдать. Таковы мои предположения. А мне бы очень хотелось прочесть все сочинения нашего непризнанного у себя в отечестве писателя села Никольского-Обольянинова, Горушки то ж.

Для меня карьера и слава Сементия представляет загадку, ибо, как бы я или вы не относились к таланту Подъячева, он, несомненно, сделал блестящую карьеру, которая, не будь он пьяница, дала бы ему возможность собрать немалые деньги; приобрел бы он и «славу». Вот и объясните себе эту загадку.

Или прав Толстой, когда, как мне казалось, в шутку говаривал, что всякий может стать писателем, только начните писать, совершенствуетесь и станете хорошим писателем. Никаких специальных талантов нет. Наполеон, если бы занялся писательством, стал бы великим писателем, и наоборот, великий писатель мог бы стать полководцем. Так говаривал Л.Н. Толстой. О Подъячеве теперь уже говорят и И.Ф. Наживин[55] и сам Горький как о достойном коллеге. В одной из своих брошюрок о русской революции Наживин, говоря о переломе в настроении русской интеллигенции, и обращении ее к религии, ссылается на Подъячева, который собирается поступить в монахи. Познакомившись с Наживиным по беженству из Новороссийска в Белград (в 1920 г.) и прочтя эту фразу в его брошюре, я должен сознаться, не мог удержаться от смеху и пояснил Наживину, как на родине Подъячева к нему все относились. Что там не удивились бы, если бы он в пьянстве куда угодно поступил бы.

Недавно, в январе 1924 года, я прочел из «советских» газет, что Подъячев считается у большевиков одним из знаменитостей русской литературы, что не мешает бедному старому «Сементию лежать без средств, покинутым всеми в больнице»[56].

Вторая тетрадь

Освобождение крестьян

1 февраля н. ст. 1923 года «Klein Wartenstein» bei Gloggnitz Nieder Oesterreih [«Кляйн-Вартенштайн» близ Глогница, Нижняя Австрия] Имение кузины Маши Васильчиковой{19}

Какую службу нес мой отец с женитьбы (10 окт. 1856 г.) по время моего рождения (2 окт. 1862 г.) — не отдаю себе хорошо отчета. Я полагаю, что он просто был в свите и не нес никаких прямых обязанностей. Надо думать, он был занят разделом имения после смерти дедушки с братьями и выделом сестер, (каждая из них получила 150 тыс. рублей в приданое, кроме, конечно, вещей и брильянтов), разделом имения моей матери с ее сестрой Еленой Михайловной Всеволожской и принятием этих имений в свое заведывание. Мать моя по разделу с сестрой получила в разных губерниях 18 тыс. десятин земли. Главное имение ее было саратовское село Ахмет и деревня Студенка на Волге в 60 верстах ниже Саратова[57], около 10 тыс. десятин и деревня Бобровка в [Камышинском] уезде, потом проданное. Имение это, жалованное Императором Павлом grand-oncle'ю [двоюродному деду] моей матери Петру Хрисанфовичу Обольянинову. Императором Павлом было пожаловано Обольянинову думаю, до 40 тыс. десятин земли в Саратовской губернии. Треть досталась моей матери, треть сестре ее и треть отошла в другую линию сестры Петра Хрисанфовича, замужем за Симоновым.

Племянник П.Х. Обольянинова Симонов (Александр) был женат на Кожиной, которую старухой я еще помню в детстве, у них был дом на Большой Никитской против Большого Вознесения, рядом с пожарной частью. У старухи Симоновой были две дочери: Екатерина Прещенцова и Наталия Александровна Чебышева, троюродная сестра моей матери. Бабушка их по матери Кожина была сестрою знаменитого министра двора светлейшего князя Петра Михайловича Волконского. Как мать моя дорожила своим родством и старалась поддерживать свои отношения со своим родным дядей канцлером князем А.М. Горчаковым, так тетушка Прешенцева любила при случае помянуть, что ее grand-oncle был князь Петр Михайлович Волконский. Таким образом, троюродные тетушки мои Прешенцева и Чебышева приходились троюродными сестрами всех светлейших Волконских — Петру Григорьевичу, Елизавете Григорьевне и другим. Но, кажется, отношения их богатых, но провинциальных московских кузин с блестящими и, надо сказать, высококультурными Волконскими мало поддерживались. Впрочем, умная тетушка наша Екатерина Александровна Прешенцева была дружна с прекрасной Еленой Сергеевной Рахмановой, рожденной Волконской.

Кроме саратовских имений у моей матери были имения в Псковской губ. (с. Купели, с. Котельня и другие). Некоторые из них, по-видимому, перешли к Обольяниновым из рода Философовых. Известный адмирал, Андреевский кавалер Философов как-то был нам родственник — кажется, прапрабабушка моя Обольянинова была сестрой адмирала (?)[58]. Затем — подмосковное наше родное и милое Никольское-Обольяниново, которое я признаю своею родиной по длительным впечатлениям раннего детства и всех периодов моей жизни, и еще у них было подмосковное Головино, потом проданное. В детстве моя мать жила больше в Головине, чем в Никольском.

Здесь будет, кстати сказать, что все крестьяне, принадлежавшие моей матери, после освобождения пошли на выкуп и получили все свои земли даром, ибо мать отказалась от выкупных платежей. Это было уже сделано в конце 60-х годов, на моей памяти, — несомненно, под влиянием либерально-демократических течений, которые уже захватили мою мать. Я помню, как в Петербург приезжали к моей матери выборные от псковских имений благодарить за пожертвованную землю. Это в то время считалось поступком левого направления и, конечно, осуждалось консервативными кругами. В какой-то книжке о крестьянском хозяйстве, значительно позже вышедшей, упоминалось о крестьянах графине Олсуфьевой, получивших земли даром, в том смысле, что дар этот не пошел им впрок и что крестьяне деревень моей матери будто бы спились и хозяйство у них пошло хуже даже, чем у соседей.

Чтобы быть беспристрастным и правдивым, расскажу и о происшествиях в саратовском имении моей матери селе Ахмете, связанных с освобождением крестьян. Там от владельцев распоряжались, если не ошибаюсь, наш семейный друг и заведующий делами тети Лели Всеволожской Павел Николаевич Сальков, бывший правовед, и мировой посредник Александр Александрович Певцов. В Ахмете владельцы настаивали, чтобы крестьяне шли на выкуп и получали большой надел. Крестьяне не хотели выкупа и предпочитали так называемый сиротский надел по три четверти десятины за ревизскую душу. В Ахмете были какие-то беспорядки или вернее пассивное упорство крестьян. Но почему-то были вызваны солдаты, и мужичков порядочное количество посекли. Не слыхал, чтобы было какое-либо жестокое наказание, ибо всегда после об этом слыхал и от управляющих и от самих крестьян Ахметы рассказы в тоне скорее юмористическом. Крестьяне, однако, отстояли свою позицию, конечно же, к своей выгоде и получили даровой сиротский надел.

Не раз потом слышал об этом сожаления от крестьян и разговоры в таком роде: «мало стариков тогда пороли, вишь, какую глупость для нас устроили, вместо полного получили сиротский надел». Вероятно, у крестьян уже тогда были слухи, что и без выкупа они получат землю даром.

Все наши крестьяне, как олсуфьевские, уже задолго до эмансипации были на оброке, а не на барщине. Для саратовских крестьян, таким образом, освобождение более почувствовалось в смысле экономического ущерба отнятия от них земли, чем в смысле выгоды получения гражданской свободы. 30–40 лет спустя после освобождения я часто слышал от ахметстких крестьян воспоминания об этом событии в тоне упрека: «с тех пор как вся земля от нас отошла».

Спрашивая себя, как могла моя гуманная, прогрессивная, либеральная мать допустить, чтобы была экзекуция в ее имении, я отвечаю себе так, что в то время, в самом начале 60-х годов, совсем молодая женщина (ей было тогда 26–27 лет) была еще в своей первоначальной полосе счастливой жены и матери четверых маленьких детей, красивой и блестящей светской дамой традиционно-консервативного круга понятий и взглядов. «Идеи» и «направления» еще не появились на жизненной сцене нашей семьи.

Кроме того, несомненно, мать моя тогда, еще меньше чем после, интересовалась хозяйством, и все эти дела материального устроения тогда всецело предоставила своему мужу, т. е. моему отцу. Отец же мой и по воспитанию своему и так сказать по природе своей всегда был консервативного, умеренного склада мыслей, меньше всего был «народником» в смысле идеализации русского крестьянства, никогда не умел, да и не любил «возиться» с мужиками, и всегда относился к ним с большой критикой, даже со значительным пренебрежением. Он был совсем не жаден, очень бескорыстен, но был убежденный хозяин-собственник. Он до старости любил агрономию и деревню, целые дни проводил в поле на работах, но всегда возмущался русским мужицким «коммунизмом» — т. е. распущенностью, потравам, ломанием изгородей и вообще мужицким неуважением к «чужой» собственности.

Однако крестьяне московские по всей далекой округе глубоко уважали отца за его молчаливую скромность, за его наружную строгость, за его горячую, неустанную любовь к земледелию, лесоводству и вообще к сельскому хозяйству, за его личное трудолюбие в этом деле. Мужиков поражало, что он любил иногда, например, в риге сам брать метлу и подметать зерно, а главное — любили и уважали его за его суровую (на вид) прямоту и бесхитростную правду и простоту душевную. Деревенский наш священник на погребении 68-летнего отца моего оттенил в своем слове две черты отца: его скромность во мнении о себе и его простоту душевную. Батюшка применил к покойнику текст: «се воистину был израильтянин, в нем не было никакого лукавства».

Служба отца

Так вот, отец в ту почти еще николаевскую, военно-казарменную для него эпоху был, конечно, не либеральных воззрений. Посылаемый не раз в эти годы своей службы в свите по рекрутским наборам в разные губернские города, где он, кажется, очень был фетируем[59] местным обществом и веселился (Кострома), после эмансипации был послан в западные польские губернии для введения уставных грамот.

Я почти никогда не слыхал об этом рассказов отца, тем более матери, которой были бы особенно болезненны такие рассказы по ее направлению. Но в этих губерниях были какие-то беспорядки и приходилось немало наказывать крестьян. Отец, помню, говорил, что он предоставлял это дело какому-то своему помощнику из армейских полковников или из полицейских, не умею сказать. Отец говорил, за эти наказания он попал в герценский «Колокол». В издании Сытина к юбилею 50-летия освобождения я тоже встретил имя отца с осуждением за порки.

Не берусь судить, как было дело. Знаю, что отец вообще не умел разбираться с мужиками; вообще человек терпеливый и добросовестный, он мне сам признавался, что никогда у него не хватало терпения говорить с мужиками про их мужицкие дела и проекты. Совершенно допускаю, что отец и в этом порученном ему деле доверился (как всегда доверялся он управляющим) окружающей его свите, которая, возможно, была и груба и даже жестока к мужикам. Чтоб судить дело, надо знать его близко и не решать его по журнально-либеральному трафарету. Может быть, пороли в меру следуемого. Помнится, что отец получил благодарность Государя Александра II за командировку, благодарность Царя-Освободителя крестьян.

К началу 60-х годов прошлого столетия, ко времени, когда я появляюсь на свет в Петербурге по Фонтанке в доме номер 14 против Инженерного замка, положение нашей семьи было таково. Отец мой никакой определенно должности не занимал, был флигель-адъютантом и имел уже чин полковника. Он часто бывал в отпусках по командировкам.

Мать моя была молодая красивая женщина, любившая свет, двор, туалеты и выезды. Детьми своими маленькими она немного занималась. Мы предоставлены были нашим любимым нянюшкам и гувернантке старших, Марии Антоновне Монастье [Monastier][60]. Мать моя еще невестой получила шифр фрейлины двух Императриц. Императрица Мария Александровна глубоко чтила память дедушки и очень милостива была к семье Олсуфьевых. Отец мой, скромный, добросовестный в службе, был любим Императором Александром II гораздо более, чем старший брат его Алексей, который был адъютантом великого князя Николая Николаевича.

Бабушка, ее дочери, дядя Алексей занимали все этажи дома Олсуфьевых. Из родственников моей матери большинство жило в Москве, но в Петербурге зато был блестящий дядюшка министр Горчаков и двое его сыновей Миша и Костя. Костя знаменитый красавец. Старый Горчаков благоволил к своей красивой и умной племяннице, и мамá довольно часто к нему езжала. Отец мой рассказывал, что у старика Горчакова, когда они встречались в свете, только и были для отца слова: «que la femme est jolie» [как эта женщина мила], что, в конце концов, надоедало моему отцу.

У моей матери, несомненно, создалось прекрасное положение и при дворе и петербургском высшем обществе. Она рано получила в свое заведывание патриотическое училище и эта деятельность патриотического общества[61] ее увлекала. После моего рождения у матери через год была еще дочь Мария, которая умерла в младенческом возрасте. После у нее не было детей и мать моя более не была обременена беременностью, и могла свободнее отдаваться светским удовольствиям.

У матери были следующие дети: 1) Лиза родилась 1-го ноября 1858 г., † 1898 г., 2) Вася родился 25 марта 1859 г., † 3 июня 1875 г., 3) Миша родился 25 сентября 1860 г., † 28 марта 1918 г., наконец, я, Митя, родился 2-го октября 1862 г. и после меня шестинедельная девочка, младенец Мария.

Ко времени моего рождения в петербургском нашем доме жили все Олсуфьевы и приехали из-за границы Васильчиковы.

Маша Васильчикова, моя нынешняя хозяйка, помнит, ей было три с половиной года, когда она приехала к нам в дом на Фонтанке и как она испугалась чучела медведя, стоявшего в передней. Она помнит самые мои крестины, которые она наблюдала, стоя на столе. Крестными моими были дядя Алексей и тетя Ольга Васильчикова. В своей переписке с бабушкой тетя Ольга отмечает мое рождение следующими строками: «3-го октября приехали в Петербург и на станции нас встретили».

<«Весна» Александра II>

Прежде, чем перейти к моим первым детским воспоминаниям, остановлюсь немного еще на так сказать историческом (для меня) периоде нашей семьи, но о котором я слышал самые живые рассказы.

Я уже сказал, что мне представляется, что начало 60-х годов, то есть начало царствования Александра II, совпавшее с освобождением крестьян и другими либеральными реформами, было одно из самых «веселых» эпох в России. Как ни уважали [люди] консервативного круга Императора Николая, не могли и они не почувствовать облегчения, когда его сменил молодой, добрый Александр II. Как не опошлено это слово на нашем журнальном жаргоне с легкой руки Суворина, который провозгласил «весну» в 1904 году с образованием министерства князя Святополк-Мирского, но оно, я полагаю, лучше всего определяет то настроение, которое охватило все слои русского общества и народа при вступлении на престол Императора Александра I и Императора Александра II.

Общая радость среди дворянства и общее обожание юного Императора Александра I после свержения деспотизма полусумасшедшего Павла, — слишком известный факт, подтвержденный всеми свидетельствами современников. Вспомним хотя бы первые части «Войны и Мира» Толстого.

Нечто подобное было и в начале царствования Александра II. Всеобщее благоговение перед монархом, всеобщая радость по поводу какой-то новой счастливой эры для России. Пусть читатель моих записок, если таковой найдется, не подумает, что я прикладываю к эпохе трафаретную либеральную марку: если эпоха реформ — значит счастливая эпоха; эпоха реакции — значит несчастная эпоха. Я делаю просто вывод из воспоминаний, рассказов, наблюдений.

Можно было бы подумать, что в 60-х годах дворянство, обездоленное реформою 19 февраля, приуныло, а крестьянство возрадовалось. Нет, дворянство-то именно и веселилось в эту эпоху. Говорят, что дворянство будто проедало и проживало выкупные платежи. Я не отрицаю и этой причины веселья в жизни средних провинциальных кругов дворянства, но, конечно, не это обстоятельство было решающим в смысле веселья и жизнерадостности. Известно вообще малое впечатление, произведенное на народ и, в особенности на городское население манифестом об освобождении. Это событие обрадовало и развеселило, может быть, больше образованные классы, чем низшие. Мне кажется, что люди преувеличивают, когда кладут такую черту между Россией до 19 февраля 1861 года и после.

Я берусь утверждать только одно, что на быт богатого дворянства, на быт аристократического круга эта реформа мало отразилась, мало оказало непосредственной перемены или даже вовсе не произвело таковой. Я уже упоминал, что в ежедневной почти переписке бабушки моей Олсуфьевой с замужнею дочерью Васильчиковой за 1861 год совсем не упоминается об этой реформе.

У большинства аристократии крестьяне были на оброке, а дворовые, как жили в домах как крепостные, так и остались жить как свободные. Обращения, привычки, отношения остались те же.

Я родился в «свободной» России. Но я в детстве застал еще картину и обстановку крепостного быта в деревне. Постепенно он стал видоизменяться. Много после я слыхал, как в Саратове жилось дворянству весело в 60-х годах.

По бесконечным рассказам, слышанным в детстве, годом особого веселья в нашей семье и в нашем подмосковном Никольском был 1864-й, год окончания дядею Сашею Московского университета. В Никольское съехалось на житье к концу лета много родни и знакомых. Было много молодежи. Возраст веселящихся был от 20 до 30 лет.

Устраивались прогулки в экипажах по вечерам и даже ночные. 30 августа в день именин дяди Саши дан был блестящий фейерверк[62]. В большой зале даже устроена была сцена и давались домашние спектакли по-французски и по-русски.

Управляющим Никольского был почтенный старик из бедных дворян и бывших военных Дмитрий Иванович Стафопуло. Я помню этого доброго скромного старичка, ходившего всегда в казакине и военной фуражке и курившего из трубки жуков табак[63], запах которого мне так нравился в детстве. Носовые платки у него всегда были красные. И жуков табак и цветные платки я всегда помню только у него. Дмитрий Иванович исполнял во французской пьесе какую-то выходящую роль и ему, ни слова не знавшему по-французски, приходилось сказать только два слова «Voici les scélérats!» [Вот эти злодеи!]. Его выучили этим словам в русской переделке: «Василья Столяра!».

Назову по памяти, уже смутной, некоторых из гостей, живших тогда в Никольском: дядя Саша и его друг и товарищ по университету Ванечка Лебедев; тетя Леля Всеволожская с мужем Владимиром Александровичем[64] и шурином Иваном Александровичем, в последствии директором Императорского (Эрмитажного) театра[65]; наш дальний родственник Grégoire Cantacuzene [Григорий Кантакузен][66], прозванный нами, детьми, «лошадка», потому что он любил нас, детей, таскать на плечах. Впоследствии он был секретарем посольства в Париже при князе Орлове[67], женат на рано умершей свояченице «Боби» Бобринского гр. Шуваловой[68]. Дочь его вышла замуж за Балашева, известного депутата-националиста Государственной Думы[69].

Кто еще был, я не знаю, но, может быть, была бабушка с незамужними дочерьми Дашею и Машею. Помнится по рассказам, было много аристократической петербургской молодежи; был близкий друг отца Кавелин, и слава о веселье этого года надолго осталась в рассказах Никольских жителей. Помню рассказ нашего друга дьякона Александра Михайловича, как компанию на прогулке настигла ночь и непроглядная тьма, как Елена Михайловна Всеволожская, сестра матери, испугалась и кричала на всю деревню: «десять фонарей по пять рублей за фонарь».

Такая барская расточительность поражала воображение обывателей и служилых в их глазах и в наших детских, к славе истинного старинного братства. Барин-аристократ по понятиям русских людей должен быть щедрый.

Боже! О стольких хочется вспомнить, и не знаешь, что, когда и где поместить в воспоминаниях. Да и зачем, спросят многие, да и сам я себя часто спрашиваю. Но я уже решил писать воспоминания, и к этим сомнениям не буду возвращаться.

Ожидаемый приезд Императрицы

Также к этой эпохе относится эпизод, очень поднявший славу нашего Никольского в глазах его жителей и всей округи, эпизод, о котором я слыхал бесконечные рассказы и от дворовых и от духовенства. Расскажу его вкратце уже не в легендарном, а, так сказать, в историческом освещении Императрицы Марии Александровны.

Императрица Мария Александровна, всегда глубокая по своим чувствам и стремлениям, возымела одно время желание к уединенной жизни в простой помещичьей обстановке среди русского народа. Сохранив в себе чувство глубокой привязанности к моему покойному деду, пестуну Государыни в православии и вообще в русских народных чувствах, Императрица пожелала купить или только нанять по летам имение дедушки Звенигородского уезда село Ершово. Владельцем Ершова была бабушка Мария Алексеевна.

Что-то помешало ей осуществить столь лестное для нашей семьи желание Государыни и отец мой по соглашению с бабушкой предложил Императрице вместо Ершова гораздо более красивое и по положению и по великолепному парку наше Никольское. (Маша Васильчикова говорит, что бабушка и слышать не хотела о продаже или уступке кому-нибудь Ершова, даже тетя Ольга не согласилась уступить Ершово).

Со стороны Государыни последовало согласие, и вот закипела в Никольском работа по приведению дома и флигелей к приему Императрицы и ее небольшой свиты. Эпизод этот относится, вероятно, к 1862 или к 1863 году. Работа была поручена Московскому Придворному ведомству, во главе которого тогда стоял обер-гофмаршал князь Николай Иванович Трубецкой, который и приезжал для этого в село Никольское. Дом найден был в полном порядке, готовым принять Императрицу. В нем произвели только одну перемену, о которой после в нашей семье всегда сожалели с горечью и за которую упрекали князя Трубецкого.

Дом села Никольского, построенный в 40-х годах прадедом бывшего генерального прокурора (А.А. Обольянинов, † 1842 г.) сохранил, до последнего времени (лето 1918 г.) великолепные расписные потолки в парадных комнатах. Потолки эти признавались знатоками русской архитектуры настолько интересными, что известный архитектор Академии искусств командировал в 1915 или в 1916 году в Никольское своего помощника, который немало дней потратил, чтобы с точностью скопировать рисунок потолка в большой гостиной с тем, чтобы с точностью воспроизвести такой же потолок в имении Харитоненко (Олив) в Малороссии[70]. Такой прекрасный потолок был и в большом зале нашего дома. И вот, не знаю, показался ли он недостаточно свежим князю Николаю Ивановичу, но по его распоряжению он был закрашен простой белой известкой.

Правый, боковой от дома флигель был внутри подновлен для помещения обер-гофмейстера Императрицы графа Андрея Шувалова (отца послов)[71]. С тех пор за этим флигелем так у нас и удержалось название «Шуваловский». Вот и все переделки, которые придворное ведомство сочло нужным сделать в нашем милом красивом, глубоко нами всегда любимом, поэтичном Никольском.

Интересен еще эпизод, связанный с ожиданием на жительство в Никольское Императрицы Марии Александровны. Около самого Никольского у дома в саду живописно расположена каменная церковь, выстроенная в 1796 году прежним владельцем Никольского гвардии полковником [Петром Михайловичем] Власьевым и отделанная внутри Обольяниновым в стиле иконостасов Кваренги. Такой же иконостас был сделан Обольяниновым в его имении Тверской губернии селе Талошне, перешедшем потом Всеволожским и Татариновым. Иконостас наш очень похож на иконостас Пантелеймоновской церкви в Петербурге. Церковь Никольская была внутри очень изящная и содержалась отцом моим в прекрасном виде[72].

В церковном причте тогда у нас находился совершенно молодой, только что посвященный, стройный мужественный красавец дьякон Александр Михайлович Доброклонский. Умный, приятный, веселый, он имел чудный бархатистый могучий бас. Неуверенный в молодом малоопытном дьяконе, митрополит Филарет озаботился, чтобы причту не ударить лицом в грязь в Высочайшем присутствии, вызвать дьякона Доброклонского на испытание.

Отец дьякон в продолжение многих лет друг нашей семьи и моей матери, с которой он вел долголетнюю переписку, всегда с гордостью рассказывал, что знаменитый Владыка им остался доволен и отпустил с похвалой, сделав только одно замечание, что голос не надо расходовать во всю силу, чтобы всегда чувствовался в нем еще запас. Не забыто было указание, что царственным особам кадят «трижды по трижды». Вот и всё, что в памяти у меня осталось о готовившемся пребывании Императрицы в Никольском.

Приезд Императрицы не состоялся. Отец объяснил мне это интригами придворных, в частности [Андрея] Шувалова, не желавшего ехать в имение Олсуфьевых. Через год стремление Императрицы осуществилось покупкой Ильинского[73].

Но повесть о готовившемся долго на все лады повторялась в рассказах дворянства и духовенства и способствовало местной славе нашего Никольского.

Третья тетрадь

<События 60-х годов>

На старости я сызнова живу,

Минувшее проходит предо мною.

А. Пушкин, Пимен [ «Борис Годунов»]

Что слышали мы и узнали, и отцы наши рассказали нам, не скроем от детей наших,. чтобы и они в свое время возвещали своим детям.

Псалом 77, ст. 3, 4 и 6.

История умственного и общественного развития в России едва ли может быть вполне понята без частной истории семей, без оценки той системы участия <…>, которое в нашей личной и общественной судьбе приходится на долю семьи и быта.

И. Аксаков, Биография Тютчева

5 февраля н. ст. 1923 года у Маши Васильчиковой{20}

Бабушка с дочерьми вернулась из-за границы в Россию в 1860 года осенью и поселилась в своем доме на Девичье поле в ноябре 1860 года. Олсуфьевы по зимам жили в Москве с 1860 по 1864 год, т. е. когда дядя Саша учился в университете. По летам они жили в Ершове, но уезжали за это время и за границу. Во второй свой приезд в Москву в мае 1862 года они уже поселились в доме Василия Александровича Олсуфьева на Девичьем Поле. Собственный дом их был уже продан. А с 1-го ноября 1863 года они живут в доме Сухово-Кобылина где-то на Пресне. В этот период барышни очень веселились в Москве. В Москве же вышла замуж тетя Алина за блестящего жениха и богача Николая Николаевича Зубова. Тетю Алину сестры в шутку почему-то звали «Михайла Иванычем». За это время вышла замуж в Москве и моя тетка Елена Михайловна Обольянинова за Владимира Александровича Всеволожского.

В мае 64 года и наша семья приезжает к ним в Москву. Мне полтора года и тетя Даша пишет, что я маленький и начинаю всё говорить, но по-своему, например, вместо тетя — котя. Мы не раз ездили к ним и в Москву и в Ершово. Летом 1863 года мамá со всеми детьми и с Марией Антоновной Монастье в Ершово. Там же тетя Алина Зубова с мужем и детьми; там же дядя Саша и Ванечка Лебедев. Мама привезла свою пару лошадей. Там же гостят тетя Леля Всеволожская с мужем и детьми. Осенью 63 года и бабушка, и тетка — все будут к нам в Никольское на несколько дней.

Весною 63 года барышни, тетя Даша и Маша, катаются верхом в Петровском парке кавалькадой. Их знакомая молодежь: двое Талызиных, Варенька Дубовицкая, Пашенька Хилкова, Мария Мясоедова (гр. С...), Варенька Перфильева, Лидия Менде (?), Наташа Олсуфьева (?), Софи Куравьева. Тучков (Алекс. Павлович), Трубецкой, Ермолов, Мари и Алекс Миклашевские.

Теперь передаю главные события в нашей семье в 60-х годах.

Дядя Саша в 1864 году кончает Московский университет и математический факультет. В 1865 году он отбывает первым в лагерь в Красном Селе артиллеристом гвардейской конной артиллерии юнкером; потом он готовится к офицерскому экзамену. В 1870 году (?) он назначается адъютантом к Цесаревичу Александру Александровичу.

Осенью 1863 года дядя Алексей принимает один из армейских кавалерийских полков. В 1865 и в 1866 годы отец мой командует Ростовским пехотным полком в Москве, а мы живем в Петербурге. Скоро он его сдает и переходит в Петербург.

Какие же наши родственники и близкие семьи нашей семьи до 1866 года, когда я начал себя помнить?

1) Дом бабушки, 2) семья тетки Васильчиковой, 3) семья тетки графини Зубовой, 4) семья тетки Елены Всеволожской и через нее все Всеволожские: семья Дмитрия Александровича, Ивана Александровича, Павла Александровича, 5) семья Горчаковых и через них Пушкины, 6) семья Александра Ивановича Шаховского.

Мамá до 1866 года много выезжает ко двору и в свет. Императрица Мария Александровна очень к ней благосклонна. Двор [великой княгини] Елены Павловны, музыкальные собрания у нее ([Антон] Рубинштейн, гр. [Михаил] Виельгорский, † 1866 г.) и домашние спектакли, «Горе от ума» (Чацкий — писатель Маркевич[74] идеально исполняет). Дом графини Адлерберг (Полтавцевой)[75]; поэт Тютчев у Горчаковых. Но проходит для мамá совсем незамеченными, кажется, баронесса Розен[76], князь Владимир Александрович Черкасский[77].

Близкие друзья отца — А.А. Кавелин, Владимир Александрович Всеволожский (охота), Лиза Пиллер. Товарищ дяди Саши — Иван Николаевич Лебедев.

Огромное влияние на судьбу нас, детей, имела наша мать, женщина выдающаяся и по способностям, и по доброму сердцу и благородным возвышенным стремлениям, и по красоте и по светской привлекательности обращения.

Мать моя была натура нервная горячего сангвинистического темперамента. Она очень легко увлекалась идеями, направлениями. Наша жизнь делилась по времени на полосы, соответствующие тем полосам, через которые проходила наша мать. Первую полосу я бы назвал до 1870 года включительно или даже до 1871-го года. Мне было 8–9 лет — это полоса моего детства, невинного и прекрасного. Тогда, как мы видели, мамá еще не порывала со своей родней, своим кругом общества, с обычными традициями петербургскими аристократическими-придворными, в которых жила та семья, в которую она вошла по замужеству.

Первые детские впечатления

Когда кончается детство и начинается отрочество? Когда кончается юность и начинается просто молодость? Обычно детство, кажется, считается до 12 лет, отрочество до 18 лет. Но я думаю, будет правильнее, если я начну свое отрочество раньше, скажем с 10 лет, а может и с девяти, ибо когда мне было 9 лет, к нам в дом поступил воспитателем молодой доктор Илья Иванович Дуброво, который сыграл значительную роль в жизни нашей семьи, прожив у нас до своей смерти преждевременной в течение 12 лет с небольшими перерывами. В связи с его поступлением начинают появляться первые облака на чистом голубом небе моих детских воспоминаний.

Итак, я родился 2 октября 1862 году в Петербурге в дедовском доме на Фонтанке, когда вся многочисленная семья Олсуфьевых и дядюшек и тетушек жили дружною семейною жизнью, связанною единством взглядов, традиционностью быта, общественных связей и привычек. Я обрисовал в кратких чертах круг наших семейных классовых отношений.

Когда я родился, отцу моему было 29 лет, матери моей было 27 лет, и у них уже до меня было трое детей: Лизе было 5 лет, Васе 3 с половиной года, Мише 2 года.

Мои первые смутные самые ранние воспоминания относятся к четвертому году моей жизни. Так, например, мне чуть-чуть помнится впечатление от известия о покушении на Государя, сделанное Каракозовым. Оно было в апреле 1866 года, когда мне было 3 с половиной года. У нас тогда жил белый, как лунь, красивый бородатый седой кучер Михайла; у него была дочь Таня, молоденькая горничная — подняня, ходившая за нами, детьми. Вот мне помнится, что она, придя к нам вниз, сообщила о покушении.

Опишу уж кстати и наш выезд, всегда занимавший нас, детей, потому что мы очень любили лошадей. У нас тогда были не наемные, а собственные вороные лошади из породы крупных битюгов. Была большая четырехместная карета, верх которой снимался, и она обращалась в коляску. Обита она была какой-то желтоватой материей, и сзади было сделано сиденье-кресло для выездного лакея. Были еще две двухместные кареты: одна более новая парадная на восьми рессорах, очень мягкая на ходу, которую мы очень любили, другая маленькая, вся звенящая, старенькая.

Наши люди: у нас был выездной Парфений, а потом Семен Галкин, носившие черную ливрею с серебряными пуговицами-гербами, плисовыми брюками и гетрами. Выездной днем обыкновенно сидел в верхней передней, отворял дверь и докладывал о приезде приезжающих. У нас был маленький обезьянообразный буфетчик Яков Ульянович, прежде служивший в Москве у кн. И. Ив. Трубецкого, и жена его Пелагея Николаевна; у нас был камердинер отца Павел Тимофеевич, мрачный слуга, молчаливый, комильфотный, с баками и усами, что тогда не допускалось в аристократических домах, в больших синих очках, что делало вид его еще более мрачным и похожим скорее на чиновника, чем на лакея. Он имел привычку, связанную с какой-то болезнью, постоянно как-то негромко похрюкивать горлом. Жена его была Марья Тимофеевна.

У нас, у мальчиков, были дядьки — когда мы немного подросли, т. е. когда мне было лет шесть. Сначала старый олсуфьевский крепостной Тихон Иванович; потом из унтер-солдат артиллерист Василий Стебловский, которого мы очень любили. Он всегда ходил в солдатском мундире. У отца и дяди Саши, который с нами жил, был один общий берейтор для их военных коней. У нас был буфетный мужик в красной рубахе и жилетке Александр из обольяниновских бывших крестьян. Был повар, кухонный мужик и судомойка. Были свои прачки; были, конечно, несколько дворников при доме; был, конечно, швейцар старый добрый Степан Шникоренко в ливрее. До Степана был швейцар, имя которого я забыл. У него была высокая красивая дочь, которая у нас прислуживала поднянюшкой. Звали ее Саша. Потом она как-то перешла в семью тети Всеволожской, и там ей суждено было сыграть большую роль разлучницы тети Лели с ее мужем. Владимир Александрович Всеволожский разошелся с женой, переселился в свой Пермский завод Пово[78] и прижил с нею там нескольких детей, с которыми наш двоюродной брат и сестра вели долгий и неудачный процесс (теперь, я понимаю, как они и мы все были неправы в этом процессе).

Был, наконец, наш милый детский мирок женской прислуги, т. е. нянюшек. Была старая няня Федуловна из Олсуфьевских, служившая еще у прабабушки Дарьи Александровны; была Аксинья, вторая няня, и она же впоследствии «барская барыня» — камеристка матери; горничная Федосья и еще подгорничная.

Вот обстановка нашего петербургского житья. Дом старый, очень скромный по наружному виду, трехэтажный, в одиннадцать окон по фасаду, и из которых нижний полуподвальный был со сводами и, вероятно, построен еще в середине XVIII столетия. Дом этот надстраивался и расширялся впоследствии еще при дедушке, который его купил в 40-х годах. В некоторые периоды этот дом занимался сплошь Олсуфьевскими, но потом стал сдаваться верхний этаж и мы жили в двух нижних. Комнаты были невысокие, в 5 аршин вышиною, небольшие. Но комнат было много: с людскими во всех этажах — 50. Конюшни, два каретных сарая.

Стол: утром в 9 часов общий кофе (кроме матери) со сливками, с булками, но в городе без масла; в час завтрак или «фриштык», как торжественно называл буфетчик Яков Ульяныч, из двух блюд. Обед в 6 часов из 4 блюд с закуской на отдельном столике, и вечерний чай в библиотеке, продолжительный и вкусный, варенье, щербет, сдобные булки.

Прислуге платилось: нянюшкам, горничным на всем готовом — 12–15 рублей в месяц; мужской прислуге на их харчах — 25–30 рублей в месяц. Обедать всегда садилось господ человек 12–15. В деревне летом — человек 18–20. В доме была хорошие картины, дорогие вещи (знаменитая коллекция табакерок); портреты, фотографии на стенах, запасы бриллиантовых вещей в шкатулках; две с железными дверьми кладовые со всяким дорогим добром; бесконечное количество столового серебра, туалетного серебра, скатертей, белья, подушек и проч. Всего было в изобилии, ни в чем недостатка не было. Чудный первый привезенный из Америки в Россию штейнвеговский рояль, другой рояль Эрара, большая библиотека. Наш дом был музыкальный и интеллектуальный. Но не было ни роскоши, ни утонченной элегантности. Было много дорогих вещей, было всего довольно, но общий стиль был не светский аристократическо-салонный, но бытовой и простой.

Семь месяцев, ноябрь-май, мы жили в Петербурге, пять месяцев, июнь-октябрь — в подмосковной. Сколько мы проживали в то время в год денег, живя, правда, как в городе, так и в деревне, конечно, отчасти на своих харчах; при гувернере, гувернантке, многих и дорогих учителях поурочных, при общем числе человек пятнадцати в городе и прислуги? Мы проживали тысяч 25–30 в год! Я этой скромной цифре теперь удивляюсь, но это было так. Так было в начале 70-х годов прошлого столетия. Повторяю, у нас никогда не было роскоши ни в еде, ни в костюмах, ни в красивых выездах, но никогда мы не жили и в обрез — всегда был простой, но открытый стол для друзей; ездили в театры и концерты; у самих в доме устраивались музыкальные трио и квартеты.

Играли профессор консерватории пианист Штейн[79] (25 р. за вечер), виолончелист Вержбилович[80] (10 р. за вечер), скрипка Гильдебрандт[81] (10 р.) и другие. (Проф. Штейн впоследствии — проф. консерватории, знаменитый, так же как и Вержбилович и первая скрипка Императорской оперы Гильдебрандт.) Иногда — старик скрипач Ма...ер. Бывали часто квартеты трудные, в которых играли дядя и папа. Правда, мы, мальчуганы, иногда бегали в штанишках, прорванных во всё колено. Папаша наш одевался совсем просто, всю жизнь курил сигары по 5 коп. штука, а мы с братом в своей жизни уже все курили сигары по 60–80 коп. и одевались у самых дорогих портных. Но всё же я удивляюсь, как тогда жили дешево.

Повторяю, дом наш никогда не был элегантно-светским, но всегда был простым барским домом. Кухня никогда не была тонко-гастрономическая, но простая и обильная. Мы никогда ничем не задавались, не тянулись, не финтили; жили не на показ, ни для тщеславия. Мы жили среднею жизнью барско-аристократического круга — долгое время даже в отрочестве и юности я не сознавал, какого мы круга: это тонкое замечание я нашел, недавно перелистывая «Войну и мир», где Толстой говорит про семью Ростовых, что они жили, не отдавая себе отчета, какого они круга.

Наш дом по быту, по строю домашнему довольно похож на дом Ростовых. Я помню, когда я бывал студентом у Толстых в Москве, как-то гр. Софья Андреевна за чайным столом сказала про нас Олсуфьевых, что мы так богаты. Я искренно изумился такому выделению нас и довольно нескладно ей возразил: «Почему вы нас выделяете? Мы богаты, как все». Вышло глуповато-наивно, но я этим хотел сказать, что мы были средние в известном кругу.

* * *

7 февраля [1923?]

Трудно выдержать план в своих воспоминаниях. Сбиваешься, делаешь отступления, перескакиваешь в хронологии. Может быть, если судит Бог, когда-нибудь обработаю их. А теперь буду торопиться гнать их («д[емоны][82] лукави»), буду записывать как Бог на душу положит.

Впрочем, нет, не буду торопиться, а буду спокойно записывать, углубляясь в память прошлого, чтобы это стало для меня работой приятною.

Я отношу мои первые воспоминания к концу третьего года. Я помню себя, как я еще спал днем в кровати с высокими стенками из белого чехла. Я помню вязаное шерстяное одеяльце. Я помню нянюшку Аграфену Федуловну, которая пошивала у моей кроватки днем и рассказывала сказки, впрочем, очень н_е_з_а_т_е_й_л_и_в_ы_е. Мне припоминается что-то вроде такой песенки: «у козлика (?) одеяльце уж хорошенькое, а у Митеньки еще лучше» — что всё у меня лучше, чем у козлика.

Как одно на ранних загадочных детских ощущений, как одно из первых таинственно-мистических детских переживаний я восстановляю следующую картину по смутной, но верной памяти: я сплю днем в кроватке в не совсем затемненной шторами комнате. Я просыпаюсь, мне уютно, хорошо, я вижу солнечный воздушный луч сквозь раздвинутые занавески портьеры; кругом меня тихо, никого не слышу и в воздухе или в ушах у меня звучит какой-то и приятный и грустный, тихий, протяжный, как бы вечный звон струны, уносящий куда-то в даль, в вечность! И я, ребенок, в каком-то сладостно грустном задумчивом оцепенении прислушиваюсь к этому звуку. У меня с этим ранним детским воспоминанием связано что-то таинственное, мистическое, потустороннее.

Мои самые ранние воспоминания. Мне идет третий год. Летом 1875 года папа и дядя Саша в лагере: это первый лагерь дяди, он еще юнкером. Мы наняли маленькую дачу в Петергофе, где-то по дороге в Ораниенбаум. Это маленький домик где-то на открытом месте, как будто недалеко от моря. Домик и квартира мне не нравятся после большого п_е_т_е_р_б_у_р_г_с_к_о_г_о дома как слишком убогие. Мы гуляем с Аксиньюшкой, или няней Аксиньей; нам часто попадается навстречу старый господин с седой бородой, сумасшедший, которой имеет привычку оборачиваться и блеять по-бараньему, сильно раскрывая рот. Мы его боимся и перебегаем на другую сторону улицы.

Мы катаемся на вороных в большой коляске с кучером Михайлой. С нами иногда катается молоденькая девочка-подросток из маминой патриотической школы Ольга Мегалова. Фонтан Самсон. Дядя Саша изредка приезжает к нам на дачу.

А вот осенью следующего 1866 года — наша первая поездка из Никольского в Ершово. Но мы как-то заезжаем и в Москву и останавливаемся в Кокоревской гостинице. Меня поражает образ Спасителя стенной во дворе, который и теперь там висит. Меня переносят на руках через какую-то реку (Сестру?), я еду в нашей деревенской тяжелой карете шестериком. Меня как всегда тошнит. В Ершове — бабушка, тети наши и много детей. Теперь по письмам я восстановлю, что это были дети Всеволожские (Соня и Маша), Зубовы (Владимир и Валерьян). Были и Васильчиковы. Мы все с гувернантками — Мария Антоновна Монастье, Мария Адамовна Новак (у Всеволожских) и другие — идем гулять пешком.

Уже осень, первый лед. Все дети шалят. Я один еду смирный и степенный. Меня гувернантки ставят в пример, как я хорошо себя веду. Но приходя домой, я оказываюсь промокший от воды: оказалось, что я набрал лед в карманы и этим забавлялся в одиночестве на прогулке. Лед, конечно, растаял. Помнится, что меня наказали. Вообще в Ершове очень шумно и очень весело. Большие обедают за большим столом, мы, маленькие, отдельно.

Затем — петербургский дом до переделки, т. е. до 1868 года. Мы с братом, или даже все четверо [детей], живем внизу. Рядом с нами Мария Антоновна. С нами старая Аксиньюшка, няня Федуловна уже спит отдельно наверху. Это как-то период моего буянства: меня часто сажают в кровать с высокими стенками и что-то, помнится, даже однажды связали руки полотенцем; меня сажают на несколько часов в темную комнату без окон, где был отцовский гардероб. Раз, помню, бросил маленький игрушечный диванчик в брата Мишу и попал ему в голову. Няня Аксинья сейчас же меня повела наверх к отцу. Отец мне дал один или два под[затыль]ника и повел запереть в темную комнату.

Помню, я всегда злился, сидя в темной комнате, и помню, как я вышел оттуда раз и пошел, еще внутренне непримиренный, попросить прощения у матери, которая играла в четыре руки на фортепианах в старой столовой до переделки дома.

Отца мы в детстве боялись и уважали. Он нас драл за уши, но не помню, чтобы меня когда-нибудь высекли, хотя няня Федуловна и рассказывала мне, что будто я в Никольском раз убежал из дому, меня хватились и нашли меня на галерее, шлепающим ногами по лужам, и что будто за это мне попало. Но я был еще так мал, что этот эпизод совсем не помню. Мать, я уверен, с самого начала была бы против телесных наказаний. Я читал ее письмо отцу, где она пишет по поводу старшего брата Васи: «Je ne veux pas que Mlle Monastier (наша гувернантка) lui donne des coups» [Я не желаю, чтобы мадмуазель Монастье их шлепала].

Сделавшись попечительницей патриотической школы в начале 60-х годов, она настояла, чтоб там отменены были телесные наказания. Императрица Мария Александровна возражала моей матери против этого, говоря, что если ей, Императрице, приходилось прибегать к этой мере по отношении царских детей, то как же возможно безусловно запретить по отношению к девочкам простых сословий. Мать все-таки в своей школе заменила розги заключением воспитанниц за перегородку, сделанную нарочно для этого в одной из комнат.

<Моя мать>

Мать моя в 1868 году основала в Никольском на свой счет и содержала много лет одну школу, одну из первых в Дмитровском уезде. Содержимая на счет матери школа была передана в ведомство Московского Воспитательного дома. Кроме питомцев Воспитательного дома, которых всегда было много по деревням Дмитровского уезда, в школе учились и свои дети — крестьян и дворовых. Школу Воспитательного дома периодически объезжали особые инспектора, которые в случае дурного поведения питомцев делали в своем присутствии легкое, как значилось в правилах, телесное наказание.

Таким порядком раз при объезде инспектор высек в нашей школе двух мальчиков. Наш милый, добрый, мягкий священник Григорий Афанасьевич одобрял эту меру «для примера прочим». Но моя мать возмутилась и настаивала, чтобы к ней приехал на квартиру в Москве директор всех училищ Трескин. Трескин, однако, не приехал для объяснений. Вскоре школа наша была передана в Земство. Впрочем, весь этот эпизод был уже много-много позже, в начале 80-х годов, когда мамá была в наиболее либерально-оппозиционном настроении. Я вспоминаю этот эпизод для того, чтобы характеризовать мамá с некоторой стороны: в годы зрелости она была резко-оппозиционна, прогрессивна, гуманнолиберальна.

Не знаю, понятен ли я буду, если скажу, что мать моя была превыспренна; она даже в искусстве не была почитательницей реализма, и Гоголь, в глубине души ее, претил моей матери своей вульгарностью. Когда Толстой в обличении действий Орловского губернатора Неклюдова описал сцену порки крестьян, им произведенной (в конце 90-х гг.), мать покоробила статья Толстого, и она сейчас же после прочтения высказала, что она не понимает, как можно описывать нравы и происшествия «съезжей». Это старое воспоминание о съезжей, с таким анахронизмом примененное к царствованию Николая II, весьма характерно: многие наши дамы высшего общества еще в разгаре крепостного права были много утонченнее и возвышеннее по чувствам нынешних дам.

В 40-х и 50-х годах знаменитая Рашель (1820–1858)[83] возродила в европейском обществе вкус к французскому ложноклассицизму. И мать получила московско-французское воспитание в конце 40-х и начале 50-х гг., т. е. в эпоху Рашель. У сестер Обольяниновых был великолепный французский учитель, и нечего и говорить, что в юности мамá говорила и писала по-французски в совершенстве. Русское письмо, русская литература были в забросе. Писать совершенно правильно по-русски мамá выучилась после многих лет замужества. Поклонение величественному, грандиозному, sublime [возвышенному] так и осталось на всю жизнь у моей матери. Она даже больше увлекалась «демоническим», чем «божественным».

Всё превыспреннее, даже ходульное могло ей нравиться. Реалистический юмор (Гоголь, Островский) были чужды ее натуре. Пушкина она совсем не ценила. Из поэтов она высоко ставила Байрона, Гете, Шиллера, Гейне. Из музыкантов, ибо мамá была большая почитательница музыки, она выше всех ценила Бетховена и Вагнера и равнодушна оставалась не только к итальянской музыке, которую в ее эпоху начинали высмеивать, но и к Моцарту, Глинке. Наших реалистов-композиторов, в 70-х годах, только что появившихся, то есть Мусоргский, Бородин, Кюи она, впрочем, как и вся масса публики тогда, еще совсем не признавала.

Моя мать в зрелом возрасте 40–50 лет (1875–1885) была гуманистка, позитивистка, по мировоззрению натуралистка, чтобы не сказать материалистка, и определенно враждебна мистицизму и церковно-традиционному христианству. Она была поклонница положительных наук, в особенности медицины, которую, как дилетантка, очень хорошо знала, много лет работая при докторах в нашей Никольской больнице. Моя умная, талантливая кузина Соня Татаринова, рожденная Всеволожская, сказала про мою мать, что она была вполне тем, что теперь мы называем «кадетка», но тогда еще этого наименования не существовало. Воспитанная на французской литературе, она усвоила себе и французскую любовь к высокопарным идеям, словам и даже позам (французскому классицизму) и высокопарный романтизм байронистического направления, т. е. с [пате]тическим поклонением природе, бурям, громам, вообще бурной стихии не только в политике, но и в природе.

Она совсем не признавала внутренней индивидуальной жизни, самоуглубления, самопознания ни философского, ни поэтического. Она пренебрежительно называла это копанием в себе. Сколько я знаю, она никогда не вела своего дневника и самую любовь, как гамму романтического чувствования и переживания, она почти не признавала. Она не любила вспоминать и рассказывать про прошлое. Взоры ее были устремлены в будущее. Она поклонялась идее человечества. Индивидуалистического лиризма в ней совсем не было. Она была до комичного поклонница Франции, а к России и русскому относилась пренебрежительно.

Тетя Леля Всеволожская

Совсем другой тип представлял на два года младшая ее сестра тетя Леля Всеволожская. Воспитанные при абсолютно разных условиях, обе сестры вышли совсем различные. То же можно сказать про меня и про брата Мишу. Итак, то же воспитание, та же наследственность, тот же быт, та же общественная среда дают различные результаты. Такова сила индивидуальности, природных качеств души каждого человека. Думается, что и тело развивается в соответствии с душою. Тетя Леля была редкой прелести женщина. Ее несчастие было, что она была ненормально толста; лицо ее тоже не было красиво, т. е. не имело правильных черт, как у моей матери. Обе сестры были скорей высокого, чем низкого роста.

Мать моя и отец были очень красивы. В особенности красива мать моя была не девушкой, когда черты ее были несколько тяжелы, но женщиной от 30 до 45 лет. Несколько полная, тяжеловатого сложения, с правильным овалом полного продолговатого лица, с правильным носом и чудными живыми, умными, открытыми, добрыми глазами, с прекрасной улыбкой. На всю жизнь остался у меня образ истинной grande dame, в личности, фигуре, душевном складе и спокойных, величественных манерах моей матери.

Отец мой хорошенький, «розовенький» в первой молодости, в зрелом возрасте и в особенности в старости был истинным красавцем. Я помню в 1882 году в Москве, когда отцу моему и мамá было почти пятьдесят лет, замечание одного певца [К.] Алемкова: «какие красавцы ваши родители», говорил он нам. (В 1925 г. когда я приехал в Париж, я посетил нашего старого знакомого, директора Institut des Langues Orientales[84] известного Paul Bouer. «Какая красавица была Ваша мать» — было одно из первых воспоминаний профессора.)

Если мать моя была, когда она хотела и человек ей нравился, сама приветливость, то отец мой имел всегда вид несколько строгий, суровый и гордый. Мать была экспансивна и разговорчива; отец застенчив, замкнутый и скорее молчаливый.

Скажу о сестре матери тете Леле. Если мать моя была энергия, возвышенность и гордость в стремлениях, сознание своего превосходства, отзывчивость ко всем высшим научным и политическим, литературным и музыкальным интересам, если мать моя была немного femme savante, bas-bleu [ученая женщина[85], синий чулок], была властная и авторитетная (autoritaire), что лишало ее в значительной степени женственности и делало часто резкою, раздраженною и неприятною для многих, то тетя Леля была сама доброта, сама мягкость, сама женственность, сама жизнерадостность, сама веселость с любовью к сибаритству (изысканная кухня), элегантности (платья, драгоценные кольца на руках), светскому веселью и сентиментальному флирту.

Тетя обладала маленьким, но редким по красоте звука mezzo-soprano; мамá обладала громадным, грубоватым контральто, с которым она не могла справиться, голос ее был очень неверный для пения, и потому она никогда не пела, хотя была страстная, восторженная любительница серьезной музыки. Тетя Леля прекрасно пела маленькие романсы, простые сентиментальные варламовского стиля[86]. Она была страстная поклонница итальянской оперы и знаменитых в то время итальянских певцов (Патти[87], Кальдолярия (?) и проч.). Мама была возвышенно восторженная, тетя Леля была просто весела и сентиментальна.

Строй нашего дома был больше, шире, массивнее строя жизни семьи Всеволожских; строй жизни тети Лели был миниатюрнее, но при своей миниатюрности гораздо более светски-элегантный. Тетя Леля не имела ни серьезного характера как мамá, ни возвышенных идейных стремлений. Тетя Леля была ребенок характером, совершенно непрактичная и беспомощная в практической жизни. Свои дела после развода с мужем она всецело предоставила общему другу наших обеих семей, доброму оригиналу, преданному всем нам, но очень недалекому и бестолковому Павлу Николаевичу Салькову, который окончательно расшатал денежные дела тети Лели.

Очень широкая на благотворительность мамá, подарившая землю крестьянам, содержавшая на свои средства школу и больницу в Никольском, воспитавшая на свои деньги многих и многих юношей и девиц из бедных или даже крестьянских семей, постоянно выковыривала из своих драгоценностей бриллиантики для продажи с целью помощи неимущим. Мама в главных линиях практической жизни была гораздо разумнее сестры тети Лели и даже своего мужа, моего отца (отец был убежденный любитель-агроном, но плохой эконом; он был скуповат на мелочи, но совсем не жаден, и враг всяких больших затрат, хотя и с верною гарантиею обогащения).

Тетя Леля была консервативна (за исключением последнего периода ее тверского пребывания), мамá либералка. Когда мы вместе, две семьи, проводили зиму 1876–1877 годов в Париже, тетя Леля читала «Figaro», мамá «L'Homme libre» Louis Blanc'a[88].

В Париже между двумя сестрами происходили большие ссоры, причем мамá раздражалась, а тетя Леля как бы поддразнивала мамá. Многие мужчины из светского общества находили тетю Лелю умнее мамá. С этим согласиться можно только при больших оговорках. Мама несомненно была умственно способнее тети Лели. Мама всегда прекрасно училась, тетя Леля всегда плоховато; мамá всегда читала серьезные книги (Бокль, Миль, Спенсер, Дарвин), тетя Леля — легкое чтение. Мама, как дилетантка, великолепно усвоила медицину, тетя Леля никогда и не задавалась чем-нибудь подобным. Но мамá была во многом мужчино-образна. Не пройдя никакой серьезной образовательной школы, образование ее было случайным, незаконченным и весьма односторонне-тенденциозным. У мамá не было никакой независимости мысли, то есть истинной ее свободы; она жила в области убеждений авторитетами, как и большинство женщин; мужские авторитеты были доктора и профессора позитивно-кадетского направления. Своим авторитетам она была предана фанатично, как сектантка, что делало ее очень нетерпимой к людям иного склада и направления. Спорить с мамá было трудно: она раздражалась, огорчалась (плакала) и разочаровывалась в собеседнике.

Всё это создавало ее умственный облик для многих мужчин и женщин трудно переносимым. Тетя Леля ничем таким не задавалась; без претензии на ум и ученость, оставалась вполне светской женщиной в своем умственном обиходе, она для многих самых умных мужчин была гораздо симпатичнее и даже прямо казалась умнее. У тети Лели было много поклонников, несмотря на ее некрасивую наружность; между таковым и был какой-то довольно известный сенатор Клушин[89]. Он где-то на востоке усмирял какие-то беспорядки и сек крестьян. Мама, конечно, нападала на друга тети Лели; тетя очень стойко защищалась, а про розги говорила, «что ничего это, полирует кровь».

Самым главным несчастием моей матери я считаю ее рационализм, позитивизм, «безрелигиозность» (под конец жизни она особенно увлекалась книгою, помнится, Alfred Fouillée, «L'Irréligion de l'avenir»[90]) и оторванность и даже прямо враждебность к православно-церковным обрядам. Но и тетя Леля не была к концу жизни ни консерватором, ни церковницей.

В своем месте я расскажу об этом поподробнее, а теперь расскажу о прошлом семьи Обольяниновых и обстановке воспитания обеих сестер.

Нас двоюродных было семь семей: 1) мы, 2) Всеволожские, 3) Зубовы, 4) семья Юрия Олсуфьева, 5) Мейендорфы, 6) Олсуфьевы дяди Алексея и 7) Васильчиковы.

Из семи семей двоюродных братьев и сестер более всего были захвачены левизною 1) Зубовы, 2) Соня Всеволожская (одно время) и 3) наша семья (одно время). Мудрую средину занимали Мейендорфы и семья Юрия Олсуфьева. Консервативнее всех были Олсуфьевы-Миклашевские и Васильчиковы.

Обо всем этом — в свое время, а теперь расскажу об Обольяниновых.

<Воспитание моей матери>

Моя мать прожила на свете 63 года — и десять юных лет жизни провела в Петербурге. Остальное время она жила, за исключением каких-нибудь четырех лет заграничных поездок, всё время в Москве или в подмосковном имении. Значит, она была поистине москвичка и только временно петербуржанка.

С тех пор как Петербург получил преобладающее значение, как столица русского государства, нашу древнюю столицу очень справедливо называют сердцем России. Действительно, эти две столицы исполняли роль в новом государственном организме как бы головы и сердца. Петербург был центром мысли, Москва была центром чувствований; Петербург мозг, Москва сердце. Петербург умнее, культурнее, деловитее, практичнее, Москва проще, менее культурна, более провинциальна, ленивее и непрактичнее. С другой стороны, Петербург суше, эгоистичнее, холоднее; это город честолюбия и тщеславия. Москва добрее, теплее и живет не на показ, а сама для себя, Москва самобытнее, Москва стихия женственная, семейная, религиозная; Петербург стихия мужская, государственная, рассудочная. Москва город национальных эмоций, Москва идеалистичнее. Петербург сух, уравновешен, скептичен. По свойствам своей природы моя мать принадлежала Москве.

Опишу не подробно, но главными штрихами обстановку внешнюю и внутреннюю годов воспитания и учения моей матери и ее сестры.

Тридцатые годы прошлого столетия. Огромный участок земли на углу Тверской и Садовой, и там на нем, в глубине обширного луга, поросшего зеленой травой, за скромным деревянным забором стоит барский дом, небольшой, но богато обставленный, в котором живет суровый генерал и Андреевский кавалер Петр Хрисанфович Обольянинов со своей женой. Он сановник на покое, губернский предводитель дворянства (1753–1841). Вот как описан Обольянинов в известном труде великого князя Николая Михайловича «Русские портреты»: «Современники считали Обольянинова человеком прямым, безусловно честным и благородным; некоторые находили его добросердечным; но его все не любили за его крутой нрав и грубость. <…> В детстве он не получил никакого образования, он едва умел писать, не знал ни одного иностранного языка и не любил ничего иноземного. Своим возвышением он обязан всецело себе, своему здравому смыслу и быстрому соображению, исполнительности, настойчивому характеру и слепому случаю. Имея много природного ума, он искусно выбирал талантливых подчиненных. В дни своего могущества при Императоре Павле он имел такую силу и значение, что все, не исключая великих князей и Палена, являлись ежедневно к нему и ожидали его выхода. Обольянинов всем говорил „ты“. Выйдя в отставку сейчас после смерти Императора, Обольянинов поселился в Москве, с 1818 по 1827 год был губернским предводителем, жил большим барином, имея большие средства свои личные и жены своей Анны Александровны, рожденной Ермолаевой, вдовы Ординой-Нащокиной. Вся Москва бывала у них, все съезжались к нему на поклон, многие искали его покровительства, почтенные дамы целовали его руку».

Слышал не раз семейный рассказ, что при одном из выездов Государя в Москву (Александра или Николая?), когда Обольянинов по старости уже не мог оставлять дома, старик смотрел на въезд из окна своего дома на Тверской, и Государь верхом подъехал к окну и разговаривал с Обольяниновым. (Вероятнее, что Государь это сделал просто на конной прогулке, возвращаясь, например с Ходынки или из Петровского парка).

Жена Обольянинова умерла в 1822 году. В небольшой коллекции миниатюр покойной Императрицы Александры Федоровны находился портрет Анны Александровны Обольяниновой. Императрица не знала, чье это изображение. Миниатюра оказалась тождественной с нашей семейной миниатюрой. Лицо изображенное было определено Марией Александровной Васильчиковой.

Петр Хрисанфович пережил жену почти на 20 лет. Он был безутешным вдовцом и умер 88 лет от роду в 1841 году в Москве, когда моей матери было 6 лет, так что она своего grand-oncle чуть-чуть помнила. Прадед Обольянинов[91] был очень религиозный человек; завещал он похоронить себя в простом деревянном гробу и без всяких почестей и орденов.

В собрании Обольяниновых, в большой деревенской библиотеке, было много масонских сочинений, и в вещах прадеда были масонские знаки и печати. Это указывает, что глубокий консерватор и монархист, искренний и ревностный церковный Обольянинов был в то же время масоном.

По семейным рассказам и дворовых я рисую себе так картину жизни семьи Обольяниновых. При Петре Хрисанфовиче трепетали перед ним в доме, и усыновленный им племянник, мой дед Михаил Михайлович, занимал очень угнетенное положение в семье.

Одна не боялась старика Обольянинова его невестка, моя бабушка Елизавета Михайловна, рожденная княжна Горчакова. Живя долго в Ревеле, она получила прекрасное образование, преимущественно немецкое. Это было доброе, кроткое, любящее существо, в котором сам дед старик души не чаял. Мать моей матери очень любила лечить и ходить за больными. Эту черту от нее унаследовала моя мать. Бабушка Елизавета Михайловна имела еще трех дочерей, которые все умерли в младенческом возрасте от скарлатины (и сама она умерла совсем молодой женщиной, оставив двух малолетних дочерей, мою мать и моложе ее сестру Елену). Обе девочки почти не помнили своей матери.

После смерти деда в 1841 году (то есть с 6-летнего возраста моей матери) произошел перелом в семье Обольяниновых от деспотизма к гуманности и свободе.

Семью Обольяниновых составляли тогда вдовец отец, полковник Преображенского полка в отставке, инвалид 12-го года, потерявший одну ногу под Бородиным, скромный, тихий, замкнутый Михаил Михайлович Обольянинов и его две дочери Анна и Елена, малолетние, и приглашенная к ним воспитательницей их дальняя родственница, девица Екатерина Михайловна Спиридонова (?), которую я отлично помню по отрочеству. Управление домом и имений стало гуманным и мягким при добром Михаиле Михайловиче. Схоронив жену в молодом возрасте, [имея] трех дочерей младенцами, естественно, что оставшихся в живых дочерей берегли как зеницу ока.

Личность дедушки Михаила Михайловича осталась для меня навсегда пеленою подернутую каким-то меланхолическим флером. Моя мать всегда отзывалась о нем с глубоким уважением. Более непосредственная и откровенная в своих рассказах тетя Елена Михайловна говаривала, что у нее было одно чувство к отцу, чувство страха. Отец держал себя вдали от дочерей, и тетя Леля говорила, что она помнит с каким трепетом и крестным знамением она входила — перед тем, как идти к нему в его кабинет, чтобы прощаться. Непонятен этот страх в соединении с отзывами о доброте и тихости дедушки. Что-то надломленное, угнетенное было в его судьбе и это сделало его замкнутым и печальным. Эта сторона его характера, вероятно, и отпугивала его младшую дочь Елену.

Барышень Обольяниновых воспитывали и по старинному московскому и по новому в смысле подбора хороших преподавателей и довольно тщательному обучению. У них был превосходный французский учитель, они в совершенстве владели французским языком и основательно проходили французскую классическую литературу. У них прекрасный с широкими либеральными взглядами был законоучитель, чуть ли не профессор из университета: «Каких чудес вам еще нужно? Вот вам чудеса Божии» — говаривал он, указывая на природу. Они хорошо и серьезно обучены были играть на форте-пианах и немного рисовали. Но русский язык, русская литература, математика, по-видимому, были в забросе. У них долго жила умная прекрасная гувернантка, англичанка Анна Федоровна Гамешь (?), которую я хорошо знал. Английский язык и немецкий они знали много слабее.

Старо-московский склад воспитания сказывался в их тюремной, замкнутой жизни. Дом Обольяниновых в противоположность к иному, веселому открытому Олсуфьевскому дому, был дом скучный, нелюдимый и тихий. До зрелого возраста барышень кутали, как малых младенцев. Когда их возили в баню уже большими девицами, то после бани их, как говорится с головой укутанных, выездной лакей на руках переносил в карету. По бульварам они гуляли с тетушкой или гувернанткой, не иначе как в сопровождении ливрейного лакея; это, впрочем, у всех было тогда принято. По летам они жили в небольшом имении вблизи Москвы, сельце Головине, потом проданном. Их возили туда не иначе как ставя на переднее сиденье кареты большой семейный образ Спасителя, почитаемый почти как чудотворный! Знакомых в девическом возрасте у них было очень мало: родственники Хвощинские, Трегубы, какая-то княгиня Голицына была в переписке с матерью, какой-то, помнится, Килинский (?) и больше я не помню никаких имен.

Моя мать вышла замуж 10 октября 1856 года, вскоре после коронации в Москве, в день своего рождения — ровно, когда ей исполнился 21 год. Но я не помню рассказов, чтобы она выезжала на балы в Москве (даже, чтобы они ездили в театры или на концерты).

Л.Н. Толстой был на семь лет старше моей матери. Через семью Горчаковых они были четвероюродные. Но встречал ли Лев Николаевич девиц Обольяниновых у общих московских родственников Горчаковых (Корчагина)? Иначе, как он мог заинтересоваться моей матерью и ее сестрою как невестами? (рассказ Сухотиной). Ни от матери, ни от тети никогда об этих встречах с Толстым не слыхал.

Светской жизни и даже придворной со всем увлечением моя мать отдалась уже в Петербурге после замужества, войдя в веселую, шумную придворную семью Олсуфьевых. Если дом Олсуфьевых по шуму и веселью можно прировнять к дому Ростовых, как он описывается в «Войне и мире», то жизнь девиц Обольяниновых по монотонности и замкнутости можно сблизить с жизнью княжны Марьи Волконской.

Москва конца 40-х — начала 50-х годов была центром умственного движения в России. На лекции московских профессоров (Грановского[92] и др.) ездило высшее общество. В те года и в Европе была мода на лекции профессоров, и в Париже высшее общество ездило на лекции модных знаменитостей. Движением бациллы несутся в воздухе... Как от эпидемических болезней трудно предохранить себя, несмотря на все изоляции, так и в Россию, в Москву и даже в дома самых старозаветных семей в конце царствования Николая Павловича начали проникать новые веяния.

Думаю, что и дедушка мой Михаил Михайлович был в последние годы своей жизни склонен к либерализму и прогрессу. Несомненно, что и в высшем московском обществе проявились тогда стремления к серьезному образованию и новым прогрессивным идеалам. Я предполагаю, что уже тогда в Москве в ее девичестве идеи эти начали занимать и волновать восприимчивую, увлекающуюся всем благородным и возвышенным, горячую натуру моей матери.

<Супружеская жизнь родителей>

6 марта 1923 года

Трудное дело писать воспоминания — пишет мне мои старый знакомый и духовный друг отец протоиерей Сергей Иванович Четвериков[93], — что выберешь из прошлого?» — замечание справедливое, и я испытываю то же затруднение. Всего не опишешь и о ком же писать?

Я бы желал написать черновик длинных, умных воспоминаний. Случиться ли их когда-нибудь отделать, более интимное выпустить, а более общее, может быть, напечатать? Не ведаю, как Бог судит. Думаю, что нет, ибо у дилетантов, говорят, всё бывает неоконченным. Оканчивать, исправлять — самая трудная вещь. Тут уже сказывается трудоспособность, мастерство, словом артистичность. Станет ли меня на это?

Мои воспоминания я бы разделил на следующие составные элементы: 1) индивидуальная моя жизнь; это психология, физиология, религия. Это самая интимная и стыдливая сторона воспоминаний, и хочется мне ее затронуть и даже развить — и как-то стыдно. Но, в сущности, это важнейшая и наиболее общая сторона. Ибо, в сущности, все люди по одному сотворены, и что каждый переживает, то и все переживают, только один в большей, другой в меньшей степени. У одного одни стороны ярче, у другого другие, ибо все мы, люди всех времен, племенем и сословий, сотворены по одному подобию: душа, у всех людей одноосновна. О «душе» труднее всего рассказывать правдиво, ибо у всех она достаточно загрязнена и выворачивать грязь стыдно, но и чистые стороны обнажать тоже стыдно. Тут нужно тонкое чувство меры, чтобы не перейти границы благопристойного, тут нужно и мужество покаяния, тут нужна и некоторая даже циничность самообладания. Хороша ли эта циничность? Пирогов говорит в своих автобиографических записках, что не следует копаться в ретирадах души. Помню, что это место очень нравилось моей матери.

Второй элемент моих воспоминаний я назвал бы идейно-бытовой. Современный социализм всё развитие человечества выводит из экономических условий. Трудно придумать более одностороннюю, более тупую, более лживую доктрину. Не об одном хлебе жив человек, это ясно для каждого младенца. Человек состоит из души и тела. Тело играет огромную роль (mens sana in corpore sano [в здоровом теле здоровый дух]), но всё же всегда и везде преобладает душа и она хозяйка тела, поэтому «идеям», то есть чувствам и мыслям должно отводиться первое место в истории и человечества и отдельного человека. Под «идеями» я разумею всю психику. Психика кавказского горца, москвича XVI столетия или парижанина совсем различна и жизнь их устраивается различно. Развитие идейно-бытового уклада в нашей семье и нашем поколении я бы желал проследить в моих записках.

Третьим элементом моих воспоминаний я бы взял политику, то есть, происшествия и встречи с людьми политического значения. Этот элемент не требует особого пояснения. Он у меня получил бы развитие в воспоминаниях, обнимающих период последних 20 лет, с 1904 года, то есть с Японской войны. Доведу ли я мои записки по нынешнему плану, не знаю. Вообще строгого порядка в записках придерживаться трудно.

Итак, продолжаю о первых годах супружеской жизни моих родителей. Олсуфьевы ко времени свадьбы моих родителей (10 октября 1856 г.) были, так сказать, в зените своих придворных успехов. Дедушка Василий Дмитриевич, ближайший человек к новой Царице, был пожалован графом. Москва всегда к Петербургу относилась как-то обиженно-недоброжелательно. Поговорка «В Петербурге живем мы, а в Москве наши родственники» только оттеняет это отношение двух столиц: Москва горда («надменная Москва» — «Евгений Онегин»), оппозиционна (рассказ Фамусова о «старичках» московских, негодование Скалозуба на предпочтение гвардейцам), немного подобострастно завистлива к Петербургу, но в то же время самобытна, патриархальна, добра (Император Николай I называл «моя добрая Москва»). Москва это провинциальная дворянская семья, отпустившая честолюбивого сынка служить в Петербурге. Сынок в блестящем мундире и орденах приезжает на побывку домой, ему и рады, им и гордятся, его и конфузятся, не хотят ударить лицом в грязь, его и побаиваются. Таковы отношения искони были между столицами двумя.

Конечно, брак молоденького флигель-адъютанта отца (23 года) с моей матерью произошел не по любви, а был устроен старшими. Мама красивая, хорошо воспитанная, из очень богатой старой дворянской семьи, благочестивой и уважаемой. Какой же лучшей невестки для дедушки Василия Дмитриевича? Папа, простой, скромный, бесхитростный «розовенький» мальчик, приближенный ко двору офицер, сын очень приближенного родовитого сановника. Какой же жених лучше для московской богатой невесты? Отец матери М.М. Обольянинов был очень уважаем дедушкой Василием Дмитриевичем. По-видимому, разговор был между ними. Ко времени свадьбы уже дедушка Обольянинов умер. Добрая тетушка моей матери и ее воспитательница старушка Екатерина Михайловна Спиридонова не жалели средств и употребляли все усилия для богатого приданого. Никто из тетушек Олсуфьевых не имел ни такого приданого, ни таких имений, как моя мать.

Дедушка Василий Дмитриевич с места горячо полюбил мою мать, свою невестку, отличал и баловал ее. Я читал письма дедушки из Рима матери. Они дышат каким-то кротким счастьем (его успехи в службе и семье, у него — внучка) и какою-то тихою грустью. Дедушке хочется на родину. Не было ли у него предчувствия смерти? Он умер счастливым.

Моя мать была незаурядная женщина. Золовки ее были хорошенькие, веселые, простые, небольшого роста. Мать моя была красивая, умная, с сознанием своего превосходства, скорее высокая, по виду grande dame. Дедушка ею очарован. Думаю, что, некоторое недоброжелательство явилось у золовок сразу.

Когда я в молодости перечитывал «Семейную хронику» Аксакова, то я обменивался впечатлениями с другом нашей семьи и нашей вроде гувернантки, в отрочестве, Матильдой Павловной Колас. Мы оба, не сговорившись, находим, что в основных чертах (mutatis mutandis [лат.: с учетом соответствующих различий]) наша семейная хроника повторила аксаковскую. Моя мать — это мать Сергея Тимофеевича Аксакова, его отец — и мой отец. Характеры и положения повторяются в жизни людей. Отсюда литературные типы и ситуации. Мою мать я сравнил бы с Ириной в «Дыме», с королевой Фредерикой в «Les Rois en exil» Daudet [ «Короли в изгнании» (Альфонса) Доде].

Как тип женщины моя мать меньше всего подходила к отцу. Как тип мужчины отец меньше всего подходил к моей матери. Мой отец имел натуру простую, бесхитростную и несложную. Он был скромнее во мнении о себе и не требовательным в жизни: он довольствовался немногим. Меньше всего он был homme à grandes passions [человек великих страстей], он был глубокий семьянин по убеждениям и вкусам, если хотите, tres bourgeois [чересчур буржуазный], но в хорошем смысле этого слова. Он терпеть не мог драм, трагедий ни в жизни, ни на сцене. Всякая неумеренность, экзальтация, sublime [возвышенность] его пугала. Если моя мать экзальтировалась от Вагнера, героической симфонии Бетховена, то отец мой любил музыку в стиле Мендельсона, Вебера, даже вальсов Штрауса, исполняемых хорошим оркестром на чистом воздухе летним вечером, когда можно спокойно слушать за кружкою пива. Ему и женщины нравились такие, несложные.

Он был человек привычек. Он имел нескольких друзей-женщин в течение своей жизни, к обществу которых он привыкал, и оставался им верен, и любил их (я думаю, платонически) в течение долгих лет. Я как-то спросил у одного моего приятеля-семьянина (А.Д. Обольянинова), как он объясняет то весьма распространенное в высшем обществе явление, что даже хорошие мужья и семьянины, наделав многих детей и исполнив свои обязанности перед родом, заводят себе в преклонных годах метрессу на стороне, скромную, не блестящую, даже некрасивую, и проводят долгие тихие симпатичные часы своей жизни с нею. Мне случалось любоваться и умиляться на такое «боковое» (de la main gouche /по левую руку/) счастье. Мой приятель мне ответил, что там люди отдыхают, чувствуют себя уютнее, ибо нет «повышенных требований». Так вот, я бы сказал про мою мать, что она всю жизнь свою была сторонницей «повышенных требований», а отец был всегда за «пониженные требования» от жизни.

Прежде чем оставить петербургскую эпоху жизни нашей семьи, скажу об интересах отца и матери в то время. Отец вообще по характеру был семьянин и домосед. Он не признавал никаких городских визитов и больше сидел дома или посещал своих немногих приватных знакомых. Он не любил стесняться светскими условностями (мой брат Миша характером был на него похож).

Отец любил легкую музыку, свой трубный оркестрик, так что тетя Алике, рожденная Миклашевская, жена старшего нашего дяди Алексея, тоже страстно любившего свою флейту и уже совсем немузыкального человека, эту черту братьев Олсуфьевых называла «Олсуфьевскою музыкальною скорбью». Отец любил еще зимнюю (на лосей) охоту, и принадлежал к небольшому великосветскому кружку охотников, в течение зимы несколько раз ездивших в дальние лесные окрестности Петербурга на охоту. Была в доме у нас великолепная группа Левицкого этих охотников: посредине Владимир Всеволожский, женатый на сестре моей матери, отец мой красавец молодой генерал свиты, граф Платов, флигель-адъютант граф Орлов[94], Денисов, князь Петр Дмитриевич Волконский, англичанин биржевик-красавец Читсон и еще кое-кто, других не вспомню. Отец любил играть в карты: тогда был преферанс, потом его заменил винт.

Отец умеренно любил и военную службу. Помню, он тогда временно командовал какою-то бригадою двух гвардейских пехотных полков и на Семеновском плацу под его командою в присутствии Государя и великих князей (гвардейским корпусом, помнится, командовал тогда Цесаревич) происходило учение со стрельбою. Мы, дети, и гувернантка М-ль Монастье (без нашей матери, совершенно не интересовавшейся «военщиной») восхищались из нашей большой коляски и даже пугались этим учением со стрельбою. Учение прошло блистательно; Государь благодарил отца и сказал, что сам великий князь Михаил Павлович остался бы доволен учением. Мы, дети, гордились большим успехом отца.

Отец по своему скромному, сдержанному, простодушному характеру был очень любим и Александром II, и Александром III. Последний всегда его называл Адам Васильевич. Как-то, много лет после, однажды в интимном разговоре, отец мне сказал, что резко-левое направление моей матери испортило его военную карьеру.

И моя мать, и отец были натуры прямые, искренние; но одна была превыспренняя, увлекающаяся, властная, а отец был умеренный, спокойный, скромный. При этом моя мать принадлежала к тем редким женщинам, которые при всей страстности темперамента совершенно лишены чувственной страстности и имеют к ней даже отталкивающее чувство.

Четвертая тетрадь

Любви в смысле страсти между моими родителями не было. Оба они, я думаю, были не удовлетворены друг другом: моя мать любила отца как человека, но относилась к нему свысока, отец мой гордился моей матерью как женщиной, признавал ее превосходство и подчинялся ей во всех вопросах семейной жизни, но упрямо отстаивал свою самостоятельность в мелочах, касающихся его личной жизни. В семье нашей мать слишком заметно первенствовала. Я часто наблюдал, что женщины, не любящие своих мужей по страсти, переносят всю страстность своей любви и заботливости на детей. Такова была и моя мать: она любила нас, своих детей, со страстностью. Во всех этих чертах я вижу сходство с Марией Николаевной «Семейной хроники» Аксаковых.

Моя мать была натура нервная, горячая, властная и увлекающаяся. По природе она была общительная, светская. В ней всегда жили умственные интересы; она любила общество людей серьезных и превосходящих ее по умственным силам и легко подчинялась им. Отец мой любил людей себе равных или даже ниже стоящих. Как все Олсуфьевы, он не любил «женироваться»[95]; это наша родовая черта.

Весьма честолюбивая по-своему, моя мать, в ранней молодости попав в высший петербургский круг, с увлечением отдалась светскости. Я помню, как она одевалась к придворным балам; помню, как мы детьми с восхищением перед блеском ее туалетов провожали ее вечером на балы. Моя мать сразу заняла видное положение в известной coterie [группировке] петербургского общества.

В придворном обществе она примкнула к блестящему артистическими и умственными силами кругу вел. кн. Елены Павловны. Я уже упоминал об этом: двор великой княгини был исключительное в своем роде явление в истории наших дворов. Великая княгиня собирала кругом себя всё лучшее и выдающееся, что было тогда среди культурного русского общества. Ее двор в 60-х годах был определенно прогрессивного и либерального направления.

Я часто себя спрашивал, откуда у моей матери привилась это прогрессивно-целевое направление, дошедшее одно время до крайности и нетерпимости. Вдумавшись, я себе отвечаю, что на вопрос этот едва ли можно ответить определенно. Откуда в конце XVIII столетия в глухой провинции, в Уфе, у мелкопоместной Марии Николаевны Аксаковой ярко обозначалось то же направление к образованию, к прогрессу, к реформам, словом — прогрессивное направление в противовес ко всему бытовому, косному, невежественному. Я отвечаю себе теперь, что «идеи» суть те же бациллы, которые носятся в воздухе. Источники идейного заражения так же трудно определить, как источник физического заражения во время эпидемии. Весь вопрос сводится к восприимчивости организма к той или иной инфекции, к восприимчивости души человеческой к той или иной идее. На одного человека бацилла оседает, мимо другого она пролетит.

Старшие сыновья дедушки, дядя Алексей и мой отец, воспитывались еще в николаевское время; они окончили курс в Пажеском корпусе. Младший их на 10 лет брат Александр (дядя Саша) уже учился в Московском университете, и для его учебы вся семья переехала в Москву, ибо в конце 50-х годов уже и наверху, около престола, потянуло другим воздухом. Думаю, что не без влияния этого другого воздуха и при дворе и в высшем обществе дядя Саша был и отдан в университет.

В то время не было принято, как теперь, чтобы молодые люди из аристократических семей поступали в университет. Пажеский корпус, лицей, школа правоведения считались благонамеренными, университет — уже левым и демократическим. Думаю, что в Москве хорошие семьи ранее начали отдавать своих сыновей в университеты, нежели в Петербурге. Мой дядя А.А. Васильчиков, хотя из очень консервативной семьи, сверстник моего отца, однако учился в Московском университете. Теперь человек, окончивший университет, есть самая обычная вещь; тогда человек, окончивший университет, признавался чуть ли не человеком науки. Я помню, что в нашей семье университет признавался какой-то святыней, каким-то храмом, благородным и возвышенным; студенчество — чуть ли не лучшею эпохою жизни. Дядя Саша Олсуфьев, окончивший университет, был за это отличаем в семье Олсуфьевых и сам гордился этим.

В раннем детстве, 7 или 8 лет, когда я еще жил в атмосфере старых петербургских традиций, я помню, как мечтал о времени, когда буду молодым блестящим офицером. Как только вместе с первым нашим воспитателем Ф.А. Торопыгиным начался перелом в направлении матери и нашей семьи, я уже считал чем-то постыдным думать об офицерстве, и всё честолюбие детское было устремлено к университету и к естественным наукам.

Но об этом подробнее скажу после. Я еще не дорисовал картину, бытовую обстановку и идейную атмосферу моих детских годов, и на этом не хочется остановиться.

Царская фамилия[96]

Немного странно звучит теперь слово «фамилия». Но в то время не говорили Царская «семья», или если говорили, то обозначали этим Государя, Императрицу и их детей, а выражение «Царская фамилия» относилось ко всему Царственному дому. «Государыня» тоже тогда не говорили, а говорили «Императрица». «Государь» (не Император) и «Императрица» (не Государыня) — вот обычные наименования. Я уже сказал, что с 1840 года, когда дедушка был назначен гофмаршалом ко двору Цесаревича, Олсуфьевы жили придворною жизнью.

С 1840 и по 1857 год они по зимам жили в Петербурге, а по летам всегда жили в Китайских домиках Царского Села. Дедушка боготворил Цесаревну Марию Александровну, и Цесаревна, а впоследствии Государыня, всегда сохраняла к нему глубокую симпатию и трогательно чтила память дедушки после его смерти.

Однажды дедушка благодушествовал со всей семьей на балконе своего дома в Китайской деревне в Царском. Император Николай, проезжая мимо, приветствовал дедушку напевая: «Où peut-on être mieux // qu'au sein de sa famille» («Lucile», musique Gretry, par Marmontel) // 1769, opéra comique en un acte, joué à Pavlovsk en 1798 [Не знаю, где может быть лучше, чем в лоне семьи / «Люсиль», музыка Гретри по либретто Мармонтеля, одноактная опера-буфф, поставленная в Павловске в 1769 г.][97].

Годы учения младшего сына бабушки Александра в университете (1860–1864) Олсуфьевы проводили в Москве и частью в Петербурге. Их купленный перед коронацией небольшой дом на Девичьем поле был скоро продан, и в Москве Олсуфьевы проживали сначала в старинном прекрасном доме В.А. Олсуфьева на Девичьем поле, о котором я уже упоминал, а частью на наемных квартирах (дом Сомовых в Никольском переулке на Арбате, где-то на Пресне и где-то у Колымажного двора).

От февраля 1862 года одна из теток моих, Дарья Васильевна, пишет из нашего петербургского дома на Фонтанке: «Мы очень много выезжаем... До сих пор были на пяти балах, два бала у Императрицы, один у вел. кн. Николая Николаевича, один у вел. кн. Михаила Николаевича и один у гр. Протасовой. Вообрази, и у нас (на Фонтанке){21} танцевали с 10 ч. до 4 ч. утра. Вел. кн. Николай Николаевич дирижировал. Барышни были: Алина Зубова (впоследствии за генералом М.Н. Анненковым /?/), Таня Лазарева, Татя Черкесова (из московских знакомых), Маша Толстая (в последствии Орлова-Давыдова), Наденька Гамалья, две Огаревы, Лиза Волконская (в последствии Куракина), Моня Мальцева, Адина Корф. Кавалеры: В. К. Николай Николаевич и его два адъютанта Шванебах Скалой, Фриц Мейендорф, Есеин (?), Давыдов, Кавелин, Мятлев, кн. Георгий Оболенский, гр. Стенбок, кн. Долгорукий, Миша Горчаков и Ники Зубов. Анночка (моя мать) и даже мать Маши Толстой принимали участие в танцах».

От среды 12-го декабря того же 1862 года, то есть через два месяца после появления моего на свет, другая моя тетя Мария Васильевна 19-ти лет пишет из Москвы из старого дома Олсуфьевых на Девичьем поле: «Цари с нами удивительно любезны. Саша (брат студент математического факультета, которому тогда 17 лет) по желанию Государя (?) представлялся ему во вторник; а в среду сам Государь удостоил Девичье поле своим посещением. Он так тронул мамá своим вниманием и добротой, что она сделалась молчаливее, чем когда-либо. Зато остальные члены семейства, а именно Анночка (моя мать), Даша, Адам (мой отец) и даже Саша и я немало тараторили. Фанни (собачка — Кинг-Чарльз тети Даши) от других не отставала и донельзя любезничала с Милордом, огромной собакой Государя. В этот день мы с Дашей были званы на маленькой танцевальный вечер к Императрице. После обеда пришло другое приглашение для Анночки и Саши. Не правда ли, они могут гордиться вниманием Государя, который, вероятно, сам вспомнил о них и велел пригласить. Анночка была тронута, но не поехала, потому что не было платья, а Саша, как ни ворчал, а поехал, да еще как отплясывал, ты бы его просто не узнала. Il a eu tous les honneurs de la soirée [он получил все почести вечера], его Царь сам подвел к Императрице, которая с ним долго разговаривала и не могла надивиться его преждевременной (в 17 лет) плеши. Наследник (Николай Александрович), который накануне только приехал (в Москву), был так же очень любезен и пожелал видеть Сашу у себя в пятницу утром. Саша был у него и, как говорит, отлично с ним позавтракал. В четверг 6 декабря мы были на выходе; сделались новые фрейлины, между прочими Жуковская (дочь поэта){22}. Вечером — бал в Дворянском собрании, Даша была дежурная фрейлина. В воскресенье объявлена свадьба Марии Максимильяновны с принцем Баденским. Цари уезжают, 20 декабря великий князь Михаил Николаевич назначен наместником Кавказа. В воскресенье вечером Государь ездил на охоту, устраиваемую для него здешним клубом охотников. Охота, говорят, великолепная, и энтузиазм — какого еще не бывало».

Это драгоценное для истории нашего семейства письмо случайно до меня дошло. Маша Васильчикова, у которой, кстати, скажу, — огромный архив семейных писем, случайно на него наткнулась и переписала его мне. Замечательно, что я никогда ни от кого, ни от матери, ни от отца, ни от семьи Василия Александровича Олсуфьева, владетелей дома на Девичьем поле, не слыхал об этом посещении Государя нашей семьи в старом доме Олсуфьевых. В этом сказывается или некоторая невнимательность к эпизоду, который мне представляется теперь таким драгоценным, или его не выходящая из ряду вон исключительность в виду близости в то время нашей семьи ко двору.

Остановлюсь на этом эпизоде пребывания Царской семьи в Москве вскоре после великого и славного акта освобождения крестьян.

Это были последние, незабвенные, ничем не омраченные светлые годы нашей монархии. Царь Александр II был во всем ореоле своей славы и общей всенародной любви. Мне кажется, что акт 19 февраля, которому упорно противилось большинство дворянства, в особенности среднего провинциального, post factum, после его совершения не мог не вызвать всеобщего облегчения общественной совести, конечно, и в самом дворянском сословии. Лучшие чувства пробудились в людях и все как вздохнули в бессознательной радости, что великий исторический грех (а таким в эту эпоху, несомненно, уже стало крепостное право) отошел в прошлое.

От этого все эти года окрашены каким-то весельем, какой-то светлою радостью новой жизни среди всех сословий. То поистине была весна нашей государственной жизни. Ни тени облачка, только повсюду одно майское солнце. И центром света и всеобщей любви была личность обожаемого тогда всеми монарха. Обожание Государя в те годы можно сравнить только с первыми годами царствования Александра I. (Вспомните Ростова из «Войны и мира».)

Я за свою 80-летнюю жизнь был свидетелем трех царствований. Человеку свойственно видеть в радужных красках свою молодость. В годы мученической смерти Императора Александра II мне было 18 лет. Следовательно, юность моя протекала в царствование Александра III. Император Николай II вступил на престол, когда мне было 32 года, т. е. опять-таки цветущая пора молодости и начала моей общественной жизни, когда я был молодым предводителем в Саратовской губернии.

При всем моем уважении к прямодушной честности и благородной твердости характера Императора Александра III, при всем моем сочувствии к страдальческо-трагической, героической судьбе несчастного Императора Николая II, одаренного натурой мягкой, сердечно-чуткою и глубоко религиозной, могу ли я сказать, чтобы когда-нибудь я был свидетелем всенародного обожания этих двух Императоров? Нет! Ни тот, ни другой монарх не соединял на себе любви всех сословий, любви всенародной! Я знаю, что у Александра III были и есть глубокие почитатели, вдумчивые ценители его. Консервативное дворянство к нему относилось с глубоким сочувствием. К Императору Николаю II большинство относилось с чувством, я бы сказал, жалостливой симпатии[98]. Но ни тот, ни другой ни в один момент своего царствования не вызывал всенародного энтузиазма, как Александр II в первую половину своего царствования.

Монархическое чувство во всей ее религиозной (sic) чистоте я испытывал только в детстве к Александру II и не потому, что я был ребенком, а потому что в детстве моем вся атмосфера была вокруг Царя такая — то есть любящая, благоговейная (восторженная).

Значит ли это, чтобы Александр II как личность, как Государь был лучше своих наследников? Ныне думается, что нет. Но этот исторический момент начала его царствования был особенно для него благоприятен. Смута в умах и в душах еще не начиналась, и вся нация была нечто единое, не раздвоенная, не «растроенная», как потом. Революционный, антимонархический бацилл еще не появлялся на Руси. Появился он определенно, явно после нашего унижения на Берлинском конгрессе в 1878 году. Началась террористическая деятельность и покушения.

<Террор>

Я уже решил, что записки мои не могут быть последовательны. Воспоминания не ученое сочинение: это рассказы дедушки внучатам о пережитом, передуманном и перечувствованном за 60 лет.

Может быть, если судит Бог, после, когда-нибудь, обработаю их литературно: посокращу, повыпускаю интимные, семейные стороны, неудобные для оповещения, остальное приведу в последовательный порядок, сведу одно к одному, пообчищу слог и они будут годиться для печати. Если всё самому не приведется это сделать, может быть, кто-нибудь из родственников, более молодых, сделает это. Мой двоюродный брат Юрий, может быть, заинтересуется этой работой. У него есть и любовь к моей семье и вообще к роду. А теперь буду продолжать писать начерно, по естественному сцеплению мыслей, т. е. с постоянными отступлениями.

Так мне хочется высказать несколько мыслей по поводу конспиративной деятельности и в частности о терроре.

Когда Россия накануне дарования первоначальной, минимальной конституции, уже подписанной Александром II «le premier acheminement vers la Constitution» [первое приближение к Конституции], как называл этот акт сам Император, когда Россия была потрясена злодейским убийством 1 марта 1881 года, убийством, имевшим глубокие последствия на судьбах 100-миллионного государства, ибо конституция была отложена на 25 лет, и всё строго-консервативное царствование Александра III протекло под влиянием 1 марта, в это время революционно-террористическая партия насчитывала в своих рядах не более 100–200 человек на 100 миллионов всего населения. И эта небольшая группа сорганизованных людей, отважных, мужественных, фанатично-озлобленных, повернули на много лет руль всего государственного корабля. В неизмеримо большем масштабе то же самое проделала 36 лет спустя, в 1917 году небольшая, но отлично сорганизованная, умная, дерзкая, совершенно аморальная, дьявольская шайка большевиков.

Не говорит ли это о влиянии человеческой личности, сознательной воли людей на судьбу целых великих государств? Если органический рост государства, творческая деятельность менее поддается влиянию отдельных личностей и требует совокупить усилий многого множества граждан, то нельзя сказать того же про деятельность разрушительную. Один какой-нибудь Джек Потрошитель держал одно время Лондон в осадном положении. Несколько десятков террористов, вовремя не изловленных, в 1881 году смогли накренить на сторону весь огромный корабль русского государства.

Но главный вред, который террористы причинили русскому монархическому началу, состоял не в самом факте убийства Царя-Освободителя. Главный вред я вижу в том, что террористы сумели изменить быт русских государей, их искони-традиционное, свободное личное общение со своим народом. От начала террористических актов в 1878 году, в течение без малого всех последних сорока лет монархии, государи наши окружили себя непроницаемой сетью колючей проволоки, которую представляла полицейская и военная охрана Царя. Правительство царское наше слишком мало обращало внимания на морально-разлагающее влияние на народную психику той китайской стены охраны, которая окружала наших последних государей. Лично я убежден, что в этой системе охраны Царя была у нас колоссальная утрировка, мало достигающая своей прямой цели — безопасности монарха, и губительно вредная в смысле умаления престижа царской власти. Исконное русское монархическое чувство привыкло и любило видеть своих Царей с одной стороны в боевом блеске, пышности и великолепии придворного окружения, но и с другой стороны — в свободной, доверчивой близости царского обращения среди любящего его народа. Пышность, помпа, этикет не были уменьшены, а, пожалуй, даже увеличены в последнее царствование, но зато доступность Царя для народа была почти сведена на нет. Припомним, что такое были приезды Царя в первопрестольную, якобы архимонархическую по чувствам Москву.

Четыре линии охраны всего железнодорожного пути, по две с каждой стороны. На первую линию приблизительно за неделю до проезда царского поезда наряжались со всех сел крестьяне; на вторую ближайшую к полотну линию — целая мобилизация полков. И всё это дежурило и день, и ночь, иногда по неделям, ожидая обратного проезда поезда. В качестве земского начальника Московского уезда я знаю, какое неудовольствие среди крестьян это вызывало.

А бесчисленные рассказы среди оппозиционной публики, что подплывала какая-то барка к железнодорожному мосту, не ведая о царском проезде и строгостях, что часовой несколько раз окликал едущих на барке, что последние не могли остановить барку, сносимую течением и что часовой, следуя наказу, убил из ружья барочника? Вероятно, всё это в рассказах оппозиционно настроенной публики преувеличивалось — но молва создавалась, нелестная для царского престижа. А большие станции, на которых все поезда останавливались для проезда царского поезда, окна во всех вагонах стоящих поездов поднимались, публика с перрона станции сгонялась и запиралась в самом помещении станции? Всё это производило тягостное впечатление. А Кремль Московский во время царских выходов — иногда наполовину пустой или наполненный детьми-воспитанниками учебных заведений?

А, наконец, самая резиденция Царя? Вот как описывает ее и свое впечатление в недавно вышедших мемуарах германский кронпринц: «Моя жена и я были приглашены в Царское Село (в 1903 г.). Здесь всё походило на усадьбу богатого помещика, если бы полицейские и военные меры предосторожности не напоминали на каждом шагу о том, что мы были гостями государя, не доверявшего своему собственному народу. Снаружи парка за железною решеткою стоял кордон казаков, которые денно и ночно объезжают парк, высматривая всё, что могло бы возбудить подозрение. В парке стояло бесчисленное множество часовых, даже во дворце можно было натолкнуться на двойные посты часовых с примкнутыми к ружью штыками. Я помню, сказал своей жене, что здесь чувствуешь себя как в тюрьме и что я охотнее бы согласился быть взорванным на воздухе бомбой террориста, чем долгое время терпеть подобную жизнь.

Одна мучительная прогулка в закрытом автомобиле в Царском особенно живо запечатлелась у меня в памяти. Путешествие (по окрестностям Царского) длилось около 4 часов. Впечатление было унылое и глубоко гнетущее душу. Все места, мимо которых мы проезжали, были как бы вымершие: ни одному из жителей не было разрешено показаться на дороге, или даже в окнах. Всюду только солдаты и полиция. Неприятная тишина, на всем глубоко давящая тяжесть. Нет, если действительно нужно было так скрываться, то это была жизнь, ради которой не стоило жить»[99].

Ответим на некоторые вопросы и мысли, выраженные кронпринцем. Первый вопрос: нужно ли было так скрываться? Спасли ли Сипягина, Плеве, Столыпина, великого князя Сергея усиленные охраны, которыми они были окружены? При готовности собою жертвовать, какая, несомненно, была у фанатиков-конспираторов, всегда при всякой охране можно найти случаи бросить бомбу или выстрелить из револьвера. Конечно, я не отрицаю правильности поговорки: береженого Бог бережет. Тем не менее мне всегда казалось, что эта громоздкая неуклюжая, топорная охрана вроде оберегания железнодорожного пути линий ничего не понимающими в деле политической охраны мужиками и второй линии солдат была совершенно бездельная и вредная чепуха.

Когда мне случалось высказывать это мое мнение моему дяде Александру Васильевичу, приближенного ко двору генерал-адъютанта, он по существу согласился, но говорил: «Никто из ведающих делом охраны не возьмет на себя ответственности предложить отменить эту хотя бы и ненужную охрану. А вдруг что-нибудь после отмены случится, кто явится виноватым?».

Если это подленькое чувство боязни ответственности мешало приближенным к Царю лицам устранять излишние стеснительная меры охраны, то легко себе представить, как полиция пересиливала где-нибудь в провинции меры охраны при проездах и посещениях государя.

Другая мысль кронпринца, на которой я желал бы остановиться, с его стороны, может быть, является не более как фанфаронадой, но нельзя не согласиться, что для поддержания престижа монархии государям лучше было бы идти на риск быть взорванными бомбой, чем терпеть подобную унизительную для царского достоинства охрану. Подумаем только какая вопиющая ложь: по правительственной идеологии этот возлюбленный всем народом монарх, и этот монарх по той же правительственной практике может ездить по железным дорогам своей страны не иначе как за двойным кордоном тысячей людей, мобилизованных для охраны пути!

Виноваты ли в этом только приближенные по своему весьма обычному в России холопству и подлой угодливости? Увы, если в подданных действует угодливость, то кому-нибудь она угодна, и трудно снять в этом отношении ответственность с самих монархов. По-моему мнению, всякое звание несет в себе и обязанности, и обязанность монарха быть на своем посту храбрым. Мне кажется, храбрости недостаточно было и у Александра III и у Николая II.

Я никогда не принадлежал к придворному кругу; даже большую часть жизни я провел или москвичом или провинциалом, служа на «земле» по выборам. Я, значит, мог судить о впечатлении, производимом этой охраной Царя на большую публику. Оно было самое тягостное, и, на мой взгляд, эта как будто бы мелочь — система охраны Царя — сыграла колоссальную роль в подрыве чувства любви народа к Царю, т. е. в подрыве самого важного, в подрыве монархической психики, в подрыве престижа монархии.

Во времена Николая Павловича были в моде маскированные балы при дворе, и я слышал от отца, что в эти вечера балов во дворец мог входить всякий с улицы, не снимая маски, если только он был прилично закостюмирован. Могло ли наше поколение представить себе подобную доступность Царя? Я помню свое детство и ежедневные прогулки нас, мальчиков, зимой по мосткам Летнего сада и почти тоже ежедневные встречи наши с Государем Александром II, свободно гуляющим со своими собаками-сеттерами среди свободно гуляющего вокруг него русского народа. И это было после выстрела Каракозова в том же Летнем саду и значит, несмотря на этот выстрел. И надо было продолжать «не смотреть».

Итак, терроризм сделал свое дьявольское дело, он разъединил Царя с народом.

<Черты эпохи>

После этого длинного вводного размышления, возвращаюсь к благословенной эпохе первых годов царствования Царя-Освободителя, к пребыванию Царской семьи в Москве, к Девичьему полю, к нашей семье и к письму моей 19-летней тетушки, тогда, когда мне было только два месяца отроду.

Письмо это дает нам кое-какие указания на общие черты эпохи. Я уже говорил, что два старших сына дедушки Олсуфьева, мой дядя Алексей и мой отец, по воспитанию принадлежали к Николаевской эпохе, окончили курс Пажеского корпуса и оба вышли 18-летними офицерами в лейб-гусарский полк. Университеты в царствование Николая были не в моде, и молодежь из аристократического круга туда поступала как исключение. На мой взгляд, коренная ошибка Императора Николая в том, что он боялся идей и хотел с ними бороться внешним образом «pour qu'elles restent à la frontière» [дабы они оставались на границе], как выражалась великая княгиня Александра Иосифовна. Император Николай довольствовался своей военной гвардией и не стремился привлечь «идеи» на свою сторону, создать из университетов ту «духовную гвардию», как это сделали более дальновидные Гогенцоллерны. Обо всем этом я уже говорил в другом месте своих записок.

Вечером 19 февраля 1855 года под свежим впечатлением смерти Николая I, А.С. Хомяков из Москвы писал фрейлине графине А.Д. Блудовой: «Дай Бог, Государю (новому) доверия к России и неверия к тем, кто оподозривает всякое умственное движение. Мы дошли до великих бед и срама (Крымская война) по милости одного умственного сна».

Умственный сон на верхах, недооценка влияния ума и идей на судьбы государства, — вот главный грех нашей монархии, начиная с царствования Николая Павловича. Слишком большая вера в грубую материальную силу военщины и пренебрежение к уму и образованию характеризуют все последующие царствования. «Мундир, один мундир» — негодовал уже Чацкий. Наш великий поэт Пушкин чувствовал всё пренебрежение к слову «сочинитель», когда при разъездах с придворных торжеств выкликивали его карету: «карета Пушкина, сочинителя». Когда в начале 70-х годов приближенный в то время к Царской семье и даже любимый ею князь В.П. Мещерский решил порвать со служебной карьерой чиновника и приняться за деятельность публициста консервативного, начав издательство «Гражданина», Государь Александр II спросил его: «Ты идешь в писаки?».

«Я услышал в тоне этих слов Государя не только отсутствие чего-либо похожего на поощрение, но отголоски насмешливого пренебрежения и, во всяком случае, полное признание ненужности того дела, с его точки зрения, на которое я решился посвятить свою жизнь. Впрочем, это не было для меня неожиданностью» — продолжает князь. Он вспоминает, как мало ценили, например, такого патриотического и монархического писателя как И.С. Аксакова[100]. К его деятельности при дворе относились полунасмешливо и пренебрежительно. А какой-нибудь подлый, бездарный и вздутый своим эгоизмом и чванством сановник считался чем-то нужным и почти священным сравнительно с Аксаковым.

Я считаю это характерным для последних четырех царствований. Абсолютизм «просвещенный» отошел в прошлое вместе с царствованием Александра I. Ум страны отошел от трона и стал развиваться отдельно и враждебно к монархии в оторванной от государственной жизни интеллигенции. Соллогуб в своих воспоминаниях говорит о том же, т. е. о пренебрежении к литературе и писательству на верхах при дворе и во всем чиновном мире.

После 30-летней солнечной, безветренной, но всё же суровой зимы царствования Николая наступила весна царствования Александра. Другие теплые ветры подули с весною, и всё начало оттаивать в России. Потекли ручьи, может быть, мутные, но жизнь зацвела повсюду. Стали изменяться и взгляды при дворе к высшему кругу.

Уже младший сын в семье Олсуфьевых, 15-летний Саша, приземистый, широкоплечий, добродушный, веселый мальчуган-силач едет из-за границы в Москву, чтобы поступить в университет на математический факультет. Семья не хочет его оставлять и бабушка с дочерьми переезжают в Москву для сына, чтобы жить вместе с ним.

Как же смотрят на такое новшество при молодом дворе? Да очень благосклонно, как мы видим это из письма умной, прелестной 19-летней Маши, сестрицы молодого студента.

Дядя Саша был крестник Государя, и Царь, приехав с Царицей и Наследником в Москву, пожелал, чтобы студент ему представился, вызвал его во дворец. Несомненно, плешивый, несмотря на свои 18 лет, веселый богатырь Саша ему понравился, потому что на другой день Государь сам посетил мать и всю семью студента на Девичьем поле и оживленно с молодежью беседовал. Мало того, вечером Саша, вместе с моей матерью получили особое приглашение явиться на интимный бал к Императрице. Был ли Саша в восторге от такого исключительного внимания? Нет, он ведь недаром — студент, он уже не готовит себя в придворные шаркуны, у него уже другие мысли, и он уже будирует против прежнего фамусовского миросозерцания. Он долго не хочет ехать, он не светский, он бурш. Но, конечно, мать и сестры его уговаривают, но уже не приказывают — ибо он баловень семьи и до известной степени ее гордость, как «веньямин»[101] и студент; он уже самостоятельный в мыслях и поступках.

Саша пишет его сестрице, «однако как ни ворчал, но все-таки поехал». Еще бы, скажем мы, на нарочитое личное приглашение только что посетившего семью Сашину самого Государя! Я удивляюсь даже, как моя 27-летняя мать не поехала. Неужели нельзя было найти или состряпать наскоро какого-нибудь простенького приличного платья для маленькой семейной sauterie [танцульке] при дворе? Не начинался ли уже и тут некоторый духовно-интеллектуальный союз между моей матерью и студентом?

Саша, однако, поехал, и молодость взяла свое: Саша так увлекся, так отплясывал, что сестры его не узнали, не ожидая от него такой светской прыти. Как же отнеслись к молодому буршу-студенту в царской семье? Студента отличили; Саша «a eu tous les honneurs de la soirée [получил все почести вечера]» — пишет его сестрица. Государь его подвел к царице, и она с ним долго разговаривала. На другой день студент был приглашен наследником на беседу и завтрак.

Несомненно, это делалось неспроста. Я думаю, уже тогда в царской семье искали товарищей-адъютантов для наследника, мысль их остановилась на студенте Саше, с ним знакомились, его экзаменовали. Через шесть лет после этого эпизода дядя мой был назначен адъютантом к Цесаревичу Александру Александровичу.

Это может показаться обидным для наших националистов-германофобов. Но нельзя не признать, что женщина-немка царственной крови сыграла огромную и благотворную роль в развитии нашего отечества. Нечего и говорить про Екатерину, которая признавалась всеми русскими людьми величайшею из наших монархов. Но и после нее Императрица Мария Федоровна, Елизавета Алексеевна, Александра Федоровна (вспомним о Жуковском и об отношении Императрицы к воспитанию сына Цесаревича Александра Николаевича), Мария Александровна, вел. княг. Елена Павловна были центрами всего благородного, просвещенного и серьезного при дворе.

Все эти женщины царской семьи были глубоко религиозны и были они веры православной. Но для меня несомненна рационалистическо-протестантская, жизненно-моральная окраска их религиозности. Их религиозность проникала всю их жизнь и деятельность: она была не обрядно-мистическая, но морально-практическая. На этой черте стоит остановить внимание.

В 60-х годах, о которых я говорю теперь, гостиные Императрицы Марии Александровны и вел. княг. Елены Павловны были поистине прогрессивными центрами, притягивавшими к себе и объединявшими всех наиболее выдающихся умов и талантов того времени.

<Петербургское общество>

Так как я пишу семейную хронику, а не историю России, то будет уместно сказать, что и моя молодая и интеллектуально восприимчивая мать, переехав в Петербург и вступив в столичный свет, попала в орбиту этих обоих дворов. Помню ее многочисленные рассказы об этих дворах и, в особенности, об вечерах и собраниях у великой княгини Елены Павловны. Моя мать примкнула к этой серьезной coterie [группировке] женщин большого петербургского света, которые окружали Императрицу Марию Александровну и великую княгиню Елену Павловну. Ни одна из моих тетушек Олсуфьевых не принадлежала к этой coterie. И я скажу, что это неслучайно: просто у женщин Олсуфьевской семьи не было для этого природных данных.

Мать моя, несомненно, внесла в этом отношении новую струю в нашу семью. Это ее отделило и возвысило над ее золовками; это, возможно, ее несколько над...ло (?) и уже тогда было положено начало недоброжелательства к ней со стороны тетушек, развившееся потом в открытую враждебность, до некоторой степени обоюдную.

Сын не может быть беспристрастным судьей родителей. Слишком глубока и даже, на мой взгляд, таинственна та органическая связь, которая существует между родителями и детьми. Дети и родители это как бы одно, один организм и как человеку, даже самого сильного интеллекта, не удастся достигнуть объективности в суждениях о самом себе, так та же субъективность неотъемлема от всех суждений детей о своих родителях. С этой постоянной оговоркой я всё же буду продолжать в своих записках говорить о моих родителях.

Об уме людей еще труднее судить, нежели об их характере. В особенности это замечание имеет силу в отношении ума женщин. Одних мужчин в женщинах привлекает одна сторона, другие мужчины увлекаются другими сторонами женской природы. Знаменитая по уму, образованию и огромной политической роли, которую она играла в первой половине XIX столетия, кн. Дарья Христофоровна Ливен (1785–1857), близкий друг Гизо, Меттерниха и собеседница всех выдающихся политиков своего времени, женщина, о которой пишутся ученые монографии, вот как расценивается Шатобрианом, с которым у нее была какая-то размолвка: «Une femme commune, fatiguante, aride qui n'avaitqu'un ceul genre de conversation — la politique vulgaire; du resle elle ne savait rienet elle cachait la disette de ses idees sous l'almdance de ses paroles» Une femme commune, fatigante, aride, qui n'avait qu'un seul genre de conversation — la politique vulgaire; du reste elle ne savait rien et elle cachait la disette de ses idées sous l'abondance de ses paroles [Женщина заурядная, утомительная, сухая, способная поддерживать лишь один вид беседы — о вульгарной политике, в остальном же бедность мыслей она скрывала за избытком слов].

Это показывает, что суждения о женском уме в особенности подвержены субъективной окраске. Л.Н. Толстой, например, был самого презрительного мнения вообще об интеллекте женщины: всех он их считал в мужском смысле ума более или менее дурами. Он не признавал в женщинах ума отвлеченного, логического, дискурсивного. Он зато высоко ценил в женщинах непосредственное, сердечно-интуитивное понимание вещей. Толстой говаривал: «Дайте мужчине распутать клубок шерсти: он будет искать один конец, потом другой, потом обдумает, как надо начать разматывать, а женщина возьмет клубок и, не глядя на него, раз-раз-раз и размотала его».

Переходя к вопросу о природных дарованиях моей матери, я решусь сказать, что они, несомненно, были выдающиеся. В глазах семьи, да и окружающих она признавалась женщиной выдающейся, «недюжинной», как говорил отец; «une femme supérieure» [женщина высшего порядка], как говорили мне много лет после смерти мамá. Дядя Саша, который в своей молодости, с самой своей женитьбы, был совершенно под чарами и умственным влиянием моей матери, говорил мне: «Если бы твоя мать не поддалась радикализму левых течений, если бы она не порывала со светом, то стала бы la première dame de Pétersbourg [первой дамой в Петербурге]».

Я тогда же при этой похвале моей матери подумал: да большая ли это похвала — быть первой дамой петербургского света? Но это, конечно, к делу не относится.

Хочу сказать только, что моя мать, благодаря своим личным качествам, своей благородной отзывчивости на всё доброе и возвышенное, живости своего ума и привлекательности обращения, благодаря своей молодости и красоте заняла сразу прекрасное положение в петербургском свете.

Я уже говорил, что мой дедушка граф Василий Дмитриевич был совсем под шармом своей невестки. Этому у меня было доказательство в его обширной переписке с невесткой, которую он вел перед своей смертью из Рима.

После переезда в Петербург я думаю, что мамá получила сразу другую опору в петербургском обществе. В это время был в зените своей славы и светского блеска канцлер князь Горчаков. Он был родной дядя моей матери и племянница стала, несомненно, в продолжение многих лет его племянницей-фавориткой, конечно в родственном смысле этого слова, но и не без оттенка невинного флирта. Я уже говорил, что отец мой рассказывал, что у старого канцлера только и были одни слова при встречах с моим отцом: «cette femme est jolie» [эта женщина мила], и это даже надоедало отцу. Мать моя была почитательница своего знаменитого дяди, гордилась своим родством и всегда старалась поддерживать свои отношения к канцлеру.

Оба сына канцлера — в особенности, красавец Константин — были близкими друзьями моей матери. Мать моя очень любила Константина; сестра ее Елена Всеволожская предпочитала более простого и скромного Михаила.

Князь Горчаков был среди плеяды сановников, окружавших трон Александра II, в лагере либеральном. Несколько позже уже семья другого выдающегося государственного деятеля царствования Александра II, так сказать «столп» того времени, семья графа Д.А. Милютина, стала самою близкою к моей матери на долгие годы жизни. Таким образом, два выдающихся министра царствования Александра II были в лучших отношениях с моей матерью. Желающие получить что-нибудь по этим двум ведомствам искали протекции моей матери. Дядя мой А.А. Васильчиков, живя за границей одно время, очень стремился получить место по дипломатии. В 1865 году он обращался к моей матери, чтобы через Горчакова получить место в Карлсруэ{23}. Генерал А.А. Свечин faisait une cour assidue à Moscou à ma mère [устроил в Москве серьезную осаду моей матери] и через нее, сказавшей об этом Милютину, добился генерал-адъютантства. Когда один выпуск календаря «Незнакомца» Суворина, в то время большего либерала, был почему-то запрещен, [тот] приезжал просить к моей матери, чтобы календарь был опять допущен к продаже. Словом, моя мать занимала и некоторое политическое положение в петербургском обществе, и это положение и через Горчакова и, в особенности, через Милютина было определенно либеральное, но, конечно, в то время только умеренно левое, прогрессивное.

Говоря об общественно-политической атмосфере, окружавшей нашу семью в период моего детства, не могу не упомянуть и о семье графа Гейден, с которыми в детстве мы были очень близки. Жена начальника нашего Главного штаба и в то время правой руки военного министра Милютина, графиня Елисавета Николаевна Гейден опять-таки в ту эпоху в 70-х годах была определенно прогрессивного направления.

<Императрица в Ершово>

В мае 1866 года Царская семья впервые приехала в новокупленное от князей Голицыных (одна из дочерей Екатерины Николаевны, за графом Н.П. Игнатьевым) Ильинское[102]. Императрица в это лето посещала ближайших соседей. 26 июня, встретив у Голицыных в Петровском Васильчиковых, которые в то время жили в Ершове, любимом имении дедушки Василия Дмитриевича, Императрица объявила, что она хочет посетить Ершово в ближайшие дни. С 1 на 2 июля ночью посланный с письмом от князя Николая Ивановича Трубецкого разбудил хозяев Ершова с известием, что Императрица приедет к завтраку 3 июля.

Две ночи и день были посвящены на убранство дома и приготовления к приезду, для чего тетя Ольга сама ездила на лошадях за 60 верст в Москву за поваром и людьми. Императрица приехала в 12 часов 3 июля в Ершово, где ее встретила семья Васильчиковых.

Императрица прибыла с дочерью великой княгиней Марией Александровной в сопровождении воспитательницы Марии Александровны графини Александры Толстой, известной по переписке со своим племянником гр. Л.Н. Толстым, княгиней Марией Вяземской с маленькой дочерью Арой (в последствии Сипягиной), фрейлиной Елизаветой Дмитриевной Милютиной, обер-гофмаршалом заведующего кремлевскими дворцами князем Н.И. Трубецкого и состоящего при Марии Александровне шталмейстера Александра Петровича Озерова, женатого на Пашковой{24}.

Императрица подробно осматривала дом и сад, говорила со старыми дворовыми дедушки.

Sa Majesté s'est arrêtée longuement devant le portrait de Василий Дмитриевич et les larmes aux yeux prit la main d'Olga, disant à quel point elle est heureuse de se retrouver à Ершово, que son père (Василий Дмитриевич) a tant aimé. Elle a regardé tout dans le plus grand détail, s'arrêtant devant les meubles, les tableaux etc [Ее Величество надолго остановилась перед портретом Василия Дмитриевича и со слезами на глазах, взяв за руку Ольгу, сказала, что она счастлива быть в Ершове, которое ее отец так любил].

Перед портретом дедушки она сказала: „Ah, ce bon, ce cher! [Ах, какой добрый, какой милый]“. Князь Трубецкой „dont toute la cour se moqua un peu“ [над которым немного насмехался весь двор], торопил Императрицу с отъездом. „Mais laissez-moi ici, dit Sa Majesté, je me plais ici“ [Оставьте меня тут — говорила Ее Величество — мне тут нравится].

Императрица говорила, что она хорошо помнит свое посещение дедушки в Ершове в 1851 году. В 3 часа Императрица уехала в Саввин монастырь, в сопровождении Васильчиковых. Оттуда опять проездом остановилась в Ершове поблагодарить хозяев и пригласила их в тот же день с детьми на вечер в Ильинское.

Всё было тщательно приготовлено куртизаном Васильчиковым для встречи царицы в Ершове, начиная с убранства комнат и кончая великолепным завтраком. Но, как водится, кое-что очень существенное не было выполнено. Замешкались починкою мостов и на возвратном пути русские мосты оправдали свою славу: «un pont s'est effondré sous les voitures impériales [один мост провалился под императорскими каретами] — пишет Васильчиков и прибавляет — que j'avove que j'en ci encore l'ecume a la bouche [y него по сию пор рот полон слюней]» по адресу бабушкиного управляющего села Ершова. Но всё обошло без дурных последствий. Императрица в тот же день, когда посетила Ершово, телеграфировала приветствие хозяйке Ершова бабушке Марии Алексеевне в Висбаден.

Я вставил в мои записки этот отрывок из письма дяди А.А Васильчикова к бабушке Марии Алексеевне в Висбаден. В этом посещении Ершова в виде внимания к памяти давно умершего дедушки, подробном осмотре всех предметов дома, так сказать, обихода дедушки, слезы на глазах у Императрицы перед портретом дедушки и ее слова: «ah, ce bon, ce cher». Всё это характеризует отношение царицы к дедушке, да и самого дедушку, которого царица так любила и чью память так долго и так трогательно чтила. Да чтится и память царицы Марии Александровны, этой женщины высокой души, с благодарностью среди потомков нашего рода!

…Дядя Алексей, владелец Ершова († 1915 г.) поставил в большой гостиной Ершовского дома мраморный бюст Императрицы Марии Александровны с надписью «Благодетельнице рода нашего».

* * *

Итак, детство мое (до 9-летнего возраста, до 1871 г.) протекло в атмосфере обожания царской семьи, в атмосфере так сказать верующего монархизма, не затронутого никаким разъедающим сомнением. Теперь мало у кого остался такой непосредственный, «детский» монархизм. В воспоминаниях г-жи Мельник, дочери погибшего вместе с царской семьей лейб-медика Боткина, в тоне этих записок, совершенно исключительном для нашего времени и кажущемся каким-то наивным анахронизмом, найдется отражение того отношения русских людей к своим монархам, которое было во всех слоях и кругах, господствующих полвека тому назад[103].

Молодой князь Юсупов в своей недавно вышедшей книге «La fin de Raspoutine» [«Конец Распутина», 1926] пишет: «Dès mon enfance j'avais été élevé dans le culte du respect dû aux membres de la famille impériale que je considérais comme des êtres supérieurs très au-dessus de nous et que je vénérais très sincèrement. Il me semblait qu'ils étaient d'une auréole qui les rendait en quelque sorte inaccessibles à toute critique [С моего детства я воспитывался при уважительном культе к членам Императорской семьи, которых почитал как существа выше нас и искренне их почитал. Они казались мне окруженными неким ореолом, который не дозволял проницать любой критике]».

Юсупов — другого Олсуфьевского поколения, чем мое, он на 30 лет меня моложе. В его эпоху такое воспитание уже составляло исключение. В эпоху Александра II это было общим правилом. Конечно, власть, блеск, богатство всегда действуют на людей обаятельно. Но это уже ближе к снобизму, чем к бескорыстному династическому культу, какой был в прежнее время. Людовик-Филипп как-то говорил (30-е гг. XIX столетия): «Le respect de la monarchie est mort [Уважение к монархии умерло]». Хотя атавизм монархического культа почти не искореним!

<Самодержавие и народность>

2) нашей семье мы, дети, были очень близки с прислугою, т. е. с народною подосновою, в то время неотделимою от всякой дворянской семьи. Прислуги в домах тогда было много, она не менялась, как теперь, она вся состояла из бывших крепостных, оставшихся и после освобождения у своих господ, людей, сросшихся в течение нескольких поколений отцов, дедов и прадедов крепостных с отцами и прадедами господ.

Я отнюдь не хочу рисовать какую-нибудь идиллию крепостного права. Но беспристрастие заставляет меня сказать, что в моем детстве, т. е. в эпоху, когда крепостное право было только что отменено, но когда быт крепостных отношений еще сохранялся почти в целости, старая прислуга, старые дворовые составляли как бы часть обширной семьи своих господ, являлись членами одного семейного гнезда.

Наша старая нянюшка Федуловна, прожившая 90 лет (1806–1896) знала пять поколений Олсуфьевых, из которых двоих она вынянчила. Ребенком она помнила «француза», и как она бежала от него из села Ершова, Звенигородского уезда. Она помнила мою прабабушку, вдову московского губернского предводителя Дарью Александровну Олсуфьеву, которую няня всегда изображала как кроткую барыню, любившую весною в Троицын день (по праздникам) собирать крестьянских девушек, чтобы они водили в ее присутствии около господского дома свои хороводы с песнями.

Все беспристрастные описания нашего старого дворянского быта свидетельствуют, что дворовые гордились славою своих господ, смотри об этом в редкостноправдивых и независимых по суждениям воспоминаниях Д.Н. Свербеева[104], вспомним же, наконец, того же знаменитого Алпатыча, управляющего генерала князя Болконского.

Итак, от нянюшки, от наших дядек старика Тихона, другого дядьки нашего, почти всегда мрачного и окаменелого в своих загадочных думах Семена Дмитрича, с которым любил поговорить и Л.Н. Толстой, и послуживший, как мне кажется, прототипом солдата Димитрича во «Власти тьмы»{25}, от старого управляющего нашего Подъячева, о котором я уже говорил, этих крепостных семьи Олсуфьевых, от кормилицы моей Мавры из обольяниновских крепостных, и многих-многих других стариков из нашей обширной дворни, искренней любовью которых мы, дети, всегда были окружены и к которым у меня сохранилась навсегда благодарная и теплая память, от всех этих людей, ставших теперь для меня особенно дорогими образами прошлого, мы в детстве всегда слышали, особенно от олсуфьевских дворовых, хвалебные рассказы о прошлой славе, как им казалось, их господ. Нечего и говорить, что и «слава» господ в их понятиях была неотделима от службы царям, т. е. все рассказы прислуги (и в особенности моей старой няни), были окрашены благоговейным, почти религиозным чувством к царям.

Знаменитая в семье нашей няня Федуловна, которая меня так любила в моем детстве и которую я ребенком так любил, была женщина очень ограниченная, глубоко церковная, глубоко монархическая и преданная, так сказать, славе, как ей казалось, рода нашего. Православие, самодержавие и служба господ при царях — вот был ее, так сказать, жизненный катехизис, который она, конечно, не имея даже понаслышке понятия о знаменитой уваровской триаде, бессознательно своими рассказами и наставлениями вливала в детские головки обоих воспитанников. Без сомнения, невидимо в ее рассказах присутствовал и третий член триады — народность. Но он присутствовал без всякой логической формулировки, а так сказать, стихийно. Няня Федуловна занимала особое положение в нашей семье: наше поколение, ее воспитанники, и в детстве и взрослые всегда ей говорили «вы», а она нам и взрослым и конечно детям всегда говорила «ты».

С детства же при нас была вторая няня из обольяниновских крепостных, гораздо более молодая, уже принадлежавшая к другому поколению дворовых, очень от природы умная, весьма даже начитанная, удивительно к нам добрая и преданная Аксиньюшка, о которой я вспоминаю с глубоким уважением и благодарностью за всё добро, которое мы от нее видели. Но в Аксиньюшке уже не было этой цельности и нетронутости мировоззрения. И я должен сказать, что няня Федуловна оставила глубже след на сформировании моей детской души, чем няня Аксинья. Я был уже зрелым мужем и предводителем дворянства в Саратовской губернии, когда я получил известие о кончине нашей старой няни. Помню, как это известие меня глубоко затронуло, и я написал моей матери письмо, в котором были строки искреннего лирического подъема. Я всю жизнь свою был народником и теперь признаю в себе, несмотря на весь ужас разочарования в народе от годов нашей революции и большевизма, глубокую любовь к простому русскому народу.

Так вот, я писал матери, что если есть во мне эта духовная связь с русским народом, неискоренимость которой я и теперь в себе с радостью признаю, несмотря на то, что я очень ругаю русский народ, взбесившийся во время революции, то я обязан этою связью незаметным, но глубоким влиянием нашей «глупой» няни на мою детскую душу.

Быть может, даже и тот мистицизм, та религиозность, которую я берегу как лучшее, что есть в моей натуре, быть может, и этим я обязан таинственным впечатлениям детской души, полученным от моей няни. Как ни была отлична та идейная полоса, в которую я попал в годы моего отрочества и юности от мировоззрения нашей «глупой» няни, над моей кроватью до самого бегства моего из России в 1918 году всю жизнь провисел подаренный мне нянею небольшой образ в серебряном окладе, очень давнишний, изображавший Серафима Саровского молящегося на коленях перед иконою Божьей Матери. Замечательно, что этот образ существовал у няни лет за 60 еще до прославления старца Серафима, как святого, что доказывает, что народная канонизация Серафима задолго предшествовала канонизации его официальною Церковью. Графиня Т.Л. Толстая, частая гостья нашего Никольского, сделала портрет масляными красками нашей няни.

Так, я сказал, что мы детьми были как-то особенно близки с бывшею крепостною прислугою. Если это было влиянием уже демократических идей, проникших уже тогда в нашу семью, то я глубоко благодарен такому их влиянию. Мы с братом Мишей, младшие, ужасно любили прислугу и в летние и осенние месяцы в деревне почти все свободные часы проводили с миром прислуги или на галерее (или «галдарее», как ее называли по-простонародному) в игре в бабки и городки с дворовыми мальчишками сверстниками, или просто в разговорах и за игрой в дураки, в короли и в раме, со взрослыми в комнатах прислуги.

Наше первое учение, когда мне было 7–8 лет, было в нашей Никольской народной школе у нашего умного отца дьякона Александра Михайловича Доброклонского, о котором я уже упоминал. Это учение обязало нас на всю жизнь с «товарищами» по учению, потом уже бородатыми и старыми мужиками из соседних вотчинных деревень Филимоновой, Федоровки и Арбузовой (Платон, Поликарп, Ванюшка, Москаль, «Куракин», «Ворона», Ленька Овицский при встречах часто поминались как прежние товарищи).

Кстати, скажу о крестьянской и дворовой детворе: ничего грубого, ничего похабного, ничего безнравственного я никогда от них не слышал. С миром обычного среди интеллигентной молодежи цинизмом, похабщины и грязных анекдотов мы с братом впервые встретились, когда поступили в 6-й класс одной из лучших в то время в Москве классической гимназии Поливанова.

Так вот, мировоззрение этого мира старой прислуги, я думаю, во многом пересосалось и в мое детское мировоззрение: мы любили церковь, я многие годы прислуживал в алтаре с кадилом и со свечей при выходах мальчиком в церкви, я восторженно любил церковные колокола, мы любили лазить на колокольню и знали, сколько весу в каждом колоколе в разных приходах и даже на знаменитой колокольне Троицкой лавры, мы любили и много водились с сельским духовенством, зная их всех в округе и часто посещая их на прогулках, пили у них чай.

Мы любили лошадей и любовались красивыми барскими выездами в Петербурге. Помню зимний выезд, блестящую пару с пристяжкой и голубой сеткой на лошадях знатной княгини Суворовой, как эти лошади раз понесли по Фонтанке, как кучер опрокинутых саней бился головою о тумбы. Помню наш детский испуг и ужас, останется ли кучер жив.

Мы, мальчиками, любовались и долго простаивали у ворот нашего петербургского дома, когда приезжала к нам элегантная карета с вороными конями, каких у нас никогда не было, в золоченой упряжи тети Лели Всеволожской или великолепное четырехместное ландо. Это тогда была еще новость, с ярко-желтыми колесами, запряженное чудными вороными рысаками, ландо, принадлежавшее тогда одной из самых богатых и элегантных наших тетей, замечательно хорошенькой тете Алине, графине Зубовой. Мы любовались и завидовали великолепным из американской лакированной кожи высоким сапогам двоюродного брата Миши Всеволожского. У нас с братом таких сапог никогда и в заводе не было. Словом, в детстве мы любили проявления богатства и блеска.

В особенности увлекал нас блеск военщины. Наш дом был против Летнего сада, нам видно было из окон Марсово поле или, как тогда называли, Царицын луг. Как яркое впечатление детства вспоминается мне обычное в то время ежегодные блестящие майские парады. Из открытых окон в солнечный майский день с утра мы, мальчики, любовались проходящими мимо нашего дома в блестящей тогда летней форме войсками. Отец наш был в то время (с 69 г.) 36-летним генералом свиты. В то время у свиты были две формы — серебряная и золотая с красными штанами с золотыми лампасами и каска с трехцветным оранжево-черно-белым плюмажем. С каким почтительным восхищением мы подходили и рассматривали каску и шпагу отца, приготовленные на столе в его кабинете камердинером Павлом Тимофеевичем. Мы спорили с нашей гувернанткою M.lle Монастье, какая из двух форм лучше: мы восхищались золотой, она предпочитала серебряную. Наконец отец выходил в золотой полной парадной форме в Станиславской ленте из своей уборной.

Вот он садится у крыльца дома на лошадь в великолепном чепраке, которую подводит ему берейтор. Мы, дети, и прислуга, преимущественно женщины, в восхищении от зрелища: мы любуемся и гордимся отцом, они — своим хозяином, красивым графом, царским генералом.

Несколько раз нас возили во дворец принца Ольденбургского из окон смотреть на майский парад. Боже! Какое восхитительное зрелище, в особенности, кавалерия — кирасиры, гусары, казаки, или несущаяся в карьер со страшным грохотом конная артиллерия. А прибытие на парад Государя, а объезд его с блестящей святой рядов войска! А общая атака кавалерии в заключение парада! После парада Государь и царская фамилия проходила мимо нас, детей, по комнатам дворца принца, шествуя к нему на завтрак. Памятен мне шах персидский, участник такого парада и шествия.

А развод каждое воскресенье зимою и завтраки у нас офицеров конной артиллерии, где служил дядя Саша в полных парадных формах после развода! Какое восхищение было для нас, детей!

<Детские воспоминания о царской фамилии>

Перехожу к другим личным впечатлениям детства от царской фамилии. Зимой каждый день мы гуляли с отцом и с собачкой «Пестряком» по Дворцовой набережной, потом по Невскому и по Караванной возвращаемся на Фонтанку. Это называлось «Tour imperial» [Императорский тур]. (На этих днях /1923 г./ я прочел в воспоминаниях Соллогуба объяснение такого названия: это была ежедневная прогулка Императора Александра I.)

На набережной или в Летнем саду мы встречаемся с Государем, высоким, величественным в белой фуражке, сопровождаемым желтым и черным сеттерами. Отец и мы, мальчики, вытягиваемся во фронт, отец — руку под козырек, мы — снимая шапки. Мы в восторге, что встретили Государя.

Раз собака Государя увязалась за нашим маленьким Пестриком. «Milord, Milord!» — кричит низким, горловым, картавым голосом Государь; будочник бросается разнимать собак. Мы идем дальше по набережной. Поминутно останавливаются солдаты, или красавчики юнкера и пажи и молодцевато с шиком вытягиваются во фронт перед нашим отцом. Мы, дети, испытываем радостно конфузливое чувство.

Часто гуляем без отца, с дядькой, старым николаевским солдатом в форме, нашим добрым Василием. Однажды, встретив Государя в Летнем саду, идущего по деревянным мосткам, мы сходим с дядькой с мостиков и добросовестно вытягиваемся во фронт. Государь что-то сказал, чего мы, дети, не раз слышали. «Графы Олсуфьевы, Ваше Императорское Величество» — громким отрывистым голосом выпаливает наш дядька-солдат. Оказывается, Государь спросил, чьи дети.

В другой раз мы гуляем с матерью тоже зимою в Летнем саду. Теплый тихий зимний день, но снег падает большими хлопьями. Встречаются нам две важные дамы; мы, дети, не узнаем их, но мать подсказывает, что это Императрица, мы, конечно, сходим с мостков, глубокий реверанс матери, а мы, как всегда, шапки долой и во фронт. Императрица Мария Александра останавливается и начинает разговор с матерью. Снег продолжает идти и Императрица обращается к нам: «Наденьте шапки». Мы и не думаем слушаться и шапок не надеваем. Через несколько времени Императрица опять обращается: «Наденьте шапки», а мы все-таки до конца разговора выстаиваем без шапок.

Продолжая прогулку, мы спрашиваем мать, правильно ли мы вели себя, что не послушались Императрицы. Мать нам высказывает, не без раздумья, что лучше было бы надеть шапки, когда Императрица приказывает.

Более полвека прошло со времени этих детских наших встреч с Царем и Царицей. Сколько идей и чувствований других «направлений», критических, прошло через мою голову и сердце, сколько пережито за последние ужасные годы. Но как торжественно и отрадно выступает в моей памяти эти глубоко в ней запечатленные воспоминания мимолетных эпизодов моего светлого детства!

Такого отношения, какое было у нас в детстве к Государю Александру II, к Императрице, даже ко всей Царской фамилии, уже в последующие царствования у меня не было. В детстве, бывало, встретишь молодого великого князя Николая Константиновича, например, катающегося в щегольской «эгоистке», и, придя домой, с восторгом рассказываешь о встрече.

В этом смысле, то есть в смысле благоговейного, почти религиозного обожания, нетронутого никакими «сомнениями», в моей памяти остался только Александр II. В этом смысле он для меня был последний Царь. Повторяю, что эта разница в моих отношениях была вне всякой связи с личными качествами трех монархов, при которых я прожил жизнь, но зависела исключительно от атмосферы эпохи, от моего возраста, от моих идей.

Вспоминается еще мне лето 1868 года. Мы в Киссингене. Город разукрашен огромными черно-оранжево-белыми флагами. С этим флагом у меня на всю жизнь осталось впечатление русского флага, а не с банальным красно-сине-белым флагом, который, по-моему, следует упразднить как не выражающий ничего национального.

Мы с матерью и со всею русскою колонией идем встречать Государя и Государыню. Какое-то красиво убранное крыльцо, торжественный ковер и мы, встречающие в торжественном трепетном молчании. Государь в штатском платье и Государыня подымаются по лестнице и кратко приветствуют милостивыми словами встречающих. Говорят и с моей матерью.

Потом вспоминается обедня в придворной домовой церкви в Киссингене[105]. Какая удивительная, тихо-торжественная, нарядно-празднично придворная служба с запахом какого-то особенно душистого ладана! Мне, кажется, шестой год. В воспоминании о Киссингене монархическое и религиозное чувства сливаются у меня в какое-то одно общее, смутное, но возвышенно-торжественное впечатление. Праздничное летнее утро, везде ковры, неслышные шаги, тихие разговоры, необыкновенно приятный запах ладана, Бог и Цари!

О, безоблачные, таинственно-чудные воспоминания детства! О, утраченные чувства цельного старо-русского, благоговейно-монархического патриотизма и настроения!

Могут ли возродиться вновь эти чувства в русских людях, или они бывают только в детстве каждого человека, как и каждого народа? Бог даст, в другом месте остановлюсь на сложном вопросе о монархическом чувстве, а теперь продолжу мой рассказ о наших детских переживаниях.

<Мое раннее детство>

Мы были патриотами. Мы любили русскую военную славу. «Рославлев, или Русские в 1812 году», одна из первых книжек, прочитанных нашим воспитателем малороссом Ф.А. Торопыгиным вслух, до слез расстраивала нас. Рассказ матери о подвиге Раевского в какой-то битве, слова генерала: «Сыновья — за мной!», сказанные при взятии какого-то моста, приводили нас в умиление; помню слова матери о Багратионе — «Бог-рати-он, на-поле-он», о медали 12-го года: «Не нам, не нам, а имени Твоему».

В детстве мы восхищались силою: силачами у нас считались дядя Саша, сосед наш Николай Петрович Штакельберг и отец-дьякон. Мы с братом восхищались, когда они состязались в силе. Еще должен упомянуть о страсти к собакам, вообще животным и особенно птицам. Первая книжка, нами прочитанная, была грустная история собаки-водолаза Нептун. Помню слова, которым начиналась книга: «Друг мой Коля, дарю тебе Нептуна, сказал отец».

Товарищем наших детских сборищ по воскресеньям были двоюродный брат и сестра Всеволожские, их двоюродные братья Всеволожские (в Рябове[106]), Саша и Мэри Мусины-Пушкины, Мусинька Шаховская, потом графиня Келлер, и Флотова, двоюродные братья Зубовы, потом семья Гейденов. Все были дети нашего круга.

Езжали мы еще несколько раз на детские сборища в семью Апраксиных. Я упомнил об этом потому, что лет 10-ти я уже немного влюбился в одну из барышень Апраксиных Марию. Рассматривая визитные карточки в гостиной матери, я мечтал, что будет со временем карточка Csse Olsoufiev, nee Csse Apraxine [графиня Олсуфьева, рожденная графиня Апраксина]. Упоминаю об этом, чтобы показать, что рано я стал замечать женскую красоту, и, кроме того, я вижу в этом уже некоторую тягу к аристократизму во мне мальчике.

Остановлюсь на моих детских религиозных переживаниях. Отчетливо помню, как я совсем мальчиком еще, когда мне было лет пять, мучился и плакал в кроватке при мысли об аде. Я побежал к матери искать у нее утешения от моего страха и был вполне успокоен ее словами, что огонь в аду это ничто другое, как угрызения совести.

Я уже сказал, что в детстве мы были предоставлены нянюшкам, дядькам и гувернантке. Мать тогда еще мало нами занималась. Но в деревне, в нашем любимом подмосковном Никольском, я помню, как мать по вечерам приходила к нам в детскую и мы, четверо детей, и мать становились на колени перед большим, темным, старинном образом Нерукотворного Спаса в терновом венке и мать читала «Отче наш». Вообще обязательными молитвами вечерними и утренними нас не обременяли: мне вспоминается, что мы прочитывали «Отче наш» и молились за родителей. Каждый год мы причащались в церкви Зимнего дворца, по воскресеньям в деревне всегда ходили к обедне и когда я подрос, я прислуживал мальчиком в алтаре, приготовляя кадило и выходя на Евангелие со свечою.

Но всё это делалось как-то внешне, более как забава, без религиозного чувства. Отец был более церковен, чем мать, но тоже очень умеренно, так сказать, по-петербургски. Над благочестием нашей старушки-няни у нас смеялись. Но я не сомневаюсь, что ее религиозность влияла на меня в детстве и, может быть, незаметно на всю жизнь оставила во мне неизгладимый след, ибо впечатления детства таинственны и глубоки.

Я помню в деревне, осенью, когда мне было 9 лет, на меня нашла в течение одного-двух месяцев какая-то полоса страха смерти и, я бы сказал, мистического суеверия. Все мои детские радости были отравлены страхом смерти. Мой старший брат с нашим новым воспитателем доктором И.И. Дуброво уехал раньше в Петербург, где нас ждали две подаренные нам громадные собаки, водолаз Трезор и великолепный английский дог Азор, поднесенный наследнику в Дании и уступленный им дяде, а дядей подаренный нам. Трудно передать мое страстное увлечение собаками, мой восторг и нетерпение увидать собак в Петербурге, откуда нам писал про них наш новый воспитатель. Но мой восторг постоянно омрачался напавшим на меня страхом смерти и мыслью, что я не увижу собак. Странное суеверие мое выражалось в том, что я говорил себе, что надо много десятков раз повторить на молитве имя отца, брата или сестры, чтобы с ними чего-нибудь не случилось.

Я молился вечером перед сном в кровати, подолгу, движимый каким-то мистическим страхом, но отнюдь не восторженною религиозностью. У нас стояли в столовой большие старинные стоячие часы с маятником, и вот я говорил себе, что надо влезть на стул перед часами и простоять столько-то положенных мною минут, чтобы не случилось какого-нибудь несчастья. Раз я задал себе срок час и простоял целый час на стуле перед часами. Я скрывал свое настроение от всех и выдумывал предлог для моего стояния, если бы кто вошел в комнату. В доме у нас никогда не постничали и даже в дни причастия нам давали перед обедней утром обычный кофе! Это было следствие той болезненной экзальтации заботы о физическом здоровье детей, которая тогда во многих семьях господствовала — но у нас особенно.

Исповедоваться мы начали очень поздно: я в первый раз исповедовался у придворного протопресвитера Никольского, когда мне было лет 11. Мать моя имела привычку после утреннего кофе лежать долго в постели по утрам. В таком лежачем положении она принимала посетителей и по часам разговаривала. Потом начинался долгий обряд чесания перед зеркалом Аксиньюшкой, нашей одно время няней, но потом «барской барыней», как назывались горничные в старину.

Во время наших утренних посещений мать вела с нами, детьми, беседы на разные темы. Помню я, что она читала нам и Евангелие по-русски, останавливаясь на моральной стороне учения Спасителя, именно Нагорной проповеди. Вовсе не будучи церковною, семья наша в деревне очень водилась с духовенством. Наш дьякон, любимец матери, со священником были каждодневными гостями в доме. Мать была в постоянной и длинной переписке с отцом-дьяконом, нашим семейным другом. Мы в детстве знали, посещали и дружили даже почти со всеми священниками окрестных сел.

45 лет спустя, когда я посетил в 1916 году нашу старую гувернантку [Монастье] в Италии, она мне говорила, как ей, иностранке, противны были наши грязные русские священники, которые у нас постоянно бывали в доме. Но я повторяю, что демократически-бытовое нашей семьи отношение с сельским духовенством не имело никакого отношения к благочестию и религиозности.

Дьячки никогда не принимались у нас в доме: как известно, в русском духовенстве они считаются как бы низшим классом, которые, как нижние чины, не смешиваются и не ведут компанию с офицерством, то есть со священниками и дьяконами. Монахи, архиереи у нас никогда не бывали. Священники отнюдь не играли роли пастырей, но просто друзей-компаньонов прогулок, игр (в горелки) и даже театральных представлений, на которых наш милейший Григорий Афанасьевич Холмогоров, священник, обычно исполнял роль суфлера в театральной будке. В моем детстве, лет до 8-ми, когда мать в деревне ходила еще к обедне в церковь, по воскресеньям дьячок приходил в буфет и дожидался пробуждения барыни-графини и разрешения начать благовест. Но эти остатки прежних крепостных отношений существовали еще только в нашем раннем детстве. С новым влиянием в нашей семье, конечно, такой порядок уже был немыслим.

* * *

Сделал сводку моих детских переживаний, отношений, чувств и мыслей — на границе отрочества. В детстве — все чувства непосредственного, натурального человека: благоговение перед властью, перед внешним величием; царь; преклонение перед силой индивидуальной, физической, перед силой коллективной-войско-военной; восхищение блеском, мундиром, восхищение и зависть перед американской кожей и блестящими сапогами двоюродного брата; восхищение дорогими выездами и красивыми лошадьми; восхищение перед громадными колоколами, высотою церквей (наша колокольня, мы думали, не ниже Исаакиевского собора), боязнь и уважение к отцу; страх смерти и ада, страх перед Богом, как перед потустороннею карающею силою, да как перед каким-то злым роком древних; суеверное задабривание той Силы — молитва, не сладостная, умиленная молитва, а трепещущая, пугливая; боязнь темноты (я боялся входить в темную комнату); любовь к простым людям, к нянюшке, к Аксинье (вторая няня), вообще к прислуге и одни чувства и мысли с ними.

Непосредственный патриотизм (я пяти лет за границей в соборе Св. Петра: «Если бы всё это у нас было в России!»), любовь к русской военной славе: генералиссимус князь Италийский граф Суворов-Рымникский — он был любимцем старшего брата Васи; князь Варшавский граф Паскевич-Эриванский был любимцем обоих «михунов» (моего среднего брата и двоюродного Всеволожского); фельдмаршал князь Голенищев-Кутузов-Смоленский был мой фаворит!

Я уже упоминал, когда шла война 1870 года, мы с братом, мне было 8 лет, ему 10, с нетерпением ждали в деревне газет для старших и с восторгом бегали наверх к буфетчице и поварихе сообщать, что столько-то десятков тысяч убитых в сражении! Помнится, нам всё равно было, кто кого побеждал, нам нравилось число убитых!

Нежная, но бессознательная любовь ко всем окружающим меня, в особенности к старушке-няне (я бегаю нюхать к ней табак из сердоликовой табакерки), к Аксиньюшке: когда я вырасту, мы будем вместе с ней жить в одной избушке. Мы любили нашу гувернантку [Монастье], по крови итальянку, по воспитанию англичанку — умную, добрую, веселую девицу лет 30, очень нас любившую, но баловавшую и совсем нестрого учившую.

Я был очень совестливый и правдивый, искренний мальчик, круглолицый, умненький (думаю, что так) бутуз. Я был в детстве как младший и как ласковый, способный мальчуган — любимец и фаворит в семье. Быть может, я был забалован ласками и не столько родительскими, сколько всех окружающих. Я был способнее ближайшего ко мне старшего брата Миши, и мы всегда вместе учились, несмотря на то, что между нами было два года разницы. Миша в детстве немного, но лгал.

С детства у меня была страсть к собакам, вообще к животным, и в особенности к птицам. У нас были собаки, белка, ежик. Как мы любовались в деревне на первом снегу красногрудыми снегирями, толстогрудыми с черною полоской, синичками, прыгающими по двору белобокими сороками!

Как мы любили наших товарищей школьных крестьянских и дворовых мальчишек! Как мы им подражали в молодечестве, в игре городки и в бабки! Мне даже иногда хотелось, чтобы и меня драли, как их. Будучи в детстве и отрочестве вполне чистыми, в то же время у меня рано сказалась восприимчивость к женской прелести, даже к аристократизму вообще и в женщинах в особенности. Я уже упоминал мои детские мечты об одной аристократического круга барышне, на много лет старше меня, о которой 10–11 лет я мечтал как о будущей супруге.

Делая слагаемое всех своих детских чувствований и вкусов, я прихожу к заключению, что правильно говорится: «Как в колыбельке, так и в могилку». В детстве уже определяются все главные черты природы будущего взрослого человека. В детстве только всё менее сложно, всё проще, всё выявляется наружу. С возрастом и с воспитанием человек сдерживает свои природные стремления, который он считает дурными; однако, не искоренить их; другие, напротив, наклонности свои он развивает; третьи просто научатся скрывать от постороннего глаза, то есть попросту приучаются лицемерить. В одном французском романе («Amitié amoureuse» [Любовная дружба][107]) спрашивается: «que c'est que c'est que l'éducation?» [что есть воспитание] и отвечают: «un peu di hypocrisie» [немного лицемерия]. Проникновенный сердцевидец Толстой изумительно верно определил и предсказал будущие характеры своих детей в возрасте от 3-х до 10-ти лет!

Итак, мы видели, что все и хорошие и дурные зачатки в человеке уже сказываются в детском возрасте. Ребенок — вовсе не невинное и не безгрешное существо, как его хотят изобразить некоторые (школы Руссо-Толстого, отчасти Достоевский). Блаженный Августин рассказывает, что он наблюдал двух грудных младенцев-близнецов, из которых один смотрел на другого со злобной завистью, когда тот лишал его груди матери. Религия в этом видит оправдание учения о первородном, врожденном грехе.

Однако сказано: «Кто из вас не обратится в дитя, тот не войдет в Царство Небесное». Если эти слова понимать расширенно, то зачем и жить тогда человеку, а всем бы лучше умирать в детском возрасте. Итак, слова эти следует понимать суженно. Апостол говорит: «Не будьте младенцы умом!». А баснописец справедливо замечает, что «сей возраст жалости не знает», то есть не имеет в себе главного нравственного качества человека — любви и сострадания. Нахожу, никто так часто не дерется, как дети! Но ведь есть же, и всеми взрослыми чувствуется, какая-то несравнимая привлекательность ребенка и не только ребенка, но и щеночка, и котенка, и даже молоденького медвежонка. Да и взрослые все признают, что счастливейшей возраст — детский! Как же разгадать эту загадку прелести детства?

Не берусь ответить на это исчерпывающе. Выскажу только свои догадки. Мне кажется, что главная прелесть детства — это тот возраст, когда тебя все любят, и ты любишь всех и все. А ребенка и щеночка мы любим, прежде всего, за их беспомощность и их доверчивость ко всем. Щеночек еще не ведает зла и опасности и доверчиво ласкается и жмется к чужому человеку. Так и ребенок. Для него нет чужих людей, все для него свои, ближние. Ребенок и щеночек, прежде всего, окружены стихией материнской любви, вот что они встречают с первого мгновенья своего бытия. Кроме того, они как бы еще не порвали материнской связи с Творцом, их создавшим. Они как бы таинственно ощущают то Великое потустороннее Добро, из ложа которого они только что вышли. Поэтому они верят в Добро и всюду и во всех его видят. Они нетребовательны, довольствуются малым: солнышко, тепло, голубое небо, зеленая травка, маленькая игрушка в руках или тряпочка в зубах щеночка и котенка — и они уже счастливы, и весь мир их кажется раем, а не юдолью печали, как нам, взрослым, часто и ошибочно он представляется. Ребенок беспомощен, поэтому он смиренен: поэтому ему так доступна вера в господствующее над ним Высшее Всемогущее Начало. Ему поле жизни представляется бесконечным, надежда никогда не оставляет его; он еще зла не сознает (хотя зачатки зла уже есть в нем), он видит кругом себя одну любовь, поэтому и сам он полон любви. Итак, в детском возрасте само собой без внутренних усилий со стороны ребенка преобладают в душе его стихия Веры, Надежды и Любви, то есть трех основных религиозных добродетелей. Не потому ли дети нам так милы, и самый возраст детский — счастливейший в нашей жизни?

Мои блаженные воспоминания детства почему-то сливаются с летним вечером, с небом, освещенным заходящим солнцем, и со стрижами и ласточками, режущими по этому небу! И всё это связано с нашей милой, любимой нами подмосковной — Никольским.

Никольское и подмосковные природа и люди — это моя родина, потому что там я проводил мои счастливейшие дни, хотя родился я в Петербурге. А любовь и нежность людская и в воспоминаниях моих переносится на отношения к нам, детям, не матери, не отца, а наших нянюшек, наших добрых к нам, детям, старых дворовых из бывшей крепостной прислуги!

Пятая тетрадь

Летний вечер тогда тянулся как-то долго, как под старость целый месяц не тянется долго. Чего-чего не переделаешь, каких радостей не испытаешь за беготню в деревне в течение долгого летнего вечера. А день с утра до вечера в детстве, а лето в деревне — это целая вечность.

Толстой, которого мне часто приходится вспоминать, объясняет удивительно верно эту долготу времени в детстве и короткость его в старости. О величинах мы судим по сравнению с собою. В детстве и комната, и колокольня родного села нам кажутся огромными: приезжаем туда взрослыми и всё кажется маленьким, ибо прежде высота комнат равнялась моему росту, умноженному на семь, а теперь она равна моему росту, умноженному на два. Когда мне было 7 лет, год равнялся одной седьмой прожитой жизни; а теперь, когда мне 63 года, он равен 1/63 моей жизни.

<Первое путешествие за границу>

26 декабря 1925/9 января 1926 г.

Ницца

Av. Gay, Villa Ninotte,

против новой русской церкви[108]

Мне бы хотелось еще немного остановиться на воспоминаниях моего детства, чтобы потом перейти к отрочеству. Мое первое путешествие за границу было когда мне шел шестой год, то есть 58 лет тому назад, но я его очень хорошо помню.

В моей квартире в Петрограде висела фотографическая группа нашей путешествующей семьи, сделанная в Сорренто. На ней изображена моя мать, какая-то строгая, старообразная и некрасивая на этой фотографии — между тем ей было тогда всего 32 года и на последующих по времени своих фотографиях она выходила очень красивою, какою она и была, молодой женщиной. Далее на фотографии — дядя Саша, которому было тогда около 25 лет. Потом наша гувернантка Мария Антоновна Монастье, родом итальянка из Турина, по воспитанию англичанка и преподавательница у нас английского и французского языка — мы, дети, ее очень любили. Затем изображена наша вторая няня, тогда еще лет 40, Аксинья (Ионовна) из обольяниновских крепостных; потом она была старшая горничная мамá — так называемая барская барыня (в старину), всеми уважаемая и игравшая большую роль в доме. Потом Ольга Андреевна Мегалова, молоденькая девица из мамашиной «патриотической школы», нервно больная, всю жизнь прожившая у нас в доме как полубольная «приживалка». Это слово никогда у нас не употреблялось в доме, как унизительное — я называю Ольгу Андреевну так по словоупотреблению крепостных времен. Ольга Андреевна ходила в то время за матерью, а Аксинья — за нами, детьми. Потом мы — четверо детей, Лиза, Вася, Миша и я Митя. Я — толстенький, круглолицый пузырь с вдумчивыми глазками. Далее изображен наш итальянский проводник, пожилой, добрый, веселый, любимый нами [пропуск в рукописи]. До сих пор помню итальянскую фразу, которой он нас, детей, научил [пропуск в рукописи]. Сестре Лизе — 10 лет, Васе — 8 с половиной лет, Мише — 7 лет, мне — 5 лет.

Мы провели тогда за границей 9 месяцев. Выехали в октябре 1867 года, вернулись в Никольское в июне 1868 года. Назову города, посещенные нами: думаю, что не ошибусь, поставив их в следующем порядке путешествия: Париж, Ницца (начало декабря 1867 года), Генуя, Киссинген, Остенде, Брюссель, летом 1868 года Берлин.

Из парижских воспоминаний мне памятен сад, куда нас водили гулять и огромные зуавы, часовые у Императорского дворца. Подолгу мы прожили в Ницце, Риме, Сорренто, Киссингене и Остенде. В остальных городах оставались по несколько дней.

Итак, прошло почти 60 лет, что я себя помню, и особой разницы в людях нынешних и того времени я не вижу. На этих днях в Ницце в церкви я увидел мальчика лет пяти, очень похожего на меня того времени. В особенности дети, я думаю, во все эпохи — одни и те же.

Итак, за 60 лет моей жизни русский язык (говор), мысли, идеи мало изменились: откиньте еще 60 лет назад — будет эпоха «Войны и мира» 1809 года — Наташа, Пьер. И опять в существенном тоже — 120 лет назад и теперь в мыслях, чувства, людских отношениях. Конечно, быт меняется, то есть прежде которые были богаты, теперь бедны. Но ведь и тогда были бедные и теперь есть богатые.

Толстой прав, когда говорит («Война и мир»), что только неумные люди повторяют часто слово «в наше время», думая, что их время отличается от всех других времен. Толстой стариком при мне говорил на вопрос кого-то, такой же ли был русский разговорный язык в его детстве: он подумал и ответил: «Да такой же, как теперь».

Но можно ли то же сказать, ту же неизменность заметить, если еще 120 лет откинуть и перенестись в 1690 год в России? Конечно, основные чувства людей оставались те же самые — но язык, нравы? Иногда думается, что нравы были гораздо более жестокими, что нынче невозможно, чтобы добрый, богомольный боярин со спокойной совестью пытающий в застенке своего собрата, другого боярина, и возвращающийся после пытки в церковь или в недра семейства, там проявляет искреннее благочестие и добродушие.

Но опыт годов нашей революции нас научил другому и открыл глаза на многое. Я знаю многих молодых офицеров, самых добрых и порядочных, которые еще недавно во время белого движения расстреливали жен, детей коммунистов, творили даже невыразимые пытки (вешали коммунистов за ноги, спину палили огнем, отрезывали им члены{26}). И даже женщины, сестры милосердия, не протестовали против этого. Ибо так было принято во время Гражданской войны. Поэтому мне думается, что поступки людей определяются более законами и приличиями, нежели чувствами, мыслями и нравами.

Я говорю о жестокостях только белых не потому, что я забывал о жестокостях красных, но потому, что белые мне близки и роднее. А красные — это совершенно чуждая мне порода людей, которых я совсем не могу понимать.

Ницца тогда была незастроенная и вся в садах. Мы жили на даче в глубине сада, около Promenade des Anglais [Английский променад]. С нами рядом в той же даче жило семейство Филипсон; мальчик и молодые барышни Варя, Дина (?). Мы с ними сдружились. Девицы были очень милые; а мальчик нас научил нехорошему... К счастью, во время это заметили и прервали у меня навсегда..., системою пуганья, что мы «загнием».

Помню эпизод. Дина Филипсон со мною в саду. Она меня шутя стегает и говорит, что так делают со всеми нехорошими детьми. Почти пятьдесят лет спустя я встретился с нею снова в Киеве: она была моей соседкой за торжественным банкетом в память Столыпина. Это была седая, всеми уважаемая княгиня Яшвиль[109].

Я уже упоминал, что в Ницце тогда жила наша бабушка с тетей Дашей, то есть с дочерью-девицей, о том, что они жили как-то важно, элегантно, об их прекрасных выездах и кучерах Martin и Bernard. Помню собачку King Charles у тети Даши-«Фанни». Тогда же жили в Ницце другие наши дядя и тетя — граф Нильсон и тетя Алина Зубова.

Помню немножко карнавал в Ницце, как мы надевали проволочные сетки на лица и как нас забрасывали confetti. Общий тон моих детских воспоминаний о Ницце — счастливый, солнечный.

Я уже упоминал, что в Ниццу к нам на побывку приезжал папа. Они втроем — папа, дядя Саша и дядя (двоюродный) Дмитрий Олсуфьев — ездили на короткую поездку в Алжир. Из Ниццы мы поехали в большом почтовом дормезе по корнишу[110] в Геную. Мне припоминаются жара, пыль, накаленные береговые скалы, тяжелый запах от них, и какая-то тошнота и неприятность путешествия. О Генуе, где мы оставались, вероятно, день, ничего не помню. Кажется, мы были на знаменитом кладбище[111].

В Риме мы жили в гостинице на Piazza di Spagna [Испанской площади]. Из римских воспоминаний я помню прогулки по храму Св. Петра и знаменитые мраморные львы. Помню Святую лестницу, по которой на коленках всходят, и как я два раза, обежав, успел подняться на коленках по лестнице[112]. Потом няня Аксинья много раз повторяла мои детские слова по поводу базилики Св. Петра: «Зачем всё это не у нас в России?». Это были мои первые проявления патриотического чувства.

Потом мне особенно памятны, как счастливое время — Неаполь и Сорренто. Там был какой-то грот, темный, немного страшный, куда мы боялись углубиться. В Сорренто мы были особенно дружны, и играли и дрались какими-то бамбуковыми тростями с Сашей и Мэри Пушкиными. Они были сверстниками моей сестры. Видались мы потом с ними в детстве часто и в Петербурге. Они жили в своем богатом доме на Литейном[113]. Мать их графиня Любовь Александровна Мусина-Пушкина, рождена графиня Кушелева-Безбородко, умерла не так давно в глубокой старости. Мэри была за князем Борисом Борисовичем Мещерским, в последствии, в 90-х годах — наша добрая, всеми уважаемая саратовская губернаторша. С Сашей потом мы редко видались, но остались на «ты» до старости.

И Саша и Мэри и брат их Дима — все они недавно умерли в годы революции[114].

Воспоминания детства имеют какое-то особое очарование. Помню, что когда через 21 год в 1889 году я 27-летним молодым человеком приехал в Неаполь, то, не смотря на мой цветущий возраст молодости, меня Неаполь разочаровал. Мне уже он не представился таким раем, каким казался по воспоминаниям раннего детства. И я тогда, 27-ти лет, загрустил и задумался над вопросом: отчего бы это так?

Потом памятен мне Остенде и наши игры на пляже в «базы», то есть в две какие-то воюющие между собою крепости. Нашими товарищами по играм за границею были еще Пушкины Тата и Джон, сыновья графа Александра Ивановича[115], и еще Пушкины, их двоюродные братья Коля и Мисси (за Волковым в последствии), и еще мне помнятся какие-то дети Фитинговы.

Потом в Петербурге — Мусенька Шаховская, в последствии графиня Келлер и во втором браке Флотова[116]. Она считалась страшною озорницею у наших гувернанток. Помню дом Шаховских, важный и богатый, на Михайловской площади, где раз или два в год мы собирались на какие то детские праздники. Помню бабушку Мусеньки — важную старуху с седыми буклями, рожденную Мусину-Пушкину; ее посещал Государь Александр II[117].

Еще из петербургских домов, куда мы ездили в детстве изредка на увеселения, был и дом наших родственников кн. Николая Михайловича Голицына, женатого на графине Сумароковой-Эльстон, и дом графини Апраксиной, рожденной Соломирской: там были девицы постарше нас годами, из которых в одну — графиню Марию Александровну — я 10-летним мальчиком был уже немного влюблен. Эти три сестры Апраксины были: старшая за Оболенским, так называемая Сандра, друг Императрицы Марии Федоровны, вторая Софья была за князем Николаем Сергеевичем Щербатовым, третья Мария, которая мне мальчику нравилась, вышла за графа Стенбока.

Упомяну еще о товарищах нашего детства. Прежде всего, — наши двоюродные братья Соня и Миша Всеволожские, которые на всю жизнь нашу остались самыми близкими друзьями и почти неразрывными членами нашей как бы одной с ними семьи.

У наших Всеволожских были их двоюродные братья Всеволожские — дети Дмитрия Александровича и Екатерины Николаевны, рожденной Трубецкой. Мы живали подолгу у обеих этих семей Всеволожских около Петербурга в известном Рябове. О Рябове у меня тоже самые веселые воспоминания.

В Петербурге в детстве собирались мы дети чуть ли не каждое воскресенье у нашей в то время любимой тетушки, старой девы, графини Дарии Васильевны Олсуфьевой (в последствии Моро). Там мы постоянно встречались с двоюродными братьями и сестрами гр. Зубовыми, и их двоюродными гр. Гейденами, также нашим Всеволожским. Отсюда проистекли наши товарищеские с самого детства, родственные отношения с семьею графа Гейдена. Я в особенности в последние 20 лет после переезда моего в Петербург сблизился с графиней Марией Федоровной, которая вышла замуж за графа Шереметева.

Из заграничных детских впечатлений у меня ярко осталось воспоминание о приезде Государя Александра II в Киссинген (но я уже говорил об этом в своих записках).

Я намеренно перечисляю все эти аристократические фамилии, с детьми которых мы были товарищами в детстве, чтобы потом показать, как мы под влиянием «идей» нашей матери в отрочестве и в юности оторвались от нашего круга и были, я бы сказал, искусственно, тенденциозно втиснуты в демократический круг передовой московской профессорской интеллигенции. Но об этом после.

Из Рябовских воспоминаний, связанных с семьями Всеволожских, я упомяну о таком эпизоде. Как-то в Рябове вечером, когда мы, все дети, уже улеглись по постелям, с тревогой вбежали наши няни и гувернантки и начали прятать под кровати, сказав, что сейчас пройдет по детским важный дедушка семьи Всеволожских (Дмитричей) князь Николай Иванович Трубецкой. И вот прошел мимо нас маленький сухощавый старичок в мундире и красной ленте — московский сановник князь Николай Иванович, так называемый «le nain jaune» [желтый карлик], первый чин двора, о котором я уже упоминал, говоря о предполагаемом проезде Императрицы Марии Александровны на жительство в наше подмосковное Никольское. Почему князь Николай Иванович был в деревне в мундире и Александровской ленте я могу себе объяснить только тем, что, не проезжал ли он в Рябово прямо с какого-нибудь придворного представления — но откуда?

Кстати, припомню часто мною слышанную остроту про князя Николая Ивановича и его брата Петра Ивановича Трубецких, этих двух сановниках-москвичах. Видимо, оба брата не были особенно умны, так как в Москве говаривали, что князь Николай Иванович считался умным, пока был жив его брат князь Петр Иванович.

Князь Петр Иванович был родным дедом известного князя Петра Николаевича, моего друга в последние годы его жизни, и еще более известных его братьев философов князей Сергея и Евгения Николаевичей Трубецких, и, наконец, ныне здравствующего князя Григория Николаевича. Дарования Трубецких, вероятно, шли от женской линии их родословия.

<Село Никольское-Обольяниново и Дмитровский уезд>

В связи с моими детскими воспоминаниями хочется остановиться на воспоминаниях о нашем родном гнезде Никольском-Обольянинове[118], об наших в те времена соседях и вообще о родном для меня Дмитровском уезде Московской губернии.

Хотя я родился и первые тринадцать лет своей жизни по зимам по семи месяцев проживал в Петербурге в нашем доме на Фонтанке, но каждое лето по пяти месяцев (июнь-октябрь) почти до 25 лет я проводил в Никольском и потом во всю свою жизнь проживал там каждый год и подолгу. Я кончил гимназию и университет в Москве, начал свою гражданскую службу в Москве земским начальником, оставался всю жизнь гласным уездного и губернского земства, также почетным мировым судьею и неизменно всю жизнь участвовал в московских дворянских собраниях, то я считаю своей родиной Московскую губернию и в частности наш родной мне и милый Дмитровский уезд[119].

В дополнение к известным «Рассказам бабушки» (Благово)[120] о Дмитровском уезде первой половины прошлого века, расскажу вкратце о Дмитровском уезде, каким я его помню 50 лет тому назад, в 70-х годах минувшего столетия.

Как в Звенигородском уезде засели со старины и даже до последнего времени оставались гнезда рода Голицыных, так в глубокую старину в Дмитровском уезде, по-видимому, преобладал род Оболенских. Но к моему времени во владении Оболенских оставалось там только село Глухово по Рогачевской дороге[121]. А в двух верстах от Никольского в селе Хороброве проживали мелкие, обедневшие помещики Воронецкие, жена которого была урожденная Оболенская из очень захудалых. Она-то и унаследовала село Хороброво.

Чуть-чуть помню маленького старичка, почтительного, одетого по-старомодному, чуть ли не в цветной фрак, Михаила Ивановича Воронецкого. Это был тип помещика тургеневских времен, эпохи Николая Павловича. О нем у меня смутное воспоминание, вроде какого-то учтивого чиновника-дворянина (не носил ли он вице-мундир?), что-то вроде почтмейстера из «Ревизора», но очень старенького. Но я хорошо помню его вдову, старенькую Александру Михайловну Воронецкую и ее двух барышень-дочерей Александру Михайловну и в особенности Марию Михайловну; помню и их брата Николая Михайловича. Старушка со своей дочерью Машенькой езжала к нам в Никольское каждое воскресенье.

Помню их маленький тарантасик, убогие лошаденки, коренник с протяжкой, их неизменный кучер, какой-то глухонемой. Но ездили они, как в то время почти все, всегда с колокольчиком. Опишу их так, как они нам тогда представлялись. Они представлялись жалкими: все над ними подсмеивались с одной стороны за их бедность, с другой стороны за стародворянский «тон» доброй старушки. Это была худенькая, жеманная (на людях, по крайней мере) старушка, любившая показывать бонтонность и говорившая короткие фразы на русско-французском языке, вроде: «Машенька, allez faire votre toilette [идите займитесь Вашим туалетом]». Она любила манерничать, говорила несколько нараспев и сентиментально.

Это был осколок старого, сентиментального, институтского дворянства женского пола. В нас, детях, к сожалению, слишком рано начал развиваться дух критики и насмешливости. Дух этот одновременно развивает и самомнение. В детстве мы очень любили высмеивать. Высмеивание наше было под формою так сказать прогрессивно-либерального направления, но по сущности в нем сказывался и снобизм богатых барчуков, хотя и бессознательный. Старушка Воронецкая давала немало материала для «либерального» высмеивания своими дворянскими претензиями, а для снобизма сочетанием этих претензий с бедностью, доходившею почти до нищеты.

Увы! Дети очень чутки к различию оттенков социального положения окружающих. Мы были богатые, культурные помещики, прогрессивно-демократического направления — но в то же время можно сказать первые по «знатности» в уезде. Воронецкая была бедная до убожества, смешная по старомодности и манерности, недалекая глуповатая соседка-дворянка. Ее дочь Машеньку мы, дети, очень любили, хотя и над ней подсмеивались. Она была добренькая, влюбчивая, сентиментальная и очень притом веселенькая барышня. Она потом вышла замуж за нашего станового пристава, толстого, грубо нахального, бурбонистого некоего Небольсина. Этот Небольсин никогда не был вхож к нам в дом, как даже исправник и сам губернатор, т. е. вообще представители полиции и местной власти. В таком пренебрежительном отношении к властям, конечно, сказывались и новомодный либерализм, и я бы сказал опять-таки несознаваемая, но столичная барская спесь. Но бессознательная спесь, конечно, покрывалась сознательною прогрессивностью.

С тех пора как Машенька Воронецкая вышла за «станового», я больше никогда не видал ее в нашем доме. Где она? Жива ли она? И как бы хотел я ее теперь увидать и вместе с нею поговорить и вспомнить о своем детстве. Их село Хороброво уже в 80-х годах было продано какому-то мелкому купцу Лазареву.

В трех верстах к югу от Хороброва по тому же Рогачевскому тракту, в стороне от дороги, окруженное перелесками находилась именьице Ярцево, принадлежавшее Маклаковым[122]. Отец известных Василия и Николая Алексеевичей Маклаковых был тоже известный профессор-окулист Алексей Николаевич, женатый на очень милой, хорошенькой женщине из дворянского рода Чередеевых. Я помню к ним езжали, когда вся молодежь Маклаковых были еще совсем маленькими, моложе нас, детьми. Знал я хорошо и деда их, тоже доктора, седовласого старца Николая Васильевича Маклакова. Старик под конец жизни переселился к нам в Никольское, в один из многочисленных флигелей, где он умер. Это был тип московского дворянско-интеллигентного круга 40-х годов, любитель литературы и под конец жизни занимавшийся переводом Шекспира. Он был враг Императорских театров, любитель боя петухов. В нашей семье старика очень любили. Сына его [Алексея Николаевича], окулиста, любили мало. Сына его Николая [Алексеевича], будущего министра, молодым человеком очень радушно принимали в Никольском. Сын Василий [Алексеевич] (посол Временного правительства) в Никольском никогда не бывал. У нынешних Маклаковых теперь уже есть внуки и я, таким образом, знаком с пятью поколениями Маклаковых, то есть знавал прапрадеда малолетних нынешних представителей их рода.

Впрочем, кроме старика Николая Васильевича родители мои не были близки ни с кем из Маклаковых.

Скажу еще, что Маклаковы мало живали в Ярцеве. Но долголетним жильцом Ярцева был холостой брат окулиста Сергей Николаевич Маклаков. Этот нередко к нам езжал. Но он был тип малокультурного дворянина — опустившийся, любивший выпивать, несколько одичалый, водящийся с низкой компанией. Главная страсть его была охота.

Еще далее на юг за Ярцевым было имение Шихово Петра Владимировича Бахметева. Бахметевы принадлежали к высшему кругу московского дворянства. Жена его, урожденная Ховрина, — высококультурная женщина, автор популярных «Житий святых» и других детских изданий. Мать моя очень уважала г-жу Бахметеву, но была открыто враждебна к ее мужу, закоренелому консерватору Петру Владимировичу. Он был несколько десятилетий бессменный предводитель дворянства Дмитровского уезда. Это был, когда я его знал, высокий, худой, с длинными подкрашенными черными усами бледный старик, с черными злыми глазами. Он мне был тоже антипатичен. Что-то эгоистичное, бессердечное, хитрое и даже прямо злое в нем чувствовалось. По политическому направлению, крайне правому, он был антипод моей матери[123].

Бахметевы были богатые люди, занимали видное положение в московском аристократическом кругу. В имении их были великолепные цветники и оранжереи[124]. Но жили они в уезде замкнуто, и к ним никто почти не ездил из соседей. В уездном земстве Бахметев возглавлял консервативную партию, опиравшуюся на крестьян, а наша семья (не столько брат мой, впоследствии долголетний предводитель и последний предводитель, сколько моя мать) примкнули к партии прогрессивно-демократической.

Чтобы покончить с юго-западным углом Дмитровского уезда, упомяну еще о селе Гульневы-Горки, некогда имении Благово («Рассказы бабушки»). Имение это давно перешло к каким-то купцам. Оно было полузаброшено. Замечательно живописное по положению, оно было часто местом наших отдаленных пикников или прогулок.

Старый помещичий дом в Гульневе был выстроен в каком-то странном готическом стиле, с цветными, стрельчатыми (en ogives [с огивами]) окнами. Скажу еще, что в 90-х годах в этом имении проживал какой-то родственник купцов владельцев, очень скромный молодой человек, ездивший иногда к нам в Никольское петь в церкви на клиросе. Семья наша в то время жила и лето и зиму в Никольском. На святках у нас устраивался «демократический» бал в школе. Тут были и школьники, и соседи-помещики, и дворовые, и крестьяне. На одной из таких вечеринок-празднеств в училище выступал и спел под аккомпанемент рояля этот молодой человек, как сейчас помню, известную каватину из «Русалки» «Невольно к этим грустным берегам».

Я пришел в восхищение от певца и стал его уговаривать отдаться пению и готовить из себя оперного певца. Молодой человек этот был Д.К. Смирнов[125]. Став всесветною знаменитостью, как тенор, Смирнов при наших встречах часто напоминал мне этот эпизод, отчасти ставший причиною его блестящей артистической карьеры. Это воспоминание доставляет мне некоторое удовлетворение. Всегда лестно быть открывателем талантов.

В сельце Глухове на Рогачевской дороге проживала по летам единственная представительница рода Оболенских, старая, богатая княгиня, урожденная купчиха Магурина. Наша семья совсем с ней не зналась, как и впоследствии с дочерью ее княгиней Хилковой. Глухово было известно своим престольным праздником — Девятая пятница[126], на которую съезжалось многочисленное окрестное духовенство.

В 5-ти верстах к западу от Никольского лежало живописное по положению небольшое имение Ботово, в которое изредка наезжал его владелец Николай Петрович Сабуров. Это был совсем комический тип хлыщеватого петербургского штатского генерала из правоведов вроде тургеневского Сипягина из «Нови», но вдобавок совсем глупый. Потом Ботово перешло к Сергею Константиновичу Родионову[127], женатому на нашей дальней полу-родственнице княжне Шаховской. С Родионовыми у нас установились весьма тесные соседские отношения, но это уже была эпоха гораздо позднейшая, 90-е годы.

Любимым местом наших прогулок было расположенное в 6-ти верстах маленькое именьице Щелково. Оно часто переходило из рук в руки. В 70-х годы оно было старика Дмитрия Ивановича Стафопуло, о котором я уже упоминал, бывшего управляющего нашим Никольским. Потом оно принадлежало графине О.Д. Милютиной, дочери фельдмаршала[128], потом нашей троюродной кузине Олсуфьевой Татьяне Васильевне.

Рядом со Щелковым было село Смирлино, маленькое именьице помещика Ивана Николаевича Богуславского. Оно перешло ему из рода Оболенских, так как его мать была Оболенская. Это был тип мелкопоместного дворянина, никогда нигде не служившего, добродушного, ленивого и очень не интеллектуального, но с гонором и обидчивого. В 90-х годах наша семья с ним сдружилась, и мы часто друг друга посещали.

В 6-ти верстах к северу от Никольского и зиму и лето проживала в селе Сафонове[129] богатая старушка помещица, девица Екатерина Николаевна Дмитриева-Мамонова. На этой старушке и на ее доме стоит остановиться, т. к. это было единственное и последнее стародворянское дореформенного крепостного быта гнездо, которое я застал в детстве в нашем уезде.

Старушка Мамонова принадлежала к старому дворянскому роду, ведущему происхождение чуть ли не от Рюрика. У нее было в Малороссии богатое, великолепное имение Терны[130], перешедшее впоследствии к семье Комстадиус и Щербатовых. Екатерина Николаевна жила на доходы с этого полтавского имения, т. к. московские имения вообще никакого дохода не давали и были только «biens de résidence» [жилое добро].

Представьте себе маленькую, полненькую, кругленькую старушку с седыми, гладко зачесанными назад волосами, которые свешивались завитушками на шее, как носит волосы духовенство, но покороче. Вот какая была ее прическа. Старушка была очень кроткая, гостеприимная, простодушная, немножко жеманная, говорившая по-французски. Таков был тип наших бабушек. Дом ее полон был прислуги и всяких старых приживалок. Старушка больше всего любила вкусно угощать, и дом ее был полною чашею. Она была очень благочестива и собирала у себя по праздникам чуть ли не всё духовенство из окрестных сел. Любила она детей и молодежь. И по этим праздникам вечером в Сафонове были игры в кольцо, в кошки-мышки, в фанты — словом было для нас, детей, страшно весело. Ее старые слуги из крепостных малороссов обладали хорошими голосами, и одним из номеров в развлечениях для гостей устраивалось пение малороссийских песен. Но так как певцы конфузились публики, то ставились в углу залы за ширмы, за которыми и происходило пение под аккомпанемент гитары.

О духовенстве скажу, что старушка Мамонова особенно ему покровительствовала. Но и наша семья, несмотря на ее «прогрессивность», поддерживала знакомство с большинством из окрестных священников. Отличительной чертой духовенства 70-х годов, каким я его помню в моем детстве и отрочестве, была его слабость к вину. Очень многие из них были пьяницами.

Мы очень любили в детстве многих священников и дьяконов того старого поколения. Они мне припоминаются добрыми, веселыми, как говорится, компанейскими людьми, но в нашей семье никаких не было «религиозных» отношений к духовенству, а чисто весело-компанейские. Так, например, наш милейший священник Григорий Афанасьевич Холмогоров, когда в Никольском была полоса любительских спектаклей, исполнял всегда роль суфлера в суфлерской будке.

Екатерина Мамонова относилась к духовенству «религиозно»; ее близость к духовным вытекала из ее благочестия. Новое, последующее поколение духовенства уже освободилось от слабости алкоголизма, а в детстве моем пьяный поп, пьяный дьякон или дьячок, даже пьяный, как говорится, до положения риз были совсем не редкость. У Мамоновой к концу «вечера» многие из духовных бывали совсем пьяны, и это как-то не очень осуждалось. С другой стороны, вполне трезвый священник считался редкостью.

Во время нашей «парламентской» поездки за границу в 1916 году я нарочно заезжал в Турин и оттуда в Torre Pellice, чтобы навестить нашу старую гувернантку M.lle Monastier, которую мы так любили детьми, и которую я не видал 44 года! Скажу прямо: мне было жутко с нею встретиться, как с привидением с того света, и не я один, мы оба волновались. Я провел у нее несколько часов в самой задушевной и глубоко даже взволновавшей меня беседе о далеком прошлом моей семьи.

Между прочим, она, протестантка[131], говорила с какою-то гадливостью о наших православных «попах», грязных и некультурных, которых она удивлялась встречать так часто в нашей семье, когда она жила в деревне по летам. Мы же, дети, очень любили духовенство; да и после, когда мы выросли, окрестные священники многие были нашими друзьями. Но такие были наши отношения в деревне с деревенским духовенством. В Москве, в Петербурге мы никогда не водились с духовными.

Эта отдельность, отчужденность духовенства от русского общества — печальная черта нашей русской Церкви.

Возвращусь опять к старушке Мамоновой. Она страшно боялась смерти и потому — всяких заразных болезней. Она никогда поэтому не дотрагивалась до ассигнаций; дьякон, ее друг и ее дома, после отпевания покойника на селе, должен был идти мыться в баню и до этого не показываться в ее доме. Конечно, не всегда исполнялись ее причуды, и старушку часто обманывали.

Итак, старушка была типичная барыня помещица прежних крепостных времен, но все старушку любили — и слуги, и домочадцы, и соседи, и духовенство, и мы, дети. Какие же черты характеризовали строй ее дома, которые характерны для прежнего дворянского быта? Я бы сказал следующие: изобилие во всем, в особенности в еде и в угощении, праздность жизни, отсутствие интеллектуальных интересов, добрая патриархальность жизни, почтительность слуг и окружающих к помещице, ее глубокое благочестие, и весь консерватизм воззрений, а в особенности всего строя ее жизни.

Я уже имел случай говорить, что уничтожение крепостного права мало отразилось на быте богатого дворянства. У Мамоновой в доме всё оставалось таким же, как было до освобождения. Не говорю об ее имениях — говорю только о быте, об ее доме.

Мамонова, будучи богатой и из Рюриковичей, всё же была представительница крупного провинциального дворянства, пожалуй, московского провинциального, но отнюдь не петербургского придворно-аристократического круга.

К этому самому высокому кругу у нас в уезде принадлежали только чета Апраксиных, владельцев известного села Ольгова, расположенного в 6 верстах к востоку от Никольского. О богачах Апраксиных — не графах, потомках елисаветинского фельдмаршала — много уже писано в мемуарной литературе. Роскошные приемы и пиры в начале прошлого века Степана Степановича Апраксина, женатого на сестре московского губернатора княжне Екатерине Владимировне Голицыной, гремели долго во всяких воспоминаниях старожилов Москвы. Апраксины в Москве принимали царей; чуть ли не посетила Екатерина и их имение Ольгово. Во всяком случае, Ольгово славилось своими пирами и приемами еще в XVIII столетии.

Я знавал только чету Апраксиных Виктора Владимировича и Александру Михайловну, рожденную Пашкову, родную сестру обер-гофмейстерины княгини Марии Михайловны Голицыной[132].

Скажу несколько слов про Ольгово. В детстве моем и юности я помню Ольгово совершенно заброшенным имением. Никто в нем не жил уже много лет, и вся огромная барская усадьба с большим домом и бесконечными флигелями, конюшнями, оранжереями, домашним театром стояла почти в руинах, и деревья росли на каменной баллюстраде и въездных башнях.

Последние владельцы Ольгова, чета Апраксиных, проживали в своем огромном, богатом орловском имении, известном селе Брасово. Но в начале 80-х годов Брасово было продано великому князю Михаилу Александровичу и продано, сколько помнится, за недорого: Апраксин получил за него не то два, не то три миллиона. Слышал, что в управлении великого князя Брасово стало приносить колоссальные доходы, и вообще великий князь Михаил Александрович считался нашим самым богатым великим князем; за ним по богатству следовал вел. кн. Николай Михайлович. По имению Брасово получила свою фамилию и жена великого князя Михаила Александровича, рожденная Шереметьевская, в первом браке г-жа Вульферт[133].

Продавши Брасово, Апраксины переселились в Ольгово и, хотя они были бездетны и уже в престарелом возрасте, принялись с увлечением восстановлять Ольгово, реставрировать его в том виде, как оно было прежде.

Не имея потомков, важные, чванливые Апраксины все жили в прошлом, в прежнем величии своих предков. Они стремились и внешне достигли того, что восстановили в Ольгове прежний быт вельмож александровского времени. Всё, до самых мелочей, до портретной галереи предков, до мебели и ее расстановки не только в парадных комнатах но и в спальнях было по возможности восстановлено, как было лет 50 назад. Разница от прежнего была только та, что они, муж с женою, старики, жили замкнуто и никого не принимали; поэтому вельможный дом их был совсем мертвый.

Я помню, что в молодости своей, когда с такою энергией и затратами кипело, под наблюдением старика, восстановление Ольгова, я удивлялся, и спрашивал себя, для кого старик так хлопочет и на что ему на старости лет понадобилась такая «реставрация», как они, муж и жена, могут жить только для себя?[134]

Апраксины были противоположностью нашей семье, которая жила или, по крайней мере, по своим «принципам» старалась жить для «народа». Моя мать землю крестьянам своим отдала без выкупа; на свой счет выстроила и содержала одну из первых по времени основания (1868) народных школ в уезде; выстроила и содержала на свой счет больницу и доктора; положила капитал на эту больницу при передаче ее земству; воспитывала и выводила в люди многих и многих детей из крестьян и дворовых. Словом, мы были народниками, прогрессистами, а Апраксины — какими-то антиквариями-консерваторами. Без потомства, без молодежи, без гостей и приемов всё их пышное и чванливое Ольгово имело вид как бы какого-то саркофага, воздвигнутого стариками-владельцами для самих себя.

Так мне тогда казалось; да, пожалуй, во многом по отношению к Ольгову так я и теперь думаю. Богатые люди должны быть гостеприимны; без того нет оправдания богатству. Деды, их принимавшие и веселившие всю Москву, правильнее понимали значение и задачи вельможества.

Апраксины были богаче нас вдвое, если не более; у нас тоже было лошадей двадцать на конюшне; тоже были оранжереи, тоже было всякого добра много в доме. Но у нас было при этом всегда много народу, человек двадцать весьма часто садились за стол, много молодежи, много шума, веселья и простоты. А у Апраксиных был восстановлен огромный конский завод, огромные оранжереи, бесчисленная дворня, огромный дом, могущий вместить столько гостей; и всё это для них, двоих стариков, и никогда-то никого у них не было: ни шума, ни веселья, [только] чопорность и важность, и они двое — старики. И они не скучали, и они были довольны своею «важностью».

Со всем тем не хочу сказать про них ничего дурного. Да и это всё были затеи больше деятельного и живого Виктора Владимировича, чем спокойной, степенной, важной Александры Михайловны.

Виктор Владимирович был в своем роде единственный вельможа, дворянин старого закала, которого я в своей жизни встречал. Как я уже сказал, они как бы поставили целью своей жизни, по крайней мере, своей старости, когда я их зазнал, реставрацию прошлого, как бы бальзамирование прежнего, отжившего уже быта.

Когда Ольгово его было закончено и они решили, что можно уже начать «принимать», Апраксин, как старый губернский предводитель, объехал всех ближайших соседей-дворян, до самых скромных и бедных. Это, вероятно, по традициям. Он всегда ездил в коляске парой, а то и четверней, со старым камердинером, которого сажал в коляску рядом с собою. Говорил он всегда громко, «зычно» и несколько в нос. Ходил немного согбенный, хотя и бодро, но опираясь на трость даже в комнатах. Во время такого первого объезда дворян он подъехал на своей четверне к скромному домику нашего помещика Богуславского, о котором я уже упоминал.

Какая-то деревенская девка-горничная выбежала отворять ему дверь на крыльце. «Генерал», так он любил называть себя, всходя на крыльцо, спросил громким голосом горничную: «Как зовут хозяйку?» Та отвечала: «Флена Ивановна». «Флена Ивановна? Флена! Неправда! Такого имени нет! Поди, узнай хорошенько», — кричал он, не стесняясь, на крыльце, так что и хозяин и хозяйка слышали и, конечно, обиделись[135].

В Ольговском большом доме, по-видимому, звонков не было. Но люди «дежурили» невдалеке от господ. Старик всегда вызывал прислугу окриком: «кто там!» и хлопаньем в ладоши при этом. Я за всю свою жизнь такую манеру только у Виктора Владимировича и видел. Возможно, что так делали наши деды, и это была тоже реставрация прошлого.

Друг нашей семьи, наш обольяниновский доктор Петр Васильевич Плавтов был домашним доктором и у четы Апраксиных; он ездил в Ольгово раза два в неделю и тоже был и Апраксиными очень любим. Доктор была страстный охотник. Апраксин между тем строго запрещал охотиться на его землях. Однажды, осматривая свое хозяйство, он услышал собачий гон в своем лесу. «Это что такое? Кто это охотится?» «Это, Ваше Превосходительство, обольяниновский доктор» — почтительно ему отвечают. «Доктор? Доктор? Ну, скажите доктору, что генерал только головой покачал».

Он принимал довольно горячее участие на дворянских собраниях в Москве. Скажу, кстати, что отец мой никогда ни в каких общественных собраниях не участвовал: ни в дворянстве, ни в земстве, ни в городском самоуправлении. Между тем мы, его оба сына, всю жизнь только по выборам и служили.

Выбирали в Москве в первый раз моего брата в уездные предводители. Конечно, и я волновался успехами выборов брата. Апраксин подходит ко мне еще молодому на Дворянском собрании, берет меня за руку и начинает гулять по зале и расспрашивать про шансы моего брата на выборы. Я по молодости и бестактности начинаю вдруг убеждать Апраксина, «que mon frère a tous les droits d'être élu», «Mon cher, je parle des billets, non pas des droits» [y моего брата здесь все права быть избранным — мой дорогой, я говорю о билетах, а не о правах] — резко обрывает меня Апраксин.

В другой раз мне было уже совсем обидно. Старик в зале собрания о чем-то оживленно беседовал с князем А.М. Голицыным. Проходя мимо, я вмешиваюсь в их разговор и что-то спрашиваю Апраксина по поводу им сказанного: «Je parle au prince, non pas à vous» [Я говорю с князем, a не с Вами] — уже совсем бесцеремонно обрывает меня Апраксин. Но при этом он был всегда к нам, Олсуфьевым, очень расположен. А это было так, манера старого вельможи к молодому дворянину: всяк сверчок знай свой шесток.

Апраксин очень чванился своею неграфскою линией Апраксиных. Действительно, в его время графские линии Апраксиных что-то захудали. Апраксин о чем-то попросил слово на московском дворянском собрании. Ему возражал какой-то дворянин из «мелкотравчатых», называя его графом Апраксиным. «Графа Апраксина нет в зале!» — вскочил, как уязвленный, Виктор Владимирович. Бедный дворянин совсем растерялся и начал извиняться: «Виноват, Ваше Сиятельство, я обмолвился. Извините, Ваше Сиятельство[136]». Апраксин ничего не нашелся возразить на такую вторичную ошибку его величания, и, убедившись, что дворянина не вразумишь, уселся на свое место.

Но я знаю этого важного и гордого чудака уже в его старости. Каким он был в молодости, не могу судить. Его имя часто попадается в работах комиссии по освобождению крестьян. Какую политическую партию он в то время представлял, не умею сказать. Его супруга Александра Михайловна чуть ли не была гофмейстериной при либеральном дворе вел. кн. Елены Павловны. Не был ли и Виктор Владимирович в дворянско-либеральной партии? «Всё может быть», как любил приговаривать один мой знакомый управляющий из простых[137].

Скажу несколько слов об Александре Михайловне. Она была очень достойная женщина и как соседка очень подружилась с моею матерью. Александра Михайловна — высокая, важная, красивая старуха — сохранила стиль придворной дамы николаевского времени. Соблюдала в своей деревенской жизни почти придворный этикет; держалась и сидела всегда прямо; «милостиво» разговаривала; при жестах своих рук никогда не отделяла локтей от туловища. Л.Н. Толстой, бывая нередко в Обольянинове, ездил знакомиться и с Апраксиными в Ольгово. Мне всегда казалось, что в «Воскресенье», описывая жену генерал-губернатора в Сибири, он имел в виду прообраз А.М. Апраксиной.

Александра Михайловна пережила своего мужа на десяток, если не более, лет[138]. В 1913 году во время Романовских торжеств в Москве, она была пожалована статс-дамой. Мало к кому это высокое звание так подходило. Мне представляется, что муж ее был порядочный самодур, и что после смерти мужа Александра Михайловна, а может быть и просто к старости стала и добрее, и проще. Она была глубоко религиозна, делала очень много добра, и все в нашей округе, и служащие ее, крестьяне, и дворня, и интеллигенция — доктора, священники и учителя, любили ее и очень уважали.

Так же и в Москве — она была спокойная, рассудительная, всегда сдержанная, какая-то важно-торжественная; но очень добрая и прямая. Но главное ее утешение была все-таки прежняя слава Ольгова и рода Апраксиных, о чем она очень любила рассказывать и «показывать».

Из дворян-дворян-помещиков Дмитровского уезда времен моего детства упомяну еще о больших друзьях нашей семьи баронессе Екатерине Ивановне Штакельберг, урожденной Спициной, и о муже ее Николае Петровиче. Им (то есть Спициным) принадлежало маленькое именьице Селявино рядом с Ольговым; потом оно было поэтому и куплено Апраксиными.

Были еще рядом с Никольским совсем мелкопоместные, но очень почтенные люди Чулковы, из старых, но совсем обедневших дворян. Он был долгие годы надзирателем в гимназии Поливанова. Чулковы были большими друзьями нашей семьи, или, вернее, в нашей семье их очень уважали. Именьице их перешло ныне к довольно известному писателю-философу[139] [пропуск в рукописи].

Была еще неподалеку от нас какая-то одинокая, таинственная помещица «Головалиха», как ее называли. Но мы ее совершенно не знали.

Вообще надо заметить, что поместья подмосковные, а значит и Дмитровского уезда уже с давних времен очень часто меняли своих владельцев и переходили из рук в руки. Из коренных давнишних и сохранившихся были Оболенские (Глухово), Апраксины (Ольгово), Обольяниновы (Олсуфьевы, то есть мы, с 1801 г.), а в восточной части уезда, к которой я теперь перейду, были: Корсаковы, Поливановы, Головины, совсем мелкопоместные дворяне Бугальские.

Благодаря отсутствию института майоратов или, по крайней мере, по каким другим причинам в России большая редкость встретить имение в течении многих столетий остающееся в одном и том же роде, как, например, замки в Западной Европе. Чтобы имение не переменяло владельцев в течение 3–4 столетий — это есть величайшая редкость, и встречалось только у богатых родов. Таковы голицынские имения в Звенигородском уезде, может быть некоторые шереметевские имения и немногие другие.

Не таков консерватизм родового землевладения в Западной Европе. Франция представляет из себя страну, пережившую наибольшее число политических и социальных потрясений. Тем не менее, еще в прошлом 1925 году во французских газетах публиковался такой поразительный факт. Французское Министерство государственных имуществ устроило конкурс старшинства землевладения. Премия — золотая медаль — была присуждена одному крестьянину, в течение тысячелетия от отца к сыну владевшему и обрабатывавшему всё тот же небольшой участок земли!

Если крупные имения у нас еще держались в течение 2–3 столетий в тех же родах, то мелкие именьица, в особенности в Московской губернии, постоянно меняли своих владельцев. В 80-х годах, может быть под влиянием толстовского призыва к земле, в нашем уезде многие маленькие именьица стали приобретаться новыми владельцами из интеллигентных профессий, увлекавшимися, как новички в землевладении, хозяйством. Назову как тип такого увлекающегося хозяина из бывших преподавателей гимназии Писарева, часто езжавшего к моим родителям и любившего беседовать с моим отцом как со старым агрономом-любителем.

К таким же новым землевладельцем из интеллигенции в нашем уезде были знаменитый художник В.М. Васнецов и наш недалекий сосед, хотя и Клинско-го уезда, еще более знаменитый Д.И. Менделеев[140]. Мне кажется, что такие небольшие землевладения, усадьбы-дачки культурных людей, живущих на доходы от свободных профессий и прилагающих своя капиталы к знания к земле, должны быть всячески поощряемы будущим «разумным» правительством России, когда таковое будет. Точно то же скажу о прежних дворянах-землевладельцах.

<Земельный вопрос>

Парцелляция крупных землевладений есть общий факт, наблюдаемый после войны во всех восточных государствах Европы, где не было коммунистического правительства. Можно быть самым фанатическим собственником и самым яростным врагом национализации и социализации, но нельзя не признать, что поверхность земного шара, на которой люди призваны жить и без которой они не могут обходиться, как могут обходиться без драгоценных камней, без автомобилей и т. п., есть собственность особого рода, sui generis, на которую должен распространяться контроль государства. Говорят, что землевладельцем всего лондонского City со средневековой старины состоит какой-то лорд. Между тем City представляет в настоящее время центр всего торгового и финансового кровообращения Англии. Возможно ли себе представить, чтобы нынешний владелец City в один пасмурный день и будучи не в духе, задумал освободить свой участок земли от всех банков и торговых учреждений, на нем находящихся? Конечно, государство должно будет вмешаться для обуздания капризов собственника.

Я и в 1905 году, когда боролся, как саратовский помещик, с кадетской революцией, никогда не был врагом частичного, принудительного (за вознаграждение) отчуждения помещичьей земли. У меня был даже свой проект, может быть фантастический: покрыть весь долг Дворянскому банку отчуждением помещичьей земли и передачи ее в крестьянский банк. Таким способом из 40 милионов пахотной дворянской земли отошло бы крестьянам около 30 милионов, но остались бы 10 милионов в руках помещиков, свободные от всяких ипотечных долгов.

Было в 1905 году немало и среди консервативных землевладельцев, каким был, например, граф А.А. Уваров, которые стояли за частичное отчуждение земли. Сам И.Л. Горемыкин, тогдашний премьер и министр внутренних дел, по своему внутреннему убеждению склонялся к этой мере и старался сблизиться с землевладельцами консерваторами, между прочими и со мной. Если бы кадетская партия показала себя тогда политически честнее и умнее, она, владея большинством в Думе и отказавшись от революционной демагогии, могла бы сделать много полезного для России. Но у нас в России всегда по поговорке: посади свинью за стол, она и ноги на стол, и Столыпин с удивительным мастерством выгнал эту свинью из Думы (Выборгское воззвание[141]). Революционный натиск был отбит; правительство укрепилось и слишком увлеклось (по-моему) борьбою с общиной, способной, однако, к постепенной эволюции, и не посмело затронуть вопрос о принудительном выкупе помещичьей земли как завершение экспроприации 1861 года.

Я коснулся вскользь земельного вопроса, чтобы сказать следующее: теперь, после пронесшегося над Россией вихря большевицкого разорения и растления, я считаю тем не менее, что дело помещичьего землевладения не должно быть похоронено, как это провозгласил (искренно или неискренно) Парижский съезд[142]. Дворянство и вообще землевладельцы должны добиваться своих усадебных гнезд, хотя бы только с 1/10, 1/20, или даже в некоторых случаях с сотою частью, принадлежавшей им прежде окружной земли.

Одно дело — принудительно, по закону, отчуждить землю, конечно, за вознаграждение (посильное): это может входить в программу правового государства; земля — собственность особого рода. Другое дело — захватить усадьбу с вещами, портретами, дорогими семейными предметами: это уже просто бандитизм. Будущее правовое государство — каким и надо надеяться станет, наконец, Россия — не может строиться на принципе явного грабежа на большой дороге, хотя бы его и называли коммунизмом, социализмом, чем хотите. Плохая основа будущего правового строя — грабительский принцип beati possidentes [лат.: блаженны владеющие]!

Дворянство, конечно, будет лишено всяких привилегий «по закону», но оно должно остаться и даже «сплотиться», как бытовой, культурный класс и добиваться, конечно, в мере возможности и общегосударственной пользы, хотя бы в самом микроскопическом размере своей исторической связи с землею и прибавлю я — с «троном», если у нас будет монархия. Иначе какой же другой у нас класс с историческими традициями?

Таковы мои «вожделения», которых я нисколько не нахожу, что они совпадают с общегосударственными интересами.

Пишу свои воспоминания без системы и наскоро. Впихиваю в них мысли, чтобы не забыть. Как привходящую мысль скажу следующее: Л. Толстой при всех своих практически «завиральных» идеях, тем не менее, глубоко любивший Россию и русский народ, художественной интуицией угадывал три важнейших вопроса, занимавших его как русского: 1) вопрос религии — в моем переводе — коренное обновление параличного (выражение Достоевского) казенного православия; 2) вопрос войны, сгубившей Россию; 3) земельный вопрос, недовершенный у нас реформой 1861 года[143].

<Дмитровский уезд (продолжение)>

Сделав это отступление в область земельной политики, возвращаюсь к нашим соседям помещикам восточной части (Дмитровского) уезда. К северу от города Дмитрова в лесной и мало живописной части уезда старыми землевладельцами являлись Корсаковы, Поливановы, Гарднеры и Бугайские.

Начну с Бугайского, как самого древнего владельца, 250-летнего.

Это был тип совсем мелкого помещика, очень небогатого, совсем некультурного, т. е. малообразованного, некрепко привязанного к хозяйству и копающегося на своем участке почти как землевладелец-крестьянин из так называемых кулаков-скопидомов. Может быть поэтому, в силу его жизненной демократичности, крестьяне его ценили и уважали. «Идей» он никаких не проповедовал, да едва ли их и имел. Откуда происходил его род, не умею сказать — не из Польши ли? Но как-никак имение это оставалось в роду более 250 лет[144]. Слышал, что и после большевицкого переворота Бугайский ухитрился как-то долго удержаться в своем именьице. Но потом и его выселили.

О корсаковском гнезде Тарусове можно бы очень много сказать, но я не имею достаточных данных, да, кроме того, надеюсь, что оставшийся и находящийся ныне в беженстве представитель их рода Михаил Николаевич Корсаков, большой почитатель старины и семейных преданий, в свое время и в своем месте напишет и напечатает подробные сведения о своем роде и своем семейном гнезде. Я же сделаю здесь лишь общую характеристику высокопочтенной семьи Корсаковых. Корсаковы принадлежали к тому столбовому служилому русскому дворянству не богатому, но средне-состоятельному, высоко-культурному с крепкими моральными и политическими устоями. Семейный тип их мне представляется несколько педантичным, суховатым, но морально-собранным, трудолюбивым и «принципиальным».

Как назовете вы тот круг старого русского дворянства, к которому принадлежали Державины, Языковы, Карамзины, Пушкины, Лермонтовы, Тургеневы, Гончаровы, Глинки, Чайковские, Мусоргские, Римские-Корсаковы, Скрябины, словом тот круг, который создал свою русскую культуру, а со своими служилыми представителями — военными и гражданскими — Румянцевыми, Потемкиными, Суворовыми, Кутузовыми, Дохтуровыми, Коновницыными, Муравьевыми, Чичагиными, Бакуниными, Мордвиновыми и т. д., и всю русскую государственность?

В первой половине XIX столетия весь этот круг средне-богатого столбового дворянства стоял на верху русской образованности и светскости. Они все отлично говорили по-французски, имели светские манеры и обычаи, словом принадлежали в настоящем смысле слова к лучшему русскому обществу, но можно ли назвать их аристократией в том смысле, как есть аристократия английская, венгерская, польская?

Вот к этому-то лучшему кругу русского дворянства и принадлежали Корсаковы. Деды их служили — один в войсках Суворова, другой генерал-губернатором в Сибири; отцы были земцами, мировыми посредниками и т. п. Люди долга, люди чести, люди европейской образованности, люди культурного быта, люди службы государству и обществу — вот к какому кругу принадлежали Корсаковы. В нашу хаотическую эпоху, которую переживает Россия, спрашиваешь себя: неужели навек настало в России то царство «грядущего хама», которое предсказывал Мережковский? Неужели дворянство, столь ненавидимое нашими псевдопрогрессистами (в стиле Милюкова), но в то же время чествующими и Радищева, и Новикова, и Рылеева, и Муравьева, и всех декабристов, никогда не восстановит своей связи с землею, никогда не вернется к своей руководящей роли в службе государству и русской культуре, но навеки распылится и смешается в серой, беспринципной массе пошлого, истерического бесцветного мещанства? Тускло и неинтересно будущее России, если будет так.

Но признавая всю непобедимую силу современной нам мировой демократизации и уравнительности, мне думается, что русское дворянство, отказавшись от всяких политических привилегий, от 99 % своих земель, хоть один процент своих земельных владений, то есть свои гнезда и усадьбы, старые, уцелевшие, должно отвоевать или создать себе новые хотя бы самые малоземельные участки, чтобы восстановить свое вековое соприкосновение с землею и русским крестьянином-землевладельцем.

Имение Поливановых перешло им по женской линии от Абрама Сергеевича Норова, известного министра николаевской эпохи. Наши Поливановы были небогатые помещики, но прекрасные люди честных дворянских традиций, государственности и общественности[145].

Гарднеры стали дворянами недавно. Они имели знаменитый фарфоровый завод, прежде были крупными землевладельцами и людьми богатыми[146].

Верстах в 10 к югу от Дмитрова в живописной местности долины речки Яхромы находилось старинное имение и при нем женский Влахернский монастырь, основанный землевладельцами — старинным боярским родом Головиных. В эпоху, которую я описываю, оно принадлежало известному члену кадетской партии и одно время председателю Государственной Думы Федору Александровичу Головину[147].

Еще далее к востоку около Сергиева Посада было небольшое имение Мураново, имение Тютчевых, сына и внуков знаменитого поэта.

С Корсаковыми, Поливановыми, Головиными, Тютчевыми мы, Олсуфьевы, были всегда в самых лучших отношениях.

Упомяну еще в восточной части уезда имение Кристи, женатого на Трубецкой[148], имение [Голыгино] братьев Грузиновых, старший из которых в первые месяцы революции стал почему-то московским революционным генерал-губернатором[149], имение знаменитого художника Васнецова Абрамцево — некогда Аксаковых, потом купцов-меценатов Мамонтовых, потом Самариных. Упомяну еще о великолепном некогда имении князей Трубецких [Ахтырка], где проводили свое детство известные два брата философа[150], потом перешедшее к дворянам Матвеевым.

Если я упомяну еще о нашем недалеком соседе на западе от нашего Никольского, но уже в Клинском уезде, знаменитом Д.И. Менделееве, великом химике из старого дворянского рода, то я, кажется, переименовал все дворянские гнезда нашей округи, уничтожение которых Милюков до сих пор упорствует называть единственным, но великим завоеванием революции!

А я скажу, вспоминая всех наших соседей подряд по уезду при всем различии в оттенках политических мнений, начиная от консерваторов аристократов Бахметевых и Апраксиных, от консерватора мелкопоместного демократа Бугайского, и кончая кадетом Головиным, все эти люди гнезда Родионовых, Маклаковых, Корсаковых, Поливановых, Тютчевых, Васнецовых, Грузиновых, Менделеевых, Самариных были центрами культуры и прогресса в уезде, и все эти помещики-землевладельцы были не эксплуататорами, сосущими кровь народа, а искренними народолюбимцами.

Помещичья праздность и злоупотребление крепостного быта в мое время отошли уже в прошлое. Разбуженные великодушным призывом Царя-Освободителя к святому делу служения нашему темному и отсталому от своих западных соседей народу, дворяне-помещики моей эпохи и нашей московской округи в огромном, подавляющем большинстве все стремились честно послужить простому народу, считая себя его должниками по своему привилегированному положению материальному и культурному и, конечно, по многим сознаваемым грехам темного быта прошлого.

<Снова о земельном вопросе>

12/25 ноября 1926 года.

Ницца

Высказав такую похвалу дворянам землевладельцам Дмитровского уезда за народолюбивое и прогрессивное направление их деятельности в качестве помещиков и земцев, я считаю нужным сделать некоторые пояснения, оговорки и дополнительные замечания.

Я был хорошо знаком с деятельностью помещиков-дворян земцев Московской губернии. Знаком был и с дворянами земцами соседней Тверской губернии, где бывал нередким гостем у моего двоюродного брата губернского предводителя М.В. Всеволожского. Тверское земство слишком известно было своим не только прогрессивным, но и оппозиционным радикальным потому времени направлением, чего отнюдь не замечалось в Московском земстве.

Адрес Тверского земства при воцарении Государя Николая Александровича, как известно, дал повод к отповеди о «бессмысленных мечтаниях»[151]. Так что говорить о народолюбии тверских помещиков не приходится. С большей или меньшей степени во всех земствах дворяне представляли прогрессивный элемент, но в особенности это замечалось в губерниях центральных и северных, то есть в губерниях нечерноземных. В начале 90-х годов мне случилось провести дней десять в гостях у одного помещика степного уезда Воронежской губернии. Приехал я к нему с определенной целью принять участие в борзой охоте, которой славилась так называемая графская степь (по имениям графов Орловых, екатерининских) одного из южных уездов Воронежской губернии. Эти десять дней я провел в обществе помещиков-борзятников, съезжавшихся на совместную охоту в «отъезжие поля».

Должен сказать, что я был поражен грубостью нравов и старокрепостническим духом тамошних помещиков. Помню, что по молодости лет мне просто иногда жутко становилось среди их компании, так мало походившей к моим воззрениям и к моим прежним знакомствам среди дворян. По большей части это были зубры-крепостники в полном смысле слова, беспрерывно воздыхавшим по прежнему привольному крепостному быту. Их любимою настольной книгою были «Записки мелкотравчатого охотника» с описанием знаменитых борзых охот в прежние крепостные времена. Охота, кутежи, праздность, казалось, — вот что было идеалом помещичьей жизни, о котором они мечтали. Надо сказать, что и народ в черноземных юго-восточных губерниях был гораздо более отсталый, чем в губерниях северных, «пристоличных».

Сравнивая с экономической точки зрения северные промышленные губернии с южными черноземными, следует отметить следующее их различие. В северных губерниях, например в нашем Дмитровском уезде, почти ни один помещик не жил на доход с земель Дмитровского уезда. В Московской губернии были их biens de résidence [жилое добро], но отнюдь не biens de revenue [доходное добро]. Отчасти то же надо сказать и про крестьян северных губерний: они все жили и землею, и отхожими промыслами в городах, в Москве, в Петербурге, на фабриках. Поэтому так называемый аграрный вопрос в северных губерниях почти не существовал. Напротив того, помещики, живя в имениях по большей части в летние месяцы, как дачники, доставляли, несомненно, доход крестьянам от своего летнего пребывания.

Крестьяне наших деревень Московской губернии почти все в разные времена перебывали у нас в качестве служащих дворовых. Частые поездки крестьян в Москву, привычка их к господскому быту, грамотность, чтение делали их гражданское развитие несравненно выше крестьян отдаленных черноземных губерний. Помещики черноземной полосы, в особенности средней руки, в силу экономических условий должны были защищать свои классовые денежные интересы. Напротив, помещики центральной полосы, не зависящие в своих экономических условиях от земли или вообще крупные владельцы из аристократии, хотя бы и южных губерний, редко руководились в земской деятельности своими экономическими выгодами, и всегда стояли, например, за повышение земского обложения, хотя конечно, главные затраты земства шли на нужды крестьян. Этот слой помещиков добивался в своей общественной деятельности не денежных выгод, но удовлетворения своего гражданского честолюбия.

Бедные ищут денег; богатые ищут власти и положения. Вот почему богачи-аристократы и в черноземных губерниях бывали по большей части прогрессивные элементы земства, а помещики небогатые, или средней руки, часто представляли элемент консервативный.

В доказательство культурности и мягкости нравов крестьян Московской губернии можно привести тот глубоко-знаменательный факт, что за всё время наших обеих революций и первой малой 1905-го и 6-го годов и нынешней большевицкой, никаких погромов и грабежей помещичьих усадеб в Московской губернии со стороны крестьян не было.

Все эти факты, мне думается, не лишены показательности для будущего. По моему мнению, дворяне, бывшие землевладельцы, по восстановлении законной власти в России, должны добиваться восстановления своих усадеб-гнезд, без коих невозможно их культурное влияние на народную жизнь. Но, конечно, землевладения в прежних размерах им никогда не вернуть. Да этого и не надо, даже с точки зрения восстановления культурно-политического влияния дворянства на дела государственные. Дворяне, лишенные по закону всяких привилегий, должны искать заработков на государственной службе, в свободных профессиях, в промышленности и торговле. Американизация наших детей в этом смысле неизбежна, но, получая заработки, т. е. в отхожих промыслах, дворяне должны стремиться не порывать своей исторической связи с землею и крестьянством, восстановлением своих усадеб-дач наподобие прежних помещиков-дачников центральных и северных губерний.

В качестве таковых, я убежден, они будут радостно приняты и крестьянством, ибо даже прямая материальная выгода от них будет очевидна и для народа. Народ, я уверен, после опыта с отобранием помещичьих земель, наконец, поймет, что вековую его мечту о прежнем, так сказать доисторическом земельном просторе, надо, наконец, выкинуть из головы как архаическую утопию.

<Дмитрий Менделеев>

Говоря о соседях своих, скажу несколько слов о Д.И. Менделееве. Знакомство мое с ним было краткое: но оно оказало некоторое влияние на мою жизненную карьеру. Оно укрепило мой уклон к «практической» деятельности, мой вкус к промышленным начинаниям, из которых первое, весьма неудачное, было устройство маслобойки в смоленском имении, о чем, может быть, скажу после в хронологическом порядке, так как хозяйственная моя деятельность началась в 1888–1889 годах.

Менделеев был замечательная и очень оригинальная личность. Его наружность известна. И наружность и манеры и голос тоже своеобразны: широкий крепыш, среднего роста, с огромной головой с широким лбом, с окладистой бородой, с длинными пышными до плеч волосами, как у некоторых духовных лиц. Голос — грубый бас, манеры — угловатые до грубости. Его внешняя грубость, может быть, помешала ему сделать государственную карьеру, к которой, мне кажется, он стремился, так как был очень честолюбив. Он даже не был членом Государственного Совета.

Менделеев был горячий русский патриот, с правым правительственным уклоном, фанатик промышленного, антиземледельческого развития России. «Не одним хлебом жив будет человек» — применял он эти евангельские слова к экономической политике России. Он был определенно Виттевской школы или, вернее, сам Витте был Менделеевской школы.

Мои инстинкты к практической деятельности нашли себе поддержку в речах, которые я слышал от Менделеева, и его влияние на меня укрепило мою оппозицию матери, мечта которой состояла в том, чтобы из сыновей своих сделать кабинетных ученых, стоящих вне русской, царской политики, которую она презирала.

Менделеев был не полуученый, как многие профессора, а настоящий ученый, русский доктор Фауст (не Вагнер, эта тупая посредственность, прототип обычного профессора). Под старость он, как и гетевский Фауст, нашел свою Маргариту (очень красивая и молоденькая вторая его жена), и тоже начал копать канаву[152], т. е. увлекался материальным благополучием родины.

Менделеев был совершенный рационалист и материалист. Он верил в беспредельный прогресс науки, до мистицизма, вплоть до воскресения мертвых через науку. Мне помнится, что он что-то подобное однажды и сказал мне. В интимной глаз на глаз беседе он не скрывал своего антихристианства, например, он возмущался, что есть еще люди, которые верят в Откровение, тем не менее, где-то в печати похвалил и «Московский сборник» всесильного тогда еще Победоносцева. Но это, конечно, из практических видов.

В беседах же со мною он ужасался, что есть еще люди, которые верят в Откровение, и, показывая мне снятые им фотографии с наших северных олонецко-архангельских мужиков, восторгался красотою этих русских лиц, приговаривал: «ну, какие они христиане!», т. е. могут ли люди с такими умными, энергичными лицами оставаться верующими в безумие христианства?

В 1881 году, когда я посетил раза два или три Менделеева в его Клинском имении и посиживал с ним часа по два вдвоем в его кабинете (он, по-видимому, из старческой ревности, не знакомил меня со своей молодой женой, и этому я обязан, что он подарил меня такими интересными беседами), так вот в 1881 году, во мне происходил мой философско-религиозный поворот к Церкви и религии.

И странно, несмотря на это, меня не оскорбляло менделеевское отношение к религии, как оскорбляло меня то самодовольно-ограниченное поклонение перед наукой и пренебрежение к религии, которое я чувствовал в большинстве моих учителей-профессоров и на отражение их и в моей матери. Менделеев был доктор Фауст, научный мистик и патриот, любящий жизнь во всей ее полноте, а те были ограниченные позитивисты, тупые педанты Вагнеры.

Помню, я спросил его мнение о Дарвине и его оригинальный ответ: «Дарвин велик, дарвинизм — блевотина!», т. е. Дарвин как одна из ступеней научного прогресса велик; дарвинизм, как догматика, религия, неподлежащая критике, есть научный застой, а потому он есть научное болото, блевотина. А ведь в той университетской умственной среде, в которой я вращался, и, как в карикатурном виде, у моей матери дарвинизм и ограниченный научный позитивизм были именно религией, вроде как марксизм (ленинизм) у нынешних сектантов-фанатиков большевиков.

Малая наука отводит от Бога, а большая опять к нему приводит, сказал, кажется, Ньютон. Менделеев был человек большой науки, с каким-то подкупающим мистическим размахом и мне казалось его антихристианство каким-то весьма извинительным, почти комическим недоразумением. Вот почему я так себе объяснил его богоборчество, которое меня и тогда как-то не оскорбляло.

В 1887 году у нас в имении была устроена астрономическая станция для наблюдения за солнечным затмением. К нам в Никольское съехались ученые наблюдатели из Петербурга и из чужих стран. Менделеев приезжал к нам несколько раз. В час затмения он поднялся на аэростате. Как бы Менделеев порадовался, видя успехи нынешней авиации!

Менделеев в своем научном мистицизме тоже стремился завоевать небо. Странный он был человек. В нем было что-то, несомненно, гениальное и в то же время что-то узко-ограниченное. Что-то великое по смелости мысли, патриотизму и энергии, и в то же время что-то мелкое, даже смешное, чисто житейское. Я помню, как однажды профессор П.Гр. Егоров рассказывал мне и брату, как Менделеев волновался, в каком мундире и в каких панталонах белых или черных ему следует встретить Государя или, не помню, Наследника при его посещении управляемой Менделеевым «Палаты мер и весов».

Недавно я перечитывал его прогремевшую книгу «К познанию России». Насилу мог принудить себя дочитать до конца. Сам метод познания приводит меня в какое-то недоумевающее уныние: груда цифр и статистики и как проблески в этой тьме единичные, может быть, гениальные мысли. Но всё вместе для моего, может быть, в некоторых отношениях слабого умишка совершенно неудобоваримое. Мне представляется, что если бы все его мысли о России соединить в одну краткую, но хорошо написанную статью, без всякой статистики, то цель его книги была бы гораздо больше достигнута.

Но Менделеев был враг всякой необоснованной умозрительности. В то время (1887) я увлекался книгой Данилевского «Россия и Европа». Я спросил Менделеева, каково его мнение об этой книге. Смысл его отзыва был таков: слишком много красивых умозрительных обобщений. Менделеев был верующий мистик точных наук и неверующий скептик всяких отвлеченных умозрений, а тем более всякого как религиозного, так и научного догматизма. Отсюда, мне кажется, его вражда и к официальному, казенному (другого он не знал) христианству, и к официальному, казенному дарвинизму и «латинизму». Ко Льву Толстому, как проповеднику, он относился с полным пренебрежением.

Я думаю, что Менделеев был очень честолюбив и, конечно, он имел все права на гораздо большую честь, чем ему оказывала официальная Россия. Мне думается, что при нашей бедности в людях как государственный деятель он не был достаточно использован в своем отечестве. За свой угловатый, грубый характер он даже не был членом Государственного Совета, этот горячий патриот и великий ученый. Помню, что его не хотела принять и Императорская Академия наук. Да и не знаю, был ли он академиком, в конце концов. Невольно вспоминается слова Бомарше про «старый режим»: «Du talent pour arriver? — Médiocre et rampant et on arrive à tout [Можно ли добиться талантом? — Всего добивается посредственность и нахальство]».

Забыл упомянуть еще, что он был фанатичный, непримиримый враг классицизма: в классицизме, в классическом образовании Менделеев видел главное зло нашего времени.

По совету и указаниям Менделеева в 1888 году мы, то есть я, Сергей Толстой и Миша Орлов (мать его Ольга Павловна, урожденная Кривцова)[153] совершили интереснейшую поездку по Донцу на лодке, производя по пути промеры глубины этой реки. Менделеев мечтал, чтобы правительство превратило Донец в судоходную реку. К сожалению, никакого описания поездки мы не удосужились сделать в свое время[154].

Шестая тетрадь

<Иван Тургенев[155]>

13 мая 1927 г.

Ницца,

жарко 9-й день кончины г-жи Гербель[156]

Я прочел фельетон о Тургеневе в «Возрождении». Я думаю, что каждый человек имеет своего любимого писателя, даже, вернее сказать, не любимого, ибо он может отвлеченно признавать в нем всевозможные недостатки, но наиболее близкого, наиболее похожего на него писателя или музыканта. Он, писатель, ему близок, как духовный родственник, как отец, как старший брат. Он одной крови и породы с ним. Это духовное сродство происходит и от природной схожести в характерах, и от быта, среди которого они оба жили, и от воздействия самого писателя на образование душевной психики его читателя-почитателя. Таким наиболее близким и родственным для меня писателем я признаю Тургенева. А из музыкантов, я думаю, что Шопен мне ближе всего: тихий, меланхолический лиризм характеризует их обоих.

Я отлично сознаю превосходство жизненной энергии Пушкина, Толстого, сказывающееся и в силе их поэтического гения, превосходство потусторонней психологической прозорливости Достоевского.

Я ими восхищаюсь и отдаю им должное, но мне-то близок Тургенев, потому что я сам похож на него — слабого, и веселого, и меланхолически грустного. Я — в миниатюре Тургенев, а не Пушкин, не Толстой, не, тем менее, Достоевский. В «Отцах и детях» Аркадий Кирсанов, преклоняющийся перед Базаровым, говорит своей кроткой невесте про Базарова, что он хищный (вернее, может быть, было сказать «дикий»), а мы с тобою ручные. Вот и я ручной, домашний, а Толстой и Достоевский для меня «дикие».

Выписываю черты Тургенева, сближающие меня с ним. Оба холостяки, всегда оплакивавшие свое одиночество, всегда стремившиеся к правильной жизни, к прочному семейному уюту, и не получившими ни того, ни другого. У обоих жизнь «проскользнула между пальцами». «Жизнь прошла, и в то же время чувствуешь, что она не начиналась и впереди неопределенность молодости со всей бесплодной пустотой старости». Я так стремился всю жизнь к «правильному счастью», к «правильной жизни». «Я глубоко и заслуженно несчастливый» — писал Тургенев за 40 лет Толстому. Веселого эпикурейца Тургенева Виардо называла «le plus triste des hommes» [самым грустным из людей]. «Тургенев был «многогранный», он слишком многого хотел от счастья, a «qui trop embrasse, mal étreint [кто за многим тянется, мало получает]» — справедливо замечает его критик (Зайцев). «Je cherchais le mieux, j'ai perdu le possible» [Я искал лучшего и потерял возможное] — сказал про себя какой-то французский писатель.

Тургенев был слаб, у него не было веры в себя, способности к самоутверждению, к отстаиванию того, что он считал правильным, пишет Зайцев. Не было жизненного хребта (l'epine darsale, morale). Тургенев верил в спиритизм. У него не было веры религиозной и даже веры в Бога.

Он ничему не отдавал себя полностью и без оглядки (страсти), а потому и не получил ничего полностью и без остатка. Он не завоевывал себе жизни и счастья, как Яков у Лавана[157].

Но Тургенев ценил чужую веру. Замечательные у него строки в переписке с гр. Ламберт (Елизаветой Егоровной) 1861 года: «Земное всё прах и тлен (Тургеневу было 43 года) и блажен тот, кто бросил якорь не в эти бездонные волны. Имеющий веру — имеет всё и ничего потерять не может; а кто её не имеет — тот ничего не имеет, — и это я чувствую тем глубже, что я сам принадлежу к неимущим!»[158].

Я с раннего детства имел влечение к вере и мистицизму. И всю почти жизнь я веровал или точнее любил и стремился к вере. Меня всегда пугал и отталкивал ужас и мрак неверия. Но страх неверия есть ли это еще вера? Толстой говорил про такую веру: «человек не верит, но верит, что надо верить». А мне таки понятна молитва: «верую, Господи, помоги моему неверию». Такова вера у большинства людей и будем довольствоваться ею! Вера есть дар Божий — говорит апостол. А настоящая вера, которая горами двигает, где она? Даже апостолы вначале ее не имели.

Итак, холостое одиночество, слабость воли, леность, неуверенность в себе, неудачливость в семейной жизни, дворянская утонченность, честолюбие связывают меня с Тургеневым. Мой мистицизм и моя полу-вера, и иногда и искренние порывы в вере и молитве разъединяют меня с ним. Из всех героинь русской литературы меня больше всего с ранних лет и до самой старости привлекала и привлекает его Лиза Калитина. Но не умел я ее найти в своей жизни, или Бог мне не дал ее, уже не знаю.

Однажды Сергей Толстой мне сказал: «ты честолюбив, вот отчего ты не женишься». И, конечно, он был прав. Думаю, что и Тургенев оттого предпочитал быть пристяжкой при M-me Виардо, чем коренником[159] при скромной Лизе Калитиной. Эта одна причина, а вторая — неуверенность в себе, недостаток мужской уверенности и боязнь смелых решений в жизни: а вдруг обманешься?

<Виктор Васнецов>

21 мая, суббота, 1927 года

Ницца. Rue Fricero.

Продолжаю свою хронику.

Рассказав про мистика-материалиста гениального химика Менделеева, остановлюсь на другой знаменитости нашего уезда — мистике-спиритуалисте, религиозном художнике Викторе Михайловиче Васнецове.

Они были двумя современниками антиподами русского духа. Они были антиподами и по географии нашего уезда: Менделеев проживал на крайнем западе, Васнецов на крайнем востоке уезда.

Васнецов на склоне лет купил себе именьице в самой восточной части Дмитровского уезда за Сергиевым Посадом, и, получив за киевский [Владимирский] собор орден Владимира 3-й степени, стал нашим потомственным дворянином. Как не уговаривал я Васнецова, это было в 1910–1912 годах, принять участие на московских дворянских собраниях и заказать себе мундир, он решительно отказался, хотя, по-видимому, был доволен получить потомственное дворянство. Васнецова я видал всего, может быть, раз с десяток в жизни, посещая его на дому и в его мастерской. В имении у него я никогда не был.

В первый раз, помнится, я увидал Васнецова на вечере у Саввы Ивановича Мамонтова, когда этот купеческий меценат был в своей славе и у него ставилась «Снегурочка» Островского под чью-то музыку[160]. Помню, что играли любители и выделился удивительной игрою какой-то, помнится, Шапиро. Помню еще одну мелочь, так неприятно поразившую меня: это та лесть, которую расточали перед Мамонтовым художники и именно Васнецова я подглядел на этой роли льстеца.

Я обобщаю эту черту для всего высшего московского купечества. Все люди падки на лесть. Но чем культурнее люди, тем лесть должка быть тоньше, чтобы она имела успех. Купечество же принимает лесть в самой грубой, неприкрытой форме и даже требует ее. И наши художники, даже самые знаменитые, давали ее.

Васнецов был основателем национальной русской религиозной живописи. Его продолжателем был Нестеров. Наша церковная живопись до них была итальянская, академическая. Национального в ней ничего не было; да и религиозного очень мало. Отдельно стоит гениальная и по религиозному замыслу и по экспрессии лиц и по мастерству техники одна картина Иванова. Я исключаю, конечно, и наших древних иконописцев-самородков XV-XVII веков. На смену живописи с 60-х годов у нас воцарилась реалистическая школа, национальная, жанровая.

В противовес ей и академизму в конце 80-х годов появился Васнецов. Живопись Владимирского собора в Киеве была настолько проникнута религиозностью и русской церковностью, что ее нельзя было оценивать только со стороны эстетики: живопись Васнецова стала пробным камнем мировоззрения критики. Люди искренно-православные религиозные ею восторгались: васнецовская Богоматерь в фотографических снимках появилась наряду с образами в спальнях аристократических домов. Люди, нерелигиозные «позитивисты», не признавали этой живописи, считали ее искусственной, неискренней, манерной. Не любил Васнецова, конечно, и Лев Толстой.

Спокойнее относилась публика к его былинным сюжетам: «Аленушка», «Иван царевич», «Слово о полку Игореве», «Богатыри» нельзя было не признать красивейшими русскими картинами, да и по сюжету они не вызывали злобы религиозного неверия.

В 80-х годах у престола и среди правой молодежи воцарилось национально-религиозное направление — славянофильское. Данилевский («Россия и Европа»), Страхов («Борьба с Западом»), Достоевский, Васнецов, Римский-Корсаков отвечали этому направлению, и я был в то время страстным поклонником и защитником Васнецова.

Теперь спокойнее я отношусь ко всему этому. Но я до сих пор признаю Васнецова одним из великих русских живописцев и величайшим нашим религиозным художником. Он должен быть поставлен в параллель с Римским-Корсаковым в музыке, и слава Васнецова, я думаю, еще впереди. Пока он еще ни у нас, ни на Западе недооценен. Меня поразило, как слабо наши зарубежные газеты, сужу по «Возрождению», отозвались на недавнее известие об его смерти [в 1926 году]. Васнецову нужно было посвятить ряд статей и фельетонов, а вместо этого всего несколько ничтожных строк некролога.

Русская церковная музыка и пение уже пробили себе дорогу на Запад. Придет время и для русской церковной живописи Васнецова и Нестерова.

А наша литературная критика всё еще плетется за европейскою модою. Восхищались на Западе Тургеневым, самый прославленный был и у нас Тургенев. Восхитился Запад Толстым и у нас курят фимиам Толстому; теперь вся Германия увлекается Достоевским и наши критики-философы боготворят Достоевского, а Тургенева уже поносят до последней непристойности: будто бы его уже и читать нельзя!!!

Весьма характерно на моей памяти протекла история с нашим балетом: в прогрессивных кругах увлекаться балетом в эпоху моей молодости считалось делом совсем непристойным для серьезного человека. Но Европа увидела наш балет и прославила его. Теперь и прогрессивные «Последние новости» восторгаются балетом и пишут ему все серьезные хвалебные статьи.

Возвращаюсь к Васнецову. Больше всего из его религиозных творений я люблю «Радость праведных о Господе». В куполе Владимирского собора она не так видна: удобнее по этюдам в Третьяковской галерее. Это целая религиозная симфония.

Представьте себе худого, высокого, узколицего, с прямыми гладкими волосами рыжевато-белокурыми, человека с клинообразной бородкой, с живыми умными черными глазами. Совершенно русский крестьянский тип. Таким мне вспоминается Васнецов. И говорил он, как северный вятич, сильно окая. Что-то в нем было мягкое, милое, но в то же время твердое, крепко-устойчивое, глубоко-русское, народное и православное. Он, конечно, сознавал, что большинство русского общества по мировоззрению не на его стороне, но он привык стойко и не сбиваясь идти по своей дороге, невзирая на враждебное «большинство».

Припоминаю из его речей: главное в жизни оставить свои следы, смело чертить свою борозду. Он так и поступал в своей области.

Увлекаясь религиозностью, я как человек своего поколения, не мирился с догматом вечного мучения. Я держусь оригеновского учения об конечном «упразднении дьявола» и ада и всеобщем спасении, всеобщей «осанны», как любил выражаться Достоевский.

Любуясь картиной Страшного Суда Васнецова, где изображены, как одна сторона отрывается от другой (одна для рая, другая для вечного огня), я спросил Васнецова, неужели он верит в вечность мучений? Он спокойно мне ответил: «Да, конечно! Времени в той жизни нет либо есть возмездие за грехи и тогда оно вечно; либо вовсе нет суда Божия! А вы хотите по земному несколько лет наказания и оправдания, но что такое несколько лет перед вечностью, это одно мгновение, то есть ничто». Может быть не совсем в этих выражениях, но таков был точный смысл его ответа. Еще он добавил: «Всё то прощение, которое можно было получить, уже вымолено у Престола Божьего» и при этом указал на Божью Матерь на картине Суда.

Да, точный смысл евангельских слов несомненен: одна борется, другая оставляется; одна сестра в рай, другая в ад. От одной моей тетушки (Дарьи Васильевны Моро), женщины глубоко религиозной, но несколько на манер английских протестанток, я много лет назад слыхал такую мысль, которая остановила мое внимание и врезалась мне в память: «Я не понимаю рая при существовании ада», как же может та сестра-праведница наслаждаться раем, если она знает, что любимая ею сестра-грешница горит вечно в огне? Совесть современного человека не может с этим мириться, она не может признать в догмате вечной муки торжества Правды Божьей.

Наш глубочайший религиозный мыслитель Достоевский основною темою своих повестей избирал тот тезис, что и в последнем каторжнике всегда остается нечто человеческое, т. е. что нельзя делить людей на праведников и на грешников, на овец и козлят, что переход от света к тьме не резкий, но постепенный, что большинство людей не белые и не черные, а серые. В связи с такими мыслями картину Страшного Суда хочется толковать, как выражаются на духу раскольники.

Символическое толкование пытаются дать такое: пожирающий огнь Божий на Страшном Суде попаляет в каждом человеке всё черное, все плевелы, всё его злые страсти, а всё чистое, хорошее в человеке остается в нем, и душа, очищенная покаянием, идет в лоно Господне. Но это и есть оригеново учение о конечном общем спасении, или та всеобщая осанна, о которой говорит Достоевский. Его старец Зосима — представитель этого новохристианского оптимизма, а монах Ферапонт — пессимист, сторонник старого мрачного воззрения.

Учение о вечной муке является для современной совести загадкою. Васнецов на своей картине решил эту загадку по-старому, по прямому смыслу евангельских слов. Но у него сестра-праведница хочет увлечь с собою сестру-грешницу, и эта последняя стремится в рай и не хочет оторваться от праведной сестры. Можно ли в этой вечной страдальческой участи сестры грешной и вечной жалости по ней в раю сестры праведницы видеть последнее заключительное слово любви Божьей?

Загадка остается загадкою и у Васнецова. Он стилизовал свое изображение Страшного Суда по старинным образцам, но не забыл в своем изображения этих двух любящих друг друга сестер и тем не менее насильственно расторгаемых для разных участей на вечность. Он изобразил в образе этих двух сестер человеческий протест против такого решения и оставил моральную проблему неразгаданною, как бы считая ее за тайну Божию, для нас людей непостижимую.

Васнецов выступил тогда, когда в литературе и в искусстве нашем господствовало так называемое обличительное направление, изображающее дурные стороны русской жизни, порочных или несчастных русских людей. Изображение или осмеяние горя людского признавалось самым действительным средством исправления общества. То было крайне одностороннее направление.

Так называемые положительные типы, взятые из действительности жизни и даже из фантазии художника, более подвигают к совершенствованию, как предметы для подражания, чем изображения низких сторон жизни. Васнецов восполнил эту односторонность в нашей живописи: он от начала до конца своей деятельности создавал образы красоты русской жизни: сюжеты его картин — сказочные царевичи, царевны, былинные богатыри, наконец, целая галерея бесподобных образов русской святости. Васнецов и его продолжатель Нестеров были первыми художественными изображателями Святой Руси. И можно быть уверенным, что вместе со старинными русскими иконописцами, вместе с великими итальянскими живописцами Ренессанса, картины Васнецова и Нестерова останутся навсегда предметами любованья, и слава этих двух русских религиозных живописцев «пройдет веков завистливую даль»[161].

Из дневника (I)

Ницца,

у княжны Елены Кантакузен[162],

где я живу.

5 июня 1927 года

Вчера завтракали с К.Н. Гирсом[163] у А.И. Наумова[164]. Он только что ездил на три недели в Лондон и Париж. Рассказывал про церковную распрю. Великий князь Николай Николаевич настаивает, чтобы [митрополит] Евлогий помирился с карловцами. Евлогий говорит, что лично он согласен пойти на всякие уступки, но карловцы предъявляют такие требования, на который никогда не согласится «паства» Евлогия, поэтому распря эта — на долгое время.

Так же смотрит на вопрос главный руководитель Евлогия граф Коковцев. Коковцев видит единственный выход возможный в смерти [митрополита] Антония, или если Антоний сойдет со сцены, так как он «тухнет». Какая близорукость! Будто всё дело в личности Антония: Антоний, как и Евлогий, могут «потухнуть», но начало соборности не может потухнуть. Они боятся осени, когда карловцы готовятся собрать собор и предать анафеме Евлогия и всех иже с ним. Тогда уже будет настоящий раскол! В Лондоне в одной и той же церкви поочередно, по неделям, то служит евлогианец о. Бер, то соборянин епископ Серафим[165].

В политике в Париже оживление по случаю разрыва с Англией: надеются на ускорение падения большевиков, ждут как крайнего срока ноября. Особенно оптимистичен Врангель. Великий князь — сдерживающий и даже давящий на Врангеля элемент.

Maison Russe, à Menton[166]

вторник, 21 июня 1927 года

Я переехал сюда окончательно в воскресение 12 июня. Мне отвели просторную комнату в одно окно в суссоле, с голыми выбеленными стенами, с бетонным полом, со сводчатым потолком, с простою, бедною мебелью, с плохою кроватью и полугнилым диваном, с двумя примитивными шкапами и комодом, двумя маленькими столиками, тремя старыми стульями, вешалкой и зеркалом. Комната просторная — мог разложить всю свою рухлядь и книги. Комната прохладная, тихая, в стороне, и я очень доволен.

В старости больше всего любишь спокойствие, независимость и тихую, мыслящую лень. В этом же доме живет преданный мне друг, вечно меня балующий своими заботами — графиня Ольга Кирилловна Милорадович. Я у ней столуюсь и очень доволен своим здешним отдыхом от суеты. Этот дом — богадельня — полон знакомыми стариками и старухами, петербургскими обломками прежнего богатого барства, ныне оборванными и смирившиеся, как и я. Назову: М.С. Толстой-Милославский с женой, заведующий М. Ак. Суковкин с семьей, генерал Лайминг с женой, мать и дочь Сперанские, генерал Рыдзевский с дочерью, шталмейстер Пентееев с женой, М-me Штюрмер, вдова премьера, князь П.П. Вяземский, Н.С. Мальцев, А. Евг. Звегинцева, госпожа Колтовская, la doyenne [староста] дома, Ек. Алекс. Ермолова, бывшая графиня Мордвинова, с мужем и дочерью, М-me Витали, сестра Извольских, молодая Волконская-Столыпина (хромая)[167].

Князь Павел Дм. Долгоруков[168]

Бессудный расстрел в Москве двадцати заложников в отмщение за убийство полпреда и убийцы Царской Семьи Войкова произвел потрясающее впечатление во всем цивилизованном мире. Событие это произвело явный перелом в отношениях западного мира к большевизму. Казнь двадцати невинных жертв разорвала завесу перед взором культурного человечества и открыла перед Европою самую сущность большевизма, как дикого варварства, попиравшего все нравственные устои, на которых в течение целых тысячелетий строилась жизнь культурного человечества.

Почему такая перемена воззрений совпала с казнью именно этих двадцати? Ведь с 1918 года (даже по официальным, большевицким, данным) свыше полутора миллионов было убито большевиками таких же безвинных жертв? А Европа всё не прозревала и оставалась к зверствам тех предшествующих 9-ти лет равнодушною.

Психологическая разгадка такого явления — в эгоизме чувствований, присущих человечеству. До самого последнего времени Европа смотрела на большевизм, как на болезнь специфически русскую. А когда нам рассказывают, что казнят, мучают целыми семьями, топят в реках каких-нибудь китайцев, мы говорим себе: да, конечно, это жестоко, но ведь китайцы — особая раса, они, вероятно, привыкли к такому обращению. Но вдруг нам, европейцам, почудится, что желтая опасность близка и что скоро китайцы будут с нами самими поступать так же. Какой ужас охватит тогда всех европейцев, какие вопли подымутся против китайского варварства, какие призывы послышатся для образования единого противокитайского фронта!

То же случилось и с большевизмом. Европа только теперь почувствовала, что большевизм есть болезнь общечеловеческая, что она поражает не только особую породу людей, так называемых русских варваров, но может стать бичом и для остального человечества. И вот уже вместе с испугом за себя и к нам русским появляется сострадание и возмущение злодействам большевиков.

Но кроме этой общей причины, коренящейся в эгоизме людей, представляются еще и другие объяснения, ближайшие, частные, почему убийство именно этих двадцати произвело такое впечатление на Европу. Испуганное, обезумевшее, потерявшее всякое самообладание московское правительство произвело это дикое, бессмысленное убийство заложников намеренно, напоказ всему миру, с целью устрашения всего человечества, а не только уже и прежде достаточно устрашенных своих собственных подданных.

Большевики в первый раз, в правительственном сообщении намеренно оповестили всему миру, что они убили, и будут убивать невинных в ответ на начатую англичанами борьбу с ними. Этого открытого, наглого, незамаскированного вандализма не выдержала совесть цивилизованного мира. Даже камни возопияли.

Третья, еще более частная причина общего возмущения кроется и в самом имени того лица, памяти которого я хочу посвятить эти строки, того имени, которое большевики опять-таки намеренно сами вставили первым из списка двадцати жертв своего вандализма.

Большевики знают, что имя князей Долгоруких особенно грозно звучит для европейцев; они знали и то, что именно князь Павел Долгоруков — лицо не только всей образованной России известное, но достаточно известное и в европейских политических кругах.

От многих русских я слышу, преимущественно от людей того мировоззрения, которое я позволю себе определить как шкурно-обывательское: «Зачем Долгоруков поехал в Россию? Какая глупость! Сам виноват в своей гибели!». Но истинные патриоты не так должны смотреть на его поступок: Павел Долгоруков славно и героически закончил свою политическую карьеру.

Я, как к многие политические противники его прежней дореволюционной деятельности признаю за покойным многие политические грехи и ошибки[169], но все они с избытком искуплены его самоотверженною с самого начала большевизма борьбою с сим последним, и в особенности — его героическим концом, которого он не мог не предвидеть, решившись во второй раз на разведочную поездку в Совдепию[170]. Ту жертву своей жизнью, на которую сознательно пошел злодейски убиенный князь Павел Долгорукий, мы все должны ценить как жертву величайшей любви к родине, жертву, которую я лично, да я уверен и многие ощущают как упрек нашей собственной бездеятельности и отсутствие гражданского мужества. Без самопожертвования ничего великого в мире не достигается. Чтобы Линдберг со славою перелетел через океан, надобно было десяткам летчиков, его предшественников, погибнуть в неизвестности.

Но историческая судьба побаловала князя Павла Дмитриевича в его смерти: кровь его и его 19 сотоварищей не пролилась понапрасну, она сверкнула на весь мир, как яркий луч, осветивший до самых глубин всю страшную тьму большевицкого варварства.

Сородичи князя Павла, потомки знаменитого патриота князя Якова Долгорукова[171], который доказал, что Царю можно служить и будучи в оппозиции (это было сказано про Ганнибала), должны быть довольны ролью двух представителей своего рода в великой борьбе с дьявольским наваждением большевизма: представитель правого лагеря русской родовой общественной аристократии генерал свиты Государя князь Василий Александрович Долгоруков погиб на посту своей службы вместе с самим Царем в Екатеринбурге. А князь Павел Дмитриевич представитель левого, но лояльно-оппозиционного лагеря русской общественности сознательно положил душу свою в той же великой борьбе со злом в мрачных подвалах московского ГПУ. Память о них не сотрется со страниц русской истории.

Мои первые мимолетные встречи с Павлом Долгоруковым относятся еще к нашим гимназическим годам в Москве. Он был на три с половиною года моложе меня. Мы с братом в 1879–1880 годах были в седьмом классе Поливановской гимназии, изредка навещали семью наших двоюродных братьев Васильчиковых, которая тогда временно проживала в Москве еще до назначения отца их князя А.А. Васильчикова директором Эрмитажа. Так вот у Васильчиковых на Пречистенке мы как-то встретились с двумя круглыми и крупными толстяка-ми-мальчиками лет 14-ти. Они были близнецы и похожи друг на друга как две капли воды. Через четверть века в эпоху первой нашей революции эти два мальчика превратились в известных на всю Россию кадетов Петрика и Павла Долгоруковых.

Шум и «скандал» в большом свете и даже при дворе, связанный в ту пору с их именами, памятен еще слишком многим, чтобы на нем останавливаться.

Князь Петр преимущественно работал в провинции, в Суджанском земстве той самой Курской губернии, которая единовременно выставила в Думу таких политических аптиподов, как князя Петра от аристократии и Н.Е. Маркова 2-го от среднего дворянства[172]. А князь Павел к этому времени уже стал лидером могущественной в то время политической партии. Стал «лидером ohne Worte [нем.: бессловесно]», как острили тогда (среди московского дворянства), ибо кн. Павел меньше всего был рожден оратором. Кроме того, у него всегда чувствовался недостаток произношения, который в общежитии называется «кашей во рту», но и ум его не отличался яркой чеканкой мысли и вся речь его, с внешней стороны довольно плавная и текучая, всегда отличалась какой-то мутностью и неудобопонятностью.

В последнее царствование у нас на гражданском поприще делались карьеры по двум линиям: по линии бюрократической и по линии общественной. Россией управляли чиновники и так называемые общественные деятели. Последние, естественно, тоже делились на правых, средних и левых.

Павел Долгоруков начал свою гражданскую деятельность по средней линии общественности: он был долгие годы уездным предводителем Рузского уезда, Московской губернии, камергером и даже членом консервативного Императорского яхт-клуба{27}. Но в 1905 году он был уже увлечен радикальной кадетской партией и быстро пошел в гору по оппозиции, где как-то скоро создалась для него головокружительная карьера: одно время в радикальных кругах его имя почти всерьез называлось как претендента на российский престол.

Было от чего закружиться голове, и мне представляется, что политические ошибки и грехи князя Павла в начале его общественной деятельности были связаны с некоторым туманом честолюбивого головокружения. Лукавая, честолюбивая кадетская партия умела уловлять своих избранников и, владея печатью, создавать им в награду блестящий и шумный триумф. Кроме Долгорукова вспомним карьеру Муромцева, Головина, князя Георгия Львова[173] и других. Но всякая слава и успех имеют в своем венце и тернии: круг общества, к которому Долгоруков принадлежал по рождению и по воспитанию, резко с ним порвал — Долгоруков был лишен придворного звания, исключен из Яхт-клуба, отстранен дворянством от службы по выборам.

Бойкот от близких людей нелегко переносится и причиняет много страданий. Такой бойкот изредка ожесточает человека, даже надмевает его, но в то же время вырабатывает характер и мужество в гонимом. В годы беженства, примиренный уже со своими правыми товарищами по общественной деятельности, Долгоруков как-то мне высказался, как ему тяжело было, когда в прежние годы его прежние друзья, избегая встреч с ним, переходили на другую сторону улицы...

Та ветвь Долгоруковых, к которой принадлежала семья Павла Дмитриевича, была из самых богатых и знатных. Князь Павел гордился, что он прямой потомок князя Долгорукова-Крымского, получившего эту прибавку к своему имени при Императрице Екатерине (впоследствии генерал-губернатор Москвы).

Современный нам московский генерал-губернатор князь Владимир Андреевич, по жене своей тоже Долгоруковой, приходился двоюродным дядей Павлу Дмитриевичу. На приемах у князя Владимира Андреевича, уже вдовца, за хозяйку дома часто бывала родная тетка молодых Долгоруковых Мария Николаевна Мансурова, рожденная Долгорукова, двоюродная сестра покойной жены генерал-губернатора.

Мать их была урожденная гр. Орлова-Давыдова. Эти Долгоруковы были очень богаты и имели великолепный дом-особняк с обширным садом близ прежнего Колымажного двора, а ныне музея Александра III в Москве.

Молодые Долгоруковы (их было три брата — старший кн. Николай и два близнеца младших Павел и Петр) принадлежали к тому поколению московской аристократической молодежи конца 80–90 годов, которая почти вся была в оппозиции к служебной бюрократии. Разжалованная Петром Москва всегда будировала против Петербурга. И москвичи правого лагеря — Фамусовы и Скалозубы — и левого лагеря — Чацкие и Репетиловы — гордились трусливой своей оппозицией Петербургу. Дух оппозиции в высших кругах Москвы был уже давно: и славянофильство Аксакова, Хомякова, Самарина, наша правая оппозиция, и наш западный либерализм, Грановский, Чаадаев и другие зародились в Москве. Конечно, московская традиционная дворянская оппозиция была весьма патриархального свойства: соберутся старички-сенаторы, погорячатся, поспорят о том, о сем, а больше не о чем, и разойдутся, так рассказывает об них с похвалою Фамусов. А уже Скалозуб с враждебной завистью говорил о петербургских «гвардионах». Левый Репетилов с пьяным восторгом уже рассказывал о более радикальных кругах московского общества, родов униженных обломках.

Старомосковская дворянская оппозиция отличалась одновременно всегда и патриотизмом, и добродушием. Недаром, Император Николай I называл Москву «моя добрая Москва». Но в духе оппозиции Петербургу сказывалась и некоторая спесь старого обиженного барства. Пушкин в «Онегине» называет Москву «надменною».

И Москва, и Петербург, каждый по-своему, друг друга снобировали. Петербургской придворной аристократии приписывают поговорку: «В Петербурге живем мы, а в Москве наши родственники».

Однако наше придворное чиновничье дворянство и дворянство земельное, конечно, были в самом близком, можно сказать братском родстве. Недаром Ю. Самарин писал, что в России чиновник и дворянин это тот же самый человек, но только один — в мундире, а другой — в халате. Кадры нашего высшего служилого чиновничества большею частью пополнялись из нашего среднего дворянства. Петербургский лицей и Училище Правоведения были высшими государственными школами, их подготовлявшими. Но молодежь из нашей богатой аристократии в ту эпоху, о которой я здесь вспоминаю, т. е. 80-е годы, выказывала (снобировала) презрительное недоброжелательство к этим привилегированным петербургским учебным заведениям, давшим России, однако, столь многих выдающихся слуг государства.

В цели моего очерка не входит разбор правильности или неправильности тех взглядов, которые существовали тогда среди московской аристократической молодежи; моя задача — верно отметить тогдашние настроения. В Москве Долгоруковы, Самарины, Трубецкие, Голицыны, Уваровы, Бобринские, Львовы просто, Львовы князья — все учились в университете, а среднюю школу проходили в казенных или частных гимназиях. Конечно, среди этой молодежи были и более правые, и более левые, но это — оттенки. Общее же им всем отношение к бюрократической карьере было тогда определенно отрицательное. Их привлекала общественность: они дали кадры так называемых общественных деятелей, термин политический, кстати сказать, не существующий в других государствах и потому и не из переводимых.

Все мои товарищи и сверстники того времени из богатого дворянского круга стремились «сесть» на землю и работать в «земщине». «Земщина» и «опричнина» (бюрократия) тогда часто противопоставлялись. Дух народничества консервативно-славянофильского или либерально-западнического завладел в то время всею молодежью. И народническая проповедь Толстого и призыв с самого престола тому способствовали. При вступлении на престол Император Александр III обратился к дворянству со словами: «Дворяне, живите в деревнях своих и воспитывайте детей своих в простых обычаях». Не только Лев Толстой и народные писатели, и сам Император не очень благоволил к бюрократии. «Вы, значит, работаете на земле», — говорил мне Император Николай II.

Такова была та сословно-бытовая среда, те умонастроения, среди которых воспитывалась московская молодежь стародворянского круга того времени. Товарищами по гимназии и университету старшего брата Долгоруковых князя Николая и ближним человеком в их семье был частым посетителем их дома, знаменитый впоследствии, а в то время еще молодой, но подававший блестящие надежды приват-доцент по кафедре истории Московского университета П.Н. Милюков, молодой ученый, оставленный при Московском университете, уже тогда весьма радикального направления. Мне думается, что влияние Милюкова во многом предопределило политическую карьеру братьев Долгоруких.

Князь Николай Дмитриевич[174], умерший в расцвете лет, оставил по себе самую светлую память как губернский предводитель и общественный земский деятель Черниговской губернии. Он представлял собою яркий образчик высококультурного прогрессивно-правого направления лучших кругов московского барства. Князь Николай Дмитриевич был характерною фигурою для того круга русского общества, которому принадлежал.

Младшие братья-близнецы, ударившись в кадетский радикализм, тем самым выделили себя из своего круга. Думаю, что характерною чертою русского интеллигентского радикализма, русского кадетизма в частности, было их общефилософское направление — позитивизм и разрыв не только с Церковью, но и вообще с религиею. Вот, мне думается, — та грань, по которой резко делилось в ту пору всё русское общество. Не порвавшие с религией, и в своих политических и в своих социальных воззрениях всегда имеют то регулирующее начало, тот направляющий руль, тот сдерживающий якорь, который мешает ладье индивидуальной человеческой жизни уноситься слишком в сторону от надлежащего пути по бурному морю политических и социальных страстей.

Князь Павел Дмитриевич, с которым я близко сошелся лишь в последние революционные годы, когда по месяцам живал с ним в одной комнате, на счет веры был очень слаб, что я знаю из наших долгих ночных бесед в кровати. Скептическим позитивистом он, по-видимому, оставался до конца жизни. Мне не раз случалось, живя с ним подолгу в беженстве в одной комнате, беседовать с ним на религиозные темы. Он признавал Высшее Начало лишь в самом туманном, неопределенном, безличном пантеистическом очертании.

Но при всей этой неопределенности и как бы пустотой в религиозной области, в князе Павле чувствовалась какая-то невысказанная, как бы замолчанная им самим, какая-то скрытая, как бы подсознательная, но крепкая философия жизни, которая производила на собеседника симпатичное впечатление. Что-то всегда влекло меня с ним разговаривать на религиозно-философские эти темы. Никогда я не замечал в нем злобную враждебность к религии, но всегда — как бы добродушное, я бы сказал, сочувственно-насмешливое отношение, иногда и в шутливо-циничной форме (Ектения об оглашенных).

Вообще моя близость и дружба с ним в последние годы имели свою особенность: что он был мне близок, это я чувствую особенно больше всего теперь после его смерти. Думаю, что и он меня долюбливал, но между нами дружба почти всегда в форме добродушно-насмешливых отношений друг к другу. Мы часто шутливо спорили, добродушно поругивали друг друга, но при этом крепко дружили, я, по крайней мере, был его другом. Больше я на него набрасывался, он часто отмалчивался с обычной невозмутимостью и часто меня раздражал своим самодовольством и даже напыщенностью политика-труженика. Меня он считал дилетантом.

Мне нравилась его прямота, искренность, его натуральность, его добродушный, даже напускной цинизм в некоторых вопросах жизненной философии. Между прочим, обладая до революции громадным состоянием, которое он лично сам увеличил в несколько раз, и, будучи закоренелым холостяком, он нисколько не стеснялся выказывать свою мелочную скупость, над которой столько потешались его приятели.

Радикализм политической карьеры его молодости рано оторвал его от светской среды его круга: в гостиных его можно видеть было только у его близких родственников. У него был свой мужской и женский круг, что наложило на него печать некоего своеобразия. В нем не было никакой пошлой банальности; жизнь выработала из него цельный и своеобразный тип.

Цельность его выражалась в том, что он впряг себя в какую-то телегу и всю жизнь с упорством и трудолюбием тащил эту телегу, причем управлявшим возницею редко, я думаю, бывал он сам. Я смеялся ему, что он с молодых лет впрягся в кадетскую партию и всю жизнь тащил, как вол, эту скрипучую телегу — кадетскую партию.

Но весь его житейский материализм, даже цинизм — это была скорее усвоенная им манера, одна наружная кора. В глубине он был, сам о том не ведая, идеалист и, несомненно, глубокий русский патриот. В годы революции он резко перешел в боевой, контрреволюционный лагерь и резко порвал с кадетизмом или, по крайней мере, с его левым крылом. Он деятельно работал и в деникинском и во врангелевском движениях. Работал самоотверженно, часто с опасностью от большевиков для своей жизни. Вообще много раз мне случалось быть свидетелем его редкой храбрости и спокойствия при опасности.

Относительно его политических воззрений в годы беженства я затрудняюсь сказать, в чем они отличались от направления так называемого модерного консерватизма, представляемого группою Струве «Возрождения». Он долго работал с Врангелем, причисляя себя к группе великого князя Николая Николаевича; он открыто признавал диктатуру как первую возможную для будущей России форму правления.

Но к восстановлению монархии, даже конституционной, он оставался довольно холоден и не без некоторой застенчивости при случае высказывал предпочтение буржуазной республике как форме правления. Но все эти оттенки при обстоятельствах он считал несущественными, в чем он, по-моему, был прав. А суть в том, что он не на словах, а на деле отдал последние годы своей жизни на непримиримую борьбу с извергами рода человеческого и два раза с очевидным риском для жизни возвращался конспиративно в Россию для продолжения этой борьбы. Трагедия его жертвенного конца и 19-ти расстрелянных вместе с ним произвела потрясающее впечатление во всем цивилизованном мире.

Все истинные русские патриоты, хотя бы самого консервативного лагеря, не попрекать должны князя Павла за ошибки и прегрешения его прошлой политической карьеры, а преклониться перед его самоотверженным, всё искупающим концом, который должен послужить многим из нас не только примером исполнения гражданского долга. За претерпение смерти он увенчан славою и честью (Евр. 2:9). Кровь не пролилась даром.

Ментона

полвторого ночи на 29-е июня 1927 года

Зарубежная Церковь молится за многострадальную родину нашу, и верных чад ее. Он был верное чадо родины. Мир и покой душе его!

<Зима в Никольском — лето в Рябове>[175]

Русский дом,

Ментона

8 июля 1927 года

Я и сам не сужу о себе (1 Кор. 4:3)

Но благодатию Божией есмь,

что есмь (1 Кор. 15:10).

Эти слова, мне думается, означают, что окончательный суд о себе мы предоставляем Господу. Но они не означают, что человек не должен познавать недостатки свои и дурные поступки свои, чтобы от них избавляться. Испытывайте себя. Блюдите, как опасно ходите. Даруй ми зрети мои согрешения... Наконец древнее: «Познай самого себя». Тут опять — антиномии, столь частые в Св. Писании.

Главное отличие детства, мне кажется в том, что ребенок не судит о себе самом, но Божьей милостью он есть, что есть. Преобладающее чувство у ребенка — это непосредственная радость бытия, не затемненная и не отравленная самоанализом. Революционеры стремятся, чтобы простой народ стал «сознательный». «Сознательный» — это у них высшая похвала. А в детстве мы именно бессознательны и в этом — все счастье детства. В детстве и звери веселы, кротки и ласковы. Щеночек доверчиво ласкается ко всем. Медвежонок так мил и забавен. Даже тигренок, как говорят, бывает ласков. А потом вырастают и становятся всё злее. Отчего это так бывает? Мне думается потому, что только что родившийся, маленький, беспомощный видит от матери, от окружающих только заботы и добро к себе. Ни дитя, не щенок еще не знают злого к себе отношения. Отсюда его смирение, он радуется бытию, отсюда его веселость и нетребовательность.

Доверчивость, смирение, жизнерадостность, ласковость — вот черты ребенка. Будьте, как дети, это значит сохраняйте в себе и в зрелом возрасте эти черты, а не то, чтобы оставаться и разумом младенцами. Если бы дети были во всех отношениях лучше взрослых, то зачем бы Богу не сократить жизнь всем людям до десяти лет?

Недавно я прочел в одной книге, что будто бы дети от природы мистичны и склонны к вере в Бога. Я признаю такое утверждение совершенно неправильным. Первые мысли о Боге внушаются детям их воспитателями. Так, если отличительной чертой детства признать непосредственную радость бытия и отсутствие «обращения на себя», то мое детство кончилось довольно рано.

Первые тучки внутреннего затемнения у меня начались лет с девяти. Благодаря направлению моих воспитателей, я рано стал заниматься собою и судить о людях и о себе. Когда мне было лет двенадцать, один любивший меня московский профессор Д.Н. Лебедев меня дразнил, что я резонер. Я не очень понимал это слово, но был уже очень самолюбив, самомнителен, и это название меня обижало и заставляло еще чаще думать о себе. Задевало это название и мою мать, очень гордую своими детьми, и она мне часто и с упреком повторяла слова профессора, что я резонер. Но ведь моя мать и мои воспитатели сами же сделали из меня мальчика самолюбивого резонера. Но об этом после.

А теперь, прежде чем проститься с детством в моих воспоминаниях, мне хочется остановиться еще на нескольких особенно отрадных картинках-переживаниях раннего детства.

Вернувшись из долгой поездки за границу, о которой я уже говорил, в конце лета 1868 года, мы проехали в наше подмосковное милое Никольское, где прожили против обыкновения до начала декабря, помнится, из-за переделки нашего дома на Фонтанке, которая не была еще окончена. Мы, дети, стало быть, в первый раз увидали зиму в деревне. Мне осенью, значит, минуло шесть лет, моей сестре Лизе — 11 лет, брату Васе — 9 с половиной лет, брату Мише — 8 лет. Мы, дети, делились на две парочки: Лиза и Вася учатся вместе у гувернантки, нашей милой Марии Антоновны Монастье; мы с Мишей только начинаем учиться тоже вместе и играем и дружим с ним вдвоем, несколько отдельно от старших. Старшие хорошо говорят по-английски, выученные М-ль Монастье. Мы с Мишей так и не выучились никогда по-английски, потому что Монастье, хотя и учила нас, но больше теоретически, уроками, чем практически, и вообще, хотя и очень любила нас, но как-то не была специально к нам приставлена и больше занималась со старшими.

Я выучился читать по-русски как-то совсем незаметно ни для себя, ни для старших от нашей поднянюшки умной развитой Аксиньи, впоследствии под старость всеми в доме уважаемой Аксиньи Ионовны, главной мажордомки дома. Мне помнится, что я или брат Миша получили за то, что выучились читать, какие-то старенькие, никогда не ходившие, малоценные, но всё же золотые часики.

Наши первые правильные уроки русского языка и арифметики мы начали брать именно в деревне у нашего всеми в семье любимого, и особенно моею матерью, дьякона Александра Михайловича Доброклонского.

Но всего не опишешь, обо всем не расскажешь из прошлого. Остановлюсь на главном впечатлении детства, на наступлении зимы в деревне. Что это была за радость для нас, детей, — этот белый, чистый, всё покрывающий белый снег. А эти красногрудые снегири и желтогрудые с черной полоской синички, скачущие по прутикам кустов перед большим венецианским окном нашей детской. Наше страстное желание с братом — поймать этих птичек, и мы ставим перед окном силки с крупами. Но так ни одной птички никогда мы и не поймали.

А гора по дорожке к пруду, по которой и мы, дети, и большие катались с таким весельем! Но главное — снег и птички, вот к чему мы чувствовали какое-то особое, невыразимое словами любование. Вот они — детские радости, впервые открывающиеся миру Божию, первые радости бытия. В неизгладимости этих первых радостей детства есть что-то поистине таинственное.

Меня обступает целый сонм лиц, главным образом из прислуги-старушки, старики из нашей бывшей крепостной дворни, все такие ласковые и добрые к нам, детям. Мы больше с прислугой, чем с родителями. Отец никогда не входил в наше воспитание, но и мать в детстве нами мало занималась. Мы были предоставлены нянюшкам.

Летом 1869 года мы жили в Рябове у Всеволожских, когда мать наша опять ездила на лечение на воды за границу. Вот тоже радостная картина детского веселия и счастья. Нас собралось три семьи детей: мы — Олсуфьевы, наши двоюродные сестра и брат Соня и Миша Всеволожские, дети Владимира Александровича и многочисленная семья детей Дмитрия Александровича Всеволожского, женатого на кнж. Екатерине Николаевне Трубецкой. Приезжал в Рябово на побывку и наш троюродный брат Жорж Кантакузен, отец Лели, у которой я теперь жил в Ницце.

Приезжал изредка в Рябово и отец наш, только что произведенный красивый 35-летний генерал свиты. Мужчины, старшие, увлекались охотой на птицу — какой-то собачий двор с егерями и арапниками для собак. Эти окрики на собак и арапники производят на нас, детей, какое-то жуткое впечатление грубости. Но мы, дети, живем в Рябове своим совершенно отдельным от больших многочисленным, веселым, шумным детским мирком, окруженные нянюшками и гувернантками. Всё лето — это какой-то детский праздник. Съезд гостей, военная музыка, обеды за одним столом с большими. Приезжал тогда в Рябово друг Ивана Александровича Всеволожского князь Николай Репнин с маленькими мальчиками Рюриком и Вадимом. Нас поразили эти имена, и потому я запомнил этот эпизод.

Первые воспитатели

В зиму на 1870 год, когда уже мне исполнилось восемь лет, мы начали с братом правильно учиться, и к нам поступил в дом первый наш воспитатель Федор Андреевич Торопыгин.

У нас, мальчиков, были один за другим два воспитателя, оба молодые, оба естественники и оба малороссы: первый, Федор Андреевич, пробыл у нас недолго, года полтора, женившись из нашего дома. Второй был тоже малоросс, тоже окончивший естественный факультет и потом и военно-медицинскую академию, доктор Платон Иванович Дуброво. Он прожил у нас до своей смерти 12 лет и имел огромное влияние на наше воспитание. Он умер, когда мне почти исполнился 21 год и я кончал 2-й курс университета.

Федор Андреевич относится еще целиком к моему детству. Он поступил, когда мне было 7 лет, а ушел, когда мне было 8 с половиной лет. Оба наши воспитатели были молодые, оба были естественники-универсанты и оба были поколения так называемых шестидесятников. Оба были из демократической интеллигенции. Ясно, что в выборе их обоих уже сказалось тогдашнее «передовое» направление моей матери, а ей было тогда всего 35 лет.

Федор Андреевич был веселый, очень добродушный, флегматичный и простоватый хохол. Мы, дети, да и все в доме, кончая прислугой, его очень любили. Политической левизны и тем более радикализма в нем не было заметно. И никакого «перелома» в нашу жизнь он внес. Светлое детство продолжилось. Тогда я, конечно, ничего не замечал. Но теперь, по воспоминаниям, мне кажется, что я тогда был очень для своих лет развитым и способным мальчиком, был любимчиком у старших в доме. Мною, так сказать, гордились.

Мать моя была энтузиастка прогресса, как и многие в ту пору. К ней приложимы слова апостола: она забывала заднее, то есть прошлое, и простиралась вперед, то есть к будущему[176]. Она мало нами мальчиками интересовалась; она страстно желала скорее нас видеть большими. Она старалась и из меня 8-летнего уже сделать большого. Отсюда было, я думаю, какое-то форсирование в развитии, что и создало во мне и «резонерство» и, может быть, самомнение. Федор Андреевич меня звал на «ты» и «товарищем», конечно, не в коммунистическом употреблении этого слова, но в смысле так сказать равенства интеллектуального между мною мальчиком и взрослым.

Естественные науки тогда были в великой моде; были они в моде и у нашей матери. Не помню, тогда ли или несколько позже, но мать моя, дядя Саша и еще кое-кто из знакомых ездили по вечерам слушать какого-то профессора-естественника Брандта и очень увлекались его лекциями. Помню, что и нас, малышей, с гувернантками возили слушать какие-то вечерние лекции с волшебным фонарем о «клеточках». Клеточки, протоплазмы были тогда в большой моде. А кто о них теперь, 60 лет спустя, говорит? Лекция о клеточках нам, детям, показалась скучнейшей. Помню, как мы, дети, развлекались на лекции между собою; только один «Михун» Всеволожский сосредоточенно-внимательно уставился на лектора. Гувернантка Всеволожских Мария Адамовна Новак нам ставила в пример «Михуна»: смотрите, как он слушает. Но как раз тут же Миша Всеволожский отвернулся от лектора и сказал нам: «он курносенький». Таким образом, вся его сосредоточенность была на носе лектора.

Федор Андреевич подарил мне книжечку в прекрасном переплете, что-то детское про природу. На книжке сделал он для меня надпись: «Среди которого не жил бы ты народа, всегда твоим лучшим другом будет природа». Да, природа была тогда в 70-х годах в большой моде.

Это направление моих воспитателей и моей матери имело значительные последствия в моей жизни: меня с раннего детства, я считаю, что совершенно искусственно, направили по дороге естественника, хотя склад моих способностей и вкусов, как показала жизнь, влек меня к наукам гуманитарным. Правда, я страстно любил с детства животных: собак, птиц, белок, ежей. Но это нисколько не означало, чтобы способности мои влекли меня к естественным наукам. Угадать способности мальчика и его влечения это и есть великое искусство педагога. Мне думается, что этим искусством ни мать моя, ни мои воспитатели не обладали.

Если я не помню в Федоре Андреевиче резкой политической левизны (да в нем ее, кажется, и вовсе не было), то демократизм или народничество нашего воспитания уже и до Федора Андреевича сказывался. Мать моя подарила всем своим крестьянам выкуп за землю, то есть отдала землю даром. Она открыла в Дмитровском уезде одну из первых народных школ на свой счет в 1868 году в Никольском. Около того же времени мой дядя Александр (любимец матери, нас, всех детей, и всех домашних) открыл и содержал на свой счет у нас же в Никольском слесарную мастерскую для мальчиков из народа. Сына нашего дьякона и сына нашего управляющего из крепостных и дочь нашего священника мать взяла в Петербург для помещения в гимназии, и жили они в нашей семье. Мы с братом начали свою грамоту и арифметику в той же народной школе и по целым дням играли с крестьянскими и дворовыми мальчиками в деревне. Помню скандал нянюшек и гувернантки, когда у нас в волосах после народной школы завелись вши, как водкой стали очищать наши головы.

Федор Андреевич завел маленький огородик и вместе с нами, детьми, целое лето трудился над огородом, из которого, впрочем, ничего не вышло. Я думаю, все-таки, что первым проводником этого либерализма, демократизма и поклонения точным наукам (естественным, механике, математике) был в нашей семье, через нашу мать, дядя Саша. Конечно, после мать моя его обогнала на много очков вперед — была натурой страстной, властной и увлекающейся.

И что же, теперь, через более полувека, кончая свое жизненное поприще, пережив все ужасы нашей смрадной революции, и оценивая ретроспективно прошлое, я радуюсь за те семена здорового, христианского демократизма, которые в нас, детях, были посеяны с детства. Кроме хороших впечатлений от сближения в детстве с крестьянскими мальчишками мы ничего другого не вынесли. Мне было всегда приятно вспоминать с бородатыми стариками Поликарпом, Платоном, Васюткою Москалём, Синицей, Вороным, Куракиным (это были прозвища мальчуганов), что мы с ними были товарищами по народной школе и детским играм.

Нехорошее, что было в том радикальном направлении это — ложный «натурализм», философский натурализм, и как последствие их — иррелигиозность. Но об этом в свое время.

С Федором Андреевичем мы надолго порвали, после его ухода. Я с ним начал изредка встречаться много десятков лет спустя. Он пошел по педагогической карьере, был чуть ли не членом Совета министра народного просвещения. На визитных карточках его стояло: действительный статский советник Федор Андреевич Торопыгин. При нем жила очень милая взрослая дочь-девица. Он остался таким же добродушным и приятным флегматиком-хохлом.

В детстве, когда мы жили в Петербурге, мы были дружны с детьми, немного старшими нас, Мусиными-Пушкиными, Сашей и Мэри. У них жила гувернанткой сестра нашей Марии Антоновны, Елизавета Антоновна Монастье. Гувернером был француз господин Павид, величественный, солидный француз. К двоюродным нашим Соне и Мише Всеволожским был приглашен гувернером Виктор Иванович. Еще нашими близкими товарищам были мальчики и девочки Гейден. Видались мы еще я с нашим двоюродном братом Владимиром Зубовым и его сестрами.

Все мы каждое воскресенье собирались у нашей тети Даши Олсуфьевой, девицы-фрейлины, жившей с бабушкой Олсуфьевой. Тетя очень любила и баловала детей, и там мы очень веселились. Графиня Елизавета Николаевна Гейден, рожденная гр. Зубова, мать наших товарищей по детству и даже отрочеству, была выдающаяся по характеру и направлению женщина. Она была одной из основательниц впоследствии знаменитой Георгиевской Общины сестер милосердия. Лучшие русские доктора того времени, Боткин и его последователи-ученики, стояли во главе общины.

Мать моя и другие дамы ездили в Общину на «дежурство». В чем состояли обязанности «дежурных» дам, я не знаю. Но я думаю, что с этого времени пошло у моей матери ее увлечение медициной и докторами. Графиня Елизавета Николаевна Гейден была в то время «прогрессивного» направления. Такого же направления была и вся знаменитая школа боткинских докторов. Это была первая русская школа докторов, понемногу вытеснившая и в обществе и при дворе царивших до нее всюду немцев. Моим домашним доктором в детстве был немец Ленц.

Наставник Дуброво и духовный гнет

После свадьбы Федора Андреевича, когда он оставил наш дом весною 1871 года, к нам поступил молодой, 27-летний доктор, хирург Илларион Иванович Дуброво. Мне было тогда без малого 9 лет. Влияние его на дальнейшую судьбу нашей семьи было огромно. Это был замечательный человек. Помню, что после его героической смерти в 1883 г в Москве, когда он, делая операцию у одной молодой девушки, дочери уездного предводителя, приехавшего на коронацию Александра III в Москву, и заболевшей острой формой дифтерита, втянул в себя через трубочку дифтеритную мокроту больной и сам заболел от этого дифтеритом и умер, Л.Н. Толстой, увлекаясь тогда мыслью издавать народные картинки с краткими биографиями лучших русских людей, желал поместить в серию картин и д-ра Дуброво. Л.Н. Толстой тогда говорил про Дуброво, что в этом человеке чувствовалась какая-то сила необыкновенная.

Кто порекомендовал моей матери молодого Дуброво, я теперь не могу припомнить. Мне вспоминается, что он был рекомендован кем-то из дома графини Гейден, где бывали тогда многие из молодых докторов, но еще правдоподобнее, что Дуброво был рекомендован самим Торопыгиным.

Илларион Иванович был невысокий, худой блондин, с большой каштановою бородою, которую он сам очень любил, и с зачесанными без пробора назад гладкими каштановыми довольно длинными волосами. Отличительными чертами его лица были бледная белизна, большой, широкий выразительный лоб и красивые светлые задумчивые глаза с «поволокою». Взгляд его был по большей части серьезный до суровости, но иногда глаза его светились удивительно привлекательной, прямо нежною добротою.

Когда он поступил к нам в дом, он служил ординатором по хирургии в Военно-медицинской академии у профессора хирурга Богдановского. Дуброво был беден, происходил из мелких малороссийских дворян Полтавской губернии из местечка Смелого. Воспитывался он в Кишиневской гимназии и всегда оставался патриотом Малороссии, по-нынешнему, я думаю, он мог бы стать щирым украинцем. Он был с большим характером, сам пробивавшийся в жизни, великолепно, с золотою медалью, учившийся, самостоятельный, демократически-гордый, даже, я думаю, с хохлацким упрямством и односторонностью (узостью).

Я думаю, что многое в этом и до сих пор неясном и загадочном человеке для меня объясняется тем, что он был украинец. Полвека спустя, недавно, когда я был жестоко болен в Берлине и перенес очень опасную операцию, за мною самым нежным образом ухаживал один щирый украинец, Сергей Михайлович Шемет[177], добрый, честнейший, но как-то замкнутый и упрямоодносторонний, фанатично преданный украинской идее. Он занимал должность секретаря у бывшего гетмана П.П. Скоропадского. Мы с ним нередко спорили по вопросу об украинстве, но я думаю, совсем бесплодно, потому что едва ли его можно было в этом поколебать. В чем-то, я и сам не могу определить, он походил на Дуброво. Не любили они оба (у Дуброво больше органически, подсознательно, чем сознательно) «москалей». Я думаю, много в политическом радикализме Дуброво проистекало из его украинского патриотизма.

Илларион Иванович поселился у нас в доме, продолжая ежедневно свою службу в Медицинской академии.

Когда он поступил к нам, я помню его в желтоватом, полинялом поношенном пальто, с пледом на плечах, с несколько длинными волосами, в цилиндре. Плед на плечах это было принятое в то время одеяние у молодежи, так называемых в то время нигилистов. Писаревский, карикатурный нигилизм конца 50-х и начала 60-х годов с отрицанием искусства в то время уже проходил. Но философский материализм, поклонение естественным наукам и политический и социальный радикализм проявлялись, может быть, сильнее, чем раньше. По силе характера, преданности материалистической науке, по трудовой энергии, по суровой серьезности он напоминал тургеневского Базарова. Я думаю, пойди Дуброво по социологическим наукам при других условиях жизни, из него мог бы выработаться тип фанатика-революционера. Но он был фанатиком естественных наук и своей горячо любимой им хирургии. Знаменитый Пирогов для него во всю его жизнь был всегда предметом поклонения.

Войдя в нашу семью, он, как говорится, почти «с места» завладел идейно моей горячей и увлекающейся матерью. Но, будучи под ее обаянием, он и сам во многом испытал на себе ее смягчающее влияние. Во многом из своих воззрений, в особенности в вопросах о воспитании нас, детей, на которых мать моя имела свои взгляды, ему приходилось уступать матери и отчасти той среде, чуждой ему, в которую он попал. Мать моя, живая, энергичная, властная и самоуверенная до резкости по характеру всю жизнь свою имела «des engouements» [увлечения] и всегда бессознательно отдавалась идейному влиянию того или другого лица.

Когда я много лет после, уже взрослым, прочел роман Доде «Les Rois en exil», то меня поразило сходство в отношениях между собою к нам, детям, матери нашей и Дуброво, и королевы Фредерики и гувернера-роялиста между собою и к молодому принцу. Я уже говорил о другой аналогии между нашими родителями, детьми и воспитателями, и матерью с отцом и воспитателям в семье С.Т. Аксакова, как он описывает это в своей семейной хронике. Из других литературных типов, я думаю, мать моя в своей светской молодости лет до 35-ти (до поступления Дуброво) ближе всего подходила бы в общих внешних, светских очертаниях к Ирине тургеневского «Дыма».

*

Ночь с 11-го на 12-е февраля 1931 года

Когда Дуброво в 1871 году поступил в наш дом, мне еще не было 9 лет, брату Мише — 11, брату Васе — 13 лет, сестре Лизе — почти 15. Мы учились попарно: я с Мишей; Лиза с Васей. Но по характеру, по задаткам я был ближе с Васей, брат Миша с Лизой. Мы с Васей были склонны к гуманитарным наукам, Лиза с Мишей к математике. Мы с Васей влеклись к красоте и аристократичности, Лиза с Мишей — к простоте, скромности и демократичности. У Васи и у меня проявилось рано мистическое тяготение, Миша и Лиза были позитивные. Позволяю себе сказать, что мы с Васей были даровитее и сложнее, Миша с Лизой проще и обыкновеннее. Для краткости выражаюсь схематично, стилизую наши внутренние образы.

Наша гувернантка, умная М-ль Монастье, была более при старших детях, наши русские воспитатели, оба естественника и оба малороссы были более при нас младших. До поступления Дуброво, при Торопыгине, я был любимчиком Торопыгина, гувернанток, нянек и, так сказать, всего дома; я был баловень и привык, может быть, к своему привилегированному положению — не у родителей, но в доме. От Дуброво я увидал первую суровость и требовательность. Он и, мне кажется, мать моя больше любили Мишу. Я так сужу теперь, ретроспективно, да и то предположительно; в то время и долго-долго после у меня не было ко всему этому внутреннего сознательного отношения. Но мне теперь кажется, что и у Васи, и у меня к Дуброво сразу установилось несколько недружелюбное отношение. Мы с Васей любили Марию Антоновну Монастье, а она была, конечно, против Дуброво. Она стояла за то, чтобы к нам приглашен был какой-то молодой, высокий, красивый элегантный Ворт (?) (фамилию его я забыл). А мать моя избрала демократического, радикального, по внешнему виду нигилистического студента-шестидесятника, русского доктора.

С поступлением Дуброво в нашу семью и в наше детство влилась новая, сильная, радикально-демократическая, позитивно-натуралистическая струя тогдашней русской передовой интеллигенции. Дуброво был прежде всего хохол, он страстно любил свою Украину, и поэтому был несколько враждебен ко всем москалям. Наша старая Москва его никогда не умиляла; он был враждебен русско-дворянскому быту и даже великорусско-народному быту. Он любил быт казачества, малороссийские песни, восхищался стихами Шевченко; с первого же лета, когда он к нам поступил, он с увлечением нам читал «Вечера на хуторе», «Тараса Бульбу», какую-то длинную и для меня тяжелую и малопонятную книжку об истории Богдана Хмельницкого, дал нам для чтения хохла Костомарова и его «Русскую историю в монографиях». Я помню, как эти книжки мне были не по 9-летнему возрасту, и как они для меня были трудны. Помню, с каким трудом я тогда понимал его уроки химии по учебнику Роско.

Вообще он форсировал мой детский возраст и вместе с нашей матерью как-то тянул нас, детей, слишком в «больших». Он был слишком строг, суров и требователен для нашего возраста. В нем не было нужной нежности и снисходительности к детскому возрасту. Детскую психологию и он, и мать моя понимали слабо; главное, они не поняли моих природных способностей и насильственным гипнозом толкали меня к естественным и положительным наукам, тогда как, конечно, был прав наш директор гимназии Л.И. Поливанов, который в течение долгого часа разговора с глазу на глаз убеждал меня, когда я по окончании гимназии его навестил, идти на историко-филологический факультет.

«Шарлатаны!» — кричал Лев Иванович про естественников-материалистов. Но я с моего первого воспитателя Торопыгина и во всю по следующую мою гимназическую жизнь был дома воспитан под гипнозом, что я должен стать естественником и только потому, да отчасти и из боязни незнания иностранных языков, которые в нашем воспитании были в непростительном и непонятном для меня загоне (отчасти из оппозиции к традиционному аристократическому воспитанию), я поступил на естественный факультет.

Я окончил его с неизменными круглыми пятерками по всем предметам, но никакая естественная наука меня не притягивала, а к микроскопу и к занятиям в химической лаборатории я имел просто какое-то отталкивающее чувство. Но самолюбие мне мешало в этом сознаться и перед посторонними и перед собою.

О, как неправильно толкать молодежь в какую-нибудь одну сторону. Какой реакцией молодежь за это потом расплачивается со своими воспитателями! Ни в какое направление: ни в религиозное, ни в научное, ни в политическое, ни в философское не следует насильственно тянуть учащуюся молодежь. Перетянутая струна всегда лопается, как и у меня она лопнула, да с каким треском. Но слишком поздно, на 28-м году, когда я поехал или отчасти был отправлен в Париж для изучения геологии. Скольких мучений стоило мне это освобождение от узко-тенденциозного воспитания, и сколько горя я принес моей матери этим, наконец, моим бунтом, хотя и запоздалым. Строгость и насилие внешнее не беда; насилие убеждением, гипноз авторитета. Наш Тютчев справедливо сказал, что плен духовный из всех тягчайший![178]

Наш любимый дядя Саша, так хорошо понимавший мою мать и сам прошедший через сильное ее влияние и ее обаяние, как-то уже взрослому мне говорил, что главный недостаток моей матери был тот, что она всю жизнь «задавалась». Я тогда полуубежденно, и больше по чувству сыновнего такта, возражал ему, что «задания» ведь это — хорошая вещь. Теперь я сознаю, что моя жизнь, мой характер были во многом «надломлены» морально-насильственными «заданиями» моего воспитания. Сколько таких бурных, революционных реакций я видел в юношах от слишком затянутого религиозно-морального воспитания в противоположную сторону. У самой моей матери была реакция от ее воспитания влево, у меня — вправо. У Дмитрия Самарина, сына Федора Дмитриевича, была реакция влево, у Миши Олсуфьева, сына Юрия, — влево, у детей Льва Николаевича Толстого — вправо.

О, какая будет реакция и, слава Богу, у русской молодежи от большевицкой политграмоты вправо!

Может быть, и я еще увижу, по крайней мере, ее начало, если судит Бог. Этот закон качания маятника особенно ярко выявляется в ту переходную эпоху, в которой живет теперь всё человечество, а особенно — русский малокультурный народ.

*

Авторитет Иллариона Ивановича в глазах матери скоро вырос во что-то непререкаемое; мать моя по своей властности и по односторонности и в самой узкой политической нетерпимости, давила на нас, детей, прежде всего, авторитетом Иллариона Ивановича, а потом и своим авторитетом, который был ужасно высокий у нас в семье, начиная с отца и кончая детьми. Отсюда и во мне еще 9-летним мальчиком и в моем старшем брате Васе появился дух сопротивления и матери, и нашему воспитателю. Илларион Иванович сразу занял слишком влиятельное, слишком большое, всем заметное и несоответствующее положение в нашей семье, что вызывало, конечно, нерасположение к нему прислуги, нянюшек, наших гувернанток и домочадцев, нерасположение, скрываемое от нас детей, но нами чувствуемое, а потому нерасположение это косвенно от окружающих, но и непосредственно от нас самих, зарождалось и в нас. Какой-то духовный гнет почувствовался в нашей семье. Мы, дети, оказались на долгие годы в каком-то «духовном плену» и порабощении, а, как сказал Тютчев, «из всех тягчайший плен духовный».

Оппозиция моей матери и Иллариону Ивановичу в детстве моем и отрочестве, конечно, проявлялась во мне бессознательно и отдельными вспышками. Но в юности и потом в долгие годы молодой зрелости до самой смерти матери глухая идейная борьба моя с матерью выявилась с полною откровенностью, до смешного с моей стороны, потому что помню, как мои товарищи и семья Льва Николаевича Толстого смеялись, что вся моя жизненная карьера сложилась под знаком оппозиции моей матери.

Да я и теперь, 68-летним стариком, кончая свою жизнь, заношу с большими сомнениями и так сказать трепетом эти строки на страницы моих воспоминаний. Почему так? Потому что мысли мои и до сих пор двоятся, и до сих пор я, так сказать, полемизирую с долголетними влияниями на меня моей матери и нашего воспитателя. До сих пор у меня нет свободного отношения, охватывающего спокойно и сверху роль моей матери и воспитателя в моем прошлом. Раздвоенность в моих мыслях происходит от того, что слишком многим из того, что во мне есть хорошего, я должен быть обязан им. Но, конечно, «идеологии» их философской, религиозной и политической я совершенно не разделяю.

Несколько лет назад моя кузина Соня Татаринова, рожденная Всеволожская, вспоминая мою мать, говорила мне: «Тетя Анночка была то, что теперь называется кадеткой; только тогда этого слова еще не было». Позитивизм (в сущности, материализм), иррелигиозность, враждебность к Церкви, к монархии, к сословным традициям и связям, идолопоклонство перед наукою, в особенности перед естественными науками и еще, в особенности, перед медициною, преклонение перед западом и, особенно, перед республиканской Французской революцией, фанатичная вера в беспредельный прогресс человечества и во внешние политические формы государственного устройства, нетерпимость к чужим мнениям и деление всех людей на козлищ и овец, на хороших и дурных по грани левизны (овцы) и правизны (козлища), любовь к превыспреннему, ходульному гуманизму (Шиллера, Бетховена, Вагнера), невосприимчивость к интимно-лирическому, непонимание русского национально-народного, полное, например, непонимание Пушкина, Мусоргского — всё это теперь кажется чем-то архаическим. А почему же у меня раздвоенность в мыслях о прошлом?

А потому что при всей односторонности несостоятельности и фантастической нетерпимости господствующих тогда прогрессивно-оппозиционных идей, нравственная основа тогдашнего философского и политического сектантства русской интеллигенции было человеколюбие (гуманность), идеализм, искание социальной справедливости и чувство долга перед меньшею братией, т. е. перед народом. Отвергая христианство теоретически, признавая его поэтическим миром, они были вскормлены христианством и даже, как говорил Герцен про французских социалистов, «они остались христианами, не ведая того». У того поколения была вера, правда, земная во многом. Были определенные, конечно, односторонние, так сказать, оскопленные идеалы. А мы теперь после войны и революции во что веруем, в какие идеалы земные? Возвращение русской интеллигенции к религиозности, к старо-церковному христианству серьезно ли, глубоко ли, искренно ли оно? Не есть ли для нынешней зарубежной толпы их церковность лишь один из секторов, один из уголков общей политической и национальной реакции (реакции вполне естественной и оправданной).

Ведь старая наша церковность, неподвижная и обрядовая, одно благочестие без дела не может удовлетворить современное культурное сознание человечества. Мне думается, что христианство вечное и непогрешимое в своей основе должно искать новых путей для современного самовыявления, и прежде всего, наша Восточная Церковь требует коренного обновления и оживления. Реформа нужна, но меньшая, чем на Западе в XVI столетии. Церковь в параллели (Достоевский) должна превратиться в живую и обновленную. «Живоцерковники» и «обновленцы» подняли хорошие знамена, но сами люди, захватившие эти знамена, могут быть грязными и даже низко-корыстными (преклонение перед большевицкою властью!).

Седьмая тетрадь

Цареубийство

[Март 1828 года]

Ментон, «Русский Дом»

Сегодня 3-я неделя Великого Поста 1928 года, среда. Вернулся с преждеосвященной обедни из Ментонской церкви, где батюшка о. [Николай] Аквилонов, сказав несколько теплых слов в память Императора Александра II, отслужил по нем панихиду в 47-ю годовщину его мученической кончины. Прихожане не знали о панихиде; молящихся было человек десять[179].

Постараюсь опять описать, как всё было, нетенденциозно, но с беспристрастием летописца. Мы тогда жили в Москве на Пречистенке в доме кн. Елены Александровны Голицыной, рожд. Чертковой[180], против пожарного депо. Уже давно этот барский большой особняк, как и многие ему подобные в Москве, еще до революции за много лет служил помещением какой-то гимназии. Тогда там жила вдова княгиня с сыном и красавицей дочерью, и семья их была одною из видных семей прежней барской Москвы.

Мы занимали большую квартиру в правом крыле дома. Мы с братом Мишей учились в последнем 8-м классе Поливановской гимназии, помещавшейся тогда рядом на Пречистенке в огромном доме, некогда принадлежавшем богачу Всеволожскому, а после нашей гимназии перешедшем под штаб Военного округа.

Если я говорил в своих воспоминаниях об общем обожании монарха в 60-х и начале 70-х годов, то в последние 1878–1881 года царствования Александра II прежнее обожание уже сменилось жестокою и несправедливою критикою. Конечно, такое мое впечатление сложилось отчасти потому, что наша семья очень полевела к тому времени, и мы уже целых шесть лет как оторвались от родного и наследственного петербургско-придворного круга, порвали со своею роднею, со своими прежними товарищами из аристократического [круга] и, так сказать, погрузились в круг либеральной и даже радикальной демократической интеллигенции. После смерти старшего брата, 16-летнего отрока (3 июня 1875 г.), семья наша порвала с Петербургом, который мать моя как-то возненавидела — прежде всего из-за того, как ей казалось, гибельного климата, вырвавшего у нее старшего ее сына, а затем мать моя возненавидела Петербург как-то во всех отношениях: и в политическом, и в социальном и даже в архитектурном (как это ни смешно мне теперь кажется) отношениях.

Два учебных сезона 75–76 и 76–77 годы мы прожили в Париже, который, как и всю республиканскую Францию, мать моя тогда обожала, и потом мы переехали в Москву и погрузились там в мир профессорский, университетский. Итак, оппозиционное отношение к Императору Александру II в нашей семье отчасти имело причиной семейное положение. Но несомненно в последние годы царствования после Берлинского конгресса [1878 г.] появилось и во всех слоях общества критическое оппозиционное отношение к прежде обожаемому монарху и такая общественная психология нашла себе выход на самом крайнем левом крыле интеллигенции в ряде террористических покушений на несчастного Царя-Освободителя. Но народ, мне представляется, и тогда по-прежнему любил и благодарил человеколюбивого Царя. Что касается до двора, до Царской семьи и до всего петербургского придворного общества, то женитьба Государя на княжне Долгорукой производила в то время в этих сферах почти такой же скандал, какой вызывал Распутин в конце царствования Николая II.

Так вот, утром 2-го марта 1881 года камердинер нас, детей, Андриян, из наших подмосковных крестьян, взволнованный и бледный, разбудил нас, т. е. меня 18-летнего и брата Мишу 20-летнего, гимназистов старшего класса словами: «Царя нашего убили!».

Удивительно, но это факт, невозможный теперь, что в Государя было брошена бомба 1-го около 2 часов дня, скончался он около 3-х часов, а вторая столица России ничего не знало о событии до утра следующего дня. Конечно, высшие должностные лица знали, но масса не только народа, но и образованного общества узнала о событии только утром следующего дня. Еще накануне смерти мы были в каком-то большом концерте в Дворянском собрании, и публика ничего не знала. Я, всегда более пылкий, чем брат, бросился в ночной сорочке в спальню матери и сестры.

Известие произвело общее волнение в нашей семье, которое нужно определить не столько чувством жалости или тем более возмущения, сколько чувством неопределенного страха перед событием. Думаю, что старшие боялись и народного гнева. Илларион Иванович Дуброво поехал, взволнованный, на свою обычную службу в Лефортовский военный госпиталь. Мы с братом отправились в гимназию, где застали всех учителей и учеников в общем сильном волнении. Тотчас же была отслужена панихида в большой зале гимназии, и потом все воспитанники и, конечно, учителя пошли в ближайшую церковь против гимназии принимать присягу новому Государю. Странно, но мы с братом почему-то не пошли на присягу, и так я и не присягал Императору Александру III до поступления в 1886 году на военную службу. Была ли это простая случайность, что мы с братом не присягали, или причиной тому был тот оппозиционный душок, я не берусь ответить. Если причиной был дух оппозиции, то он не был всё же проявлен нами для самих нас сознательно.

Москва, то есть народ, совершенно не проявил какого-нибудь волнения в этот день. Да, удивительный русский народ: поистине он сфинкс и загадка, что и доказал он во время большевиков, когда 10 лет он терпит безбожников и жидов, как властителей, в Московском Кремле.

Но лет 7–8 спустя после убийства Государя я помню такой эпизод из летней жизни в подмосковном нашем имении Дмитровского уезда. Ночью мы возвращались с братом верхом с одной из наших обычных прогулок и проезжали мимо группы загулявших мужиков у кабака в одной из соседних деревень на большой Роевской дороге. Вдруг нам послышались слова из темноты и толпы: «Вот они, кто Царя нашего убили». Мне приходилось читать, что легенда о том, что дворяне в отместку за освобождение крестьян убили Александра II, распространялась среди народа самими революционерами, и что будто самое убийство Царя было задумано тогдашними революционерами в расчете на бунт народа против помещиков. Я недостаточно знаком с историей русских революционных движений, чтобы судить, насколько это правда.

Илларион Иванович, помнится, приехал из военного госпиталя, взволнованный и возмущенный событием; такими же и мы пришли из гимназии. Итак, тон нашего отношения к событию установился под влиянием общего настроения в Москве. Но всё же волнение и возмущение не сказывались сильно ни в обществе, ни в народе. Разговоры, конечно, были бесконечные, но не столько на тему об убийстве, как революционном акте, сколько о новом Царе.

Как всегда, на нового Государя в первые недели возлагались большие надежды. Мне памятны слова профессора Усова[181], большого авторитета в нашей семье и, в особенности у матери нашей. Усов, хваля нового Государя, говорил: «Во всяком случае, он не будет ни Александром I, ни Александром II».

В такой похвале, конечно, заключалось осуждение убиенного Государя. Но рядом с этим памятны мне слова того же Усова на мой случайный вопрос: «Неужели и женщину (Перовскую) казнят?». «А что же, разве у нее шеи нет!» — оборвал меня Усов.

И в тот же день 2 марта или на следующий мы получили недлинное, как всегда, на четырех страницах разгонистого почерка, из Петербурга, письмо от отца, генерала свиты. Вот как он описывал свои первые впечатления. Он сидел у себя внизу на Фонтанке, очевидно, вернувшись из манежа с развода, когда вошел к нему жившим у нас в доме наверху со своим семейством старик Леонтьев, штатский, богатый и важный барин, женатый на Бутурлиной[182], и сказал: «Pour cette fois-ci, je crois, c'en est fait de l'Empereur! [На сей раз, думаю, покончили с Императором!]».

Отец, ничего не знавший, поспешил в Зимний дворец: он кратко описывал сцену, как новый Государь с Государыней появились в залах дворца перед съехавшейся публикой и как Александр III почти навзрыд плакал. Сцена была, очевидно, потрясающая. Таков был первый отклик в нашей семье из петербургских сфер на событие 1-го марта.

Проект храма на месте убиения тут же вскоре возник, и у нас среди учеников гимназии началась подписка пожертвований и рассуждения, следует ли послать образ с надписью, что он от гимназии Поливанова, или отдать собранные нами деньги (около 300 руб.) в общую сумму на постройку. Я защищал мысль об отдельной иконе, но директор Поливанов мне заметил, что всякая мысль о выделении самих пожертвований, как нехорошая мысль, должна быть оставлена, и решено было пожертвовать наши 300 рублей в общую сумму на храм. У нас в гимназии было около 300 учеников, по большей части состоятельных семей. Поэтому собранная нами сумма в 300 р. не может считаться большою суммою.

Потом пошли длиннейшие газетные телеграммы из Петербурга. Появилась в газетах наша фамилия в лице нашего дяди Александра, произведенного в числе других пяти адъютантов Цесаревича во флигель-адъютанты. Помню, что это польстило моему чувству родового честолюбия, и мне приятно было, когда наш учитель истории Фукс[183], спросил нас с братом перед всем классом, родственник ли этот Олсуфьев нам.

Круг московской интеллигенции, в котором мы тогда вращались, желал помилования цареубийц и ждал этого от нового Государя. Помню, как я мечтал, что в последнюю минуту перед казнью прискачет на тройке флигель-адъютант Государя и объявит о даровании жизни осужденным, и я мечтал, что этим флигель-адъютантом прославится на всю Россию наш дядя Александр.

Помню газетные отклики на событие. «Московские ведомости» Каткова, которые в семье нашей были очень не в моде, чтобы не сказать еще сильнее (Катков уже тогда был ненавидим либеральной интеллигенцией), но которые я исправно читал (думаю, что я сам их покупал, ибо уже тогда во мне начиналась реакция против политического радикализма нашей семьи, думаю, что не без влияния нашей гимназии). Так вот, газета Каткова, конечно, громила революционеров. Но в последний год царствования Александра II, после «диктатуры сердца» гр. Лорис-Меликова, начались и либеральные веяния и надежды. Начала издаваться Стасюлевичем газета «Порядок». Манифест нового Государя о вступления на престол заключал в себе слова по поводу убиения Государя: «Преклоняясь пред таинственными велениями Божественного Промысла» и т. д. И вот, газета «Порядок» в передовой статье сочувственно подчеркнула эти слова, как бы примиряющие с событием 1 марта. Катков с ожесточением и не без оттенка доноса (так тогда всё понималось) набросился на «Порядок» за такое, хотя и ловко прикрытое, толкование слов манифеста Александра III.

Потом, как известно, появился знаменитый победоносцевский манифест от 28 апреля и последовавшая за ним отставка всех либеральных министров и в числе их горячо почитаемого моей матерью и весьма близкого ей по давним дружественным отношениям между нашими семьями графа Милютина. В либеральных кругах все надеялись на конституцию или на земский собор гр. Игнатьева. Манифест о незыблемости самодержавия разрушил все надежды и прогрессивные элементы нашего общества (то есть вся интеллигенция) отвернулись от Александра III. Самый манифест они прозвали «ананасом», потому что в нем были слова: «А на нас и народ наш призываем благословение Божие».

Теперь, 47 лет спустя, после стольких пережитых событий, я прихожу к тому заключению, что, может быть, было бы бóльшим благом для России, если бы первые умеренные зачатки народного представительства (реформа законосовещательного Государственного Совета) введением в среду его членов представителей земских и городских самоуправлений (таков был проект Лорис-Меликова, подписанный убиенным Государем, который называл этот шаг «le premier acheminement vers la Constitution» [первым приближением к Конституции]) были введены при твердом правлении Императора Александра III.

Сильный личный характер монарха, обаяние царской власти существовало еще тогда всюду в простом народе и даже в большей части просвещенных классов, служили бы гарантией, что никаких политических потрясений такой шаг не вызвал бы, а между тем он был бы полезною подготовительной школою (при строгом и суровом учителе, каким был Александр) для русского общества и народа к политической зрелости и самосознанию. Это было бы много лучше для монархии, чем через 25 лет насильственно вырванного у следующего безвольного и слабохарактерного монарха конституции 1905 года.

Еще скажу несколько слов о русском обществе и Императоре Александре II. Неблагодарность к нему нашего общества (в широком значении этого слова: либералы были им недовольны за то, что он мало дал им реформ, консерваторы — значительная часть дворянства — его не любили за умаление прав дворянства) теперь, по прошествии почти полувека, ясна до очевидности. Помню слова христианского анархиста графа Льва Николаевича Толстого, слышанные мною от него, по случаю открытия в Кремле памятника Императору Александру II. Толстой говорил, что он предложил бы краткую надпись на пьедестале памятника: «Царю, освободителю народа от крепостного права и убитому революционерами тогда-то»{28}.

Психологическая связь между настроениями русского общества в эпоху покушений на Александра II и самими покушениями несомненна. Старший сын Льва Толстого мой близкий товарищ и друг Сергей Львович был в эпоху начала 80-х годов почти совершенным нигилистом, гораздо радикальнее нас, братьев Олсуфьевых, его товарищей. Но я его всегда считал очень умным, глубоко вдумчивым и искренним к самому себе и к своим мыслям. Так вот я от него не раз слыхал, но уже много позднее, когда он созрел и стал совсем умеренным, странную на первый взгляд фразу: «Кровь Александра II тяготит мою совесть. Я чувствую себя идейным соучастником этого цареубийства». Как верно и глубоко сказано. Но такие слова я только от одного Сергея Львовича и слыхал за всю мою жизнь.

Известно, что как только наступила политическая реакция царствования Александра III, русский либерализм стал всячески восхвалять и славословить прежде хулимого им покойного Государя. Я помню и мою мать в этой роли (портрет Александра II с датами его реформ на столе брата Миши, подаренный матерью). Я тогда уже вдался в консерватизм и в противовес критиковал Александра II. Я всё припоминал тогда стихи Баратынского, которые я и сейчас признаю верной характеристикой тогдашнего либерального чествования, post mortem [лат.: посмертное] Александра II: «Уже кадящим мертвецу, чтобы живых задеть кадилом»[184]. Эти «живые» были царствующие Государи Александр III и Николай II.

Конечно, в этом посмертном прославлении Александра II было со стороны либералов много неискреннего. Это был дозволенный цензурой способ хулы на царствующих его преемников. Но теперь после пережитых стольких испытаний, на закате моей жизни образ Царя-Освободителя русского и болгарского народа восстает в представлении моих детских и отроческих о нем воспоминаний, как образ последнего Царя, окруженного почти в течение всего своего царствования всенародною к себе любовью. В 1920 году в Софии я долго один стоял и обходил кругом великолепного памятника, там ему воздвигнутого, с бронзовыми фигурами на пьедестале благородных сподвижников великого Царя. Какое-то глубокое, умиленное волнение меня охватило и не желаю скрывать, что я попросту плакал от нахлынувших на меня воспоминаний великого прошлого России, которого и я был живым свидетелем на заре моей жизни и которое потом было так беспощадно растоптано роковым натиском каких-то неведомых хаотических темных сил. Что имеем, не храним, потерявши плачем. Но образ великого Царя, который оправдал заветы поэта, своего воспитателя («на чреде высокой не забудет святейшего из званий — человек!»[185]) когда-нибудь возрастет славой в сердцах русских людей. Будем этому верить.

На этом я и закончу мои вставочные воспоминания о событии 1-го марта 1881 года и перейду опять к своей семейной хронике.

Переход к отрочеству

9 мая 1928 года

Ментон

Продолжаю рассказ о детстве после перерыва ровно в 10 месяцев. Итак, с поступлением к нам доктора Дуброво, если еще не кончилось мое детство, то наступил какой-то перелом в моей внутренней жизни и безоблачность моего детства кончилась. Немного направление моей матери становилось всё левее и понемногу мы, дети, начали отрываться от нашего родственного и вообще общественного круга, к которому мы принадлежали. Но все-таки окончательный отрыв, хотя и временный, произошел с переездом нашим в Париж, а еще больше потом в Москву{29}.

Что-то странное внес Илларион Иванович Дуброво в мою психику как ребенка. Мы и уважали его, даже очень, и боялись — но я, как и за что-то его не любил. До него я был баловень и любимчик в семье. С поступлением Дуброво, мне кажется, баловство мое кончилось. Он был слишком отличный от нас. Отличный по характеру сильному, независимому и даже хохлацки-упрямому. А наш элемент был все-таки барско-дворянский, мягкий, эстетический и праздно-дилетантский. Заботы о здоровье детей, о гигиене, о питании, о приятной легкой жизни, о том, чтобы дитятко не переутомлялось все-таки и даже у матери были преобладающими.

Перечтите «Отцов и детей» Тургенева, этот литературный шедевр изображения тогдашнего дворянского общества и так называемой интеллигенции, и вам будет ясно и то, что происходило в нашей семье, как и во многих семьях высшего круга дворянства. Замечательные слова Аркадия Кирсанова, сказанные своей невесте в конце романа и как бы заключительные для всего рассказа. Вспоминая безвременно умершего своего друга и учителя Базарова, который в течение стольких лет безраздельно властвовал над Аркадием и умственно, и духовно, и главное энергией воли, Аркадий Кирсанов так противопоставляет чуждого Базарова, этого демократического, грубо-мужеского элемента, классово-бытовому дворянскому элементу своему кирсановскому и своей невесте, которая из того же дворянского культурного круга, отличительными чертами которого в ту и нашу эпоху являлись утонченность, нравственная и эстетическая чуткость, благодушная мягкость, ленивая расплывчатость, словом то, что французы называют «âme slave» [славянская душа], широкая всё понимающая сердцем славянская женственность. (Спешу высказать свое мнение об «âme slave». Я думаю, что эти женственные мягкие черты, во-первых, являются принадлежностью одной эпохи и одного класса, и во-вторых, могут относиться к русским, малороссиянам, полякам, кроатам, словенам, но отнюдь не к грубым и ограниченным сербам и болгарам.)

Аркадий говорит невесте: «Базаров был хищный, а мы с тобою ручные». Мне кажется, правильнее было бы сказать «дикий», «неукротимый», а мы с тобою — «ручные», «смирные». Базаров — мужская стихия, а Кирсанов — женственная. Таким Базаровым был, я думаю, и Дуброво в дворянско-кирсановской стихии нашего дома.

Помню слова самой моей матери. После смерти Дуброво мы с братом, будучи на 3-ем курсе университета, как-то точно почувствовав свободу, стали неисправно посещать лекции. Один из профессоров, друзей нашей семьи (Усов) сказал другому профессору (Стороженко[186]): «Если братья Олсуфьевы (я и Миша) остались такими чистыми ребятами, то этим они обязаны Дуброво. А если они теперь стали хуже учиться, то это потому, что у Дуброво была совесть радикальная, а у Анны Михайловны (моей матери) совесть либеральная». Моя мать сама мне эти слова повторила в назидание и в светлую память нашего умершего наставника, которого она так чтила.

Нашему наставнику я могу поставить в укор, что он занял несоответственное положение в нашей семье. Для меня теперь ясно, что он с первого же времени своего поступления к нам до своей смерти, происшедшей у нас же в доме, был под обаянием моей матери. Моя мать имела большую силу очарования для многих и многих людей, в особенности из демократии. «Аристократ, идущий в демократию, какая это красота!» — говорит в «Бесах» один из героев Ставрогин[187]. Так и моя мать очаровывала и покоряла себе многих. Сама же она поддавалась легко, как все женщины, одному авторитету превосходящих ее по умственной силе мужчин. Таковы и только были ее отношения и к нашему воспитателю. Но мать моя, гордая, смелая и не боявшаяся осуждения людей и света, создала Дуброво несоответствующее положение в нашей семье, которое могло давать повод подлым людям видеть дурное в их отношениях и клеветать. За такое привилегированное положение Дуброво в нашей семье его не любила прислуга, домочадцы, конечно, вся наша родня и почти все знавшие его из нашего прежнего аристократического круга.

Дети очень чутки к настроениям окружающих, хотя никто из них нам, детям, прямо об этом не говорил. Отец наш был слишком затушеван в семье. Вероятно, я детским инстинктом всё почувствовал, и у меня скоро появилось враждебное отношение к нашему воспитателю. Оно продолжилось в течение всего времени его пребывания у нас и с годами всё усиливалось. Однажды, незадолго до смерти Дуброво, моя мать меня об этом спросила, т. е. о моей «оппозиции» и ей, и Дуброво. Помню, как я, уже взрослый юноша, но наивный во многих отношениях и несознательный, ответил матери: «Порознь я вас обоих люблю; но вместе — нет».

Мать ничего не возразила. Повторяю, что я был очень наивный и тогда я в ответе своем никакой определенной мысли не закладывал, а сказал то, что чувствовал... Моя мать всю жизнь свою имела идейные «engouements» — увлечения, «admirations exagérées» [чрезмерные восхищения] то к тому, то к другому из своих «авторитетов». Вообще при своей идейной страстности, большой, хотя и очень односторонней начитанности, при больших способностях, но и при недостатке основательного школьного образования, при дилетантизме ее образования, при самомнении ее ума, и при отсутствии в ней ума критического и аналитического, она всю жизнь жила авторитетами то одного, то другого лица. По духовному и умственному складу, страшно сказать, мне всегда напоминала мою мать покойная страдалица Императрица Александра Федоровна, тоже оклеветанная многими, как и моя бедная мать. Но довольно об этом... Я чувствовал и потребность, и какое-то внутреннее преткновение касаться этих сторон жизни моей матери… Я это сделал, потому что знаю, что некоторые родственники до сих пор на нее клевещут…

О религии в нашей семье

Среди художественных творении последних годов жизни Толстого есть неоконченный отрывок из немногих страниц под заголовком, если не ошибаюсь, «Записки матери»[188]. Я в этих строках великого писателя почувствовал некий отклик того, что он мог наблюдать в нашей семье.

Мать наша и наставник наш, может быть, слишком рано для нашего и в особенности моего возраста стремились нас, отроков, «из суетной жизни, которую унаследовали от отцов» (Петр 1, 1:18) вырвать. Наша мать была слишком честолюбива и горда относительно своих детей: она хотела видеть нас сразу большими; родня ее упрекала в том, что она постоянно ставила себе и детям «задания», она «задавалась», как говорил наш дядя Саша, «elle avait toujours des aspirations» [всегда имела притязания], она была слишком притязательна («prétentieuse»). И я первый обманул ее в ее притязаниях.

Мать наша была горда, а гордым Бог противится, и жизнь обманула ее почти во всем. А если б отец наш, мать наша и воспитатель наш видели теперешнюю революцию и гибель всего, что родителями моими было дорого! «Придет гордость, придет и посрамление; но со смиренными — мудрость» — говорит премудрый [Соломон] (Притчи 11:2), и у него же (14,12): «Есть пути, которые кажутся человеку прямыми; но конец их — путь к смерти».

Такова судьба всех «аспираций» нашей интеллигенции, благонамеренных в самих себе, но построенных на зыбучем песке материалистической и гуманистической философии. Они хотели всего, помимо Бога, а «без Бога не до порога». И вот Бог посмеялся над ними, смешал их, они разделились на партии и перестали понимать друг друга. И так и не достроили горделиво задуманной ими башни человеческого счастья. Это мы видим теперь на примере русского большевизма. Ведь искренние коммунисты и социалисты имеют все черты и всю силу религиозного сектантства. Они слегка изуверы; они люди одной книги (hominem unius libri), которых так боялся блаженный Августин[189]. А их философия — человечество без промышляющего над ними Бога; их учение — экономический материализм; слепая вера в какие-то естественные законы при полном неверии в Законодателя; их лжепророк — Маркс. А тайно управляет им Антихрист, принимающий часто видимость самого Христа. Вспомним конец известной поэмы Блока («Двенадцать»)[190].

Да не подумает читатель (а кто будет моим читателем?), что все, только что написанные мною строки о русской интеллигенции, относятся и к нашей семье. Моя мать была очень «идейная», очень партийная, очень нетерпимая, даже резкая, очень односторонняя в своих взглядах. В политических своих воззрениях она на самом деле была либеральная, демократическая, но очень умеренного направления, отнюдь не социалистка, а тем более революционерка. Говоря сокращенно, ее политический лагерь был «Вестник Европы», который у нас, с тех пор, как я себя помню, всегда выписывался, но отнюдь не «Отечественные записки» или «Современник».

Радикализм, «писаревщина» — всё это было не наш лагерь и ко всему этому было отношение как к чему-то неумному, незрелому, молодому. Однако отношение было отнюдь не озлобленное, но снисходительно терпимое, вроде милюковского: «наши союзники слева».

Толстой делил просвещенных людей на две категории: на тех, у которых есть свои мысли, и на тех, которые отлично усваивают чужие мысли. Это замечание я не раз слышал от Льва Николаевича. Например, известного профессора М.М. Ковалевского[191] Толстой относил всецело ко второй категории. Будучи вообще не высокого мнения об интеллекте женщин, Толстой и всех женщин относил к сфере житейского, ненаучного мышления, ко второй категории. Конечно, и мою мать он относил к этой категории, не делая для нее исключения. В карикатурном виде он этот тип дамы — поклонницы прогресса и науки, в особенности медицины (которую Толстой не любил) вывел в «Плодах просвещения» в лице хозяйки дома. Belle-soeur [сестра жены] Толстого Елизавета Андреевна Берс и моя мать, я думаю, послужили Толстому материалом для этого типа. Напротив, умом в человеке Толстой называл способность «обливать всякую вещь своим собственным соком».

Конечно, и моя мать не составляла исключения из женщин, и умом в толстовском смысле она не обладала. Но она была очень способна усваивать чужие мысли и превосходно училась, тогда как сестра ее, тетя Леля Всеволожская, училась гораздо хуже, но была гораздо более непосредственна и самостоятельная в своих суждениях. Ее, совсем «неученую», многие считали умнее моей матери (Константин Горчаков, хотя сам был не умный). Нечего и говорить, что идейное направление нашего воспитания ничего оригинального не представляло: оно было более, чем в других семьях, последовательно-проведенное, но — общего направления, господствовавшего тогда в известных кругах даже высшего общества.

Всегда суть или корень умонастроения (mentalité) человека лежит в его философии, хотя иногда и не осознанной, в его мировоззрении, в его миропонимании, в его религии. Ведь и «безрелигиозность» есть своего рода секта.

Так вот религией моей матери в эпоху ее зрелости (отнюдь не детства) был в середине 60-х годов и до конца жизни (1899 г.) господствовавший тогда позитивизм, т. е. религия веры во всемогущество науки, и в бесконечный прогресс человечества.

Соловьев (Владимир) карикатурно, но превосходно определил это тогдашнее мировоззрение: во-первых, Бога нет — в смысле Бога христианского, Бога живой личности, Бога Промыслителя, у которого можно просить и которому можно молиться, чтобы он дал (Бог пантеистический, Бог природы и безличный; разум, в нем заложенный, конечно, допускался); во-вторых, человек происходит от обезьян и, в третьих, как вывод: «и потом надобно служить народу» (меньшей братии).

Эта несвязность первых двух посылок с вполне христианским этическим заключением, эта нестройность тогдашнего мировоззрения нашей прогрессивной интеллигенции замечательно метко схвачена в этой философской шутке Соловьева. Этически интеллигенция жила моральным запасом прежнего христианского мировоззрения, сознательно ею отвергаемого.

Герцен говорил про социалистов: «Они христиане, не зная того». Тысячелетнее христианское воспитание оставило в их сердцах, как в аккумуляторе, свою нравственную силу, но источник питания аккумулятора они разрушили, то есть веру христианскую. Аккумулятор этический разрядился в течение двух-трех поколений и выродился ныне в совершенно аморальный коммунизм.

Позитивизм отличался от материализма больше в «манерах», нежели в сути. Позитивизм был вежливее, утонченнее, культурнее, аристократичнее. Материализм был грубее, прямее, вульгарнее, чопорнее. Позитивизм был всё же снисходительнее к религии, он смотрел на нее как на пережиток младенчества в человечестве, который еще нужен для народных масс (неверующие церковники). Но, конечно, всё будущее принадлежит одной науке («L'Irréreligion de l'avenir» — книга французского философа Alfred'a Fouillée[192], в последние годы жизни матери очень ею любимая). Позитивизм смотрел на религию как на слабость в человеке, слабость извинительную. Но «умному просвещенному» человеку стыдно быть церковником.

Друг моей матери, весьма известный среди высшей московской интеллигенции, профессор зоологии С.Д. Усов говаривал, что если он видит в церкви образованного, молящегося мужчину, то это или дурак, или подлец. Умный человек должен быть «esprit fort» [вольнодумцем], потому что религия — доказательство умственной слабости в человеке. Молодежь в годы учения естественно дорожит больше всего умственным развитием. Всё самолюбие ее направлено в эту сторону. Отсюда ясно, как вредно, в смысле религиозном, отражались на молодежи подобные насмешки ученого профессора.

Конечно, человечество почти во все времена жило, и всегда будет жить «по двойной бухгалтерии», как выражался материалист Карл Фохт[193], то есть и по рассудку (мудрованию плоти) и по сердцу (трепет перед невидимым, «безумие Креста» — la folie de la Croix). Но никогда раздвоение это не было так сильно, как в переходное время XIX столетия. Во времена переходные все люди — с двоящимися мыслями (апостол Иаков) и потому они «не тверды во всех постах своих». Когда нет цельности мировоззрения (какая, например, была в Средние века), тогда нет и великих характеров. Таковым было всё поколение наше, да и нынешнее наших детей (то есть поколения от 30 до 40 лет).

Почему крайние революционеры энергичны, жертвенны? Потому что они люди тупого, узкого по целям мировоззрения, они — люди «одной книги» (Маркса), они — сектанты материалистической религии. Почему наша интеллигенция и мы все слабы и не жертвенны (терпимость к большевикам, ни одного покушения), потому что мы — люди «с двоящимися мыслями».

Да как и не быть такими, когда с первого класса гимназии ребенка воспитывают по двойной бухгалтерии: законоучитель ему рассказывает о чудесах, а на следующем уроке географии или физики, ему говорят о неизменности закона природы. Рассудок и сердце у ребенка расходятся с первых лет школьного учения, и на всю жизнь в лучшем случае в мировоззрении его останется какая-то расходящаяся вилка, бифуркация. «Консерваторы» на эту сторону воспитания как-то обращают мало внимания.

Зато большевики ведут обучение по одной линии. Если в нашу эпоху еще невозможно слияние двух линий — науки и религии, то, по крайней мере, необходимо установить философский параллелизм этих двух линий, устанавливать этот параллелизм надо с самых первых отроческих лет ребенка. Без философии и ребенку прожить нельзя, ибо и сердце ему дано Богом, и рассудок его есть дар Божий, и их нельзя оставлять враждебными.

Поэтому католичество право, всячески стараясь примирить науку и религию. Ватикан в 1870 году объявил анафему тем, кто утверждает, что вера и разум — две исключающие друг друга стихии. Наше казенное православие, ленивое и невежественное, мало об этом заботилось, поэтому большинство наших нигилистов выходило из семинарий. Слава Богу, нынешняя русская философская школа, начавшаяся от Хомякова, Достоевского и Владимира Соловьева, принялась за это трудное дело. Ныне, после революции, православных философов хоть отбавляй. Я их недолюбливал, а некоторые мне прямо противны, потому что слишком иногда много в них самодовольства, шарлатанства и лукавства: настоящей искренности, какая была у Достоевского и Владимира Соловьева, в нынешних редко встречается (Н.С. Арсеньев).

Большинство же ломаются (Мережковский, Булгаков, Бердяев, Карташев, не говорю уже о шарлатанах-евразийцах). Но все-таки новую школу православных философов как этап в развитии русской интеллигенции надо приветствовать и благодарить. Благодаря этой школе, по крайней мере, нынешнему умному студенту не стыдно открыто молиться в церкви и он не боится прослыть или дураком, или подлецом. Я помню, как меня уже тогда, во времена моего студенчества, оскорбили эти слова профессора Усова. Да тяжко он грешил, болтая перед молодежью подобные слова, если он придавал им значение как бы незыблемого правила. Но, если посмотреть на слова профессора как на характеристику исторического момента, переживаемого тогдашней интеллигенцией, то жизненно он был прав: умные и искренние люди в наше время были церковниками как редкое исключение.

Я вспоминаю о графе Николае Федоровиче Гейдене, который, не будучи умным, очень не успевал в учении, но с ранней юности был крайне богомольный: как мы, отроки, над его поклонами в церкви смеялись и как стыдилась его родная мать, умная и величественная графиня Елизавета Николаевна (впоследствии, очень православная, но в то время еще либералка), благочестия своего старшего сына.

В наше время позитивисты естественники отрицали всякую спекулятивную философию и даже над нею насмехались, как, например, и над Владимиром Соловьевым. Но я помню, какую потребность в философии я почувствовал, когда я окончил естественный факультет, который ровно ничего не дал мне в этом отношении, как я думал о том, что первый курс университета должен быть общим для всех факультетов, и именно философским. Моя пробудившаяся религиозность этого требовала, и я зачитывался в первую зиму после университета «Историей философии» (небольшого учебника) Гейзера. Из философов мне больше всех нравились Платон, Лейбниц, Декарт.

Если грубый материализм разбивал религию, то учтивый позитивизм ее замалчивал. А какой-то писатель сказал: «Taire l'idee da Dieu est une maniere respectable de la nier» [Замалчивать идею Бога, значит вежливо ее отрицать].

...Семья совершенно консервативная и благочестивая. У матери два прелестных мальчика — младший, лет 5-ти, пошустрее, старший, лет 8-ми, попроще. Они в первый раз исповедуются и причащаются, и мать после причастия подслушивает разговор между ними. Младший говорит старшему: «Я тебя уверяю, что это просто хлеб и вино». Старший (более послушный внушениям) говорит, что «это тело и кровь Христа». Мать умиленно улыбается над этой сценой, как бы сочувствуя невинности и искренности и того, и другого мальчика. Отношение к этому матери, по-моему, совершенно правильное. Но нет ли неправильности в предшествующей подготовке детей к причастию? Не надо ли было прямо объяснить детям, что догмат пресуществования не имеет отношения к физике и химии вещества, как это объяснял еще Хомяков в своих богословских статьях. Тогда бы, может быть, не было сомнений у младшего из братьев, более пытливого и умного мальчугана.

Да! Сколько вопросов, простых, естественных, самих собою напрашивающихся, должно возникать у преподавателей Закона Божия и вообще у воспитателей; однако их боязливо обходят молчанием... А замалчивание их ведет к путанице в голове ребенка, к естественному раздвоению мыслей, о котором я уже говорил.

Ни у кого (кроме старой няни) у нас не было лампадки в доме. Никогда, ни старшие, ни мы, дети, тем более не постились. Заботы о гигиене, о здоровье — впереди всего. Я помню, как буфетчик Яков нас детей корил (мне было лет 10–12), что мы даже утром перед причастием пили по обыкновению кофе!

Исповедоваться мы начали поздно: я лет 11 в первый раз исповедывался в церкви Зимнего дворца у духовного нашего отца, протопресвитера Никольского.

За всю мою жизнь, я помню, что мать только раз говела. Это было, когда ей было лет под 45. Почему мамá говела, я не сумею сказать. Она нам рассказывала про свою исповедь у священника в Успении на Могильцах, в нашем приходе в Москве. Мать правдиво рассказала священнику о своем маловерии и о потере своего старшего сына, которая сильно повлияла на всю жизнь матери. Священник ей предсказал: «Вы еще потеряете одного из своих детей, если не обратитесь к вере». Вообще мать любила причастие, но отвергала исповедь.

Когда умер доктор Дуброво, глубоко расстроенная мать в сороковой день хотела причаститься в нашей деревенской церкви. Я был легко болен и лежал в постели. Мать пришла ко мне посоветоваться, делать ли ей это. Мне шел 21-й год. Я одобрил мысль матери, но возражал против сорокового дня, слишком для всех и как-то неприятно для меня подчеркивающего ее горе по умершему нашему воспитателю. Мать именно хотела в сороковой день, и ее причащение так и не состоялось.

Совсем не будучи воспитаны в церковности, мы, дети, в деревне в каждое воскресенье ходили к обедне и постоянно любительским хором пели на клиросе. А я в раннем детстве прислуживал в алтаре, подавал кадило и выходил со свечей при чтении дьяконом Евангелия. Странно, но этот обычай как будто исчез теперь, — свеча рядом с читающим дьяконом[194]. Отец мой дольше держался унаследованной церковности. Мальчиком лет 6-ти я как-то пробежал по нашей деревенской церкви. На всю жизнь мне осталось строгое замечание отца: «По церкви не бегают!».

Когда умерла наша сестра Лиза, за год до смерти нашей матери, я напомнил матери, тогда уже прямо враждебной Церкви, о ее говений у Успении на Могильцах и о предсказании священника о потере еще одного из детей. Мать моя не помнила этого предсказания, но я-то очень помнил.

По-своему мать моя даже до конца жизни была религиозна. Живя в деревне, она каждый день ходила на могилу сына и д-ра Дуброво и потом и дочери и подолгу молилась. Она и обедни простаивала на дорогих ей могилах у открытого (для нее) окна алтаря, но в церковь не входила молиться.

Я и сестра мы были наиболее церковны в нашей семье. Мы с нею первые, уже взрослые, начали говеть в деревне у священника, выдерживая прямо борьбу и даже насмешки от матери. Брат Миша оставался как-то безучастен к вере (за исключением последних лет жизни, умирал он в глубокой вере и в глубоком страхе Божьем). Я всегда возмущался, что, когда мы пели в церкви, то певчие и в особенности брат мало обращали внимание на слова молитвы. Я глубоко огорчался и тогда, и теперь я негодую на такое церковное пение и чтение. Но тогда я не догадывался, в чем было различие между мною и братом: я уже был верующим, а он неверующим.

Я помню, мать мне однажды сказала про мое пение в церкви, что когда она слышит мой голос в церковном хоре (одно теноровое место из «Достойно» Бортнянского), то ее так и хватает за сердце то выражение, которое я вкладывал в слова церковной песни, а ни голос брата, ни голоса других ее не затрагивают. Говорю это к тому, чтоб указать, что по природе мать моя была глубоко восприимчива к религии. Но религия ее была загнана в какой-то далекий и смутный угол ее души и загнана она была ее ложным, самонадеянным рационализмом.

Так, я считаю, было и с большинством русской неверующей интеллигенцией. При своем рационализме, при своем преклонении перед положительными науками мать моя всегда сохраняла суеверие трех свечей и 13-ти за столом. Ни трех свечей, ни 13-ти за столом у нас никогда матерью не допускалось. На могилы своих родителей (в Донском и Даниловском монастырях) ни мать, ни отец не ездили. Помню раз или два мы, дети, посетили эти могилы. Но у близких ей, и по месту и по душе, могил в деревне она всегда молилась, а в годовщины служились панихиды.

Однажды, когда мне было лет 12, и я уже пребывал в своем детском религиозном свободомыслии и непривычке молиться, мать моя, нервная и расстроенная, подошла ко мне среди дня и просила меня помолиться за успехи операции, делаемой у нас в деревне доктором. Я был очень смущен и непривычно и как-то холодно принужденно помолился перед образом своей кровати, исполняя желание матери.

Говорили ли мы когда-нибудь с матерью или отцом по душе об религии? Никогда! Религия как-то замалчивалась и обходилась. А как это неправильно! Мать моя всегда боролась с постами, главным образом с Петровским, когда даже детям крестьян в то время не давали молока. Это мать моя делала из приверженности к медицине и гигиене. Этому я и теперь сочувствую. Наши посты я считаю большой утрировкою и католические умеренные посты нахожу куда мудрее. Но когда в нашей народной школе, в последние годы жизни матери, даже Великим постом готовился на наши средства сытный обед с говядиной, и половина мальчиков из верности Церкви оставалась без еды, мы с сестрою всегда возмущались и протестовали; но, увы, безуспешно!

Но я знаю, что мать наша всю жизнь постоянно и напряженно молилась за нас, детей. «Каждая молитва моя за вас» — кончала она мне все свои письма и прибавляла: «Христос с тобою»; «Да хранит тебя Бог». «Добрых и полезных душам нашим» — она особенно любила в Ектеньи; я и теперь при этом молении с благодарностью вспоминаю мою мать. Я думаю, что в своей религиозности и отец, и мать были ближе всего к пантеизму. Отец был смирным, у него была протестантская религиозность.

Увы! В конце жизни мать моя не верила в бессмертие души. Когда сестра умерла, мне было 35 лет. Я был в повышенном религиозном настроении и живо верил в бессмертие. «Где же теперь может быть душа Лизы (сестры)?» — недоумевающе спрашивала меня мать. Бедная моя мать, она была в ужасном тогда настроении, почти ненормальном, как находили тогда даже доктора.

Вернусь к своему детству. Когда мне было 10 лет или 11 лет, в Петербурге пригласили к нам очень известного тогда и модного законоучителя протоиерея Заркевича[195]. Это был добродушный, не очень умный, маленький, толстенький батюшка с большим золотым магистерским крестом на груди. Он был священник-«модернист» — сказали бы про него теперь. Перед тем, как начать с нами урок, как всегда с преподавателями, мать с ним имела отдельный разговор.

Заркевич сразу вызвал отрицательное к себе отношение матери. Он сказал, что он объяснит нам, детям, догмат Троицы, как дважды два четыре. Мать передала и нам свое насмешливое отношение к Заркевичу. И теперь мне стыдно вспомнить, как пошло и насмешливо мы вели себя на его уроках. Просто, скромно и достойно вела себя на наших общих уроках только дочь нашего деревенского священника Анночка Холмогорова, наша сверстница, воспитавшаяся тогда у нас в доме.

Тогда приезжал в Петербург шах персидский. К чему-то, не помню, Заркевич привел такое сравнение: «Ведь не надо всем ехать встретить шаха, но, если бы Государь приказал, то это было бы обязательным». Мое свободомыслие религиозное и политическое, уже тогдашнее выразилось в глупом возражении: «И тогда бы не было обязательным!». «Ах, нет, нехорошо!» — возразил скромный законоучитель. (Глупое вольномыслие и критика в деревне у нас потерялась.)

Заркевич нам назначил обязательные молитвы утром и вечером. Мы были очень смущены. «Это дело вашей совести исполнять или не исполнять» — услышали мы от нашей матери и нашего воспитателя.

Восьмая тетрадь

Из дневника (II)

3 мая 1929 года

Великая Пятница после Плащаницы,

около 10 час. вечера.

Приют Вея. княг. Елены Владимировны[196] в Пек,

около St. Germain-en-Laye [Сен-Жермен-ан-Ле]

Бывший священник Нижегородского Драгунского полка, наперсный крест на Георгиевской ленте. Едет служить в Абиссинию, где у него взрослые сыновья.

Накануне я был у 12 Евангелий, в дурном настроении: началось в 9 час., кончилось после 11-ти. Половину детей увели спать до окончания. Стояли дети плохо и забавлялись зажиганием и тушением свечей. Пели из рук вон плохо и слишком долго. Няньки суетились. Мне казалось, что настроения не было, и священник мне не понравился. Я и приют, и всех осуждал. Вспоминал, что мне никогда не нравилась служба 12-ти Евангелий. Первое Евангелие — беседа Господа с учениками от Иоанна — мне как-то в этот раз особенно не понравилось своею богословскою замысловатостью, и я вспомнил ужасный отзыв Тургенева об Евангелии от Иоанна (Воспоминания Тютчевой). Я говорил себе: после сочинено, — словом предавался сомнениям и умствованиям. Уходя с Пазловым и даже у Васильчиковых критиковал наше богослужение, даже жалел, что приехал сюда говеть.

Сегодня прочел (Общество «Духовное пробуждение», Марцинковского[197]) книжку «Спасение, уверенность и радость». Поразила и утешила меня мысль, что вера во Христа обеспечивает спасение; греховная жизнь и сомнения лишают здесь радостей Духа Святого. Сравнение: колодезь отражающий (водою) луну — это наша душа; бросьте камешек (грех) и замутится вода и потеряется отражение. Но луна-то светит: радость утеряна; но спасение всё же обеспечено; ибо луна-то светит по-прежнему.

Сегодня чудно служили (приезжали 4–5 певчих), и батюшка прекрасен был и все стояли чудно хорошо! Я никогда не был в таком настроении в пятницу у плащаницы. Мне всегда, как и сестре Лизе, не по душе был этот обряд: чем-то католическим он нас отталкивал. Сегодня коротко всё кончилось, но толково, ясно и глубоко прочувственно. Я старался удерживать слезы. Мне казалось, все мы русские православные, теперь Иосифы Аримафейские, в особенности там в России, где опасно чтить и нести плащаницу ныне оплевываемого, избиваемого и распинаемого Христа. Мне представлялось, как бы я в России теперь нес плащаницу и вдруг был бы убит пулею большевика.

Исповедь: «Есть ли особенный грех, тяготевший совесть?». Я: «Нет!». Пропустил: «Положите два пальца на подножие маленького креста-распятия». Я кладу два пальца на крест и остальные на аналой. Он: «Это вы всю пятерню кладете», и заставляет загнуть остальные три. Это означает два естества Христа, и что человеческим естеством он во всем нам подобен, и мы ему должны исповедаться. Он: «Помните, что ваша жизнь никому не нужна, кроме как вам самим, и она есть Божий дар, данный вам, и вы одни за нее ответите. Поэтому бросьте всякие умствования, и даже если вы боретесь за что-нибудь хорошее, и это вам не удастся, то не приходите в отчаяние и знайте, что только там, на том свете, надо ждать всему воздаяние и конечное торжество добра». Я стал давать в руку 10 франков. Он твердо отклонил. Я пошел к старосте (Сенька Пяновский?) и спросил, как же мне быть. Он посоветовал дать 10 франков за упокой, и я написал: «Адама, Анны, Василия, Елисаветы и Михаила, сродников их и домочадцев». Давно хотел подать такую записку «за упокой» и всё не умел собраться. А теперь как бы судьба подсказала.

С чувством поклонился и приложился к Евангелию Плащаницы. Идя домой, думал о поразительной прозорливости батюшки: знал ли он, кто я. Но как метко в мое слабое место. Пишу вечером. Завтра причащаюсь.

10 февраля 1931 г.

С 1-го октября переселился по приглашению доброй Ольги Куломзиной, рожденной Мейндорф, в Sèvres, 14, rue des Fontenelles на горе около самого парка St. Cloud. Вместо 750 франков, получаемых от родственников, теперь получаю половину, т. е. 375 франков от литовских Зубовых и Ольги Николаевны Олсуфьевой. Из имения Юрия Олсуфьева из Бессарабии — 125 фр. и от Миши Васильевича из Шанхая прежние 250 в месяц. Он платил мне свой долг (перестал получать за комнату плату 220 франков в месяц). Кузина Ольга кормит даром; да еще за эти 4 месяца, октябрь, январь приобрел у нее до 500 франков взаймы. Положение очень тягостное. Потоцкий Генрих[198] тоже меня забыл. Немецкий кубок не продается — дают 5 тыс. франков; а я просил за него 25 тыс. франков. Мировой кризис, «депрессия» давит все страны и нас, беженцев.

Ольга и дети — фанатичные «евлогианцы»[199], и я изредка горячо спорю. Живет у нее нахлебником еще старичок тверской дворянин Николай Алексеевич Загряжский. С ним тоже безнадежно бесплодно.

Умер — заснул бедный Николай Алексеевич. Бедные, печальные похороны; даже в церковь не вносили. Мысль о близкой смерти в эти месяцы во мне усилилась. Как-то все беспросветно и серо в политическом мире. Во мне упадок и веры, и надежды, и любви. Сердечная пустота. Принуждаю себя писать воспоминания. Хочу их кончить последовательно: с детства до последних годов. Едва ли при моей суетливой жизни (посещаю знакомых, конференции) это исполню. Но всё же буду продолжать. А там, как судит Бог.

Ольга [Куломзина] — редкой, христианской доброты. Но фанатична и узка, например, ничего не хочет читать из литературы «соборян» из милюковских «Последних новостей». У меня есть добрый ко мне знакомый еврей Поляк — [она] не позволяет мне, чтобы я обратился к нему за деньгами: «Пока ты живешь у меня, я не позволяю тебе это делать». Евреям бедным помогать должно, но брать от них непозволительно, если они некрещены. Совсем как Императрица Елисавета Петровна[200].

Часто говорит мне оскорбительные вещи: «Ты за деньги готов продать всё и Россию!» (??) Боится моего влияния на детей: «Я могу разоблачить твои “передержки” в твоих статьях против Евлогия, а дети мои не смогут» и тому подобное. Никто еще мне таких вещей не говорил, как бесконечно-добрая (!) Ольга. Странные в ней противоречия!

Не торопясь, перечитываю успокоительную «Анну Каренину», эту Одиссею старой дворянской России. Читаю с интересом, но не восхищаюсь. Вронский мне кажется в мои годы (68) пошлым. Вообще, «дворянщина» этого романа (выражение Тургенева) мне теперь претит. Но всё же очень интересно. Но с «Войной и миром» и сравнить нельзя.

Толстой при всей своей часто напускной скромности не мог не сознавать своего необъятного дарования. Максим Горький сообщает, что как-то Толстой глаз на глаз ему сказал, что «Война и мир» и «Анна Каренина» — это русские «Илиада» и «Одиссея». Нескромно, но как гениально-метко сказано! И, подобно «Одиссее», «Каренина» для меня много скучнее русской «Илиады».

Мое отрочество

«Surtout n'oubliez pas que vous êtes de la même boue que tous les autres» [Не забывай, что ты сделан из того же самого теста, что и остальные].

Всегдашнее напоминание одному принцу со стороны его воспитателя.

«Рядом с любовью, которая связывала их, установился между ними злой дух какой-то борьбы»

(«Анна Каренина»)

Наши первая чтения с Дуброво были «Антон Горемыка», «Семейная хроника» Аксакова, «Князь Серебряный». Мать читала нам с Мишей «Записки декабриста Басаргина». Я декламирую перед гостями в Петербурге из модной тогда «Хрестоматии» Филонова переводные стихотворения какого-то английского поэта о тяжком труде бедняков-рабочих: «Работай, работай, работай» и «Усталые пальцы болят, затекли», выражающие скорбь о меньшей братии.

Дуброво читает нам стихи Некрасова: «Парадный подъезд», «Песня о Еремушке», «Русские женщины», «Кому на Руси жить хорошо»; «Демон» Лермонтова. Потом мое самостоятельное чтение обратилось на «Жизнь животных» Брэма, Берлепша «Швейцарские Альпы»[201], Жюль Верна. Брэм был долгие годы моим любимцем.

Страстно любившая своих детей, мать наша в нашем детстве мало занималась нами. Мы были предоставлены М-ль Монастье, но главное — нянюшкам, дядькам и прислуге. Летом в деревне наш детский мирок был прислуга и дворовые мальчики. И этот мирок мы с братом ужасно любили. Дуброво понял, что эта наивная демократизация была в существе не демократизацией, а несколько видоизмененное продолжение старопомещичьего быта, так как все наши летние товарищи были наши «потешные», с которыми мы праздно убивали время в играх в городки, в бабки, в лапту. А мир нашей прислуги весь еще дышал идеями барства и крепостного быта. Влияние Дуброво сказалось в том, мы были оторваны от этого любезного нам мирка, однако оставившего глубокий след в моей жизни.

О славе дедов и прадедов я узнавал из длинных рассказов нянюшек и отчасти от своей кормилицы Мавры из наших крестьянок. Дворовые составляли нашу связь с прошлым и предками. Все были наши бывшие крепостные, и у последующих поколений дворянских детей этой связи уже не было. Тогдашняя прислуга была не наемниками, но вековыми членами барских семей. Их мировоззрение совпадало со старым мировоззрением наших отцов. Мировоззрение молодого натуралиста и радикала-шестидесятника с тем традиционным мировоззрением не мирилось.

Старшему брату уже шел 14-й год, и он должен был учиться. Дуброво, который поступил к нам 27 лет, продолжал свою службу ординатором в Военно-медицинской академии, и он со старшим моим братом уезжал осенью из деревни в Петербург раньше, чем вся наша семья. Когда они уезжали, мать заставляла нас писать письма нашему новому воспитателю, и я вспоминаю, как было всегда тяжело и с какою неохотою я мучился над этими письмами. Что-то было для меня насильственное в этой переписке, которую иногда моя мать цензурировала и даже однажды меня, уже 10-летнего мальчика, заставила письмо переписать, потому что нашла несоответственным мое обращение в начале письма «добрейший Илларион Иванович!».

Это мне теперь уясняет, что с самого начала у меня не установилось к нашему наставнику простых, дружелюбных отношений, но что при всем постоянно внушаемом нам к нему уважением во мне с самого приезда Дуброво появилась какая-то мною несознаваемая и даже скрываемая от других и от самого себя глухая борьба с ним. Когда я читал уже в зрелом возрасте «Les maximes de La Rochefoucauld» [ «Афоризмы Ларошфуко»] меня поразила одна его мысль: «Rarement on aime beaucoup ceux qu'on estime beaucoup» [редко мы очень любим тех, кого мы очень уважаем]. С 8-ми и до 20-летнего моего возраста, когда наш воспитатель жил у нас в доме, у меня шла сначала бессознательная, а потом уже более проявившаяся борьба с его радикальной демократичностью, с его философским материалистическим направлением, а главное, теперь я в этом уверен, я думаю, — с тем чрезмерным авторитетом, которым он пользовался в глазах нашей матери и которым он давил на весь строй нашей семьи.

Увы, я сохранил в моей памяти много жестких и обидных слов, от него слышанных, но в то время я помню много хороших и правильных замечаний его. Помню и, как в моем юношеском возрасте, когда я бывал болен, как успокоительно он на меня влиял, как врач на больного, и какая иногда нежность светилась в его красивых и обычно суровых глазах по отношению ко мне, пациенту, столь исполненному к нему доверия.

В 1882 году весною, на первом курсе университета в Москве мы с братом одновременно были серьезно больны воспалением легкого. Родители наши были к Крыму. Нас пришел навестить на Пречистенку Лев Николаевич Толстой и что-то стал проповедывать свое толстовское жившему в соседней от нас комнате и лечившему нас Дуброво. Вероятно, у них шел разговор о лечении. Толстой был тогда во всей своей славе среди русского общества. Ну, как не поддаться, хотя бы для вида уступчивости перед Толстым? Но я помню, тот суровый неумолимый отпор, который тогда Дуброво дал Толстому. Человек профессионального долга, Дуброво как врач наш, воспитатель и ответственный перед родителями член нашей семьи, дал суровый отпор Толстому. Повторю отзыв Толстого после героической смерти Дуброво: «В нем чувствовалась какая-то сила необыкновенная».

Итак, с приходом Дуброво в нашу семью, через его влияние на нашу мать, начался сильный уклон семьи влево. По мере того, как мы, дети, росли, и мать наша стала больше заниматься нами: ей хотелось нас видеть скорее большими. Мать имела привычку вставать с кровати поздно и она любила длинные беседы с нами утром в своей постели. Когда мне было еще лет десять, я помню, что мать наша хвалила нам профессию адвокатуры. Тогда суды новые были в большой моде. Помню, что я в первый раз тогда услыхал это слово, плохо его понял и по созвучию сближал его со штукатуром. Потом главное увлечение почти всей жизни матери была медицина: как она хотела, чтобы кто-нибудь из ее мальчиков стал врачом! Потом вообще науки и профессура стали мечтою матери для нашей будущей жизненной карьеры.

Толстой где-то говорит, что каждая мать желает для детей другой карьеры, чем та, в которой был ее муж. Нечего и говорить, что военно-придворная карьера, которую делал отец и оба его брата военные, была бы для детей в глазах матери самою ненавистною. Помню ее письма ко мне в Петербург, когда я отбывал повинность в гвардейской конной артиллерии: почти в каждом письме она умоляла меня не увлечься военной карьерой. Так пропаганда матери не оставляла нас не только в годы учения, но и до самого моего 30-летнего возраста (да, пожалуй, и до самой ее смерти, когда мне уже было почти 40 лет). Но я с ранних лет стал в оппозицию к этой пропаганде, и с годами это всё больше и больше разъединяло мать мою со мною.

Мои атавистические инстинкты, мои природные влечения и способности не укладывались в те рамки жизни, о которых мечтала для нас, детей, наша бедная мать, но у меня никогда не было той уверенности в своей правоте, той независимости характера, которые одни дают свободу в поступках. Моя совесть и мои мысли были всегда «двоящимися», и оттого я был, впрочем, как и всё наше надломленное (по выражению Герцена) поколение, всегда сомневающийся и «нетвердый в путях своих» (по выражению апостола Иакова)[202].

То же отношение, но менее ясно выраженное, было у меня и к нашему сильному по уму, но еще более сильному по характеру воспитателю. Как Аркадий и Базаров (в «Отцах и детях») мы были с ним из разных «элементов» (стихий): он был «дикий», я был «ручной», да разница возраста нашего почти в двадцать лет относила нас к разным эпохам русской государственной и культурной жизни. Он был шестидесятник, я был восьмидесятник. Я отвоевал себе довольно рано внутреннюю свободу в мыслях и чувствах, но никогда не сумел себе воспитать должную свободу в поступках. В действиях я всегда был нерешительный.

В нас развивали дух критики и насмешливости по отношению к знакомым и родственникам. Я уже упоминал, как относились мы к нашему первому законоучителю протоиерею Заркевичу. Помню, как мы насмешливо относились к довольно часто посещавшей наш дом чете Константина и Мэри Горчаковых. Против такого духа критики протестовала наша гувернантка (Люсия Павловна Молас). Отец меня взрослого часто называл «М. Le Critique» [Господин Критика]. Но критика наша в детстве направлялась всегда в правую сторону, критика левого лагеря у нас была под запретом и авторитеты «левые» охранялись строго нашей матерью.

Уход любимой нами M.lle Monastier меня очень поразил и опечалил. Monastier очевидно встала в оппозицию к Дуброво. Помню, как нам передавали, что Monastier возмущалась, что Дуброво считает «que le coeur est un morceau de viande» [сердце это кусок мяса]. Она этим выражала свое негодование на материализм тогдашней интеллигенции. Я, мальчик, недоумевал на ее возмущением, не понимая, как же можно оспаривать, что сердце это кусок мяса.

Дуброво был человеком науки и основательных знаний. Мы, дети, ему должны быть бесконечно благодарны за серьезную, основательную постановку нашего детского образования с самого начала. Поверхностных полу-знаний он не допускал. «Non multa, sed multum» [лат.: не много по количеству, но много по значению] — этот здравый принцип был с самого начала поставлен в основание нашей учебы. Всё честолюбие матери было обращено на хорошее образование детей, и как дорого стоило это наше домашнее обучение!

Никогда у нас не было учителя, преподающего по всем предметам, как это обыкновенно бывало в других, даже богатых семьях. У нас все были лучшие учителя-специалисты. Самая дешевая плата в те времена — 3 руб. за час. Но и то только один очень молодой учитель географии (Лайченко) получал у нас тогда 3 рубля. Остальные учителя, русского языка — Мохначев и Острогорский, Шенрок; латинского — Пальменцвейг; греческого — Гельдке; математики — Глазирин, а после в Москве Шапошников, история — Михайловский; закона Божьего — Ветвеницкий, и в Москве известный П.А. Смирнов; франц. языка — Нор (?), все получали от 5–8 рублей на урок. То же было и в те два учебных сезона, которые мы в 1875–1877 годах проводили в Париже. Нам преподавал математику и физику Н.Гр. Егоров, русский язык Мищенко и Кондаков, географию и математику самые выдающиеся французские учителя [пропуск в рукописи]. Все эти имена, ныне может быть уже забытые, тогда были очень известны в педагогическом мире и почти все наши преподаватели сделали впоследствии большую карьеру в учебном ведомстве или по профессуре в высших учебных заведениях. Егоров, Мищенко и Кондаков были впоследствии профессорами. Вспоминаю я проф. Успенского в Париже, впоследствии ставшего известным историком Византии. Успенский часто нас посещал; память мне теперь изменяет, преподавал ли он нам что-нибудь или был просто добрым знакомым. Не могу не вспомнить без особой благодарности Карла Матвеевича Вечера, чеха-классика, готовившего нас к поступлению в Поливановскую гимназию: он долгое время и после оставался задушевным другом своих подросших учеников.

Такой серьезной постановкой нашего детского образования и таким блестящим подбором талантливых учителей мы всецело были обязаны д-ру Дуброво и нашей матери, следовавшей его советам и не жалевшей средств для образования своих детей.

Два упрека я делаю системе нашего домашнего образования, и оба очень серьезные. Первый, что нам не внушили достаточно серьезного отношения к изучению древних языков, в особенности, греческого. Семья наша, как и большинство русского общества, была враждебна к классической реформе гр. Толстого, и нас, детей, утешали, что скоро древние языки будут отменены.

Другой упрек мой относится к недостаточному вниманию к новым языкам. М-ль Монастье научила сестру и старшего брата английскому языку и они бойко на нем говорили; я же, хотя и учился у Монастье английскому языку, но никогда на нем не говорил, также как и мой брат Миша. Равно и немецкий, и французский языки мы учили очень слабо, т. е. преодолевали тот минимум, который тогда требовался в гимназиях.

Поступая в университет, мы с братом не говорили ни на одном иностранном языке, и я выучился французскому языку практически, понемногу самою жизнею. Странно, что наша мать, которая была западница и готовила из нас людей науки, так пренебрегла в нашем детском и отроческом возрасте живыми языками. Это упущение я объясняю с одной стороны преувеличенным страхом перед трудностью древних языков и нежеланием отягчать наши головы еще изучением необязательных новых языков; с другой стороны — общей националистической реакцией, проявившейся на нашем поколении дворянской молодежи, против прежнего аристократического воспитания, построенного главным образом на иностранных языках, и вдобавок еще ложно-демократической тенденцией в нашей семье, стремившейся нас, детей, оторвать от родного аристократического круга.

Впрочем, и в этом отношении наша семья представляла только проявление общего уклона тогдашнего воспитания, пренебрегавшего основательным знанием живых новых языков. Почти все мои товарищи по учению того времени, даже высшего богатого дворянского круга, плохо знали живые языки, в особенности по сравнению с поколением отцов и дедов, а еще более матерей и бабушек, которые часто плохо умели писать и говорить по-русски.

Сестра наша, на пять лет старше меня, вместе с нами стала учиться латинскому языку. В один из таких уроков, еще когда мы жили в Петербурге, нас детей вызывают к родителям. Урок прерывается, и нас ведут в кабинет отца. Там отец и мать, а перед ними на кушетке, развалившись, сидит бритый старец в очках. Нас почтительно ему показывают. Он шутит с нами и говорит сестре Лизе: «Зачем же я недавно говорил речь в Государственном совете против классической реформы, если даже девицы добровольно начинают изучать латинский язык?». Этот старец был родной дядя моей матери канцлер князь Горчаков. Только в один этот раз я его помню в нашем доме, хотя мать наша к нему ездила часто.

В другой раз я его видел, когда мы, дети, и взрослые — ряженые на святках или на масленице — заезжали к нему в Министерство иностранных дел. Я помню какую-то большую гостиную, ярко освещенную, нашу шумную ряженую компанию и канцлера, ухаживающего и целующего руку (он был большой бабник) молодому Милютину, сыну министра, который ряженый изображал из себя светскую даму-кокетку.

Не знаю почему, но и тогда эта поездка оставила во мне неприятный осадок, и теперь я вспоминаю с каким-то неприятным чувством всю эту нашу поездку ряжеными по Петербургу. Я думаю, в этой затее было что-то искусственное и мало удавшееся, причем демократические члены нашей компании, ряженые в восточные халаты, изображали каких-то щедринских, для меня непонятных, помпадуров-ташкентцев[203] (Дуброво, Лебедев, Митрофанов).

Кстати скажу, терпеть я не мог Щедрина, хотя тогда он был самый модный писатель среди интеллигенции, у нас в доме нам его читали. Его «Письма к Тетеньке» во мне вызывали какую-то тошноту. Какой-то «Граф Твердо-он-то», «Удав» и теперь во мне вызывают те же чувства. Ныне этот «великий сатирик» совершенно забыт и никем не читается.

Великий князь Петр Николаевич

Отец мой и старший брат его дядя Алексей учились в Пажеском корпусе и были постоянными товарищами игр при великих князьях Николае и Михаиле Николаевичах. Вероятно, по памяти прошлого, когда мне было 12 лет, и меня пригласили быть товарищем по учению великого князя Петра Николаевича, моего сверстника[204].

Его воспитатель полковник Рудановский приезжал к моей матери и настойчиво ее уговаривал отдать меня в немногочисленную домашнюю школу, образованную для обучения Петра Николаевича. Мать моя наотрез отказала в своем согласии и в особенности она выставляла один из аргументов Рудановского, что такое общее с великим князем учение может мне пригодиться и для моей карьеры в жизни. Рудановский добился единственной уступки со стороны моей матери, что она будет отпускать меня по воскресениям в Ксенинский дворец (впоследствии Ксенинский институт)[205] для игр с великим князем, и я стал ездить во дворец по воскресениям.

Вот как это делалось. Телефонов тогда не было, и приглашения по воскресениям развозил камер-лакей, скача галопом по булыжной мостовой Петербурга на какой-то старой кляче. Наш дядька, скептик, «esprit fort» [вольнодумец] и насмешник, о котором я уже упоминал как о прототипе «Дмитрича» во «Власти тьмы», выражал звук этого скакания старой клячи словами: «три пятака, три пятака, три пятака». Помню, как эти воскресные «три пятака» меня повергали в какое-то неприятное и конфузное смущение.

Я ездил с большим неудовольствием во дворец. Меня сажали утром в двуместную карету матери; Семен Дмитриевич, который был и выездным лакеем в ливрее с серебряными пуговицами, садился рядом с кучером, и меня одного везли во дворец. В памяти у меня сохранились высокая пустая зала дворца, где стояла деревянная гора для скатывания и какая-то гимнастика, потом классная великого князя, тоже большая и полупустая. Петр Николаевич был тоненький, худенький мальчик с голубыми глазами. Товарищами его по играм и учению в домашней школе был мой близкий товарищ детства Митя Гейнден (недавно умерший в Югославии генерал-майор Дмитрий Федорович Гейден[206], прекраснейший человек, с которым мы оставалась всегда в наилучших отношениях), черноглазый Максимович (впоследствии начальник тюремного управления, убитый революционеркою)[207], миловидный мальчик-крепыш Зыбин, тоже недавно умерший, и еще помнится мне Мотя Апраксин, впоследствии моряк и женатый на Паулуччи.

Я не помню других, да их, пожалуй, и не было. Иногда приезжали немного старшие нас Дмитрий и Вячеслав Константиновичи, красивые, симпатичные в матросских костюмах молодцы-блондины. Не помню, во что играли; больше бегали, возились и визжали. Мне всегда было довольно скучно и как-то не по себе. Потом нас кормили обедом, добавлю по памяти, что очень скромным и без всяких вкусных для детей вещей, вроде конфект и фруктов. Несколько раз сходила к нам великая княгиня Александра Петровна, которая поражала меня какой-то постоянною строгостью и странно сердитым видом. Няня моя Федуловна дома уверяла, что она больно секла своих детей.

Раз приходил к нам великий князь Николай Николаевич Старший, и играл с нами (впечатление чего-то огромного, громкого и фамильярного). Довольно часто мимоходом появлялся страшно высокий и тонкий молодой офицер со своим воспитателем в адъютантской форме со страшно-строгими черными злыми глазами, устремленными на своего воспитанника. Этот воспитанник был вел. кн. Николай Николаевич Младший.

Вечером часов в девять нас развозили в придворном омнибусе каждого мальчика по своим домам. Вот и все мои впечатления, совершенно бессодержательные, так сказать «пустые». Больше я ничего не могу припомнить. Кроме разве того, что полковник Рудановский, с большими баками, всегда при нас находившийся, был очень добрый и ласковый человек. Товарищи по школе звали великого князя «Питюша» и на «ты»: я звал его «Петр Николаевич» и на «вы», и чувствовал себя как-то чуждым их компании.

Лет сорок спустя, будучи членом Государственного совета, я раза два встретился с Петром Николаевичем в яхт-клубе. Мне хотелось напомнить ему, что я был хотя и недолгое время товарищем его детских игр, но он сам не вспомнил, и мне казалось неудобным напомнить, и он со мною очень мало и говорил. Привожу этот штрих, как, может быть, очень характерный для всей Царской семьи: я слышал, что Государь Николай Александрович никогда не напоминал товарищам своего детства о прежней близости.

Когда я возвращался домой, как это вполне естественно, меня с любопытством расспрашивали о том, как я провел день во дворце. Но расспрашивали с каким-то, я бы сказал, полузавистливым и насмешливым недоброжелательством, и я как-то конфузливо и как бы виновато страдал. Вот, я думаю, от чего мне так ненавистны были эти приглашения на поездки во дворец.

Я несколько подробнее остановился на этом эпизоде моего 12-летнего возраста вот почему. Теперь почти полвека спустя я рассуждаю так. Эпизод этот показывает, какая великая перемена, совершенно несознаваемая мною тогда, произошла в какие-нибудь три года после поступления к нам нашего второго воспитателя (доктора Дуброво) в умонастроениях моей матери, а за нею и во всей нашей семье после эпохи нашего детства, о которой я уже говорил, когда мы, дети, возвращаясь с прогулки, с захлебывающимся восторгом рассказывали домашним при общем их сочувствии, что мы встретили какого-нибудь великого князя, не говорю уже о Государе, на прогулке.

Конечно, наша старая няня, помнится, старший брат Вася поддерживали и ободряли меня в поездках во дворец. Но какая-то новая, сильная струя влилась в атмосферу нашей семьи и переломала всё старое.

Недавно в Париже в 1929 году я был слушателем одной речи Бунакова-Фондаминского[208] о Радищеве. Даровитый оратор меня поразил одним великолепным по своей меткости сравнением. Он говорил, что наше освещение всего того, что мы видим в мире, зависит от того огня, который горит внутри нас. Как свечи в руках у молящихся в церкви зажигаются друг от друга — так и внутренний огонь в людях.

Радищев первый в России зажег свою свечу от огня, пылавшего на алтаре Французской революции. Когда внутри Радищева загорелась эта новая свеча, всё в России ему показалось в ином, мрачном освещении; от свечи Радищева начали зажигаться и другие революционные свечи в России. Так и в начале моего отрочества в моей семье как-то незаметно для нас, детей, через нашего воспитателя зажглась свеча того же огня, как у Радищева, и осветила всё и вся другим светом.

Перелом совершился, и прежнее, традиционное, православно-монархическое мировоззрение отцов и дедов разрушилось. Этот перелом насильственно оторвал нас с братом и от прежнего столь любимого мирка нашей доброй крепостной прислуги. Надломлено было и впоследствии многое в моей жизни; мы вообще надломленное поколение, по выражению Герцена. Но первый разлом в моей жизни произошел на рубеже моего детства и отрочества. Наше воспитание покатилось по рельсам позитивизма, то есть замалчивания идеи Бога, преклонения перед науками и, в особенности, перед точными науками (натурализм), по рельсам демократизма, либерализма, антимонархизма, западничества.

Путеводителем в нашем воспитании стал огненный столп Французской революции, от которого зажег свою свечу Радищев.

<Швейцария, Австрия, Италия>

В те дни, когда мне были новы

Все впечатленья бытия[209]

Светлым, чудным воспоминанием двенадцатого года моей жизни было наше двухмесячное путешествие в Швейцарию летом 1874 года. Весною в Петербурге наш старший брат Вася был болен тяжелой формой тифа. Для поправления его здоровья мы всей семьей уехали в Швейцарию.

О, впечатлительность детского возраста! Всё тогда кажется таким светлым и прекрасным. Лет тридцать спустя я пробовал возобновить прежние детские радости и нарочно посетил те же места Швейцарии, красотою которых я упивался в 12-летнем возрасте. Но уже горная природа не казалась мне такою же, как прежде: всё как-то подернулось тусклою дымкою прожитой жизни. Но всё же альпийские горы и в особенности их снежные вершины, облитые розовыми меняющимися цветами заходящего солнца, и в старости имеют для меня какое-то особое, почти мистическое очарование: они возбуждают во мне религиозное чувство, как бы живые престолы Божии, и я готов, любуясь ими, молиться Создателю миров.

Нас путешествовало тогда одиннадцать человек. Отцу было 41 год, матери шел 39-й год, сестре Лизе — 17-й, брату Васе исполнилось 15 лет, брату Мише заканчивался 14-й год, мне — 12-й. С нами ехали неразлучная камеристка при матери, наша бывшая младшая няня Аксиньюшка, наш воспитатель доктор Дуброво, 30-ти лет, молоденькая гувернантка, наивная, хорошенькая брюнетка лет 18-ти Матильда Павловна Молас, только что поступившая к нам в дом для обучения нас французскому и немецкому языкам и потом оставшаяся на всю жизнь членом нашей семьи. К нам присоединились профессор механики при московском техническом училище Дмитрий Николаевич Лебедев и близкий человек в нашей семье, товарищ по артиллерии нашего любимого дяди Александра, младшего брата отца, Павел Николаевич Попов, оба мужчины лет под сорок. Итак, одиннадцать человек, мы переезжали из города в город. Какая всё молодежь, скажу я теперь на 69-м году жизни! И никого-то из них — кроме меня — давным-давно уже не осталось в живых! Мы жили как-то дружно, без малейших ссор, все как бы очарованные путешествием.

Но больше всего энтузиазма было во мне и брате Мише. Мы подготовились к путешествию чтением. Швейцарию мы изучили рассматриванием на 4-х складывающихся больших листах карты этой страны. Мы знали в цифрах (футах) высоту почти всех снежных гор, мы читали и перечитывали книгу Берлепша «Швейцарские Альпы», «Ледники» Тиндаля, швейцарский «Бедекер». Нам купили швейцарские посохи, и наша радость была выжигать на них те вершины, на которых мы побывали, и чем выше гора, на которую мы пешком всходили, тем большая была наша гордость.

Туристы-англичане вырезывают на своих посохах и города, которые они посещают. Мы с братом презирали эту манеру: нет — горы, только одни горы, на вершинах которых мы были, мы отдавали вырезывать на наших высоких белых палках с железными заостренными наконечниками. Какую-то еще мы читали книжку про знаменитую сенбернарскую собаку Бари, чучелом которой мы благоговейно любовались в музее города Берна. Мы читали историю про огромных орлов-ягнятников, уносивших в поднебесье девочек; мы восторгались рододендронами, то есть дикими швейцарскими розами, растущими на высотах гор. Нас с братом тянуло куда-то выше, выше; нам самим хотелось орлами куда-то в поднебесье.

Словом, нас охватило какое-то восторженное опьянение от гор Швейцарии. Уже много позже в жизни я живал и в чудном Крыму, и на прославленной Ривьере, и в Италии, на суровом величественном Кавказе; побывал и в Шанхае, и в красивом Гонконге, и в Египте, и на Босфоре. Но до сих пор для меня красивейшей пейзаж это — швейцарские голубые озера, окруженные бесподобными по разнообразию очертаний швейцарскими горами, покрытыми по склонам ярко-зелеными пастбищами и увенчанными девственно чистым, снеговым покровом вершин.

Мы провели дня три в Вене, блиставшей тогда своим великолепием. По вечерам ездили в Пратер на музыку, слушали и видели оркестр знаменитого Штрауса и его самого, подпрыгивающего и играющего на скрипке при исполнении в качестве дирижера своих вальсов. Помню чудные тогдашние аристократические выезды в Пратере, эти бесподобные запряжки быстро несущихся рысаков. Помню и одну кавалькаду, мчавшуюся крупным галопом по аллеям Пратера, в голове кавалькада скакала красавица-амазонка с длинными и распущенными волосами и все венцы почтительно перед нею снимали шляпы. Это была Императрица Елизавета.

Я жил около Вены в 1928 и 1924 годах и много раз бывал в Пратере, надеясь найти прежнее, блестящее. Всё прежнее исчезло, как сон. Скучающая, мещанская публика, запущенный парк провинциального города: ни богатых выездов, ни прежней элегантной толпы, ни прежней общенародной радости и довольства. Такая же и сама Вена: что-то умирающее, если еще не совсем мертвое, в ней чувствуется, как проходит слава мира сего: так изменился прежний облик столиц Европы, в том числе и Парижа.

Всё обмельчало и поблекло после войн и революции; исчезли монархии и аристократии, и всё облекается, если уж не облеклось, в серое, тусклое, грубое, пиджачное, демократическое мещанство. Одна тоска и тошнота это мещанство. Сознаюсь и не стыжусь: всегда любил я и теперь люблю жизнь пеструю, разнообразную, блестяще красивую. Тошнит меня от мещанской демократии. Монархия просвещенная, вежливая, блестящая, окруженная аристократией, конституционная прогрессивная, как она красивее этих мелкобуржуазных (термин большевицкий) республик. А еще Достоевский пророчил, что красота должна спасти мир.

Из Вены мы через Земеринг (как мне тогда казался восхитителен красивый этот подъем в горы вьющейся железной дорогой) проехали прямо в Vevey на Женевское озеро. Я не могу припомнить, какою дорогою подъезжали мы к Женевскому озеру, но я хорошо помню, что поезд вошел в какой-то туннель, по выходу из которого сразу открылся перед нами солнечный лазоревый блеск этого дивного озера, окруженного горами. Эффект был такой, что мы все вскрикнули от восторга.

В Vevey мы остановились на довольно скромном, хотя по тем временам и большом, семейном «Hotel du Lac», с обильным столом переменных блюд, со множеством народа, для нас, детей, всё было ново. Наш добрый юморист профессор Лебедев, всегда смешивший нас, всё повторял кельнерам на плохом французском языке: «Garçon! Moins d'assiettes et plus à manger!» [Гарсон! Поменьше тарелок и побольше еды!]. Из наших соседей по табльдоту вспоминается мне, скоро познакомившиеся с нами, здоровая, краснощекая англичанка с мальчиком-шалуном, и как она закатила ему за столом при всех за какую-то провинность звонкую пощечину. Англичанка эта оказалась сектантка, и она начала обращать нашу мать в свою веру.

Чуть ли не на другой или третий день мы мальчики вместе с нашими воспитателями, купив себе альпийские палки, бросились делать восхождения на ближайшую гору «Rocher de Naye». Но мы ошиблись как-то с пути и попали на «Dent de Merdasson». Бедный Вася, не такой энтузиаст, как мы, и может быть еще слабый после болезни, поднявшись на самый «Dent» и остался один ждать нашего возвращения.

Какая радость, какая гордость, когда мы достигли вершины! Всё озеро перед нами, как на географической карте с городками и местечками на берегу; людей совсем не видать, пароходики кажутся какими-то мухами; тишина, простор и широкая панорама гор. Насладившись видом, мы бегом стали спускаться к оставшемуся на пол-горе брату. И как он, бедный, горевал и раскаивался, что не пошел с нами.

Второе наше восхождение было еще выше, на обрывистый хребет «Bocher de Naye», где находился уже в то время маленький скромный отельчик для завтрака туристов. Лет 20–25 назад я поднялся на «Bocher de Naye» уже по электрической железной дороге. Нашел там новый, большой отель: но уже вся поездка не доставляла мне и малой же доли прежнего очарования.

Горы Савойи на противоположном берегу, широкий вход в долину Роны, и, как двое часовых у входа. «Dent du Midi» и «Dent du Morte» и при последующих моих посещениях произвели на меня впечатление красивейшего уголка из всего виденного мною на земном шаре.

Из Vevey мы поехали на дилижансе в Interlaken и там поселились в маленьком пансионе, на окраине городка, против самой красавицы, дивной, белоснежной, многоглавой Jungfrau. Новое очарование, новые наши восторги от этой красивейшей из швейцарских гор. Погода была в Интерлакене чудная, и вечерние солнечные освещения Юнгфрау производили неотразимое впечатление.

Я два раза проезжал по Дарьяльскому ущелью и оба раза мне не удалось увидеть Казбека, всегда закутанного облаками. Кавказские горы вас давят своею громадностью, но общее впечатление какой-то мрачной, пугающей дикости — что-то сатаническое, инфернальное и не радостно-божественное, как Швейцария. Над Кавказом летают лермонтовские демоны, всё в мире проклинающие, а над Швейцарией с ее рододендронами, с ее светлыми chalets и мирными жителями, с ее стадами серых красивых коров, мелодично звенящих своими колоколами на ярко-зеленых пастбищах, витает сонм ангелов, славословящих Творца. Так бы я сравнил Швейцарию с Кавказом.

После Интерлакена мы поехали в Люцерн; поднимались по железной дороге на гору Bigi с ее знаменитым видом на панораму гор. Из Люцерна в дилижансе мы поехали по пути, которым шел Суворов через Чертов мост на перевал Сен-Готарда. Там посетили монастырь почти необитаемый, и я, страстный любитель собак, был разочарован, увидевши вместо ожидаемых красавцев сенбернаров каких-то довольно обыкновенных, лохматых псов.

Спустившись в Италию, мы проехали, на пароходе по какому-то озеру [Lago di Garda] и остановились на день-два в Милане, где мы застали невыносимую жару, мучившую нас. Впечатлительность с путешествия притупилась. Восторги наши прошли и, приехав в Венецию, среди жаркого лета, мы, дети, уже не восхищались этим городом и нам даже не очень понравились эти вонючие каналы, в грязной воде которых плавали дохлые кошки и, помнится, даже поросята.

Но веселый плац Св. Марка и купанье в Лидо нам понравились. Потом мы вернулись, нагруженные впечатлениями, в наше милое родное подмосковное, в село Никольское. Этим и закончилось эта светлая страница конца моего детства или начала моего отрочества, уж не знаю, как определить 12-й год жизни ребенка. Но по развитию я был тогда уже отрок, ибо меня «форсировали» в развитии.

Вспоминаю я и восторги матери перед швейцарской Республикой и как кучер нашего дилижанса сидел у нас в гостиной с прощальным визитом.

<Музыка и театр в Петербурге>

Зиму 74–75 годов мы как обычно проводили в Петербурге, и уже мы начали с братом серьезно проходить дома гимназический курс. А старший брат Вася начал форсированно готовиться, чтобы весною выдержать вступительный экзамен в шестой класс 3-й, самой классической петербургской гимназии. Это была наша последняя зима в Петербурге.

В 1875 году в нашей семье произошли два события: одно праздничное, — наш любимый дядя Саша, младший брат отца, женился на нашей по матери троюродной сестре Китти Соллогуб и этим оторвался от нашей семьи.

Другое событие, 3 июня 1875 года было первым горем, посетившем нашу семью, произведшим в нашей матери глубокий перелом и сделавшим поворот и во внешней и во внутренней жизни нашей семьи, оторвавший нас от Петербурга и от всей той традиционной среды, среди которой мы, дети, жили. Умер скоропостижно, проболев всего три дня скарлатиной, наш бедный брат 16-летний красавец Вася.

Но прежде чем перейти к этому событию в нашей семейной жизни, остановлюсь еще на некоторых воспоминаниях о нашей жизни в Петербурге, до моего 13-летнего возраста.

*

Во многих семьях избегают возить детей в театр, оставляя волнения театра до юношеского возраста. Система в нашей семье была иная, как мне кажется, более правильная: в первый раз я был в театре лет девяти и потом нас возили раза четыре-пять в год в театры, и поэтому мы уже не так рвались к театру и не так от него сходили с ума, как, например, наш двоюродные брат и сестра Всеволожские, которые начали посещать театры только в возрасте юношеском. И в душевной жизни, как и в телесной, предохранительные прививки полезны от излишней восприимчивости к увлечениям, доводящим до болезней.

В первый раз я был в театре на «Жизни за Царя» и пела «Ваню» знаменитая тогда Лавровская. Это было, я думаю, в 1872 году в Петербурге в Мариинском театре. Дети гораздо более чутки на обоняние, чем взрослые, и у меня детские воспоминания о театре связывались с каким-то неприятным кисловатым запахом театральной залы.

Одной из первых пьес, которую я видел, была «Смерть Иоанна Грозного» в Александрийском театре с актером Нильским в заглавной роли. Почему-то над Нильским наш воспитатель Дуброво смеялся, а Толстой, помнится, одобрил его игру. Мне страшно нравились молодые красивые бояре (Борис Годунов) в их парчовых нарядах. Затем я видел лет 12-ти «Ревизора» с Самойловым в маленькой роли старого служаки-капитана. Еще я смотрел игру Самойловой и только что выступившей Савиной в прекрасной пьесе Островского «Трудовой хлеб». Это было, я думаю, осенью 1874 года.

Театральные афиши с тех пор меня страшно занимали. Вообще театры, а особенно опера в 70-х и 80-х годах имели гораздо большее значение, чем в XX веке, даже в царской России. В нынешнем веке политика и общественность затерли искусство. В 70-х годах царила у нас во всем блеске дивных голосов опера итальянская: Патти, Нильсон, Боссио, Кальвуеларий, Никольский, Лукка и другие блистали в дивном по акустике (после обезображенном в консерваторию) Большом театре. Я помню, как в Петербурге (подобно как в Византии ристалищами) делились на две партии — паттистов и нильсонистов. Средь гвардейского офицерства (как и во Франции Второй Империи) царила оперетка Оффенбаха с Мадам Жюдик во главе. Отец мой увлекался Жюдик; мать моя боготворила «Лоэнгрина» и «Тангейзера». Русская опера была в сравнительном загоне, и расцвет ее наступил после, при Александре III и Николае II.

Мать моя была большая любительница музыки, как и в литературе, любила всё возвышенное, превыспренно-красивое, идейное. В ту эпоху все барышни ее круга должны были обязательно играть на фортепиано, и в особенности была мода играть в четыре руки. Мать моя очень хорошо разбирала с листа в четыре руки. Любимыми ее композиторами были Бетховен и Вагнер. Наизусть она ничего не умела играть; музыка легкая, изящная, грациозная ее не притягивала.

Она любила симфонии классиков в четыре руки. Музыкальности в смысле памяти, тонкого слуха, умения спеть, подобрать аккомпанемент, у нее совсем не было. Но она до страсти любила серьезную музыку. Совсем недавно я прочел в воспоминаниях А.Л. Толстой, что однажды у них пел Шаляпин. Льву Николаевичу не понравилась знаменитая «Блоха» и еще что-то: он просил спеть какую-то другую песенку, но нот для аккомпанемента у Шаляпина не было. На вечере у Толстых находился свой человек в их доме, проф. Московской консерватории и известный концертный пианист Гольденвейзер. Подобрать аккомпанемента он, однако, не мог. Тогда робко предложил свои услуги юноша-гимназист Миша Толстой. Шаляпин напел ему песенку, а Миша сейчас же к ней подобрал из головы аккомпанемент, и Шаляпин спел песенку. Так вот этого рода музыкальности Миши Толстого ни у матери и ни у кого из нас в семье не было; но у всех у нас была, конечно, в уменьшенном размере музыкальность гольденвейзеровская.

Такая же нетворческая музыкальность была и у нашей детской учительницы музыки, ученице А.Г. Рубинштейна, очень умной Ек. П. Смирновой, находившейся в долголетней дружбе с нашей семьей и в особенности с моей сестрой Лизой. Мы были очень восприимчивы к музыке, но не музыкальны в смысле хотя бы малого творчества. Толстой различал и умы человеческие по двум категориям: одни люди великолепно усваивают чужие мысли, даже самые глубокие, другие, не понимая даже чужих глубоких мыслей, имеют свои собственные мысли, хотя и маленькие. Талант музыкальный, как и всякий другой талант, это собственное творчество, хотя бы и в малых размерах.

Тогда в петербургском аристократическом обществе вошел в моду Вагнер. Мать моя была страстная вагнеристка. Нас, детей, рано начали возить в театр. Я уже 13-летним мальчиком слушал много раз и «Лоэнгрина» и «Тангейзера», которые начали впервые даваться в Мариинском театре. Тогда эти оперы считались очень мудреною музыкою; теперь они уже настолько усвоены публикой, что кажутся легкими и даже мелодичными. Из исполнителей я помню Мельникова в «Тангейзере», идеального баритона по красоте и мощи и благородству тембра голоса (коронная его роль была «Руслан»); сопрано помню Платонову; теноров Орлова и Никольского, оба с замечательными голосами — Орлов tenor di forza [ит.: тенор вынужденный], Никольский di grazia [ит.: милостью]. Оба и в особенности Никольский — необычайный «дурак на суше». Из басов я помню Петрова, Васильева 1-го; из контральто Леонову, из Mezzo-soprano изумительную по красоте и бархатности тембра Лавровскую, рано оставившую сцену.

«Жизнь за Царя» с «Ваней» Лавровской, была первой оперой, которую я слышал; мне было тогда лет десять. В итальянскую оперу нас редко возили. Я помню, однако, Патти, во всем ее разгаре в «Диноре» Мейербера с тенором Марини; помню еще «Риголетто» с баритоном Грациани, тенором Николини, сопрано Альбани и с совершенно единственным по силе и металличности контральто Скальки. Патти я еще слышал на одном из патриотических концертов: ее серебряный, феноменальный по диапазону и легкости голос я еще и сейчас по памяти слышу.

Раз в год бывал также такой концерт с Дворянском собрании в пользу женских школ Патриотического общества, одной из которых была попечительницей и моя мать. Это был самый фешенебельный дневной концерт. В Царской ложе — Императрица и вся Царская семья; в публике — вся аристократия. На таком концерте я услышал в первый раз Антона Рубинштейна; из вещей им сыгранных мне запомнился только поразительно-эффектный в исполнении могучем «Marche les Ruines d'Athènes», кажется, Бетховена. Мать моя много слышала Рубинштейна при дворе Елены Павловны и была восторженной его поклонницей.

Помнится, в 1875 год в первый раз шел на сцене «Борис Годунов» Мусоргского. Теперь эта опера славится во всем мире, главным образом благодаря гениальному Шаляпину; и музыка, и сюжет признаются высшими образцам музыкальной драмы. Тогда, более полувека назад, это был полный провал оперы среди большой публики. Гениальный реализм и драматизм Мусоргского совсем не был понятен. И моя мать, поклонница Вагнера, и весь кружок нашей семьи и знакомых совершенно не признали этой музыки, и в частности и мне, маленькому, музыка оперы тогда совсем не понравилась. А теперь я ее высоко ценю.

В колоссальном современном успехе за границею русской литературы (Достоевский), русской музыки (Мусоргский, Бородин, Корсаков), русского балета (Павлова), конечно, есть огромная доза моды и снобизма. Нравится экзотичность; многое нравится теперь тем больше, чем больше произведение непонятно. Никому не хочется признать себя непонятливым, вот и хвалят все, даже дураки. Но это нисколько не умаляет значительности русского искусства.

Кстати, скажу о балете и об обезьянстве русской интеллигенции. В моей юности русская передовая интеллигенция, в идеях которой я был воспитан, совсем не признавала балета. Балет считали праздной затеей для потехи царей, старых генералов и пустого аристократического общества. Под влиянием нашего воспитания и мы с братом не были приучены интересоваться балетом. Только теперь, когда наш Императорский балет прославился за границей, его отраженно славит и наша передовая журналистика, всегда тянущаяся за Европой. Наша интеллигенция очень провинциальна и подражательна перед Западом.

Когда наш дядя Саша ездил в Америку с великим князем Алексеем Александровичем в начале 70-х годов, то оттуда привез он в подарок моей матери чудный концертный рояль Штейнвега. Другой такой рояль привез великий князь. Это были едва ли не два первых в России рояля этой знаменитой фабрики. Я уже упоминал, по воскресеньям в нашем доме бывали постоянные трио и квартеты со скрипками и этим роялем. Любительницей серьезной музыки была главным образом моя мать. Но у нас была и другая музыка, более легкая и более шумная. Отец мой и дядя Саша увлеклись игрой на трубах, причем учителями их были немцы Шрадер и Тюрмер.

Дядя Саша, адъютант Цесаревича, увлек и будущего русского Царя играть на трубе, и при дворе Цесаревича они образовали маленький человек в восемь любительский оркестрик. Припоминаю по памяти имена участников: Цесаревич (бас), принц Александр Ольденбургский, Адам и Александр Олсуфьевы, князь Прозоровский, генерал Половцев, А.А. Берс и двое немцев-учителей.

Берс, близкий родственник Льва Толстого, издавал книжку воспоминаний об этом оркестрике с общей фотографической группой всех играющих[210]. Этот маленький оркестр просуществовал до самого воцарения Александра III. Потом уже Государь не играл, а оркестр трубный перенесся сначала во дворец великого князя Михаила Михайловича; оркестр стал очень большим по числу любителей, и мой отец продолжал добросовестно участвовать и в этом разросшемся оркестре.

<Императрица МАРИЯ Федоровна[211]>

Когда летом 1916 года после нашей парламентской поездки за границу я был счастлив представиться в Киеве Императрице Марии Федоровне, и привез Ее Величеству письмо от английской королевы Александры, то Государыня ласково вспомнила давние времена своей молодости, участливо вспомнила о моей матери и отце, и вдруг задвигала в воздухе пальцами правой руки: «Et vous, vous faites comme cela?». Не поняв жеста, я изумленно проговорил: «Je ne vous comprends pas, Madame. — Mais comment, et votre père, votre oncle qui jouaient avec mon mari?”» [Не понимаю, Мадам. — Но как же, ведь Ваш отец, Ваш дядя играли с моим мужем?].

Я был глубоко тронут таким далеким воспоминанием о членах моей семьи и высказал свою благодарность Императрице приблизительно в таких словах: «Я глубоко растроган воспоминаниями Вашего Величества о моих давно умерших родителях и мне это тем более дорого, что мой жизненный опыт меня научил, как скоро в русском обществе забываются все умершие люди».

«Oh, vous avez raison! — ответила Императрица, — Et ce n'est pas non seulement les morts qu'on oublie chez nous. Moi je suis complètement oubliée!» [Да, Вы правы! — И мы забываем не только мертвых. Я тоже совершенно забыта!] и она вздохнула в грустной задумчивости. Эта реплика ее меня еще более тронула: она, русская Царица, с такою смиренною простотою приравнивает свою судьбу к судьбе моих родителей и всех нас заурядных обыкновенных смертных.

...Мои воспоминания сбивчивы и хронологически непоследовательны. Для кого я их пишу, я и сам не знаю, но мне приятно их писать и для самого себя: я чувствую, что углубление в мое далекое прошлое приводит мою душу в какую-то благотворную для нее задумчивость.

При моей непривычке к упорному труду писательства я предчувствую, что едва ли я успею хотя бы кратко обозреть всю мою долгую жизнь. Долго ли мне осталось жить? И вероятнее всего, что я моих воспоминаний не кончу. Потому-то я и тороплюсь высказывать по пути, кстати и некстати, все свои привходящие мысли. Изложу здесь все мои личные, главным образом семейные, воспоминания о Марии Федоровне (если не считать всех камер-юнкерских и камергерских).

Я никогда не был придворным, и представлялся Марии Федоровне всего три раза в жизни, но на общих приемах видал ее, как и все, немало раз. Теперь после русской катастрофы у меня к ее памяти возгрето особенно теплое чувство. Но рассказов о ней я очень много слышал и от дяди Саши и от сына его Юрия, и помню любовное отношение к ней и моих родителей. Из оставшихся ныне членов Дома Романовых одна великая княгиня Ксения вызывает во мне подобное же чувство монархического почитания и некой жалостливой нежности (так что хотелось бы иной раз и поплакать с нею?).

Мария Федоровна еще Цесаревной сразу завоевала себе общие симпатии русского общества. В этом отношении судьба ее была противоположна последней нашей Императрице Александре Федоровне. Та сразу не понравилась петербургскому высшему обществу и со своей стороны она возненавидела наше аристократическое общество[212], и душа ее обратилась к простыми русским людям, к народу.

Александра Федоровна была натура болезненная; она была сложнее и глубже Марии Федоровны. Но Мария Федоровна очаровывала своею простотою и женственной изящной приветливостью. В ней была какая-то присущая ей веселость очарования. Летом в Царском Селе она, бывало, поднимала маркизы, уцепившись руками за две веревки, и спускалась на них из окна первого этажа на землю. Ни одна клевета не коснулась ее семейной жизни, но она, по-видимому, любила флирт и чтоб за ней ухаживали.

Наш любимый и самый близкий в нашей семье дядя Саша, адъютант Цесаревича, пользовался большими симпатиями Цесаревны, которые она перенесла, став Царицею, и на его сына Юрия.

От них обоих я больше всего и слышал рассказов про Марию Федоровну.

Любимою фрейлиною Марии Федоровны была гр. А.А. Апраксина, и Мария Федоровна явно показывала свое желание их [с гр. Александром Олсуфьевым] поженить. Но этого не случилось, и мой двоюродный дядя московский Василий Александрович Олсуфьев часто повторял: «Ба-альшую ошибку сделал граф Александр, что не женился на Апраксиной: поддержал бы захудалый род».

В начале 70-х годов дядя Саша был в особенной моде при дворе Цесаревича. Об этом могу судить уже потому, что главари национальной партии, группировавшиеся около Цесаревича, К.П. Победоносцев, моряк Н.М. Баранов бывали нередко у нас в доме и семье, где жил и дядя Саша.

Женитьба дяди на графине Екатерине Львовне Соллогуб несколько отдалила его от Императрицы; как говорили «elle boudait ce mariage» [она была против этого брака], но, тем не менее, до конца жизни дяди Саши Императрица благоволила к нему, и больше она, а не Государь Александр III, как мне объяснил один «лукавый царедворец» (кн. Енгалычев). Уж одно то, что Императрица доверила дяде своего больного и любимого сына Георгия при его отсылке на Кавказ для лечения, говорило за отношения Императрицы к дяде.

Что там происходило на Кавказе, мне неизвестно; по-видимому, молодежь, а за ними и дядя, человек по характеру кампанейский, покучивала и даже от скуки и даже не в меру флиртовала там на Кавказе. Дядя играл тогда на Кавказе роль падишаха, которая ему, конечно, нравилась; хотя скука там была в Абастумане невероятная. Одна современная нам писательница издала в беженстве даже целый роман о тогдашней жизни в Абастумане, где между прочим описала нашего дядю каким-то надменным вельможею, чего в нем никогда я не замечал. Или уж он там загордел тогда у азиатов и временно от успехов стал таким, каким мы его никогда не знали?

Сколько раз и настойчиво звал меня тогда погостить в Абастуман дядя. Но я, занятый своим предводительством и хозяйством в Саратове, к нему не поехал. Так же как не поехал я к двоюродному дяде Мише Горчакову, когда он был посланником в Испании и меня звал к нему погостить. Так я и не видал никогда Испании, единственной из европейской стран, а какой был случай познакомиться со всеми грандами. Теперь я жалею об этих двух пропущенных в жизни случаях.

Дядя прожил вдали от своей семьи, которая оставалась в Петербурге, чуть ли не два года. За время его отсутствия при дворе начались против него какие-то подкопы, и дядя был чуть ли не отозван оттуда. «Les absents ont toujours tort» [Отсутствующие всегда неправы], а в особенности, я думаю, при дворе. Семья дяди была ужасно обижена всем происшествием, и belle-mère [теща] дяди добрейшая старушка гр. М.Н. Соллогуб, глубокая почитательница «царей» вообще, даже она выражалась очень резко: «Qu'on a montré de l'ingratitude «crasse» envers Саша» [Выказали чудовищную неблагодарность по отношению к Саше].

Странные бывают положения при дворе. Там главную роль играет привычка к «своим». Дядя, несомненно, был «свой» человек при дворе Александра III. Но у каждого «своего», как я понимаю, есть и своя ограниченная «роль» при дворе, из которой ему не предназначено выходить.

Так, дядя Саша, любитель моря и моряков, с которыми у него образовались широкие дружественные связи, была всегда «из года в год неизменно приглашаем на самые интимные, семейные поездки в финляндские шхеры». Но никогда, как он сам мне говорил, за его 25-летнее пребывание при дворе Александра III, Государь ни разу одним словом не обменялся с ним о политике. Вот я не мог бы прослужить в таком положении! Для политики были другие люди из «правительства» — Победоносцев, министры и проч.

Мой двоюродный брат Юрий, который с детства и студентом был свой человек у великого князя Михаила и Ольги Александровны, с которым Императрица Мария Федоровна обращалась на «ты», мне рассказывал, что однажды Императрица спросила его: «Объясни мне, Юрий, студенты против нас или против правительства?».

Тот был в затруднении, что ответить. «Я думаю, что против правительства», — ответил он. «Вот мне самой так кажется: сегодня я встретила на улицах много студентов и все они мне так хорошо кланялись».

Таким образом, еще до известного словечка министра Кривошеина об обществе «мы» и о правительстве «они», Юрий мне говорил, что и при дворе «мы» — это Царская семья, «они» — это вся правительственная машина. К «мы» Царская семья присоединяла и все привычные придворные роды, искони окружавшие, отделяя их от чиновников, которые у них вместе с гражданскими придворными званиями, были в большом презрении.

Когда я однажды представлялся Государю Николаю II в Зимнем дворце, дежурным флигель-адъютантом был великий князь Андрей Владимирович. До меня к Государю вошел министр юстиции Н.В. Муравьев. Я разговорился с Андреем Владимировичем и заметил оттенок, с которым он говорил о Муравьеве, что он относил его к «они», как бы извиняясь, что он долго Государя задерживал, а меня он как бы относил к знакомому окружению «мы», противопоставляя «мы» правительству. Так мне казалось, по крайней мере, не раз при встречах с членами Царской семьи.

Итак, Мария Федоровна была еще Цесаревной любимицей петербургского общества. Эта любовь к Марии Федоровне передалась и отцу моему и моей матери в тот первый петербургский период ее выездов и полупридворной жизни. Я уже упоминал, как Мария Федоровна была у нас в доме после свадьбы дяди Саши. Мать моя к ней езжала и по делам своей патриотической школы, кроме придворных балов.

Я лично представлялся Марии Федоровне три раза в жизни. В первый раз при отъезде уполномоченным на Японскую войну. Это единственный раз, что я был в мрачном и пустынном, как мне показалось, Гатчинском дворце Императора Павла. Свидание было не длинное. Мария Федоровна не произвела на меня впечатления своим видом: не высокая, не нарядная, не молодая, обыкновенная дама, не красивая и не величественная. Но вот она со мною поговорила и потом сказала: «Подождите немного», и пошла что-то искать в ящиках своего письменного стола.

Вернувшись, она что-то маленькое скрывала в руке: «Я хочу вас благословить». Я встал на одно колено, и она меня благословила самым обыкновенным крошечным кругленьким медным образком Божьей Матери. Это так было для меня неожиданно, что в одну минуту всё у меня внутри переменилось к ней, и я носил этот образок на крестильном крестике еще с другими двумя для меня благословениями, пока всё это не снесло с меня во время катанья в Рагузе светлой прозрачной лазоревой водою Адриатики.

Второй раз я представлялся Марии Федоровне по возвращении из короткого Японского плена. Она говорила мне за мир с Японией, о чем я уже упоминал в своей памятке об Императрице. Так же как и о последнем посещении моем вдовствующей Царицы в 1916 году в Киеве я упоминал там же.

Этот мой визит мне очень памятливый. Императрица через телефон Шервашидзе желала пригласить меня на пароходную прогулку по Днепру... Но П.М. Кауфман сказал по телефону, что я не могу поехать, т. к. я отправился в баню... Благодарная запись моя обо всем этом доказывает, что монархические чувства во мне гнездились в глубине души крепко, очевидно, унаследованные от предков, служивших царям, «по прямизне», как и мой дедушка Василий Дмитриевич.

<Типы у Тургенева и Толстого>

Тургенев в самом конце 50-х годов в Риме посещал живших тогда в Риме семью дедушки Василия Дмитриевича и думаю, что и молодых моего отца и мать он где-то видел за границею около того же времени. Тургенев в своем умном романе [«Дым»] окарикатурил тогда и наши революционные заграничные кружки и еще больше окарикатурил (чтобы искупить свою вину перед левыми) молодых генералов эпохи 60-х годов Произошла какая-то «тенденциозная» стилизация, но общие черты были намечены верно, хотя и утрировано, что вредит художественности. Но главная пессимистическая мысль о русском образованном обществе — «дым, дым, дым» — теперь, увы, оправдалась событиями.

Художники никогда не списывают фотографические снимки с натуры, но «компилируют» по категориям сходства свои «типы». Нескольких знакомых из одной категории художники «толкут в одной ступе» и из смеси вылепливают тип. Так выражалась Софья Андреевна Толстая, говоря, что Лев Николаевич истолок ее и сестру ее Кузьминскую и сделал из них двоих Наташу Ростову.

Помню однажды в последние годы Толстого, когда уже память его ослабела, он стал смешивать своих даже близких знакомых и меня раз назвал именем отца моего, Адамом Васильевичем. Но Лев Николаевич вспомнил и извинился передо мною, сказав, что в его памяти все знакомые разложены как бы по категориям, и он часто смешивает одно поколение с другим.

Помню также, что мое самомнение тогда было этим замечанием сильно задето (до сих пор я об этом помню), я мнил себя до некоторой степени «любимцем» Льва Николаевича из нашей семьи (так писала про меня в своих воспоминаниях и Софья Андреевна) и считал себя в интеллектуальном и идейном отношении не в одной категории с отцом, и думал, что и Лев Николаевич меня отличает от других. Но теперь с годами разделение людей — классовое, родовое, зоологическое, и в меня просочилось различие тут в оттенках, а издали для людей других классов (крестьян, интеллигентов или больших художников) люди одного класса, как китайцы для европейцев, все на одно лицо.

Так вот со всеми оговорками этими я признаю, что роман Тургенева «стилизован», но верно обрисовывает четыре главные категории тогдашнего русского общества: 1) генералы николаевского воспитания; 2) интеллигенты-передовики и даже революционеры; 3) «Литвиновы» — лучшие русские типы; 4) «Ирины» — русские женщины с пробудившемся идейно-социальным сознанием.

Лучшие женские типы в России, несомненно, тогда давало русское высшее общество. В те годы реформ «Ирин» среди русской аристократии было немало. Напомню о тех, которых лично я не знал, но только был наслышан о них и знаком с ними немного по мемуарной литературе: Философова, баронесса Икскюль, баронесса Радей, Альбединская и др. (последняя считается некоторым прототипом «Ирины», хотя по моим розыскам у ее близких родственников Альбединская никогда не знала Тургенева).

Толстой, не признававший вообще идейность в женщинах, на мой взгляд, очень ослабил этим свои женские типы. Среди них ни одной идейной женщины. Анна Каренина, как тип, совершенно побледнела от этого: в ней одна физиологическая страсть. Это даже мало реально для русской женщины; к Анне несомненно для исторической правды надо было прибавить нечто «ириновское», то есть стремление к идеалам правды социальной. По категориям социальным Вронский и мой отец принадлежали к 1-й тургеневской (тенденциозно окарикатуренной) категории «генералов», а моя мать принадлежала, несомненно, к типу тогдашних «Ирин», к каковому ее и приравнивали некоторые из интеллигентно-прогрессивных ее почитателей.

Если хотите, из другого социального класса провинциальных дворян, из другой эпохи екатерининско-александровской близкие люди, я уже упоминал, находили тесную параллель между моими родителями и родителями С.Т. Аксакова из «Семейной хроники».

У Толстого, на мой взгляд, был такой прием художнического творчества. Основным прототипом и даже физическим, не только душевным, он брал всегда знакомых ему лиц. Он любил их переносить в более широкую и блестящую обстановку жизни; он маленькую тусклую фотографию с натуры превращал в большой, блестящий портрет масляными красками.

Толстой, не говоря уже об его молодости, но и до самой старости в скрытой основе своей натуры был большой «сноб», то есть он любил блеск и красоту жизни: знатность, богатство, светскость. Эти черты признавал в отце и мой товарищ, и близкий друг Сергей Львович, старший сын Льва Николаевича. Толстому-отцу всегда импонировал своим блеском Петербург с его придворно-аристократическим блеском, так говорил мне Сергей Львович. То же было и у Пушкина: сравните в «Онегине» описание московского света и петербургского. В дневнике Пушкина мы читаем такие загадочные строки: «каждого из них в отдельности я презираю; но всех вместе я не могу презирать»[213]. Толстой в своем приятеле Стаховиче ценил его принадлежность к блестящему петербургскому кругу. Толстой и вся его семья и меня-то стала особенно отличать в ту пору моей жизни, когда я выдвинулся в высших петербургских сферах.

Нечего говорить, что такой же снобизм, воспитанный с них самим же Львом Николаевичем, разлит был и во всех членах семьи Толстого. Софья Андреевна этот свой снобизм нисколько и не скрывала. «Толстовцы» из демократов всегда у них назывались в тесном (откровенном) семейном кругу «темными», и это не было только шутливым прозванием, но в нем выражалась и самая сущность отношений к ним всей семьи Толстого, да и самого Льва Николаевича: их всегда держали (в их массе, за малыми исключениями) на задворках барского дома.

Художник, мне кажется, может писать только о том, что он сам пережил. В сущности, всякий художник описывает только различные стороны самого себя. Одну сторону себя Толстой избрал в Пьере Безухове, но сделал из него богача; другую сторону себя же, свое честолюбие и аристократичную гордость, мужество, храбрость он изобразил в князе Андрее, увеличив его тоже в блестящего, богатого аристократа. Левин и Вронский суть повторения тех же типов. Но наружные черты своих героев Толстой брал со своих живых знакомых.

Долголетний приятель Толстого (не друг), который в последние годы своей жизни в Ницце, был со мною в частой корреспонденции, князь Д.Д. Оболенский, в 19-м году писал мне следующее (когда найду письмо, выпишу дословно, а теперь по памяти): «эпизод с Вронским на скачках (падение) случился со светлейшем князем Дмитрием Голицыным (“Димкой”)». Но физические черты, наружность Вронского, по словам самого Толстого, взяты с графа Алексея Васильевича Олсуфьева (старшего брата моего отца): сухой, коренастый, с характерными скулами. Оболенский об этом не раз говорил жене Алексея Олсуфьева. Та обижалась (или делала вид, что обижалась), и говорила, что ее муж никогда не был таким развратником, как Вронский.

Конечно, по внутренним свойствам дядя мой нисколько не походил на Вронского, и уже скорее спокойствием, прямодушием и достоинством своих манер на Вронского был похож мой отец. Но, конечно, отец был гораздо скромнее Вронского, и внешняя «рамка» портрета Вронского делает из него богача и блестящего офицера масштаба, например, Воронцова-Дашкова и ему подобных. Отца моего Толстой знал еще по Севастополю, куда отец мой 22-летний, хорошенький, «розовенький» (выражение Толстого) флигель-адъютант, приезжал, командированный Государем Александром II из Петербурга.

Младший брат отца Александр Васильевич был почти фотографически описан Толстым в «Воскресении» под именем Богатырева. В «Воскресении» я тогда же узнал категорию молодых людей моего типа в камер-юнкере Селенине, чиновнике Сената, и тогда я был обижен и протестовал перед Сергеем Львовичем Толстым за такое меня трактование.

В каждом человеке есть свои низшие стороны и высшие. Творчество художественное, стилизация действительных лиц то «снимает» (выражение Толстого — художник Михайлов в «Анне Каренине») все хорошие стороны и делает несимпатичный тип, то, снимая все дурные стороны, делает симпатичный тип из одного и того же реального прототипа. Таким образом, я часто узнавал членов моей семьи и моих знакомых в отдельных чертах героев Толстого. Например, Мисси Корчагина — это Зося Стахович, которою восхищалась в своих воспоминаниях Александра Львовна Толстая. А Татьяна Львовна Толстая мне говорила, что все Стаховичи «не настоящие»; думаю, что это тонкое определение она не сама выдумала, а взяла от своего отца.

Женские типы (симпатичные ему) Толстой списывал все со своих членов семьи. Мне думается даже, что Анна Каренина, прототипа которой как будто еще никто не нашел, есть тоже не более, как петербургский вариант (в другой обстановке замужней жизни) все той же любимицы Толстого Татьяны Андреевны Кузьминской (Наташи), а сам Каренин (с физически противными для Анны чертами) есть ее муж председатель суда Александр Михайлович Кузьминский, но опять по приему Толстого (из снобизма) увеличенный до размеров аристократического министра в стиле графа Валуева. Отрицательные черты старшей сестры Берс Александры Андреевны, а отчасти и моей матери я узнаю в барыне «Плодов просвещения»). Черты своей семьи я нахожу и в поразительной силе (на мой взгляд) отрывке «Записки матери».

<Петербург в 1870-е годы>

Моим запискам суждено быть «старческой болтовней» безо всякой системы, а главное, хронологии. Чувствуя, что немного осталось жить на этом свете, у меня есть какая-то, может быть, даже ненормальная потребность (неотвязчивая идея) обо всем главном высказаться.

Возвращаюсь опять к положению моей матери в петербургском обществе 70-х годов и к той части общества, среди которой мы, дети, росли.

Мать моя в первые годы замужества вся отдавалась великосветской жизни. Но с тех пор, как я ее помню, она уже ездила только на придворные, т. е. так сказать обязательные балы. В 70-х годах она уже отвлечена была другими интересами. Главным ее интересом и во всю последующую жизнь продолжавшуюся стала медицина.

Мать моя говорила, что ее мать очень любила лечить и эта любовь передалась ей по наследству. В те годы только начала развиваться медицина русская; а раньше и у нас в доме, да и вообще в обществе докторами были все немцы. В нашем детстве домашними докторами у нас были Раухфус и Ленц (?). С переездом к нам Дуброво пошло у нас русское направление в медицине. В славе был тогда и в обществе, и при дворе Сергей Петрович Боткин. Он создал целую школу врачей, национальную, и она боролась с немецкой школой. Любимейшей наукой матери стала медицина, и для дилетантки она чрезвычайно преуспела в этой науке. Врачи стали для нее самыми интересными людьми. Боткин, Чудновский, Алышевский, Краевский, хирург Богдановский, Мультановские, всё это были те имена, о которых я постоянно слышал в моем отрочестве и даже всех их знал. Сколько врачей были друзьями нашей семьи, и в городе, и в деревне, и не перечислишь.

В Петербурге в те годы начали основываться общины сестер милосердия, из коих самая знаменитая и так сказать аристократическая стала в последствии Георгиевская. Дамы высшего общества ездили постоянно на дежурства в Георгиевскую общину. Что они там делали, я не отдаю себе отчета, но только и у матери моей были частые там дежурства на неделе. Во главе Георгиевской общины стояла тогда прославившая по своей деятельности в области медицины графиня Елизавета Николаевна Гейден, рожденная графиня Зубова. Через мою тетку графиню Зубову она была с нами в свойстве и мы, дети, с семьею Гейден росли как друзья и родственники и остались таковыми почти на всю жизнь.

В последние годы нашей петербургской жизни две семьи стали на всю жизнь друзьями нашей семьи. Обе они были из высшего военного круга. Это были семьи всесильного тогда военного министра Д.Д. Милютина, впоследствии графа и фельдмаршала, и семья графини Е.Е. Гейден, муж которой граф Федор Логинович был долгие годы начальником Главного штаба и ближайшим сотрудником графа Милютина. С этими семьями и в особенности с Милютиными в тесной связи и на всю жизнь оставалась и наша мать. Направление обеих семей было в то время определенно либеральное.

После цареубийства 1-го марта сам Гейден, как и многие аристократические петербургские семьи, круто повернули на консерватизм. А Милютины, переселясь в Крым и отходя от двора, остались прежнего направления. В связи с такою переменой и отношения между моей матерью и графиней Е.Н. Гейден охладели. Но в начале 70-х годов моя мать вошла в медицинской области в кружок дам, окружавших графиню Е.Н. Гейден. Наши три семьи были тогда теснейшим образом связаны, и мы искренно между собою видались, а Милютины даже зиму 1873–1874 годов прожили целый год над нами в верхнем этаже нашего дома на Фонтанке.

Но пылкий и увлекающийся характер моей матери всё дальше и дальше склонял ее к радикализму тогдашней интеллигенции, выражавшемуся в поклонении перед республиканским строем, в демократичности и в научном материализме. Это вызвало долголетнее расхождение и даже открытую ссору между моей матерью и, например, с семьею А.А. Васильчикова, женатого на родной сестре отца.

Любимец нашей семьи дядя Саша, младший брат отца, до своей женитьбы был всецело под влиянием моей матери и, будучи адъютантом Цесаревича, он одновременно как-то сумел и ежедневно работать в качестве студента в С.-Петербургском технологическом институте. Если не тогда, то спустя несколько лет, радикализм захватил и еще две двоюродные нам семьи — гр. Зубова и Всеволожских. Радикализм этих семей в последствии пошел даже дальше нашего. В Петербурге завязалась у моей матери долголетняя дружеская связь с графиней Л.В. Комаровской, дочерью реакционного министра юстиции гр. Виктора Никитича Панина. Сначала Всеволожские, Пушкины, потом Гейден, Зубовы — вот кто были этот товарищеский кружок, от которого мы, дети, оторвались с переездом нашим из Петербурга сначала на два зимних сезона 1875–1877 годов в Париж, а потом и с окончательным переездом нашей семьи в Москву.

<Смерть брата Васи>

Перейду теперь к первому горю, посетившему нашу семью, к смерти нашего старшего брата, 16-летнего Васи 3 июня 1875 года.

Вася (род. 25 марта 1859 г.) был старший из нас троих братьев. Ему было тогда 16 лет. Он был на полтора года моложе нашей сестры Лизы, которой тогда был почти 18 лет, и они всегда учились вместе, как мы с Мишей, которому было почти 15 лет, а мне почти 13 лет. Но я помню Васю теперь через 56 лет после его смерти как в тумане, а наружность его — больше по портретам. Описать его душевный облик, а тем более разобрать (проанализировать) не берусь.

Вот какой он у меня в памяти. Он мне представляется изящным, более «аристократичным», чем мы остальные, более высоким, грациозным, с несколько ленивыми манерами, красивым отроком или даже юношей. У него был открытый лоб, зачесанные назад без пробора красивые, немного вьющееся к концам, волоса, тонкие, как бы слабые руки. Во всей его фигуре была какая-то ленивая грация. Он был как будто немного капризный и лениво-горделивый. Способности к учению, я думаю, у него были средние; учился он, как мне помнится, средне.

У него был уже маленький роман, т. е. он был влюблен в одну очень хорошенькую голубоглазую блондинку-девочку, его сверстницу Лили Кочубей, тоже рано умершую. (Она была дочь Варвары Александры Кочубей и Петра Аркадьевича, минералога). Вася ее видал, вероятно, у Пушкиных, Саши и Мэри, которым по матери она была двоюродная [сестра]. Прибавлю эту черточку о его маленькой влюбленности в красотку-барышню из самого богатого, высшего аристократического круга для того, чтобы показать, что его по натуре тянуло к аристократии, к традициям, а не к демократии, представителем которой был наш новый воспитатель доктор Дуброво.

Мне кажется, что он, как и я, был несколько враждебен к Дуброво. Припоминается, как в тумане, что эта враждебность во мне не от Васи ли перешла? Я уже говорил, что по внутреннему складу своему я был ближе к Васе. Нас привлекали более науки гуманитарные, а сестра Лиза и брат Миша влеклись более к математике. Вася любил М-ль Монастье и был на ее стороне при столкновении ее с Дуброво (идейном).

За год до смерти весною 1874 года Вася выдержал сильнейший тиф, который его очень ослабил. При всей страсти моей матери к медицине, наш дом на Фонтанке, как и большинство тогдашних старых домов, был крайне негигиеничным. Мы, дети, жили в нижнем полуподвальном этаже. Под полом была земля; рядом с нашими комнатами, хотя и за каменною стеною были необычно-грязные с темными коридорными переходами, с каким-то постоянно неприятным запахом, комнаты для прислуги. На дворе были конюшни лошадей на десять. Лошадиный навоз валился в яму, тут же в подвале двора находящуюся. В этой яме постоянно бегали крысы; попадались они и в комнатах, и в подполье наших полуподвальных комнат. Коридоры черных людских лестниц были тоже темные и грязные с людскими клозетами. Во дворе было пять каретных сараев.

Вот отчего наш дом был негигиеничен, а петербургский климат, мне кажется, тут был не причем. Но мать наша все, хотя и нечастые, заболевания в нашем доме относила к скверному петербургскому климату, и после смерти Васи она возненавидела Петербург и в отношении климата, что мне представляется теперь совсем неосновательно, и в отношении всего, что мне тоже совсем непонятно. Я очень Петербург любил и считаю его одним из самых красивейших городов мира.

В начале 90-х годов, с появлением автомобилей, я совершенно уничтожил конюшни, каретные сараи, навозную яму, в нижнем этаже повсюду сделал бетонные полы под паркетом; уничтожил все людские комнаты, сеновалы, большие склады дров, привел в порядок все черные лестницы и комнаты людей — словом сделал дом неузнаваемым. И не помню, чтоб кто-нибудь при мне в нашем доме болел заразною болезнею. Рассуждая материалистически, может быть, если бы всё это было бы сделано еще в нашем детстве, Вася наш прожил бы долгую жизнь. Конечно, Бог — «владыка живота нашего», но непосредственной причиной болезней и преждевременных смертей бывают условия материальные, находящиеся в зависимости от людей: грязь, вши (сыпной тиф), крысы (чума), войны, голод и проч.

Судьба бедного Васи для людей, несклонных к покорности Высшему существу, управляющему миром, или даже отрицающих Бога, должна представляться грубым, слепым, оскорбительным роком... «Или во сне это видим? Или вся наша и жизнь есть ничто, как сон пустой, насмешка рока над землей?»[214] (Пушкин).

Весь следующий учебный сезон 1874–1875 годов Вася упорно учился, готовясь к трудному (классические языки) экзамену для поступления в соседнюю к нам 3-ю гимназию, считавшуюся одной из лучших и самых классических в Петербурге. Мать наша была чрезвычайно честолюбива в своих детях. Она нами мало занималась, пока мы были маленькими, но когда мы стали подрастать, вся ее мечта была видеть нас большими, умными, образованными, честными и «передовыми» людьми. Она как бы торопила нас стать большими. И вот ее первенец готовится держать свой первый вступительный экзамен. Все заботы матери и вся ее гордость в этот момент сосредоточивалась на Васе. Она даже об других своих детях забыла. И Вася с неимоверным напряжением, еще ослабленный прошлогодней тяжелой болезнью, прекрасно выдерживает все до последнего трудные экзамены.

Мы, остальные дети, уже живем и наслаждаемся весною в нашем милом подмосковном Никольском вместе с отцом. Мать одна в городе с Васей, и готовится с торжеством везти Васю к нам. Как вдруг он заболевает скарлатиною и через три дня умирает!

Зачем так всё устроил Бог? Зачем милому мальчику было упорно трудиться целый год, мучиться над экзаменами, достичь желанного берега и неожиданно вдруг в опьянении светлых надежд на счастливую жизнь отойти во мрак смерти, в сырую могилу как снедь, червь? Земля еси и в землю отыдеши! Да, когда дряхлый, полуживой старик умирает, мы говорим: ну что ж, таков закон; довольно человек пожил, стал всем и даже себе в тягость, пора и умереть. Но бедный, ни в чем неповинный Вася? Но бедная мать? Не скажу где же справедливость, но где же смысл всего этого?

Велико было испытание для моей бедной страстной, гордой матери. Она не плакала; она приняла свое горе, как какую-то всенародную незаслуженную пощечину; она ожесточилась против Бога и в своем горе не находила слез и стала как каменная, замкнувшись в себе. Отец наш, не любивший своих детей со страстностью и мало ими занимавшийся, плакал, как ребенок, у гроба Васи.

Господь мне даровал тоже дар слез, и я всегда горько плакал, при смерти, когда мне было 20 лет, любимой тети (Всеволожской), при смерти сестры, когда мне было 35 лет, и любимого брата Миши, когда мне было 56 лет. Помню, мать мне много лет после смерти Васи как-то сказала по поводу моего умения при смерти близких мне людей, что «при малом горе можно плакать, а при великом становишься как каменная». Я иначе об этом думаю: я думаю, что веры во Христа у матери, когда ей было 42 года, тогда уже не было, а когда сестра моя умерла, и моей матери было уже 62 года, она была совсем как бы ненормально каменная и не верила уже и в бессмертие души. Спрашивала меня: «Где же может быть теперь душа Лизы (сестры)?».

О, великая благодать веры и не веры в какой-то Абсолют (как я его ненавижу!), а вера во Христа и святых, вера, что Небо — не пустое, но наполнено миллионами душ прежде живших людей и что мы с ними как-то и когда-то соединимся в любви! Один ужас — переносить смерть близких и самому умирать без этой веры.

Моя вера не твердая, шаткая. Но Бог всё же мне дал веру и дар умиления. Я люблю страшно жизнь; мне скоро 69 лет и мне хотелось бы еще долгой жизни, при той же свежести умственных сил, которая еще у меня осталась. Я боюсь удара и последующего прозябания в тягость себе и другим в параличе. Но меня пугает неизбежная, как будто, дилемма: или долгая жизнь в полуотупелом состоянии (как наша Надежда Сергеевна Лешина) или скорая смерть еще в тех силах, которые у меня теперь есть. Хотелось смерти в светлой старости, как, например, Клемансо, но главное хотелось тихой, умиленной смерти, смерти христиан в вере, надежде и любви. Хотелось такой смерти, чтобы я рад был оставить эту храмину. А смерть по годам моим кажется уже не за порогом.

Господи! Не оставь меня в этот страшный час. Память смертную я теперь постоянно имею. В эти дни — июль 1931 года — я в большом унынии и от бесцельности моей жизни, и от одиночества, и от холодного бесчувствия моего сердца, и от страха потерять веру. Мне еще хочется счастия женской любви, которой я не имел никогда в жизни. А что бы я дал, чтобы иметь в старости маленького сынка, как А. Бобринский. Еще недавно я почти влюбился в одну мою полуродственницу, и вот она вышла замуж. Я рад ее счастью, но мне грустно, и какая-то безнадежная пелена мрака занавесила тот небольшой остаток жизни, который может быть мне еще суждено прожить. Я желаю долгой и бодрой старости, но я часто вспоминаю стихи Пушкина: «Несчастный друг (старик)! Средь новых поколений докучный гость и лишний, и чужой, он вспомнит нас и дни соединений, закрыв глаза дрожащею рукой!»[215]. И умирать не хочется, и долго жить нехорошо.

Мудрый дядя Алексей, дожившей до 83 лет, мне часто говорил в конце своей жизни; «старик везде лишний» — он только в церкви не лишний. И грешный, и мудрый был дядя. Много я его словечек запомнил.

В смерти для сознания человека есть что-то страшное и ненормальное. Вера учит нас, что последний враг упразднится — смерть. Смерть брата Васи была первая смерть, которую я почувствовал в жизни. Она меня не умилила, я 12-летним мальчиком не плакал — но я был испуган ею, как чем-то страшным. Я помню свои самолюбивые чувства: Миша тоже не плакал, но как-то был должно быть нервно потрясен и об нем мать и доктор очень заботились. Мне было завидно и обидно, что мною не занимаются и что я не плачу. Мне кажется, что в нас, в детях, была уже тогда сильно подорвана вера ложным направлением научно-материалистического воспитания, которое мы получили.

Отец мой велел выбить на мраморном кресте Васи: «Да будет воля Твоя!».

Мать моя недовольна была этою надписью и говорила, смерть Васи не может быть волею Божьею и что Христос, наверное, там так же возмущается этой смертью, как и мы. Кто был прав, отец или мать, думаю, что в разных смыслах оба были правы. Всё загадки, всё загадки.

Как ни углубляешься в вопросы религии, как ни учишься всю жизнь, всё равно «дураком умрешь». Моя любимая молитва последних лет: «Господи, дай мне мудрости!». Апостол Иаков говорит, что если с верою просить у Бога мудрости, он всегда ее подает. Ссылаясь на апостола, я часто Бога прошу старческой мудрости. Даст ли Он ее мне? Мне хочется быть, хотя маленьким, но «Его сосудом». Еще мне хочется, не знаю греховно это или не греховно, женской любви и ребенка! Сумасшествие? Я не дерзаю об этом просить Бога. Ведь это было бы просить чуда. Но Он-то знает мои невысказанные молитвы. Уж очень тяжело одиночество и безнадежность! Господи, не оставляй и помоги!

Смерть Васи составила перелом в жизни моей матери. Она, прежняя любительница оперы и концертов, никогда после, прожив еще почти 25 лет, не бывала ни в театре, ни на концертах.

Живя в Никольском, она каждый день ходила молиться на могилу сына, а по воскресениям слушала у нарочно приоткрытого окна нашей церкви обедню у могилы сына (около самой церкви). Как она молилась, кому она молилась? Христу или безóбразному Богу? Это ее тайна. Удивительно, что она замалчивала свою религию. Но в церковь она никогда не входила. И за всю остальную жизнь причащалась только один раз, года через три-четыре после смерти Васи.

Под конец жизни она была прямо враждебна Церкви и к христианству относилась по Ренану, которого она очень любила. Но на могилах бывала постоянно и подолгу. Натура горячая, любящая, безгранично широкая на милости и доброте в жизни, так любившая лечить, постоянно ходившая в основанную и содержимую ею деревенскую больницу, воспитавшая на свой счет стольких бедных детей, по-церковному она была очень грешна своим даже агрессивным рационализмом и неверием.

Недавно я услышал, что Иоанн Кронштадтский учил, что надо молиться о родных, представляя их не в раю (сентиментальное христианство), но в аде. Но мое сознательное, как и у всех современное религиозное сознание, не может смириться с догматом вечных мучений. Я каждодневно молюсь о своих, но вижу их в каком-то среднем состоянии там. В догмат чистилища я охотно верю. Огнь истребляющий обращается не на погибель индивидуальной думы, но на очищение огнем загробного покаяния всего того дурного, что в душе было при ее жизни. Если бы это было не так, то какая была бы польза в наших молитвах об умерших. В последние годы я часто вижу в моих снах мою бедную мать, но вижу ее в каких-то несимпатичных тонах и мне враждебных: всё в каком-то большом доме и при многих мне несимпатичных гостях. Эти сны мне тягостны, может быть, мой грех, что я не подаю за их упокой просфор и не служу панихиды. Но я верю и уповаю, что мы встретимся когда-нибудь со всеми моими дорогими на том свете — все очищенные, просветленные, в великой любви к Богу-Христу и друг к другу. Боже праведный и многомилостивый! Чтобы это было так!

2 часа ночи

на 9-е июня н. ст. 1931 года

Медон, и одиночество

На душе у меня стало легко после короткой, бессловесной молитвы о своих. Может быть, потому что у меня нет потомства, моя любовь загробная обращается только назад к моим умершим. Наша мать всегда молилась страстно о нас, своих детях. Ее любимая молитва о детях была: «добрых и полезных душам ихним у Господа прошу». На могиле своих родителей мои родители никогда почти не ездили и панихиды по ним не служили.

Тогда же

ночью

Наш бедный Вася оставил образок Спасителя, на бронзовой оправе которого было ножичком выскоблено: «Иго Мое есть благо; бремя Мое легко». Образок этот долго был у меня. Увы, я его потерял. Няня наша указывала на эту надпись, как на предчувствие Васи о своей ранней кончине. Также в его бумагах сохранился листок со стихотворением Пушкина, переписанным рукою Васи: «Брожу ли я вдоль улиц шумных», где основная мысль о близкой смерти...

Смерть нашего Васи вызвало общее горячее соболезнование родных и наших знакомых. В Никольское на похоронах съехалось много народа. Слышал, что журналист Градовский («Гамма»), отметил это событие в нашей семье в газетной статье в «Голосе». Я не читал статьи.

* * *

<Париж в 1875 году>

Мы, дети, конечно, скоро стали опять веселы.

Мать решила порвать с Петербургом, и мы осенью переехали в Париж и поселились на avenue Josephine № 69, нынешняя d'Jena (или Kleber?). Я уже говорил о наших парижских учителях.

Прибавлю еще два-три штриха, касающиеся моих отношений к нашему воспитателю доктору Дуброво. Помню мое столкновение с матерью еще летом в Никольском вскоре после кончины брата. В каком-то разногласии с мамá я сказал, что Илларион Иванович (так звали Дуброво) для меня — не авторитет. Помню, с каким ожесточением мать на меня за эти слова напала. Это было в присутствии нашего петербургского законоучителя, гостившего у нас в деревне, священника К.И. Ветвеницкого[216]. Помню, что он, хотя и не решался противоречить матери, но был, не показывая открыто этого, на моей стороне.

В Париже со мною произошел такой эпизод, который я теперь вспоминаю в таких чертах. Я страстно любил в детстве собак и вообще животных. Мы часто посещали Jardin d'acclimatation[217], который, кстати скажу, тогда был серьезным учреждением, а не балаганом, как теперь. Там дети катались на слоне. Мне, 13-летнему мальчику, тоже захотелось покататься, и я проехался на слоне. Из этого вышла какое-то крайне обидное для меня столкновение с нашим воспитателем: мне припоминается, что он как-то зло высмеивал меня, что такой поступок не соответствует моему большому возрасту. Не ручаюсь за подробности, но у меня остался от этого столкновения какой-то горький осадок на долгие годы.

Помню другой эпизод. Отец наш, генерал свиты, раза два приезжал к нам из Петербурга в Париж. Как-то за обедом Дуброво с ним заспорил о Франции, которую мать и он, как юную республику, тогда просто боготворили. Отец что-то сказал против. Дуброво на очень плохом французском языке, которым он, однако, любил щегольнуть, грубо сказал: «Votre manière de voir moscovite» [У Вас московские манеры]. Отец не выдержал и уже совсем резко его осадил: «Je n'ai ni manière moscovite, ni manière parisienne de voir, j'ai ma manière [У меня манеры не московские, не парижские, а мои собственные]». Дуброво совершенно притих против этого окрика. Мы, дети, в смущении притихли — наше сознание двоилось, но меня поразило, как Дуброво притих.

В других этажах того же дома над нами жила семья военного агента барона Фредерикса (жена — рожденная Арапова)[218] и семья Мещерских, она рожденная Красовская, в первом браке Сипягина[219]. Княгиня [Дария Мещерская] была страшно «черносотенная» (по-теперешнему). Она иначе не говорила, как Хам-Бета[220]. Моя мать и Дуброво восторгались Гамбеттой, который вел в то время борьбу с президентом Мак-Магоном[221]; споры были у них постоянные и в нашей семье только насмехались над направлением Мещерских.

Дочь княгини от первого брака Дина Сипягина (впоследствии Александра Сергеевна Дубасова, жена известного адмирала) была тогда сравнительно со своей семьею левого направления[222]. Она очень сдружилась с моей сестрой и матерью и они вместе ездили на лекции в Collège de France[223]. Она была высокая, видная, живая, умная девица. Она смеялась над правизной своей матери, над ее наставлением, что все барышни должны заботиться о том, чтоб «plaire aux hommes» [быть приятными мужчинами].

Помню, что из России на побывку приезжал в Париж огромного роста, толстый, некрасивый, медведеобразный увалень молодой человек, ее брат Митя Сипягин (в последствии министр внутренних дел)[224]. Помню, как у нас в семье и сама сестра смеялись над Митей, тоже весьма правого направления. Мы признавали его глупым. Постоянными друзьями нашего дома была русская ученая интеллигенция. Преподаватели наши: физики Н.Г. Егоров (впоследствии известный профессор и директор «Палаты мер и весов» в Петербурге), словесник довольно глупый профессор Киевского университета, Иннокентий Михайлович Богданов (его у нас звали «балдой»), профессор Успенский (впоследствии известный историк Византии), мы его тоже считали неумным; скромный и всегда красневший от застенчивости рыжий доктор Строганов (из Одессы, отец нынешнего мнимого графа Строганова)[225], преподаватели французского языка Mr и M-me Tronchet, скучнейший тип учителя, Mr и M-me Berthe — совсем скромные, но милые «буржуа» (он служил кем-то на фортепианной фабрике Плейеля). Это была наша интеллигентская, демократическая компания. Наша семья стала резко на путь демократизации, продолжавшейся в течение десяти лет до 1885 года, когда мы кончили с братом в Москве университет.

Но посещали изредка наш дом и представители нашего прежнего светского круга. Таковыми были наш троюродный брат кн. Григорий Кантакузен (советник посольства, женатый впоследствии на рано умершей очень милой, по словам матери, графине Шуваловой, матери жены члена Государственной думы Балашева). Мы в детстве его очень любили, и так как Grégoire нас постоянно таскал на плечах, мы его прозвали «лошадкой». Это был, по-моему, довольно пошленький тип чванливого (он писался на карточке «Prince Ange-Comnène-Paleologue-Vabois Cantacuzène») дипломата. В нашей демократической оппозиции он нами высмеивался. Он был какой-то редстокист[226] и постоянно говорил: «depuis que j'ai la foi» [с тех пор, как я верю], над чем мать наша надсмехалась.

Другим посетителем был всеми нами очень любимый за остроумие и веселость Attaché d'ambassade [атташе при (российском) посольстве] дядя Ваня Всеволожский (впоследствии известный директор Императорских театров в лучшую их эпоху). Раза два бывал у нас, я помню, маленький сухенький старичок, известный граф Н.Н. Муравьев-Амурский[227], бывший, я думаю, тогда уже в оппозиции и может быть потому ценимый моею матерью.

Довольно часто посещала наш дом очень добрая милая и важная парижская русская дама кн. Ольга Егоровна Трубецкая; муж ее «знаменитый» Джанни никогда у нас не бывал[228]. Раз или два нас, детей, возили играть в их пышный дом на rue d'Argenson, где был хорошенький кудрявенький мальчик, которого мы почему-то тогда уже между собою называли по отчеству «Юрий Иванович» и его сестра Ольга (ныне графиня Бобринская)[229]. Там нам мальчикам показалось скучно (дети Трубецкие были моложе нас) и натянуто. Вспоминается мне еще какой-то очень дальний родственник старичок князь Горчаков (кажется, сын Крымского главнокомандующего[230]). Вот и все, кого я помню.

В то время гремел в Париже салон знаменитой Lison Трубецкой[231]. Это имя я тогда постоянно слышал от матери. Теперь ретроспективно почти через 60 лет (!) рассуждая о той эпохе жизни нашей семьи, я себя спрашиваю, почему мать наша, которая обладала всеми данными блестящей светской женщины и во всем цвете своей красоты, почему она знакомилась только с французами Берт, Тронше и не пожелала познакомиться через салон княгини Lison с самой головкою и цветом тогдашних французских республиканских деятелей, самим (в то время «божеством») Гамбеттою и другими ему подобными?

Объясняю я себе это с одной стороны ее сердечною раною потери старшего сына, после которой она как бы решила не посещать ни театров, ни у увеселений, но главным образом тем крутым поворотом к левой демократизации, который в ней произошел под влиянием авторитета нашего воспитателя. Демократическое западничество моей матери доходило до карикатурной крайности, как и ненависть ее к Петербургу и даже какое-то презрение к русскому, которое, я помню, меня, тогда 13-летнего мальчика, глубоко обижало.

Посещал еще нас двоюродный дядюшка давно уже обжившийся и почти одичавший в Париже Дмитрий Александрович Олсуфьев[232]. Это был странный тип глубоко-православного русака-консерватора, застенчивого, неразговорчивого, полжизни прожившего на парижских бульварах с какой-то хозяйкой-француженкой. Он был богатый человек и одаривал всех своих родственников детей великолепными золотыми часами. К часам он имел страсть. Мы все трое детей получили от него по золотым часам, которые после носили всю жизнь.

Если при тогдашнем полукрепостном барском строе жизни, при нашей семье в России прислуживало человек десять прислуги, то в Париже всю нашу семью из шести человек обслуживали две женщины, отличная кухарка (cuisine bourgeoise [бюргерская кухня]) старая Annette и ее хорошенькая брюнетка дочка Мария. Они обе остались на долгие годы друзьями нашей семьи и были в переписке с моей матерью и сестрою. За границею русские баре жили гораздо скромнее, и потому им казалось, что жизнь за границей много дешевле русской жизни.

Скажу два слова о Париже полвека тому назад. Центр Парижа почти не изменился с того времени. Но Пасси, где мы жили, еще весь был в пустырях. Во второй зимний сезон нашего пребывания в Париже (76–77 гг.) мы с семьею наших двоюродных братьев Всеволожских занимали большой дом особняк с огромным садом на Place d'Eylau (ныне Place Victor Hugo), принадлежавший какой-то французской баронессе. Кругом дома были всё еще незастроенные участки, и Пасси имело вид Медона или Кламара. По улицам двигались медленно одноконные каретки или коляски фиакров и омнибусы, запряженные толстыми великолепными белыми першеронами, подымавшиеся в гору с привязанной впереди третьей лошадью. Мы мальчики любили ездить наверху, на «империале». Конечно, и подземных дорог никаких не было. Центральных отоплений тоже не было; в квартирах зимою было холодно, и мы грелись у каминов, топимых большими кусками угля.

Зато были великолепные выезды у богатых людей, которыми можно было любоваться на Champs Elysees [Елисейские поля]. Париж еще сохранял некоторый след войны с Коммуной 70 и 71 годов, Булонский лес был почти весь вырублен. Мощение было каменными кубиками почти на всех улицах. Освещение — газовое.

Второй сезон в Париже [зимой 1876–1877 гг.] мы проводили с семьей сестры моей матери Елены Михайловны Всеволожской, у которой было двое детей, Соня и Миша, 18-ти и 16-ти лет, с которыми мы на всю жизнь сдружились как с самыми близкими родственниками, почти членами нашей семьи. С ними вместе мы и учились в Париже. При них был гувернер Mr. Bachelet и старая гувернантка Мария Адамовна Новак, дочь домашнего врача семьи Обольяниновых.

Я уже упоминал в начале моей хроники, что между сестрами, т. е. нашими матерями, в Париже происходили частые размолвки в политическом их направлении.

Тетя Леля Всеволожская держалась старых традиций и читала «Figaro», моя мать уже отдавалась республиканизму и демократизму, и читала «L'Homme libre» Луи Блана.

Мы, мальчики, подпали под влияние Миши Всеволожского, который воспитывался в обычных стародворянских традициях аристократического круга, и тогда еще бессознательно, но это-то мне и нравилось в нем. Из-за этого опять происходили столкновения с доктором Дуброво.

Нашими общими преподавателями были: по географии какой-то элегантный, блестящий профессор Mr. Melouzet, по математике француз Невгловский, по французскому языку Mr. Tronchet, по русскому приехавший с нами из России Иван Васильевич Зеленцев. Катехизис нам с братом преподавал очень строго и без всяких комментариев наш воспитатель Дуброво. По воскресениям мы с братом ходили в русскую церковь на rue Daru[233].

В эту зиму мы сблизились в Париже с двумя русскими семьями: с Корсаковыми (мать — рожденная Бороздина), нашими соседями по Дмитровскому уезду, с которыми мы оставались друзьями на всю жизнь, и еще с семьею всеми нами обожаемой Елены Сергеевны Рахмановой, рожденной Волконской, дочерью декабриста, о которой я говорил в отдельном печатном моем воспоминании о Тургеневе. Сын Елены Сергеевны был наш сверстник, Миша Кочубей, от второго брака Елены Сергеевны.

Миша Всеволожский, как воспитанник французского гувернера, прекрасно говорил по-французски. Мы с братом, напротив, очень слабы были во французском языке. В особенности — брат мой, вообще малоспособный к языкам, и во всю жизнь свою плохо знавший французский язык.

<Русско-турецкая война>

По летам пять месяцев мы всегда проводили в нашей Подмосковии. Летом 1876 года уже была война Сербии с Турцией и началось общее славянское движение во всей России. Увлечение было огромное, и всё лето мы распевали: «На прей застава слава» и «Гдедошув мой». Воспитатель наш доктор Дуброво, как хирург, уезжал на войну в Сербию. Имена Киреева[234] и добровольцев гремели по всей России.

По окончании зимы [в 1877 г.] в семье у нас начались разговоры, куда переезжать для окончания нашего обучения, и решено было переехать в Москву, что и нам, детям, очень понравилось.

Во время нашего пребывания за границею наша петербургская квартира сдавалась, и когда мы весной проездом остановились в Петербурге недели на две до отъезда в деревню, то мы, дети, поселились в новом тогда доме военного министра на Садовой, против Инженерного замка, в семье Д.А. Милютина. Семья Милютиных уже тогда была нашими близкими друзьями. Были там две молоденькие барышни-подросточки, двоюродные сестры дочерей Милютиных: Инночка Мордвинова и Липочка Милютина, дочь известного Николая Алексеевича Милютина, брата военного министра и деятеля крестьянской реформы. В семье Милютиных я пережил мою первую маленькую влюбленность в красотку Липочку, довольно глупенькую девочку.

Наша война с Турцией уже началась. У всех (кроме отца нашего) был большой славянофильский подъем (и патриотический). Я уже тогда на 15-м году моей жизни увлекался политикой и был горячий чтец русских газет. Война сильно подогрела нашу старую дружбу с мальчиками Гейденами, сыновьями тогдашнего начальника Главного штаба и ближайшего сотрудника Милютина, генерал-адъютанта графа Федора Логиновича Гейдена. Второй сын их Александр особенно сблизился со мною по интересу к войне, и у нас установилась с ним по военным делам оживленная переписка.

При сем случае расскажу курьезный факт, свидетельствующей о патриархальной простоте в делах того времени. Граф Федор Логинович был благороднейший и прекраснейший старик, и весьма простодушный и прямой. Его сын Александр, которому тогда было 16–18 лет, был очень серьезный мальчик, всем интересовавшийся и прекрасно учившийся. Он был другом своего отца и посвящен отцом во все военные дела. Я через сына узнавал многое. Известно, что величайший военный секрет — место перехода армии через большую реку. Я этот секрет знал уже месяца за два до события, что переход будет в Систове. Когда я в деревне прочел в газетах, что переход совершился в Зимнице, я безуспешно искал маленькое местечко Зимницу на карте, где ее не было, я уже разочаровался в информации, полученной мною от Александра, когда, наконец, не обнаружил, что Зимница — это местечко на левом берегу Дуная, лежащее против Систова на правом берегу.

Лето в Никольском в нашей семье прошло в военно-патриотическом возбуждении. Турецкая война 1877 года была последнею войною в стиле старых войн. Первоначально мобилизовано было тысяч 300 войска. Война совсем не затронула общей жизни в России. И верхний слой и простой народ продолжали жить по-прежнему. Прежние войны были почти военными прогулками, сравнительно с Великою войною. В Никольском моя мать открыла на свой счет маленький госпиталь человек на 12–15. Были среди них и три юнкера: Левашев, хохол Довбня и третий с польской фамилией, которую забыл, мало симпатичный, хитрый тип.

Наша сестра была страстная любительница устраивать в деревне домашние спектакли для соседей и народа. И в это лето с юнкерами и местными барышнями увлекались постановкою спектакля и всевозможными прогулками пешком и в экипажах с хоровым пением солдатских песен («Было дело под Полтавой» и другими).

Отец мой не был взят в действующую армию. Дядя Саша был на войне адъютантом при Цесаревиче. Дядя Алексей попал в Румынию, потом каким-то помощником главного интенданта, предварительно запросив телеграммой одобрение своего бывшего шефа, при котором он был долгое время адъютантом главнокомандующего великого князя Николая Николаевича Старшего. «А то вдруг он меня мог бы осрамить при всех: “Олсуфьев, а ты в интендантские крысы записался!”». Так после дядя Алексей объяснял свое поступление на интендантскую должность.

Отец мой и его два брата вообще были слабые военные. Может быть, лучше братьев был отец мой, при его чувстве долга и добросовестности. Но он давно уже отстал от строевой службы, а по своим принципам он держался правила дедушки, Василия Дмитриевича, которое он любил повторять: «Ни на что не напрашивайся, ни от чего не отказывайся». Его не позвали на войну, он и не напрашивался, энтузиазма к войне у него в то время не было. Но дяде Алексею, хваставшемуся до конца жизни своею кавалерийскою доблестью, мне теперь кажется, что зазорно было записываться в интендантский тыл. Впрочем, он был назначен в какую-то контрольную комиссию над интендантством, и он всегда хвалился, что его комиссия сберегла казне много миллионов. Но всё же он был в тылу, а не на фронте.

Я очень любил дядю Алексея впоследствии и был очень с ним близок, как с чрезвычайно умным, оригинальным человеком. Но просто он был не храбрый. И это еще ничего, но тогда зачем же щеголять своим «кавалеризмом».

Доктор Дуброво немедленно уехал на войну и добросовестнейшим образом работал на опасных позициях, за что и был награжден «Владимиром с мечами». Помню, как он приехал с войны в полковничьих погонах военного врача и украшенный многими орденами с мечами. Мне было приятно любоваться на него таким. Он писал дельные письма с войны моей матери и изредка нам, мальчикам. Военные наши неудачи скоро вызвали разочарование и недовольство правительством в обществе, и письма Дуброво скоро стали грустными и желчными. Мать ждала их и читала нам с волнением. На письма его к нам мы должны были отвечать, и я очень не любил писать ответные письма, из-за чего у меня с матерью выходили тягостные пререкания, как я уже писал об этом.

<Переезд в Москву>

С/сень 1877 года и наш переезд в Москву. У нас детей было какое-то любовное и патриотическое стремление к Москве. Мы с радостью переехали в Москву. Мне минуло тогда 15 лет, брату 17, сестре Лизе 20.

Нас, детей, ближайшим другом в Москве стал наш преподаватель латинского и греческого языка, милейший, добродушнейший, жизнерадостный чех Карл Матвеевич Вечер. До сей поры у меня в душе разливается какая-то теплота при воспоминании о нем. Он был честный, хороший, простой, милый, обыкновенный человек.

Пятьдесят четыре года прошло с тех пор, как я уже достиг возраста предельного жизни. Через год мне будет 70 лет!

*

Разбираясь теперь в своих спутанных чувствах и отношениях, я должен сказать себе, что я не любил Дуброво, хотя и очень уважал его и боялся, и теперь признаю его во многих отношениях выдающимся человеком и сильным, крупным характером. Но характер у него был тяжелый и это-то в нем было давившее меня, да и многих в нашей семье. Я уже вспоминал по поводу Дуброво слова Аркадия про Базарова в «Отцах и детях». «Базаров дикий, а мы ручные». И Вечер был «ручной», а Дуброво «дикий». У Тургенева сказано про Базарова «хищный», но это слово двусмысленно; правильнее сказать «дикий», то есть чуждый ручным. Вспоминаю по поводу моих отношений к Дуброво я часто еще слова La Rochefoucauld [Ларошфуко]: «Rarement on aime ceux, qu'on estime beaucoup» [Мы редко любим тех, кого очень уважаем].

Наша мать всячески внушала уважение к нашему воспитателю, и вполне заслуженное, за многие его неоспоримые достоинства, но эти постоянные внушения не могли влить в меня непосредственно симпатии к нему. Да и он меня за многое, и может быть, вполне заслуженное мною, не любил. Столкновения у меня с ним бывали частые и некоторые очень для меня оскорбительные. Он имел слишком большой интеллектуальный авторитет, я подчеркиваю это слово интеллектуальный, в глазах моей матери и это прямо давило меня. Я помню, как я однажды сказал моей матери: «Порознь я вас обоих люблю; а вместе я вас не люблю».

У Толстого есть небольшой отрывок в три-четыре страницы «Записки матери», где, по-моему, описывается наша семья и наши внутренние семейные отношения. Я с волнением впоследствии читал эти страницы: тонко, художественно там многое мне разъяснено. Наша семья была в духовном плену у Дуброво и моей матери, а еще Тютчев сказал, что из всех тягчайший плен духовный. Я считаю, духовно тяжел был для семьи Толстых и Лев Николаевич. Я уже упоминал, что роман Daudet «Les Rois en exil» напоминал мне отношениями воспитателя к сыну королевы Фредерики отношения нашего воспитателя к нам. Что-то фанатично сектантское, а поэтому и давящее было и в Толстом, и в воспитателе молодого короля, и в нашем воспитателе Дуброво.

Тяжел в нежном, молодом возрасте слишком сильный моральный интеллектуальный гнет. От этого в молодежи маятник жизни часто по реакции устремляется в противоположную сторону, и получается разрыв со своим воспитанием. Сколько тому примеров! Сын сектанта славянофила Федора Дмитриевича Самарина Дмитрий бежал из семьи. Сын моего двоюродного брата Юрия Олсуфьева Миша тоже порвал с семьею и бежал. Кто правь, кто неправ — воспитатель или дети, но факт остается фактом, и родителям и воспитателям надо об этом подумать и не возлагать «бремена неудобоносимые» на своих воспитанников. И мое воспитание сильно отразилось в обратном направлении на моей жизни. При всем том я весьма ценю и благодарен за те хорошие семена, которые я получил при моем воспитании; но вышло из них не то, чего желали мои воспитатели. Хотя, без сомнения, что многое, что есть во мне хорошего, и даже, может быть, самое лучшее, дано моими воспитателями.

Мне однажды в раздражении сказал мой воспитатель, что моя гнилая почва не воспринимает его семян. Я был тогда глубоко оскорблен. Но гнилая или не гнилая, но просто всякая почва играет громадную роль в воспитании и с нею, как и в агрономии, нельзя не считаться и нельзя, не взирая на почву, сеять повсюду одни и те же семена. Надо считаться с наследственностью, с сословною средою, с расою. Александр I имел воспитателем революционера Лагарпа, а кончил он царствование Аракчеевым и M-me Крюднер. Надо индивидуализировать воспитание, а не всех по одному трафарету. И большевики прорвутся со своим комсомольством и политграмотою. Гони природу в дверь, она влетит в окно.

14/27 августа 1931 года

Медон

Был в редакции «Возрождения»: там не приняли моей статьи о завтраке у великого князя Николая Михайловича. Меня это при моем полном безденежье огорчило, но не удивила трусливая редакция, боящаяся правых выходок. Потом был у всенощной (завтра Успение) на rue Pestel у «евлогиан»[235].

Продолжаю свою повесть о прошлом. Москва того времени была еще большою деревнею. Кроме центральных, торговых улиц (Тверская, Кузнецкий Мост, Мясницкая), она вся еще состояла из деревянных (по большей части) одноэтажных особнячков с садиками. Особнячки были и с мезонинами, наконец, были и большие барские двухэтажные особняки с большими садами. Номера на особняках были, но их никто не признавал, а все дома назывались по фамилиям владельцев, дом Голицыных, дом Лопатиных, дом Лебедевых.

Вот об этом последнем домике и об его владельцах я и хочу сказать несколько слов. На Арбате, в Кривоколенном переулке «у Николы на курьих ножках» в маленьком таком же домике чуть ли не с 1812 года проживала моя тетка, бабушка, старушка вдова Екатерина Дмитриевна Муханова, рожденная Олсуфьева, родная сестра нашего дедушки[236]. В московском дворянском кругу она была известна своею печальною судьбою — муж ее, молодой офицер [Ипат Калиныч] Муханов был убит в Отечественную войну казаками, принявшими его за француза, так как Муханов, объезжая аванпосты, говорил с товарищем [Окуневым] по-французски. Екатерина Дмитриевна с тех пор не выходила замуж и прожила до глубокой старости тихою, богомольною жизнею одинокой вдовы. Домик ее в Кривоколенном переулке и весь быт этого домика настолько сохранил в себе всю старину нетронутой, что он описан был моим дядею Алексеем Васильчиковым как московская достопримечательность.

Рядом с домиком Мухановой находился другой подобный же маленький домик доктора Лебедева. Там тоже жила вдова Евфросиния Андреевна, такая же старомосковская добрая, богомольная старушка, но другого круга, московского староинтеллигентного круга, имевшего мало общего с новой интеллигенцией. В Москве тогда соседи знали друг друга. И вот мой младший дядя Олсуфьев Александр, будучи студентом, в Москве в начале 60-х годов сдружился со студентом соседом Иваном Николаевичем Лебедевым, сыном старушки Евфросинии Андреевны. Ваничка Лебедев на долгие годы вошел в семью Олсуфьевых и оставался ее другом и почти домочадцем. Студенты в барских семьях были тогда вечными друзьями, и почти в каждой аристократической московской семье 50-х годов был свой студент из другого круга, интеллигентного. Такой студент описан и в «Четверти века назад» у [Болеслава] Маркевича.

У Ванички Лебедева был брат Дмитрий Николаевич, впоследствии профессор механики в Московском техническом училище, тоже товарищ моего дяди. Вот этот домик Лебедевых и был тем гнездышком, через которое наша семья, переехав в Москву, познакомилась с профессором Усовым, а через него и с кругом московских профессоров. Мы очень полюбили семью Лебедевых, а в особенности — Дмитрия Николаевича, которого, не смотря на его печальную слабость, в нашем доме любили, даже вся наша старая прислуга. Это был добрый, мягкий, умный, талантливый человек, большой комик и юморист. Он был старомосковский самородок и оригинал, и умел нас всех страшно смешить своими выходками.

Я уже о нем писал, что он в 1874 году с нами путешествовал по Швейцарии. У него была несчастная слабость, от которой он скоро и сошел в могилу — период запойного пьянства, которое, однако, у нас в семье переносили с большою терпимостью, когда он живал у нас по летам в Никольском. Он мало подходил к общей профессорской среде, с которой мы после познакомились, но может быть по причине его слабости, остальные профессора относились к нему с некоторым высокомерием, и Лебедев не был у них «в ходу», так как он был у нас в семье, и в особенности у нас детей «в ходу». Я его очень любил и он меня любил. Домик у Лебедевых был грязненький с каким-то особым кислым запахом. Обстановка в доме была самая скромная, но зато уютный дворик и старые тенистые дерева за ним были очень симпатичны. На дворе жил старый пес по прозвищу Бакланов. Единственный слуга у них был какой-то дворовый человек, грязный и кривой Андрюшка. И пес Бакланов, и Андрюшка были предметами неистощимых юмористических рассказов Дмитрия Николаевича, который заразил и нас какой-то любовью и к этим двум существам.

Старые москвичи любили всё характерное, бытовое, этническое и любили над этим сочувственно посмеяться. У Лебедевых я иногда видал другого их соседа по переулку старого профессора геологии Щуровского (в свое время знаменитость Московского университета)[237]. Этот уже совсем был антика из музея, когда я его знал. Худощавый, небольшой, сгорбленный старичок, с толстою, выпяченною нижнею губою. Он был чуть ли не тайный советник.

С новыми профессорами Лебедев не знакомился. Вообще Лебедевы были старомодные русские люди; старушка, да и сыновья ее были прилежные к приходскому храму, политикой не волновались, читали не «Русские ведомости», а «Современные известия» консерватора Гилярова-Платонова, и жили тихою жизнью московского переулка, и тем и довольствовались. Андрюшка приносил каждое утро газету, величал ее «Современные известия» с ударением на втором слоге вместо третьего. Сначала Дмитрий Николаевич был в страшной моде у моей матери и в нашем доме, но потом он как-то затушевался другими профессорами. Но у меня до сих пор осталась к нему память самая теплая, а к другим профессорам — весьма равнодушная. Уж очень в моих отроческих годах мы были с ним товарищески-дружны.

Переехав в сентябре 1877 года в Москву, мы наняли большую квартиру в крыле большего барского дома вдовы княгини Елизаветы Александровны Голицыной, рожденной Чертковой, на Пречистенке против Пожарного депо. Это депо занимало нас, мальчиков, весьма. Помню эти неожиданные звонки в депо ночью, суматоху во дворе депо и шумный с грохотом по московской булыжной мостовой выезд на прекрасных пегих битюгах щегольской пожарной части. Мы бежали к окнам смотреть на эти выезды.

* * *

Мать наша долго раздумывала, в какую гимназию нас отдать и остановилась на Поливановской. Мы надеялись поступить весной прямо в 7-ой класс, но потом по подготовке нашей оказалось, что мы можем поступить только в шестой.

Турецкая война продолжалась, но уже всем она наскучила, и все были унылы и раздражены на правительство за неумелое ведение войны и за плевненские неудачи. Наконец, первые радостные вести: сначала пал Карс, а потом 23 ноября — и злосчастная Плевна. Все радостно вздохнули. Победа обозначалась определенно и вторая половина войны за Балканами, окончательное добивание турок уже мало нас интересовало.

Гимназия наша была избрана так. В Москве жила дальняя родственница моей матери вдова графиня Мария Алексеевна Соллогуб, рожденная Скуратова. У нее был единственный сын Алексей Николаевич Соллогуб, молодой человек, окончивший Поливановскую гимназию чуть ли не первым из выпуска. Вот они-то и порекомендовали эту гимназию. Соллогубы устроили нам знакомство с нашими будущими товарищами и мы с братом поехали к ним вечером и увидели там первых для нас поливановцев, семиклассников Виктора Калачева, Алексея Хвостова (впоследствии губернатора, на которого в нашу первую революцию было сделано покушение с поранением его взорвавшеюся бомбою)[238] и Эраста Гиацинтова[239]. Все мне не особенно понравились.

Мы начали усердно готовиться к гимназии и, как всегда, у нас даже были самые лучшие преподаватели. По древним языкам наш друг К.М. Вечер; по русскому языку молодой, застенчивый, немного смешной Шенрок, будущий знаток и историк Гоголя[240]; по закону Божию чудесный преподаватель истории церкви протоиерей церкви на Басманной Петр Алексеевич Смирнов, впоследствии член Синода и настоятель Исаакиевского собора[241]; по истории Михайловский; по математике Н.А. Шапошников[242]; по французскому языку высокий, шумный француз, забыл фамилию, преподаватель коммерческой академии на Остоженке. Все это были первоклассные преподаватели: плата была от 5 до 8 рублей за урок, по теперешним французским ценам от 40 до 64 франков за час! А беженцы в Париже теперь получают 6-10 франков за час.

Кроме нашего милого Вечера больше всего у меня остался в памяти [протоиерей] П.А. Смирнов. Представьте себе высокую, необыкновенно толстую тушу с жирным, румяным лицом, обрамленном большою черною бородою, с черными, заплывшими в жиру лица, небольшими живыми умными глазками, с хитрецой. Совершенно русское лицо и фигура боярина XV столетия. Он был удивительно умный человек, но большой политик в жизни и очень честолюбив в смысле карьеры и отличий. Учебник его по истории Церкви и печатные его проповеди блещут и прекрасным русским языком и прекрасными мыслями. Через 22 года в Петербурге я возобновил с ним знакомство по иному поводу.

Но спешить надо, спешить, а то не кончить мне воспоминания, которые я не знаю, для кого я и пишу, а больше для самого себя. [Протоиерей] Смирнов так и стоит у меня перед глазами, как что-то русское, коренное, крепкое. Он мне и тогда очень нравился.

Наш воспитатель доктор Дуброво был тогда на войне и приехал к нам в Москву, когда уже мы обосновались в ней.

Из родственников наших, с которыми мы, дети, завязали отношения, кроме Соллогуба, были девичье-польские Олсуфьевы.

Скажу и об этой семье для полности семейной хроники. Нет! Прибавлю еще несколько слов о [протоиерее] Смирнове. Он посмеивался над моей матерью, говоря, что ее религиозность — в сентиментальном умилении перед природою, как, дескать, хорошо птички поют, травка цветет, небо голубое и т. п. Но это не так. Сентиментальности в моей матери не было. В ней много было восторженного и превыспренного. В своем месте об этом еще скажу, если буду продолжать свои воспоминания! Помню, как он мне жаловался на свою старость и старческое равнодушие (апатию). «Прежде, бывало, перед Пасхою или Новым годом только и думаешь, выйдет награда или нет. А теперь мне всё равно». Странно, что он видел в этом упадок своего духа, а не его рост, как можно было бы подумать. Он жаловался, как в Москве на Басманной его тяготил благовест, призывающий его к служению ранней обедни. Видимо, он был ленив. Никто из сыновей его не сделался священником, и это почти общее правило для столичных священников моего времени (о. Терновского, Иващева): сыновья их избирали мирскую карьеру.

*

Ночь с 30 на 31 августа 1931 года

Медон

Теперь об олсуфьевском доме на Девичьем поле и о семье, его населявшей в конце 70-х годов. Это был старый дом нашего прапрадеда обер-камергера и Андреевского Кавалера Екатерининского времени князя Александра Михайловича Голицына, дочь которого Дарья Александровна была женою моего прадеда Дмитрия Адамовича.

Это был не очень большой, но замечательный дом по всей обстановке, сохранившейся почти без изменения со времен Голицыных. Около дома огромный в несколько десятин сад, с беседками, с великолепными оранжереями. Сад олсуфьевский примыкал бок о бок к саду дома Толстых в Хамовниках, и Льва Николаевича я в первый раз увидел в этом доме на детском балу у Василия Александровича Олсуфьева, который приходился двоюродным братом моему отцу.

Василий Александрович в свое время был очень богатый человек, у него был знаменитый в свое время хрустальный завод в Рославльском уезде Смоленской губернии. Василий Александрович был женат три раза и имел 5 дочерей и 6 сыновей от трех жен: Ребиндер, княжны Ливен и Есиповой. В Москве мы, дети, уже застали его женатым на Есиповой. При этом последнем браке и произошло его разорение и дом этот был продан купчихе Морозовой, которая и выстроила на его месте великолепную больницу. Память прежнего владельца осталась только в названии Олсуфьевский переулок.

Василий Александрович считался в нашей семье весьма ограниченным человеком. Он был старый тип тщеславного, важного московского барина. Любил покушать, гостей угостить, и вообще был сибаритом. Как-то один из его поваров перешел к нам на службу в Москве. Мать наша ему заказала приготовить окорок, как он готовил у Василия Александровича. «У них готовился окорок, смотря по эпохе, — отвечал повар, — и в шампанском, и в пиве, а в последнее время кипятился просто в воде».

У Василия Александровича в 77 году были очень красивые пять старших дочерей, все голубоглазые блондинки. Помню мы, мальчиками, весною часто гуляли в их чудном саду, наполненном цветущей сиренью, и мне вспоминаются эти красивые девушки, их подруги, барышни Шавелины, и цветы сирени. От первого брака у него были 4 дочери и три сына: Алеша (очень близкий ко мне и моему брату), Адам и не совсем нормальный Саша. От второго брака с Ливен у него был сын Митя, убитый на Великой войне, и прелестная девочка Катя, в которую, как мне на днях рассказывали Илья и Лев Толстые (сыновья Льва Николаевича), оба они были влюблены мальчиками. Катя умерла 13-ти лет. Лев Николаевич со своими был на ее похоронах.

Последняя жена Василия Александровича Александра Григорьевна, рожденная Есипова, была почти ровесница со своими старшими падчерицами молодая, хорошенькая, очень умная дама, весьма светская и честолюбивая, и очень культурная. В их доме бывали и братья Рубинштейны и известный московский художник В.Д. Поленов и другие. У Александры Григорьевны были постоянные столкновения со своими падчерицами, и в этих историях сестра моя и моя мать принимали большое участие, будучи всегда на стороне дочерей. По смерти Василия Александровича вдова его скоро вышла замуж за милейшего кн. Сергея Владимировича Святополк-Четвертинского[243]. Она умерла молодою, оставив троих сыновей: Гришу (энтомолога), Киру, убитого в первом же бою своего полка на Великой войне, и Мишу. Эти Олсуфьевы, т. е. женское потомство Василия Александровича, остались тоже на всю жизнь близкими друзьями нашей семьи.

Москва и гимназия оказали большое влияние на развитие нас, детей. Влияние это было во многом противоположное направлению идей моей матери.

Выскажу несколько общих мыслей о старой Москве, не нынешней. Москву исстари называли сердцем России, в противопоставление Петербургу, который следует называть мозгом России. Петербург и по названию мужеского рода, Москва — женского. Петербург представляет собою мужской элемент русской нации; Москва — ее женский элемент. Петербург — рассудок; Москва — чувство. Петербург — деятельность, Москва — умозрение, Петербург — практика русского государственного управления; Москва — теория и критика. Петербургское общество всегда было под давлением огромного механизма двора и его окружения, военного и гражданского управления в Петербурге все или придворные, или военные или чиновники. Москва со времен Петра освободилась от этого давления государственности и всегда была в оппозиции. «Порфироносная вдова» склонилась перед «юною царицей», но затаила в себе некоторое завистливое недоброжелательство. Император Николай Павлович говорил про Москву «моя добрая Москва». Москва добрее Петербурга; Петербург деловитее, умнее Москвы; Пушкин называет Москву надменною, и действительно она кичливее, спесивее Петербурга. В Петербурге снобизм, то есть, преклонение перед успехом во всех областях жизни; в Москве — спесь, оставшаяся от старомосковской боярско-византийской спеси. Петербург суетлив; Москва степенная. Пушкин писал, что Петербург «передняя», то есть лакейство; Москва «девичья», т. е. пересуд, сплетни; а деревня наша — кабинет. Порядочный человек по необходимости проходит через переднюю; изредка заглядывает в девичью, а сидит у себя в кабинете, то есть в деревне. Лучшие свои вещи Пушкин, Толстой и даже Тургенев писали в деревне. Ибо «служение музе не терпит суеты». В Петербурге все или военные, или чиновники, все честолюбцы, карьеристы. В Москве жили просто дворяне, на покое. Но это те же самые люди, но только в разном положении. Ю.Ф. Самарин говорил, что в Петербурге дворянин — в мундире, а в Москве тот же дворянин — но в халате. И Пьер Безухов чувствовал себя в Москве, как в старом, покойном халате. В старой, русско-дворянской семье сын поспособнее отправляется искать счастия в Петербург; сын попроще оставался в Москве, и в деревне. Петербург работает; Москва наблюдает, критикует, брюзжит. Петербург — деятельность, он Марфа, Москва — созерцательность, она Мария. Это не противоречит тому, что Петербург — мозги, а Москва — сердце. Потому что «les grandes pensees maissent du coeur» [великие мысли рождаются в сердце], — как сказал Паскаль. А Гете сказал, что идея расширяет, а деятельность суживает. Москва шире Петербурга и вещественна по своей раскидости. Она — большою деревнею и по быту; в ней всякий жил, как хотел; а в Петербурге все жили в установленных рамках. Петербург физически подбодряет, а нравственно притупляет, говорит Толстой в «Воскресении». Мне всегда казалось, что тишина и степенность старой Москвы благоприятны для юности, в годы воспитания, и в старости для заканчивания жизни. А Петербург благодатнее для средней, деятельной полосы жизни.

Я остаюсь благодарным судьбе, что самый восприимчивый возраст жизни от 15 до 24 лет провел безвыездно в Москве и в нашей подмосковной. Там я напитался и русским духом. Моей родиной и физической и духовной на всю жизнь для меня оставались природа, климат, воздух и люди нашего милого Дмитровского уезда, где я желал бы, чтобы судил мне Бог и сложить свои кости: там схоронены мои дед и бабушка, родители, братья и сестра.

С переездом нашим в Москву, когда мне было 15 лет, я начал увлекаться всем русским, народным, традиционным, в противовес западничеству моей матери. Славянофильский уклон мой к православию, народничеству, монархии, даже к старому, родному, широкому барству сказался уже тогда. Весьма возможно, что во мне сказался крепко сидящий атавизм, и я не мог мириться с тем отрывом от традиционности, который настойчиво проводила в нашем воспитании наша мать, и я начал «закидываться» и «брыкаться».

Я рано стал реакционером в семье и стал бороться с западничеством, демократизмом, позитивизмом, либерализмом, вообще тогдашним узко-партийным интеллигентством моей матери и нашего воспитателя. Вот это-то он и назвал в минуту раздражения столь тогда обидевшим меня словом, что я — «гнилая почва». Наше воспитание было во многом надломленное, революционное и это оставило след на всю жизнь мою. Мои товарищи надо мной смеялись, Толстой и другие, что вся моя тогдашняя жизнь (уже взрослая) сложилась по линии реакции и борьбе с моей матерью. Эта реакция была подобна внутри-семейной борьбе гр. Софии Андреевны и ее сыновей с тем крутым поворотом, который произвел Лев Николаевич в своей семье. Эта борьба мне так близка и понятна.

*

Через год я — 70-летний старик. Я уже давно перестал быть славянофилом и стал западником, но в зависимости я люблю всё просвещенно-консервативное, религиозность, традиционность, культурный либерализм, идеализм, антинационализм — в человеческую христианскую солидарность. Тут — многое и из того, что дало мне мое воспитание. Глубоко благодарен я матери и моим воспитателям за прививку нам, детям, хорошего демократизма, т. е. неуравнения всех, но чувство любви к меньшей братии и чувство ответственности перед нею; за честность и строгое отношение к себе, которые старался нам привить наш суровый демократ-воспитатель доктор Дуброво. Вот только с позитивизмом и иррелигиозностью я никогда не мог примириться. Наш русский интеллигентский позитивизм остался для меня самою жалкою, самою недостаточною из всех философий, или вернее, я смотрю на позитивизм, как на отрицание всякой философии. Достоевский говорит, обращаясь к русскому интеллигенту: «ну не верь, но хоть подумай» (о предметах веры). А позитивизм просто исключает из предметов мышление то, что есть самого главного в жизни человеческой.

Девятая тетрадь

Из дневника (III)

Начал 2-го июля 1937,

на даче в Фаброне около Ниццы

Шестьдесят лет назад весною 1877 года Россия объявила под давлением общественного мнения войну Турции для освобождения балканских славян. Мне было тогда 14 с половиною лет.

Сейчас мне 75-й год жизни. Сегодня 30-го июля 1937 года, ровно две недели, что я из душной, жаркой Ниццы перебрался на самую окраину города, в живописное и сравнительно прохладное ущелье, на высоту примерно 150 метров над морем и поселился на прелестной маленькой дачке Сергея Петровича и Мари Романовны Черемисиновых[244]. Она полька; он русский, бывший лицеист, принявший польское подданство и католическую веру. У них на даче два домика. В нижнем живут владельцы; в верхнем — я и бывший полковник царской армии Николай Петрович Радушкевич, родом из совершенно обрусевших поляков.

За всё свое почти 18-летнее беженство (я оставил родную семью в январе 1920 года в Новороссийске) я жил в деревне каких-нибудь два года (у кузины Маши Васильчиковой в Австрии), а всё остальное время проводил в городах. Здесь на даче я наслаждался деревенской природой, безлюдьем и тишиною. Хочется воспользоваться уединением и спокойствием, чтобы продолжить свои воспоминания.

Но останавливаюсь на своих вечных сомнениях. Для кого я, не имеющий потомства, их пишу и стоит ли вообще писать? Конечно, есть самолюбивая мысль, что кто-то и когда-то их прочтет, с добром вспомнит и меня, и с сочувствием к нам, жертвам нашей той смутной эпохи. «Кому это нужно?» — с неискренним убеждением возразила мне одна саратовская умная дама, когда я убеждал ее описать саратовское общество конца прошлого столетия, где мы с нею вращались. Эти слова так и стоят у меня в ушах. Да, перед пугающей и непостижимою для нас вечностью всё прах и тлен! Люди это мошки, живущие один-два дня, и потом исчезающие в беспредельность, рассуждал Тургенев.

Я всё питаю надежду прожить еще три, пять, а то все десять лет. В беженстве старики живут долго.

О смерти с надеждою загробной жизни думаешь каждый день. Хочется увидеть, хотя бы с того света будущую Россию и какой вообще выход будет из всей этой нашей скучной страшной эпохи. Словом, цепляешься за земную жизнь и хочется в ней участвовать как-то мне и с того света. А там уповаешь встретить с любовью всех дорогих, близких сердцу. Таково мое религиозное мировоззрение и настроение.

Ведь если всё прах я тлен, то для чего писали евангелисты и святые люди? Для чего монахи-летописцы вели свои хроники? И образ Пимена предносится предо мной. «Недаром стольких лет свидетелем Господь меня поставил и книжному искусству вразумил... Когда-нибудь монах трудолюбивый найдет мой труд, усердный, безымянный! И правдивые сказанья перепишет. Да ведают потомки православных земли родной минувшую судьбу...»[245]

Ведь, если бы не писали воспоминаний, не было бы и истории у человечества. Итак, сомнения в сторону! Я сейчас на коленях помолился, чтобы Господь благословил труд моих воспоминаний, и приступаю к ним. Надолго ли их продолжу, успею ли их окончить, Господь решит. А я постараюсь отгонять лень я принуждать себя писать.

В эту зиму и весну я прослушал воспоминания очень интересные трех лиц: А.Н. Наумова, П.П. Стремоухова и графа Вл. Вл. Пушкина. Все три, каждые по-своему очень меня увлекли и заинтересовали. Буду продолжать и свои.

«Познай самого себя». Эгоцентрик во всех воспоминаниях неизбежен.

<1877-ой год>

Итак, 2 мая 1877 года семья наша оставила Париж, где мы, дети, провели два учебных сезона, и вернулась в Россию. По дороге в подмосковную деревню Никольское, мы провели две недели в Петербурге и так как наша квартира на Фонтанке была сдана, помнится, семье князя Виктора Ивановича Барятинского, то нас, детей, сестру Лизу 19 лет, брата Мишу 16 и меня 14 лет поместили в новом только что отстроенном доме для военного министра, которым в то время был Д.А. Милютин. Нас, детей, и поселили в семье Милютиных, с членами которой наша семья завязала уже тесную дружбу, продолжавшуюся до конца жизни обеих семей. Из семьи Милютиных еще живы старшая дочь фельдмаршала княгиня Елизавета Дмитриевна Шаховская, 90-летняя монахиня основательница Пюхтицкого монастыря в Эстляндии, а я из моей семьи жив только один. Изредка мы с княгиней переписываемся.

Еще в Петербурге была одна военная семья, с которой мы были дружны с самых ранних лет. То была семья тогдашнего начальника Главного штаба графа Фед. Логиновича Гейдена. С членами обеих этих семей мы остались дружны в течение всей жизни. В те годы я был особенно дружен и даже состоял в длинной переписке со старшим меня года на три Александром Федоровичем Гейден. И он, и я с ранних лет интересовались политикой; а он, будучи очень близок со своим отцом, посвящал меня даже в разные секреты плана войны с Турцией. Я уже упоминал где-то в первых восьми тетрадях моей хроники, что Александр Гейден посвятил меня в секрет, в каком месте русская армия должна была перейти Дунай, а именно в Зимнице-Систове: Александр, которому я напомнил об этом через несколько десятилетий спустя, запамятовал об этом и даже склонен был отрицать такую небрежность в хранении тайн со стороны русского генерального штаба, но я совершенно определенно и твердо это удержал в памяти.

Я начал с интересом читать газеты, когда мне было еще 13–15 лет, особенно подогрелась во мне эта страсть, продолжающаяся до нынешней моей старости, в 1876 году, в связи с сербско-турецкой войной 1876 года и поездками добровольцев в Сербию. Тогда вся Россия была охвачена славянизмом и наш воспитатель доктор Дуброво отправился как хирург добровольцем в Сербию.

А наша война 1877 года у меня и теперь во всех подробностях в памяти. С этих годов начался успех новой газеты Суворина «Новое время», увлекавшая тогда и левый лагерь русской интеллигенции своим национализмом.

Лето 77-го года мы как всегда проводили в подмосковной. Мать моя на свой счет открыла маленький человек на двенадцать госпиталь для выздоравливающих раненых солдат и юнкеров, и мы целое лето провели в патриотическом возбуждении по случаю войны и в пении на прогулках с юнкерами и с нашим преподавателем древних языков молодым чехом славянских гимнов и песен. Война не помешала молодежи устраивать и деревенские спектакли, до устройства которых для народа была такая охотница моя сестра.

К осени петербургская семья наша перебралась на постоянное жительство в Москву.

Примечание А. Скоропадской.

На этом обрывается «Семейная хроника». Гр. Дм. Ад. писал воспоминания с большими перерывами. В 9-й тетради в рукописи всего только 8 стр. «Семейной хроники», остальное касается его знакомств на эмиграции, отрывков и отдельных мыслей, разных писателей и его самого, есть и черновики писем и его статей.

Граф Дмитрий Адамович Олсуфьев, хотя бодрый для своих лет, но бессознательно чувствовал приближение смерти, и постоянно о ней упоминает в своих записях последних лет. Вот что он написал приблизительно за месяц до своей кончины. (Скончался он 10 ноября 1937 г.)[246]

Господи, сжалься...

2/15 октября 1937 года

…Мне сегодня 75 лет. Родился я 2 октября 1862 года.

Помню я себя отрывочно с 4-х и даже с 3-х лет. Но с 5 лет, когда мы осенью 1867 года уехали всей семьей за границу и, помнится, в декабре приехали в Ниццу, то я всю нашу заграничную поездку и самую Ниццу тогдашнюю очень хорошо помню.

Следовательно, у меня на плечах 70 лет сознательной жизни! Какая же моя мудрость за три четверти столетия жизни? Очень мало мудрости, все вопросы, вопросы, вопросы! Столько людей перевидал, столько катастрофальных событий пережил, а ума не хватает, чтоб ориентироваться да разобраться в мировой жизни и в частности в русской и стоишь безо всякого ответа у пустого, разбитого корыта. Ежедневно думаешь и даже без боязни о близком конце и веруешь, уповаешь, что душа бессмертна и что как бы я не был грешен, всё же перейдешь куда-то вверх к свету, а не вниз в ад и мрак кромешный. Я верую в милосердного Бога, что справедливость требует очистительного наказания, но что вечного ада не может быть; но что все, хотя бы и из очистительного огня, но спасутся! Сами себя и друг друга Христу-Богу предадим. Догматическая сторона религии меня приводит в сомнение. Но любовь к Богу и ко Христу во мне есть.

Я люблю православие (не казенное); я молюсь Христу и его святым. Но вполне примирился бы и с мусульманским определением: Нет Бога, кроме Бога, и Иисус его Пророк. Иисус прославленный есть совершенный человек; Он у престола Отца. Ему надо молиться, почему я хоть немного, но ежедневно творю столь любимую мною Иисусову молитву, и да поможет она мне в мой страшный и близкий смертный час. А я желал бы прожить еще лет пять, даже десять, но при условии здоровья и светлости головы. Жить я страстно люблю, и хотел бы дожить до освобождения России и там сложить свои кости. Я на том свете желаю встретить дорогих близких и с того света видеть, что делается в России и иметь какую-то связь с земною жизнью. Я полувер (на днях узнал это выражение в устах «Няни из Москвы», читая в Ницце Шмелева). Но этого полуверия никто у меня не отымет.

Сейчас, эти 10 дней я нездоров...

Читаю Герцена последний том, и ужасаюсь его материализму и абсолютному безбожию. Какой ужас и какая глупость. Люди после смерти «зачисляются» по химии, это его выражение. Герцен горд, что он дошел до истины. Не веря в Бога и в бессмертие души — его истина это революция (перманентная?) и социализм. Прав был Владимир Соловьев, определяя философию нашей левой интеллигенции: «Бога нет, человек происходит от обезьяны, а потому надобно служить народу».

На днях прочел перепечаток из советских газет. В России делали анкету, кто верит и кто не верит.

Одна девочка, подросток, сначала была комсомолкою, а потом перешла к верующим. Ее спросили, почему та так сделала. Она ответила: «Меня стали учить, что есть только одна материя, что значит и мать моя и я одна материя! Какая гадость! Вот я и вернулась к вере».

Какая чудная девочка. И какой жалкий недоумок — самодовольный, умный, но ограниченный Герцен!

Как я провел сегодняшний день? О Боге думал, но не пришлось молиться.

Живу в хорошей комнате в Ницце, 84, бульвар Гамбетта у Веховской. Наслаждаюсь хорошей комнатой: плачу 200 фр. в месяц и за уборку 25.

Встал около 9-ти. Читал газеты «Последние Новости» и (?). Пил кофе. Спросил себе супа от хозяйки. Днем немного поспал и выпил чай с обильным угощением у графини Ольги Николаевны Муравьевой-Амурской. Там была графиня Соиос, рожденная Столыпина, вновь приезжая из Парижа, графиня Апраксина, жена Моти, графиня О.Вл. Комаровская, княгиня Елена Волконская, дочь П.А. Столыпина, м-ль Лазарева, рожденная графиня Сумарокова с сыном, француз-роялист Кета и все!

Потом погулял в одиночестве с пустыми неглубокими думами... От 8 до 9 просидел у больного страждущего Н.Н. Львова. У него и дочь Дурново, и жена обе больны опасным флебитом. А дочь, вдобавок раздавленная на улице, перенесла тягчайшую операцию. Чем их утешить бедных? В таких случаях я сержусь на Бога! Но всё же молюсь моему Иисусу!

Господи, сжалься над нами, грешными!

От 9 до 11-ти вечера сижу дома и написал вот это:

Господи, помилуй!

Господи, помилуй!

Господи, помилуй!

АМИНЬ

Дополнения

Заметки графа Дмитрия Адамовича, сделанные им для дальнейшей обработки{30}

Скажу несколько слов о моих тетушках и об моем дяде Саше.

Маша Васильчикова мне читает письма своей матери к бабушке и сестрам из Парижа по старому стилю от 3 июля 1858 до 17-го июня 1858 г., 5 писем, частью по-русски, частью по-французски в Интерлакене. Тетя Ольга уехала в Париж готовить приданое к своей свадьбе. С ней ехали мои родители и младенец сестрица Лиза (ей тогда 8 мес.) с няней Аграфеной Федуловной. Бабушке Марии Алексеевне тогда было 58 лет, тете Ольге 23 года, отцу моему 25 лет, мамá — 23 года, няне Федуловне 52 года. Свадьба тети Ольги (моей крестной матери) была в Париже 28 июня 58 г. К свадьбе приехали все Олсуфьевы. Мама всё время помогала тете Ольге делать приданое. В Париже были: Мария Васильевна Олсуфьева, рожденная Нарышкина, оба брата Васильчиковы, Кочубей, рожд. Салтыкова, гр. Клейнмихель, Нат. Бартенева, гр. Игельстром, гр. Разумовская, гр. Влад. Соллогуб, Софья Александровна Шаховская, Ольга Ребиндер и т. д. Папа один обедает у гр. Киселева (посол).

30-го июня молодые Васильчиковы приезжают на воды в Соден для лечения Александра Алексеевича, который страдал кровохарканием. 1-го августа тетя пишет сестре Даше, между прочим: «Мне Соден очень нравится, совершенная деревенька. Около нас живут какие-то дети, из которых одного нынче наказывали, должно быть, в пример; это напоминает мне наше буйное детство с тою только разницей, что этот наказуемый выл о пощаде, а мы уверяли, что нам очень приятно, когда нас секут». Из Парижа все Олсуфьевы и мои родители едут в Аркашон.

Из письма А. А. Васильчикова к бабушке на 3-й день после свадьбы: «Maintenant chère et bonne maman, per-mettez-moi de vous remercier mille et mille fois pour la bonne, l'adorable petite femme que vous m'avez donné (sic). Je prie le Bon Dieu de me rendre au moins un peu digne d'elle etc... Je vous baise les mains... et me dis. / Votre obéissant fils Alexandre Wassiltchikoff» [Теперь, милая и дорогая маман, позвольте поблагодарить Вас тысячу и тысячу раз за добрую, восхитительную маленькую женщину, которую Вы мне передали. Молю Бога быть ее достойным. Целую Ваши руки..., Ваш покорный сын Александр Васильчиков].

Молодые Васильчиковы приехали 24-го октября в Рим, где застали моих родителей, которым сейчас же дали знать, и они «прибежали» и няня Федуловна.

Прогулки по Риму с мамá. Какой-то грек Варуха пишет портрет моих родителей: «очень похожи, но неважной работы».

Из письма тети Ольги бабушке: «Вечером все обедали у нас (т. е. мои родители). Теперь поспорив не на живот, а на смерть, так что все охрипли, мы немного успокоились. Мужья об чем-то толкуют, но уже не спорят. Анночка торчит около меня и меня сейчас заметит милая мамá». Далее приписка моей матери: «Я в последний раз пишу к Вам из Рима (24-го октября), любезная мамá. В будущую среду (29 окт.) решились мы ехать в Анкону. Адам нанял коляску крытую и мы намереваемся путешествовать à petites journées [малыми переездами], т. е. ночевать на станциях. Морское путешествие из Анконы в Триест их немного пугает. Остальная же длинная дорога, которая предстоит нам до Москвы, нисколько. В Варшаве ждет уже нас спокойная, почти новая, четвероместная дорожная карета и теплые одежды, Лизке здесь нашли уже теплые юбки и т. д. Прощайте, любезные мамá, Адам и я мы оба все крепко целуем, обнимаем сестер и Сашу. / Анночка.» 27 окт.

Папа заказал две картины в мастерской «Ma ia i [?]». «Лиза удивительно умна и мила»

(январь 1923 года)

* * *

Родословная князя Лобанова-Ростовского{31}

ОЛСУФЬЕВЫ

(выписки)

1) Софья Адамовна Олсуфьева, †31 дек. 1786 г., с 11 нояб. 1768 г. — за графом Мих. Петр. Девьером, р. 1750 г., подполковник (сын генерала-аншефа и Андреевского кавалера графа Петра Антоновича и внук петровск. (?) графа Антона из португальских евреев). Дело о его троеженстве и незаконных от 2-го (Горленко) и 3-го (Ревякина) брака наследниках решено было Сенатом только в 1832 г.; тянулось 30 л. От Олсуфьевой — сын граф Владимир Михайлович [Девьер], бездетен. У Мих. Петр, был брат, тоже злодей, Борис, сосланный в 1898 г. на каторгу. Про Софью Адамовну см. повесть Всеволода Соловьева «Три жертвы».

2) Прасковья Матвеевна Олсуфьева (1730–1818) — за действительным статским советником Алекс. Гр. Демидовым, братом Павла, основателя Демидовского лицея. У них Софья Александровна — за обер-егермейстером гр. Головкиным.

3) Екатерина Захаровна Олсуфьева — за Всевол. Петр. Демидовым, у них сын Петр († 1883 г.). Сестра Доминика и Анжелика Захаровна.

4) Любовь Сергеевна Олсуфьева, дочь Сергея Адамовича, — за Маркелом Ник. Загоскиным, братом известного писателя. Двоюродная сестра моего деда. Спросить у члена Губ. правл. Ходнева в Москве. Много портретов в имении.

5) Марья Вас. Олсуфьева, рожденная Нарышкина, в 1-м браке — за графом Де Бальменом, † 1863 г. Мать ее графиня Анна Ив. Воронцова. Мар. Вас. Олсуфьева — родная тетка мужа статс-дамы Вл. Л. Нарышкиной. Кирилл Нарышкин — троюрод. брат Олсуфьевых, Васильевичей.

6) Анна Ив. Олсуфьева, рожденная Сенявина, супруга Матв. Дм., † 1743 г. Статс-дама импер. Екатерины I.

7) Григ. Андр. Спиридов (1713–1890), женат на Анне Матв. Нестеровой, кавалера Георгия Ной степени и Андрея.

8) Алексей Григ. Спиридов (1753–1828), командир Ревельского порта (1792–1811), архангельский военный губернатор (1811–1813), женат на Екатер. Фед. фон Швебс, разведенной жене барона Тизенгаузена. Отец нашей прабабушки.

Дети: Алексей Алексеев — камер-юнкер, Екатерина Алексеевна — за графом Ник. Степ. Толстым, Мария Алексеевна Олсуфьева (1800–1878) — жена графа Вас. Дм. Олсуфьева, Софья Алексеевна, р. 1802.

9) Матв. Григ. Спиридов, сенатор, действительный статский советник, 1751–1829, женат на княжне Щербатовой.

10) Его сын Ив. Матв. Спиридов (1787–1821), полковник. Жена Софья Дм. Олсуфьева.

11) Меланья Ив. Олсуфьева — за секунд-майором Ник. Степ. Сумароковым (1797)?

12) Анна Вас. Олсуфьева (1704–1782) родная сестра Адама Васильевича, за действительным статским советником Алексеем Мих. Еропкиным (1716–1769). Их дочь за князем [Ильей Борисовичем] Турке становым, дочь которого — фрейлина княгиня Варв. Ильинич. [Туркестанова], 1775–1819.

*

1-го мая 67 г. Елена Всевол. Маша и Фриц [от руки: Мейендорф] — женихи.

Июнь 1867 г. Баден. Фриенберг.

26 окт. 1867 г. Ницца.

Влад. † 1867 г. Париж.

2 ноября 1867 г. Вилла Лион — Променад дез Англе.

20 ноября 1867 г. Ницца. Поп.... Строган. Васильевой. кто.

9 дек. 1867 г. Ницца. Адам в семье. Здесь целый день? живут рядом.

*

16 янв. 1868 г. Ницца.

26 янв. Матузов. Лежачее положение — упал с лошади. Братья с Дм. Вас. в Алжире

24 апр. 1868 г. Ницца. Алина в Ницце. Неаполь — мы. Саша с ком. в Кастелло-Маре.

28 мая 1868 г. Ницца. Москва. 1-го мая 1868 (?). Даша. Сокольники. Ольга Олсуфьева, Долгорукая. Саша — экзамены.

1-го июня 1870 г. В Петерб. дом, Рябовск. дача, у братьев чай. Переезжает в Петербург.

5 окт. 1870 г. Петербург. Даша.

19 окт. 1870 г. Саша, Вася Олсуфьев и Миша Всевол.

* * *

1-го апр. 1871 г. Свадьба Анненковой. Петербург.

28 апр. 72-го г. Петербург. Даша в Ершове.

Род выставки. Мы у Прешенцовой на Никитской. Дуброво, Дм. Лебедев, Люсия Павловна.

17 июня 1872 г. Васильчиковы в Ершове. 9 сент. 1872 г. Дела.

1 февр. 1873 г. рожд. Адама. Саша, Лебедев и Анночка обедали у нас. Лебедев, Щербатова и Елена Всеволожская во французском театре.

10 февр. 75 г. Англия, квакеры, о невесте Саши. Новое прозвище, которое дают Анночке. Китти недурна.

2 марта 75 г. Англия. Лето Ораниенбаум.

3 апр. 75 г. Англия. Увлечение квакерами. Жизнь, Даниель Уилер.

26 мая 75 г. Фонт[анка], 14. Даша. Адам не вернулся. Саша с наследником на Ал. остр.

7 июня 1876 г. Ораниенбаум. Елена Всеволожская из Луги. Ек. Мих. умерла в Твери, очень весело. Мейендорфы. Мисс Кот.

9 марта 18... Томашевский. Даша.

10 сент. 1880 (?) Шавли. 1-го июля 1888 г.

* * *

21 мая 1927 г., Ницца.

Некоторый данные.

Познакомились с М.П. Молас в ноябре 1872 г., когда мы вернулись из деревни в Петербург, то есть весною 1871 г. поступил И.И. Дуброво.

М.lle Monastier ушла весною 1872 г. и заступила Люсия Павловна.

1 янв. 1873 г. у нас был бал на Фонтанке. Танцевали Мария и Матильда Павловны (в первый раз я ее увидел). Были дети Гейдены. Ил. Ив. танцевал с Машей Шаховской и она обиделась, что танцевала с «учителем».

На маслянице 1873 г. все ездили на «чухнах» в Лесной кататься с гор. Ник. Андр. Торопыгин, И.И. Дуброво, рисунок д-ра Пясецкого. Барышни Молас.

* * *

Программа: г-жа Монастье стояла за гувернера-красавца Ворт'а (?). Тетя Леля за француза. Но мамá за русского интеллигента, в особенности доктора. Та же докторомания и у гр. Гейден (через Георгиевскую общину). У них тоже воспитатель русский интеллигент Ветвеницкий, друзья дома д-р Пясецкий. У тети Алины Зубовой — Полисадов и т. д.

Новые учителя великолепны. Классицизм скоро кончится. Визит кн. Горчакова. Ряженые Дуброво, Лебедев, Митрофанов (друг Северянина), Дядя, молодой Милютин, визит к кн. Горчакову. Милютин у нас в доме. Бабушка, тетя Даша и Зубовы. Наверху Комаровские. Бал. Школьный учитель. Катанье с гор. Николай Андреевич Торопыгин. Конец Афона и Васи Доброклонского. Конец мальчишек и галерей. Дьякон теряет силу. Св. Григ. Афон. Брем-Берл...

...1874 г. Монастье уходит. Л.П. Молас. Наша насмешливость над Горчаковым; но не над пьяницей Лебедевым. Моя декламация «работай» (тетя Леля). Поездка во Дворец. Ан... история. Спектакль в Никольском — «Бежин луг».

Чтение: «Семейной хроники», «Антон Горемыка», «Князь Серебряный», «Записки» Басаргина, «Капитанская дочка». Биография Никитина. Насмешка над законоучителем. Объяснить тройку. Молиться. Дело совести. Девица Халк...ова. Уроки. Химия... Мамá. Вася и я как бы против Дуброво. 1875 г. Женитьба дяди Саши. Городня — я читаю книги. Миша скучает. Смерть Васи. Великий перелом и т. д. Сердце — кусок мяса. Богословие. Говенье во дворце. Кофей. Папа. Крики. Могилев? Наказание пестряка. Д-р Чудновский. Алышевский.

Театр: «Жизнь за царя». Лавров. Лоэнгрин, Тангензер. Патти. Самойлова-Савина 1874. Некрасов — парадный подъезд. Песня о Еремушке.

Смерть Васи. Горе мамá (сухая) и горе отца — надпись на кресте. Письма тети Даши. Нимфа Егерия. Дядя Саша. Париж. Балдоков, Успенский Егор. Ефимов. Иван Александрович Всеволожский. Кантакузены. Tronchet, Berthe, Anorette Marie. Victor Hugo. Rois Blanc. Robert Pierre. L'Homme libre.

Мы патриоты. Рахмановы. Тургенев, Преженцовы. Jardin d'acclimatation. Слон. Maniere Moscovite [Московский манер].

* * *

Наши чтения. Отдаление наше от нянюшек, прислуги и дворовых мальчиков. Мои первые письма к Дуброво. Дух критики и насмешливости. Брем, Берленш, Тидаль. Великолепный подбор учителей.

Разговоры с матерью по утрам (она в кровати). Я декламирую стихотворение «Работай, работай» и «Усталые пальцы» из хрестоматии Филонова. Визит Горчакова. Уход Монастье; Мадам Молас.

Я езжу к великому князю Петру Николаевичу. Чудное путешествие в Швейцарию. Смерть Васи. Мое столкновение с матерью. С переводом в Париж и Москву окончательный отрыв от старых товарищей. Герцеговинское восстание и сербская война 1876 г. Дуброво там. Война 1877 г. Дом Милютина. Москва.

* * *

Театры: Лавровская, Патти, Карини, Скальковский, Грациани, Петров, Мельнков, Самойлов, Славина, Мельников, Орлов, Никольский, Лоэнгрин, Тайзенгер, Борис Годунов — первое представление, музыкальные квартеты в нашем доме, трубный октет у цесаревича, вагнеризм матери, патриотические концерты, Антон Рубинштейн и Marche les Ruines d'Athènes [марш «Афинские развалины»]. Жюдик и оперетка, и отец Боткин, медицина и дежурства матери в Георгиевской общине. Семья гр. Гейдена и Милютиных. Дружба с мальчиками Гейден и девочками (Миша). Артиллерийская история. Пржевальский. Бабушка и наш дом. Менде, картинки Николаевны (?). Всеволожские, преподаватели, но, не воспитатели, Зубовы, Саша Пушкин; Комаровский; свадьба дяди Саши в янв. 1875 г. Гр. Милютины жили у нас в каком году? Тетя Даша. Всеволожские уехали в каком году? Посмотреть тетрадку. Учение со стрельбою, папа (?). Технологический институт дяди Саши. 1874 г. воинская повинность. Либеральное направление в 1875 г. Гейден и потом после 1881 г. резкий перелом. Выставка 1872 г. Семья Преженцовых. Болезнь их дочери и? Дуброво. Школьный учитель (1873 г. Всеволожск.). Башело. Два брата Ветвеницких, Пясецкий, Чудновский и роман тети Даши. История с Васильчиковым. Любовь цесаревича к дяде и желание, чтоб не Апраксин. Большую ошибку сделал гр. Александр. Люсия Павловна и семья Молас. Кавелины... Крики отца на Могилева (?) и крики М. Васильчиковой и Алеши. Крики дедушки (рассказ дяди Саши). Охотничья группа отца. Ал. Милютин и... либерализм отца. Карьера его испорчена матерью. Негодование семьи на мать...

71-72. Комаровские и 72–73. Прозоровские.

73- 74. Прахов-блюдо. Милютины.

74- 75. Бабушка, в январе свадьба дяди Саши, и бабушка. Не забыть представление Лизы императрице. Мало помню наставления Дуброво. Не гигиеничность нашего дома, лошади и низ (крысы). Рассказ Ольги об прабабушке и кремт дедушки.

Мария Павловна: помнит ли она Дуброво, и как к нему относилась. Был ли у отца роман с Люсией Павловной? В каких годах кто у нас жил наверху? Отношение матери к ним, Лизе и Мише. Помнит ли Васю? Лиза и Миша Всеволожский. Слыхала ли Ольга что-нибудь об увлечении дяди Саши моей матерью? Любила ли тетя Маша и рассказывала ли им про мою мать и отца?

Приложения

От публикатора

МОИМ ДЕТЯМ

графиня Мария Васильевна Олсуфьева в замужестве Микаэллис

М.В. Олсуфьева — двоюродная племянница Дмитрия Адамовича — ее отец граф Алексей Васильевич Олсуфьев приходился кузеном мемуаристу. Именно она, обладая литературным талантов и глубоким интересом к семейной и отечественной истории, сберегла копии мемуаров графа и даже прошлась по ним, подправляя плохо читаемые или неясные места, облегчая тем самым наш труд публикатора.

Мария родилась 22 ноября 1907 года во Флоренции, где у ее матери Ольги Павловны, рожд. графини Шуваловой (см. ниже ее собственные воспоминания) была знакомая повитуха. 28 ноября 1929 года, в самый день своего 22-летия, Мария, тогда студентка филфака, вышла замуж за флорентийца швейцарского происхождения Марко-Гийома Микаэллиса, впоследствии известного университетского ученого-агронома, однако в своей творческой и в общественной деятельности — она была церковной старостой — продолжала использовать девичью фамилию.

Ее главным вкладом в итальянскую культуру стали блестящие литературные переводы, не устаревшие и переиздаваемые до сих пор. В целом советская литература стала известна и популярна в Италии во многом именно благодаря ее титанической работе. Хотя с советским строем большинство переводимых ею авторов (Булгаков, Пастернак, Окуджава etc.) имело лишь паспортные отношения, всё же Олсуфьевой вдоволь пришлось пообщаться с режимом, познать его кратковременное расположение и последующий гнев. Причиной «коллаборационизма» эмигрантки была, конечно, ностальгия, помноженная на любовь к книге и на веру в возможность либеральных реформ на родине. Вся ее переводческая карьера была проникнута этой верой-любовью{32}

Началась эта блестящая карьера вместе с «оттепелью» и с ее первой литературной ласточкой, книгой Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». Шел 1957 год, и Запад с любопытством смотрел на Восток, приобретавший гуманные очертания. Флорентийский издатель Бруно Нардини, председатель Международного книжного центра, заявил Олсуфьевой, что готов опубликовать Дудинцева, если та сдаст итальянский текст через 25 дней. «Закончила переводить в два часа ночи, а в шесть утра приехал Нардини и повез меня в типографию, — рассказывала позднее Мария Васильевна, — где наборщики ворчали, что, мол, даже газеты в такой спешке не печатают»{33}. Издатель спешил не зря, пожав коммерческий успех; по достоинству был оценен и переводческий талант Олсуфьевой. С той поры русская флорентийка почти ежегодно готовила для печати одну-две книги, идя наперекор издательской практике: сама выбирала авторов, переводила и затем уже предлагала к публикации. Ее работоспособность поражает{34}.

* О переводческой деятельности М.В. Олсуфьевой см. Сосницкая М.С. Диссидентская графиня. Наследие Марии Олсуфьевой // Слово, № 2, 2003. С. 18–22 (www.hrono.ru/slovo/2003_02/sos02_03.html). В данной статье критикуется деятельность Марии Васильевны в поддержку советских диссидентов, как и само диссидентское движение, с чем согласиться трудно.

Мне не довелось узнать Марию Васильевну лично. Первый раз я прибыл во Флоренцию спустя всего лишь год после ее кончины, в 1989 году: всё еще дышало тут ее присутствием. Через несколько лет, начав по поручению русской общины составление брошюры о местной православной церкви и соответствующее изучение ее архива{35}, я был поражен организаторскими и исследовательскими талантами покойной старосты. Метрические книги, протоколы собраний, переписка с разного рода лицами и инстанциями — всё это пребывало в образцовом порядке. Более того, Мария Васильевна написала на итальянском брошюру о храме (весьма облегчившую мой собственный труд), помогла инвентаризации приходского имущества и собрала картотеку русских захоронений на местных кладбищах.

Любовь к истории отечества еще более очевидно запечатлелась в архиве переводчицы, с которым я ознакомился в ее доме, где обитала дочь Елизавета Микаэллис, в замужестве Пикколомини. Этот русский уголок, экзотический для Флоренции, походил на музей, с массой реликвий, икон, фотографий, редких книг. Архив Марии Васильевны состоял из систематизированной переписки с писателями и издательствами (именно эту переписку дочь отдала впоследствии в Библиотеку Вьёссё, где некоторые ее части перевели на итальянский и опубликовали{36}) и из большого свода материалов о Русской Италии, о самих Олсуфьевых, о Демидовых, Бутурлиных и прочих семействах, оказавшихся волею судеб на Апеннинах. Именно в этом доме я также обрел рукопись «Семейной хроники» Дмитрия Адамовича.

В досье о Бутурлиных, в частности, обнаружился почти готовый перевод известных воспоминаний графа Михаила Дмитриевича об Италии 1820–1840 гг. К нему прилагались генеалогические древа, иллюстрации, комментарии, сделанные Марией Васильевной: благодаря такой качественной работе мне удалось почти сразу найти итальянского издателя — так спустя тринадцать лет после смерти переводчицы вышла ее новая книга{37}.

Общаясь с ее родными и близкими, с членами православного прихода, нетрудно было воссоздать жизненный путь Олсуфьевой.

Родину она покинула вместе с родителями, когда ей было 11 лет — это бегство описала позднее ее мать Ольга Павловна. Впрочем, и Италия была во многом ее родиной, ибо, как уже сообщалось, родилась она именно здесь. Флоренция сильно влекла ее родителей, италофилов и поклонников Ренессанса (не забудем и доверенную акушерку). Они проводили немало времени на Апеннинах, более того — обзавелись во Флоренции собственной виллой.

В четырехмесячном возрасте Машу привезли из Флоренции в Москву, в древнее родовое гнездо Олсуфьевых на Поварской улице. Еще был жив ее дед, граф Алексей Васильевич, старый сановник, посвящавший досуг переводам древнерусских поэтов (не от него ли дар?): о нем — о «дяде Алексее» — немало сообщает и мемуарист Д.А. Олсуфьев. Кроме латыни дед любил церковно-славянский, и Маша у него брала уроки этого языка, пригодившегося во время служения старостой флорентийского храма. Дети вообще росли во многоязыковой среде: мать предпочитала читать и писать на французском (в доме прислуживала и «мадемуазель»); любимая няня-литовка Кета изъяснялась по-немецки, вынужденно перейдя на русский после августа 1914 года и начала Первой мировой войны; особый учитель обучал английскому; дед разъяснял старославянский, а во время ежегодных родительских поездок во Флоренцию всё семейство погружалось в итальянскую стихию. Подобное лингвистическое богатство не осталось под спудом — в 1950-е годы, когда дети выросли, Олсуфьева обратилась к переводческой деятельности, о чем рассказано выше. Апогей ее переводов пришелся на 1960-е годы. Блестящие, сенсационные публикации, успех у публики и у издателей, преподавание в Школе переводчиков... Заметим, что в Италии в те годы доминировала так называемая «левая культура», и поэтому успехи «советской» литературы тут воспринимались с особым энтузиазмом.

После почти полувекового изгнания — вновь поездки в Москву. Одно обстоятельство на «первой» родине оказалось особенно пикантным — правление Союза советских писателей разместилось в особняке Олсуфьевых на Поварской. Именно в своем бывшем доме, ставшем Домом писателей, переводчица встречалась с друзьями, и даже справляла с ними новогодние праздники, причем ее старый приятель Виктор Шкловский провозглашал тосты «за хозяйку». Да и представители режима тогда позволяли себе вольности, часто титулуя ее графиней.

Всё изменилось с изменением политического климата в СССР. Страну опять подморозили, а когда Александр Солженицын попросил именно Марию Васильевну стать переводчицей его «Архипелага», приоткрывшиеся было для нее двери на родину захлопнулись — теперь уже навсегда. Олсуфьева, впрочем, верила, что абсурдный режим не может долго продержаться, и помимо переводов советских правозащитников стала оказывать им и прямую помощь.

В те годы эмигранты из СССР, попавшие в Италию, знали, что во Флоренции их могут ощутимо поддержать. В самом деле, в местной прессе улицу Льва Десятого, на которой стоит русская церковь, прозвали эмигрантской тропой: в общей сложности тут нашло временный приют около трехсот семейств. Мария Васильевна завела даже особую тетрадь для отзывов тех особых гостей, сегодня превратившуюся в уникальный документ «третьей волны» эмиграции. Особенно близкая к кругам академика Сахарова, она пыталась привлечь внимание западного общественного мнения к его драматической судьбе, опекала Елену Боннер во время ее поездок в Европу.

В 1988 году (6 августа) Мария Васильевна скончалась. Уверен, что если б она успела съездить в перестраивавшуюся Россию, ее ожидал бы там почетный прием. Ныне она не может «вернуться» на родину своими книгами, как большинство эмигрантов-литераторов, ибо все ее труды были переводами с русского, а собственных текстов она не писала, хотя, вне сомнения, могла бы.

Я не раз задавался вопросом: почему же только переводы? Возможный ответ я нашел публикуемых автобиографических записках. Мария Васильевна вспоминает, что с детства страдала особой застенчивостью. Ей с детства хотелось писать, и она сочиняла стихи и рассказы, прятала их, но взрослые находили, и, к ее ужасу и стыду, читали вслух написанное...

Не лучше ли, в самом деле, переводить сочиненное кем-то другим?

Как бы то ни было, литературный дар Олсуфьевой был реализован в полной мере. Он послужил России, пусть и за ее пределами. И еще послужит, ибо книги, ею переведенные, итальянцы читают и будут читать.

* * *

В 1936 году, Мария Васильевна взялась было за описание своего русского детства — для своих же детей, но, увы, что-то ей помешало его продолжить, и из задуманных воспоминаний получилось лишь несколько страниц. Это — заметки о дачной жизни в Ершове (поместье Олсуфьевых близ Звенигорода), о кучере Сергее, о садовнике-немце Эрнсте, о сестрах Александре, Дарии, Ольге и брате Алексее, о нянях и гувернантках, о «темном и огромном» доме на Поварской с его более веселой конюшней и погребами, о похоронах деда на Новодевичьем кладбище, о книгах, спрятанных в постели, с тем чтобы читать по утрам (первой стала «Принц и нищий» Марка Твена), о первых литературных опытах, об антинемецких демонстрациях в Москве, о пленных австрийцах и проч. Записки обрываются 1915 годом, когда Олсуфьевы уехали в Тифлис, к отцу, воевавшему на Кавказском, он же Персидском, фронте...

Воспоминания М.В. Олсуфьевой, написанные от руки на итальянском языке и озаглавленные «Ai miei figli» [Моим детям], позднее были размножены фотостатическим способом и хранились у ее детей. Публикатор, он же переводчик, получил итальянский оригинал от ее сына Франческо Микаэллис и его супруги Оретты Микаэллис, которая была русисткой и иногда помогала Марии Васильевне с переводами и их изданием. Итальянский оригинал не опубликован.

М.Т.

М.В. Олсуфьева

Моим ДЕТЯМ [Per i miei figli]

1936 г.

Пишу для вас мои воспоминания, начиная с моего детства, дополняя постепенно то, что хотела сделать вам известным...

Когда я порою беседую с моей матерью [гр. Ольгой Павловной Олсуфьевой, урожд. Шуваловой], то думаю, как было бы замечательно иметь ее мемуары{38}: ее жизнь была много более богата чувствами и событиями, нежели чем моя — но все-таки и она может вызвать интерес, в особенности ее та часть, что прожита в России. Вы, мои дети{39}, выросли в совсем другой обстановке и плохо представляете себе мою родину.

Свои собственные воспоминания я попробую перемежать с тем, что слышала от «старших». Постараюсь излагать всё в хронологическом порядке — однако мой рассказ будет далек от упорядоченности, учитывая, что приходится писать урывками: в эти дни — идет ноябрь 1936 года, вы, трое моих детей — весьма шумных — занимаете основную часть моего дня, оставляя так мало свободного времени и покоя!

Я родилась в ноябре 1907 года (где-то в полночь между 27 и 28 числами) во Флоренции, на Вилле Аврора на виа Фьезолана, став вторым ребенком — после Александры (Аси). После меня родились Дария, Ольга и Алексей — наконец-то мальчик, после четырех дочерей{40}. Папá и мамá ежегодно проводили в Италии, которую обожали, несколько месяцев. Таким образом я еще до 1914 года часто ездила из России в Италию и обратно, но о самих поездках совершенно не помню — за исключением последней.

Мои первые настоящие воспоминания относятся к Италии. Я, например, помню, как было объявлено о рождении четвертой сестрички, Ольги — мы, три девочки, в тот момент сидели строгою чередою на горшках в уборной комнате нашего только что купленного дома на виа Бенедетто Васки, 16. Сразу после этого мы спустились в сад, и я, собирая фиалки и найдя на земле куклу, решила, что это и есть моя «сестричка».

Помню и Виареджо — море и виллу Каровиньо [Carovigno], где мы жили летом <пропуск в рукописи> года.

Особенно живо помню случай, когда я, уж не знаю за какую провинность, была наказана лишением сладкого. Об этой строгой мере тут же все забыли — за исключением меня, и когда за обедом пришла моя очередь взять сладкое, я его не взяла, а на удивленные вопросы, ответила, рыдая, что наказана. Мама импульсивно меня обняла, сказав, что, «конечно», я могу взять сладкое: все тут же стали мне хором сочувствовать — «бедная малышка, сама напомнила о своем наказании». Мне это сочувствие облегчения не принесло: я видела, как все уставились на меня, и, будучи по натуре робкой, желала попросту исчезнуть.

Должно быть, я росла очень застенчивым ребенком, так как помню мои страдания каждый раз, когда на меня обращалось всеобщее внимание. Например, когда однажды в Москве мамá в присутствии гостей попросила меня прочитать маленькое собственное стихотворение «Сосна дорогая»* (Здесь и далее звездочкой отмечены слова, написанные в итальянском тексте по-русски). В моей памяти запечатлелась наша столовая, полная людей, и тот ужас, объявший меня, когда я была вынуждена лезть на стул, подбодряемая мамá, и тихим голосом читать то несчастное стихотворение!

С 7 и до 12–13 лет я писала стихи и рассказы. Я их тщательно прятала, но удивительным образом взрослые умудрялись их всегда находить, читая затем вслух гостям. Меня это непременно мучило.

Тот год — 1914-й — который целиком прошел только в России, мне запомнился хорошо: я и сегодня могу достаточно связно рассказать о нем. Тогда же я начала читать, что вылилось в настоящую страсть: я даже прятала в постель книгу с тем, чтобы сразу по пробуждении начать ее читать. Первой книгой, прочитанный таким образом стал «The Prince and the Pauper» [«Принц и нищий» /Марка Твена/], по-русски, от которой до сей поры ярко помню пассаж, когда «принц» пошел повидать «нищего» и, проведя ночь в конюшне, размышлял следующим образом: «Моя жизнь сейчас достигла такой глубины несчастья, что отныне может только меняться к лучшему». Читала я и одну хрестоматию*, антологию рассказов о мучениях святых христиан, испытывая при этом некую болезненную радость и подспудное ощущение какого-то нехорошего поступка — серию этих брошюр я читала даже тайком.

Лето 1914 года мы провели в Ершове*, в поместье неподалеку от Звенигорода, примерно в 80 км от Москвы — его подарили моему папá к свадьбе. Мамá мне позднее рассказывала, что поместье ей вовсе не нравилось, представляясь сырым, запущенным и печальным, однако свекры не позволяли ей ничего менять. В итоге мамá при первой же возможности уезжала из Ершово в Москву. Для нас же там шла сказочная жизнь: это был красивый типичный дом [пропуск в рукописи]. Его колонный фасад в неоклассическом стиле с палисадником*, небольшим садиком, где росли казавшиеся мне необыкновенно высокими мальвы, с большой аллеей, посыпанной тонким желтым песком, с огромным зеленым лугом и, справа, садом, где росла малина и где я собирала полевые цветы и морковки. Сказочным был запах — от малины, от моркови, от красных яблочек, лежавших в траве под яблонями. Наш садовник Эрнест был немцем и наша няня Кета любила с ним поболтать по-немецки: в результате мы проводили много времени в саду, у оранжереи, где обычно находился Эрнест.

Слева от луга зеленел парк и роща. Одно огромное дерево мы прозвали «орангутангом»; в роще стояла маленькая избушка* — деревянный крестьянский домик в миниатюре, поставленный, думаю, нашей бабушкой для своих детей. Живо помню запах влаги, плесени и гнилых бревен, исходивший от стен этого домика. Затем располагался пруд с островком и деревянным мостиком, по которому мы ходили с опаской, а за прудом — село Ершово с белой церквушкой. Помню крестьян в красных рубашках, стоявших на берегу пруда. С тыльной стороны дома был другой луг, в глубине которой стояли ворота. От них шла дорога, в одну сторону — к селу, в другую — к Звенигороду. На глинистой дороге всегда расплывались огромные и грязные лужи. Рядом находился курятник. Помню ужасные картины сотен обезглавленных, согласно русскому обычаю, куриц: повар с огромным окровавленным ножом их резал одну за другой и бросал на землю, где они безумно вращались, пока не падали неподвижными.

Поодаль стояла ферма*, с жильем фермера и конюшней, которая для нас была еще одной сказкой, в особенности после того, как кучер Сергей* стал сажать нас верхом на лошадей, без седел. Помню новорожденного жеребенка и мой вопросу кучеру о том, как он родился. Он ответил, что у лошади открыли живот и оттуда вышел жеребенок: с той поры я воображала, как всем лошадям открывают их животы... Помню и белочку, сидевшую в клетке, где она крутила колесо. Мне пообещали подарить белочку, но обещание не выполнили. Помню также непонятное дня меня и угрожающее слово «пленный» — его употребляли по отношению к одному пленному австрийцу: вероятно, шло лето 1915 года, когда пленных посылали внутрь страны взамен крестьян, ушедших на фронт.

Помню один эпизод, который случился летом 1914 года и произвел на меня сильное впечатление. Однажды к нашему дому пришли крестьяне, принесшие яйца и прочие подношения. Они стояли небольшой толпой внизу лестницы, и папá вышел к ним; позвали и нас. К моему крайнему изумлению, выйдя на крыльцо, я увидела папá в ярости, кричавшего: «снимите ваши шляпы — смотрите, я для вас ее снял!». Успокоившись, он ушел, а крестьяне принялись нас целовать и вручать котомки с яйцами...

В августе 1914 года папá, будучи полковником в отставке, попросился на фронт добровольцем и его послали на турецкий фронт: он должен был сформировать в Тифлисе 3-й Екатеринодарский полк. В октябре, с началом военных действий, он телеграфировал мамá: «Срочно приезжай». Мамá находилась в Москве, мы — в Ершове. Она позвонила нам и сказала, что высылает за нами автомобиль. Няня в ответ сообщила, что я заболела дифтеритом. Однако мамá решила, что я всё равно должна ехать, в результате было выслано два автомобиля: один для меня и Кеты, другой — для остальных детей. Помню, что шел снег и было темно, несмотря на то, что еще было 6–7 часов вечера. У меня, завернутой в шаль, болело горло и я очень жалела, что приходится покидать Ершово*. По приезде в Москву меня встретили лучшие педиатры, объявившие, что у меня — только ангина, и мамá уехала в тот же вечер, часов в 11, в сопровождении казака, приставленного к ней московским губернатором графом Муравьевым — казак должен был следовать с ней во время всего долгого и рискованного путешествия.

Мне хорошо запомнились дни моей болезни — болела голова и горло, которые я проводила в новой комнате, одна с Кетой, в большой кровати с балдахином. Помню, что там же был устроен туалет, также под балдахином, с занавесками, где стоял затхлый запах плесени.

Отлично помню наш московский дом, на Поварской улице, 48. Он представляется мне огромным, хотя, может, таким и не был. Внушительная деревянная лестница вела на наш этаж и к холлу, затем к гостиным, куда нас пускали редко. Далее шли комнаты деда [графа Алексея Васильевича Олсуфьева], и еще несколько детских, а потом — серия комнат, куда нам ходить не разрешали. На другой половине располагалась столовая, кабинет и кухня. Помню, что однажды на кухне увидела мальчика, одетого в солдатскую форму. Говорили, что ему 12 лет, но что он уже воевал. Мальчик имел ружье и старался выглядеть взрослым. Дом мне казался очень темным, за исключением нашей детской, с большими окнами, выходящими на улицу — Поварскую. Во дворе была конюшня, нас, понятно, необыкновенно интересовавшая. Там стояли старые экипажи и сани, помню и большого коня. Далее следовал садик, который после Ершово* казался нам убогим. Там был ледник — погреб, вырытый в земле, где с зимы хранились глыбы льда. Мы постоянно видели нашего повара, который постоянно спускался в это таинственное и страшное для нас место.

Я мало помню мамá той поры, и еще меньше — папа. Они мало проводили времени с нами: основное воспоминание — наши утренние к ним визиты, когда мы их приветствовали еще лежавшими в постели. Запомнились некоторые приезды и отъезды мамá, но не помню, чтобы я с ней играла или подолгу была с ней одной. Мы всегда были с Кетой (Кета [пропуск в рукописи], литовка была с нами, начиная с [пропуск в рукописи] и по лето 1921 года, когда она уехала в Америку, где и умерла на следующий год). Мы ее все любили — до сих пор с теплотой вспоминаю ее руки, большие, белые и мягкие. С нами она говорила по-немецки, но с 1914 года — по-русски: в итоге немецкий мы тут же забыли. —

С Ольгой и Алексеем — они жили отдельно от нас, старших, детей — была Алина Сунцель [Sunzel], эстонка, говорившая немного по-немецки и — очень плохо — по-русски. Еще была одна мадмуазель [пропуск в рукописи], бывшая с нами с [пропуск в рукописи] до 1918 года. Помню ее сухощавое желтоватое лицо и очень черные волосы. Нам она не нравилась и подозреваю, что в этом нас подстрекала Кета. Она была с нами 5–6 лет, однако французский мы так и не узнали, выучив его уже по прибытию в Италию после большевицкой революции. Особенно антипатичной она стала во время революции, о чем я постараюсь рассказать позднее. В придачу были еще одна девушка в помощь Кете и Алине, которую часто меняли, и одна русская воспитательница [пропуск в рукописи] — ее сменила другая в Тифлисе. Однако никто из них мне особо не нравилась — возможно, этому способствовала Кета, воспринимавшая всех их враждебно.

Очень хорошо помню деда Олсуфьева, той зимой 1914 года. Я пожелала выучить славянский — язык, на котором написаны все литургические и церковные тексты. Мама сказала об этом деду, и каждое утро меня сопровождали вниз, в его комнаты, где оставляли нас одних. Я очень робела, особенно пугаясь его рук, с длинными желтыми ногтями. Дед сидел в кресле, в домашней одежде и тапках; рядом стоял столик с серебряным сервизом для чая и кофе. Изредка он звал колокольчиком старого слугу Сергея*. Один раз, когда я была с дедом, слуга принес телеграмму, по прочтению которой он перекрестился и сказал: «Слава Богу, взят Перемышль*». Мы, дети, пораженные общей радостью из-за этого факта, а также тем, что слово напоминало «мыши»*, несколько дней, подпрыгивая, вопили: «Взят Перемышль!».

1943 г.

Помню, как однажды дед повез меня на санях — огромных крытых санях, подбитых внутри тканью. Их так качало, что у меня началась жестокая «морская болезнь». Должно быть, шла зима 1914 года, потому что по улице шла антинемецкая демонстрация: витрины немецких лавок били камнями. Проехали мы мимо одного разбитого магазина — на мостовой валялись фортепиано и другие предметы; стоял полицейский кордон.

Дед Олсуфьев умер в [пропуск в рукописи]. Дом на Поварской на несколько дней приобрел необычный облик, и нами занимались мало. Видела бабушку [графиню Александру Андреевну Олсуфьеву, урожд. Миклашевскую] с «визитом»: она плакала, сидя у огромного камина. Не думаю, что мы видели покойного деда в доме, или может, не помню это. Помню зато похороны — огромная толпа, панихида во Вдовьем Доме*, катафалк и гроб посреди церкви. В один момент мамá опустилась на колени за мной и я почувствовала, как на мою руку упала теплая капля. Обернувшись, я с изумлением увидела на ее глазах огромные слезы. Я же сама не чувствовала себя грустной — лишь изумленной столькими необычными вещами. Деда похоронили в московском Новодевичьем монастыре*.

Несколько дней спустя, сидя за столиком, и сочиняя письмо, не помню уже кому, я начала его так: у насъ случилось большое горе — умеръ дедушка*. В эту минуту я увидела рядом нашу русскую гувернантку Марию Дмитриевну*, которая меня обняла, растроганная. Тогда я начала плакать, а она — меня успокаивать, хотя при этом я чувствовала, что ломаю комедию, так как не была всерьез огорчена этой смертью, которую не понимала. Однако играя свою маленькую роль, я чувствовало ее фальшь и была смущена. Вместе с тем помню, как у меня сжалось сердце, пусть и без ясной причины, когда я увидела одним утром, как мамá вошла к нам в халате, с опустившимися плечами и с общим обликом глубокой грусти. Гувернантка-француженка сказала тогда «pauvre femme» [«бедная женщина»], и меня это удивило: нас учили говорить «dame», а не «femme», и мне подобное показалось мало уважительным по отношению к ней. (…Накануне ушел на фронт папá).

Позже и мы отправились на Кавказ — с тем, чтобы быть поближе к папá, воевавшим на Турецком фронте. Я пишу это, увы, в 1943 году, когда мамá уже нет... Я хотела бы спросить у нее и сказать ей так много, но этого уже не сделать... Каждый уход дорогого человека оставляет запоздалые и бесполезные угрызения совести... Теперь я пишу, не имея возможности уточнить сведения — пишу, что помню.

Путешествие на Кавказ на поезде продолжалось несколько дней — может, три или четыре. Помню радость от первого завтрака [в поезде] — растворенный в воде какао, с таким необычным вкусом и в стаканах, плясавших в руках. Однажды по соседству с нашими купе (мы заняли два, или три) увидели двух-трех детей нашего возраста: мать читала им вслух «Задушевное слово*» — детский журнал, очень нами любимый. С улыбкой они позволила нам войти в их купе и тоже послушать чтение. Мы часто видели потом этих детей — Тумановых (княгиня Туманова*) — в Тифлисе.

Первая вещь, которая меня поразила в Тифлисе — длинные процессии осликов, которые я в России не видела. Серых, низкорослых, с бубенцами — их гнал грузин в живописной одежде, вооруженный длинным кнутом. Помню бедняков, которые шарили в отбросах во дворе нашей гостиницы и ели, как собаки, то, что находили на земле.

Из гостиницы мы съехали на квартиру. Помню стол, покрытый огромной зеленой скатертью, под которой мы скрывались от гувернантки. Должно быть, были трудности с обслугой — наши поварихи менялись один за другим. Одна из них сошла с ума, и мы с ужасом слушали рассказы няни, как ее увезли в смирительной рубашке, которая мне представлялась очень длинной, серого цвета... [конец рукописи]

Перевод с итал. М.Г. Талалая

От публикатора

Рассеянные листья

Кавказ в 1918 году

графиня Ольга Павловна Олсуфьева урожд. графиня Шувалова

Автор небольшого воспоминания, относящегося к эпохе Гражданской войны, графиня Ольга Павловна Шувалова, родилась 13 июня ст. ст. 1889 г.

Ее «приобретенный» родственник (кузен мужа), мемуарист Д.А. Олсуфьев делил — со ссылкой на Льва Толстого — российское дворянство на четыре категории: 1) богатые и придворные; 2) придворные, но небогатые; 3) богатые, но не придворные; 4) небогатые и не придворные, относя собственный род к первой категории. Однако если бы и первую категорию разделить на подкатегории, то Шуваловы бы, по их значению при дворе и по богатству, стояли бы много впереди Олсуфьевых.

Отец Ольги Павловны, граф Павел Андреевич Шувалов (1830–1908) — видный полководец и дипломат. Возглавляя штаб гвардии и Санкт-Петербургский военный округ, он прославился в Русско-турецкую войну 1877–1878 гг., особо отличившись в битве под Филиппополем. Когда родилась Ольга, он служил чрезвычайным и полномочным послом в Берлине и чрезвычайным посланником и полномочным министром при Великогерцогских дворах Мекленбург-Шверинском и Мекленбург-Стрелицком; свою блестящую карьеру он закончил на посту Варшавского генерала-губернатора и командующего войсками Варшавского военного округа.

Овдовев, граф Павел женился на дворянке Марии Александровне Комаровой, от которой имел трех детей — Софию, Александра и Ольгу. Ольга, как и ее старшие сестра и брат, родилась в родовом имении Шуваловых Вартемяки (тогда Вартемяги) Санкт-Петербургской губернии. После подобающего семейного воспитания ее выдали замуж за графа Василия Алексеевич Олсуфьева (1872–1925), тогда блестящего адъютанта великого князя Сергея Александровича. Позднее он, в чине полковника в отставке, стал Кутаисским вице-губернатором. Супруги часто бывали в Италии, в особенности, в любимой Флоренции, где купили дом. У них появилось пять детей — четыре девочки и один мальчик.

В начале Первой мировой войны граф Василий Алексеевич, полковник в отставке, уходит добровольцем на фронт. Его посылают на хорошо знакомый Кавказ, заниматься делами Персидского (Кавказского) фронта. Следом за ним, в сопровождении приставленного казака, отправляется супруга, чуть позднее — все пятеро детей. Революция застигает семейство в Кисловодске, где в надежде на антикоммунистически настроенных казаков и горцев укрываются представители «старой России». Советская власть, поначалу весьма умеренная, приходит и в этот курортный городок. Постепенно власть крепчает, начинаются экспроприации. Летом 1918 года Василий Алексеевич вместе с другими офицерами отправляется в горы, к отрядам Добровольческой армии. Осенью того же года «белые» и казаки занимают Кисловодск, но — ненадолго. При подходе «красных» Олсуфьевы бегут к черноморскому берегу, и с помощью одной татарки добираются до Батуми. Идет весна 1919 года, и «красное» кольцо сжимается. В один прекрасный день в Батуми причалил английский военный корабль. Отчаявшаяся Ольга Павловна поднимается на его борт и умоляет увезти ее семью в Италию, «где существует свой собственный уголок». К ее изумлению, британский капитан тут же предлагает всему семейству явиться на корабль. Так в марте 1919 года Олсуфьевы высаживаются в итальянском порту Таранто...

Французский текст Ольги Павловны заканчивается строками по-английски, где она горячо благодарит британскую нацию за верную и искреннюю поддержку всем гонимым»{41}.

В отличие от многих беженцев чета Олсуфьевых жила в изгнании безбедно. Капиталы они еще до революции промыслительно держали в немецких банках, а, потеряв всю недвижимость в России, сохранили по крайней мере «флорентийский уголок». Четыре их девочки, получив отменное образование, славились в Тоскане своими талантами и красотой: среди искателей невест возникло даже собирательное выражение «sorelle Olsufieff», «сестры Олсуфьевы».

Муж Ольги Павловны скончался в 1925 г., она — в 1939-м. Ей удалось увидеть счастливое устройство семейной жизни всех пятерых детей — все они связали свои судьбы с итальянскими подданными, укоренившись в местном обществе (но не отказываясь от русскости).

* * *

Публикуемое мемуарное эссе, написанное на французском языке, с титулом «Разбросанные листья», сохранилось в архиве дочери Ольги Павловны — Марии Васильевны Олсуфьевой-Микаэллис. Удивительным образом рассказ матери продолжает оборванное повествование дочери, написанное позже: записки Марии Васильевны, в самом деле, прекращаются с началом Первой мировой войны, именно там, где начинает Ольга Павловна. Однако в отличие от дочери, вспоминавшей эпоху 20-30-летней давности, Ольга Павловна писала «по свежим следам», спустя несколько месяцев после драматических событий, отсюда — обилие подробностей.

Французский текст был переведен на итальянский правнучкой Ольги Павловны Анной Сальцано и включен в качестве источника в ее дипломную работу «Famiglia е nobilta nella Russia pre-rivoluzionaria. Le memorie di Dmitrij, Jurij e Ol'ga Olsuf'ev» [Семья и дворянство в дореволюционной России. Воспоминания Дмитрия, Юрия и Ольги Олсуфьевых], написанную в 1993/94 академическом году на факультете иностранных языков и литератур Венецианского университета «Ка Фоскари» — преимущественно этим текстом, наряду с французским оригиналом, пользовался публикатор для своего русского перевода. Оригинал на французском и его перевод на итальянский остались неопубликованными.

М.Т.

О.П. Олсуфьева

Рассеянные листья

Кавказ в 1918 году

[Feuille appares. Caucase en 1918]

Строчки в тетради, внезапно унесенной ветром, взвихренной бурей — частью вновь обретенные — пожухшие листья{42}, но не от солнца, а от огня сожженных деревень. Зимние листья, облетевшие с деревьев, некогда таких могучих, но ныне засохших, готовых вот-вот упасть — вместе с Великой Страной. Хочу их собрать — прежде чем они обратятся в прах — и сберечь их для тех, кто, знал, как был силен был этот, ныне обрубленный ствол, для тех, кто верит, что какой-нибудь отдаленной весной этот величественный дуб, вновь зазеленяя, соберет под своей охранительной кроной народы.

В начале 1917 года по России пронеслись первые звуки грядущей бури. Канули в прошлое чудные дни воодушевления! Дворцовая площадь... толпа, преклоняющая колени при даже кратком появлении государя... Кремль... русские сердца, бьющиеся в унисон при виде Божьего помазанника, в блеске золота переходящего из одного собора в другой. Всё это — как страницы огромной книги, в спешке перевернутые...

Потом над страной нависла свинцовая атмосфера. Отречение императора... Кровавый фейерверк своими зарницами гремит в темном небе. Керенский, Гучков... На сцене на мгновение появляются призраки, не видящие перед собой, в партере, черной пропасти.

Метла революции помела по всей России, добираясь до ее дальних пределов — до Финляндии, Крыма, Кавказа — туда, где еще оставалась мельчайшая пыль от того, что некогда было бомондом Петербурга и Москвы.

Одно такое гнездо образовалось в Кисловодске, на Кавказе. Чиновники высших рангов, генералы в отставке, старые министры, не пожелавшие согнуться под новым режимом, знать, не желавшая теперь служить — все легкомысленно искали забвения от настоящего. К началу 1918 года тут был представлен весь бомонд обеих столиц. Эта элита полагала, что терские казаки никогда не примут большевицкую доктрину и, главное, что кабардинцы, гордые и свободолюбивые горцы-мусульмане, не станут брататься с солдатами, дезертировавшими с турецкого фронта. Тем временем большевики, уже овладевшие Доном и Кубанью, сумели убедить терских казаков — соблазнив их обещанием полной раздачи земли — сложить оружие, включая даже их кинжалы, предмет старинной гордости. Лишь мусульмане сохраняли остатки верности, по-восточному недоверчиво прислушивались к большевикам. Их разоружение, невозможное и при Империи, стало труднейшей задачей для новых деспотов. В горах, что разделяют Европу и Азию, еще сохранились древние обычаи и красивое оружие, оставшееся от крестоносцев, иногда с каплями их засохшей крови.

Казаки из Кисловодска ушли, и тут утвердилась власть Советов, поначалу умеренная. Жизнь стала неспокойной, но мы пользовались относительной свободой и, хотя революция отняла все наши северные владения, а банки Москвы и Петербурга прекратили переводы, полагали, что общий пожар не затронет этот дальний уголок бескрайней России и тем временем продавали драгоценности, одежду, вещи.

С марта 1918 года прекратилось регулярное сообщение поездов, почтовые и телеграфные службы. Мы жили как в некоем оазисе, отрезанные от остальной вселенной. Иногда кто-то из смелых путников рассказывал о пережитых, увиденных и услышанных ужасах. В Кисловодске же правили умеренные Советы и мы считали себя счастливцами. Но разум стал покидать власть. Всё чаще проводились изъятия ценности, поменялись и члены местного правительства. На улицах — всё больше солдат, жестких и агрессивных провокаторов.

Поездки в экипажах, посещения кинематографа, кафе, даже прогулки — всё отменено. После восьми вечера в городе стало небезопасно и мы сидим дома. Участились кражи и разбой. Вместе с соседями мы организовали нечто вроде ночного дозора, ведь во многих семьях сохранилось оружие — охотничьи ружья, пистолеты. Долго это не длилось: вышел строжайший указ о сдаче оружия, с обысками. Отняли всё, и защищаться от бандитов теперь было нечем.

К июню обстановка ужесточилась. Железная дорога вовсе бездействовала. Обыски, аресты, один за другими декреты — каждый всё более суровый. К примеру: запреты на имение двух пальто и двух пар сапог, мизерная норма на постельное белье. Все «излишки» следовало сносить в Совет в пользу Красной Армии. За хранение оружия — смертная казнь, за вино и прочие спиртные напитки — суд. Однако продовольствие еще оставалось, и мы с мужеством воспринимаем судьбу.

Большевицкое кольцо сжималось всё туже и вскоре мы обнаружили, что попали во власть дикой, угрожающей, полной ненависти орды. Из-за угрозы обысков прячем всё, что осталось.

Тем же июнем Добровольческая Армия из Екатеринодара{43} выслала в Кисловодск небольшой отряд казаков-партизан с целью овладения запасами оружия, собранными в Советах. Добровольцы, под командованием Алексеева{44}, укрепившись на западе, в Екатеринодарском крае, уже сумели освободить от большевицкого ига часть Кубанской и Донской областей. Мы в Кисловодске о них ничего не знаем: наши большевицкие газеты тщательно скрывают всю информацию. Кое-что, почти легендарное рассказывают редкие путники.

Близ нашего маленького городка разгорелась одна яростная баталия. Она шла двое суток. Сорок восемь часов тревоги, сидений в подвалах. Затем отряд-победитель, выполнив свою задачу, ушел... Ушел, оставив нас в лапах рассвирепевших от потерь дикарей: кроме вооружения, добровольцы взяли с собой несколько сот терских казаков, перешедших на их сторону.

Именно тогда пролилась первая невинная кровь: были расстреляны люди, обвиненные в пособничестве казакам-добровольцам. Участились аресты и обыски. На сей раз тщательно изучались все бумаги — какое-нибудь письмо, даже старое, могло послужить причиной казни или длительного ареста.

Приходили в дома бандами по 5,10,15 человек, одетые как попало — курьезная смесь штатского с военным. Изредка бывали любезны или даже смущены, чаще всего — наглы. Мы твердили, что всё уже отнято, что живем за счет продаж оставшегося, что детям нужно белье и одежда, в особенности — теплая, для зимы. Не убеждало ничто.

К августу жизнь стала непереносимой. Один декрет повелел всем военным явиться в большевицкие Советы. Именно тогда примерно шестьдесят наших мужчин ушли в горы в надежде выйти на связь с Добровольческой Армией.

Репрессии стали расти. Власти, обнаружив уход военных, стали обыскивать их дома с новой силой. В первые дни сентября Советы опять встревожились: пришло известие, что на Кисловодск вновь идет отряд добровольцев — более многочисленный, чем прежде. Изъяв для себя все транспортные средства, вожди Советов побежали на восток — опасность для них шла с запада.

Однако 6, 7 и 8 сентября прошли спокойно; испуг большевиков прошел...

Расскажу теперь немного о нашей жизни. Как и многие другие, мы оказались в Кисловодске в 1917 году, прежде всего — ради поправки здоровья. Осознав невозможность вернуться обратно и имея пятерых детей, решили остаться тут. Нашим детям, к тому же, надо было учиться, а в Кисловодске к тому моменту оказались лучшие учители — бежавшие из-за хаоса в больших городах. В конце августа 1918 года и мой супруг ушел в горы с другими военными, и я осталась одна в Кисловодске с детьми. Старалась выходить из дома как можно реже, так как семьи ушедших вызывали гнев Советов: каждую минуту в дом могли нагрянуть. Со мной осталось несколько служанок, преданных нашей семье — именно этим они вызывали враждебность соседей.

10 сентября искала, что продать, вынув из тайника семейные драгоценности, в том числе красивую диадему. Решив оставить диадему напоследок, я разобрала ее на части и перепрятала, а всё остальное зашила в подушку. Проведя за этим занятием всё утро, вышла в поисках покупателя, попросив служанку спрятать подушку в случае опасности. Как только я вернулась и села с детьми за обеденный стол, как входит служанка и шепчет: «Обыск! Они уже во дворе».

Бросившись к тайнику, я схватила диадему и спрятала ее внутри корсета, старательнее запахнув свою летнюю блузу. Что делать с подушкой с драгоценностями? Бросить из окна в заросли крапивы? Но если они уже в доме, то могли увидеть это из окна столовой... Мои руки дрожали. Положив подушку на старое место в комоде, я вернулась в столовую, стараясь принять безразличный вид. Там уже стояло пятеро — в штатском, но с оружием и с угрожающими выражениями лиц.

Вожак спросил:

— Вы хозяйка?

— Да.

— Документы!

Чтобы выиграть время, спрашиваю и я:

— А ваши документы? У вас должен быть мандат.

Мандаты оказались у всех пятерых: меня обвиняли в незаконном хранении оружия в доме и в саду. Я вернулась в спальню за паспортом — за мной проследовали эти люди, тут же принявшиеся за обыск. Они открывали шкафы, комоды, самые малые шкатулки, лазили в камин, изучали печную трубу. Наконец, обнаружили известную подушку. Она показалась им тяжелой.

— Раскройте эту подушку!

Я села на свою кровать и ножницами распорола подушку. Оттуда выпала заколка.

— Почему вы зашили эти вещи?

— Я боюсь бандитов: с тех пор, как у нас изъяли оружие, мы перед ними беззащитны.

Подушку забрали целиком — в придачу со шкатулкой, где хранились пуговицы от рубашек моего мужа, моими наручными часами и несколькими эмалевыми картинами, которыми я особо дорожила. Их рвение усилилось, теперь они брали все, что приглянулось. В салоне они развинтили граммофон и вытащили изнутри награды мужа, им спрятанные.

— Вы скрываете в доме военных? — кричат в ярости — Чьи это вещи?

— Не имею понятия — стараюсь скрыть испуг.

— Но чей это граммофон?

— Не знаю, мы снимаем этот дом.

— Вы знаете, что согласно декрету за утайку военных наград полагается смертная казнь?

— Да, мне известен этот декрет, но награды не мои.

— Где ваш муж?

— Уехал в Москву, три месяца тому назад.

Из кабинета, с письменного стола забрали всю переписку. Письма мужа с войны, которые мне так были дороги, невинные записки детей — все, включая мои чековые книжки. Для этих бумаг потребовали от меня наволочку. Найдя фотографию моего отца на смертном одре, одетого в форму императорского генерал-адъютанта, решили взять и ее.

— Оставьте! — я чуть не плачу — Это кощунство забирать фотографии покойных!

Оставили... Пройдясь по остальным комнатам, забрали кучу вещей, в том числе целый сундук, где лежало белье и серебряная посуда. Переворошив детские игрушки, вышли в сад.

Позвали в сад и меня. Сидя на скамейке и поигрывая оружием, вожак сказал:

— А теперь вы должны нам показать, где в саду прячете оружие.

— Мне нечего показывать.

— Не отпирайтесь: соседи видели, как вы тут копаете.

— Ройте сами — например, здесь! И найдете вино! — я показываю на клумбу, где закопала, в самом деле, семь бутылей вина.

— Мы не вино ищем, а оружие.

Однако начали копать, и из семи бутылей четыре взяли себе.

— Здесь только вино! Вот там восьмая бутыль! — торжествующе показываю на другой участок клумбы.

Они вновь начинают копать, но теперь торжествуют они: из-под земли извлечена сотня охотничьих патронов. Сад оглашают крики радости и гнева. Я отвечаю, что сад не мой и не могу нести никакой ответственности. Они продолжают копать, находят восьмую бутыль, но уставшие, решают завершить обыск. Он длился три часа, а для того, чтобы увезти трофеи, им пришлось вызвать подводу.

Не мешкая, я отправляюсь вслед за подводой в Советы. В накуренной комнате, на диване, в самых живописных позах развалились солдаты с ружьями. Комиссар вполне вежливо спрашивает, что угодно. Разъясняю, что ко мне пришли за оружием, но унесли письма, семейные ценности, посуду, одежду.

— Ценности нужны мне — подчеркиваю — для того, чтобы прокормить пятерых детей.

— Хорошо, начнем проверку с переписки. Посмотрим ее в вашем присутствии, и если нет ничего компрометирующего, вернем тут же.

Компрометирующего? Это были дорогие для меня письма мужа в течение трех лет войны, письма от генералов — его начальников, телеграммы и записки от великой княгини Елизаветы, множество писем моей тещи, императорской фрейлины.

— О нет! Я не буду тут ждать! Уже семь вечера, а вы сами запретили быть на улице после восьми.

— Ладно, приходите завтра к 11-ти.

Возвращаюсь на следующий день. Вижу каменные лица.

— Приходите после трех. Наши ушли на фронт, действие совета приостановлено.

— А мои вещи?

— Вам всё вернут вечером.

Подавленная, возвращаюсь под звуки дальней канонады. Зайдя к друзьям за разъяснениями, рассказываю о вчерашнем ограблении средь белого дня.

— Возвращайся скорее в Советы, раз там обещали. Скоро снова начнется атака на город — идут добровольцы.

Канонада продолжалась, и я не решилась возвращаться, а на следующее утро в город вошел отряд Добровольческой Армии. Я не верила своим глазам. Нас действительно освободили? Без боя?

Да, боя не было — ночью большевики бежали, силой забрав все транспортные средства и увезя с собой содержимое банков и всё прежде награбленное, в том числе мои вещи.

Обыватели, сперва напуганные, постепенно высыпали на улицы, приветствуя казаков как спасителей. В знак благодарности мы собрали им подношение из того, что уцелело в тайниках. Верили, что в этот раз освобождение — окончательное. С гор вернулись мужья.

В полной радости прошло двенадцать дней, в течение которых мы дышали свободой, после месяцев тревоги. Ночью городок объезжали казачьи патрули. Прекратились обыски, грабежи, насилия. Не стало нелепых декретов, обрекавших на смерть за мельчайшие провинности. Нет солдат, похожих на свирепых разбойников. Всё это исчезло как по заклинанию, уступив место настоящей армии, похожей на ту, победоносную, в 1914–1915 годах.

Но увы! И в этот раз сил оказалось мало, в то время как на востоке росло с лихорадочной быстротой большевицкое войско.

Ранним утром 6 октября просыпаемся от звуков атаки. В шесть с половиной утра весь город уже на ногах. Стреляют отовсюду, из окон видны разрывы гранат. Одеваем детей и спускаемся. Но куда бежать? Выходившая на улицу повариха говорит, что большевики снова занимают город.

На улицах видим группки взволнованных людей. Идем к знакомым военным. Нас обнадеживают — атака большевиков будет отбита; казаки не пустят этих бандитов. Возвращаемся и успокаиваем домашних. Однако муж благоразумно заводит на двор повозку с двумя лошадьми. Мы расстилаем на ней ковер, усаживаем детей, ставим чемоданы. Одиннадцать утра. Перестрелка слышится всё ближе. Мы видим как повозки и пешие люди устремляются в сторону городского кладбища — противоположной той, откуда идет атака. Женщины несут на руках детей. Мужчины — с котомками за плечами.

Полдень. Взрывы совсем рядом. Выезжаем со двора в сторону кладбища. Перед нами — людской поток, без конца. Бегущий муравейник: кто на повозках, кто пешком, тысячи людей.

Над головами слышатся взрывы бомб — вне сомнения, враг укрепился на одном из холмов и стреляет по беженцам и добровольцам, отступающим вместе с нами. Про каждую бомбу думаю: вот эта точно попадет в нас и прижимаю к себе детей. Муж погоняет лошадей, идущих галопом. Пешие бегут, иногда подбрасывая детей на повозки товарищей по несчастью. У всех — даже у самых смелых — в глазах страх. На лицах — вопрос: нас преследуют? Этот вопрос заставляет спешить.

Прошел час или два — понятие времени исчезло, но появилось чувство спасения от смертельной опасности. К вечеру наш сымпровизированный караван остановился. Военные выставили дозор. Отдых был необходим: вымотались все — люди, дети, животные. Рядом оказалось село, но немногие воспользовались его хатами, предпочитая спать на повозках, под звездным небом — из-за опасения новой атаки.

Разожгли костры и вскипятили воду для чая, разделив напиток между собой — грустное угощение посреди холодной и сырой ночи.

В пять утра, оправившись от первого испуга и передохнув, наш караван, на сей раз стройной чередой, отправляется в марш — под эскортом добровольцев. Нас было две тысячи человек. Впереди — дальний путь к Добровольческой Армии, четыре дня и четыре ночи. Мы даже не спрашиваем, нужно ли это — мы идем, мы живы, и каждый километр отдаляет нас от Кисловодска и приближает к спасению.

Что там случилось после нашего исхода? Что за мщение исполнила дикая орда, вернувшаяся к власти? Там осталось так много людей! Не всем удалось бежать — что с ними будет? Эта мысль холодила кровь, но она же заставляла губы шептать горячую молитву Богу, благодаря Его за спасение.

Четыре дня и четыре ночи мы шли от деревни к деревне, где нас всегда принимали с распростертыми объятиями. Нас расспрашивали, нам сочувствовали; звучал постоянный вопрос, с тревогой в голосе: «Они сюда не вернутся?». Пытаемся успокоить этих простых женщин-казачек, месяц тому назад испытавших на себе большевицкие банды и, благодарные, продолжаем наш марш.

На пятый день входим в большой казачий город Баталпашинск, остановившись тут на десять дней. Вперед идти не могли: мы вновь были окружены — на западе, севере и востоке гремели жестокие битвы между большевиками и численно их превосходившими добровольцами. Отряд, который нас сопровождал, расположился с восточной части. Мы, полные надежд, ожидали побед и возможности продолжения марша. И этот день пришел: западная часть была освобождена, большевиков отбросили на север, и караван возобновил свой путь в сторону Екатеринодара и Черноморского побережья, где уже несколько месяцев стояла Добровольческая Армия.

Я опустила много трагических подробностей о наших товарищах по бегству. Многие бежали, не имея времени даже взять какую-нибудь шаль. Другие оставили в Кисловодске родных — больную мать, жену, детей. Дочь одной женщины из упрямства отказалась бежать, но дала ей своего трехгодовалого младенца со словами: «Через неделю казаки вернутся и вы — вместе с ними». Увы, младенец — единственный сын — скончался в пути от дизентерии. Некоторые не успели вынуть из своих тайников никаких средств и драгоценностей; иные напротив, взяли с собой приличные суммы, но большевицкими ассигнациями, которые на добровольческой территории не имели никакой ценности. Главный бич — болезни. Страшная испанка поразила как беженцев, так и все окрестные селения.

Но вот, наконец, — море. Мы входим в Туапсе, больные, усталые, но достигшие цели. Тут мы остановились на целых четыре месяца. Однако тревог не убавилось. Все пять наших детей заболели испанкой, старшую дочь [Анастасию] поразило воспаление легких, кругом бушевал тиф. Вокруг — необыкновенная разруха и нищета! И Туапсе прошел через жестокие испытания, и здесь дикая орда жгла, грабила, рушила. И здесь — страшная память о злодеяниях, о расстрелах военных, об арестах и реквизициях. Местное население успокоилось лишь с приходом Добровольческой Армии — тогда тут появилось достойное и уважаемое правление и заработали разные учреждения. В освобожденных городах стала работать почта, возобновилось, пусть и не в полную силу, железнодорожное сообщение. Нам это казалось почти раем... Каждое утро выходили разумные газеты. Вместо оголтелых статей, призывавших к уничтожению классов, звучал патриотический призыв к воссоединению всей России в одно великое и свободное государство. Полки магазинов постепенно заполняли товары, привозимые из Константинополя через море.

В Туапсе до нас дошли новости из Европы — об окончательном разгроме Германии и о незабываемой великой победе стран Антанты. Для нас, месяцами отрезанных от всего мира, это прозвучало как откровение. Как же так? В то время как мы, терзаемые муками, в бегстве от множества опасностей, видим вокруг всеобщее крушение и натиск дикого большевизма, союзники в Европе закончили свою святую миссию и празднуют победу. Там они счастливы, а мы тут...

Нельзя было отделаться от горьких мыслей о падении нашей несчастной страны, о постыдном мире, заключенном горсткой предателей, узурпаторов власти, о гибели наших лучших сил, нашей прекрасной молодежи, замученной и изувеченной лишь за ее верность союзникам, за ее намерение продолжать войну, начатую в 1914 году.

Слава небольшой, но храброй Добровольческой Армии, которая через смерть и страдания осталась верной принесенной присяге!

В оставленном нами Кисловодске хозяйничали большевики. Спустя полчаса после нашего ухода город заполнили их свирепые толпы, в ярости оттого, что казаки и «буржуи» смогли бежать. Их месть против оставшихся не знала границ. 149 человек — мужчин и женщин — были взяты заложниками и уничтожены, за их поддержку добровольцев. Я лично знаю два семейства, главы которых ушли в Добровольческую Армию. Красноармейцы увели в сад не сумевших бежать женщин и детей и там над ними издевались. Вынесенный смертный приговор — благодаря случаю, или говоря по-христиански, благодаря Господу Богу — не был исполнен, но их жилища полностью разгромили. Одну 80-летнюю старую даму держали в тюрьме две недели, морили холодом и голодом — из-за того, что ее единственный сын ушел к добровольцам. Одна молодая графиня родила ребенка накануне атаки большевиков. Арестовали и ее. С большим трудом ей удалось получить разрешение кормить ребенка — в тюрьме, в специально установленное время. Через полмесяца, впрочем, ее отпустили, заявив, что произошла ошибка. Свирепствовали болезни, в первую очередь, — тиф. Один декрет обязал всех девушек идти в госпитали — ухаживать за большевицкими солдатами. Все столбы и стены были заклеены другими декретами, содержание которых разумный человек откажется пересказывать. Цены на продовольствие достигли самых невероятных цифр; но его и не существовало — не было ни хлеба, ни средств его купить. Все, что могло бы быть продано, забрали себе большевики, которые не отказывали сами себе ни в яствах, ни в питии, захватив в городе лучшие дома и с большим удобством там устроившись.

Добровольческая Армия, решив положить этому конец, сформировала особый корпус с целью освобождения этого места мучений. В январе мы узнали о том, что Кисловодск снова взят. И снова в Туапсе потянулись беженцы — теперь по холоду и снегу, измученные, бледные, больные. В то время как мы уже тут «бросили якорь», они казались только что после кораблекрушения. Конечно, мы старались найти для них кров, что было практически невозможно в уже переполненном городке. Наши товарищи по несчастью несли с собой, увы, и тиф. Иногда, признаюсь, мы опасались даже ходить по улицам, не в состоянии ответить на их мольбу о тепле и доме, на их вечный вопрос: «Помогите нам уехать из этой несчастной страны, мы хотим во Францию, в Италию, хотя бы в Константинополь!».

Что же делать? Куда деваться? Всех нас мучил этот вопрос. Не можем же мы на всю жизнь оставаться в Туапсе, с инфекцией, немыслимой дороговизной, нехваткой жилья. Идти на север — опасно. Там народу стало в три раза больше из-за беженцев и тоже бушуют эпидемии. Нельзя было идти и на юг — он принадлежал грузинам, враждебным к русским. Оставался только Батум, на южном Кавказе, место весьма надежное. Морской порт, занятый англичанами, с отличной санитарной обстановкой, с кораблями, которые ежедневно шли в Константинополь и Европу{45}. В Италии у нас была вилла, оставленная в начале войны, но как туда вернуться? С Батумом не было никого морского сообщения. Да, по Черному морю стали вновь ходить какие-то русские судна, но они были переполнены беженцами, плывущими Бог знает куда. Все кабины, палубы и даже спасательные плоты были забиты людьми, часто больными тифом. Кроме того, плату за перевоз брали столь высокую, что мы не могли себе ее позволить — из-за многочисленности нашего семейства. Часто эти паромы задерживали в грузинским портах, подвергая пассажиров издевательствам и даже арестам. Наше отплытие казалось неосуществимой мечтой.

В один скверный и холодный февральский день порт Туапсе с удивлением увидел в своих водах английский эсминец. Во время навигации, застигнутый непогодой, он был вынужден укрыться тут на пару дней. Со смутной надеждой, что этот корабль может нас спасти, я отправилась под снегопадом в порт. На просьбу увидеть капитана мне ответили, что он сошел на берег, дабы отдать визит начальнику округа. Я была с ним знакома и направились прямиком туда. Семейство уже принимало за обедом английского капитана. Его молодое лицо, энергичное и симпатичное, сразу внушало доверие: я тут же решились обратиться с вопросом о совете и поддержке.

— Как нам уехать? Мы, многочисленное семейство, не можем тут больше оставаться, без средств к существованию, без крыши над головой — а там, в Италии, у нас есть собственный уголок{46}. Как же нам попасть в Батум и оттуда — в Европу?

— Мадам, Вы желаете уехать? — говорит капитан. — Нет ничего проще. Я вас всех возьму на мой корабль.

Я не ожидала подобного ответа... Взволнованная, говорю:

— И когда нам прийти?

— Завтра утром, в шесть часов. Уплывем, если позволит погода.

Мы уплыли не на следующее утро, а спустя два дня. Трудно рассказать должным образом о заботе и сострадании, которое нам выказали англичане, об их поддержке и помощи, оказанной с деликатностью и энергией. Наш капитан, лейтенант Пеплоэ [Peploe], относился к тем людям, про кого was true the proverb: deeds, not words [права пословица: делами, а не словами].

Вечером того же дня мы приплыли в Батум и через несколько дней — не без помощи нашего благодетеля, капитана Пеплоэ — получаем бумаги от английских властей, необходимые для продолжения нашего плавания на другом, большом английском корабле.

26 марта 1919 года мы благополучно прибываем в Италию.

То those who belong to the great British Nation as well as to the Nation itself, I address these lines. May the readers know what Britain has done and is doing for us until now, notwithstanding unearthly difficulties, and let them know that ever and ever shall we Russians be thankful for Great Britain's loyal and deeply friendly attitude towards brethren in need [Тем, кто принадлежит великой Британской Нации, как и самой Нации, посвящаю эти строки. Пусть читатели знают, что Британия сделала и продолжает делать для нас, невзирая на огромные сложности; пусть знают, что мы, русские, всегда будем признательны Великобритании за ее верность и глубокую дружбу к нуждающимся собратьям].

Флоренция, июнь 1919 года

Перевод с итал. М.Г. Талалая

От публикатора

Профили на песке

Александра Васильевна Олсуфьева, в замужестве Бузири-Вичи

Живописец, скульптор, дизайнер Александра Васильевна Олсуфьева, дочь графа Василия Алексеевича Олсуфьева и Ольги Павловны, рожд. графини Шуваловой; родилась 2 мая 1906 года во Флоренции, детство провела в Москве и в семейном имении Ершово близ Звенигорода. Весной 1919 с матерью, тремя сестрами и братом добралась до Батуми, затем на британском корабле выехала в Италию, куда еще ранее попал отец (см. выше воспоминания Ольги Павловны).

Получив художественное образование, в 1928 году вышла замуж за архитектора и искусствоведа Андреа Бузири-Вичи (Andrea Busiri Vici; 1903–1989). Спустя три года поселилась с мужем в Риме. В 1931 г. она провела в Риме, в замке Святого Ангела, первую персональную выставку, на которой представила живописные миниатюры. В дальнейшем работала в различных жанрах: дизайн апартаментов, вилл, выставочных залов, интерьеров кораблей, участвовала в архитектурных проектах мужа и его братьев — Клементе и Микеле Бузири-Вичи. Продолжала писать миниатюрные пейзажи и портреты, занималась скульптурой. В числе исполненных ее проектов — витражи для института кинематографии «Luce» и для итальянского павильона Всемирной выставки в Нью-Йорке (1939), декор интерьеров крейсера «Витторио Венето» и трансатлантического лайнера «Рафаэль», скульптурное убранство римского клуба «Open Gate», портрет Зинаиды Волконской для Британского посольства на вилле Волконской (1977).

После Второй мировой войны жила в римском родовом особняке семейства Бузири. Занималась реставрацией особняка, установила на его фасаде мемориальную доску в честь пейзажиста XVIII века Джованни-Баттиста Бузири.

В мае 1958 года провела персональную выставку в Экспозиционном дворце (Palazzo delle Exposizioni). Скончалась 6 марта 1989 года в Риме. В 1989 году посмертная ретроспектива была устроена племянниками в родовом дворце князей Боргезе в г. Артена под Римом{47}.

В нашем переводе публикуются фрагменты из книги: Busiri Vici. A. Profili sulla sabbia / a cura di R. Peliti. Roma, 1975.

M.T.

Александра Васильевна Олсуфьева, в замужестве Бузири-Вичи

Профили на песке

[Profili sulla sabbia]

…Передо мной — детская фотография. На ней — двухлетний ребенок, восседающий в троноподобном кресле. Это — Ася Олсуфьева в Москве, в доме на Поварской улице. Она как будто взирает на ренессансную картину на стене, столь дорогую для ее отца, графа Василия Олсуфьева.

Когда я пишу эти краткие заметки, предо мной встает образ моего незабвенного отца, его оригинальный и добрый нрав. Расскажу лишь один эпизод — из его военного прошлого. Молодой полковник, посланный на русско-турецкий фронт, участвует во взятии Эрзерума. В плен к русским попало два десятка турок — оборванных и несчастных. Отец задумчиво разглядывает пленных: он должен их судить, должен решить их судьбу. После молчания решительным голосом он говорит: «Не судите, да не судимы будете» — и отпускает их на свободу. Те славословят Аллаха и русского офицера.

Девочкой я всегда рисовала. Помню, как была счастлива, когда мне удавалось начертить, один за другим, профили на песке во дворе нашего жилища в центре Москвы, на той Поварской, что теперь улица Воровского{48}. Возможно, что тот песочный цвет бумаги, которую я теперь использую для своих портретов — бессознательная дань далекому 1912-му, или 1913-му году.

Я рисовала на всем, что мне попадалось и всех, кто мне встречался — рисовала личики детей, кошек и собак в разных позах, летом — лошадей, а также крестьянок в разноцветных одеждах и с лукошками с клубникой. <…>

Однажды я извлекла папку рисунков, сделанных с большим умением и художественным вкусом моим дедом [Алексеем Васильевичем Олсуфьевым] в Ершово, на нашей палладианской вилле{49} недалеко от Москвы. Распластавшись на ковре в библиотеке, я целыми днями копировала его рисунки, изображавшие головы детей и взрослых, а также животных — много животных.

Я была старшей из пяти детей: ясно, что моими излюбленными моделями были личики трех моих сестер-красавиц и моего единственного брата, Алексея.

Сколько воспоминаний теснится в ларце памяти! Брат поступил в Морскую академию в Ливорно 13 октября 1929 года. 13 декабря 1941 года молодой офицер находился на борту крейсера «Альберто да Джуссано», когда в плавании у мыса Бон{50} корабль торпедировали англичане. В хаосе катастрофы, среди полыхавшего пламени, криков о помощи раненных и хрипов умиравших, он — как рассказывали те, кто спасся — полностью сохранял самообладание, помогал своим людям, раздавал им спасательные жилеты и другие средства для плавания. Сам оставшись без таковых, он все-таки бросился в море, надеясь на свои молодые силы и опыт пловца и отчаянно стремясь достичь дальний берег. Но на песке никогда не остался след его усталой руки... Мы, его близкие, вплоть до окончания войны жили в надежде, но теперь можем лишь вспоминать его в нашей бесконечной любви... <…>

Мое чтение было беспорядочным — от Ницше до Элиота, от Поля Валери до Джойса и Рильке, и, конечно, Достоевский, Тургенев, Толстой, Чехов. Я хорошо говорила на пяти языках и читала все книги в оригинале.

Зарождавшееся движение Муссолини меня интересовало — как и многих интеллектуалов и художников, итальянских и иностранных. Оно как будто предлагало перспективу твердых и непременных ценностей, противопоставленных ужасам и преступлениям Русской революции, от которой пострадала и наша семья. <…>

Несмотря на мой юный возраст, я посещала все выставки и музеи, не только в Италии, но и в других европейских странах, а позднее — в Америке, и даже на своей родине, в России, куда мне довелось не раз вернуться в качестве туристки и переводчицы. <…>

Я — не самоучка. Еще в России моя мать, рожденная графиня Шувалова, приглашала в наш дом замечательную и терпеливую преподавательницу рисования барышню Кляйн, которая позднее прославилась своими акварелями с цветами{51}. Во Флоренции, где мы бросили якорь после Октябрьской революции, я девушкой посещала несколько лет Академию изящных искусств, одновременно с мастерской Феличе Карены{52}. Живописи меня обучал также Гаэтано Спинелли{53}. Я серьезно занималась скульптурой у Элен Железны-Шольц{54}.

Позднее в Риме, уже после моего замужества, я ходила брать уроки в студиях Мештровича, Наньи и профессора из Академии «Сан Лука» Петруччи{55}. Последний, разбирая мои портреты, часто цитировал слова Леонардо да Винчи: «Портрет — это одна душа против другой». Естественно, что повторяя слова моего маэстро, я вовсе не уподобляю себя гению итальянского Ренессанса.

Я увлекалась творчеством художников и скульпторов 30-х годов и зачастую бывала в ателье у гениальных Марино Марини и Эрнесто Миккаэлиса{56}, швейцарца по происхождению, взявшего псевдоним Тайахт{57}. Тайахт очень хотел, чтобы я писала большие фрески, но я не стала менять жанр, и до сих пор пишу портреты — в размер, чуть меньший, чем натура.

Во Флоренции я познакомилась с Маринетти и с художниками его круга.

Кубизм, конструктивизм, футуризм, абстракционизм, сюрреализм... Я увлекалась голландцем Питом Мондрианом, швейцарцем Паулем Клее, русским Казимиром Малевичем, итальянцем Джино Северный, испанцем Сальвадором Дали и многими другими, открывавшими новые горизонты для искусства.

Особе меня восхищали театральные сцены и костюмы Энрико Прамполини{58}, а также сценографические работы Баллы и Деперо для Дягилевского балета{59}.

Мне довелось много заниматься дизайном: я спроектировала убранство многих частных домов и оборудование многих важных выставок. Так, я сделала дизайн второго этажа, посвященного ремесленничеству, для Итальянского павильона на Всемирной выставке в Нью-Йорке в 1939 году, а также огромный витраж у входа в тот же павильон, изображавший трудящуюся Италию. Сам павильон, построенный моим деверем Микеле Бузири-Вичи, в сотрудничестве с другим деверем Клементе и с моим мужем Андреа, имел необыкновенный успех.

В 1954 году я реализовала этаж с висячим садом для посольства Швеции в Риме, который очень понравился старому королю Густаву.

Ранее я декорировала крейсер «Витторио Венето», увы, потопленный во время последней войны. Пошли ко дну мои огромные металлические барельефы, размеров три метра на два, представлявшие итальянские колонии. Трагический символ...

Позднее я выполнила серию бронзовых фигур для носа трансатлантического лайнера «Раффаэлло» (вроде бы его собираются пустить на металлолом{60}). Для него же я сделала ряд аппликаций, повсеместно развешанных и изображавших перекрещенных дельфинов, тоже из бронзы. Когда я была раз в Нью-Йорке, там стоял «Раффаэлло», и на него водили экскурсии. Не открывшись, я пошла с такой экскурсией, и наш гид была потрясена физиономическим сходством фигур на носу со мною: в самом деле, для этих женских фигур мне позировали мои две дочери.

Расскажу немого о моей работе в 1959–1964 годах. Я выполнила дизайн следующих выставок: фотография XIX века, гравюры Бартоломео Пинелли{61}, рисунки Энгра (Музей Рима); костюм XVIII века (Дворец экспозиций на виа Национале), костюм XVIII века (Палаццо Строцци во Флоренции), четыре года подряд — показы Высокой моды в Риме. Я хорошо научилась строить перспективы в технике акварели, а после двухлетних курсов икебаны, очень полезных для меня, стала писать много цветочных сюжетов. <…>

Везде, где у близких возникала скорбь и печаль, которую следовало развеять, появлялась моя сестра — неутомимая, деликатная Дарья. Полиглот, после окончания войны она, получив признание у [председателей национальной Ассоциации хирургов] Дольотти и Вальдони, ездила в Россию на конгрессы медиков. Была образцовой супругой и матерью.

Вот ее слова, написанные детям. Я позволяю себе их процитировать, так как они были зачитаны ее сыном Ливио-Джузеппе Боргезе первого июня 1974 года перед обширной публикой во время очередной вручении премии им. Дарьи Боргезе:

«Не думаю, что буду составлять завещание. Разделите между собой то, что от меня останется, как вы полагаете лучше. Но у меня есть одна важная и большая вещь, которую я очень хотела бы вам оставить — это вера в Бога. Прошу вас культивировать это засыхающее растение. Без веры вы бедны. Знаю, однако, что вы вернетесь к Богу». <…>

Перевод с итал. М.Г. Талалая

От публикатора

Ливио-Джузеппе Боргезе

Моя мать,

Дарья Олсуфьева-Боргезе{62}

Заканчивает Олсуфьевскую семейную хронику очерк римлянина Ливио-Джузеппе Боргезе (1940–1982), праправнук графа Василия Дмитриевича Олсуфьева (1796–1858), приходившегося дедом мемуариста графа Дмитрия Адамовича.

Очерк, переведенный нами с итальянского, посвящен памяти его матери, талантливой писательницы Дарье Васильевне, урожденной графини Олсуфьевой (1909–1963), в замужестве княгине Боргезе.

Из-за ранней трагической смерти Дарья Васильевна не успела реализовать заложенные в ней таланты — из-под ее пера вышли лишь две книги, на итальянском, — «Ветхий Рим» (1954) и «Гоголь в Риме» (1957){63}. Кто знает, может она взялась бы за воспоминания о своей необыкновенной жизни...

Дарья родилась в семье полковника, участника Первой мировой и Гражданской войн графа Василия Алексеевича Олсуфьева и Ольги Павловны, урожд. графини Шуваловой — выше мы публикуем ее мемуары о бегстве из революционной России. Сестры Дарии — литературная переводчица Мария, в замужестве Микаэллис, и художница Александра, в замужестве Бузири-Вичи, воспоминания которых мы тоже публикуем.

Девочке было десять лет, когда она покинула свою «первую» родину, вскоре обретя родину «вторую» — Италию. Впрочем, Италия для этой семьи являлась в некотором смысле родиной — не только из-за страстного почитания ее искусства со стороны родителей: ее мать обзавелась во Флоренции доверенной акушеркой и время от времени ездила сюда рожать очередное дитя (сама Даша, впрочем, родилась в Москве).

Однако предоставим слово ее сыну.

М.Т.

Ливио-Джузеппе Боргезе

Моя мать,

Дарья Олсуфьева-Боргезе

Вечером 4 февраля 1963 года моя мать погибла в результате автомобильной аварии: она возвращалась в Рим после после визита на конный завод. Официально смерть была зарегистрирована в Теано, в суровом и бедном селении, известном благодаря гарибальдийской эпопее{64}.

Так завершилась — стиснутая покореженным металлом, под холодным неприятным дождем, типичным для зимней Кампании — ее жизнь. Финал драматический, полностью противоположный ее характеру, по-летнему светлому и солнечному.

Моя мать, дочь графа Василия Олсуфьева и графини Ольги Шуваловой, родилась в Москве. Принадлежа к образованной и одухотворенной аристократии, которая умела выказать себя как на полях сражений, так и на дипломатическом и культурном поприщах, она еще ребенком попала под ураганный и жестокий ветер Октябрьской революции. Вместе с родителями, сестрами Асей, Марией, Ольгой и братом Алексеем, Дарья прибыла в Италию. Ее юность была исключительно итальянской, даже тосканской, проведенной между Флоренцией, Форте-дей-Марми и Мареммой. Она изучала искусства{65}, занималась на курсах медсестер-добровольцев.

Дарья была прекрасной девушкой. У меня сохранился ее фотоснимок, когда ей было 14 лет — верхом на лошади, необыкновенно стройная..., распущенные по плечам длинные светлые волосы и веселый блеск в глазах, полных ожидания и нетерпения.

В возрасте 22-х лет она вышла замуж за военного моряка Юнио-Валерио Боргезе{66}, тремя годами ее старше. Молодые супруги, влюбленные друг в друга, блестящие, красивые, почти сразу завели двух детей — Элену и Паоло. Затем Италия призвала Дарию, с двумя малышками, в Восточную Африку. С готовностью и энтузиазмом она уплывает на санитарных кораблях, под непосредственным началом герцогини Д'Аоста{67}. Когда закончилась война в Африке, моя мать вернулась домой, в то время как мой отец часто отсутствовал по долгу службы: так, он принял участие в войне в Испании, командуя там подводной лодкой.

С 1940 года, когда Италия вступила во Вторую мировую войну и когда родился третий ребенок, то есть я, для юной Дарии началась глубокая внутренняя драма: ее первая родина воюет со второй! Ее муж получает различные награды за свои военные доблести, в том числе Золотую медаль за боевые заслуги, делая успешную военную карьеру. В 1942 году рождается четвертый ребенок — Андреа-Ширэ. В 1943 году Юнио-Валерио — чести ради — выбирает Север{68}.

Супруга старается быть как можно ближе к мужу и даже следует за его армейским корпусом. В феврале 1945 года она отправляется в Германию во главе автоколонны с гуманитарной помощью итальянским морякам, интернированным там в лагерях. У меня есть дневник той поездки — ясный отчет о военном крахе, написанный при этом без измены собственным принципам и без попыток оправдаться.

По окончании войны отец арестован и посажен в тюрьму на три года. Его семья живет во Флоренции, потом в Риме. Дарья в ту минуту демонстрирует все свои качества женщины высшего порядка: она всячески помогает мужу, постоянно в поездках к адвокатам, к местам его заключения, к полезным людям; она нежно хлопочет о своих малышах.

Затем в 50-е годы — приход в журналистику, редакторство разных рубрик, а затем и своя собственная рубрика «Ветхий Рим», многолетняя серия очерков в одной газете, собранных затем (частично) под одной обложкой в 1954 году в издательстве «Casini» и переизданных в 1967 году издательством «Babuno» [и в 1982 году — издательством «Piazza Navona». — М.Т.].

Дария Боргезе стала членом Союза журналистов [Albo del Pubbicisti]. Она много трудится — как устный переводчик{69}, как художник{70} и скульптор. В 1957 году в издательстве «Sansoni» выходит ее вторая книга «Gogol a Roma»{71}.

В последние десять лет она тратила много сил на реставрацию семейного дома в Артене{72}, ставшего местом воплощения многих ее увлечений — это семья, Вечный Город, духовность. Всему она отдавалась полностью, без остатка, с энтузиазмом, страстью, отвагой, но и с глубоким смирением и сознанием своих возможностей.

Все ее уважали. Многие ею искренне восхищались.

На ее похоронах, в [римской базилике] Санта Мария Маджоре, мне довелось, к некоторому моему удивлению, наблюдать слезы на глазах многих людей, мне неизвестных. Это были и старики, и люди средних лет; это были старые русские эмигранты, которым она тайком помогала от своего небольшого достатка; это были почитатели Рима, с которыми она разделила чувства и поиски. В базилику пришли лавочники с Пьяцца Витторио, молочники, бывшие узники немецких лагерей, бывшие соратники ее мужа, служащие из Артены. Все присутствующие не могли сдержать слезы. Плакала одна неизвестная девушка; спустя четыре года я узнал, что она назвала свою дочь [двойным именем] Дария-Боргезе.

Мою мать похоронили [в крипте Боргезе] перед саркофагом папы Павла V, рядом с могилой кардинала Шипионе — два великих представители рода Боргезе{73}, которыми она увлекалась.

С 1964 года каждый год в Риме собираются знатоки этого города, друзья и знакомый ради церемонии присуждения литературной премии, носящей имя Дарии Боргезе{74}. Всякий раз кто-то, растроганный, тепло вспоминает мою мать.

2 февраля 1960 года она оставила нам, детям, нечто вроде духовного завещания — девиз, которым она всегда руководствовалась: «Делать всегда лучше и даже больше, чем лучше, не отворачиваясь от прошлого, без которого мы не были бы собою».

Рим, 26 ноября 1982 г.

Перевод с итал. М.Г. Талалая

Леонид Смелов

Граф Олсуфьев, сын Адама{75}

26 августа 1912 года. 100 лет со дня Бородинской битвы. В Камышине в честь знаменательного события переименовывают улицу и называют мост, а на Бородинском поле шумит торжественное празднование. Оно происходит в присутствии всего императорского двора и многочисленных иностранных представителей.

По дороге к нам подсаживались спешившие к трибунам пешеходы. Так, на подножке <…> уселся граф Дмитрий Адамович Олсуфьев, и ветер колыхал у моих ног страусовые перья его треуголки. Десять лет спустя этот самый граф Олсуфьев был упомянут в стихотворении Мятлева, описывающем свержение Скоропадского Петлюрой: «Увидав, что зреет драма, / В ночь, из гетманских хором, / Граф Олсуфьев, сын Адама, / Перебрался в частный дом»{76}.

Пролог

Граф Дмитрий Адамович Олсуфьев... В конце XIX — начале XX века его в Камышине знали все. Красавец, богач, меценат, радетель дела просвещения — всех эпитетов, которыми его награждало общество, просто не перечесть. «Он активно насаждал в городе и уезде школы всех ведомств», — сообщали о нем в письмах камышане.

«Боже, чем только не приходилось заниматься, — признавался Дмитрий Адамович. — Выматывало строительство, земская больница, недавно пущенная железная дорога, речной порт, дававший кусок хлеба грузчикам и извозчикам. Но было интересно и весело — я не жалею, что избрал для жития этот провинциальный город»{77}.

У простого народа имя Дмитрия Олсуфьева вызывало массу пересудов: от уважительных эпитетов до самых фантастических предположений. Однако именно для него жил и трудился Дмитрий Адамович. Известно, что граф помог 15-летнему юноше — будущему живописцу Илье Рыженко — поступить на учебу в Боголюбское рисовальное училище в Саратове. Олсуфьев обязался лично выдавать пособие по 10 рублей в месяц{78}. И выдавал... Правда, в скорости запамятовал о своем обязательстве. Но не по мелочности характера — подобное было чуждо его человеческой натуре! — а из-за множества обязательств перед городом, уездом и страной.

Еще бы, ведь он: уездный предводитель камышинского дворянства (1893–1902), гласный от камышинского уезда в губернском земском собрании, почетный мировой судья Дмитровского (Московская губерния) и камышинского уездов, гласный камышинского земства, саратовского и московского губернских земств, председатель Саратовской губернской земской управы (1902–1904), член Государственного совета от Саратовского губернского земства (1906–1916), а также председатель саратовской архивной ученой комиссии, председатель совета Саратовского общества сельского хозяйства, председатель местного камышинского правления общества спасения на водах, вице-председатель отделения Попечительства императрицы Марии Александровны о слепых, почетный смотритель местного четырехклассного училища, почетный попечитель камышинского отделения епархиального училищного совета и многое другое, включая должность «Ответственное лицо за земскую библиотеку» (избиралось земским собранием и утверждалось губернатором).

Листая страницы биографии Дмитрия Адамовича, не перестаешь удивляться масштабу этой человеческой личности. Судите сами...

«В ученые мужи никак не пойду!»

Юный Дмитрий Олсуфьев не хотел идти в ученые мужи. Близкий друг семьи Олсуфьевых — граф Лев Толстой, — между прочим, запишет в своем дневнике о Дмитрии: «...недалекий человек»{79}. Простим вечно брюзжащему Толстому столь нелестное мнение. Лучше расскажем о юноше...

Как и многие сверстники, Дмитрий получил домашнее воспитание и поступил в третий класс привилегированной Поливановской гимназии в Москве. В 1885 году он закончил Естественный факультет Московского университета, после чего три года отбывал воинскую повинность в гвардейской конной артиллерии. Уволившись в запас в звании подпоручика, с 1888 по 1891 год он служил в Геологическом комитете Министерства государственных имуществ. В 1889 году Олсуфьев был командирован по началом профессора Никитина в Самарскую губернию для составления геологической карты России. Согласитесь, этот факт говорит многое об успехах юноши на научном поприще. Но вскоре наука отошла в сторону... В 1891 году Дмитрий Адамович становится земским начальником в Московском уезде, гласным и мировым судьей в родном Дмитровском уезде. А через два года граф едет в Камышин на должность предводителя дворянства... и город приводит его в возмущение: «Постоялые дворы переполнены толпами приезжих, шлюхами и мошенниками, а по ночам хозяйничают злодеи с кистенями!» — в гневе замечает Дмитрий Адамович и берется за дело{80}.

Камышанин, лидер партии эсеров, будущий председатель Учредительного собрания В.М. Чернов при упоминании имени Олсуфьева отметил: граф проявил себя благими деяниями в области экономики, народного просвещения и архитектурного оформления улиц города{81}. Музей народного образования, расположенный в Доме учителя, приводит следующие данные: Олсуфьев и его давний университетский друг И.В. Татаринов (его Дмитрий Адамович «перетянул» за собой в Камышин) организовали строительство школьных типовых зданий и больничного городка, занимались устройством Александровского парка и бульвара на Набережной. Во всех начинаниях им помогала двоюродная сестра Олсуфьева — Ольга Владимировна Всеволожская, — которая позже стала женой Татаринова.

В некрологе на смерь Ивана Васильевича Татаринова, помещенном в газете «Саратовский дневник» (от 30 декабря 1903 г.), сообщается: «При нем было открыто более 10 земских школ, более 40 школ грамоты, 22 народных библиотеки (до него не было ни одной); число врачей удвоилось, больниц — утроилось». Так, два друга по Поливановской гимназии и Московскому университету — статский советник Д.А. Олсуфьев и коллежский асессор И.В. Татаринов — трудились на благо всего уезда и города Камышина.

В 1901 году на личный заем и трудами графа Олсуфьева в городе было воздвигнуто роскошное здание — Земский Дом. Газета «Саратовский дневник» (от 16 июня 1900 года) сообщает: «Освящено место для земского дома. Постройка его должна обойтись земству не дороже 40 тысяч рублей. Граф Д.А. Олсуфьев взял на свою ответственность эту постройку и будет производить ее на свои средства». Поныне на берегу Волги, словно гордый корабль, плывущий сквозь века, высится это здание — прекрасный памятник графу.

Интересная рифма судьбы: Дмитров (уездный центр, где начинал государственную службу Дмитрий Адамович Олсуфьев) и Камышин (уездный центр, ранее Дмитриевск) — находятся под небесным покровительством одного святого — Димитрия Солунского. Прибавьте сюда имя графа... Как тут не поверить в символы.

Из окружения Императора

Вопреки расхожему мнению, близкое окружение императора Николая II включало в себя довольной узкий круг людей. Перечитывая фамилии в списке императорского окружения, мы останавливаемся на следующей цитате: «Олсуфьев Дмитрий Адамович (1862–1937, граф, камергер, член Государственного совета, один из основателей “Прогрессивного блока”. Активный масон. Предводитель дворянства Камышинского уезда. В его доме проходили собрания масонской ложи»{82}.

Любопытный факт: масоны — в Камышине. Где же проживал в нашем городе граф Олсуфьев? Ответ находим в записях В.М. Чернова «Олсуфьев снимал верхний этаж в доме моего отца»{83}. А где располагался дом? Ответ — у замечательного краеведа Е. Хорошунова: «Нина Сергеевна [Маслова, почетный гражданин Камышина. — Л.С.] показала мне дом, в котором жили Черновы, на улице Набережной, 22. Сейчас его уже нет»{84}.

В адрес-календаре Саратовской губернии (1898) местом постоянного проживания Олсуфьева указан г. Камышин, улица Набережная, дом гласного земской управы А.Е. Чуева. Об этом адресе, в частности, упоминает исследователь Н.М. Малов, который в своей монографии «Новые материалы по истории масонства в Саратовском крае» сообщает: «Политическим масоном, скорее всего, был граф Дмитрий Адамович Олсуфьев... Он стал служить в Саратовской губернии на выборных должностях с 1893 года Сторонники как этического, так и политического масонства были среди действительных и почетных членов СУАК [Саратовской Архивной Ученой Комиссии. — Л.С.]: В.С. Арсеньев, В.А. Галкин-Враский [почетный гражданин Камышина. — Л.С.], Д.А. Олсуфьев, Н.Н. Львов и другие»{85}.

Есть над чем поразмыслить... Граф строит великолепное здание, а сам живет, снимая комнаты (этаж) у хороших знакомых. И второе. Как нам удалось установить, в 1910-е годы. Дмитрий Адамович состоял участником масонского межпарламентского союза. О масонах можно написать отдельный научный труд, но мы ограничимся лишь списком масонов — Пушкин, Суворов, Голенищев-Кутузов, Грибоедов, Волошин, Гумилев — уже этих имен достаточно, чтобы отбросить всякую мысль о «масонском заговоре против России».

Японский плен

В 1904 году на окраине империи вспыхнул пожар русско-японской войны. В Саратовской губернии повсюду шли мобилизационные мероприятия, организовывались поставки для нужд армии продовольствия и фуража. К театру военных действий был отправлен саратовский отряд Красного Креста под руководством графа Д.А. Олсуфьева. На торжественных проводах в Саратове губернатор П.А. Столыпин произнес страстную патриотическую речь. Народ грянул продолжительное «ура». Графа торжественно благословила иконой супруга губернатора Ольга Борисовна, после чего отряд двинулся на вокзал...

На Дальнем Востоке уполномоченный Российского общества Красного Креста Д. А. Олсуфьев лично возглавил санитарный поезд на 200 коек. Спасая раненых, он исколесил сотни верст по сопкам и долинам Манчжурии. Сохранилось письмо военных лет саратовского губернатора Столыпина Олсуфьеву:

П.А. Столыпин графу Д.А. Олсуфьеву.

Саратов.

6 июня 1904 г.

Дорогой граф Дмитрий Адамович,

Вы нас совсем забыли, а мы часто про Вас вспоминаем и теперь готовим уже второй отряд — уполномоченного при нем нет, а старшим врачом идет Ф.Ф. Йордан. Внимание саратовцев приковано теперь, конечно, к театру войны, а ваши бюллетени прервались, почти не начинаясь. Только Лухманова, которую Вы прикормили конфектами, поместила в газетах скверную корреспонденцию про наш Саратовский отряд. Я уже хотел Вам телеграфировать, чтобы Вы ее выгнали.

Если Вы не перестали интересоваться Саратовом, то могу сообщить Вам, что заседания крестьянского комитета прошли благополучно, левая держала себя корректно, чрезвычайное земское собрание было бурное. В общеземскую организацию помощи раненым (которая запрещена в дальнейшем развитии) выбрали Львова и московского Шипова. Уваров вызвал на дуэль графа Орлова-Денисова, но тот публично перед ним извинился. Уваров продал свой дом и уезжает в Петербург — все уверены, что получает важное место. У нас благополучно прошла мобилизация трех уездов: взяли массу земских начальников — Оболенский и Яблонский щеголяют в форме прапорщиков запаса. Сейчас уезжаю в Камышин и в Царицынский уезд.

Я лично страстно жду успеха нашего оружия, столь заслуженного нашими воинами (но не интеллигентами). Да сохранит Вас Господь. Пишите.

Преданный Вам П. Столыпин{86}.

О писательнице Лухмановой Олсуфьев придерживается иного мнения. Он пишет: «Господи, кого только не втягивает война в свой адский круговорот. Наш Красный крест возглавляет князь Гучков... Германская принцесса Рейсс мотается в санитарном поезде, вынося горшки из-под калек... а писательница Лухманова забросила рукописи и добровольно ушла сестрой милосердия».

В письмах Олсуфьев признавался: «Японцы жесточе наших. Не заботятся о тяжелораненых, на которых нет надежды, чтобы они выздоровели, тогда как мы (наши сестры милосердия) душу за них кладем. На нас смотрят с подобострастием; как на высшую расу. Поражало, как они жгли трупы (своих) совсем без всякого чувства сожаления. Я и не знал, что трупы горят, как полено. У японцев рыцарства нет; они, если выгодно, разбегаются, как мыши; если же нужно, погибают. Под Порт-Артуром наполняли рвы своими телами. Такого патриотизма ни у кого нет»{87}.

В боях под Мукденом среди 70 тысяч российских солдат и офицеров Д.А. Олсуфьев был взят в плен. Он остался в городе при русских раненых... 20 дней плена. Когда японское центральное бюро военнопленных решило морем через Одессу переправить в Россию русские санитарные отряды, вместе с одним из них отправили сопровождающим Олсуфьева. Через месяц он был дома... На родине Дмитрий Адамович продолжает работать, не покладая рук.

Империю лихорадит: массовые народные волнения, митинги, террор... Это было странное время, которое опишут в стихотворениях и прозе великие гении «серебряного века» русской литературы. Когда в народе начались религиозные брожения, глубоко верующий Олсуфьев выступил в Государственной Думе, сказав: «Мы желаем поднять нашу веру, устранив из нее всякое насилие. Насилие в деле веры пятнает саму веру, и это пятно необходимо снять!».

Слова о вере — не просто слова: в 1906, 1909 и 1912 годах Олсуфьев состоял членом Собора по приглашению Святейшего Синода от Государственного Совета.

«Отчего самоубийства?» — спросил как-то Дмитрий Олсуфьев писателя Льва Толстого.

«Ясно отчего, от отсутствия религиозного сознания — не <такого>: ходить в церковь, а руководящего жизнью, — ответил классик русской прозы и добавил: — Прежде верили, а теперь отсутствие религии приводит к сумасшествию, а сумасшествие — к самоубийству»{88}.

Личный друг Толстого

(Отдельного разговора достойна тема взаимоотношений между Дмитрием Олсуфьевым и Львом Толстым. Дмитрий с детства был знаком с писателем (имение Олсуфьевых Никольское-Обольяниново Дмитровского уезда Московской губернии располагалось недалеко от Ясной Поляны). Нелестное мнение Толстого, которое он высказал о юном Дмитрии, вскоре переменилось...

Личный секретарь Толстого Валентин Булгаков пишет: «Д.А. Олсуфьев — старый друг семьи Толстых (там не называли его иначе, как “Митя”)». Секретарь вспоминает, что по заказу Д.А. Олсуфьева художником Н.Н. Те написан масляными красками портрет Льва Николаевича. Он находился в имении Никольское-Обольяниново вместе с другим портретом — И.С. Тургенева работы того же художника{89}.

В 1920 году распорядителем имущества московской квартиры Олсуфьева выступал издатель сочинений Толстого — Н.Е. Фельтен. Через него Булгаков приобрел для музея писателя стол, который, по его воспоминаниям, «напоминает по стилю и размерам исчезнувший толстовский стол и мог заменить его в качестве копии, правда, оригинальный толстовский стол красного дерева был все же проще заменяющего его ныне изящного олсуфьевского»{90}.

В музее «Ясная поляна» хранятся фотографии классика, снятые Дмитрием Адамовичем. Лев Толстой не раз обращается к Олсуфьеву с различными просьбами. Булгаков пишет: «В последние годы жизни Толстой уже весь целиком принадлежал духовным интересам, творчеству, миру. Если же и занимался еще «делами», то это были только исключительно дела помощи разным лицам и, в особенности, постоянные ходатайства о смягчении или улучшении участи революционеров, а также тех единомышленников, на которых опускалась карающая рука государственного закона. В этих-то случаях Толстой и обращался к Кони, Д. Олсуфьеву... и те делали, что могли»{91}.

Мы приведем несколько подобных писем-просьб. Чтобы не утруждать читателя многочисленностью фамилий и дат, мы не будем расшифровывать всех действующих лиц. Скажем лишь, что все они были арестованы по «революционным» статьям. Например, Г. Новиков был заключен в тюрьму на три месяца «за незаконное собрание 1 мая». Другое письмо (от 21 декабря 1907 года) касалось судьбы ученика шестого класса реального училища Георгия Ветвинова. Он вместе с четырьмя другими юношами в поезде близ Уфы совершил экспроприацию. Никто убит не был. На суде, приговорившем его к восьми годам каторги, Ветвинов объявил себя анархистом-индивидуалистом и объяснил, что экспроприация совершена в пользу безработных.

Читайте, почувствуйте дух истории и отношение двух людей — старого и молодого графа{92}.

1907 г. Сентября 26.

Я[сная] П[оляна]

Милый Дмитрий Адамович,

Письмо это с просьбой к вам, и мне этого очень жаль, п(отому) ч(то) хотелось бы просто сказать вам, что я вас помню, люблю и упрекаю вас за то, что вы давно у нас не бывали. Пожалуйста, заезжайте к нам, когда будете в Москве, а то я ведь вот, вот умру, и мы уже больше не увидимся. Просьба у меня вот какая. Народный учитель Виктор Хорькин выслан из Саратовский губ. в Пензенскую. Это для него страшное бедствие: у него семья. Он уверяет, что он ни в чем или очень мало виноват, и обещается не подать впредь ни малейшего повода к обвинению его. Прилагаю его письмо... Я начал на этой бумажке и не поместилось, буду продолжать на другой, так как у меня есть другая просьба.

Л. Толстой

*

Другая моя просьба, милый Дмит(рий) Адамович, тоже о том, чтобы походатайствовали у графа Татищева об освобождении из тюрьмы Гаврила Александровича Новичкова, к(отор)ый, судя по тому, что я знаю о нем, не может быть революционером и опасным человеком. Ему ж уже 59 лет. Я лично не знаю его, но, по мнению моих знакомых, он совсем не опасный для спокойствия человек. Пожалуйста, милый Дм(иттрий) Адамович), попросите от меня гр. Татищева. Я бы сам написал ему, да не знаю его имени и отчества. Очень буду благодарен и вам и ему, если просьба моя исполнится. Дружески жму вам руку.

Лев Толстой

*

Г.А. Новикову. 1907 г.

Сентября 26.

Я. П.

Гаврило Александрович,

Написал моему хорошему знакомому гр. Олсуфьеву, прося его похлопотать о вашем деле у губернатора. Он человек влиятельный, и надеюсь, что сделает, что нужно и можно. Надеюсь, что вы и без моего совета мужественно и безропотно по-христиански переносите вашу невзгоду.

Лев Толстой.

Из ответного письма Д.А. Олсуфьева к Толстому от 7 октября известно, что губернатор С.С. Татищев удовлетворил просьбу Толстого и освободил Г.А. Новичкова.

В.А. Хорькину. 1907 г.

Сентября 26.

Я. П.

Виктор Антонович,

Я пишу в Саратов к моему хорошему знакомому гр. Дмитр(ию) Адамов(ичу) Олсуфьеву, прося его походатайствовать о вас у губернатора. Напишу и губернатору. Очень рад буду, если удастся содействовать вам в вашем тяжелом положении.

Лев Толстой

В ответном письме от 7 октября Олсуфьев уведомил Толстого, что губернатор отказался удовлетворить его просьбу о В.А. Хорькине.

Д. А. Олсуфьеву.

1907 г. Ноября 8.

Я.П.

Милый Дмитрий Адамович,

Хоть и боюсь надоесть вам и Столыпину своими обращениями, не могу не просить. Не помню, при вас или после вас арестовали прекрасного, самого мирного и близкого мне человека, некоего Гусева... Кто-то донес на него, что он ругает царя, у него сделали обыск и нашли мою брошюру «Единое на потребу» с написанными карандашом на полях грубо осудительными словами об Александре III и Николае II. Когда его еще содержали при становой квартире (у Звегинцевой), я ездил к нему и спрашивал станового, за что его взяли. Становой сказал мне: он ругал царя. Я сказал ему, что это для Гусева, которого) я знаю, так же невозможно, как то, чтобы г-жа Звегинцева ругалась матерными словами, но становой настаивал и, наконец, чтобы убедить меня, принес мне эту мою несчастную брошюру с вписанными на ней словами о царях. Я совсем забыл, что это мои слова, и, придя к Гусеву, с удивлением стал спрашивать его: зачем он вписал эти слова.

— Да это ваши слова, — сказал он мне. — Я только в петербургское издание вписал из лондонского издания то, что было пропущено.

В этом, то есть в моем преступлении, главный пункт обвинения Гусева, и за это его держат теперь скоро месяц в тюрьме, этого милого юношу, а не меня, к(оторый) один виновник. Я третьего дня был у него, и видеть этого милого, кроткого, доброго, чуткого молодого человека в ужасном Крапивенском мертвом доме, среди воров и убийц — и за мою вину, мне было ужасно тяжело. Событие это и посещение мое Гусева вызвало во мне целый ряд очень волнующих меня и кажущихся мне очень важными мыслей, к(отор)ые, если бог велит, собираюсь высказать. Покамест же очень, очень прошу вас попросить Столыпина велеть прекратить это дело и выпустить его.

Любящий вас Лев Толстой

В ответном письме от 19 ноября Д.А. Олсуфьев сообщил: «Узнав из донесения губернатора, что дело Гусева связано в известном Вам отношении с Вашим именем, Столыпин тогда же написал губернатору, чтобы дело это «затушить»».

Д. А. Олсуфьеву.

1907 г. 21 Декабря 21.

Я. П.

Милый Дмитрий Адамович, На днях писал вам с робостью — мне совестно было надоедать, вам просьбами, а сегодня пишу о просьбой, и мне не только не совестно, но думается, что вы мне должны быть благодарны за то, что даю вам случай сделать то, что радует больше всего всякое человеческое, а тем более должно радовать ваше доброе сердце. Прилагаю письмо [о Ветвинове. — Л.С.]. Вы сами увидите, почувствуете и сделаете. Со всегдашней любовью жму вам руку.

Лев Толстой

*

Д.А. Олсуфьеву.

1907 г. Декабря 31.

Я. П.

Спасибо вам, милый Дмитрий Адамович, за ваше полученное нынче письмо и за bonne volonte [фр.: добрая воля], с к(отор)ой вы исполняете мои поручения у Столыпина. Нынче получил от одного знакомого мне только по письмам, но с самой лучшей стороны, из Новгорода, некоего Молочникова, копию с его письма к П. А. Столыпину. Письмо очень хорошее и к(отор)ое очень тронуло меня. Мне всей душой стало жалко Столыпина за ту, наверное, мучительную для него деятельность, в к(отор)ую он, как это всегда бывает, незаметно был втянут. Помоги ему бог для себя, для своей души освободиться от нее. Жалко, что вы не вздумали приехать к нам. У нас теперь Сережа с Машей. Я очень радостно занят своей работой, к(отор)ая, вероятно, появится уже без меня. Езжу верхом, здоров, и чем дальше живу и ближе к смерти, тем мне лучше. Желаю вам того же.

Любящий вас Лев Толстой

В столице

В 1906–1917 годах граф является членом Государственного совета по выборам от Саратовского земства. Олсуфьев также входил в «Совет объединенного дворянства» — организацию помещиков, которая оформилась в мае 1906 года и просуществовала до 1917...

На первом съезде уполномоченных дворянских обществ Олсуфьев докладывал: «Лучше всего сразу, не унижаясь до принудительного отчуждения, заранее удовлетворить требования крестьян. <…> Мы должны добродетельно идти навстречу к продаже крестьянам земли, сохраняя и за собой часть. <…> Компромисс необходим».

Однако эти здравые рассуждения не встретили сочувствия у большинства присутствующих: большинство уполномоченных было настроено решительно против общины.

Незадолго до этого события, 26 апреля 1906 года, давний и добрый друг Олсуфьева Петр Аркадьевич Столыпин был назначен министром внутренних дел. 8 июля 1906 года после роспуска I Государственной думы Столыпин стал главой Совета министров России, сохранив пост министра внутренних дел. Реформы, которые Столыпин начал проводить еще в саратовском крае, приобрели общенациональный масштаб.

Позиция крайне правых по отношению к столыпинской реформе не была однозначной, что показали дебаты в Третьей думе. «Объединенное дворянство», несмотря на определенные разногласия со Столыпиным, поддержало разрушение общины, и дебаты были перенесены в Государственный Совет, где от имени правых выступил граф Олсуфьев. Он считал, что аграрная реформа вызвана исключительно теоретическими соображениями:

Несомненно, этот новый принцип проводится во имя доктрины, что будто бы личная собственность все спасет, что нужно создать в противовес нашему невежественному, темному, анархическому часто крестьянину-общиннику — сытого консервативного просвещенного буржуа. Вот этот буржуа и должен спасти Россию. Существование общинного крестьянства противоположно идеям буржуазного либерализма. Но либеральная точка зрения противоречит правосознанию не только крестьянства, но и всего русского народа, поскольку делает ставку на сильного за счет заботы о слабом. Я считаю этот принцип глубоко антинациональным, народ русский до сих пор свято верует в Высшую Верховную Власть как защитницу слабых, и если он убедится, что это не так, то в сердцах многих миллионов простых людей настанет горькое разочарование{93}.

Впрочем, эта традиционная точка зрения в те годы была уже скорее исключением даже среди крайне правых. Представление о том, что община устарела и что только частная собственность может служить основой стабильного общества, стало преобладающим. «Долой общину» — стало лозунгом консервативной партии, и этот лозунг приняло также объединенное дворянство на своих съездах.

Сохранилось уникальное описание, которое оставил граф Олсуфьев после торжественного приема народного представительства в Зимнем дворце (27 апреля -10 мая 1906 года):

Государь поразил меня своим видом: цвет лица у него был необычайный, какой-то мертвенно-желтый, глаза неподвижно устремлены вперед и несколько кверху, видно было, что он внутренне страдает. Длительная церковная служба постепенно разогрела членов Думы. Начали молиться. При многолетии глубокое чувство охватило многих <…>

Министр Двора подошел к Государю и подал ему бумагу. Государь поднялся и начал читать... Читал сдержанно, не давая выхода волновавшим его чувствам. Легким повышением голоса были отмечены слова «лучшие люди», «буду непоколебимо охранять дарованные мною учреждения», «дорогое моему сердцу крестьянство». Особенно осталось у меня в памяти упоминание о малолетнем Наследнике. <…> Наконец, прозвучали последние слова, произнесенные с расстановкой: — Бог в помощь мне и вам.

Торжество закончилось громким ура, охватившим зал, и звуками народного гимна, который исполнял оркестр на хорах. Государь в сопровождении Царской семьи и Двора шествовал обратно, отвечая легким наклонением головы на приветствия справа и... слева{94}.

Война и международные дела

Разочаровавшись в «Союзе 17 октября», (граф был главой саратовского отдела партии и членом ЦК с 1906 года), в 1915 году Д.А. Олсуфьев становится одним из организаторов «Прогрессивного блока» и вместе с Милюковым, Протопоповым и другими политическими деятелями посещает Англию. И тут разгорелся политический шум! Дескать, как такое возможно, что член Государственного совета граф Олсуфьев и член Государственной думы Протопопов, возвращаясь в Россию, имели в Стокгольме свидание с немецким агентом Варбургом?! Скандал! А дело было так...

По воспоминаниям современников, и Протопопов, и Олсуфьев любили поговорить, и часто больше, чем надо было{95}. Возвращаясь из Англии в Россию, они ехали с веселыми попутчиками. В Стокгольме известный русский журналист Колышко угостил путешественников хорошим завтраком, после которого Олсуфьев высказал желание побеседовать с кем-нибудь из интересных немцев. Колышко схватился за эту мысль и через три часа у него состоялось чаепитие, на котором присутствовали: Олсуфьев, Протопопов, супруги П., Стокгольмский банкир Ашберг и немец Варбург, прикомандированный к Германскому посольству, как консультант по продовольственным делам. Интересная беседа длилась полтора часа.

«Германия ничего против России не имеет, дальнейшее продолжение войны бесцельно. Войну вызвала Англия, и она одна извлечет из нее пользу; она хочет мирового господства, а дружба с Германией дала бы России гораздо больше, чем союз с Англией», — разглагольствовал Варбург.

Наконец, все разошлись так же просто, как сошлись. По приезду в Петроград, Протопопов, со свойственным ему легкомыслием, рассказывал повсюду о Стокгольмской беседе, причем мало-помалу придал ей некое серьезное значение, которого она не имела. Разговор заинтересовал министра Сазонова, он доложил Государю, а Государь, по совету министра, вызвал и Протопопова и Олсуфьева. Протопопов подробно поведал обо всей поездке и передал с точностью разговор с немцами. Он произвел на Государя самое хорошее впечатление.

Генерал-майор А.И. Спиридович в эмиграции писал:

Граф Д.А. Олсуфьев, камергер, член Государственного Совета по выборам от Саратовского земства, один из инициаторов Прогрессивного блока, богатый человек, либерал и большой говорун, был лично известен Их Величествам. Его родственница состояла при великой княгине Елизавете Федоровне. Он знал всю свиту. Был приглашен к высочайшему столу. Свита хотела, чтобы и он рассказал Государю о поездке парламентской группы [в 1916 г.]. Гофмаршал Долгорукий учил его: «Когда после обеда в саду Государь на тебя уставится, ты и подходи и начинай...»

— Кончился обед, — рассказывал мне граф, — все в саду. Государь гулял с Лейхтенбергским. Потом остановился и смотрит на меня. Я и решил, что Государь «уставился», по выражению Вали Долгорукого, и подошел. Мы отошли в аллею. Государь стал расспрашивать про поездку и просил рассказать попросту. Я и доложил свои впечатления.

Государь спросил графа, не видел ли он Альберта Томаса, и, услыхав — нет, сказал: «жаль, что вы с ним не познакомились, это замечательный человек». Разговор продолжался 25 минут. Подбежал Наследник. Олсуфьев не удержался сказать: «Ваше Императорское Величество, какая прелесть Ваш Наследник Цесаревич». Государь улыбнулся и ответил: «Это единственное мое утешение».

Граф Олсуфьев был очень доволен беседой. Государь показался ему «здоровым, очаровательным, тонким человеком»{96}.

Шел 1916 год. Зимою того года граф Олсуфьев оказался в явной оппозиции правительству. Одна из его речей в Государственном Совете, по воспоминаниям того же Спиридовича, была очень резка. Олсуфьев, как и многие другие политические деятели, словно предчувствовал грядущие события. Приближался 1917 — год, когда две революции перевернули великую Россию...

Указатель имен

А

Аграфена Федуловна 44,46, 61, 90,93,95,138,140, 268, 357

Адлерберг Е.Н. (урожд, Полтавицева) 87, 340

Аквилонов Н. (свящ.) 232

Аксаков И.С. 85, 128

Аксаков П. 32

Аксаков С.Т. 110, 208, 225, 259, 290

Аксакова М.Н. 114–115

Аксинья Ионовна «Аксиньюшка» 47, 90, 93, 95, 140, 150–151, 156, 159, 216, 271

Александр (крестьянин) 90

Александр I 14, 31, 78, 120, 128, 144, 315

Александр II 5, 24, 29, 32, 40, 42–43, 56, 58, 66–67, 77–78, 88, 113, 117, 120–124, 126, 128, 130, 134, 138, 144–146, 232, 237-239

Александр III 38, 87, 113, 120, 126, 130, 208, 210, 234, 236–239, 284

Александр Ольденбургский 281

Александра (англ. кор.) 282

Александра Иосифовна 64,127

Александра Петровна (вел. кн.) 268

Александра Федоровна 104, 130, 283

Алексеев М.В. 391

Алексей Александрович (вел. кн.) 281

Алемков К. 99

Альбединская А.С. (урожд. Долгорукова) 62, 289

Альбиани Т.Дж. 279

Альпатыч 139

Андреа-Ширэ 413

Андрей Владимирович (вел. кн.) 286

Анна Иоанновна (имп.) 29

Анненков М.Н. 117

Анненкова А. (урожд. Зубова) 117

Антоний (митр.) 201–202

Апраксин В.В. 171, 173, 175-176

Апраксин Мотя 148, 267, 331

Апраксина А.А. 284

Апраксина А.М. 171, 173–176, 331, 346

Аракчеев А.А. 32, 315

Арсений (кучер) 48, 67

Арсеньев А.Б. 22, 333

Арсеньев В.С. 421

Ашберг У. 433

Б

Базанов П.Н. 22

Байрон Дж. Г. 97

Балашев П.Н. 81

Балла (Giacomo Baila) 407, 410

Баранов Н.М. 284

Барро Мариэтта 22

Бартенев П.Н. 43

Бартенева Нат. 357

Бартоломео Пинелли (Bartolomeo Pinelli) 408, 410

Барятинский Виктор Иванович 57, 328

Бахметьев П.В. 166

Белинский В.Г. 31

Белосельская-Белозерская Е.Э. «Lison», (урожд. Трубецкая) 306, 355

Берс А.А 281, 292, 354

Берс Е.А. 245

Берт (Berthe) 305, 307, 363

Берхгольц Ф.-В. (камер-юнкер) 28-29

Бетховен Л. 11, 230, 278, 280

Бисмарк О. 31

Блудова А.Д. 127

Бобринская О.И. (урожд. Трубецкая) 306, 355

Бобринский А.А. 300, 340

Богданов И.М. 305

Богдановский Е.И. 223

Богуславский И.ЕЕ 168

Бокль Е.Т. 101

Боннер Е. 374

Боргезе Ливио Джузеппе 7, 408, 411

Боргезе Юнио-Валерио 413, 416

Бородин А.П. 97

Боткин С.П. 137, 293

Бруно Нардини 370

Бузири-Вичи Андреа 384, 403, 407

Бузири-Вичи Клементе 403,407

Бузири-Вичи Микеле 403, 407

Булгаков Вал. 425, 435

Бутурлина В. М. 236

В

Веховская 13

Вагнер Р. 111, 279

Вальдони П. 408

Варбург 433

Варуха «Трек» 358

Васильчиков А.А 61, 115–116, 134, 136, 206, 295, 316, 364

Васильчиков А.И. 32, 61

Васильчикова М.А. 12–13, 44, 61, 65, 78, 80, 82, 85, 104, 326, 336, 357

Васильчикова О.В. 39, 57, 61, 78, 82

Васнецов В.М. 6, 12, 14, 178, 195–200

Вебер М. 111

Вержбилович А.В. 92

Ветвеницкий К.И. (свящ.) 263, 304, 362, 354

Ветвинов Георгий 426, 429

Вечер К.М 264,313,319

Вздорнов Е.И. 14, 20, 22

Виельгорский М. 87

Вильгельм I 42 43

Вильгельм II 31–33

Власьев П.М. 83

Волконская Е. (урожд. Столыпина)203, 331

Волконская М. 107

Волконский П.Д. 113

Волконский П.М. 73

Волошин М.А. 422

Воронецкая А.М.163

Воронецкая А.М. 163, 164

Воронецкая М.М. 163–165

Воронецкий М.И. 163

Воронецкий Н.М.163

Воротынский М.И. 27, 334

Всеволожская Е.М., «Леля» (урожд. Обольянинова) 5, 30, 38, 46, 50, 54–55, 60, 72, 74, 81, 86, 87, 94, 98-101, 105–106, 133, 142, 246, 308, 335

Всеволожская М. 94, 135, 147

Всеволожская Ольга Владимировна 420

Всеволожская Софья Александровна 217

Всеволожский Александр Всеволодович 339

Всеволожский Владимир Александрович 54, 81, 86–87, 113, 217, 339

Всеволожский Дмитрий Александрович 217

Всеволожский Иван Александрович 81, 218, 306, 363, 340

Всеволожский М.В. 13,147,185

Всеволожский Михаил Александрович, «Михун» 217, 219, 309

Вяземский П.А. 32, 37, 42

Вяземской П.П. 203

Г

Галкин С. 89

Галкин-Враский В.А. 421

Гамалья Н. 117

Гамешь А.Ф. 106

Ге Н.Н. 425

Гейден Александр Федорович 310, 328

Гейден Дмитрий Федорович, «Митя» 267, 353

Гейден Е.Е. 294

Гейден Елизавета Николаевна (урожд. Зубова) 134, 222, 223, 294

Гейден Николай Федорович 249

Гейден Федор Логинович 134, 294, 310, 328, 364

Гейне Г. 97

Гельбиг Г. фон 35, 335

Гельдке 263

Герцен А.И. 31

Гете И.В. 97, 324

Гиацинтов Э. 319

Гизо Ф.132

Гильдебрандт Ф.Н. 92, 340

Гиляров-Платонов Н.П. 318

Гире К.Н. 201, 349

Глазирин 263 Глинка М.И. 97

Гоголь Н.В. 31, 97

Голендер Ева 29

Голенищев-Кутузов М.И. 151, 422

Голицина Е.В. 171

Голицина Елизавета Александровна (рожд. Чертакова) 318

Голицын А.М. 29, 57, 175

Голицын С.М. 43

Головин Ф.А. 184, 207, 347

Горемыкин И.Л. 179

Горчаков А.М. 52, 72, 77, 133, 134, 265, 362

Горчаков К. 60, 77, 133, 246

Горчаков М. 67, 77,133, 306,355

Горчакова Мэри 262

Горький М.70–71

Градовский Г.К. 303

Грановский Т.Н. 107, 209

Грациани 279

Грезин И.И. 22

Гретри А. 117

Грибоедов А.С. 41, 422

Гумилев Н.С. 422

Гучков А.И. 423, 433

Д

Д'Аоста Анна 413, 415

Д'Аоста Амедео 415

Дали С. 407

Дальотти 408

Данилевский Н.Я.196

Дарвин Ч. 64, 101

Де Лицын А.А. 30

Де Лицына Дарья (Генриетта) 30

Денисов 113

Деперо (Francesco Depero) 407, 410

Джино Северини 407

Дмитриева-Мамонова Е.Н. 168-171

Дмитрий (цар.) 28

Доброклонский А.М. 84, 142, 216

Доброклонский В. 69

Долгорукая (Де Лицына, дочь Голицына А.М.) Е.А. 30

Долгорукий Валя 434

Долгоруков В.А. 206

Долгоруков Н.Д. 206

Долгоруков П.Д. 6, 19, 28, 29, 203-213

Долгоруков Я. 205

Дольотти А.М. 408

Донауров 68

Достоевский Ф.М. 28, 152, 196, 199, 248

Друбецкой Б. 37

Дубовицкая В. 86

Дуброво И.И. 149

Дуброво Илларион Иванович 222–226, 234, 240–243, 251, 259–261, 263–264, 266, 269, 271, 277, 293, 296, 303–304, 309–310, 312–314, 320, 325, 329, 362-365

Дуброво Платон Иванович 218

Дудинцев В. 370

Е

Егоров Н.Г. 263–264, 305

Екатерина II 25, 29, 35, 41, 130

Екатерина Николаевна (вел. кн.) 135

Елена Владимировна (вел. кн) 13

Елена Павловна (вел. кн) 87, 114, 130–131, 280

Елизавета Алексеевна 130

Елизавета Петровна (имп.) 25, 31, 36, 258, 272

Енгалычев 284

Ермолов 86

Ермолова Е.А. 202

Ж

Железны-Штольц Е. (Helene Zelezny-Scholz) 406, 415

Жерихина Е.И. 22

Жуковский В.А. 37, 42, 130

З

Загряжский Н.А. 257

Заркевич (прот.) 254

Звегинцева А.Е. 203

Зеленцев И.В. 309

Зубов Вал. 94, 147

Зубов В. 94, 147

Зубов Н.Н. 86

Зубова (рожд. Олсуфьева) А.В. 39, 86, 94, 143, 158

Зыбин 267

И, Й

Иван (Иоанн) Грозный 27, 28

Иван Алексеевич (царь) 29

Игельстром 357

Игнатьев И.И. 135

Иоанн Кронштадтский 302

Йордан Ф.Ф. 422

Иосиф Аримафейский 256

К

Кавелин А.А. 81, 87

Калачев В. 319

Калитина Е. 195

Кальдолярия 100

Кантакузен Е.Л. 81, 340, 306, 340

Кантакузен Елена Георгиевна 13, 52, 349

Кантакузен Жорж 217

Кантакузен Мария Григорьевна (в замуж. Балашова) 340

Карена Феличе (Carena Felice) 406, 409

Катков М.Н. 237

Кауфман П.М. 287

Кваренги Дж. 84

Киреев Н.Д. 310, 355

Киселев Н.Д. 357

Клее И.407

Клейнмихель 357

Клюпфель 29

Ковалевский М.М. 191, 245

Кожина (Симонова) 73

Коковцев В.И. 201, 349

Колас М.П. 110

Колтовская Е. (урожд. Туманова) 202, 350

Колышко 433

Комарова М.А. 386

Комаровская Л.В. 295

Комаровская О.В. 331

Кони А.Ф. 425

Корнель П. 54

Корсини К. 22

Корф А. 117

Корчагин 107

Кочубей Варвара Александровна (рожд. Салтыкова) 296, 357

Кочубей Лиля 296

Кочубей Миша 309

Кочубей Петр Аркадьевич 296

Крюднер (Крюденер) А. 315

Кудинова Н.А. 15

Куллер (гр.) 147

Куломзина (Мейендорф) О.Ф. 13, 44, 257

Куравьева С. 86

Куракина (Волконская) Е. 117

Кюи Ц.А. 97

Л

Лавровская «Ваня» 279

Лагарп Ф.С. 315

Лазарева Т. 117

Лайминг (ген.) 203

Лайченко 263

Ламбер Е.Е. 194

Лебедев А. 86

Лебедев В. 81, 86

Лебедев Д.Н. 87, 215, 271, 273, 316, 318

Лейхтенбергский 434

Ленц 222, 293

Леонтьев К.Н. 3

Леонтьев М.И. 32, 236, 352

Ливен Д.Х. 132

Лимузен 60

Лихачев Н.П. 28

Лорис-Меликов М.Т. 237

Лухманова 423

Львов Е.Е. 12–13, 207

Львов Н.Н. 18, 322, 332,421,423

М

Маклаков А.Н. 165

Маклаков В.А 165

Маклаков Н. В. 165

Маклаков Н.А. 165

Маклаков С.Н. 166

Мак-Магон П. 305, 354

Максимович А.М. 267, 353

Малевич К. 407

Малов Н.М. 421, 435

Мальцев Н.С. 203

Мальцева М. 117

Мамонтов С.И. 196

Мариано Марини 279, 407, 409

Маринетти Ф.Т. 407

Мария Александровна (имп.) 37, 40, 42, 44, 56, 58, 67, 77, 82–84, 87, 95, 117, 129–131, 135–137, 145

Мария Алексеевна (кн.) 44

Мария Нагая 28

Мария Николаевна (вел. кн.) 24

Мария Федоровна (имп.) 7, 38, 67, 130, 282–284, 286–287

Маркевич Б.М. 87, 340

Маркова Н.Е. 206

Мармонтель Ж.-Ф. 117

Маслова Н.С.421

Мегалова О.А. 94, 156

Мейендорф (Олсуфьева) М.В. 39, 44, 128

Мельник 137

Менде Л. 86

Менделеев Д.И. 6, 13–14, 32, 178, 188–192, 195

Мендельсон Ф. 111

Меттерних К. 132

Мештрович И. 407

Мещерский В.П. 128, 159

Микаэллис Марко-Гийом 369

Микаэллис Франческо 375

Миккаэлис Э.(Тайахт) 407

Миклашевская (Олсуфьева) Д.В. 19–20, 38, 86, 117, 158, 222, 416

Миклашевская М. 86

Миклашевский А. 86

Милорадович О.К. 202

Миль (Милль) Дж. С. 101

Милюков П.Н. 210, 351, 432

Милютин Д.Д. 294

Милютин Николай Алексеевич 32,310, 237

Милютина Д.А. 134, 310, 328, 362

Милютина Е.Д. 135

Милютина Липа, «Липочка» 310

Милютина О.Д. 168

Мингалева Е.С. 66

Митюкова А.К. 14

Михаил Александрович (вел. кн.) 172, 286

Михаил Николаевич (вел. кн.) 43, 117, 266

Михаил Черниговский (кн.) 52

Михайловский 263, 319

Лазарева (рожд. Сумарокова) Е.Ф. 331

Молас М. П. 271

Моммзен Т. 32, 33

Монастье Елизавета Антоновна 221

Монастье М.А. 77, 86, 94, 95, 113, 142, 150, 156, 221

Мондриан П. 407

Мордвинова 203

Мордвинова Инна 310

Моро Д.В. 39, 199

Морозов С. 12, 14

Морозова 321

Мохначев 263

Моцарт В.А. 97

Муравьев Н.В. 183, 286

Муравьев Н.Л. 380

Муравьева-Амурская О.Н. 331

Муравьев-Амурский Н.Н. 306

Муромцев С.А. 207

Мусина-Пушкина Л.А. 159

Мусина-Пушкина М. 147, 159, 221

Мусин-Пушкин А.И. 147 159, 221, 342

Мусин-Пушкин Д. 159

Мусоргский М.П. 97

Муссолини Б. 406

Муханов И. К. 316

Муханова Е.Д. (рожд. Олсуфьева) 316, 355

Мясоедова М. 86

Мятлев 20

Н

Наживин И.Ф. 71

Наньи (Francesco Nagni) 407,409

Наполеон Бонапарт 37

Наумов А.И. 201

Наумов А.И. 327, 349

Неклюдов П.В. 96

Нестеров М.В. 198, 201

Николай 114, 26, 31–32, 42–43, 55, 79,107,126–128,163, 209

Николай II 96, 120, 126, 210, 233, 239

Николай Михайлович (вел. кн.) 18,103,172

Николай Николаевич (старший, вел. кн.) 42, 57, 77, 117, 201, 213, 268

Николини Э. 279

Никольский Ф.К. 279

Нилус Е. 135

Нилус С.А. 135

Нильский 277

Новак М.А. 94, 219, 308

Новиков Г. 183, 425

Новичков Г.А.426

Норов А.С. 50, 183

О

Оболенский А. 22

Оболенский Д.Д. 288, 291, 423

Обольянинов А.А. 83

Обольянинов А.Д. 112

Обольянинов М.М. 37, 46, 50–52, 55, 56, 105, 107, 108

Обольянинов М.Х. 51

Обольянинов П.Х. 30, 34, 46, 48, 49–53, 72, 73, 103–106

Обольянинова (Горчакова) Е.М. 46, 52,105, 336

Обольянинова (Ермолаева, вдова Ордина-Нащокина) А. А. 49,104

Обольянинова Е.Е. 50, 51

Озеров А.П. 135

Олсуфий Иванович 28

Олсуфьев А.Д. (двоюродный дед) 40

Олсуфьев Адам В. (отец Д.А. Олсуфьева) 26, 33, 39, 41, 43, 53, 55–56, 58, 60–63, 66–68, 72, 75–77, 88, 90, 93, 95, 99, 110, 112–115, 127, 154, 159, 217, 236, 240, 242, 244, 250, 252, 260, 262, 264, 266, 278, 280, 282, 288, 290, 298, 300, 304, 310, 312, 321–322, 334, 337

Олсуфьев Адам В. (прадед) 26, 29, 35, 66

Олсуфьев Александр Васильевич, «дядя Александр», «дядя Саша» 33, 38, 39, 53, 57, 62, 64, 69, 86, 87, 90, 93–94, 116–117, 125, 128–130, 132, 147, 156, 159, 236, 281, 283, 284, 316, 322, 364, 365

Олсуфьев Алексей В. 28, 33, 39, 41, 43, 45, 46, 53, 57, 58, 60, 61, 63, 77, 78, 87,115,127, 137, 266, 291, 322, 369, 372, 380, 381, 382, 405, 412

Олсуфьев Василий Адамович (брат) 78, 88, 95, 149, 151, 156, 216, 225, 271, 295, 298, 300, 337

Олсуфьев Василий Александрович (двоюродный дядя) 86, 117, 282, 284, 321, 322, 337, 386, 387

Олсуфьев В.Д. (обер-гофмейстер, граф, дед Олсуфьева Д.А.) 26, 28, 30, 35, 37–46, 55, 56, 58–61, 64, 110, 117, 133,136, 287, 288, 411

Олсуфьев В.Д. (обер-гофмейстер, прапрадед Д.А. Олсуфьева) 26, 29

Олсуфьев Григорий Васильевич 322

Олсуфьев Д.А. (московский губернский предводитель) 26, 29

Олсуфьев Д.А. 7, 9-21, 28, 334, 337–339, 342, 348, 349, 351, 385, 417–425, 427–435

Олсуфьев Дмитрий Александрович 307, 349, 355 Олсуфьев Захар 37

Олсуфьев М.А.(брат) 61, 67, 78, 88, 98, 112, 141, 151–152, 156, 216, 225, 233, 242, 271, 295, 312, 328, 337, 365

Олсуфьев М.Д. (обер-гофмейстер, брат В.Д. Олсуфьева) 29

Олсуфьев М.И. (думный дворянин) 27, 28

Олсуфьев М.Ю. 13, 228, 343

Олсуфьев Митя Васильевич 322

Олсуфьев Михаил Васильевич 322

Олсуфьев Николай 37

Олсуфьев П. 22, 35

Олсуфьев Ю. А. 10, 12, 14, 20, 28, 102, 121, 257,283

Олсуфьева (урожд. Миклашевская) А. 112, 382

Олсуфьева (урожд. Обольянинова) А.М. (мать Д.А. Олсуфьева) 30, 45, 46, 50, 54–56, 59–62, 64, 66, 67, 69, 72–75, 77, 78, 86–88, 94–96, 98-102, 105–107, 110–114, 131, 133, 145, 146, 148–150, 154, 156, 217–234, 239, 242, 244, 245, 249–253, 259–266, 274, 278–280, 286, 288, 289, 293, 294, 297–304, 306–309, 311–314, 318, 320–322, 324, 329, 331, 337

Олсуфьева (Салтыкова) М.В. 29

Олсуфьева (Соллогуб) Е.Л. 28

Олсуфьева Д.А. (прабабушка) 34, 44, 90, 139

Олсуфьева Е.А. (сестра Лиза) 56, 59, 61, 62, 67, 78, 88, 156, 279, 216, 225, 251, 252, 256, 259, 265, 271, 295, 312, 328, 337-338

Олсуфьева Е.Н. 22

Олсуфьева Екатерина Алексеевна 322

Олсуфьева Кира Алексеевна 322

Олсуфьева Наташа 86

Олсуфьева О.Н. 13, 257, 384

Олсуфьева О.П. 7, 21, 375, 385–386, 388

Олсуфьева Татьяна 64

Олсуфьева-Боргезе Дарья Васильевна 7, 22, 411–412, 414-416

Олсуфьева-Бузири-Вичи А.В. 21, 384, 403–404

Олсуфьева-Микаэллис М.В. 7, 10–11, 21, 335–336, 338, 357, 369–370, 372–375, 381, 387

Олсуфьева-Пикколомини Е.М. 10–11, 21, 317

Ольга Александровна (вел. кн.) 286

Оом Ф.А. 38, 335

Орлов А. 54

Орлов Н.А. 81, 113

Орлова-Давыдова (Толстая) М. 117

Орлов-Денисов 423

Осоргин М.М. 12

Островский А.Н. 97

Острогорский 263

П

Павел 129,48–49, 53, 72, 79,103

Павел Тимофеевич (камердинер) 89, 143

Павид 221

Пален К.И. 38

Пальменцвейг 263

Панин В.Н. 295

Парфений 89

Паскевич И.Ф. 32, 151

Патти А. 100, 341

Певцов А. А. 74

Пеновский Сенька 256

Пентееев шталмейстер 203

Перфильева В. 86

Петр I 26, 28–29, 36

Петр Николаевич (вел. кн.) 6, 266

Петров 279

Петруччи (Karlo Alberto Pétrucci) 407, 409

Пирогов Н.И. 32

Платонова Ю.Ф. 113, 279

Плеве В.К. 124

Победоносцев К.П. 284

Подъячев Афон 68-69

Подъячев П.А. 67–68, 139

Подъячев Сементий 68–71

Подъячева А.И. 68, 70

Подъячева Анна 68, 70

Позоровский 281

Поленов В.Д. 322

Поливанов Л.И. 142, 227

Половцев П.А. 281

Попов П. Н. 271

Потоцкий Г.Р. 257, 353

Прамполини Э. (Enrico Prampolimi) 407, 410

Прещенцова Е.А. 73

Протасова (гр.) 117

Протопопов А.Д. 18

Прусский Я.Л. 22

Пушкин А.С. 31, 33, 97,127,422

Пушкин Вл. Вл. 327

Р

Радищев А.Н. 181

Радушкевич Н.П. 326

Разумовская 357

Расин Ж. 54

Ратникова М.С. 22

Раухфус К.А. 293

Рахманова Е.С.73

Рахматуллин Р.Э. 22

Ребиндер О. 321, 357

Рейсс (принц.) 423

Репнин Н. 218

Римский-Корсаков Н.А. 197

Родионов С.К. 167

Розен П.Е. 87, 340

Рохманова Е. С. 309

Рубинштейн А.Е. 87, 279, 364

Рудановский 266–268

Румянцев П.А. 54

Рыдзевский 203

Рыженко Илья 418

Рылеев К.И.183

С

Саблуков П. 49

Сабуров Н.А. 167

Савина М.Е.

Сазонов С.Д. 433

Салтыков С.В. 29

Сальков П.Н. 74 100

Cальцано Анна 388

Самарин Д.Ф. 228

Самарин Ф Д. 228, 314

Самарин Ю.Ф. 32, 208, 323

Самолова М.В. 277

Сахаров А.Н. 374

Свербеев Д.Н. 139

Свечин А.А. 134

Святополк-Четвертинский С. В. 322

Северный Дж.407

Семен Дмитриевич 46, 139

Сенявина А.И. (статс-дама) 29

Серафим Саровский 141

Серафим, старец 141

Сергей Александрович (вел. кн) 45

Симонов А. 73

Сипягин 124

Сипягин Митя 305

Сипягина (Вяземская) А. 135

Сипягина Дина (в замужестве Дубасова) 305

Скальки София 279

Скоропадская (Миклашевская) М.А. 20

Cкоропадская А. П. 10–11, 19–21, 23, 365

Скоропадский П.П. 19, 224

Слепухина Н.А. 22

Смелов Л.В. 7, 17, 21–22

Смирнов Д.К. 167

Смирнов П.А. 61, 263, 319

Смирнова Е.П. 279

Соболевский Ф.Н. 45, 336

Соиос (урожд. Столыпина) 331

Солженицын А.И. 373

Соллогуб Алексей Николаевич 319

Соллогуб Екатерина Львовна «Китти» 276

Соллогуб М.Н. 33, 52, 128, 285

Соллогуб Мария Александровна (рожд. Скуратова) 319

Соловьев Вл. 246, 357

Спенсер У.Б. 101

Спинелли Г.406

Спинелли О. 406

Спиридов Г. А. 30, 38, 335

Спиридов П.М. 47

Спиридова Е.М. 46, 54, 110

Cпиридова М.А. (бабушка Д.А. Олсуфьева) 30, 38–39, 47, 57–58, 65, 80, 82, 86, 94, 136, 158, 316, 324, 363

Спиридович А.И. 433

Стафопуло Д.И. 47, 80–81, 168

Стебловский В. 90

Cтолыпин П.А. 12, 14, 124, 180, 422

Стороженко Н.И. 242, 352

Стремоухов П.П. 327

Строганов Н.Н. 305, 355

Строганов Н.Н. 305, 355

Суворин А.С. 79 134

Суворов А.В. 32, 54, 151, 422

Суковкин М.А. 203

Сунцель А. 381

Сухотина Т.Л. 55 107

Сытин И.Д. 76

Т

Талалай М.Е. 9-12, 14, 22, 338, 343, 370–371, 404

Татаринов И.В. 1

Татаринов И.В. 420

Татаринова (Всеволожская) С. 94, 97, 102

Татаринова Соня (урожд. Всеволожская) 230

Татищев С.С. 426

Теребов О.В. 19

Тихон Иванович 42, 46, 90,139

Толстая А. 135

Толстая С.А. 92, 195, 288

Толстая Т.Л. 141

Толстой Илья Львович 322

Толстой Лев Николаевич 11, 13–14, 36, 43, 51–52, 58, 61, 64, 67, 71, 79, 92, 96, 107, 132, 139, 176, 181, 191, 194, 210, 223, 238, 245, 258, 261, 277, 279, 289, 290–292, 323–325, 345, 348, 406, 419, 425–427, 429, 430

Толстой Лев Львович 322

Толстой Миша 278

Толстой С.Л. 13, 191, 239

Толстой-Милославский М.С. 202

Томас Альберт 434

Торопыгин Ф.А. 69, 116, 147, 218, 220

Трескин 96

Тронше (Tronchet) 305, 307, 309, 363

Трубецкая Екатерина Николаевна (в замуж. Всеволожская) 217

Трубецкая Ольга Егоровна 306

Трубецкая П.Н. 88

Трубецкой И.Н. 88

Трубецкой Иван Юрьевич, «Джанни» 306, 355

Трубецкой Н.И. 83 135 136 161 162

Трубецкой П.И. 162

Туманова Е. (в замуж. Колтовская) 350, 383

Тургенев И.С. 6, 12, 42, 61, 86, 193–195, 255

Тучков А.И. 86

Тызылин 86

Тютчев Ф.И. 62, 85, 87, 228, 229, 289, 314, 352

У

Уваров А.А. 179

Уваров Ф.П. 54, 337, 423

Усов С.А. 247, 352

Усов С.Д. 234, 242, 249, 316

Успенский Ф.И. 264, 305

Ф

Федосья 46, 90

Фельтен Н.Е. 425

Филарет (митр.) 40, 42, 43, 61, 84

Филипсон (в замужестве Яшвиль) Д. 158

Философова А.П. 289

Флоренский П. 35

Флотова 147

Фок (барон) 66

Фондаминский И. И., «Бунаков» 268, 353

Фредерикс Л.А. 304, 354

Фукс В.А. 236, 352

Х

Хвощинская С.М. 52

Хвостов А.А. 319, 356

Хвощинский 52

Хилкова П. 86

Холмогоров Г.А.(свящ.) 96, 150, 169, 254

Холмогорова Анночка 254

Хомяков А.С. 37, 42, 127, 208, 248

Хорошунов Е.В.421, 435

Хорькин В.А. 426-428

Ч

Чебышева Н.A. 73

Черемесинов С. П. 326

Черемесинова М.Р. 326

Черкасский В.А. 32, 87

Черкесова Т. 117

Чернов В.М. 419, 421, 435

Четвериков С.И. 108

Читсон 113

Чичерин Б.Н. 32

Чуев А.Е. 421

Ш

Шаляпин Ф.И. 278, 280

Шапошников 263

Шатобриан Ф.Р. 132

Шаховская Е.Д. 328

Шаховская М.А. 147, 159, 334

Шаховская О. 135

Шаховская С.А 357

Шемет С.М. 224, 352

Шенрок В.И. 263, 319, 356

Шиллер Ф. 97

Шипионе 414

Шипов 423

Шникоренко С. 90

Шольц-Железны Хэлен (Hélène Zelezny- Scholz) 406, 408, 415

Штакельберг (Спицина) Е.И. 177

Штакельберг Н.П. 147

Штакеншнейдер 39, 45

Штейн Ф.Ф. 92, 340

Штраус И. 111, 272

Штюрмер 203

Шувалов А. 83, 84, 386

Шувалов И.И. 32

Шувалов П. А. 385

Шувалова Е.П. 81, 340

Шувалова М.П. 81, 340

Шувалова С. П. 386

Щ

Щепкин М.С. 41

Щербинский 69

Щуровский Е.Е. 317, 356

Щусев А.В. 39, 45

Э

Энгр Ж. О. 408

Ю

Юсупов Ф.Ф. 137-138

Я

Яблонский 423

B

Bouer Р. 99

M

Melouzet 309

Комментарии

1

См. статью Н.А. Кудиновой «Лев Николаевич Толстой и графы Олсуфьевы» на электронном портале «Энциклопедия Дмитровского края» — http://info.idmitrov.ru/tolstoy_i_olsufevi.html

2

Отсутствие воспоминаний о собственной политической деятельности в начале XX в., о 1917 годе и Гражданской войне не может не удивить — уже нельзя сказать, что тому причиной, то ли недостаток времени, то ли нежелание распространяться о том, что потерпело сокрушительный крах. Как исключение см. Олсуфьев Д.А. [Ч. 1] Революция: из воспоминаний о девятисотых годах и об моем товарище Савве Морозове, ум. 1905 г. // Возрождение. Париж, 1931, 27 июля. № 2246. С. 2; [Ч. 2] Москва и революция // Там же. 1931, 31 июля. № 2250. С. 5 (однако, речь здесь идет только о Первой русской революции).

3

О камышинском периоде жизни Д.А. Олсуфьева подробно изложено в книге Л.В. Смелова «Камышин. Из века в век» (Волгоград, 2008). См. в приложении глава из книги «Граф Олсуфьев, сын Адама».

4

Политическая программа изложена им в брошюре: Олсуфьев Д.А. Об участии земств в земской реформе. СПб., 1907. К важному для него земельному вопросу он не раз обращается и в своих воспоминаниях.

5

См. Накануне Февральской революции: Письма Д.А. Олсуфьева и Н.Н. Львова к великому князю Николаю Михайловичу // Россия и современный мир. 2007, 1.

6

Олсуфьев не остался в стороне во время церковного разделения эмигрантов в конце 1920-х гг. на последователей Карловацкого Собора (соборян, карловцев, позднее зарубежников) и на последователей митрополита Евлогия; см. Олсуфьев Д.А. Мысли соборянина о нашей церковной смуте / Предисловие митрополита Антония. Париж, 1928.

7

На рубеже 1920-1930-х гг. Олсуфьев печатал небольшие заметки и очерки в следующих эмигрантских периодических изданиях: «Вестник Союза русских дворян» (Париж); «Возрождение» (Париж); «Двуглавый орел» (Берлин-Париж); «Единый фронт!» (Париж); «Иллюстрированная Россия» (Париж); «На чужой стороне» (Берлин-Прага); «Новое время» (Белград); «Общее дело» (Париж); «Отечество» (Париж); «Россия и славянство» (Париж).

8

См. также о нем словарную статью, составленную О.В. Теребовым в «Большой Российской Энциклопедии» — М., 2014. Т. 24. С. 128–129.

9

Павел Долгоруков в своей книге «Великая разруха. Воспоминания основателя партии кадетов» сообщает такой эпизод 1918 г.: «В то время Киев был первым беженским этапом. Он был переполнен московскими и петроградскими беженцами, интеллигенцией, аристократией. Устраивались какие-то еженедельные обеды с публикой, преимущественно яхт-клубной. Олсуфьев повел меня на такой обед, но я чувствовал себя не в своей тарелке и что я тут лишний и скоро ушел. Олсуфьев потом мне сказал, что ему досталось за мой привод. После обеда Мятлев читал и пел свои талантливые, едкие памфлеты и куплеты на политические злобы дня. Помню куплеты «Ни гуту». Мой приятель граф Дмитрий Адамович Олсуфьев жил тогда у своего родственника Скоропадского. Незадолго до его падения он от него переехал. Тогда в очередном памфлете Мятлева была такая строфа: “И, учтя, что зреет драма, / В ночь из гетманских хором / Граф Олсуфьев, сын Адама, / Переехал в частный дом”»; см. http://chapaev.ru/books/Pavel-Dolgorukov_Velikaya-razrukha--Vospominaniya-osnovatelya-partii-kadetov--1916–1926/9

10

Граф Юрий Александрович Олсуфьев (1869–1938), реставратор, искусствовед и музейный работник. См. его книгу «Из недавнего прошлого одной усадьбы», под ред. Г.И. Вздорнова (М.: Индрик, 2009).

11

Дом Марковича, занимаемый Липскими, между санаторией Белого Креста (русского) и русской столовой (Хитрово, Кононова и др.). — Прим. автора.

12

См. Брокгауз. — Прим. автора.

13

Брошюра Юрия Александровича Олсуфьева. — Прим. автора.

Имеется в виду исследование «Материалы к истории рода Олсуфьевых. Линия Василия Дмитриевича (1796–1858), первого гр. Олсуфьева» (М., 1911), опубликованное анонимно. Ю.А. Олсуфьев (С.-Петербург, 1869 — Москва, 1938), двоюродный брат автора, сын графа Александра Васильевича Олсуфьева и Екатерины Львовны, рожд. Соллогуб. Искусствовед, реставратор, мемуарист. — Прим. ред.

14

«Шевалье» Александр Александрович де Лицын (1760–1789) был женат на царевне княжне Анне Александровне Грузинской (Бакарович [Багратион]) (1763–1842). Во втором браке была она за Борисом Андреевичем Голицыным; дочь ее — Татьяна Борисовна Потемкина. — Прим. автора.

Современные генеалогические источники называют другую дату рождения А. А. де Лицына: 1768 г. — Прим. ред.

15

Русский архив [1863 г.]. Письма Екатерины [II] к Адаму Васильевичу [Олсуфьеву]. — Прим. автора.

16

М.А. Волкова в своих записках («Вестник Европы») говорит с похвалой об Александре Дмитриевиче Олсуфьеве, что такой богач женится на скромной барышне [Марии Павловне] Кавериной. Слышал от родной внучки Александра Дмитриевича, что он имел до 4000 тыс. годового дохода, вероятно, счетом на ассигнации. — Прим. автора.

17

«Записки Оома» [Воспоминания Федора Адольфовича Оома. М., 1896]. — Прим. автора.

Имеется в виду связь Александра II с княжной Екатериной Долгоруковой. — Прим. ред.

18

См. письма тети Ольги о сечке. — Прим. автора.

19

Маша уехала на неделю в Вену. Мы остаемся вдвоем с гр. Ольгой Кирилловной Милорадович. Ни копейки денег. Не на что папирос купить, оплатить письмо. — Прим. автора.

20

Я прочел вернувшейся вчера из Вены Маше мою предыдущую тетрадь воспоминаний. Маше они понравились и это меня подбодрило. Маша сделала некоторые поправки и дополнения. Эпизод с приготовлениями Никольского к летнему пребыванию императрицы, вероятно, относится к 1863 г. (или 1862 г.). Пожалуй, более вероятно, что к 1862 г., потому что в письмах тети Даши к тете Ольге Васильчиковой летом 1863 г. из Москвы ничего об этом не упомянуто. — Прим. автора.

21

Добавления в скобках и подчеркивания [теперь курсив. — М.Т.] мои. — Прим. автора.

22

Все слова в скобках, кроме этих, мои. — Прим. автора.

23

Из писем М.А. Васильчиковой. — Прим. автора.

24

Посланник в Афинах, обер-гофмейстер, посаженый отец на свадьбе Иславиных, отец Ольги Шаховской [в монашестве Софии] и Елены [замужем за писателем Сергеем Александровичем] Нилус. — Прим. автора.

25

Л.Н. Толстой, посещая, часто в 80-х гг. наш дом в Москве, беседовал иногда при входе и выходе с Семеном Дмитричем, который тогда исполнял должность швейцара. Толстой говорил, что Семен Дмитрии представлял для него любопытный тип русских людей, характерной чертой которых является, что их не сдвинешь «с места». Вот эту-то черту я и назвал в Семене Дмитриче окаменелостью. Солдат Дмитрии «Власти тьмы» мне всегда напоминал нашего дядьку Семена Дмитрича. — Прим. автора.

26

Мне говорил Лейн (?), фанатик на гр. Белевского. — Прим. автора.

27

Его карьера по письмам брата. — Прим. автора.

28

Гр. Дм. Ад. рядом исправил: «Освободил 20 миллионов крестьян, убит революционерами тогда-то». — Прим. А.П. Скоропадской.

29

Следует вставка гр. Дм. Адам. Олсуфьева, имеющая интерес как конспект того, что он предполагал описать. — Прим. А.П. Скоропадской.

30

Название, данное переписчицей А.П. Скоропадской. Данные заметки, помещенные ее в разные места машинописи, мы объединили в один текст.

31

Лобанов-Ростовский А.Б. Русская родословная книга. СПб., 1895.

32

О переводческой деятельности М.В. Олсуфьевой см. Сосницкая М.С. Диссидентская графиня. Наследие Марии Олсуфьевой // Слово, № 2, 2003. С. 18–22 (www.hrono.ru/slovo/2003_02/sos02_03.html). В данной статье критикуется деятельность Марии Васильевны в поддержку советских диссидентов, как и само диссидентское движение, с чем согласиться трудно.

33

Costa М. Traduttrice dell'anno, una nobildonna russa [Переводчица года, русская аристократка] // II Giorno, 17.1.1968. Р. 7.

34

Общий список ее работ, опубликованных в Италии, см. в: Талалай М.Г. Олсуфьевы в эмиграции//Из глубины времен. № 10,1998. С. 280; см. также библиографический словарь Scandura С. Letteratura russa in Italia. Un secolo di traduzioni [Русская литература в Италии. Столетие переводов]. Roma, 2002.

35

См.: Талалай М.Г. Церковь Рождества Христова во Флоренции. Флоренция, 1993 (изд. 2-е: Флоренция, 2000). Этот материал вошел в переработанном виде в монографию: Талалай М.Г. Русская церковная жизнь и храмостроительство в Италии. СПб.: Коло, 2011.

36

Pavan S. Le carte di Marija Olsufdva [Бумаги Марии Олсуфьевой]. Roma, 2002.

37

Boutourline М. Ricordi [Воспоминания графа М.Д. Бутурлина, под ред. В. Гасперович и М. Талалая]. Lucca, 2001

38

Ольга Олсуфьева, хоть и немного, но все-таки написала: см. ниже ее мемуарный очерк «Разбросанные листья. Кавказ в 1918 году».

39

Дети Марии Васильевны от брака с Марко-Гийомом Микаэллисом: Николо (1930–2003); Франческо (1933–2007); Микеле (род. 1936); Елизавета (1945–2014). Рукопись была получена от Николо Микаэллиса.

40

Александра Олсуфьева (Флоренция 15(2).5.1906 — Рим 6.3.1989), замужем за Андреа Бузири Вичи Д'Арчевиа; Дария Олсуфьева; Ольга Олсуфьева (Флоренция 21.4.1912 — Флоренция 3.5.1975, первый брак с Руджеро Микаэллес/ Michahelles (1932, развод); второй брак с Джованни Корсини 12.1.1937; Алексей Олсуфьев Васильевич, Флоренция 26(13).8.1913 — 13.12.1941 (погиб в морском бою), был женат Marcella Maria Ferrari-Conti (венчание 18.2.1939).

41

Трагическое развитие событий — в декабре 1941 г. те же английские моряки потопили корабль, на котором находился ее сын Алексей, юный морской офицер Итальянского королевского флота.

42

Автор обыгрывает франц. «feuille» — лист, как древесный, так и бумажный.

43

С 1920 г. — Краснодар.

44

Генерал Михаил Васильевич Алексеев (1857–1918), создатель Добровольческой Армии.

45

Через Батумский порт англичане вывозили бакинскую нефть.

46

Вилла Аврора, расположенная на виа Фьезолана.

47

См. также: Сага, carissima zia Assia Busiri Vici Olsufieff / а cura di L.G. Borghese. Roma, 1989; Талалай М.Г. Сестры-художницы Александра и Дарья Олсуфьевы в эмиграции // Берега: Информационно-аналитический сб. о Русском зарубежье. Вып. 11–12. 2009. С. 70–72; сайт «Искусство и архитектура Русского Зарубежья»: www.artrz.ru/1805312669.html

48

С 1993 г. ул. Воровского возвращено историческое название Поварская.

49

То есть в усадьбе классического стиля, разработанного зодчим Антонио Палладио (1508–1580).

50

Мыс в Тунисе; самая близкая к Сицилии географическая точка. В морском бою погибло 817 итальянских моряков; тунизийские рыбаки с помощью итальянского гидропланера спасли 687 человек, которых потом доставили на Сицилию. Тело Алексея Олсуфьева не было найдено.

51

Katarina Klein (1861–1929) — немецкая художница-иллюстратор, специализировалась на цветочных и фруктовых натюрмортах и на изображении птиц и насекомых; ее называли «королевой почтовых открыток» и главной «цветочницей» Германии; см. www.liveinternet.ru/ users/2991253/post205989332

52

Felice Carena (1879–1966), художник фигуративного направления, начинавший с символизма.

53

Gaetano Spinelli (1877–1945), художник, первоначально следовавший тосканскому импрессионизму (маккьяойли).

54

Hélène Zelezny-Scholz (1882–1974), скульптор чешского происхождения, обосновавшаяся в Италии; занималась преподаванием скульптуры для детских групп.

55

Иван Мештрович (1883–1962), скульптор хорватского происхождения, один из ведущих мастеров первой половины XX в.; Francesco Nagni, 1897–1977), плодовитый автор многих городских монументов 1930-х гг.; Carlo Alberto Pétrucci, художник, специализировавшийся на гравюре.

56

Marino Marini (1901–1980); Ernesto Michaellis (1893–1959) — прославленные итальянские скульпторы.

57

Свой псевдоним он использовал для названия изобретенного им сплава алюминия и серебра — тайахтит, который он применял в своих работах.

58

Enrico Prampolini (1894–1956), художник, сценограф, искусствовед.

59

Giacomo Baila (1871–1958) — автор сценографии балета на музыку Стравинского «Фейерверк» (1917); Francesco Depero (1892–1960) — проектировал в 1917 г. (но не реализовал) сценографию балета на музыку Стравинского «Песнь соловья».

60

В 1976 г. лайнер был куплен правительством Ирана; потоплен в 1982 г. во время бомбардировки Ираком.

61

Bartolomeo Pinelli (1781–1835), гравер, рисовальщик.

62

Предисловие к третьему изданию книги: Daria Borghese, «Vecchia Roma» («Ветхий Рим»; Roma: Edizioni Piazza Navona, 1982, стр. 5–8); оригинальное его название — «L'immagine di mia Madre» (Образ моей матери).

63

Переводы на русский см.: Олсуфьева Д.В. Ветхий Рим / Пер., статья, доп. главы М.Г. Талалая). М.: Паломник, 2008; Олсуфьевa-Боргезе Д.В. Гоголь в Риме [фрагменты]. Публ. и пер. с итал. М.Г. Талалая // Виноградова В. По римским адресам Гоголя (записки журналиста). М.: Старая Басманная, 2014. С. 160–177.

64

В 1860 г. в Теано (совр. регион Кампания) произошла историческая встреча Джузеппе Гарибальди и короля Виктора-Эммануила II, во время которой Гарибальди согласился подчинить свое революционное движение (не без республиканских идеалов) объединительным задачам Савойской династии.

65

Дарья Олсуфьева окончила городской художественный колледж, где училась (вместе с сестрой Александрой) у чешского скульптора Хелен Шольц-Железны (Scholz Zelezny), обосновавшейся в Италии.

66

Полное имя: Юнио-Валерио-Шипионе-Геццо-Маркантонио-Мария дей Боргезе (1906–1974), известный военный и политический деятель, офицер военно-морского флота, командующий флотилией со специальными штурмовыми средства. В 1970 г. организовал вместе с единомышленниками неудачную попытку государственного переворота, получивший его имя (golpe Borghese), после чего эмигрировал. См. его военные мемуары: Боргезе В. Десятая флотилия MAC. М., 1957.

67

Герцогиня Анна д'Аоста, рожд. принцесса Орлеанская (1906–1986), супруга герцога Амедео Д'Аоста, вице-короля Эфиопии с 1937 по 1941 г.

68

Имеются в виду события в Италии после объявленного 8 сентября 1943 г. в Риме перемирия, когда Итальянский Юг оказался освобожденным от фашистского режима англо-американскими войсками, в то время как на Севере возникла муссолиниевская Итальянская Социальная республика, сателлит Третьего Рейха.

69

С Дарьей Олсуфьевой как с переводчицей познакомился в Риме советский писатель Александр Твардовский, оставив в своем дневнике от 12 марта 1963 г. запись: «Нам переводила известная здесь герцогиня (княгиня. — М.Г.) Боргезе, быв[шая] графиня Олсуфьева Дарья Васильевна — имение Ершово под Звенигором, дом старого ЦДЛ2 [Центральный Дом литератора № 2]. Потом она сидела со мной рядом в автобусе по дороге на виллу “La Petraia” <…>. Сестра Д[арьи] В[асильевны] (т. е. Мария Васильевна Олсуфьева-Микаэллис. — М.Т.) оказалась моей переводчицей (“Печники”), и Д.В. рассыпала мне неумеренные комплименты. Баба несомненно когда-то красивая, но резкая, жёсткая до вульгарности...»; см. Твардовский А.Т. «День был полон новизны и узнавания» (из итальянской записной книжки) // Вестник Европы, 2006. № 17; эл. версия: http://magazines.гuss.ш/vestnik/2006/17/tv27.html

70

Книга «Ветхий Рим» проиллюстрирована рисунками самой Дарии Васильевны.

71

Монография «Гоголь в Риме» была замечена итальянскими филологами и часто рецензировалась. Вот что писал, к примеру, известный литератор Томмазо Ландольфи: «Книга богата человеческим материалом, забавными случайностями, так что показывает нам Гоголя живого, но в точно описанном времени и пространстве, что доставляет читателю <…> огромное удовольствие от ее чтения»; см. Виноградова В. Указ. соч. С. 165.

72

Особняк стал известен благодаря фильму Франко Дзефирелли «Ромео и Джульетта» (1968): знаменитый дом с балконом — это и есть дом Боргезе в Артене.

73

Папа Римский Павел V (Боргезе) (1552–1621) был известен как покровитель искусств и меценат; при нем был завершен фасад ватиканской базилики Св. Петра, где высечено его имя как строителя; кардинал Шипионе Боргезе (1734–1782) — видный церковный и культурный деятель.

74

Премию учредил ее супруг Юнио-Валерио Боргезе.

75

Глава из книги Л.В. Смелова «Камышин. Из века в век» (Волгоград, 2008); печатается в авторской редакции). Это единственный современный текст, посвященный Д.А. Олсуфьеву (не считая краткой словарной справки в Большой Российской Энциклопедии, т. 24, 2014); он же стал основным источником для составителей справки о Дмитрии Адамовиче на Википедии.

76

Аксакова-Сиверс Т.А. Семейная хроника. Париж: Atheneum, 1988. См. http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?num=2060&t=page. Памфлет Мятлева тут процитирован из книги: Долгоруков П. Великая разруха. Воспоминания основателя партии кадетов; см. http://chapaev.ru/books/Pavel-Dolgorukov_Velikaya-razrukha--Vospominaniya-osnovatelya-partii-kadetov--1916–1926/9

77

«Город старый, город новый». Краеведческие чтения. Вып. № 3. Камышин, 1999. С. 79.

78

«Город старый, город новый». Краеведческие чтения. Вып. № 2. Камышин, 1997. С. 43–44.

79

Письма графа Л. Н. Толстого к жене. 1862–1910 гг./Под ред. А.Е. Грузинского. М., 1913.

80

«Город старый, город новый». Краеведческие чтения. Выпуск № 3. Камышин, 1999. С. 79.

81

Хорошунов Е.В. Камышин далекий близкий / Под ред. Т. Кандаурова, Г. Шендаков, Т. Пластун. Камышин, 2006.

82

См. Биографический указатель «Окружение Николая II» http://www.hrono.info/biograf/bio_n/nik2all_o.php

83

Чернов В.Н. Записки социалиста революционера. Кн. 1. Берлин-Пб.-М.: изд. З.И. Грежибина, 1922; http://az.lib.ru/с/ chernow_w_m/text_0010. shtml

84

Хорошунов Е.В. Камышин...

85

Малов Н.M. Новые материалы по истории масонства в Саратовском крае // Саратовский краеведческий сборник: Научные труды и публикации / Под ред. проф. В. Н. Данилова. Саратов, 2002. С. 190–215.

86

ОПИ ГИМ. Ф. 16. On. 1. Д. 58. Л. 132–133.

87

ФЭБ: Маковицкий. Дневник, 1907–1979; http://feb-web.ru/feb/litnas/texts/ma2/ma2-346-.htm?cmd=2

88

Там же.

89

Булгаков В. О. Толстом. Друзья и близкие. Гл. «Н.Е. Фельтен (1884–1940); http://www.marsexx.ru/tolstoy/bulgakov-tolstoy-druzia.html

90

Там же.

91

Там же.

92

Вся переписка Л.Н. Толстого и Д.А. Олсуфьева — там же. http://pereformat.ru/2012/03/socializm-i-zar

93

http://pereformat.ru/2012/03/socializm-i-zar

94

архимандрит Константин Зайцев. Памяти последнего царя; http://www.omolenko.com/publicistic/zaitsev.htm

95

О стокгольмской встрече Олсуфьева см. Спиридович А.И. Великая Война и Февральская революция. 1914–1917 гг. Нью-Йорк: Всеславянское Издательство, 1960 — http://www. rummuseum.ru/lib_s/spirid221.php

96

Там же.

Примечания

1

Александра Петровна Скоропадская (1878–1952), рожд. Дурново, жена гетмана Павла Петровича Скоропадского; бабушка последнего, графиня Дарья Александровна Олсуфьева, в замужестве Миклашевская, являлась тетей Д.А. Олсуфьева. Ее дочь Мария Андреевна, в замужестве Скоропадская, овдовев, жила у Олсуфьевых в их московском доме, вместе со своими детьми, т. е. и с Павлом, будущим гетманом. Павел и Александра Скоропадские после падения «Украинской державы» в конце 1918 г. эмигрировали в Германию.

2

Топчидер — название холма; в 1920-е гг. окраина Белграда, ныне городской район. Здесь весной 1920 г. у серба Марковича (улица Румунска, 42) была открыта здравница Русского «Белого креста», на 18 коек, которая просуществовала до поздней осени (персонал и инвентарь переехал в более теплые края страны, в хорватский курорт Цриквеница, на Адриатическом побережье). Позднее (вероятно, в 1922 г.) там же в доме Марковича существовала «Здравница-санаторий для подкрепления здоровья и лечения русских воинов (и беженцев) с Крыма баронессы Ольги Михайловны Врангель». В Белграде проживали упомянутые мемуаристом Липские: Федор Александрович, инженер; Владимир Александрович, инженер путей сообщения; Владимир Владимирович, архитектор; вдова протоиерея Любовь Дмитриевна и др.; Хитрово: Борис Николаевич, статский советник, камергер Высочайшего Двора; Сергей Константинович; Михаил Сергеевич, поручик лб. — гв. конной артиллерии; Всеволод Дмитриевич; Кира Борисовна; Кононовы: Анатолий Алексеевич, контр-адмирал, председатель русской колонии в Топчидере; Вера Ивановна, его жена и др. (сообщение А.Б. Арсеньева).

3

См. о нем: Краткая биография статс-секретаря Екатерины II-й Адама Васильевича Олсуфьева. Извлечение из письма Дмитрия Адамовича Олсуфьева к господину Спаде. Перевод с франц. рукописи, сообщ. Василием Александровичем Олсуфьевым. — Русский архив, 1870. Изд. 2-е. М., 1871, стб. 1341,1348

4

Сражение при Молодях между войском крымского хана Девлет Гирея и русской ратью во главе с князем М.И. Воротынским (1572). Современная историография, однако, отвергает существование «наместника Серпейского» М.И. Олсуфьева, относя начало рода Олсуфьевых к началу XVII в.

5

Имени Олсуфий в самых полных и древних святцах нет, так как оно является результатом фонетических трансформаций христианского имени Евсевий, от которого образовалась ономастическая цепочка — Елсевий, Елсуфий, Олсуфий.

6

Князь Петр Владимирович Долгоруков (1816–1868), публицист, историк, «диссидент»-эмигрант, автор генеалогических разысканий «Российский родословный сборник», «Российская родословная книга» и пр.

7

Николай Петрович Лихачев (1862–1936), историк и генеалог.

8

«Дневник камер-юнкера [Фридриха-Вильгельма] Берхгольца, веденный им в России в царствование Петра Великого, с 1721 по 1725 год», в 4-х книгах (первое издание на русском языке: СПб., 1857–1860).

9

Ева Ивановна Голендер по происхождению была шведкой.

10

Скорее — вопреки русской православной традиции, так как в действительности Православная Церковь почитает библейского Адама в чине святых праотцев, и его память совершается в Неделю Святых Праотец, накануне Рождества Христова; в полных святцах присутствует также преподобный Адам Синайский (память 27/14 января). Рассказ о крещении взят из: Краткая биография статс-секретаря Екатерины II-й Адама Васильевича Олсуфьева... Указ. соч.

11

То есть дама, пожалованная портретом императрицы — статус придворной дамы.

12

В действительности посол в Лондоне.

13

Графиня (в других источниках баронесса) Клюпфель живала в московском доме князя А.М. Голицына, став матерью его трех побочных детей («воспитанников»), получивших в 1772 г. дворянское достоинство Священной Римской империи с фамилией de Litzine (Лицын): князь Голицын в данном случае следовал ономастической традиции, согласно которой русские дворяне давали своим внебрачным детям усеченную фамилию (Бецкой, сын Трубецкого; Пнин, сын Репнина и проч.).

14

Е.М. Всеволожская, рожд. Обольянинова (1837–1882).

15

«Послание цензору» (1822).

16

Над именем Моммзена сверху поставлено: [юбилея] «Гельмгольца».

17

Граф Иван Федорович Паскевич-Эриванский (1782–1856), полководец, государственный деятель; с полемической характеристикой автора «ничтожный» согласиться трудно. В дальнейшем мемуарист и сам пишет, что Паскевич был кумиром у его брата и кузена.

18

Николай Алексеевич Милютин все-таки являлся членом Государственного Совета.

19

Георг фон Гельбиг (11813), секретарь саксонского посольства при Екатерине II, автор скандального памфлета «Русские избранники» и биографии Петра III.

20

Воспоминания Федора Адольфовича Оома, 1826–1865. М., 1896.

21

Григорий Андреевич Спиридов (1713–1790), флотоводец, адмирал.

22

Алексей Григорьевич Спиридов (1753–1828), адмирал, губернатор Ревеля, позднее Архангельской губернии.

23

В 1846 г. по заказу графа Василия Дмитриевича Олсуфьева архитектор А.И. Штакеншнейдер расширил дом на Фонтанке (совр. № 14), поставленный в XVIII в. В 1902 г. А.В. Щусев перестроил первый этаж правого корпуса, возвел заново мансардный этаж и переделал фасад в формах барокко, эффектно решив центральную часть с лучковым фронтоном с гербом Олсуфьевых. В 1912–1913 г. тот же Щусев перестроил также левый корпус и возвел над ним четвертый, мансардный, этаж. Фасад получил другую обработку, чем у ранее переделанного соседнего дома, но также в формах барокко.

24

Имение Ершово описано в мемуарах Марии Васильевны Олсуфьевой-Микаэллис, публикуемых ниже: «Это был красивый типичный дом. Его колонный фасад в неоклассическом стиле с палисадником, небольшим садиком, где росли казавшиеся мне необыкновенно высокими мальвы, с большой аллеей, посыпанной тонким желтым песком, с огромным зеленым лугом и, справа, садом, где росла малина и где я собирала полевые цветы и морковки».

25

Усадьбе посвящено исследование Ю.А. Олсуфьева «Из прошлого села Красного, Буйцы тож (Архангельского прихода) и его усадьбы. 1663–1907» ([М.], 1908).

26

В настоящее время город Тейково (Ивановской обл.).

27

Петр Иванович Бартенев опубликовал письма митрополита Филарета в своем журнале «Русский архив» за 1868 г.

28

Мария («Маша») Александровна Васильчикова (1859–1934), фрейлина императрицы Александры Федоровны, владелица имения в Австрии, где у нее в гостях долгое время жил мемуарист.

29

Ольга Федоровна Куломзина, рожд. баронесса Мейендорф (1878–1939).

30

Мария Васильевна, рожд. графиня Олсуфьева.

31

Ф.Н. Соболевский (1831–1892), автор проектов многих доходных домов в Петербурге, а также Петропавловской церкви в Любани (совместно с К.А. Тоном) и проч.

32

Автор везде пишет «мущина».

33

Ныне с. Подъячево; переименовано в честь писателя Семена Подъячева, сына крепостного камердинера Олсуфьевых (см. о нем ниже — глава «Литератор Подъячев»).

34

П.Х. Обольянинов (1752–1841), государственный и военный деятель, генерал от инфантерии; один из самых влиятельных людей царствования императора Павла I, московский предводитель дворянства в 1816–1832 гг.

35

М.М. Обольянинов (1795–1856), участник Бородинского сражения, полковник Преображенского полка, усыновленный племянник П.Х Обольянинова.

36

Елизавета Михайловна Обольянинова, рожд. кнж. Горчакова (1800–1840).

37

Совр. село Ахмат в Краснокутском районе Саратовской области.

38

Записки Н.А. Саблукова / Пер. С.А. Рачинского, предисл К. Военского // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. СПб., 1908. С. 1–105.

39

То есть самоучка.

40

A.C. Норов (1795–1869), путешественник, литератор, государственный деятель (министр народного просвещения в 1854–1858 гг.); см. о нем: Высокий М.Ф. Античное наследие Сицилии глазами русских путешественников первой четверти XIX века. — Русская Сицилия / Под ред. М.Г. Талалая. М., Старая Басманная, с. 106–132.

41

Сверху над словом «священник» поправка: «дьякон».

42

«Внутри ограды когда-то было кладбище. Кто здесь у Никольской церкви похоронен? Трехмесячная дочь Олсуфьевых — Мария скончалась 2 февраля 1865 г. (родилась 17 октября 1864 г.) Граф Василий Адамович Олсуфьев скончался 3 июня 1875 г. (родился 25 марта 1859 г.). 27 мая 1883 г. умер доктор Илларион Иванович Дуброво (родился 21 октября 1844 г.), герой освободительной войны на Балканах, работавший в местной больнице врачом, друг семьи. В 1898 скоропостижно скончалась Елизавета Адамовна (род. 1857 г.), заразившись дифтеритом в собственной больнице. Через год умерла мать, Анна Михайловна (род. 1835 г.). Через два года — Адам Васильевич (род. 1833 г.). В 1918 году умер последний из похороненных здесь Олсуфьевых — Михаил Адамович (род. 1860 г.), бывший камер-юнкер двора, бывший член Госсовета, бывший мировой судья Дмитровского уезда, бывший председатель земской управы... Его заслуги дмитровчане отметили тем, что несли гроб с телом покойного от Дмитрова до Горушек на руках... (около 27 км)» — Об остатках родового некрополя у церкви св. Николая см. также сайт «Церковь Святителя Николая село Подьячево».

Сам Дмитрий Адамович похоронен в Ницце, на кладбище Кокад.

43

Согласно историческому анекдоту генерал Ф.П. Уваров на вопрос Наполеона, кто командовал русской конницей в блестящей атаке в одном сражении, ответил «Je, sire» (правильно: «Moi, sire»), за что получил прозвище «генерал Je».

44

Татьяна Львовна Сухотина, рожд. графиня Толстая (1864–1950), дочь писателя.

45

В тексте ошибочно — 1857 г.

46

Елизавета скончалась, заразившись от крестьянки в сельской больнице, устроенной Олсуфьевыми. В РГАЛИ сохранились некоторые письма автора к его сестре; см. Ф. 367; On. 1, Ед. хр. 30. Письма Д.А. Олсуфьева Елизавете Адамовне Олсуфьевой.

47

Взятие ставки имама Шамиля в ауле Гуниб (на одноименном горном плато в Дагестане) в августе 1859 г.

48

Вписано от руки сверху почерком Марии Васильевны Олсуфьевой.

49

Владение Олсуфьевых, бывшее А.М. Голицына) близ сохранившего свое название Олсуфьевского переулка большей частью занимает Клиника нервных болезней, основанная Морозовыми, с основным адресом по улице Россолимо (сообщение Р.Э. Рахматуллина).

50

Цитата из «Бориса Бодунова» Пушкина.

51

Граф Д.В. Олсуфьев скончался в Риме 11 февраля 1858 г. Отпевание прошло в посольской Свято-Николаевской церкви, о чем ее настоятель архимандрит Софония (Сокольский) оставил запись в метрической книге. Тело для погребения было отправлено в Россию. См. Талалай М.Г. Российский некрополь в Италии, с. 526.

52

Известна песня Л. Толстого про сражение на реке Черной «Как четвертого числа» (4 сентября 1855 г.).

53

Богданович М.И. Восточная война 1853–1856 годов. СПб., 1877.

54

От фр. honneur — почесть.

55

Иван Фёдорович Наживин (1874–1940), крестьянский писатель, публицист, деятель «белой» эмиграции.

56

Семен Павлович Подъячев (1866–1934), открытый В.Е. Короленко, печатавшим его прозу (при огромной редакторской работе) в журнале «Русское богатство» в 1902–1909 гг. В 1911–1914 гг. вышел его шеститомник; в 1916 г. Подъячев стал председателем Союза крестьянских писателей. Как полагают, «в какой-то степени благодаря выходцу из бедной крестьянской семьи, всю жизнь писавшему «Мытарства». «Среди рабочих», «Забытые» и пр., умершему в 1934 году и похороненному в родном селе, усадьба Обольяниновых-Олсуфьевых уцелела, отойдя в ведение литературного ведомства»

57

Совр. село Студенка Турковского района Саратовской области.

58

Вероятно, имеется в виду генерал Алексей Илларионович Философов (1799–1874).

59

Фетировать — чествовать пиршеством (устар.); от франц. fête, праздник.

60

Мария (Мари) Монастье (Marie Monastier) родилась в столице Вальденской Церкви, небольшом пьемонтском городе Торре-Пелличе 2 июня 1839 г. в семье Антуана Монастье, ректора городской латинской школы и Сузанны Бланк [Blanc], Ее брат — известный вальденский пастор Луи-Антуан Монастье, служивший в Швейцарии. После долгого периода пребывания в России Мария вернулась на родину в 1872 г. и скончалась в Торре-Пелличе 6 июля 1921 г. В 1916 г. Д.А. Олсуфьев навестил ее, уже 76-летней старухой, в Торре-Пелличе (сообщение проф. Чезаре Де Микелиса, согласно сведениям заведующей Историческом архивом Вальденской администрации Габриэллы Баллезио).

61

Императорское женское патриотическое общество, влиятельная женская общественная организация, созданная в 1813 г. императрицей Елизаветой Алексеевной первоначально для «вспомоществования бедным, от войны пострадавшим». В 1820-х гг. им было основано несколько женских рукодельных школ в разных частях столицы. В 1890-е гг. в ведении общества состояло: 7 школ с интернатом, 8 школ для приходящих, 1 рукодельная школа с магазином, 7 ремесленных отделений и классов; при двух школах детские сады, при одной школе хозяйственное (прачечное) отделение и школа кройки. Обучались 541 пансионерка, 1813 приходящих (сообщение Е.И. Жерихиной).

62

Праздник перенесения мощей св. Александра Невского.

63

Популярный в XIX в. табак фабрики Василия Григорьевича Жукова (1795–1882).

64

В.А. Всеволожский (1824–1880), статский советник, председатель Мирового съезда Соликамского уезда Пермской губ. Отец — Александр Всеволодович Всеволожский, член общества «Зеленая лампа», руководимого его братом Никитой; мать — София Ивановна Трубецкая. Его второй женой, после кончины в 1855 г. первой жены, Анастасии Васильевны, рожд. Суровщиковой, стала тетя мемуариста, Елена («Леля») Михайловна Обольянинова (1837–1882).

65

И.А. Всеволожский (1835–1909), театральный деятель, сценарист, художник, тайный советник, обер-гофмейстер.

66

Григорий Львович Кантакузен (1853–1902), дипломат, посол в США, Бадене и Вюртемберге.

67

Князь Николай Алексеевич Орлов (1827–1885), посол в Бельгии, Австро-Венгрии, Великобритании, Франции, Германии.

68

Графиня Мария Петровна Шувалова (1852–1884); ее сестра Елена (1864–1932) была замужем за членом Государственного Совета камергером Андреем Александровичем Бобринским (1859–1930).

69

Мария Григорьевна Кантакузен (1871–1943), замужем за Петром Николаевичем Балашёвым (Балашовым).

70

Имение Качановка, принадлежавшее с конца XIX в. миллионеру-сахарозаводчику Павлу Харитоненко; в 1914–1918 гг. было владением старшей дочери Харитоненко, Елены, и её мужа, Михаила Олива.

71

Граф Андрей Петрович Шувалов (1802–1873), отец послов Павла и Петра Шуваловых.

72

После революции храм был разграблен, осквернен и закрыт; затем в здании разместилось общежитие, затем склад и слесарная мастерская. В 2000 г. возвращен Церкви.

73

Усадьба Ильинское (ныне Красногорский район Московской обл.) куплена для Марии Александровны в 1864 г. Александром II.

74

Болеслав Михайлович Маркевич (1822–1884).

75

Графиня Екатерина Николаевна Адлерберг, рожд. Полтавцева (1822–1910), статс-дама, кавалерственная дама.

76

Баронесса Прасковья Григорьевна Розен, в монашестве игумения Митрофания (1825–1899).

77

Кн. В.А. Черкасский (1824–1878), государственный деятель, публицист-славянофил.

78

Пожвинский металлургический завод в Перми.

79

Федор Федорович Штейн (1819–1893).

80

Александр Валерианович Вержбилович (1849–1911).

81

Франц Николаевич Гильдебранд (1852–1898).

82

Очевидно, автор не желал всуе называть демонов.

83

Сценическое имя французской трагической актрисы Элизы-Рашели Феликс.

84

Полное название: Institut national des langues et civilisations orientales, Национальный институт восточных языков и культур.

85

«Les Femmes savantes» — название саркастической пьесы Мольера.

86

По композитору Александру Егоровичу Варламову (1801–1848).

87

Аделина Патти (1843–1919).

88

Парижская периодика, соответственно, правого и левого направления; Леон Блан (1811–1882) — главный редактор журнала «L'Homme libre» («Свободный человек»).

89

Имя сенатора [Клушина] вписано Д[митрием] Адамовичем] потом. — Прим. А.П. Скоропадской.

Павел Николаевич Клушин (1810–1886), сенатор, член Государственного Совета (далее речь идет о сенаторских ревизиях в Пермской, Воронежской и др. губерниях в 1870-е гг.).

90

«L'Irréligion de l'avenir, étude sociologique» («Безрелигиозность будущего, социологический очерк», Paris, 1886); однако, настоящее имя автора — Жан-Мари Гюйо (1854–1888), в то время как Альфред Фуйе (Фулье) — его отец.

91

П.Х. Обольянинов был одновременно и двоюродным прадедом и собственно прадедом, т. к. усыновил своего племянника, деда мемуариста.

92

Тимофей Николаевич Грановский (1813–1855), историк и общественный деятель, представитель демократического направления.

93

Протоиерей Сергий Четвериков (1867–1947), в эмиграции — в Югославии, Словакии, Финляндии.

94

Возможно, граф (до 1856 г., затем князь) Николай Алексеевич Орлов, флигель-адъютант Николая I, участник похода в Венгрию. Состоял в Императорской Свите (1850–1852) (сообщение К.О. Орлова).

95

Испытывать стеснительность; ощущать неловкость, смущение (устар.).

96

Название главы в оригинале: «Отношение Царской фамилии к нам и наше отношение к Царской фамилии».

97

Популярная ария, музыка которой исполнялась и русскими военными оркестрами.

98

Впечатления автора о Николае II см. Олсуфьев Д.А. В Зимнем Дворце 27 апреля 1905 года // Цветник. М., 1908. № 1. С. 29–31.

99

Вильгельм, кронпринц Прусский (1882–1951), выпустил в 1923 г. мемуары «Meine Erinnerungen aus Deutschlands Heldenkampf» (Мои воспоминания из германской героической борьбы).

100

См. совр. изд.: «Мои воспоминания» кн. Владимира Петровича Мещерского (М.: «Захаров», 2003).

101

Баловень семейства; по имени последнего из 12-ти сыновей праотца Иакова.

102

Об обстоятельствах, предшествовавших покупке Ильинского, см. выше в главе «Ожидаемый приезд императрицы в Никольское».

103

Мельник Т.Е. Воспоминания о Царской Семье и ее жизни до и после революции. Белград, 1921.

104

Свербеев Д.Н. Записки. Т. 1–2. М., 1899.

105

В баварском курортном городе Бад-Киссингене к приезду царской фамилии устраивалась походная церковь; позднее в 1898–1901 гг. тут был построен храм св. Сергия Раждонежского по проекту В. А. Шретера.

106

Имение Рябово (совр. район г. Всеволожска), во владении Всеволожских с 1818 по 1917 г.; из усадебного комплекса сохранилась церковь Спаса Нерукотворенного образа (1899–1901), известный теперь как «храм на Дороге жизни». См. Ратникова М. С. История Рябово с древнейших времен. СПб., 2009.

107

Популярный в конце XIX в. роман писательницы Эрмины Удино-Леконт (Oudinot Lecomte).

108

В Ницце — две русские церкви (обе в честь св. Николая Чудотворца), «старая» и «новая»; последняя построена в 1903–1912 гг. по проекту М.Т. Преображенского.

109

Наталья Григорьевна Филипсон (1861-?), замужем за князем Николаем Владимировичем Яшвилем.

110

Фр. dormeuse — спальная почтовая карета; corniche — в данном случае дорога, проходящая между морем и горами.

111

Историческое генуэзское кладбище Стальено, со множеством скульптурных надгробий.

112

Santa Scala, Святая лестница, реликвия Страстей Христовых, по преданию входившая в состав претории Понтия Пилата в Иерусалиме.

113

Особняк Мусиных-Пушкиных на Литейном пр., № 19; в настоящее время Центральная библиотека им. М.Ю. Лермонтова.

114

Графиня Л.А. Мусина-Пушкина (1833–1917), хозяйка салона на Литейном пр., замужем за графом Алексеем Ивановичем Мусиным-Пушкиным; ее дети: Мария (1854–1925), замужем за саратовским губернатором князем Б.Б. Мещерским; Александр (1855–1918), гофмейстер, член Совета министра Народного просвещения, попечитель Одесского учебного округа; Иван (у автора — «Дима») (1857–1929), кавалергард, камер-юнкер, генеральный консул во Флоренции.

115

Граф А.И. Мусин-Пушкин (1827–1903), генерал от кавалерии, командующий войсками Одесского военного округа.

116

Мария Александровна, рожд. кнж. Шаховская (1861–1944), скончалась и похоронена в Мерано; см. Талалай М.Г. Да упокоит тебя чужая земля. Российский некрополь в Южном Тироле. М., 2012. С. 59.

117

Княгиня Софья Алексеевна Шаховская (1792–1878).

118

Совр. село Подъячево; см выше рассказ о писателе С. Подъячеве, выходце из олсуфьевских крепостных. На сельском кладбище Подъячево сохранилось несколько надгробий Олсуфьевых.

119

Следует отметить большое значение для Дмитровского уезда брата мемуариста, графа Михаила Олсуфьев, который стал тут первым кооператором. Он отдал всю землю родового с. Обольянинова крестьянам без выкупа, и когда он умер в апреле 1918 г. их дети и потомки несли гроб на руках 15 верст из Дмитрова до обольяниновского кладбища. Сестра мемуариста Елизавета ухаживала за бывшими крепостными в больнице и учила их детей в школе, построенных на средства Олсуфьевых; она умерла в 41 год, заразившись в больнице от бывшей крепостной. — Прим. Я.Л. Прусского.

120

«Рассказы бабушки: из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово» (в монашестве Пименом); научи, изд.: М., 1989. Автор книги — Дмитрий Дмитриевич Благово(1827–1897), будущий архимандрит Пимен, духовный писатель, потомок знаменитого историка В.Н. Татищева, был одним из владельцев села Гульневы-Горки, упомянутого ниже.

121

Село Глухово-Богородское — главная вотчина Оболенских в Каменском стане Дмитровского уезда, известное с XVI в. Здесь бывали декабристы братья Е.П. и К.П. Оболенские. — Прим. Я.Л. Прусского.

122

Маклаковы, упомянутые мемуаристом: Николай Васильевич (1811–1882), врач, литератор, автор книг о медицине, сказок и исторических драм, переводчик Шекспира; Алексей Николаевич (1838–1905), профессор Московского университета, офтальмолог; Василий Алексеевич (1870–1940), член Государственных дум, публицист, посол Временного правительства во Франции, мемуарист; Николай Алексеевич (1871–1918), государственный деятель, министр внутренних дел.

123

П.В. Бахметев (1818–1896), Дмитровский уездный предводитель дворянства, шталмейстер; жена: Александра Николаевна, рожд. Ховрина (1823–1901), автор религиозных книг для народного и детского чтения. В А.С. Бахмтеву одно время был влюблен И.С. Тургенев, и, возможно, она стала прототипом Лизы Калитиной в его романе «Дворянское гнездо». См. также о деде П.В. Бахметева: «Гражданской женой [графа Алексея Григорьевича] Орлова-Чесменского стала двадцатилетняя Мария Семёновна Бахметева, урождённая княжна Львова. Муж, которого оставила Мария, Пётр Алексеевич Бахметев, помещик сельца Шихова Московской губернии, был человек “предерзкий и пренеобтёсанный”. “У него в деревне был по ночам бабий караул: поочерёдно каждую ночь наряжали двух баб караулить село и барские хоромы; — вспоминала современница, — одна баба ходила с трещоткой около дома и стучала в доску, а другая должна была ночевать в доме и дежурить изнутри. Хорош был старик, нечего сказать. Мудрено ли, что после этого от него жена сбежала...»; цит. по: Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. Л., 1989. С. 389.

124

По заказу Бахметева в Париже была выведена особая роза в честь жены — «Alexandrine Batchmeteff».

125

Дмитрий Алексеевич Смирнов (1882–1944), выдающийся оперный певец, лирико-драматический тенор.

126

Входит в состав так называемых обетных Пятниц, в которые с целью отвратить какое-либо бедствие зарекались работать; таких пятниц обыкновенно насчитывали девять: 1-я — Обжорная (на 3-й неделе Великого поста), 2-я — Страстная, 3-я — Спасовал, 4-я — Временная, 5-я — Разгульная, 6-я — Молебная, 7-я — Кающаяся, 8-я — Праздничная и 9-я — Девятая пятница (по Пасхе).

127

С.К. Родионов (1859–1925), архитектор, мастер «модерна» и церковного зодчества; был женат на кнж. Софье Николаевне Шаховской († 1920), племяннице князя Н.П. Трубецкого. Автор колокольни Тихвинской церкви в Глухово; в Дмитрове по его проектам построены женская прогимназия (1915) и Елизаветинская церковь (1898), входящие и сегодня в ансамбль Дмитровского кремля.

128

Графиня Ольга Дмитриевна Милютина (1848–1926), дочь графа Дмитрия Алексеевича Милютина (1816–1912), генерал-фельдмаршала, военного министра.

Держала бесплатный пансион для девочек из бедных семей; соседка и знакомая П.А. Кропоткина в Дмитрове в 1918–1921 гг. (сообщение Я.Л. Прусского).

129

Е.Н. Дмитриева-Мамонова (1812–1876).

С 1899 г. Сафоновым владел Е.С. Эрнст, его там посещал Л.Н. Толстой, живя в Никольском-Горушках у Олсуфьевых; в 1909 г. Сафоново (находится недалеко от Шахматове) купила тётя А.А. Блока С.А. Кублицкая-Пиоттух (сообщение Я.Л. Прусского).

130

Совр. поселок городского типа в Недригайловском районе Сумской области Украины.

131

В действительности, Мария Монастье принадлежала к Вальденской Церкви, основанной еще в XII в. и не соединившейся с позднейшими протестантскими Церквами.

132

Виктор Владимирович Апраксин (1822–1898), действительный статский советник, гофмейстер, Орловский губернский предводитель дворянства (1856–1865); жена: Александра Михайловна, рожд. Пашкова (1829–1916); сестра жены: княгиня Мария Михайловна Голицына, рожд. Пашкова (1836–1910).

133

После брака вел. кн. Михаила Александровича с Натальей Сергеевной (рожд. Шереметьевской), разведенной женой его подчинённого, поручика Владимира Владимировича Вульферта, его морганатическая супруга получила фамилию Брасова.

134

Реставрационные работы в Ольгово произвел арх. Н.В. Набоков; после революции в усадьбе был устроен дом отдыха, затем пионерский лагерь, в последние времена пансионат «Радуга».

135

Флена — диалектный вариант имени Фаина.

136

Обращение «Ваше Сиятельство» применялось в отношении графов и тех князей, которые не имели иных предикатов («Его Высочество» или «Его Светлость»).

137

При подготовки реформы В.В. Апраксин выступал сторонником лево-радикального проекта отмены крепостного права, путем безвозмездной передачи земли крестьянам и создания крепких личных крестьянских хозяйств.

138

А.М. Апраксина пережила мужа на 18 лет.

Последний официальный владелец Ольгова, родственник Апраксиных, граф Алексей Алексеевич Игнатьев (1877–1954), не успел вступить до революции в права наследования и впервые оказался в Ольгове в качестве отдыхающего в доме отдыха (бывш. барском доме) советского генерала (сообщение Я.Л. Прусского).

139

Литератор Ееоргий Иванович Чулков (1879–1939), создатель теории мистического анархизма (сообщение Я.Л. Прусского).

140

Васнецов владел имением Ваньково, где в советские времена был устроен пионерский лагерь (дом художника сгорел); Менделееву принадлежало Боблово (сообщение Я.Л. Прусского).

141

Обращение от 9 (22) июля 1906 г. «народу от народных представителей», составленное в Выборге группой депутатов-кадетов и призывавшее к пассивному сопротивлению властям.

142

Российский Зарубежный съезд в Париже в 1926 г.

143

В конце рукописи автор почти дословно это повторяет (поэтому мы позволили изъять нижеследующие фразы из текста воспоминаний): «Сгубила Россию великая война, “бессмысленная для России и беспощадная”: не было бы войны — не было бы и революции. Соблазном для народа явилась земля. Не сумела удержать народ от соблазнов омертвевшая во внешней обрядности религия, без всякого, или без достаточного морального влияния на народ. Толстой как бы гениальным чутьем угадывал три опасности, которые могут сгубить, а ныне уже и сгубили Россию:

1) омертвевшая в обрядности религия (парализованная),

2) недорешенный реформой 1861 г. земельный вопрос и

3) войны — Японская и Великая, которые обе при здравой политике могли быть избегнуты».

144

Самый известный из дмитровских представителей рода — генерал-майор Н.М. Бугайский, автор первого проекта канала Москва-Волга, который должен был быть построен по повелению Николая I (сообщение Я.Л. Прусского).

145

Поливановы владели селом Даниловским, старинной вотчиной князей Шуйских; во второй половине XVIII в. им владел фаворит Петра III князь И.Ф. Голицин (сообщение Я.Л. Прусского).

146

Основатель рода — английский купец Ф.Я. Гарднер (1714–1796), устроитель известного фарфорового завод в Вербилках, работающего и поныне.

147

Ф.А. Головин (1867–1937), председатель Государственной Думы второго созыва, земский деятель, один из основателей партии кадетов.

148

Григорий Иванович Кристи (1857–1910), бессарабский дворянин, сенатор, гражданский губернатор Московской губернии в 1902–1905 гг.; жена: Мария Николаевна, рожд. кнж. Трубецкая (1864–1926). Чета Кристи имела также виллу близ Сан-Ремо.

149

Полковник А.Е. Грузинов, после Февраля 1917 г. командующий войсками московского военного округа.

Его младший брат П.Е. Грузинов, до революции возглавлявший уездную землеустроительную комиссию, в марте 1917 г. был назначен начальником уездной милиции (сообщение Я.Л. Прусского).

150

Знаменитые философы: князья Сергей Николаевич (1862–1905) и Евгений Николаевич Трубецкие (1863–1920).

151

Из речи Николая II к представителям дворянства, земств и городов (1895): «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель».

152

К концу жизни стремленья Фауста сосредоточились в мечте о плотине: «Вставайте на работу дружным скопом! / Рассыпьтесь цепью, где я укажу. / Кирки, лопаты, тачки землекопам! / Выравнивайте вал по чертежу!» (пер. Б.Л. Пастернака), при этом незрячему Фаусту было невдомёк, что Мефистофель сыграл с ним коварную штуку: не строители копают канаву, а лемуры, злые духи, рыли ему могилу. «Маргарита» — Анна Ивановна Менделеева, рожд. Попова (1860–1942).

153

Михаил Николаевич Орлов (1866–1907), предводитель дворянства Балашовского уезда (1900–1903). Друг сыновей Л.Н. Толстого, не раз гостил в Ясной Поляне. Автор воспоминаний: Орлов М.Н. Воспоминания о Л.Н. Толстом // Новые Пропилеи. Т. 1. М.-Пг.,1923. С. 85–95. Его мать О.П. Орлова, рожд. Кривцова (1838–1926), дочь Павла Ивановича Кривцова (1806–1844) от его брака с княжной Елизаветой Николаевной Репниной-Волконской (1807–1855); жена (с 1857) Николая Михайловича Орлова (1821–1886) (сообщение К.О. Орлова).

154

Описание, однако, существует: Толстой С.Л. Очерки былого. М.,1956. С. 166–174. Рассказан, в т. ч., следующий курьезный эпизод экспедиции. Среди местного населения пронесся слух, будто один из трех путешественников — Великий князь Михаил Михайлович, желающий сохранить инкогнито, что привело к многочисленным конфузам. Казаки встречали студентов хлебом-солью, а за Великого князя приняли почему-то Михаила Орлова, отличавшегося высоким ростом и атлетическим телосложением. Дабы избежать подобных ситуаций, друзьям пришлось свернуть план своей поездки (сообщение К.О. Орлова).

155

Части этой главы, с рядом добавлений, опубликованы в: Олсуфьев Д..А. Тургенев. Воспоминания и заметки // На чужой стороне. Прага, 1925. Т. XI. С. 49–60 (републикация: Олсуфьев. Д.А. Тургенев: Воспоминания и заметки / публ. и коммент. Александрова В.А. // Литературное обозрение. М„1993. № 11/12. С. 13–23.

156

Ольга Анатольевна Гербель, рожд. кнж. Долгорукова, 6.04.1868 — 5.05.1927; похоронена на Русском кладбище Кокад, № могилы 796 (сообщение ИМ. Грезит).

157

Библейский сюжет: Иаков пошел служить пастухом на семь лет к Лававну ради женитьбы на его дочери.

158

Выверено по: Тургенев И.С. Полн. собр. сочинений и писем: В 28 т. М.; Л.: АН СССР, 1960–1968. Письма. Т. 3. С. 61.

159

В русской тройке лошадей коренник (обычно рысак, покрупнее) бежал в центре, по бокам — две пристяжные.

160

Музыку к «сказке» А.Н. Островского «Снегурочка» написал П.И. Чайковский (1873).

161

А.С. Пушкин, «К портрету Жуковского».

Оценку Васнецова современниками также см.: Виктор Михайлович Васнецов. Письма. Дневники, Воспоминания. Суждения современников. / Сост., вступ. статья и прим. Н.А.Ярославцевой. М., 1987; Виктор Васнецов. Письма. Новые материалы. / Авт. — сост. Л. Короткина. СПб., 2004. У художника были и суровые критики — в первую очередь, А.Н. Бенуа и его единомышленники из «Мира искусства».

162

Княжна Елена Георгиевна Кантакузен, дочь князя «Жоржа», троюродного брата Дм. А. Олсуфьева.

163

Константин Николаевич Гирс (1864–1940), церемониймейстер.

164

Александр Николаевич Наумов (1868–1950), автор книги «Из уцелевших воспоминаний. 1868–1917» (Нью-Йорк, 1955).

165

Речь идет о церковном разделении в русско-православной диаспоре конца 1920-х гг., когда группа епископов, пребывававших в сербских Сремских Карловцах, возглавленная митрополитом Антонием (Храповицким), и их последователи — они же карловцы, иначе карловчане и соборяне — вступила в конфликт с митрополитом Евлогием (Георгиевским) и его паствой. Упомянуты великий князь Николай Николаевич, граф Владимир Николаевич Коковцев, протоиерей Николай Бер, епископ Серафим (Соболев). Сам Д.А. Олсуфьев примыкал к «карловцам»: в 1928 г. в Париже вышла его брошюра «Мысли соборянина о нашей церковной смуте» (с предисловием митрополита Антония).

166

Русский Дом в Ментоне (не сохр.) был устроен как богадельня для прихожан церкви Божией Матери «Всех Скорбящих Радости» и свт. Николая Чудотворца на рю Поль Морийо, № 14.

167

Граф Михаил Сергеевич Толстой-Милославский (1854–1933), камергер (жена: графиня Ольга Ивановна Толстая-Милославская, урожденная Арапова); Михаил А. Суковкин (1857–1938) (жена: Ольга Суковкина /1867-1960/); Константин Николаевич Рыдзевский (1852–1929), генерал от кавалерии, сенатор; Ольга Константиновна Рыдзевская (1888–1952), дочь генерала; Николай Сергеевич Мальцов (1849–1938); Анна Евгеньевна Звегинцова (1850–1937); Елена Колтовская, рожд. Туманова (1841–1931); Екатерина Александровна Ермолова, рожд. фон Рихтер († 1933) — см. Гузевич Д.Ю., Гузевич И.Д. Российский некрополь в Ментоне // Берега, вып. 13. 2010. С. 5–27.

168

Полное авторское название этой главы: «Памяти князя Павла Дмитриевича Долгорукого / † 10 июня 1927 г. в Московской Чрезвычайке на Лубянке /, род. 22 мая н. ст. 1866 г. в Царском Селе». Выше названия, в скобках, стоит: «Составно-бытовой этюд и личные воспоминания». — Прим. ред.

Кн. Павел (9.5.1866-10.6.1927), отец: кн. Дмитрий Николаевич Долгоруков (1827–1910), мать: графиня Наталия Владимировна Орлова-Давыдова (1833–1885). Последний владелец имения Полуектово, выпускник частной реальной гимназии Фидлера и физико-математического факультета Московского университета, в течение 10 лет Рузский уездный предводитель дворянства, основатель ихтиологической станции, статский советник с 1902, в 1910 лишён звания камергера, председатель ЦК, а затем товарищ председателя ЦК партии кадетов, в 1907 депутат II Государственной Думы, лидер кадетской фракции, председатель Толстовского общества, организатор и председатель московского Общества мира с 1909, в октябре 1917 находился в Москве в Александровском военном училище, организатор сопротивления большевикам, сидел в Петропавловской крепости 28.11.1917— 10.2.1918, с 1920 в эмиграции, арестован и расстрелян как заложник в Харьковской тюрьме в ответ на убийство в Варшаве советского посла Войкова (сообщение К.О. Орлова).

169

Князья Павел и Петр Долгоруковы были лидерами Конституционно-демократической партии, деятельность которой резко критиковал автор, хоть и имевший с ними личные приятельские отношения. Сам Павел Долгоруков в мемуарах «Великая разруха. Воспоминания основателя партии кадетов» сообщает о следующем эпизоде в Киеве, при Скоропадском: «В то время Киев был первым беженским этапом. <…> Устраивались какие-то еженедельные обеды с публикой, преимущественно яхт-клубной. Олсуфьев повел меня на такой обед, но я чувствовал себя не в своей тарелке и что я тут лишний и скоро ушел. Олсуфьев потом мне сказал, что ему досталось за мой привод»; http://chapaev.ru/books/Pavel-Dolgorukov_Velikaya-razrukha-Vospominaniya-osnovatelya-partii-kadetov—1916–1926/9

170

Павел Долгоруков дважды перешел советскую границу: в 1924 г., когда был задержан, но не опознан и выслан, и в 1926 г.

171

Князь Яков Федорович Долгоруков (1659–1720), сподвижник Петра I, известен благодаря множеству сохранившихся о нём рассказов, свидетельствующих о его прямодушии и неподкупности.

172

Князь Петр Дмитричевич Долгоруков (1866–1951), брат-близнец князя Павла, один из основателей Кадетской партии, товарищ председателя I Государственной Думы, во время Первой мировой войны служил на Галицийском фронте под началом генерала А.А. Брусилова, в 1920 эмигрировал из Крыма в Константинополь, поселился в Праге, где в мае 1945 г. был арестован СМЕРШем, депортирован в СССР и осужден «за принадлежность к контрреволюционной организации»; умер в тюремной больнице Владимирского централа.

173

О князе Георгии Евгеньевиче Львове (1861–1925), однокласснике по Поливановской гимназии и последнем председателе Совета министров Российской империи, автор написал отдельный очерк: Олсуфьев Д.А. Князь Георгий Львов. Из воспоминаний о годах его учения и молодости // Возрождение. Париж, 1931. 12 сент. № 2293. С. 2, 5.

174

Николай Дмитриевич Долгоруков (1858–1899); входил вместе с младшими братьями-близнецами в гимназический кружок юного Милюкова.

175

В оригинале стоит «Продолжение воспоминаний детства».

176

Апостол Павел пишет в послании к Филиппийцам: «Братия, я не почитаю себя достигшим; а только, забывая заднее и простираясь вперед, стремлюсь к цели» (3:13).

177

С.М. Шемет (1875–1957), известный украинский политический деятель.

178

Ф.И. Тютчев, «Чехам от московских славян».

179

Записываю не последовательно во времени: остановился в предыдущей тетради на 1871 г. Перескакиваю на целый десяток лет и хочу записать свои впечатления о 1 марте (14 н. ст.) 1881 г.

180

Княгиня Е.А. Голицына, рожд. Черткова (1828–1894), дочь историка и общественного деятеля А.Д. Черткова.

181

Сергей Алексеевич Усов (1827–1886), профессор зоологии; занимался также археологией и искусствоведением.

182

Михаил Иванович Леонтьев (1824–1885), тайный советник, шталмейстер Двора Его Императорского Величества; был женат на Варваре Михайловне Бутурлиной (1829–1882), дочери генерал-майора, Нижегородского генерал-губернатора Михаила Петровича Бутурлина. «Старику» Леонтьеву в тот момент было 57 лет.

183

Владимир Александрович Фукс, преподаватель истории, немецкого и французского языков.

184

Е. А. Баратынский, «Когда твой голос, о поэт...».

185

В. Жуковский, «Послание к Государыне Александре Федоровне» (1818); в тексте ошибочно — «на гряде», вместо «на чреде».

186

Николай Ильич Стороженко (1836–1906), профессор Московского университета, историк литературы, шекспировед.

187

«Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен» — так у Достоевского в «Бесах» говорит о Ставрогине Петруша Верховенский.

188

Неоконченная повесть «Мать»; впервые опубликовано в изд. «Посмертные художественные произведения Л.Н. Толстого» / Под ред. В.Г. Черткова. Т. 3. М., 1912.

189

Афоризм «Timeo hominem unius libri», «боюсь людей одной книги» приписывается Фоме Аквинскому.

190

«В белом венчике из роз / Впереди — Исус Христос»; по некоторым толкованиям Блок «увидел» впереди двенадцати революционеров Антихриста.

191

Максим Максимович Ковалевский (1851–1916), историк, юрист, член I Государственной думы и Государственного Совета.

192

См. прим. № (так в книге)

193

К. Фохт, иначе Фогт (Vogt) (1817–1895), немецкий естествоиспытатель и философ.

194

По уставу на амвоне перед читающим диаконом выходит свещеносец; возможно, какие-то сокращения обрядов были на эмигрантских приходах.

195

Свящ. Иоанн (Иван Григорьевич) Заркевич (1827–1885), в 1869–1884 гг. законоучитель и священник в Павловском военном училище в Петербурге; овдовев, принял монашество с именем Николай, в 1884 г. хиротонисан во епископа Новомиргородского, викария Херсонской епархии.

196

Великая княгиня и королевна Греции Елена Владимировна (1882–1957).

197

Владимир Филимонович Марцинковский (1884–1971), евангелический проповедник.

198

Генрих Родригович Потоцкий (1868–1958).

199

Приверженцы митрополита Евлогия (Георгиевского), устроителя Западноевропейской епархии русских беженцев, с центром в Париже и под омофором Константинпольского Патриарха.

200

В 1742 г. Елизавета Петровна постановила удалить евреев, не принявших христианства, из Российской империи.

201

Берлепш, фон Г.А. Швейцарские Альпы и альпийская жизнь. СПб., 1872.

202

«Человек с двоящимися мыслями нетверд во всех путях своих» (Посл. Ап. Иакова 1:8).

203

Прозвища чиновничьих типов у М.Е. Салтыкова-Щедрина.

204

Великий князь Петр Николаевич (1864–1931), второй сын великого князя Николая Николаевича.

205

В советскую эпоху — Дворец труда, на пл. Труда.

206

Граф Д.Ф. Гейден (1862–1926), полковник Генштаба, генерал Добровольческой армии.

207

Александр Михайлович Максимович, убитый в Петербурге 15 октября 1907 г. Е.П. Рогозинниковой за введение телесных наказания для политзаключённых.

208

Илья Исидорович Фондаминский (литературный псевдоним Бунаков; 1880–1942), революционер, литератор.

209

А.С. Пушкин, «Демон».

210

Александр Александрович Берс (1844–1921), мемуарист, музыкант, офицер, автор «Воспоминаний об Императоре Александре III» (СПб., 1900).

211

Эта глава, с рядом изменений была напечатана: Олсуфьев Д.А, Памяти государыни императрицы Марии Федоровны // Вестник Союза русских дворян. Париж, 1931.

212

Современник свидетельствовал об отзывах Олсуфьева об императрице Александре Федоровне как о «сухой», «холодной», замечая при этом, что она и не могла иначе относится к графу, полагая его за «москвича» и представителя конкурирующей партии великой княгини Елизаветы Федоровны; см. Спиридович А.И. Великая Война и Февральская революция. Нью-Йорк, 1960.

213

Ср. эпиграмму Пушкина: «[Конечно] презирать не трудно / Отдельно каждого глупца, [...] Но что чудно — / Всех вместе презирать и трудно».

214

Ср. у Пушкина: «Или во сне / Он это видит? иль вся наша / И жизнь ничто, как сон пустой, / Насмешка неба над землей?».

215

«Роняет лес багряный свой убор...».

216

Протоиерей Константин (Иоаннович) Ветвеницкий (1845–1917), священник Крестовоздвиженской церкви при 3-й гимназии СПб.; затем церкви святителя Спиридона Тримифунтского при Главном управлении уделов; затем Казанской церкви в Териоках (совр. Зелиногорск).

217

Парижский парк детских развлечений, вместе с зоопарком.

218

Барон Лев Александрович Фредерикс (1839–1914), генерал от инфантерии, в 1876–1899 гг. военный агент в Париже.

219

Княгиня Дарья Порфирьевна Мещерская, рожд. Красовская († 1877).

220

Леон-Мишель Гамбетта (1838–1882), французский политический деятель еврейского происхождения.

221

Патрис де Мак-Магóн (1808–1893), французский военачальник и политический деятель,

222

А.С. Сипягина (род. 1854); ее муж Федор Васильевич Дубасов (1845–1912), военно-морской и государственный деятель, генерал-адъютант, адмирал.

223

Старинное научно-просветительское учреждение в Париже (основано в 1530 г.).

224

Дмитрий Сергеевич Сипягин (1853–1902), министр внутренних дел в 1900–1902 гг.

225

Николай Алексеевич Строганов (1842–1895), коллежский советник, доктор медицины, председатель правления Общества одесских врачей, член ряда благотворительных обществ, член совета общества попечения о больных детях, прозектор одесской Городской больницы. Его сын, «мнимый граф» — Николай Николаевич Строганов (1890–1936, Жювиси, под Парижем); пытался во французском суде обосновать свое право на наследство графа С.А.Строганова (сообщение С.Г. Решетова).

226

Последователь английского проповедника протестантского (в будущем баптистского) толка лорда Рестока.

227

Граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский (1809–1881), государственный деятель, после ухода в 1861 г. с поста генерал-губернатора Восточной Сибири эмигрировал во Францию.

228

Ольга Егоровна Трубецкая, рожд. Мейендорф (1841–1902), ее муж Иван («Джанни») Юрьевич Трубецкой (1841–1915).

229

Князь Юрий (Георгий) Иванович Трубецкой (1866–1926); графиня Ольга Ивановна Бобринская, рожд. кнж. Трубецкая (1863–1940).

230

Михаил Дмитриевич Горчаков (1793–1861), начальник генштаба во время Крымской войны, имел сына Николая.

231

Елизавета («Лизон») Эсперовна Белосельская-Белозерская (1834–1917); в своем парижском салоне собирала дипломатов и политиков.

232

Граф Дмитрий Александрович Олсуфьев (11899)

233

Собор св. Александра Невского, тогда храм при императорском посольстве.

234

Николай Алексеевич Киреев (1841–1876), один из наиболее деятельных членов Славянского благотворительного общества, организовал отправку добровольцев в Сербию и был убит там турками.

235

Воскресенская церковь в Медоне основана в 1928 г. в составе епархии митрополита Евлогия.

236

Екатерина Дмитриевна Муханова, рожд. Олсуфьева (1788–1876).

237

Григорий Ефимович Щуровский (1803–1884), первый профессор геологии и минералогии Московского университета, занимавший эту кафедру около 50 лет.

238

Алексей Алексеевич Хвостов (1859–1940), в 1903–1906 гг. Черниговский губернатор (в результате покушения террористов-эсеров лишился слуха и частично зрения), с 1906 г. сенатор.

239

Эраст Георгиевич Гиацинтов (1859–1910), первый городской глава Таллина (Ревеля) русского происхождения (1905), после долгого немецкого засилья.

240

Владимир Иванович Шенрок (1853–1910), историк литературы, исследователь творчества Гоголя, публикатор его эпистолярного наследия.

241

Протоиерей Петр Смирнов (1831–1907), видный духовный писатель и богослов, редактор «Прибавлений к Церковным ведомостям».

242

Николай Александрович Шапошников (1851–1920), известный математик, автор ряда популярных учебников.

243

Кн. С.В. Святополк-Четвертинский (род. 1853); после смерти Александры Есиповой женился на баронессе Леонилле Остен-Сакен.

244

С.П. Черемисинов (1871 — Ментона, 21.4.1963) — многолетний секретарь канцелярии Совета министров Российской империи.

245

Цитата из «Бориса Годунова» А.С. Пушкина, с одной неточностью: а оригинале — «Недаром многих лет...»

246

Граф Олсуфьев скончался в Ницце 10 ноября 1937 г. и был погребен на Русском кладбище Кокад.

На памятнике значится: «гр. ОЛСУФЬЕВ Дмитрий Адамович, Москва, 2/15.10.1862 — 10.11.1937» (№ могилы 424). На надгробии в дате смерти допущена ошибка, написано: «27 сентября [должно быть: октября] / 10 ноября 1937 г.» (сообщение И.И. Грезина).

Content

Вечный ковер жизни. Семейная хроника

Предисловие

От публикатора

Вечный ковер жизни Семейная хроника Записи 1920–1937 годов

Первая тетрадь

Цель воспоминаний

Род Олсуфьевых

<Дед Василий Дмитриевич Олсуфьев>

<Наш дом на Фонтанке>

<Род Обольяниновых>

<Свадьба родителей>

<Олсуфьевы в Риме> 27/14 января 1927 года

<Семейная среда> 29 января

<Мой отец в юности>

<Литератор Подъячев>

Вторая тетрадь

Освобождение крестьян

Служба отца

<«Весна» Александра II>

Ожидаемый приезд Императрицы

Третья тетрадь

<События 60-х годов>

Первые детские впечатления

<Моя мать>

Тетя Леля Всеволожская

<Воспитание моей матери>

<Супружеская жизнь родителей>

Четвертая тетрадь

Царская фамилия

<Террор>

<Черты эпохи>

<Петербургское общество>

<Императрица в Ершово>

<Самодержавие и народность>

<Детские воспоминания о царской фамилии>

<Мое раннее детство>

Пятая тетрадь

<Первое путешествие за границу>

<Село Никольское-Обольяниново и Дмитровский уезд>

<Земельный вопрос>

<Дмитровский уезд (продолжение)>

<Снова о земельном вопросе>

<Дмитрий Менделеев>

Шестая тетрадь

<Иван Тургенев>

<Виктор Васнецов>

Из дневника (I)

Князь Павел Дм. Долгоруков

<Зима в Никольском — лето в Рябове>

Первые воспитатели

Наставник Дуброво и духовный гнет

Седьмая тетрадь

Цареубийство

Переход к отрочеству

О религии в нашей семье

Восьмая тетрадь

Из дневника (II)

Мое отрочество

Великий князь Петр Николаевич

<Швейцария, Австрия, Италия>

<Музыка и театр в Петербурге>

<Типы у Тургенева и Толстого>

<Петербург в 1870-е годы>

<Смерть брата Васи>

<Париж в 1875 году>

<Русско-турецкая война>

<Переезд в Москву>

Девятая тетрадь

Из дневника (III)

<1877-ой год>

Господи, сжалься...

Дополнения

Заметки графа Дмитрия Адамовича, сделанные им для дальнейшей обработки

Приложения

От публикатора МОИМ ДЕТЯМ графиня Мария Васильевна Олсуфьева в замужестве Микаэллис

М.В. Олсуфьева Моим ДЕТЯМ

От публикатора Рассеянные листья Кавказ в 1918 году графиня Ольга Павловна Олсуфьева урожд. графиня Шувалова

О.П. Олсуфьева Рассеянные листья Кавказ в 1918 году

От публикатора Профили на песке Александра Васильевна Олсуфьева, в замужестве Бузири-Вичи

Александра Васильевна Олсуфьева, в замужестве Бузири-Вичи Профили на песке

От публикатора Ливио-Джузеппе Боргезе Моя мать, Дарья Олсуфьева-Боргезе

Ливио-Джузеппе Боргезе Моя мать, Дарья Олсуфьева-Боргезе

Леонид Смелов Граф Олсуфьев, сын Адама

Пролог

«В ученые мужи никак не пойду!»

Из окружения Императора

Японский плен

Личный друг Толстого

В столице

Война и международные дела

Указатель имен

Комментарии

Примечания