Орели Валонь

Полёт

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Мария Прянишникова-Перепелюк, Елена Чудинова

Дизайн обложки: Денис Изотов

Редактор: Валерия Фридман

Верстка: Кирилл Свищёв

Иллюстрация на обложке: 500px Asia / Getty Images

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

“L’ENVOL”

by Aurélie Valognes

© Librairie Arthème Fayard, 2023

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Пролог

Лили

Когда я думаю о своей матери, мне хочется плакать. Ее жизнь – настоящий провал. Провал в любви. У нее могла быть нормальная семья, как у всех, но нет – у нее появилась я. Иногда я думаю, что для всех было бы лучше, если бы она никогда не стала моей матерью.

Часть первая

Глава 1

Габриэль

«А где папа Лили?»

Этого вопроса я не ожидала. По крайней мере, так рано. Моя дочь всегда была необычной.

Я не знала, что ответить, хотя в глубине души понимала, что солгать ей не смогу. Никогда. Ни в ее два с половиной года, ни в ее тридцать. Между нами всегда была только правда, ничего кроме правды. Даже если она причиняла боль, даже если мы не могли ее объяснить.

Так что я посмотрела дочке прямо в глаза и сказала: «Папа ушел».

Лили

Учительница в школе как-то спросила: «Папа – кто это такой?»

Сначала я решила, что она шутит. Она же видит пап каждое утро. И потом, она должна это знать. Учителя все знают.

Одноклассники пытались ответить на вопрос, и, как ни странно, все говорили разное. Когда подошла моя очередь, по глазам учительницы я увидела, что ей нужна помощь, и сказала: «Папа – это тот, кого никогда нет рядом. Кто-то вроде человека-невидимки, кажется».

Габриэль

Когда я сказала Лили: «Папа ушел» – помню, она сидела на полу и рисовала; ей нравилось так, хотя рядом стоял стол, – она вскочила. Начала открывать все двери, шкафы, сновала туда-сюда, как лабораторная крыса, потом сняла свои фиолетовые тапочки, надела туфли и распахнула входную дверь нашей квартиры.

Я всегда буду помнить, как спросила ее: «Лили, что ты делаешь?» И ее ответ: «Ну, я ищу папу!»

Лили

Отец меня не признал. В детстве я думала, это значит, что я на него не похожа. Но я не очень похожа на маму, значит, должна быть похожа на него. Должна же я быть на кого-то похожа.

Габриэль

Это же было очевидно. Он ушел – значит, нужно его искать.

Лили

Я никогда его не видела, даже на фотографиях. Он ушел, когда мне было три месяца. Три месяца, как я появилась в животе моей матери.

Нужно иметь мужество, чтобы бросить свою семью, когда ей всего три месяца.

Габриэль

С отцом Лили у нас, скажем так, не сложилось. Он ушел, а я осталась с лучшим подарком на свете.

Лили

«Когда появилась Лили…»

Мама говорит обо мне, как о посылке, которую получила по ошибке. Она до сих пор удивляется сюрпризу, который преподнесла ей жизнь.

Габриэль

Я задавалась множеством вопросов. Не столько о том, оставить ли ребенка, или подходящий ли сейчас момент, сколько о том, не эгоистично ли это с моей стороны. А если со мной что-то случится – что будет с ней?

Лили

Отца не было при подготовке к моему рождению. Не было, когда делали УЗИ. Когда у мамы отошли воды. Когда нужно было срочно везти ее в роддом. И держать за руку. Отца не было, когда настала пора перерезать пуповину.

Так что пуповина все еще на месте.

Глава 2

Габриэль

Первая ночь была ужасной. Ее забрали у меня и положили в инкубатор для новорожденных, подсоединив к целой куче трубок. Я стояла за стеклом, смотрела, как поднимается ее крошечная грудь, и плакала. Первый день, первая неудача.

Лили

Я родилась раньше срока. Видимо, торопилась начать жить и, главное, встретиться с мамой.

Габриэль

Слишком маленькая, слишком худая, слишком слабая. Потому что все случилось слишком рано. Я не знала, как удержать ее, как защитить. Мне нужно было продержаться еще месяц. Согревая ее в своем животе.

К жизни ее возвращала машина. Машина справлялась там, где я потерпела поражение.

Всю ночь я простояла у разделяющего нас стекла: молилась, надеялась, ждала. Именно тогда я поняла, что моя жизнь навсегда изменилась. Я стала уязвимой.

Лили

Моя мама постоянно тревожилась. Обо всем, без всякой причины. Не знаю почему, наверное, это у нее в характере. Я говорю ей, что так она себя доведет до какой-нибудь болезни. Из-за того что не спит по ночам, составляя всякие списки: «не забыть позвонить в больницу Неккер по поводу обследования через шесть месяцев», «не забыть подтвердить летний лагерь на июль», «не забыть записаться на предварительный осмотр машины перед ТО», «не забыть купить хлеб, чтобы сделать крок-месье[1] для Лили…».

У моей матери всегда «сначала дела, потом удовольствия». И самым большим удовольствием для нее было вычеркивать дела из списка.

Проблема заключалась в том, что новые дела появлялись каждый день. Поэтому я никогда не видела маму отдохнувшей, не перегруженной. Она вставала в шесть утра, не спала по ночам и постоянно была начеку. Постоянно волновалась – но о чем?

Габриэль

Когда тебя совсем некому подменить и ты всегда должна думать обо всем сама – это тяжело, это постоянное напряжение, постоянная ответственность.

При малейшей оплошности тебе кажется, что ты справляешься вдвое хуже, чем любой другой родитель. Тебя осуждают, за тобой пристально наблюдают.

Если она плохо воспитана, если в школе у нее плохие оценки, если она дерзит, если больна, если… это всегда моя вина, всегда – результат того выбора, который я сделала в жизни.

Так что да, я не сплю по ночам. Я размышляю, стараюсь предугадать, готовлюсь к худшему, к любому развитию событий. Реально к любому: «Что, если со мной что-нибудь случится? Что, если я сломаю ногу? Если потеряю работу? Если заболею? Что, если…»

Готовлюсь ко всему, кроме одного. Кроме того, что ни один родитель и представить себе не может.

Лили

Никто и никогда не сможет разлучить меня с матерью. Пуповина, которую некому было перерезать, по-прежнему связывает нас.

Габриэль

Когда я впервые взяла Лили на руки, она уставилась в мои глаза, и в этот миг все любовные истории, проблемы, работа – все на свете исчезло. Все, кроме моей дочери. Лили стала центром моей вселенной.

Без нее моя жизнь больше ничего не стоила. Я была готова пожертвовать ею ради дочери. Но в тот же момент я поняла, что ничего не смогу сделать, чтобы уберечь ее от страданий или смерти. Наделенная непостижимой для меня силой, я даровала ей и жизнь, и смерть. И то и другое.

Глава 3

Габриэль

Я всегда буду помнить то лето. Мы отдыхали в кемпинге. Его название – «Водяная мельница» – особых удобств не предвещало. По правде сказать, и стоил он недорого!

Нам выдали маленькую оранжево-голубую палатку, ее установка далась нелегко. Когда мы собирались уезжать, Лили сказала: «Почему мы не купим новую? Она будет нашей и прослужит много лет!» Отдых в кемпинге ей нравился больше всего. Я ответила: «Нет-нет, если уж нам повезло и кто-то может просто дать ее напрокат… И вообще, я все детство ходила в походы, Лили, я знаю, что делать, я помню!» Но я забыла, как все было тогда: отец раздавал указания, мама обливалась потом, я держала центральную стойку, а они продолжали спорить. В результате мы с родителями больше никогда не ездили отдыхать вместе, а я так и не стала экспертом по стойкам и колышкам.

Я очень хорошо помню то лето с Лили: в тот год она научилась плавать.

Целую неделю она купалась со специальным поясом для плавания. Каждый день я снимала с него по одному поплавку, а она не понимала, что я делала. И вообще, они казались ей бесполезными и неудобными.

Но в последний день она все никак не могла решиться войти в воду. Стояла на скале и боялась прыгнуть, хотя там было не очень высоко. А может, и очень – ребенку вполне могло так показаться.

В общем… Она закричала: «Мамочка, мне страшно», а я ответила: «Давай, доверься мне!» И она прыгнула. В поясе, но без поплавков. И поплыла!

Она подплыла, повисла у меня на шее, обхватив ногами за талию – ни дать ни взять коала, – и сказала: «Ты это видела? Мам, ты видела?! Я сама!» Она становилась большой. И я гордилась ею. Всем, что она делает. А она продолжала твердить: «Я сама».

Лили

Мне нравилось отдыхать в кемпингах. Я чувствовала себя Робинзоном Крузо. Четыре колышка, веревка, дрова – и у нас было где спать и готовить еду. Это была чудесная жизнь. Мы с мамой прекрасно справлялись. Нас было двое, и мы были счастливы. Я помогала ей устанавливать палатку, держала центральную стойку, пока она возилась с боковыми, я натягивала брезент, а она забивала колышки. Это была свобода!

Дни напролет мы плавали и ныряли – и в дождь, и в солнце. Я прыгала со скалы, забираясь все выше, погружаясь все глубже. Мама всегда была рядом, готовая поймать меня, но это были мои личные подвиги, я совершала их сама. Одна. Кажется, я вообще ничего не боялась.

Кстати, моим первым словом было «сама». Мне не исполнилось и двух лет, а я уже без посторонней помощи ела маленькой ложкой: мне показали только, как провести ею по краю стаканчика, чтобы лишний йогурт не капал на стол. Кое-что получалось само собой – например, отправлять ложку в рот или держать книгу; мне не понадобилось этому учиться. Но были и такие навыки, которые пришлось отрабатывать тайком.

Габриэль

Не знаю, почему моя дочь всегда была такой скрытной. Занималась чем-то в уголке, в своей комнате, за закрытой дверью. Ничем особенным, но она всегда окружала свои дела тайной. Я никогда не знала, чем именно она занята…

Лили

Думаю, в нашей семье просто не принято показывать, что у тебя что-то не получается, что ты не справляешься, в чем-то сомневаешься, чего-то не знаешь… Поэтому приходится притворяться. Притворяться сильной. Мы никогда не просим о помощи. Справляемся как можем. Сами. Особенно мама.

Не знаю, почему она такая. Почему и я тоже так поступаю… Может быть, я не хотела разочаровывать маму, не хотела показаться несовершенной, не способной преуспеть. Ей и так тяжело было все предусмотреть, так что лишних хлопот я ей доставлять не хотела.

Я не имела права на вопросы, только на ответы. У меня не должно было быть проблем, только решения. Не проси о помощи, а предлагай ее. Такова была моя роль. Так у нас повелось.

Поэтому я улыбалась и усиленно делала вид, что все в порядке, и довольно долго это срабатывало. В нашем дуэте пессимисткой всегда была мама. А значит, я должна была оставаться неисправимой оптимисткой.

Глава 4

Лили

Спросите любого человека, и он ответит, что хочет быть нормальным. Все хотят быть нормальными. Иметь семью как у всех – двоих родителей, братьев и сестер.

Габриэль

Я больше никогда не видела ее отца и никогда не общалась с ним. Думаю, так было лучше для всех. Мы по нему не скучали. Я понимаю, у дочери могли возникать вопросы. У других детей отцы были. А у нее – нет. Но Лили была желанным ребенком: ее ждали и любили еще до того, как она появилась на свет.

В общем, если бы я знала, что будет дальше, если бы могла выбирать, все было бы по-другому, но тут уж никто не виноват.

Лили

Я знаю, что маме хотелось много детей, я и сама мечтала о брате или сестре. Но она так никого и не завела. Ну, почти никого. Когда я говорю «завела», кажется, что речь идет о декоративном кролике.

Это был сознательный выбор. Ее выбор. Наверное, в этом есть и моя вина. Я для нее была важнее всего. Она хотела меня защитить.

Габриэль

В какой-то момент Лили стала пытаться выдать меня замуж за каждого встречного: за почтальона, детского врача, отцов ее школьных подруг. Это началось, когда ей было года три или четыре. И продолжалось довольно долго. На самом деле она хотела братьев и сестер, а не отца. Однажды, лет в десять, это вдруг прекратилось. Я думаю, она поняла, что не нужен ей никакой отец, ведь он заберет все самое дорогое, что у нее есть.

Но ей по-прежнему нужна была компания, кто-то, с кем можно делиться печалями и секретами, с кем можно поговорить. Поэтому мы завели Танги. Но он пробыл с нами недолго.

Лили

Когда Танги умер, я положила в небольшую коробку из-под обуви сено, которое он любил, и морковку; мы пошли в сквер рядом с домом и похоронили его. Я часто навещала Танги и рассказывала о своей жизни: о ссорах в школе, о лучшей подруге, которая перестала быть подругой, о том, как мы помирились. Он всегда внимательно слушал, иногда задавал вопросы. «А у вас были на этой неделе крок-месье? Перевязанные шпагатиком, как раньше? Принесешь в следующий раз немного крошек? А как твоя мама? Много времени говорит по телефону?» Кстати, любопытство и чревоугодие его и погубили – иногда это и правда худшие из недостатков. Вот я никогда не задаю раздражающих вопросов. А еще есть вещи, о которых просто нельзя спрашивать. Иначе это поставит маму в неловкое положение.

Габриэль

Потом у нас были Гектор, Афина, Хеопс, мистер Проппер, Жан-Люк, Симона и Марсель. Множество разных животных: декоративные кролики, хомяки, черепахи, попугаи. В основном мужского пола. Не знаю, специально ли мы так выбирали. Может быть, для равновесия? Но и они тоже недолго оставались с нами.

Лили

Чтобы компенсировать отсутствие братьев и сестер, я сделала их себе сама – из бумаги, в натуральную величину. Я рисовала их на склеенных листах бумаги – я любила рисовать – и развешивала на стене у себя в комнате. Потом садилась на пол и играла с ними. Я решила, что буду старшей сестрой трех братьев и двух сестер.

Итак, у меня был Моджи, суперпрофи во всех настольных играх, особенно в шахматах, но проигрывать он не любил, поэтому я никогда не играла с ним подолгу. Еще был Нуми, он любил животных и знал о них все: вес, продолжительность жизни, величину. Он многому меня научил. Третий брат был сущим клоуном. С ним я шутила без остановки, и когда становилось слишком одиноко, то говорила именно с ним. Но однажды в четверг он умер, пока я шла из школы. Я до сих пор часто с ним разговариваю. Мертвые не покидают нас, просто становятся невидимыми.

Иногда я была дирижером оркестра, состоявшего из моих братьев и сестер. Каждый играл на своем инструменте, я задавала ритм. Не у всех был слух, но мы неплохо исполняли «Времена года» Вивальди. Особенно «Осень».

Мне всегда нравилось принимать решения, руководить, управлять. И, к счастью, долгое время мама мне это позволяла.

Глава 5

Габриэль

Мне никогда не хотелось начать свою жизнь с нуля. Я вообще не понимаю, что это значит: моя жизнь должна продолжаться, а не начинаться с нуля. Он ушел? Тем хуже для него. А мы будем жить дальше. Одинокому родителю трудно найти место для кого-то еще, трудно перестать защищать себя. Перестать защищать нас. Но если я от чего и отказывалась, то не ради Лили. Только ради себя.

Так что да, я очень рано вычеркнула из жизни любовные истории и ничего страшного в этом не находила. Теперь нужно проявлять осмотрительность. Я не могла допустить, чтобы меня снова бросили. Теперь я была не одна, у меня появилась дочь, и страдали бы мы обе.

Кроме того, ни для кого, кроме нее, я не пошла бы ни на один компромисс.

Лили

Всего только раз мама обзавелась мужчиной, но история с ним продлилась еще меньше, чем с Танги. Я даже не могла бы называть его отчимом, потому что он не дал нам времени к себе привыкнуть. Он исчез очень быстро, сам по себе. Даже не помню почему…

В то недолгое время он как будто хотел заменить мне отца, хотя я в этом не нуждалась и его об этом не просила. Я не страдала от отсутствия отца. Как можно тосковать по тому, кого никогда не знал?

После вторжения этого незнакомца в нашу жизнь больше всего меня расстраивало то, что у мамы стало меньше времени для меня. Она часто была с ним, а я часто оставалась одна. Как-то вечером я даже ела в одиночестве, потому что у них был запланирован романтический ужин. В другой раз мне пришлось раньше лечь спать, хотя это был выходной, – лишь потому, что им хотелось посмотреть фильм, который не был рассчитан на детей. Мы с мамой смотрели мультфильмы – «Маленькая принцесса Сара», «Катри, девочка с лугов» и другие – и плакали, если становилось слишком грустно. Из-за него все наши привычки изменились, и для меня нигде не находилось места. Я не была брошенной, но чувствовала себя лишней. Чувствовала, будто теряю свое место. Перестаю быть важной. Любимой. Я привыкла, что мама принадлежит только мне, и все происходящее теперь казалось таким странным…

Габриэль

Ах да, теперь я вспомнила… Как-то я познакомила Лили со своим другом. Но ничего не вышло. У нас с ним – да. А вот у них ничего не получилось.

Лили была к нему очень строга. Ей было восемь, а может, девять лет, и она говорила ему ужасные вещи. «Ты мне не отец! Это не твое дело!» Она очень оберегала меня от других. Я принадлежала ей. Ей казалось, я разрушаю наши с ней отношения. И она принимала это на свой счет – думала, что ее одной мне недостаточно, что она не справляется – не может сделать меня счастливой.

Когда он впервые захотел остаться у нас на ночь, она сказала ему: «Ты будешь спать в моей комнате, а я с мамой! Девочки отдельно, мальчики отдельно!» Он так удивился…

Но, даже если бы она не старалась его отвадить, он бы все равно надолго не задержался. Он был просто одержим идеей сделать мне ребенка. А у меня уже была Лили.

Лили

После той странной попытки наша жизнь текла как длинная спокойная река. Думаю, мама никогда не была влюблена. А ведь она красивая, высокая, у нее прекрасные зеленые глаза, нежная кожа, и от нее так хорошо пахнет…

Мама красива, но не знает об этом.

Габриэль

Нехватки любви я не чувствовала. С моей дочерью – никогда. То, что бывает между детьми и родителями, – прекраснее всего на свете. Зачем искать где-то еще отношений, которые могут закончиться, если вы уже обрели безусловную и бесконечную любовь?

Глава 6

Габриэль

Я всегда говорила с ней как со взрослой. Не уверена, что нашелся бы мужчина, который одобрил бы мои отношения с дочерью. Хорошо, что мне ни у кого не нужно было спрашивать разрешения. Я никогда не могла говорить с ней как с ребенком. Скорее всего, она бы этого просто не позволила.

Дочь всегда поражала меня пристальным взглядом своих больших глаз и многозначительным молчанием. Я очень быстро поняла, что она не такая, как другие. Еще младенцем она следила за мной, что бы я ни делала. И казалось, все понимала. С ней ничего никогда не бывало обычным.

Лили

Разница в возрасте никогда не была помехой. Я не чувствовала себя ребенком или кем-то неважным. Мама всегда говорила со мной как с равной. Решения мы принимали вместе, мое мнение и мои желания всегда имели значение.

Конечно, я повзрослела быстрее других детей, но, честно говоря, это оказалось к лучшему.

Габриэль

Иногда я брала Лили с собой на работу. С детьми своего возраста она не всегда находила общий язык, зато мои «старички» очень ее интересовали. Она усаживалась рядом, брала их за руку и начинала сыпать вопросами: «А у тебя когда-нибудь была любовница? А где она сейчас? А кем ты раньше работал? Погоди-ка, ты воевал? Ты был ранен? Ты боялся? Ладно, давай играть! В “Скрабл” или в “Боггл”?»[2]

Я не знала, о чем они говорят часами напролет, но, так или иначе, все оседало в ее головке, и через несколько дней она, нахмурив брови, подходила ко мне с очередным вопросом.

«А что, если завтра начнется война? У нас ведь нет папы, и значит ты, мама, пойдешь воевать? А если со мной некому будет сидеть, придется отдать меня в детский дом? Вот что я тебе скажу, мама, я пойду работать, ведь нам нужны будут деньги, чтобы покупать хлеб на черном рынке. Я могла бы стать почтальоном – я умею читать, ездить на велосипеде и хорошо ориентируюсь, – я бы передавала письма людям и сведения партизанам. Но письма с плохими вестями я бы не доставляла. Я бы их рвала. Плохие вести причиняют слишком много боли!»

Честно говоря, я и не подозревала, что она так много думает. Она прислушивалась ко всему, что происходило, ко всему, что говорили рядом. Она была как настоящая губка. А иногда – как шпионка.

Лили

Я всегда шпионила за мамой. Особенно если она закрывалась у себя в комнате, чтобы кому-нибудь позвонить. Это означало: она не хочет, чтобы я о чем-то узнала. И естественно, это начинало интересовать меня больше всего на свете.

Я припадала глазом к замочной скважине и смотрела, как она накручивает телефонный шнур на палец, как шепчет, вздыхает и кладет трубку. Иногда после такого звонка она впадала в какую-то задумчивость. Надолго. Потом глубоко вздыхала и направлялась к двери. Я убегала к себе, и когда она приходила, то уже сидела на полу – рисовала или читала.

И каждый раз она улыбалась мне своей самой прекрасной улыбкой и говорила веселым голосом. Как будто ничего не случилось. Как будто за мгновение до этого она не была расстроена.

Габриэль

Лили очень хорошо понимала, когда я чего-то не договаривала или когда что-то шло не так.

Разговоры с Лили – это было нечто! Она внимательно слушала, брала паузу, чтобы подумать, а потом, как маленький философ, спрашивала такое, о чем я никогда не задумывалась. «Если Луна проходит вокруг Земли за двадцать восемь суток, с чего мы решили, что в одном месяце должно быть тридцать дней или тридцать один? Это же бессмысленно! Мам, кто это придумал? – Отличный вопрос, дорогая! Давай поищем ответ вместе, если не возражаешь, потому что я не хочу говорить тебе всякую чушь».

Я училась вместе с ней.

Не я учила ее, а она – меня.

Глава 7

Лили

У меня было три страсти: учиться, играть – ну, скорее выигрывать, чем просто играть, – и рисовать.

– Мам, не двигайся.

– Что ты там делаешь?

– Рисую тебя. Ты такая красивая!

– Это потому, что ты видишь меня глазами любви, моя дорогая.

Мама всегда была застенчивой. Она стеснялась всего.

Своего тела, необразованности, а может, и недостаточного ума. Ей всегда казалось, что ее осуждают. Казалось, будто она не настолько хороша, чтобы соответствовать уровню других, чтобы ее любили. И это возникло не на пустом месте…

Все началось с того, что ее отец, мой дед, не хотел дочь. В роддоме он поставил люльку с ней на стойку перед медработниками и сказал: «Забирайте. Мне ссыкуха не нужна!»

Потом над ней смеялись в школе: слишком высокая, слишком большие зубы, слишком большая грудь, слишком женственная фигура. Короче говоря, все у нее было не так. Все не так, все неправильно. А еще она постоянно таскала за собой, как пушечное ядро, прикованное к ноге, свои неудачи в учебе. У нее ничего не получалось! Даже если она старалась больше других – следует признать, что терпения ей было не занимать, – результатов это не приносило. От школьных лет у нее остались шрамы на всю жизнь. И до сих пор, даже став взрослой, она по-прежнему ранима, как в детстве.

После всего этого она вполне могла бы жить в постоянном страхе потерпеть неудачу, оказаться брошенной, отверженной, но, как ни странно, она решила ни о чем таком не думать. Больше всего она хотела детей. Хотела как можно скорее уехать из родительского дома и завести детей. Много-много детей.

Но из-за меня… ничего не вышло!

Габриэль

В моей голове нет прекрасного образа пары. Надо сказать, что у меня не было хорошего примера для подражания. Мои родители, мягко говоря, не ладили. Они не любили друг друга и часто ссорились. Они так и не развелись, хотя явно стоило.

Лили

Я всегда хотела отомстить за то, что пришлось пережить моей маме. Всегда чувствовала какую-то несправедливость по отношению к ней. Но тогда я не понимала, в чем дело.

А когда выросла, поняла.

Габриэль

Я из такой семьи, где пропивают зарплату; где деньги, которых и так нет, просаживают в моментальные лотереи. Из семьи, где пинают собаку, где всегда включен телевизор. Из семьи, где все пропахло табачным дымом, сыростью, пылью и алкоголем, где в пепельнице всегда тлеет сигарета; где над холодильником орет радиоприемник, обнадеживая очередным розыгрышем и возможным заветным звонком. Но телефон никогда не звонит.

Тогда тут продолжают ждать. Ждать помощи или работы, которые свалятся с неба.

В такой семье не принято проводить время вне дома, ездить в отпуск, ходить в библиотеку. Единственный маршрут – в ближайшее бистро, чтобы с утра опохмелиться пастисом[3] и купить пачку Gitanes. В такой семье звучат только ругань и сленг, здесь постоянно жалуются, костеря школу и государство. В такой семье детям в наследство оставляют только долги.

Вот из какой я семьи. Поэтому с появлением Лили я выстроила жизнь по-своему. Уж как смогла.

Лили

Мама обходилась без них. Мы жили в своем коконе. В наших сердцах не было места для кого-то еще. Нам хватало друг друга. Моя семья состояла только из нас двоих.

Габриэль

Я ушла от родителей, как только смогла. Я соглашалась на любую работу, даже на ту, за которую никто не брался. Никто, кроме меня. Но я знала, ради чего все это; у меня была своя причина, и она перевешивала все остальное. Я думала: никогда больше! Ни для меня, ни для моих будущих детей. Они заслуживают лучшего. Не такой жизни, какая была у меня.

Лили

С раннего детства мама старалась прорастить во мне семена нормальности. И семена будущего материнства. Она говорила: «Представь, если у вас с Дэвидом (сыном ее лучшей подруги) будут дети… Какими они будут красивыми!»

Но я не хотела детей. Я не чувствовала в себе склонности к материнству и тем более к самопожертвованию. У меня были мечты: увидеть мир, узнать свой потенциал, много учиться, творить, оставить свой след, не тратить понапрасну ни минуты из того времени, которое подарила мне жизнь.

Я хотела вырасти. И побыстрее. И самое главное, не застрять в зале ожидания этой самой жизни.

Габриэль

В отличие от большинства маленьких девочек – и в отличие от меня, – Лили не нравилось играть с куклами. Переодевать, кормить из бутылочки, купать, убирать, готовить – в этом она видела обузу, а не игру. Даже младшие братья и сестры подруг ее не интересовали. Во всяком случае, не настолько, чтобы нянчиться с ними. Вот командовать ими ей нравилось! Нет, правда, дети – это было не для нее.

Больше всего Лили любила школу.

Глава 8

Габриэль

Лили очень рано оказалась готова к школе[4]. Помню, ее одолевала такая жажда учиться, что она ложилась спать, засунув под подушку ранец. В младшую группу детей брали начиная с двух с половиной лет – тех, кто родился с 1 января по 31 марта. Лили родилась 1 апреля.

Поэтому ей пришлось ждать.

Лили

Это была первая большая несправедливость в моей жизни. Всего на день позже! И мама ничего не стала делать. Она решила смириться, быть благоразумной и следовать правилам. Как всегда! Это был первый раз, когда мне в чем-то отказали. И я все еще уверена, что можно было найти какой-то выход.

И мне все еще интересно, пыталась ли мама его найти.

Габриэль

Я пыталась, настаивала. Но на каждый мой аргумент за находился аргумент против:

– Это невозможно.

– Почему?

– Так никто не делает.

– Ну и что?

– Она слишком маленькая.

– Разница всего в один день.

– Слишком маленькие дети не готовы к занятиям.

– Уверяю вас, она готова! Проверьте ее – и увидите. Она уже и в туалет ходит сама!

– Мадам, возможно, это несправедливо, но таковы правила, и мы обязаны их придерживаться, иначе нас каждый год будут заваливать просьбами сделать исключение. Все родители считают, что их дети – маленькие гении. Я здесь для того, чтобы заниматься детьми, а не родителями. Мне очень жаль.

Так что мне пришлось подчиниться «правилу 31 марта». И постоянно чем-то занимать Лили.

Лили

Не люблю ждать. Никогда не любила. Нетерпение – мой самый большой недостаток. Но есть и другие. И далеко не на последнем месте – эгоизм.

Ожидание – пустая трата времени. Вы теряете дни своей жизни, их уже не вернуть. Так что нужно было что-то делать с этим вынужденным отдыхом.

Помню, как я научилась писать свое имя. Тогда мне, должно быть, уже исполнилось три года. Я была так счастлива, что не хотела отвлекаться ни на полдник, ни даже на ужин. Мне было все равно, умру ли я от голода или нет. Я писала «Лили», «Лили», снова и снова. И почти злилась на маму: почему она не выбрала для меня более длинное, сложное имя, например, Аполлинария, или Абракадабра, или Антиконституционно[5].

А на следующий день я научилась писать еще одно слово: «мама».

Габриэль

Раньше особо беспокоиться было не о чем: Лили требовалось совсем немного, чтобы сидеть тихо. Бумага, карандаши – и она счастлива. Но теперь она без остановки слонялась по дому.

Мы стали часто бывать в публичной библиотеке. Сначала ходили туда на сеансы чтения вслух всяких историй, потом – чтобы послушать аудиокниги[6]. А затем Лили начала брать книги на дом. У нее было две абонементные карточки, ее и моя. Можно было взять сразу восемь книг, и она разделывалась с ними за несколько дней. Куда бы она ни шла, под мышкой у нее всегда была книга, и, едва появлялась пара свободных минут, она открывала ее. В супермаркете я оставляла ее в книжном отделе, и она сидела там, глотая книгу за книгой, пока я делала покупки. Вот так она и научилась читать сама.

Отлично помню ее первую книгу. «14 лесных мышей»[7] в зеленой обложке. Очень милая история про мышек – куча братьев и сестер, бабушки и дедушки, мама и папа, и все живут под одной крышей. Одно время Лили брала книги только из этой серии. Библиотекарша уже поджидала ее: «Лили, на этой неделе мы получили новую книгу про твоих мышат!» Она откладывала ее специально для нас. На некоторое время это заняло Лили.

Лили

Чтобы пойти в школу, пришлось ждать, когда мне исполнится три года – почти три с половиной. И вот в понедельник, 15 сентября, ровно в 8:20, меня пустили в класс.

Я изголодалась по учебе. Я умирала от жажды знаний.

Глава 9

Габриэль

Я помню, как она пошла в школу. О, родителям в тот день было непросто! Дети вокруг рыдали, цепляясь за материнские юбки. А Лили, войдя в класс, обернулась и сказала: «Пока, мам!»

Лили

Мадам де Редек, директор школы и классная руководительница, сказала, что нам нужны фартуки для занятий. Помню, мама спросила ее, какого цвета, и мадам де Редек ответила: «Еще не решила…» Я воскликнула: «Желтого!» Это был мой любимый цвет, желтый и еще сиреневый. И мадам де Редек сказала: «Что ж, значит, весь класс будет в желтом».

Вот так из-за меня в младшей группе мы все ходили в желтых фартуках. И в фиолетовых – в средней.

Габриэль

В первый день я спросила ее, когда пришла забирать после занятий:

– Что ты сегодня узнала?

И она, с сияющими глазами, ответила:

– Так много всего!

Лили

Я панически боялась проспать, опоздать, пропустить занятия. Поэтому не спала по ночам. Бодрствовала. А чтобы не заснуть, у меня были фонарик и книги.

Габриэль

Не ходить в школу было для Лили наказанием. В среду[8], в выходные… Даже когда Лили болела, она надевала свой ранец и говорила: «Нет, мам, ничего страшного! Тридцать восемь градусов – это же не сорок! Я бы тебе сказала, если бы плохо себя чувствовала».

Я целовала ее в лоб – мои губы безошибочно определяли высокую температуру – и, вздохнув, отпускала.

Лили училась хорошо. Ей все давалось легко, но она ко всему относилась очень серьезно. Как же ей повезло, что она любила школу! Я свою ненавидела, я там страдала, но ей об этом никогда не рассказывала. Делилась только хорошими воспоминаниями об уроках, учителях и одноклассниках. Я не лгала, но…

Лили

Почти сразу мама установила для меня незыблемые рамки школьного обучения.

Не могло быть и речи о том, чтобы пропускать занятия, спорить с учителями, поздно ложиться спать, не завтракать, включать по утрам телевизор, получать плохие оценки или приносить замечания о плохом поведении. Не могло быть и речи о том, чтобы слоняться по улицам после школы, хотя всем моим одноклассникам, всем без исключения, это позволялось.

Меня эти правила успокаивали. Мама верила в школу и хотела, чтобы я хорошо училась. Чтобы использовала все свои возможности.

Кстати, хорошие оценки не считались чем-то особенным. Выкладываться на полную было «меньшим из того, что я могла сделать». Мама удостаивала меня коротким «молодец» или «хорошо, дочка» и больше к этому не возвращалась. Не обзванивать же соседей по такому поводу?

Но я и не ждала вознаграждения. Я понимала, что делаю это для себя. Не для нее. Не для того, чтобы угодить ей или чтобы меня оставили в покое. Полученные знания и умение учиться останутся со мной навсегда. Это мое богатство.

Габриэль

У нас с Лили были свои небольшие ритуалы.

По утрам мы слушали радио – Chérie FM, Nostalgie, RTL2, – пока она завтракала шоколадным молоком и тостами с маслом, а в 7:40 мы уносили радиоприемник в ванную и чистили зубы, слушая наши гороскопы. Не знаю, как ей это удавалось: у Овна все всегда было замечательно, а у меня, Девы, – хуже некуда. Моей дочери всегда везло.

У нас сложились незыблемые ритуалы, но иногда случались и отступления от правил.

На Рождество я вручала ей каталоги игрушек от супермаркетов Cora или Leclerc, но в них никогда не находилось ничего для нее интересного. Я помню только несколько редких исключений: доску, на которой с одной стороны можно рисовать мелками, а с другой – фломастерами, детский синтезатор, мини-телескоп, а когда она стала чуть старше, гитару. Я купила подержанную, и Лили была в восторге. А вот соседи – нет.

Каждый год в честь перехода в следующий класс Лили получала подарок. В первый раз она выбрала перьевую ручку, фиолетовую с желтым, и пользовалась ею до старших классов, пока ручка не начала протекать, пачкая пальцы синими чернилами. В первый раз это была ручка, а потом, каждый год, книги.

Глава 10

Лили

Я росла счастливой, за спиной у меня был школьный ранец, а в кармане – читательский билет.

Габриэль

Еще когда она сидела в манеже, до того, как научилась ходить, меня поражало, что она всегда держит книгу правильно. Иногда я нарочно подсовывала ей книгу вверх ногами. И она тут же переворачивала ее правильной стороной. Она внимательно рассматривала рисунки, слева направо, затем перелистывала страницу. Если книг под рукой не было, она брала каталог La Redoute или телепрограмму и разглядывала их так же увлеченно.

У ее кровати лежали не куклы и плюшевые мишки, а книги. Иногда по ночам они с грохотом падали на пол.

Книги были всей ее жизнью. Сколько раз она брала в библиотеке и перечитывала «Белый Клык», «Маленькие женщины», «Чарли и большой стеклянный лифт»! Ей никогда не надоедало.

Если я вела ее в бассейн или в парк, она всегда брала с собой книгу. Она не играла с другими детьми, а сидела, уткнувшись носом в свои книги. Однажды ко мне подошли несколько других мам: «Боже, ваша девочка такая бледная! Она что, болеет?» – «Нет, просто Лили такая, – ответила я. – За книжкой забывает обо всем». А когда я ходила с ней за покупками и соседи видели, как она сидит на полу в книжном отделе, они говорили: «Однажды этот ребенок кем-то да станет!»

А я думала: «Вообще-то, она уже стала».

По вечерам мы читали, забравшись на мою большую кровать. Я подписала Лили в библиотеке на книги издательства L’Ecole des loisirs[9]: они должны были быть хорошими, ведь их рекомендовала директриса.

Если у Лили появлялась любимая история, мы читали ее каждый вечер, несколько дней, а то и недель подряд. Ей не надоедало. И горе мне, если я пыталась читать быстрее или что-нибудь пропускала.

Лили

Мама всегда отличалась потрясающим терпением и твердостью в соблюдении заведенных обычаев. Даже если она уставала, никогда не забывала о наших священных ритуалах.

Габриэль

Я не знала, можно ли так любить. Не слишком ли сильно? Думаю, что нет. Я так хотела ребенка! И всегда ясно понимала, какой выбор делаю и что для меня важнее всего. Важнее всего была она – на тысячу процентов.

Поэтому да, я отказывалась от ужинов с друзьями, от более высокой зарплаты, если нужно было работать по вечерам, по выходным. Но было бы нечестно перекладывать ответственность за это на плечи моей дочери. Ведь я была счастлива, что могла столько времени проводить с ней. И я без колебаний снова выбрала бы то же самое.

Если дело касается Лили, речи о «жертвах» не было и быть не могло.

Лили

Она знала, что вечернее время, отведенное для чтения, – моя любимая часть дня. Хотя бы потому, что мне разрешалось залезать на ее большую, мягкую кровать. Мама не позволяла спать с ней, хотя я уверена, что ей бы это понравилось не меньше, чем мне. Исключения допускались, только когда я болела и она всю ночь придерживала мою голову над тазиком, – тогда да, я могла оставаться в ее постели. Мне нравилось ее большое тяжелое одеяло и огромные подушки, на которые я падала. Но больше всего мне нравилась головокружительная высота ее кровати. Матрас был на уровне моей шеи! Мне казалось, что я взбираюсь на Эверест! Оказавшись наверху после стольких усилий, я и впрямь заслуживала свою сказку на ночь.

Глава 11

Лили

На переменах в школьном дворе я предпочитала держаться одна, поближе к учительнице, но она всегда отсылала меня к другим ученикам. Я отходила, но недалеко, оставаясь в собственных мыслях. И так до тех пор, пока не звенел звонок с последнего урока.

Габриэль

Лили всегда была болтушкой. Настоящей трещоткой! Не помню, что она рассказывала, когда возвращалась из школы, но она бродила за мной по всей квартире, иногда стояла даже под дверью в туалет!

Потом она шла за мной на кухню, делала там уроки или помогала готовить ужин и снова заваливала меня бесконечными вопросами о Луне или о войне, сидя в одной и той же позе: задрав колено к груди, облокотившись на стол и подперев подбородок рукой.

Покончив с делами, мы играли. В настольные игры – в «Лошадок» и в «Тысячу миль»… Конечно, она умела считать: складывать выпавшие на кубиках цифры, чтобы знать, на сколько полей передвинуть свою лошадку, или складывать на карточках числа 75 и 50, обозначающие скорость, без чего не «проехать» тысячу миль. В два года она уже могла отсчитать мне шестнадцать капель лекарства для щитовидной железы. Я ее проверяла: «Какое число после двенадцати? А перед пятнадцатью? А в обратную сторону считать умеешь?»

Но больше всего ей нравился «Скраббл». Она очень любила играть в него, я – гораздо меньше. Ведь выигрывала вечно она. А еще, хотя ей это было и незачем, она выдумывала несуществующие слова. «Эволюционизатор», «ящеризм»… Чтобы использовать буквы, дающие сразу десять баллов! Лили умела достойно принимать поражение, но всегда билась за победу. Состязаясь с ней, я недолго оставалась впереди. Как и мои старички, которые в конце концов стали ворчать, что она не оставляет им ни единого шанса!

В один прекрасный день у нас появился словарь, и Лили стала меньше жульничать.

Лили

Перейдя во второй класс, я попросила купить мне словарь.

Мама спросила:

– А настоящую книгу ты не хочешь?

– Но, мам, это и есть настоящая книга.

Габриэль

На полках супермаркета выбор был невелик: словари для 6–9-летних, что восьмилетней Лили уже не годились, или же взрослые издания, Larousse и Le Robert[10].

– Larousse! – воскликнула она, не раздумывая.

Конечно, ведь он был лучше: именно его дарили победителю телеигры «Вопросы для чемпиона»[11].

Глава 12

Габриэль

Иногда, возвращаясь с работы позже обычного, я заставала ее перед телевизором. И это всегда был один и тот же канал. Я уходила от моих старичков, которые смотрели третий канал, приходила домой – Лили смотрела его же. Тоска!

Едва на экране появлялась заставка викторины, Лили начинала подпевать. Она была так увлечена передачей. Отвечала молниеносно, ругала участников, если они чего-то не знали, осыпала себя упреками, когда не могла ответить, хотя должна была. Короче говоря, играла так, будто на кону стоит ее жизнь.

Я садилась рядом, но почти не слушала. Разбирала белье – потом каждая складывала свое, и я убирала его в шкаф. Лили пыталась заставить и меня отвечать, но вскоре поняла, что мне это не нравится. Сколько раз я пыталась – в тех редких случаях, когда точно знала правильный ответ, – но почему-то всегда ошибалась…

Лили

Мы с мамой не смотрели телевизор вместе. Нам нравилось разное.

Мама любила сериалы, обычно мелодрамы, иногда детективы. По вечерам она засыпала перед телевизором, но, кажется, это не мешало ей следить за сюжетом. А я не могла усидеть рядом, мне становилось скучно. Не знаю, что уж ее привлекало, но она так радовалась, так предвкушала, как будет смотреть очередную серию, когда подойдет время, которое она отметила в газете.

Наши вкусы более или менее совпадали, только когда мы ходили в кино.

Габриэль

Иногда по средам после обеда мы ходили в кино. У меня были купоны на пятидесятипроцентную скидку, а Лили полагался детский билет. Наш маленький выход в свет – не считая ста пятидесяти трех еженедельных походов в библиотеку. Больше всего мы любили комедии.

Лили

Я с удовольствием ходила с мамой в кино. И никогда не знала, что мы будем смотреть. Это оставалось для меня сюрпризом. Но это всегда были популярные фильмы, лидеры кассовых сборов.

Габриэль

Когда я была маленькой, родители включали мне фильмы, которые вызывали у меня отвращение к человеческой природе. «Человек-слон», «Кинг-Конг»… Что у них было в голове, когда они оставляли меня наедине с этим? Я уберегу Лили от подобных фильмов. Незачем показывать ей изнанку жизни. Она и так очень скоро ее увидит.

Глава 13

Лили

Поджидая маму с работы, я накрывала на стол – обязательно ставила свою любимую сиреневую тарелку с белым ободком; она давно уже была вся щербатая, но я не соглашалась расстаться с ней, – и мама тут же приходила. Иногда я готовила ужин: ничего особенного – полуфабрикаты, которые можно разогреть в микроволновке, бутерброды или салат из помидоров и огурцов.

Боялась ли я, что мама может не прийти? Высматривала ли ее, припав к дверному глазку? Не помню такого. У меня не возникало тревожной мысли, что меня могли бросить. Мне не случалось думать о том, что будет, если однажды мама не вернется. Нет, она всегда была рядом.

Габриэль

Я была очень пунктуальна. Никогда не задерживалась, не предупредив Лили. Не только потому, что мне не свойственно, – для нее это могло иметь гораздо более серьезные последствия, чем для любого другого ребенка.

Хотя, конечно, работая лишь до пяти часов вечера и оставаясь дома по средам, зарабатывала я не то чтобы много. Зато мы были счастливы.

Лили

Вернувшись домой, она отправлялась в душ, снимала макияж. Помню, у нее были разноцветные ватные шарики в стеклянной баночке, и я пыталась угадать, какой она возьмет первым. Как будто это говорило о том, какое у нее сегодня настроение. Но мама всегда была в одном и том же настроении, иногда чуть более уставшая, но всегда веселая. Ее коронной фразой было: «Жаловаться не на что, ведь есть те, кому хуже, чем нам».

Глава 14

Лили

Мы всегда могли положиться друг на друга. Я доверяла ей, а она мне. Мы не были одиноки, потому что были вместе.

Габриэль

Мы прекрасно дополняли друг друга. Распределяли роли в соответствии с нашими желаниями – и каждая делала то, что ей нравилось. Нашей фишкой было сотрудничество: мы все делили пополам. Как настоящая команда.

Мы вместе сидели на полу, одна рисовала, другая раскрашивала. А потом менялись ролями. А если речь заходила о домашних делах, то я, по ее словам, «их просто обожала», а она обожала развлекаться. И уж это никогда не менялось.

В супермаркете именно она подсказывала мне, какой товар взять, чтобы вышло дешевле за килограмм, а то с этими акциями, с этими «возьмите два по цене одного» все запутанно, иногда я вообще ничего не понимала. Я, конечно, могла справиться и сама, но с Лили все получалось в десять раз быстрее.

По выходным я делала бутерброды – колбасу, корнишоны, много масла, – мы садились в машину и отправлялись навстречу приключениям.

Моя дочь не видела Версальского дворца внутри, зато видела весь Версаль; не видела «Мону Лизу», зато видела двойную винтовую лестницу в замке Шамбор[12]; она посетила далеко не все французские достопримечательности, но со многими из них познакомилась в парке «Миниатюрная Франция». У нас было не так много средств, зато у меня имелись кое-какие идеи. Моей целью было утолять ее любопытство.

Когда мы ехали на машине, за рулем, конечно, сидела я, но она держала в руках карту Michelin и подсказывала: «На кольцевой развязке – третий поворот направо, в сторону Шартра, а потом…»

Я не умела читать карту и вообще не очень хорошо ориентировалась. Сколько раз я теряла машину во время наших вылазок! И Лили говорила: «Не волнуйся, никуда она не делась! Здесь же не сотня парковок. Мы ее найдем!» И через две секунды: «Ну вот! Что я говорила?»

Лили

Моя мама – отпетый пессимист, а я – оптимист. Во всяком случае, рядом с ней моя роль была такой. Переигрывала ли я? Вряд ли теперь вспомню.

Когда мы ехали отдыхать, одна вела машину, а другая была штурманом. Я отвечала за музыку, за термос с кофе, следила за маршрутом по карте и выбирала, где остановиться, чтобы отдохнуть. Первая не могла того, на что была способна вторая. И наоборот. У меня не хватило бы сил проснуться в четыре утра, все подготовить, загрузить машину ночью и больше девяти часов сидеть за рулем в дождь и солнце. Мы вырулили на шоссе Солей[13] с неизменными пробками, и она проехала восемьсот километров кряду на юг. С одной целью: устроить нам заслуженный отдых. Наш путь лежал через всю Францию, и мы чувствовали себя свободными. Окна были открыты, ветер трепал волосы, а из магнитолы звучала музыка в стиле диско. Мама была моей героиней.

Глава 15

Лили

Каждые каникулы мы проводили какое-то время в кемпингах. В палатке, в трейлере, в бунгало. Летом мы с мамой всегда уезжали куда-нибудь на две недели. Машина была нашим единственным средством передвижения, Франция – единственным туристическим направлением. Никаких других стран для нас не существовало.

Габриэль

Как правило, наш отдых был спартанским. Мы спали в палатке, готовили на газовой горелке, сами мыли посуду и пользовались общественными туалетами.

Помню, как однажды я забронировала место в кемпинге у дюны Пила – нам обещали прямой выход к пляжу. Вот только владельцы кемпинга забыли упомянуть, что пляж находится у подножия дюны, на противоположной от океана стороне. Чтобы искупаться, нам сначала приходилось забираться на самую высокую дюну в Европе. Но вид сверху открывался потрясающий! И смотреть, как Лили, хохоча во все горло, мчится вниз по склону, было бесценно.

На отдыхе Лили становилась общительной. Расслабленной. Вокруг нас, где бы мы ни жили, всегда собиралось множество детей. Они играли во все настольные игры, которые она привозила с собой. Часто и я играла с ними.

А еще она брала с собой летнюю рабочую тетрадь[14]. Иногда перед отъездом я говорила: «Слушай, может, в этот раз оставишь ее дома?» А она отвечала: «С ума сошла? Возьму с заданиями для следующего класса, так веселее!»

Лили

Лыжные курорты, понятное дело, были не для нас. Только один раз мы съездили в Супербесс[15] – посмотреть на снег, покататься на санках и посетить ферму, где разводили нутрий. Там даже паштет из них продавали!

Для нас отпуск всегда означал море и солнце.

Помню каникулы в Кап д’Агд[16] («Капт д’Аг» – говорила мама). Каждый день из громкоговорителя на пляже раздавалось: «Шесть часо-о-ов! Время аперитива». Отдыхающие в купальниках и плавках тут же поднимались, отряхивали полотенца от песка, подхватывали пустые коробки из-под пиццы и уходили. И мы оставались одни.

Габриэль

Иногда у нас случались серьезные финансовые трудности, и я не была уверена, что мы сможем куда-нибудь поехать. Тогда приходилось затягивать пояса и придумывать новый план. Каникулы никто не отменял, просто отдых вне дома становился короче, мы уезжали не так далеко, не в сезон или не в самые популярные места. Но одним летом я все же осталась дома. Зато Лили побывала на Корсике. Вдвоем мы бы туда поехать не смогли.

Лили

Мама часто отправляла меня в детский лагерь. Тогда не так боялись всяких психов. Я там жила своей жизнью, но отправляла ей открытки и письма тоже, рассказывала обо всем, абсолютно обо всем. Я ничего от нее не скрывала. Во всяком случае, поначалу.

Габриэль

Она прислала открытку с изображением церкви, потому что знала: у меня мания заходить во всякие церкви, дышать благовониями и делать фотографии – размытые и слишком темные. В открытках, которые она присылала, не было ни одной орфографической ошибки. Я же всегда путалась в окончаниях глаголов. Забывала про множественное число… А она нет. Я до сих пор помню, что она писала.

Дорогая мамочка!

Погода здесь прекрасная, море замечательное. Я ем все, даже если мне это не нравится. Я мажусь кремом, чтобы не сгореть, но все равно быстро обгораю на солнце, и у меня веснушки. Завтра на пляже будет пикник, будем жарить зефирки на костре. Вероятно, это вкусно.

Целую, дорогая мамочка. До пятницы!

P. S. Так хочу скорее домой!

Глава 16

Габриэль

Лили росла в районе, застроенном многоэтажками. Не проходило и дня, чтобы сюда не приезжала полиция или пожарные. Вокруг было шумно – весь день, и ночью тоже. Нельзя сказать, что Лили жила в тихом месте. Начальная школа находилась по другую сторону пешеходного моста, перекинутого через железнодорожные пути, в глубине старого квартала, где многоэтажек уже не было, только симпатичные каменные домики, окруженные садами.

Помню, однажды, глядя на один из этих домиков, она сказала: «Сколько же человек в нем живет? Там тоже несколько квартир и лифт – хотя этажей всего два?» А это был очень простой дом, и жила там одинокая пожилая женщина со своей немецкой овчаркой.

Лили

Школа, библиотека и дом были моим золотым треугольником.

Когда я училась в подготовительном классе, а потом в первом, утром меня забирал школьный автобус, вечером он же привозил обратно к нашим многоэтажкам. Начиная со второго класса я уже везде ходила сама, с ключом от квартиры на шее. Двадцать пять минут туда, двадцать – обратно.

Я могла выбрать только одно внеклассное занятие. Не два, ведь мама у меня «не таксист и не миллионер». Она настояла на спорте. И я стала заниматься по программе «Мультиспорт», потому что хотела попробовать все: скалолазание, баскетбол, гимнастику, фехтование, стрельбу из лука. Я пыталась заниматься и балетом, но преподаватель всегда ставила меня позади всех, поскольку я была не такой стройной, как остальные. Еще у меня был велосипед, имелись и специальные дорожки, вот только куда по ним ездить? Я долго искала свой вид спорта. Думаю, я все еще его ищу. Знай я, что можно было выбрать занятия по искусству, попросила бы записать меня на уроки рисования. Еще я бы с удовольствием училась играть на фортепиано, петь или ходила бы в театральную студию. Но ничего подобного мне не предлагалось. Скидки от города, компенсации на работе и «детские купоны», которые получала мама, распространялись только на занятия спортом.

Иногда по выходным мы ездили в торговый центр в Велизи. Нам нравилось бродить по нему, а иногда – очень редко – мы обедали в «Пицца Дель Арте». Мама разрешала мне заполнять чек из чековой книжки.

Габриэль

Дочь никогда не требовала у меня брендовые кроссовки или дорогую одежду, она просила только шоколадный йогурт и самые простые булочки на полдник. Никогда не заглядывалась на попкорн в кинотеатре, не выпрашивала второй круг на карусели, мороженое в парке развлечений или плюшевую игрушку в сувенирной лавке зоопарка. Может быть, интуиция подсказывала ей, что не надо этого делать? Наверное, она чувствовала, что наш бюджет не выдержит даже самых незначительных отклонений от запланированных трат.

А в какой-то период стало очень трудно. Пришлось работать сразу в нескольких домах престарелых, выезжать для оказания помощи на дому или соглашаться на две смены в день, но и этого было недостаточно. Я боялась открывать почтовый ящик и отвечать на телефонные звонки. Я не вылезала из машины, носилась повсюду как угорелая, пыталась везде успеть, чтобы было чем поужинать.

Лили

Мама считала делом чести, чтобы из дома я всегда выходила безупречно одетой – чтобы все на мне было выглажено, подшито, подогнано по размеру и пахло кондиционером для белья. Можно было бы не утюжить, но для нее это был повод для гордости. И вопрос самоуважения.

Габриэль

Однажды нам отключили электричество. Я сказала Лили, что хочу устроить романтический ужин, и мы зажгли свечи. На следующий день электричество снова дали. Соседи ничего не заметили. У всех тут были свои проблемы.

Лили

Мама любила сюрпризы. Я же каждый год на ее день рождения приносила ей поднос с завтраком в постель. Круассан я покупала накануне по дороге в школу, стакан апельсинового сока (с косточками) выжимала сама, еще там был теплый кофе с молоком и долька шоколада. Две дольки – я добавляла еще одну, потому что этот день был не такой, как другие.

Однажды она устроила сюрприз – «ужин при свечах». Такая смешная! Как будто я поверила… Но мне нравились перебои с электричеством. Особенно когда весь район погружался в темноту. Было очень красиво – видно звезды в небе над высотками.

Габриэль

Нет, о деньгах с Лили я никогда не говорила. Ну или я этого не помню. Однажды она сказала:

– Уроки я сделала. И мне хочется что-нибудь приготовить. Может, сделаем крок-месье?

– Нет, дорогая, сделаем киш.

– С чем?

– С любовью! – ответила я.

– А что в нем будет? – спросила она с любопытством, потому что впервые о таком слышала.

– Все, что мы любим. И все, что у нас есть…

Лили

У мамы никогда не было много денег, но, если я, например, просила новые цветные карандаши, потому что мои уже не получалось заточить, она говорила: «Конечно, нам с радостью продадут еще!» Ее любимая фраза. Как будто никаких проблем с деньгами не существовало. А я тратила столько времени, стирая свои едва законченные рисунки, чтобы сэкономить бумагу.

Пожалуй, именно эти слова я слышала в детстве чаще всего: «Нам с радостью продадут еще».

Глава 17

Габриэль

В середине начальной школы Лили потеряла весь свой энтузиазм.

– Как прошел твой день, дорогая?

– Полный отстой!

– Но ты же наверняка узнала что-то новое?

– Ничего.

И больше ни слова.

Лили

В старшей группе, а потом и в подготовительном классе я была правой рукой учительницы, но вскоре мне самой руку поднимать уже не разрешали: «Да, Лили, мы знаем, что ты знаешь. Может быть, кто-то еще?»

Правда, чаще я тянула руку, чтобы задавать вопросы, а не отвечать на них.

Габриэль

Лили росла очень упрямой, иногда с ней было очень нелегко! Приходилось напоминать, кто здесь главный. Лили и власть – неразлучная пара. Невозможно было заставить ее что-то сделать, если она сама не хотела. «А ну-ка переоденься, прежде чем садиться за стол!» «Не ложись на пол рисовать, подмети сначала! Сегодня воскресенье, тебе все равно придется убрать у себя в комнате!» «Выключи радио, пока делаешь уроки!» «Сядь уже наконец за письменный стол! Зачем я его покупала, если ты делаешь уроки в постели!» А она и бровью не вела.

Иногда меня вызывали в школу. Мне говорили: «Слишком строптивая, слишком непоседливая, слишком навязчивая, слишком надменная, слишком независимая, а еще слишком дерзкая». Когда ее пытались чему-то научить, она во все вникала, хотела все понять и без остановки задавала вопросы, даже если это мешало вести урок. Не всем учителям это нравилось. Сколько раз я ей говорила, чтобы она семь раз подумала, прежде чем открывать рот… Она казалась нагловатой и высокомерной, и взрослые то приходили от нее в восхищение, то беспокоились рядом с ней. Но ее спасало то, что она всегда училась лучше всех.

Нам предложили перескочить через класс, я отказалась. Лили обиделась. Я хотела, чтобы период ее школьного обучения был «нормальным». Иначе она бы покинула меня еще быстрее. Я боялась, что она упустит что-нибудь в жизни. С самого ее детства боялась. Она постоянно задавала вопросы, в том числе на очень… особенные темы. И мне казалось, что она перестает быть невинным ребенком.

Лили

В первом классе уже знала странные вещи. Как занимаются любовью, что такое эпизиотомия, кто такие педофилы и насильники… Мои приятельницы приходили от этого в ужас. А я твердо решила: дети? Никогда!

Габриэль

В школе Лили мало кого могла назвать друзьями. Она ладила со всеми и всем нравилась, но своей дружбы удостаивала только тех, кто интересовался тем же, чем она. А таких было немного!

Сколько раз я предлагала ей пригласить домой подругу… Или соседку. Но все напрасно. Даже на свой день рождения отказывалась кого-либо звать: «Нет, спасибо, лучше не надо. Но знаешь, чего бы я на самом деле хотела? Устроить ужин перед телевизором, только мы с тобой и крок-месье».

Глава 18

Габриэль

Жадность, с какой Лили поглощала книги, не всегда соответствующие ее возрасту, в конце концов стала меня беспокоить. Дочь делала карточки, в блокнот с разделителями записывала все новые слова, которые слышала, и я была уверена, что в ближайшие дни они появятся в ее речи. Стоило ей о чем-нибудь узнать, как она погружалась в эту тему, и я чувствовала, что мы отдаляемся друг от друга.

Лили

Мне хотелось, чтобы мама занималась самообразованием и встречалась с теми, кто был бы на ее уровне, а не с теми, кто тянул ее вниз. Взять хотя бы ее единственную попытку найти любовь: это же была настоящая катастрофа! Он неправильно говорил…

– Как это – «неправильно говорил»?

– Ну да, он делал кучу ошибок, мама!

– Например?

Вздохнув, я отвечала:

– Например, нужно говорить «я пойду к парикмахеру», а не «до парикмахера»!

– Но я тоже всегда говорила как он!

– Ну да… – выдержав паузу, подтверждала я.

Габриэль

Страсть поправлять других захватила ее полностью, и она ничего не могла с собой поделать. Всегда что-нибудь было не так, то и дело кто-нибудь рядом допускал ошибки. Это был ее личный вид спорта – указывать окружающим на их ошибки. Не только мне. Казалось, ошибки ей буквально резали слух, вот она и не могла их пропустить.

Лили

Я боялась смешать то правильное, что услышала за восемь часов школы, с тем неправильным, что в следующие десять часов говорила она. Я боялась, мой мозг не выдержит и из-за нее я раз и навсегда перестану понимать, что правильно, а что нет.

Габриэль

Она высокомерно заявляла мне: «Мама, очень важно, какое впечатление ты производишь на других. И первое впечатление важнее всего. Оно должно быть безупречным». Что же такое можно было поставить мне в упрек? Происхождение? Мою работу? Как будто это нужно было скрывать или стыдиться этого.

Лили

Я была очень строга с ней. Как только она совершала ошибку, я тут же на это указывала. Постоянно. Чтобы помочь, научить чему-то, но она даже не пыталась запоминать, ей было неинтересно. «Это не так важно, – говорила она. – Это ведь одно и то же, какая разница!»

Но нет, это было не одно и то же. И это было важно. Во всяком случае, для меня. Она была моей мамой, образцом для подражания, идеальным родителем, но тут она сдавалась. Как я могла продолжать равняться на нее, если она не хотела быть моей опорой, моей гордостью?

Я винила ее за то, что она не старалась. Не запоминала.

Габриэль

Иногда я даже не решалась открыть рот, потому что знала, она скажет: «Так не говорят!» Когда Лили была рядом, это напрягало, я боялась, что она опять сделает замечание. И каждый раз оказывалась права: она меня поправляла.

Из-за нее я уже не знала, как правильно: «к парикмахеру» или «до парикмахера». Больше не знала, как сказать! И теперь я говорю: «Пойду стричься».

Ты запутала меня, дочка. Позволь мне думать своими словами. До твоего появления я ведь отлично справлялась. Когда не было запретов. Не было чувства стыда. Я говорила что хочу и как хочу!

И вообще, что это такое – дочь поправляет мать! Кто тут мать, в конце-то концов?!

Глава 19

Габриэль

Начальная школа подходила к концу, и я поняла, что за дальнейшей программой мне уже не угнаться. Это так унизительно – чувствовать, что ты больше не можешь помочь своему ребенку. Да еще так рано. Я была совершенно потерянна. И совершенно перестала ее понимать. Как будто она говорила на иностранном языке.

Когда Лили готовилась к переходу в колледж[17] и определялась с предметами, которые предлагались на выбор, у нас произошла самая крупная ссора из всех.

У меня не было четкого мнения, но английский язык, который поможет пробиться в жизни, казался мне разумным решением. Но Лили была не согласна. Она заявила, что выберет немецкий, а ведь Германия уничтожила значительную часть нашей семьи… И еще латынь, мертвый язык! «Зачем тебе латынь? Это же язык священников. Ты что, записалась в монахини?» Я бы еще поняла, если бы она выбрала итальянский, почему нет… Но Лили не сдавалась.

И знаете, что сделала десятилетняя девочка, чтобы добиться своего?

Лили

Я вызвала маму в кабинет директора! Это был единственный способ убедить ее, что я все делаю правильно. Выбираю не то, что легче, а принимаю интеллектуальный вызов. Я чувствовала это, но объяснить не могла. Слова и аргументы должен был найти директор. Но он подошел к делу с какой-то опаской и выступал скорее как посредник между нами.

Габриэль

Я уступила и, думаю, именно тогда по-настоящему почувствовала, что она от меня ускользает. Я проиграла. Я сдалась, и после этого между нами все изменилось.

Часть вторая

Глава 1

Габриэль

Колледж Лили выбрала в самом центре нашего района, теперь ей не надо было переходить мост, и она оставалась далеко от буржуазного центра города, где находились начальная школа и еще один колледж, куда поступили большинство ее бывших одноклассников.

Лили

Матери и в голову не пришло бы тратить деньги на частную школу. Возможно, уровень обучения там был бы другим. Но, честно говоря, я даже не уверена, что в нашем городе была такая.

Из всей параллели только в нашем классе учились сыновья и дочери врачей, адвокатов, юристов, учителей… Подумать только, все эти люди подписали своим детям разрешение изучать латынь и немецкий как первый живой иностранный язык! В плане учебы конкуренция стала выше, но именно этого я и добивалась. Я хотела доказать, что чего-то стою. И уж точно не меньше, чем они.

Габриэль

В начале нового учебного года Лили оказалась в своем классе второй по успеваемости. Ей это не нравилось. И она цеплялась за свои результаты так, будто от них зависела ее жизнь.

Каждый триместр[18] Лили приносила мне похвальные листы. Ей казалось, что любая отметка ниже 20 баллов[19] – плохая. Я говорила ей, что 17 или 18 – это тоже отлично, а она отвечала: «Нет, мама, отлично – это 20».

В плане оценок я на нее не давила. Я бы не посмела ничего ей сказать, она и так уже ушла гораздо дальше, чем я. Если бы я заглянула в ее тетради, то ничего не поняла бы: Пифагор, Фалес… Лили всегда расспрашивала о чем только можно, а уж в колледже она буквально засыпала меня безумными вопросами и идеями, когда мы садились ужинать.

– Мы принадлежим к какой-нибудь религии?

– Нет, а что?

– То есть я не крещеная?

– Крещеная. Но это было сделано в угоду прабабушке.

– Ты добилась успеха в жизни?

– Не знаю… Я живу в муниципальном доме, налоги на квартиру не плачу… А что вообще такое – успех? Быть богатым? Быть боссом? Но разве от этого становишься счастливее?

– Мы левые или правые?

– Знаешь, я и выборы… Хочешь еще салата, дорогая?

– Давай посмотрим вечерние новости?

– Зачем это?

– Чтобы знать, что происходит в мире.

– Но сейчас мой сериал начнется. Ты действительно хочешь смотреть новости?

– Нет, забудь. В любом случае, там всегда говорят об одном и том же: о погибших и о деньгах.

Лили

Поэтому каждый день после ужина я уходила в свою комнату читать.

О политике мы никогда с ней не говорили. Мама никогда не голосовала. Потому что это слишком далеко от ее повседневных забот. И она не видит, как это связано с тем, что каждый день ей приходится работать все больше за ту же зарплату. Вставать по утрам на полтора часа раньше, вечером возвращаться на час позже, а еще и выход на пенсию отодвинули на два года. Она не член профсоюза. Но участвует в забастовках вместе с коллегами и всегда так делала. Цены на бензин растут; отопление, горячая вода, электричество и страховка на машину – все подорожало. Поэтому она реже ходит в кино. Но не голосует.

В начальной школе я никогда не думала о том, богатые мы или бедные. Это не тот вопрос, который задаешь себе в детстве. Хотя ответ был прямо передо мной. Каталоги Lidl, в которых мы ставили галочки напротив товаров по акции; летние каникулы в лагере по путевке от маминой работы; стресс при открывании почтового ящика; ожидание жилищного пособия; спортивные занятия, за которые мы платили детскими ваучерами; и ежедневный мамин ужин из ломтика ветчины и салатного листика – кроме понедельников и четвергов. В эти дни на ужин была яичница. А по воскресеньям – консервированные равиоли.

И мы всегда включали радио и пели, даже если у мамы болела голова после рабочего дня. Она мыла посуду, я вытирала, и мы были счастливы. И мама напевала «Tarte aux pommes»[20] вместо «Funkytown»[21]…

Глава 2

Габриэль

Мой мир рухнул в тот день, когда она пришла домой из школы и сказала: «Я не люблю мальчиков. Во дворе они бьют меня в грудь».

Лили

В девять лет у меня появилась грудь, а в десять с половиной начались месячные. Внутренне я не изменилась, не поменялся и маршрут, каким я ходила из дома в школу, из школы домой, но теперь на всем пути меня сопровождали комментарии мужчин (любой из них годился мне в отцы), которые окликали меня, разглядывали с головы до ног (хотя голова и ноги интересовали их меньше всего) и отпускали всякие словечки. Если я отмалчивалась, они оскорбляли меня. А на следующий день я снова встречала их и все повторялось. Мое презрение на них не действовало.

В колледже это не прекращалось, а только усугублялось, и конца этому не было видно.

Когда у меня появились месячные, я была рада: я думала, хорошо, когда они приходят рано. Хорошо, что я первая в этом. Не знаю почему… Странная мысль, вроде той, что лучше не оказаться последней, начавшей заниматься сексом…

Если бы я только знала.

С грудью было то же самое – я обрадовалась, – но я оказалась единственной в классе, у кого появились формы. Девочки думали, что я ношу обтягивающие футболки, чтобы покрасоваться, но у меня была та же одежда, что и раньше, та же, что и у них. Просто она стала теснее.

В голове маленькой девочки происходит столько всего!

Каждую секунду, каждый день ты в напряжении, тебя терзают непонимание и сомнения. Ты разрываешься между тем, что чувствуешь, и тем, что должна чувствовать. Между тем, что думаешь, и тем, что должна думать. И я задавалась вопросами: действительно ли это первая менструация? Нормально ли, когда так болит живот? Нормально ли, что этого «так много» и оно длится «так долго»? Почему мне кажется, будто я всегда нахожусь на верхней границе нормы? Потолстею ли я еще? Когда это прекратится? Когда мне понравится мое тело?

Конечно, можно было спросить у мамы, но я опасалась, что вопросы слишком многое расскажут обо мне. Я боялась заставить ее почувствовать неловкость. А если у нее нет ответов? А если она не представляла свою дочку такой?

Поэтому о половом созревании, как и о многом другом, я узнала из книг. Одна такая имелась и у нас дома, в ней было три схематичных рисунка, изображавших девочку, девушку и женщину. Фигуры казались мне очень странными – ничего общего со стройными телами, которые я видела на экране телевизора или в журналах.

Неужели мое тело действительно будет выглядеть так?

Габриэль

Мое тело начало оформляться, когда мне было десять лет. Я хотела, чтобы мои изгибы исчезли, хотела избавиться от всего, что делало меня женщиной. Став подростком, я скрывала свое тело комбинезонами, безразмерными рубашками и свитерами до колен. Это была моя маскировка. Потом я остригла волосы. Они оставались короткими, пока я не ушла из дома, пока не переехала в другой район. И еще я перестала есть.

Так что да, я лучше других знаю, что в десять лет ты все еще ребенок. Ранимый ребенок. Я не заметила, что Лили взрослеет. С каждым днем она все больше замыкалась в себе, становилась скрытной. Между нами встала ее стыдливость. А я превратилась в обеспокоенную мать, которая видит, что дочь страдает, но уже не знает, как ей помочь.

Лили

Я стала болезненно стыдливой. Появились такие вещи, которые матери не касались. Мое тело менялось быстрее, чем я успевала осознать, и я ни с кем не хотела этим делиться. Никому не хотела его показывать. У меня всегда все было под контролем, но теперь собственное тело, половое созревание, подростковый возраст – ничего этого я контролировать не могла. Внутри бушевала буря, от которой никто не мог меня спасти.

Я хотела вырасти. Как можно быстрее. Хотела стать взрослой – но не женщиной. И уж тем более не желала оставаться ребенком в женском теле.

Детство – это счастливое чувство довольства собой. Ощущение безопасности. Полная уверенность в себе. И всего этого я лишилась.

Взросление означает потерю всемогущества. И беззаботности.

Глава 3

Лили

Четыре года колледжа, четыре года мучений. Я старалась быть как можно незаметнее, но ничего не получалось. Все было не так. Примерная ученица? Это проблема. Единственная девочка в классе с развитыми формами? Это проблема. Ты выглядишь взрослее других? Это проблема. Не слушаешь рэп, не ходишь в брендовых шмотках и в правильных кроссовках? Это тоже проблема.

Я была изгоем. И ничего не могла с этим поделать. Мне не удавалось стать невидимкой, я не могла приспособиться к их мировоззрению и ценностям. Я четыре года копила, чтобы купить свои первые Air Max, белые с фиолетовым. Чтобы меня оставили в покое. Но было уже слишком поздно.

Габриэль

Конечно, я видела, что ей плохо. И все бы отдала, лишь бы облегчить ее тяготы. Быть подростком и так нелегко. Но она теперь ничем со мной не делилась.

Если дочь страдает, страдает и мать, вот только последняя не знает, что именно тревожит первую. Если бы рюкзак Лили был набит тяжелыми камнями, я стала бы носить его вместо нее. Но мы больше почти не разговаривали, особенно о самом важном.

Хотя должны были, ведь мы так много значили друг для друга.

Лили

Все, кроме учебы, шло из рук вон плохо. Тело постоянно менялось… Это было невыносимо! Я не хотела его видеть, не хотела смотреть на себя. Все вышло из-под контроля. Оставалось только констатировать ухудшение дел и изо всех сил пытаться скрыть то, что со мной происходило.

Но я не справлялась. Меня пристально разглядывали, не упуская ни одной мелочи, постоянно за мной наблюдали. Задница, грудь, лицо – только это их интересовало, только эти параметры учитывали рейтинги, оценивающие девушек и оглашающие свой вердикт.

«Классная попка, классные сиськи, страшная рожа». Моя худшая оценка в колледже.

Габриэль

Думаю, дело не в разбитом сердце. Дочь слишком сосредоточена на учебе. Она очень независимая. Возможно, даже слишком. Это должно отпугивать мальчиков.

Я только надеюсь, что она не пойдет по тому же пути, что и я. Она заслуживает нормальной жизни. Счастливой жизни. А не передавшегося по наследству одиночества.

Лили

Мама всегда учила меня говорить то, что я думаю. Она повторяла: «Никому не позволяй себя обижать!» Я не была ни жестокой, ни агрессивной, но, если кто-нибудь меня задирал, следовало дать отпор и показать, что я не боюсь. Однако я далеко не всегда ходила с гордо поднятой головой. Иногда проще было проскользнуть вдоль стены, прошмыгнуть, продумать заранее путь, оказаться быстрее и хитрее.

У мамы был учебник по самообороне. Там описывались разные сковывающие захваты и болевые приемы. Одна из немногих книг, которые имелись у нас дома. Почему она хранила именно эту? Что с ней однажды случилось? Я так и не решилась об этом спросить.

Несмотря на свои формы, я все еще хрупкая девочка с тонкими запястьями. Этой девочке не хватает сил защищаться. Ей не выстоять в драке, она просто сломается пополам. Но благодаря этой книге девочка бьет мальчишек коленом в пах при любой попытке облапать ее, а в ответ получает травму ноги и след от нее на всю жизнь.

Но такова цена. Цена уважения.

Глава 4

Лили

Мама многому меня научила. Уважать других людей. Не давать себя в обиду. Но я не понимаю, почему она не применяла последнее правило к себе.

Я часто приходила к маме на работу. Я знала наизусть ее график: у кого она работает, в какие дни, в какое время.

Однажды, когда мне было лет тринадцать, я зашла за ней к одному старику, у которого она работала. Я уже собиралась позвонить, но тут услышала голоса за дверью. Я притаилась, приникла ухом к двери.

Я поняла, что в квартире сын старика, и он кричал на мою мать, потому что хлеб сегодня несвежий, но я-то знала, что это неправда. Мама молчала. Ничего не говорила. А через некоторое время я услышала, как она извиняется: «Прошу прощения. Это больше не повторится». А он в ответ с насмешкой в голосе: «Уж будьте уверены! Предупреждаю в последний раз, иначе это действительно не повторится!»

Я скатилась вниз по лестнице и стала ждать маму у выхода из здания. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем она спустилась. Это было хорошо, потому что у меня горели щеки и подозрительно блестели глаза.

Увидев меня, она сказала:

– Как дела, дорогая? Рада тебя видеть. Как прошел день?

– А у тебя? – робко спросила я.

– Все чудесно! У меня даже есть для тебя небольшой сюрприз. Пойдем, я покажу тебе дома…

Это было открытие – я поняла, что мама может мне лгать: она ведь тоже только что плакала.

Глава 5

Габриэль

Люди, их истории, их боль и страхи проходят через меня, и я должна брать все это на себя, облегчать их тяготы и улыбаться. А потом, как ни в чем не бывало, ехать домой. Так что порой в машине по пути с работы мне становится невыносимо. Я выпускаю на волю свои эмоции. Это единственное время, когда я могу себе это позволить, когда у меня есть на это право. Не с моими пациентами, не с моей дочерью. Я плачу только в машине.

Ты сиделка, ты – костыль. Но участие в чужой жизни требует многого. Хотелось бы делать больше, все время быть рядом с ними, но это невозможно. Так что немного поговорить, помочь по дому, чуть-чуть доброго внимания – уже неплохо.

Иногда моя дочь тоже приходит. Мне нравится, когда она помогает мне, берет на себя немного грязной работы. Это время и дело я делю с ней. И она чуть лучше понимает, что составляет мои будни.

Нужно смириться с тем, что ты – ничто, всего лишь трава на ветру, камень в реке. Нужно быть песчинкой, винтиком в колесе, проводником. Помогать, сопровождать, оставаться на заднем плане. Делать то, чего не делают другие.

Лили

Это называется быть слабым. Смириться.

Моя мать не мечтательница, ей не свойственна созерцательность или стремление наслаждаться жизнью. Она больше похожа на хомячка в клетке; ее горизонт – это ее колесо. Ее рутина, ее повседневность. Она не из тех, кто вдруг замедляет шаг, чтобы оглядеться, полюбоваться заходом солнца. Она скорее увидит восход, когда будет идти на работу.

Когда приходится справляться с кучей дел в одиночку, когда работаешь больше десяти часов в день, когда нужно ходить по магазинам, убирать, готовить, не часто удается поднять глаза от тротуара. Но она не жалуется, она всегда была такой. «Ну и день был сегодня! Я не присела ни на минуту. Мечтаю только об одном – рухнуть на диван». Но нет, даже когда она останавливается, начинает звонить телефон, начинают звонить в дверь.

Придерживаясь стратегии «делу время, потехе час», она рискует всю жизнь провести за работой. Удовольствия – это вечно когда-нибудь потом. На пенсии или после смерти. Тут нет времени даже задуматься о том, счастлив ли ты.

Она притормаживает только на Рождество – когда выбирает, куда поехать следующим летом. Куда, в какой кемпинг, ей все равно, лишь бы это вписывалось в бюджет. Единственное, что имеет значение, единственная роскошь, которую она себе позволяет, – это солнце! «Серость, дождь – все это есть и здесь. Рисковать я не собираюсь, у меня всего две недели! И я, как все, хочу вернуться из отпуска счастливой и загорелой».

В своей жизни я хочу быть на сцене, а не в зрительном зале. Хочу решать, а не выполнять принятые кем-то решения. Быть какой угодно, только не такой, как она.

В общем, я больше не хочу быть нормальной.

Глава 6

Габриэль

Я пыталась внушить Лили, что две самые важные ценности – это доброта и благоразумие. Но у нее в одно ухо влетало, а из другого вылетало.

Лили

Мама всегда говорила мне: «Будь сдержанной, дочка. Не поднимай шума, дочка».

Сдержанность прежде всего. Молчать, ничего не требовать, притворяться, что не заметила, если не получила того, что просила. Милая скромная черепаха старается не привлекать к себе внимания, просто плывет по течению. Но ее слопает первая же акула, которой она попадется. И следующую тоже, пока не наестся досыта. Так устроена пищевая цепочка, так устроена жизнь: есть добыча и хищники, и вы либо одно, либо другое. И перейти из одного лагеря в другой не так-то просто. И у этого всегда будут последствия.

Я сыта этим по горло, это убивает меня. Мне больно и за нее, и за себя.

Однажды мама взяла меня с собой в банк. Я была готова вцепиться ей в горло и выколоть глаза. Важным людям – врачу, банковскому служащему – она не смотрит в лицо. Она чувствует себя ниже их, слишком смущается и волнуется, не выдерживает их взгляда. Она слишком уважает их, а они совершенно не уважают ее.

Сидя в кресле с подлокотниками – мы при этом сидим на стульях, – банковский клерк говорит с ней презрительно, поучает ее, но как только поворачивается ко мне, еще школьнице, в его тоне появляется елей.

Я не хочу становиться богачкой. Я хочу только одного – чтобы мне не приходилось больше думать о деньгах и мириться с подобным неуважением.

И я поклялась себе, что как только заработаю первые деньги, тут же сменю банк.

Габриэль

Не знаю, как у нее это получается. Если я попросила воды в ресторане и официант забыл, я не решаюсь напомнить. А моя дочь действует просто: «Прошу прощения, не могли бы вы, пожалуйста», широкая улыбка, «спасибо». И никто не обижен. И жажда утолена.

Лили

Я поняла: когда тебе чего-нибудь хочется, нужно вставать и делать. Другие люди не спрашивают разрешения и особо не думают. Они просто делают. И все.

Когда нас спросили, кто хочет войти в школьный совет, мне очень хотелось выдвинуть свою кандидатуру, но я не решилась. «А если меня не выберут? А если я узнаю, что никому не нравлюсь?» Нужно иметь мужество, чтобы пережить разочарование в себе.

Габриэль

Однажды вечером я подслушала, как Лили разговаривает с сыном старичка, за которым я ухаживаю. Я и не знала, что они знакомы. Она стояла перед ним, стиснув зубы и глядя на него в упор. И я услышала, как он ей говорит: «Ты, нахалка, не суй нос не в свои дела! Уж будь любезна, знай свое место!»

Лили

Я всегда буду ему благодарна. Именно он показал мне: ты начинаешь существовать в полную силу, лишь когда сходишь со своего места.

Потом у меня были и другие возможности высказаться, в муниципальном детском совете, когда ты говоришь себе, что собираешься бороться не за себя, не за свое эго, а за всех детей в своем городе, чтобы тот чертов пешеходный переход перед школой, где каждый день едва не сбивают учеников, был наконец восстановлен. И внезапно поднимаешь руку. Не обдумав все заранее, не взвешивая часами за и против. И не опускаешь ее, пока не становится слишком поздно включать задний ход. И тебя избирают, и ты заставляешь обновить разметку, заново нанести эти белые полоски. И твоя рука поднимается вновь и вновь.

Глава 7

Габриэль

Подростковый возраст дался Лили нелегко. Ее лицо всегда было замкнуто, челюсти сжаты. Она вечно злилась. На что – этого я не знала.

Лили

Если у тебя нет братьев и сестер, с кем ты будешь ссориться? С собой.

Габриэль

Во времена, когда Лили училась в колледже, мне с ней было нелегко. Как бы это сказать?.. Это было… Это была…

Лили

Война!

Мама продолжала меня опекать, но она не видела, что этим душит меня. Что мешает мне жить. Как будто ее забота могла чему-то помешать!..

Она вдруг начала…

Габриэль

…затягивать гайки. Лили никогда не делала ничего плохого, всегда получала отличные оценки и если не была первой ученицей в классе, то была второй, но дело не в этом.

Лили

А в чем?!

Габриэль

Отношения стали напряженными. Постоянно шла борьба, пока кто-нибудь не сдастся. А поскольку никто не хотел сдаваться, ситуация накалялась! Лили всегда было нелегко кого-либо слушаться. Но я была матерью, а значит, должна была устанавливать границы.

Когда она сидела у себя в комнате, у нее на полную катушку работал магнитофон.

– Сделай потише!

– Я занимаюсь!

– Как можно что-то делать в таком грохоте?

Я входила к ней, а она сидела на полу с карандашами и рисовала.

– Это ты называешь заниматься? Так ты аттестат не получишь. Займись, пожалуйста, делом!

– Я уже получила аттестат!

– Неужели?

Она вздыхала:

– Да, мам. И с отличием.

– Не сдав экзамены?

Я ничего не понимала.

– У нас не экзамены, а постоянный контроль![22]

Повисло молчание.

– Тогда перестань дуться!

– Но я не дуюсь…

– Хм-м… Но ты не улыбаешься!

– Я без причины не улыбаюсь. Я занята сейчас: я рисую. И потом, почему ты всегда улыбаешься? Стараешься убедить других, что все в порядке? Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

– Перестань закатывать глаза, когда я с тобой разговариваю!

Долгий вздох Лили.

– Скорей бы перерезать пуповину, правда же?

– Знаешь, дорогая, это только кажется, что пуповину можно перерезать, на самом деле она остается навсегда.

Глава 8

Габриэль

Однажды мы с Лили очень сильно поссорились. Наговорили друг другу ужасных слов, и она ушла, хлопнув дверью. Наступила ночь, а она так и не вернулась. Я знала, что так бывает, но почему это происходит со мной? Почему это происходит с нами?

Лили

– Не заводись, Лили!

– Пусть это покажется тебе странным, но однажды я подам заявление и потребую независимости от тебя.

– Ни за что! Я не смогу отказаться от своего единственного ребенка!

– Я устала от того, что ты обращаешься со мной как с ребенком, устала жить как в тюрьме, устала ждать, когда начнется настоящая жизнь! Я хочу жить!

– Если ты уедешь, знай: даже если мы не будем видеться, даже если ты не захочешь со мной разговаривать, я навсегда останусь твоей матерью. И что бы ты ни думала, я все равно буду любить тебя. Всегда.

Габриэль

Она появилась только на следующий день. За все это время я не двинулась с места, не спала, не ела. Я даже не пошла на работу. Я ждала ее. И вдруг осознала: я могу жить без мужчины, но не могу жить без дочери.

Глава 9

Лили

Как можно довольствоваться тем, что рождаешься, взрослеешь, живешь и умираешь в одном и том же месте? И не желать увидеть что-то еще. Как можно не захотеть узнать, не зеленее ли трава в другом уголке мира, даже если потом придется вернуться домой?

– Но кто вложил такие мысли в твою голову?

– Книги, мама! Книги.

Габриэль

Лили всегда считала, что надо скрывать свои чувства, сдерживаться. Оставаться бесстрастной, будто ей все как с гуся вода. Но она очень чувствительная. Она создала себе броню, но внутри у нее все бурлит. Моя дочь – это пламя. Огонь, притворяющийся льдом. Но огонь нужно подкармливать, чтобы он горел. Если его не кормить, Лили, он погаснет.

Лили

Как ни странно, но мы с мамой никогда не говорили друг другу «я люблю тебя». Думаю, во-первых, тогда это было не принято. Во-вторых, мы были слишком сдержанны. И, в-третьих, нам не требовалось говорить это друг другу.

У нас с мамой было словно одно тело на двоих. Все, что ее смущало, все ее комплексы по поводу собственного тела стали и моими, я их переняла. Как и ее «маскирующую» одежду. С наступлением половой зрелости мои отношения с телом резко изменились, как и отношения с мужчинами. Никогда ко мне не приставали так часто, как в возрасте от девяти до четырнадцати лет. Я чувствовала себя добычей, они охотились стаями, выслеживали меня, сидя на скамейках, толпясь вокруг своих фургонов. Не у всех было такое детство, я знаю, но мое сделало меня подозрительной. Мне пришлось защищать все. Свое тело. И прежде всего свое сердце.

Габриэль

Я даже не успела отвести ее к своему гинекологу. Однажды она пришла домой и сказала: «Кстати, я была в центре планирования семьи. Теперь я принимаю таблетки».

Лили

Нам не пришлось об этом говорить. В первый раз я ходила туда с подругой, а потом уже одна. Меня выслушали, я задала все вопросы, какие хотела. И эти таблетки изменили мою жизнь. С болезненными кровотечениями было покончено, мне больше не приходилось повязывать свитер на талию. Я вернула контроль над своей жизнью. И теперь спокойнее относилась к тому, что стала женщиной. Но больше всего я радовалась тому, что окончила колледж. Худший период в моей жизни.

Глава 10

Лили

Восемь человек.

Лишь четверть учеников из моего класса перешли в лицей. Остальные отправились получать профессиональное образование или вообще бросили учиться.

Единственный лицей в городе находился через дорогу от моего колледжа, но путь туда многим казался непреодолимым. Банды, которые со своими драками и оскорблениями околачивались у ворот колледжа, и близко не подходили к лицею. Хотя шины преподавательнице английского языка иногда резали.

Габриэль

Когда задумываешься о будущей профессии своего ребенка, выбор оказывается невелик. Так много специальностей, о которых мы ничего не знаем, а какие-то даже еще не существуют. Вот на ум и приходят профессии, приводящие к успеху: юрист, врач, учитель. Преподавание – достойная работа, учителя пользуются массой преимуществ, в частности тем, что у тебя достаточно времени для себя и своей семьи. Для моей дочери это было бы идеально, но ей не хватает терпения.

Вскоре ей пришлось выбирать специальность, обязательные и факультативные предметы. Я не могла помочь. Я ничего в этом не смыслила. Она сама выбрала то, что считала лучшим для себя.

Лили

За два года до окончания школы я не стала выбирать ни гуманитарный, ни математический класс, я выбрала середину. Единственный путь, где все предметы имели одинаковый вес. И на протяжении двух лет открывала для себя философию, экономику и социологию.

Однажды на уроке экономики и обществознания учитель показал нам пирамиду, состоящую из трех уровней – трех социально-профессиональных категорий.

– Видите, если ваши родители находятся в самом низу, в категории «рабочие/служащие», то, как утверждает Бурдьё[23], велики шансы, что и вы останетесь в этой социальной группе.

Шансы? Я поднимаю руку.

– Подождите, пожалуйста. Но почему мы не можем перейти в более высокую группу? Например, в «топ-менеджмент, руководители компаний, представители интеллектуальных профессий»? Если чьи-то родители не ходили в школу, это ведь не значит, что их дети…

Преподаватель вздыхает.

– Видите ли, жизнь – это не сказка. Пастушка не выходит замуж за прекрасного принца. Она выходит замуж за пастуха. Нужно перестать мечтать! Из среды, в которой родился, так просто не выбраться.

Я вспоминаю бесконечные анкеты, которые заполняла в школе с первого дня обучения: зачем они нужны? Все, что мы, дети, помним, – это вопрос, который всегда приковывает внимание и вызывает смутное чувство тревоги: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» И разве учитель сопоставляет желания ребенка с профессиональной реальностью его родителей?

Я понятия не имела, чем хочу заниматься в жизни, но меня вдруг осенило: я докажу, что статистика лжет, что преподаватель, который обманул меня насчет Бурдьё и его «Наследников», ошибается. Я поднимусь так высоко, как только смогу.

Ведь где хотение, там и умение.

Глава 11

Лили

Учебные будни проходят спокойно – все в порядке и в классе, и в школьном дворе. Приближаются выпускные экзамены, но это меня не пугает. Я боюсь того, что будет дальше. В последнем классе нужно начинать готовиться к поступлению в вуз. Я ходила на студенческую ярмарку, на дни открытых дверей во всех школах района… И ничего. Ничего, кроме депрессии! Никто не может мне помочь.

Я понятия не имею, чем хочу заниматься, но я услышала, что знакомые моих знакомых записались на подготовительные курсы в высшие учебные заведения. Отбор туда ведется на основании школьного портфолио. Я изучила информацию и нашла несколько школ, которые считаются наиболее полезными. Все они были в Париже.

Я рассказала о них маме.

– Подготовительные курсы должны к чему-то готовить, правда? К чему готовят эти? – прагматично спросила она.

– К получению высшего образования.

– Это разве профессия?

Один – ноль в ее пользу.

– И чем после этих курсов можно заниматься?

– Думаю, всем, – промямлила я.

– Хм-м-м… Ты же не собираешься стать безработной?

Мучаясь сомнениями, я записываюсь на прием к консультанту по профориентации. Она видит меня в первый раз, ничего не знает о моих оценках и ничего не может сказать по поводу тех курсов, которые я хочу с ней обсудить. Она долго ломает голову, а потом говорит, что вот об этих ей ничего не известно, но они «вроде ничего». И добавляет: «Важно, чтобы резюме было впечатляющим».

Совершенно сбитая с толку, я обращаюсь за помощью к однокласснику.

– Так чем ты хочешь заниматься?

– Не знаю, не могу выбрать.

– Но вот сейчас что тебе больше всего нравится?

– Читать и рисовать.

– Да, но это не профессия! За это тебе платить не будут, так ты на макароны, квартплату и электричество не заработаешь. Культура, живопись и литература – все это в наши дни синоним безработицы. Литература и философия – верная смерть. Ни работы, ни перспектив, если только у тебя нет блата или если ты готова до конца своих дней работать учителем. Но это не для тебя. Только не с твоими мозгами.

– Так что же мне делать?

– В жизни только два варианта: либо ты вкалываешь сейчас, либо потом.

Глава 12

Лили

Поэтому я много работала. Я сдала выпускные экзамены. И получила место на отличных подготовительных курсах. Двухлетних. Я записалась туда без всякой уверенности в том, что это правильный выбор.

Габриэль

– Мы получили аттестат! С отличием. Как чудесно, моя девочка. Я так горжусь тобой.

Мы отпраздновали это в ресторане. Вернее, в маленькой блинной, которую она любит. Мы заказали по бокалу шампанского. Да, у нас мало денег, но это не значит, что мы должны жить как нищие.

Лили

Получив диплом об окончании лицея, я уже пробила стеклянный потолок своей семьи. Следующий шаг предстояло сделать на неизведанной территории.

Глава 13

Лили

Если поводом для нашего первого противостояния оказался выбор предметов в колледже, то для второго – мое желание уехать на несколько дней с подругой, чтобы отпраздновать окончание школы.

Габриэль

Каждое лето моя дочь работала. Постоянно искала подработки. Она работала секретарем у врача, принимавшего на соседней улице, замещала постоянного сотрудника в экзаменационном центре. Она хотела познакомиться с миром работы, с миром взрослых. И я гордилась ею. Она показала, что умеет приспосабливаться к разным задачам, к разным начальникам, сумеет приспособиться к жизни, которая ее ждет. Было важно, чтобы она понимала: есть и другая сторона вещей – не только та, где требуются мозги. Я хотела знать, справится ли она, если, по несчастью, не сможет найти работу после окончания учебы. Теперь она видела – и я тоже, – что она способна на все и сможет зарабатывать на жизнь.

Лили

Ненавижу, когда мама говорит: «Зарабатывать на жизнь». Почему на жизнь нужно зарабатывать? Мы все одинаково должны получать зарплату и делать то, для чего созданы. Зарабатывать на жизнь своей страстью.

В общем, после того как я сдала экзамены и получила аттестат, я решила отдохнуть: вместе с подругой поехать на поезде в Ле-Сабль-д’Олон и провести там две недели. И это был «скандал»!

«Но кто будет платить? Ты не можешь просто взять и навязаться людям на две недели. И потом, бедная бабушка твоей подруги будет там совсем одна с двумя девочками-подростками – это уж слишком. Я знаю этих стариков. Они говорят “да-да, все хорошо”, а потом – раз, и падают без сил! Внезапно! Разваливаются от усталости. Вот что бывает, когда пытаешься быть слишком добрым».

Я попросила маму моей подруги вмешаться. И мы пошли к ним в гости – в маленький симпатичный домик с садом и деревянной лестницей в старом центре города.

После этого мама ощетинилась еще больше: «Кем ты себя возомнила? Думаешь, достаточно привести меня в большой дом, которого я никогда не куплю, и это так меня впечатлит, что я передумаю? Я твоя мать, или ты забыла? Решение принимаю я, и я по-прежнему говорю “нет”. Думаешь, в твоем возрасте я болталась без дела? Нет, я работала, зарабатывала на хлеб с маслом для родителей, откладывала деньги… Нужно знать свое место, девочка моя».

Она бы хотела, чтобы я работала все лето и заплатила за водительские права.

Мама устроила эмоциональный шантаж, но я все равно поехала. Я оплатила билет и свою долю расходов. И нарушила ее запрет.

Потому что на самом деле проблема была не в деньгах, а в том, что мама не в состоянии оказать ответную услугу. У нас нет такого дома, нет бабушки, к которой можно отправить девочек на две недели. На проявление доброты с их стороны мама должна была просто сказать спасибо. И остаться в долгу. А она быть в долгу не хотела.

Глава 14

Габриэль

Моя дочь и водительские права? Это целая история…

У нее всегда все получалось, но теперь, когда нужно было работать не только головой, ей пришлось попотеть. Я в свое время сдала и теорию, и вождение с первой попытки. Поэтому я давила на нее. Хоть раз у меня что-то получилось, а у нее нет… С моей стороны это было некрасиво, но да, я так думала.

Лили

В первый же день тебя сажают за руль – а я никогда ничего подобного не делала, даже не ездила по пустой парковке, – и говорят: «Давай! Посмотрим, что нам нужно: двадцать, двадцать пять или тридцать часов занятий».

Я стартую и тут же едва не вылетаю через ветровое стекло. Мой взгляд упирается в капот. Я вылетела на тротуар. Сердце отчаянно колотится: впервые в жизни я поняла, что могу кого-нибудь убить!

Двадцать минут спустя, когда я вылезла из машины вся потная и красная как помидор, инструктор сказал: «Что ж, похоже, это рекорд! Минимум тридцать часов…»

Габриэль

Помню, она пришла в автошколу, такая заинька, и заявила: «Я хочу сдавать теорию и одновременно учиться водить машину». Ей сказали: «Так нельзя, сначала сдают теорию». Но Лили, как обычно, ответила: «Ничего подобного. Я буду все делать так, как сказала. У меня много учебы, иначе просто времени не хватит». Они попросили ее заплатить сразу и сказали, что если она не справится, то потом это выйдет ей дороже. Она заплатила, ее записали.

И отправили на пробное занятие. Видимо, успехи у нее были более чем скромные, потому что ей назначили тридцать часов занятий.

Лили

В тот день, когда я сдавала на права, у меня еще в одиннадцать был вступительный тест на подготовительных курсах. Экзамен в автошколе назначили на восемь. Нас было трое. Экзаменатор спросил, кто хочет ехать первым, парни смотрели себе под ноги, и я села за руль. Я не собиралась ждать своей очереди на заднем сиденье и чувствовать, как нарастает стресс.

Все с самого начала пошло не так. По какой-то причине – до сих пор не могу понять почему – экзаменатор отказался пристегивать ремень безопасности. А я отказалась заводить машину, пока он этого не сделает.

Целых пять минут мы так и стояли на парковке, просто смотрели друг на друга и ждали. Пять минут – это очень долго. Я видела, как бежит стрелка, чувствовала, как увязаю все глубже. Я могла бы сдаться, но не знала: он просто придурок или же это ловушка. Думаю, все-таки первое. В конце концов он сдался, и мы наконец тронулись с места.

За рулем я не совершила ни одной ошибки. Ну… мне кажется, что не совершила. А когда я припарковалась и он сказал, чтобы я пересела назад, я попросила разрешения уйти, чтобы не опоздать на тест.

И я ушла, так и не зная, получу ли заветный розовый клочок бумаги.

Габриэль

Что ж… Лили и в этот раз не упустила своего шанса.

Через два с половиной месяца она сдала и правила, и вождение. Все с первой попытки! Она получила права, и больше ноги ее в автошколе не было.

Ей было бы полезно не всегда чувствовать себя такой сильной, такой непобедимой… Она ведь постоянно говорила: «Но, мам, где хотение, там и умение…»

Меня так и подмывало сказать ей: «Нет, девочка моя, в жизни все не так просто. Не все зависит только от желания и способностей». У меня уже заканчивались доводы, а я все не могла объяснить ей, что она ошибается. Она же постоянно доказывала мне, что права, добиваясь успеха снова и снова.

Жизнь несправедлива, и в то же время, как показывает опыт, у всего есть обратная сторона.

Глава 15

Габриэль

У Лили начались подготовительные курсы. «Подготовишка», как она их называла. Моей дочери упорства не занимать, каждый день она встает очень рано. Иногда даже раньше меня. Чтобы не опоздать на электричку и успеть на занятия, которые начинаются в 8 часов.

Лили

Раньше я бывала в Париже только по медицинским нуждам, хотя мы жили совсем рядом. Всего в десяти километрах. Двадцать пять минут на общественном транспорте. Ездить туда-обратно будет тяжело, но о том, чтобы снимать там жилье, не могло быть и речи. И я продолжала жить с матерью.

В столице, заходя во двор своего нового лицея, я попадаю в совершенно другой мир. Все тут одеты одинаково: в узкие брюки и кашемировые джемперы с V-образным вырезом, на плече – одинаковые школьные сумки, одинаковые оправы для очков, одинаковые кожаные или замшевые мокасины. Голые лодыжки, даже зимой. В моем классе учатся в основном девочки. С тщательно уложенными некрашеными волосами, часто прямыми. Вообще без косметики или с неброским макияжем. Девушки этого круга и так красивы, ухищрения им не нужны. Чем меньше, тем лучше. Кроме того, если ты слишком красива, это настораживает, поэтому никто не выставляет свои достоинства напоказ, ведь, в конце концов, не сверкать же, как сигнализация на угнанной машине. Мы выше этого.

На другой стороне улицы появляется группа молодых людей – студенты Школы изящных искусств. У них своя «униформа»: свитеры крупной вязки, мешковатые льняные штаны, поношенные Converse, выцветшие полотняные сумки-мешки и большие папки из зеленого картона для рисунков. Они тоже не такие, как я, но мне кажется, что я могла бы быть там вместе с ними.

Не отвлекаться. Я здесь не для этого. Я здесь, чтобы работать.

В классе я сажусь одна. Большинство уже знакомы между собой. Все друг друга оглядывают, наблюдают друг за другом.

Преподаватель начинает перекличку, и я сразу обращаю внимание на фамилии. Они очень отличаются от тех, которые я слышала в школе. Они звучат очень по-французски. Почти у трети учеников фамилии звучат как «де-что-то там» или хотя бы Аршамбо, Барон, Лепин… Сразу представляешь, как их предки владели землями, замками, титулами.

Даже мое имя звучит здесь необычно. Оно явно не из церковного календаря. И все же можно считать, что мне повезло: «Лили – еще куда ни шло», – говорят мне. У Пьера Перре[24] была такая песня. «Могло быть и хуже, – слышу я. – Присцилла или Синди, это так вульгарно!» Все равно что проколотые уши или татуировка. Обтягивающая одежда, мини-юбки и тени для век – вульгарно! И вообще цветное – вульгарно!

Я помалкиваю, смотрю и учусь. Steal with pride[25].

С первых же дней я чувствовала себя потерянной. Мы все так себя чувствовали, но я, как мне кажется, – особенно.

Перед началом занятия преподаватель английского спросил, кто уже бывал на языковой стажировке за границей. И сразу же тридцать три руки взмыли вверх. Только я и еще одна девушка сидели, держа руки на коленях и настороженно переглядываясь.

В перерыве я с любопытством, желая понять, что они знают, подхожу к небольшим группам. В одних обсуждают только чужую внешность, ссоры и сплетни. В других говорят о литературе, театре, картинных галереях, концертах и радиопередачах. И ничего из этого я не знаю.

На обед я иду вместе со всеми. Молча слушаю, запоминаю названия книг, о которых они говорят, фильмов, которые они только что посмотрели в кино.

Больше всего в Париже меня удивляет, что мои одноклассники все свое время проводят в кафе и ресторанах. Они заходят туда, не задумываясь, по любому поводу. Как к себе домой. Будто это бесплатно. Похоже, дороги в университетскую столовую они не знают.

Для меня это было в новинку, я не знала, что выбрать, тем более что обычный кофе я не люблю, а чай или капучино стоят втрое дороже. «Э-э-э, эспрессо, пожалуйста. Нет, больше ничего, спасибо».

Больше всего в Париже меня поражает, сколько тут попрошаек. В моем городе люди, возможно, не так богаты, но никто не спит на улице. Здесь же каждый раз, когда выходишь из булочной или супермаркета, к тебе тянут руки целые семьи. Я роюсь в карманах, но там пусто: я только что потратила все на сэндвич. А иногда это не семьи, а разочарованные во всем одиночки, и они даже руку уже не тянут. Человек просто сидит на своем маленьком матрасе, 80 на 100 сантиметров, прямо на тротуаре, и ждет, когда пройдет день. Когда пройдет жизнь. Больше он от нее ничего не ждет.

А над ним на стене бара мигает неоновая реклама: «Счастливый час».

Первую неделю занятий я возвращаюсь домой по вечерам взволнованной, растерянной, с постоянным чувством тревоги. Все это больше, чем просто поездка на электричке – это мое первое путешествие из одного социального слоя в другой.

Глава 16

Лили

Какой-то парень спрашивает меня, в каком лицее я училась раньше. Я отвечаю не задумываясь. Да и над чем здесь думать?

«А, так ты из пригорода?» Пауза. «А так и не скажешь…» – добавляет он, как будто это комплимент.

Социальные коды, определенные признаки – я изучила их и усвоила. Я даже выпрямила волосы. Одежда может создать иллюзию, но важнее ее сочетания. Мне еще многому предстоит научиться. Бежевый и серый, лен и шелк… Новая лексика.

Шелковый платочек на шее, тартановая подкладка тренча. Невидимые, незаметные детали, которые прямо говорят: «я такая же, «мы из одного мира», «у нас общие ценности». Лишняя полоска на моих кроссовках выглядела бы неуместно. Но здесь, кстати, таких кроссовок никто не носил.

Мы похожи, и все же наступает момент, когда Лили, как Золушке, которой нужно скрыться в полночь, приходится пораньше уходить с вечеринки, чтобы не опоздать на последнюю электричку.

«Почему ты не сказала?» – продолжает он.

Мне бы и в голову не пришло совершить межклассовый каминг-аут. Ведь это могло быть использовано против меня – чтобы обесценить меня, принизить мои заслуги. Снисходительность, жалость, ярлык изгоя – вот чем это было чревато. Зачем кому-то сообщать, откуда я? Чтобы найти оправдание своим недостаткам, своему незнанию каких-то вещей? Я что, должна была объявить: «Я из пригорода, я получаю стипендию, живу в многоэтажке, сюда приезжаю на электричке»? С какой стати?

«Но если у тебя стипендия… Ты же получаешь стипендию, да? Значит, ты попала сюда благодаря позитивной дискриминации![26] Ты прошла по квоте, разве нет?»

В любой другой ситуации я бы сказала: да пошел ты! Почему же сейчас я молчу?

Потому что чувствую вину. Потому что я не на своей территории. Потому что тут играют по их правилам. Потому что они в большинстве. В своем праве. Потому что я – не такая.

Мне плевать на этого парня и ему подобных засранцев. Я стану играть на привычном мне поле – буду работать как проклятая. Больше, чем они. И пусть учителя судят. Они еще увидят, что такого внутреннего огня, такой силы, такой решимости у них нет.

Я приспособлюсь. Я и так всю жизнь приспосабливаюсь. Я хамелеон. Амбидекстр. Пользоваться левой рукой или правой – мне все равно. Никаких предпочтений. Хотя что-то делать мне, конечно, удобнее левой рукой и правой ногой. Я лучше ко всему приспосабливаюсь, чем другие. Я маленькая, подвижная. Почти не занимаю места… А где оно, кстати, мое место?

Мама всегда учила меня, что любая работа заслуживает вознаграждения. Что нельзя позволять отбирать свое. Так что весь мой школьный труд принесет плоды, и я никому не позволю собрать их вместо меня.

Габриэль

Я звоню Лили с работы. Я приготовила для нее небольшой сюрприз на эти выходные. Но ее реакция меня разочаровывает.

– Почему ты все принимаешь в штыки, дорогая? Я пытаюсь сделать что-нибудь приятное – и что получаю в ответ? Ничего. Мне тоже иногда хочется развеяться… Не понимаю, почему я должна выслушивать все это. Ладно, я поняла. Не бросайся на меня, Лили. Я просто предложила… Вижу, сейчас не самое подходящее время. Поступим просто, я все отменяю!

С Лили сейчас сложно. Ей ничего нельзя сказать. Она на все остро реагирует. Настоящая граната с выдернутой чекой.

Лили

На занятиях все было новым и интересным. Мы обсуждали литературу, живопись, искусство, кино и философию. Все, о чем дома мы никогда не говорили. Мне хотелось все прочитать, все увидеть. Я слушала, исписывала заметками целые страницы, училась так, как никогда раньше.

Я хотела учиться до конца своих дней.

Глава 17

Габриэль

Мы больше не видимся. Только пересекаемся иногда. Хотя и живем под одной крышей.

У нее всегда горит свет. Утром, вечером, ночью. Она только и делает, что работает. Зачем она так изматывает себя? Кто ее об этом просил?

Уж точно не я.

Лили

Первое время я брела, спотыкаясь. Потом полетела вниз. Это было настоящее падение с отвесной скалы. Между лицеем и подготовительными курсами разница огромная, и все очень непросто. Никто тебе не поможет. Ты впервые начинаешь понимать, что на самом деле значит «сам по себе». У тебя должно быть полно всяких преимуществ, конкуренция очень жесткая. И вообще, почему они все говорят о конкуренции, а не о здоровом соперничестве? Как будто мы все тут боремся за одно и то же место. Но я не знаю, чего хотят другие. И не знаю, чего хочу сама.

Я получаю первые оценки. Это катастрофа. «Вам тут делать нечего», – добавляет преподавательница. Я знаю, она и другим это говорит, и не принимаю близко к сердцу. Стиснув зубы, продолжаю работать. Не закрываю глаза, не опускаю руки. Рано или поздно мои усилия окупятся.

Когда я пришла на подготовительные курсы, я хотела учиться, учиться, учиться. Была ненасытна. Я хотела, чтобы меня учили, чувствовала, что мне еще столько всего нужно узнать. А теперь мне кажется, что я вообще ничего не знаю.

Мне дали понять, что нужно выйти из зоны комфорта. Но мне казалось, что я и так уже из нее вышла.

Мне дали понять, что прежде всего я должна научиться быть как все. Приобщиться к их культуре.

Я и не знала, что мы, живущие в пригороде, были изгоями. И я думала, что хожу на курсы просто учиться.

Глава 18

Габриэль

Я слышу, как она расчесывает волосы у себя в комнате, готовясь к занятиям. Я вижу, как она меняется. Даже радио она теперь слушает другое.

И дверь у нее всегда закрыта.

Это мир, куда у меня больше нет доступа – дверь захлопывается перед моим носом. «Ты не сможешь понять, объяснять слишком долго, рассказывать слишком долго, тебе это будет неинтересно». Я бросила учиться, не окончив даже колледж, но это не значит, что я глупая. Я все понимаю, просто нужно хотя бы попытаться объяснить мне.

Сначала я задавала вопросы, показывая, что мне интересно, но потом, столкнувшись с полным нежеланием Лили впустить меня в ее новый мир, я замолчала и больше не пыталась войти к ней в комнату.

Так и стояла на пороге – со своими вопросами. С нашим молчанием.

Лили

Я была в полной растерянности, и ничто не могло мне помочь. Не к кому было обратиться, чтобы нагнать упущенное, понять непонятное. Что вообще можно сделать, если ты отстаешь на двадцать лет. Я не собиралась говорить об этом маме. «Кстати, мама, мне сейчас очень тяжело, я ничего не понимаю, вся моя культура для них не в счет. Знаешь, как они ее называют? Субкультурой!»

Я даже не подозревала, что одни фильмы ценятся больше других, что одни режиссеры считаются лучше других. Для меня «Трюффо»[27] было тем местом, где мы купили Жан-Клода, нашу первую черепаху.

Так что, мам, я исключаю тебя из своей жизни, потому что не могу защитить тебя от того, что переживаю сейчас сама, – от этой пощечины. Но прежде всего потому, что, честно говоря, я немного злюсь на тебя, но ты этого не заслужила, и я не хочу, чтобы ты это почувствовала. Но мама… ты не подготовила меня к той жизни, которая меня ждет.

Глава 19

Габриэль

Однажды я увидела на кровати Лили (она по-прежнему не пользовалась письменным столом) листок с выполненной работой и была потрясена оценкой: у дочери всегда было не меньше 16 баллов из возможных 20, а тут я увидела 8/20!

Я спросила, что случилось. Она ушла к себе и захлопнула дверь.

Лили

8 из 20 – это была моя лучшая оценка за тот год.

Глава 20

Лили

Французский, философия… Мне пришлось догонять их по всем предметам, чтобы хотя бы говорить с ними на одном языке. Что ж, ладно. Но математика? Я всегда получала 20/20, у нас была одна и та же программа, одни и те же экзамены. Но почему они уже знали так много – гораздо больше, чем я?

Однажды я услышала обрывок разговора двух учащихся и наконец поняла то, чего не понимала до сих пор: прежде чем поступить в подготовительный класс, мои одноклассники занимались с репетиторами! Им помогали освоить программу, их подтягивали до нужного уровня. Вот почему они не отставали. Они брали частные уроки даже по английскому! Это был мой любимый предмет, и хотя я очень хорошо пишу, но когда дело доходит до устной речи, мне с одноклассниками не сравниться – столько всего они узнали и услышали во время своих языковых стажировок. У некоторых даже было идеальное британское произношение. Я так завидую! Как бы я хотела говорить по-английски лучше, чем любой француз, вообще без акцента, чтобы никто не мог догадаться, откуда я. Француженка? Из пригорода? У меня было очень хорошее произношение, но не идеальное. Есть вещи, которым можно научиться только там.

Не знаю, будут ли у меня дети, но если будут, то они вырастут в двуязычном мире, будут говорить по-английски и станут культурнее культурных. Да, я высоко поднимаю планку. Не знаю зачем, но я так хочу.

Таковы правила. Я узнаю о них в самый разгар игры, и они работают против меня. Можно выкладываться по полной, но этого уже недостаточно. И впервые мои оценки зависят от экономических и социальных факторов.

«Где хотение, там и…» Ну нет. Это работает не всегда. И теперь я знаю почему.

Габриэль

Иногда моя дочь взрывается.

– Эти мерзкие снобы все одинаковые!

– Лили, пожалуйста, не обобщай. Я тебя не так воспитывала.

– Нами управляет мафия, которая защищает свои интересы. И это меня убивает! Взять хотя бы немецкий и латынь: никто не выбирает эти языки в колледже просто потому, что ему захотелось! Это совершенно точно, теперь я лучше понимаю, как работает социальное воспроизводство.

Иногда мне кажется, что она преувеличивает. А иногда – что она права.

Мы никогда не попадем в их мир.

Лили

Я словно пробудилась от долгого сна и обнаружила, что злюсь. Злюсь на все. На жизнь и ее несправедливость. Как будто я надела новые очки и увидела то, чего не видела раньше, о чем даже не подозревала. Сквозь новую ясную призму я увидела, что все это время ошибалась. Теперь я лучше понимаю выражение «счастливый идиот». Иногда знание приносит с собой грусть и горечь. Но мне не грустно и не горько. Я в ярости.

Этот гнев быстро превратился в силу. В отчаянное желание показать им, на что я способна. Два года я работала на износ. Не позволяя себе отвлечься. Моей единственной целью был успех, я должна была стать лучше.

Лучше, чем раньше. Лучше, чем они.

Учителя, один за другим, говорили мне: «Вам тут нечего делать». Моя мама твердила: «Бросай, если это так трудно».

Это что, шутка?! Ну уж нет, я им такого удовольствия не доставлю. Я не позволю им остаться в их тесном кружке, ведь там есть место и для меня. И я его не украла. Оно не просто мое, я его заслужила. Так что да, мне придется вставать раньше, да, мне придется догонять их с их летними курсами и языковыми стажировками, но… смелость города берет.

Это как в «Вопросах для чемпиона». Я остаюсь!

Глава 21

Габриэль

Пасха. Недельные каникулы, и повсюду книги. Она не хочет останавливаться. Не тогда, когда другие отправились на стажировки, чтобы восполнить свои пробелы или продвинуться вперед.

За обедом Лили неразговорчива. Она отпивает из стакана, барабанит пальцами по столу, делает еще глоток, по-прежнему не поднимая глаз. Подперев щеку кулаком, устремив взгляд вдаль, она глубоко вздыхает.

Когда она наконец решается заговорить, в ее голосе слышны слезы:

– Моя проблема в том, что ничто никогда не подтверждало мой интеллект.

– Но у тебя есть аттестат об окончании школы. Да еще и с отличием!

– Мам, у всех он есть…

– Лучше не продолжай, кажется, это будет что-то нелестное для твоей бедной матери.

– Прости. Я хотела сказать, что у меня нет доказательств моих достижений, которые остались бы со мной навсегда, и я могла бы опираться на них, строить на них свое будущее…

– В каком смысле?

– Не знаю. Но я устала во всем сомневаться. Другие люди читают невнятный текст и говорят: «Ничего не понял, это плохо написано», а я думаю: «Что я за бестолочь, ничего не понимаю!» Мне надоело думать, что я ничего не стою или стою меньше, чем другие, что я не на одном уровне с «настоящими» – с теми, кто всегда прав, кто имеет право судить. Мне нужно, чтобы меня похлопали по плечу и сказали: «Все, что ты делаешь, хорошо. На самом деле. Продолжай». И чтобы это был кто-то важный для меня, кто-то, кого я могла бы уважать и кто…

– Но ты никого не уважаешь! Давай, назови хоть одно имя. Кто это?

Лили расхохоталась.

– Так и есть!

– Лили, это работает в обе стороны. Как ты можешь ожидать к себе интереса от тех, на кого тебе плевать? А еще ни у кого нет той силы, которую ты ищешь, ни у кого нет меча, чтобы посвятить тебя в рыцари. Так что поступай как всегда – посвяти себя в рыцари сама!

Глава 22

Лили

Первый год на подготовительных курсах я провела как в тумане. Будто брела сквозь замершее время, в непроглядной ночи. Я не совпадала со всем остальным миром. Больше не видела дневного света. Я превратилась в зомби. Мы все стали как зомби.

Я засыпаю в электричке. По утрам. По вечерам. Пропускаю пересадку. Прихожу с опозданием. Меня отчитывают, как маленькую.

И это жизнь? Я перестаю есть, приступы тревоги следуют один за другим. Если сдаться сейчас, будет ли это позором? Нет. Восемь человек уже капитулировали. И каждый раз учителя говорят: «Вот видите, это не для всех. А ведь мы только начали! Дальше будет труднее, предупреждаю вас».

Сначала я слышала, что мне тут не место, потом мне пытались объяснить, что, если я сдамся, это вовсе не будет неудачей, «особенно для меня». Что все уже и так «довольно хорошо» – ведь мне удалось сюда поступить, я попыталась…

Но все их старания удесятеряли мою ярость. Они меня не знают. Я никогда не сдавалась, никогда не опускала руки. Пусть давят на других. А меня им придется терпеть до конца года. Я могу потерять еще пять килограммов, спать на два часа меньше, но я буду там каждый день. На каждом экзамене я сдам полностью заполненный бланк. Чтобы ни о чем потом не пожалеть. Чтобы пройти весь путь. Выложиться до конца.

Я не сдаюсь. Сдается мое тело.

Ко мне липнет любая зараза. Рождественская простуда, февральский желудочный грипп, пасхальная лихорадка. Они правы, я слабая, мне здесь не место, я ничего во всем этом не понимаю.

Я трачу годы своей жизни впустую, вместо того чтобы искать себя. Вместо того чтобы найти свой путь. Правильный путь.

Что ж, я пыталась. Но продолжать нет смысла. Ради чего? Что потом? Не имею ни малейшего представления. Решение принято: я хочу вернуть себе свою жизнь.

Я иду к директору подготовительных курсов с намерением сказать, что ухожу; мне так плохо, что еще чуть-чуть – и меня вывернет на него.

Это будет моя первая неудача. Ну, хоть раз должно было не повезти, как сказала бы мама. Я еще не говорила ей о своем решении, но знаю, она будет довольна. Не моим провалом, а тем, что я прислушалась к себе и теперь намереваюсь принимать вызовы, которые соответствуют моему уровню, браться за то, что мне по силам, ведь это сделает меня счастливой и приведет на правильный путь – на путь настоящей жизни и настоящих ценностей.

Директор не дает мне и рта раскрыть. Такая у него манера общаться. Он заканчивает чужие фразы, всегда уверенный, что знает, о чем с ним будут говорить.

Он улыбается: «Ну что, мадемуазель, стоило так упорствовать?»

Это вопрос? У него такой монотонный голос! Он что, пытается глубже утопить меня, сказав: «Все это – и ради чего»? Усугубляет, чтобы я поняла: давно надо было перестать цепляться, разжать хватку, как он и говорил? Как и предупреждал? И еще эта его привычка говорить «мадемуазель», потому что он не помнит, как меня зовут.

Я сжимаю кулаки. Чтобы не расцарапать его прекрасный стол или его холеное лицо.

«Последние несколько недель – как на лыжах с горы, и в следующем году придется продолжать в том же темпе. Станет еще сложнее. Я знаю, что вы справитесь, вы нам это доказали. Вы учитываете замечания, работаете усердно. Очень хорошо, мадемуазель. Если продолжите так стараться, экзамены вы сдадите. Кстати, куда вы собрались поступать? Полагаю, вы пришли посоветоваться насчет вашего выбора?»

Я не знаю, что ответить. Из его кабинета я выхожу со списком из четырех высших учебных заведений. Четыре вуза, куда я могу подать документы.

Так он считает.

На следующий день я возвращаюсь на курсы и продолжаю заниматься до конца учебного года. Однако с тех пор, как я сюда поступила, я кое-что утратила: уверенность в себе. Уверенность в своих суждениях, в своих способностях.

Того, что раньше было моей опорой, моим фундаментом – моей всепоглощающей, детской уверенности в себе, – больше не существует. Мне больше не за что ухватиться. Кажется, будто вся моя жизнь выстроена на зыбучих песках. И может рухнуть в любой момент.

Теперь я иду вслепую. Всего боюсь. Боюсь жизни. Боюсь быть той, кем была. Я борюсь со своей природой. Изматываю себя и угасаю. И ни о чем не прошу. Я хочу только одного. Свободы.

И моей былой независимости от чужого мнения.

Глава 23

Лили

К лету многие решили сдаться. На нас сильно давили рейтингами. Стоило оказаться среди отстающих – и они принимались уничтожать твой боевой дух, изматывать тебя, пока не сломаешься. Психологически это очень тяжело. Отсеивание и раньше было жестким, а теперь началась настоящая резня.

Наконец-то я поняла правила игры. Игры, в которой победителей не бывает.

Теперь, когда директор рассказал мне об этих четырех высших школах, я меньше сомневаюсь в своих решениях, и месяцы пролетают быстрее. Окончание пытки все ближе. С февраля все наши силы уходят только на подготовку к вступительным экзаменам. Мне стала ясна моя цель: я должна попасть в один из лучших вузов, к которым работодатели выстраиваются в очередь, чтобы нанять выпускников. Это мой шанс получить работу. Чтобы навсегда избежать безработицы, страх перед которой не дает моей маме спать по ночам.

Габриэль

Я рада, что каторга на подготовительных курсах скоро закончится. И моя дочь снова сможет жить и дышать. И улыбаться, просто улыбаться. И спать.

Подумать только, и все это… ради работы! Ведь полно профессий, где не нужно так себя мучить.

Когда она рассказывает мне об этих четырех возможных вузах, я не понимаю ни слова. Я слышу только какие-то сокращения – и ничего, что вызывало бы желание там учиться. HEC[28], ENS[29], Sciences Po[30]… По поводу последнего я высказалась сразу:

«Sciences Po? Зачем? Ты собираешься заниматься политикой?»

Это было бы очень в ее духе – нацелиться стать президентом. Быть первой. На самом верху. Принимать решения.

Нет, честно, я не знала, что все эти университеты так… высоко котируются! Я вообще ничего об этом не знала. Но я с детства ей твердила: «С такими мозгами, как у тебя, прямой путь в Политех!» И когда она спрашивала меня: «А что это?», приходилось сознаться: «Я не знаю… Но мой отец говорил мне: “Ты-то уж точно в Политех не попадешь!” Так что, Лили, это наверняка школа, куда принимают только лучших. Лучших из лучших. Таких, как ты».

Лучше бы она стала врачом или юристом. Они ведь всегда нужны. Как электрики. Или сантехники… Но Лили и практичность? Никогда.

Лили

Полторы тысячи евро, чтобы зарегистрироваться на вступительные экзамены в высшие учебные заведения, о которых мне рассказали! Я должна поступить в одно из четырех. Без вариантов. И, поскольку с деньгами туго, я отказываюсь от подстраховки – не подаю документы в другие вузы, куда поступить «проще».

После письменных экзаменов нужно было еще купить билеты на поезд, чтобы добраться до вузов, которые находятся далеко от нас, и сдать там устные экзамены. Побывав в них всех, понимаешь, что в некоторых атмосфера приятнее, чем в других. Но если меня примут в лучший, в тот, куда все мечтают попасть, разве я откажусь от него только из-за атмосферы?

На финальном отборочном собеседовании я рассказываю о своих увлечениях – о рисовании! – и о летних подработках, потому что больше не о чем. И понимаю, что провалилась. Я выделяюсь из толпы, и это не то, что им нужно.

Габриэль

Ее взяли во все ЧЕТЫРЕ! Я почти не волновалась: моей дочери удавалось все, за что она бралась. Нет, меня беспокоило, выберет ли она вуз из тех, что находятся рядом с нами, тогда она могла бы остаться жить дома. А вот если какой-нибудь другой…

Глава 24

Габриэль

Мою дочь приняли в три высшие школы рядом с нами и еще в одну – очень далеко. Угадайте, какую она выбрала?

Я всегда говорила себе: «Моя дочь далеко пойдет», но никогда не думала, что в прямом смысле!

И конечно, именно в тот вуз ей хотелось больше всего. Не знаю, самый ли он престижный или в резюме будет выглядеть самым впечатляющим, но он оказался единственным из всех четырех, который предлагал обучение, совмещенное со стажировкой. Ей – нам – это было необходимо. Потому что компания, которая возьмет ее на работу, оплатит два года из трех лет обучения.

Вот только я знаю: когда ребенок уезжает куда-то учиться – все на этом и обрывается… Дальше – больше, и он уже никогда не вернется домой после того, как почувствует вкус свободы, вкус независимости. «Лучше бы ее не взяли», – думаю я и гоню от себя эту мысль. Я молчу, а потом говорю ей то, чего она ждет и чего заслуживает:

– Молодец, девочка моя, ты сильнее всех. Я тобой горжусь!

Глава 25

Лили

Когда я говорю маме, что меня приняли туда, она сначала молчит, но я отлично ее знаю и вижу, в каком она смятении. А потом ее обычная тревога берет верх.

– Это слишком далеко. Как ты будешь туда ездить?

– С деньгами проблем не будет, я буду получать стипендию.

– Но где ты будешь жить?

– Как стипендиат я имею право получить комнату в кампусе.

Я понятия не имею, так ли это, но я сплетаю слова, вру, успокаивая ее как могу.

– Не волнуйся, мама, никаких проблем!

Габриэль

Послушать Лили, так у нее никогда не было никаких проблем.

Пока мы не узнали, сколько ей придется выложить за учебу через несколько дней.

– Шесть тысяч восемьсот евро! Да они с ума сошли! – говорит она. – И это за год!

– С каких это пор образование стало платным? – говорю я, падая с небес на землю.

– Что же мне делать?

– Я одолжу тебе денег.

– Это твои деньги, ты всю жизнь копила! Об этом не может быть и речи!

– И что ты собираешься делать?

– Как все, возьму кредит на обучение…

– Ты же знаешь, что я об этом думаю, дорогая…

– Да. Никогда не трать деньги, которых у тебя нет.

– Так что выбора нет, Лили, я дам тебе денег. В конце концов, сэкономленные деньги должны быть на что-то потрачены. Правда, я и подумать не могла, что обучение может столько стоить…

– Мама, ты не понимаешь. Нужно заплатить за учебу, а еще мне нужен компьютер. А представь, если у тебя сломается машина? Что ты будешь делать без денег?

– Мои ноги еще не устали ходить. И потом, никто еще не умер от того, что ездил на автобусе.

Я ответила не сразу:

– Спасибо, мама. Но имей в виду: я все тебе верну. Это не мои деньги. Как только меня возьмут на стажировку и я смогу зарабатывать, я начну возвращать их тебе. До конца учебного года я верну все до копейки.

– Ты не должна этого делать. Я с радостью оплачу твое образование.

– Знаю, но я делаю это не ради тебя, а ради себя – не хочу до конца жизни слышать: «Это я-а-а-а-а заплатила за ее образование!» Я слишком хорошо тебя знаю, мама!

Глава 26

Лили

Оформление стипендии превратилось в кошмар. Когда нужно собирать какие-то справки, я просто впадаю в ступор. А тут еще мама бросила меня на произвол судьбы. Думаю, она втайне надеялась, что я сдамся и никуда не уеду. Или уеду, но не так далеко.

К счастью, у меня была выписка обо всех стипендиях, которые я получала раньше.

В результате мне утвердили финансовую поддержку: чуть больше четырехсот евро в месяц в течение десяти месяцев.

Что касается комнаты в общежитии, ради нее тоже пришлось преодолеть полосу препятствий. Было лето, все студенты разъехались, новые приедут только в октябре. Поэтому, когда я стала звонить, чтобы получить информацию, никто не брал трубку, но я-то должна была приехать в кампус в самом начале сентября. Наконец я кого-то нашла, и мне дали временную комнату, где я могла жить, пока меня официально зачислят. Но в конце концов временное стало постоянным. Я получила комнату площадью девять квадратных метров за сто восемьдесят евро в месяц.

Со стипендией в четыреста евро это было началом свободы.

Габриэль

Я провела небольшое исследование об этой ее «высшей» школе и наткнулась на репортаж о нескольких студентах, за которыми наблюдали на протяжении трех лет. Не знаю, какой была подготовительная школа Лили, но отчетливо понимаю: место, где она теперь будет учиться, слишком шикарно по сравнению с тем, как мы живем. Мою дочь там порвут на куски!

Лили

Я готовлюсь к своему отъезду в одиночку, но много думаю о ней, о той, кто остается. Впервые в жизни она будет одна. Я заранее знаю, она скажет: «Да не волнуйся, у меня есть своя жизнь, друзья». Как бы я хотела, чтобы у мамы был кто-нибудь, кроме меня, чтобы она жила для себя и перестала ждать меня. Потому что однажды я не вернусь домой.

Глава 27

Габриэль

Лили собирает вещи. Я не хочу ей помогать. И главное, не могу.

– Кажется, я закончила! – внезапно кричит она.

Я вхожу в ее комнату. Там открыты два огромных чемодана.

«Осталось только закрыть их. Давай сделаем это вместе?» – предлагает она, улыбаясь своей самой обворожительной улыбкой. Мы вместе наваливаемся на чемодан: я давлю всем своим весом на крышку, а она застегивает молнию. Затем, нахмурившись, она смотрит на меня, на мой горчичный свитер крупной вязки.

– Мне нравится твой свитер. Не хочешь отдать его мне?

– Ну нет, Лили. Он мне самой нравится.

– Ну давай, не каждый день мне хочется что-то из твоих вещей…

– Даже не проси, он мой и останется у меня. У тебя полно свитеров. Ну давай же: закроем второй чемодан и ляжем спать! Завтра нам предстоит долгая дорога.

Лили

Последняя ночь в кровати моего детства. Перед тем как я уеду.

Я так долго ждала этого. Я была твердо уверена, что должна уехать, должна оказаться как можно дальше отсюда. Все это время я работала только ради того, чтобы уехать. Сгорала от желания покинуть эти стены. Мне это было жизненно необходимо.

Я смотрю на карандашные пометки на стене – мама отмечала, как я расту. Здесь отмечен и ее рост. А теперь я переросла ее – во всем, и в учебе тоже.

Вспоминаю последние несколько лет, все, через что мне пришлось пройти, чтобы добраться до этого дня. Под утро я наконец засыпаю, окруженная своими плюшевыми игрушками и бумажными братьями и сестрами, которые сторожат мой сон. В последний раз.

Ни уныния, ни страха, ни грусти, ни опасений, только ощущение… нет, уверенность, что теперь все будет по-другому. Лучше. Идеально.

Мама завела будильник на раннее утро. Она хочет, чтобы я взяла с собой плюшевого мишку. Но мне же двадцать лет! Она настаивает, и я боюсь, что мы опоздаем. А потом мы спускаемся и машина не заводится.

Габриэль

Машина подвела меня именно тогда, когда я была нужна Лили. Из-за этого я чувствовала себя просто отвратительно! Снова оказалась бесполезной. Может, это был знак? Не случайная осечка. Может, не нужно ей уезжать. Но она все равно уехала. Сосед отвез ее на вокзал. Я так волновалась: как она будет садиться в поезд одна с двумя огромными чемоданами? В них вся ее жизнь. Ее жизнь без меня.

Я храбрая и никогда не сдаюсь, но это было уже слишком. Слишком много всего сразу. Я легла в ее постель и стала ждать. Ждать, когда она позвонит и скажет: «Я доехала».

Часть третья

Глава 1

Лили

Моя комната. Только моя.

Думаю, это был лучший день в моей жизни.

Свобода, дорогая свобода!

Глава 2

Габриэль

И вот рабочий день окончен, ты приходишь домой, а ее там нет. Я больше не чувствую ее взгляда на себе. Больше не слышу ее слов, полных любви: «Надень это платье, мама, ты в нем такая красивая».

Кто еще скажет мне, что я красивая?

Глава 3

Лили

В следующие выходные, едва успев отремонтировать машину, мама приехала повидаться со мной. Ко мне.

Я приготовила крок-месье. Обеденного стола у меня не имелось, поэтому мы ели, устроившись по-спартански – одна на кровати, другая на стуле, – но было вкусно. Хотя это был мой первый раз. Я хотела показать ей, что в состоянии приготовить что-то, кроме гаспачо из пакета и нарезанной колбасы, которыми я питалась целую неделю.

– У вас тут холодно. Они собираются включить вам отопление?

– Не раньше середины октября. Когда приедут остальные студенты.

– Ты уже нашла, где будешь стажироваться?

– Нет, и это меня напрягает. У всех есть связи, все обзвонили родственников и знакомых, а у меня – ничего.

Мама стала вынимать вещи из большой хозяйственной сумки. Сначала достала большую коробку в упаковочной бумаге.

– Подарок? – спросила я.

Я открыла коробку. Одежда от Tara Jarmon и Sandro. Мы никогда раньше не бывали в этих магазинах. Ни я, ни тем более она.

– О, нет… Зачем ты так потратилась? Мам, это слишком дорого!

– Это на мою премию за лето. Я подумала, что раз уж мадам читает Le Monde, – сказала она, взглянув на лежащую рядом газету, – и собирается общаться с лучшими… ей нужно хотя бы это!

– Мам, меня сюда взяли, значит, примут такой, какая есть.

– Преподаватели – может быть, но те, с кем ты будешь учиться?

– Да нет же, все в порядке. Перестань волноваться по пустякам!

Мама убрала пакет обратно в сумку, и я видела, что она испытывает нечто среднее между разочарованием и облегчением. Затем она продолжила разворачивать то, что привезла.

– Я захватила твои карандаши и краски.

– Думаешь, у меня тут будет время…

Повисло молчание.

– Прости. Спасибо, мама. Как мило, что ты подумала об этом, а то я их забыла.

На самом деле я их нарочно оставила. Чтобы не отвлекаться.

– Подожди-ка, не двигайся, – добавила я и взяла лист бумаги.

– О нет… Только не это!

Мне даже не нужно было смотреть на бумагу.

Моя рука знала ее черты наизусть.

– Не двигайся, мам! Ну, ты сама напросилась. Ты же привезла мне карандаши, чтобы я ими пользовалась. А потом, нужно чем-то украсить эти зеленые стены.

Я смотрела на нее, пока рисовала, а ей было не по себе.

– Я себя не узнаю – та, кого ты нарисовала, гораздо красивее меня. Но вижу, ты не растеряла навыков, Лили. Это чудесно.

Когда пришла пора прощаться, мама смахнула слезу, и, увидев это, я тоже не сдержалась. Обычно я не плачу. Уж точно не в присутствии других.

Но в тот момент мы обе понимали, как это грустно – разлучаться. Каждая оставалась наедине со своим одиночеством. Так что мы позволили себе поплакать. Совсем немного. Как две марионетки, опустив руки, стоя друг перед другом, не решаясь подойти и обнять, потому что знали – если мы это сделаем, то не сможем расстаться.

А потом она ушла.

После ее ухода я не выпускала из рук телефона и ждала ее звонка. Чтобы знать, что она доехала.

На кровати я нашла аккуратно сложенный ее горчичный свитер, она оставила его мне.

Глава 4

Габриэль

Ее комната в общежитии… Боже! Такая уродливая и мрачная! И вдобавок Лили, которая ненавидит зеленый, оказалась в зеленых стенах! Там были комнаты самых разных цветов, а ей достался этот гадкий зеленый. Я-то ничего не имею против зеленого, но тут даже я… И у меня до сих пор мурашки по спине, когда я вспоминаю раковину. Ужас!

Лили постаралась исправить, что смогла: повесила красивые фиолетовые занавески, привезла с собой несколько дорогих ей вещей. Она попыталась вдохнуть жизнь в это место. А это было нелегко: бетонная многоэтажка, двадцать четыре комнаты на каждом этаже, длинные, бесконечные коридоры. Она жила в комнате 801, на самом верху, с никакущим видом. Рядом с лифтом, напротив душевых и кухонь. И ни одной живой души вокруг. Как в песне о прóклятом отеле «Калифорния»[31].

Лили

Чаще всего студенты снимали другое жилье.

Одни – и таких было меньше – селились в общежитии гостиничного типа рядом с нашим учебным заведением, там были настоящие однокомнатные или двухкомнатные квартиры с кухней и ванной, но арендная плата была мне не по карману.

Другие – большинство – жили в центре города, в квартирах, которые им снимали родители.

А рядом со мной обустраивались студенты университета, выходцы из небогатых семей, приехавшие из маленьких окрестных городов и живущие, как я, на стипендию.

Из моего вуза в этом общежитии жила только я. Но я считала, что мне повезло. Мало кому удавалось получить тут комнату.

Глава 5

Лили

Начался учебный год, и я с первых же дней поняла, куда попала. Больше никакой прустовской утонченности. Никаких интеллигентских штучек. Власть и деньги – вот что здесь было важно. И досада из-за того, что ты оказался в этой школе, а не в той, на которую рассчитывал папочка.

Подготовительные курсы были страной, населенной потомками дворян. Высшая школа оказалась империей, принадлежавшей сыновьям больших боссов. Конечно, здесь были не только они, но их голоса звучали громче других. Я слышала их чудовищные заявления: «Какой смысл вкалывать и торчать на лекциях? Диплом я по-любому куплю». Я бесилась, слыша, как они говорят: «Лекции идут на хрен. Сегодня вечеринка». Для них важно было только поступить сюда.

Занимая место на скамье в лекционном зале, я была намерена получить как можно больше знаний. Я приехала на другой конец Франции не для того, чтобы развлекаться, заводить знакомства и бездельничать. Я должна была быть достойной шести тысяч восьмиста евро, которые взяла у своей матери.

Больше всего меня беспокоит работа в группе и наши общие оценки. Но я не собираюсь высовываться и возмущаться, что одни работают больше, чем другие. Мне надо продержаться три года.

Как только занятия заканчиваются, все садятся на автобус и уезжают в центр города. Я же незаметно отстаю, захожу в туалет, а потом направляюсь в другую сторону. В свой университетский городок.

Глава 6

Лили

Выходные, посвященные знакомству с первокурсниками. Целая программа. Посвящение в студенты, круглосуточно открытый бар, выборы «Мисс факультет». Будь красивой и молчи[32]. Парни напиваются, блюют, обращаются с девушками как с неодушевленными предметами. А ты ходи полуголой перед ними, одетыми.

– Ты что, не наденешь купальник?

– Нет, спасибо.

Я не стану показывать им свое крестьянское тело. Они сразу поймут, кто я.

Никогда еще я не чувствовала себя настолько не в своей тарелке. И самое главное, мне кажется, что так себя чувствую только я. Анализирую, пытаясь понять, что каждый из них скрывает, что выставляет напоказ, слушаю, улавливая несказанное, а не получаю удовольствие от вечеринки. И мне от этого стыдно – от того, насколько я не вписываюсь. Они ведь не все злые и не желают мне ничего плохого. Они бы приняли меня такой, какая я есть. Но мне есть что терять. Больше, чем остальным. Поэтому я держусь на расстоянии. Наблюдаю за «вечеринкой», а не участвую в ней.

На танцполе пары отплясывают рок-н-ролл. Кто сегодня еще так делает? Меня тоже приглашают. Пьер-Анри, Шарль-Эдуар, Амори, Ангерран – я таких имен никогда в жизни не слышала. Я отказываюсь. Я не училась парным танцам.

Внезапно музыка останавливается. Раздаются две ноты, и все начинают кричать. Поднимают руки и закрывают глаза, чтобы прочувствовать музыку.

Я ничего не понимаю. Но они все отреагировали одинаково, как будто у них была генеральная репетиция и они знали, что делать, когда зазвучит именно эта песня. Или, может, они действительно в трансе, каждый сам по себе, и у каждого это любимая песня? Мишель Сарду?[33] Серьезно?

Наверняка она популярна, но я все равно не понимаю.

Поэтому я думаю о своей матери с ее ломтиком ветчины и листом салата. Разве она не счастливее, чем все они?

Габриэль

Когда я разговариваю с ней по телефону, то по голосу слышу, что она в восторге от учебы. Что ж, это утешает меня, пока мы в разлуке. Она так увлечена всем, что там происходит: уже занимается спортом, записалась на праздник первокурсников, нашла друзей. Как будто всю жизнь это делала – всегда в своей стихии, быстро адаптируется.

Моя дочь, что тут скажешь!

Глава 7

Лили

О чем-то умалчивать – да, но никогда не лгать. Мне нечего было скрывать. Я находилась здесь по праву. Поэтому на вопрос «А твои родители чем занимаются?» я всегда отвечала прямо. Я заранее знала, что разговор будет загублен: услышав ответ, собеседник растеряется, не понимая, как реагировать и как поддержать беседу, и, кроме того, я, скорее всего, забуду задать ему тот же вопрос, ведь это последнее, что меня интересует.

«Чем занимается моя мать? Она сиделка».

Сколько из них тут же отвернулись, отступили и до конца года больше не разговаривали со мной, испытывая противоречивые чувства. И очень быстро эти чувства стали взаимными.

А потом один высказался более прямо, чем остальные. Потому что был менее лицемерным, или более глупым, или злым. Он сказал:

– А, так ты перебежчик?

– Кто? – переспросила я.

– В смысле, твои родители – никто!

Глава 8

Лили

Моя мать – никто? Значит, я ничья дочь.

Я узнаю, что в этом мире есть родители, с которыми считаются, и те, которых в расчет не принимают. А я-то боялась, что не знаю, как говорить о своем отце… Но оказалось, что проблема, похоже, в том, кем работает моя мать!

Как всегда, когда я в замешательстве и не до конца понимаю, что происходит, мое единственное убежище – словарь.

«Перебежчик: тот, кто бросает своих, переходит на сторону врага; дезертир, предатель, диссидент; тот, кто бежит, отрекается, предает других людей или какую-либо идею».

Но я же не такая! Я никого не предала и не переметнулась в другой лагерь. Я не принадлежу к их миру, я даже не общаюсь с ними, в университетском городке я совсем одна.

Мне даже было бы стыдно оказаться похожей на них, говорить только о том, кого они знают, или о том, на что потратили деньги. Когда я слышала: «Я сегодня одела пальто», поначалу я переспрашивала: «Прости, ты одела кого-то в пальто или надела его на себя?» Но они не понимали, почему я все время их поправляю, не видели разницы.

И это мне нужно стыдиться того, кто я такая? Но единственное, за что мне может быть стыдно, – это за то, что я не могу их спасти.

Глава 9

Габриэль

Моя дочь больше ничем со мной не делится. Она «справляется», так она говорит, а это всегда нехороший знак. Я уверена, она что-то от меня скрывает.

Лили

Я все держу в себе.

Не говорю ей, как в общежитии меня достают парни, которые всю ночь ломятся ко мне в дверь. Что моя кредитка заблокирована, что у меня украли сумку, что меня оштрафовали в автобусе, а у меня оставалось всего десять евро до конца месяца.

Я не говорю ей, что подхватила грипп, и последние три дня у меня температура под сорок, и я ходила к врачу, а он, чтобы наверняка сказать, что это грипп, долго мял мою грудь.

Так что да, когда она звонит, я почти ничего ей не рассказываю. К счастью, она меня слышит, но не видит.

– Ты в порядке?

– Да, просто слегка простудилась.

Если бы она только меня видела… Распластанную на кровати, с разбросанными по полу бумажными платками, с миской растворимого супа в руках, в пижаме и с наброшенным на спину теплым свитером, который она мне подарила.

Габриэль

Я прекрасно понимала, что не смогу помочь ей деньгами, когда она будет там. Да она и не хотела моей помощи. Но через месяц после ее отъезда я заметила, что трачу меньше, и решила: по справедливости, сэкономленные деньги должны принадлежать дочери.

Я объяснила, что должна ей сто девяносто пять евро в месяц, на понятном Лили языке – с помощью цифр и статистики. Привела аргумент: в случае развода родитель, живущий отдельно, выплачивает ребенку тринадцать с половиной процентов своей зарплаты, и наконец мне удалось уговорить ее. Сто девяносто пять евро. Она была не против. Почти столько я и сэкономила. Я хотела округлить до двухсот евро, но она отказалась. А потом вообще от всего отказалась. Как всегда. «Я сама».

Лили

Брать деньги у матери – исключено. Разве я буду вправе упрекать всех этих богатеньких сынков в том, что они живут за счет родителей, если соглашусь на жертву мамы, когда у нее и так ничего нет? Я не смогу смотреть на себя в зеркало.

Я решила где-нибудь подрабатывать. Ох, и еще эта стажировка, которую у меня никак не получается найти…

Глава 10

Лили

Мама учила меня: «С волками жить – по-волчьи выть». Поэтому я начинаю думать как другие, и в конце концов мне удается почувствовать себя в своей стихии. Почти.

Я общалась с ними на занятиях, смеялась, хорошо проводила время и даже ходила на вечеринки. Кстати, тут вместо «Выпьем по аперитиву?» спрашивали: «По бокальчику?» И речь шла не о «заслуженной» рюмочке Ricard[34] ровно в шесть вечера. Нет, они потягивали апероль-шпритц, а то и шампанское при удобном случае. А по вечерам можно пуститься во все тяжкие и заглянуть в папин бар с крепким алкоголем. Виски или коньяк, как правило, разбавленный колой или дешевым апельсиновым соком.

Бо́льшая часть вечеринок проходила за пределами учебного заведения, в их квартирах с высокими потолками, с лепниной и каминами, которые так отличались от квартир в многоэтажках, где я выросла, от моей теперешней зеленой комнаты с единственным окном в металлической раме. Как бы я хотела, чтобы у меня была такая богатая квартира, как бы я заботилась о ней… Я бы никому не позволила тушить окурки о паркет «елочкой», ходить по нему на шпильках или обливать дешевым красным вином. Я бы не стала приглашать домой по шестьдесят человек. Я бы устраивала ужины, мы бы пили хорошее вино и ели изысканные блюда. А главное, я бы обставила квартиру красивой мебелью и повесила бы на стены картины. Я даже знала, какой будет первая картина. Я часто проходила мимо галереи на улице Руаяль. Иногда даже делала крюк, чтобы постоять перед витриной. И подолгу разглядывала небольшую картину, портрет, который кого-то мне напоминал.

Самые приветливые среди моих сокурсников – те, кто, как и я, ищут стажировку. Иногда после лекций мы вместе занимаемся спортом. Но никому из них не приходится задумываться о подработке, чтобы сводить концы с концами.

Большинство из них доставали деньги из банкомата. А я – наоборот. Я деньги в банкомат клала.

Помню, как я завела счет в банке и положила на него сто евро – первую заработанную в своей жизни купюру: мне было пятнадцать лет, и я получила ее за то, что поработала официанткой на свадьбе у наших друзей, но я забыла указать на конверте номер счета, на который нужно зачислить деньги[35]. Я проплакала все выходные и весь понедельник. А во вторник утром пришла в банк к открытию, и мне сказали: «Ничего страшного, мы вам верим, мадемуазель. К нам редко попадают деньги без указания счета получателя!»

В поисках стажировки я прошла несколько собеседований. Это были либо малоинтересные для меня компании, либо вакансии, которые не вполне отвечали моим желаниям. Кроме меня, на эти места претендовали еще по два кандидата, и я ждала и ждала, когда мне перезвонят. Но вот я снова зашла на сайт с объявлениями о стажировке и увидела, что предложений уже нет! Все распределены. Я позвонила знакомой, которая два дня назад волновалась так же, как и я.

– А, так ты не знаешь, кто получил стажировку? И каким образом? – спросила она.

Нормально, если бы работу получил тот, кто лучше меня. Если бы она досталась тому, кто не нуждается в деньгах, но хочет получить опыт в профессии, – тоже нет проблем. Но в этом случае…

Я была в шоке, когда поняла, что выбрали того, кто прикинулся «бедной овечкой», сказав, что он из рабоче-крестьянской семьи, в которой всего добиваются сами. Но это неправда! В лучшем случае рабочими или крестьянами были его дедушка и бабушка, но не родители. И в еще меньшей степени он сам. У нас всем это прекрасно известно. У него есть связи. В его среде все помогают друг другу, оказывают услугу в обмен на услугу, придерживают, так сказать, друг другу дверь – и ловко проскальзывают в нее один за другим.

Из «простой» и «скромной» семьи? Ну, от скромности он точно не умрет!

Меня бесит то, как он украл это место, отобрал его у нас, присвоил. Каким же бессовестным нужно быть, чтобы получать поздравления с тем, чего ты сам не добился. Тебе самому, значит, вообще нечем похвастаться? У тебя нет ни таланта, который поможет тебе, ни достижений, опираясь на которые можно получить то, чего ты хочешь… Мне почти жаль его.

Настоящий перебежчик не стал бы о таком говорить. Он скрывал бы это, чтобы уберечься от навешивания на него ярлыков. Я бы обязательно промолчала. Я хочу, чтобы меня принимали такой, какая я есть, без оглядки на мое происхождение. В подачках я не нуждаюсь. Я даже никогда не думала, что мой социальный статус можно превратить в преимущество и воспользоваться им. Но он доказал обратное. Он оказался «достойным», а я – последней дурой.

Глава 11

Лили

Я буду делать то же, что и всегда, – справляться сама. Обращаться в интересующие меня компании, рассылать резюме пачками и надеяться на лучшее. Под лежачий камень вода не течет. Я начинаю все заново и вскоре получаю ответ. Но пока не подскакиваю от восторга. Хотя по описанию эта работа соответствует всем моим пожеланиям. Не могу даже представить себе ничего лучше. Но в то же время не знаю, чем я могла бы быть им полезна.

Я жду. Несколько недель.

Когда, наконец, в декабре, примерно в четыре часа дня, они звонят и подтверждают, что берут меня на работу, мне хочется кричать и прыгать до потолка, но я вежливо благодарю и заканчиваю разговор.

И тут же звоню маме.

– Я все еще не верю, мама! До сих пор не верю! Это и правда работа, о которой я мечтала, и я ее получила. Идеальная стажировка буквально упала на меня с неба. Да еще и для известного бренда!

Габриэль

Я рада, что она наконец получила работу, но этот ее «бренд» меня пугает. Она как ночной мотылек, никогда не видевший солнца, летит на свет. Ее притягивает все, что блестит.

Глава 12

Лили

Я получила прекраснейшее место для стажировки, которое нашла сама, раз десять отправив свое резюме различным рекрутерам этой огромной компании. Это была работа моей мечты, работа, которую администрация вуза с радостью засчитала бы мне в качестве стажировки и в следующем году! И кроме того, в случае успеха я смогу получить постоянную работу во Франции или за границей. Чего еще желать?

Однако, когда настало время подписывать документы, все несколько усложнилось. Компания, которая согласилась меня принять, никогда не работала с нашим вузом и поэтому запросила увеличение срока стажировки на шесть недель. Вуз отказал, но я буду настаивать.

У меня нет выбора, я должна найти решение. Я всегда была находчивой. И здесь я научилась добиваться изменения правил.

Шесть недель можно было высвободить, если отказаться от трех недель занятий английским языком и трех – немецким, сдав экзамены по этим предметам экстерном. Такое разрешалось, например, билингвам. В следующем месяце я записалась на оба экзамена.

По английскому я получила 15,5 из 20 баллов. По немецкому, в котором я была далеко не так уверена, мне требовалось набрать 4,5 балла из 20. Задача выполнимая, но я все равно готовилась как сумасшедшая. Это был устный экзамен. Прошел он не очень гладко, и я обнаружила, что преподавательница поставила мне 4,25! Хотя она знала, какой минимальный балл мне нужен.

Четверть балла – и мне не зачли экзамен, не дали трех недель, которые мне были так нужны, а значит, я теряла предложение о стажировке и оплату за счет компании двух лет учебы.

Мои нервы не выдержали.

Это было так мелко! Как будто они говорили: «Да, мы могли бы дать тебе эту четверть балла, но не дадим. Будешь заниматься немецким три недели как все, потому что не дотягиваешь до нужного уровня. А немецкий язык важнее, чем работа».

Я вернулась к себе. И у меня случился нервный срыв.

Я разодрала тетради с конспектами, содрала рисунки со стены, схватила словарь, исчеркала в нем десятки страниц, а затем вырвала их. Я все превратила в клочья. Потом открыла окно… и выкинула это на улицу.

Снаружи все было мокрым и каким-то нечетким. Страницы медленно кружили в воздухе. Как конфетти. И одиночество продолжало разрушать мою жизнь.

Глава 13

Лили

На следующий день я не пошла на занятия. Впервые в жизни прогуляла.

Я попросила о встрече с директором школы. Мне ответили, что он очень занят и попасть на прием к нему можно только через месяц. Тогда я стала ждать у его кабинета. Если бы понадобилось, я бы простояла под дверью полгода. Бедняга даже не понял, что за фурия налетела на него, когда он вышел себе спокойно в туалет.

«Послушайте, это же полный абсурд! Я не прошу сделать для меня исключение, не требую к себе особого отношения. Но разве цель вуза не в том, чтобы открыть путь на предприятия? Три недели немецкого – что они изменят? К чему так упорствовать из-за четверти балла? Как я должна платить за второй и третий год обучения, если мне чинят препятствия? Разве ваша роль заключается не в том, чтобы…»

Я его достала – и он уступил. Мою оценку округлили до 4,5 балла. Экзамен по немецкому языку посчитали сданным, и договор о стажировке был заключен.

Меня ожидали два года учебы, совмещенной с работой.

Глава 14

Лили

В новогодние праздники я на несколько дней возвращаюсь домой. Мама спрашивает: «Тебе нужны тапочки?», хотя они уже аккуратно стоят, поджидая меня, и так приятно пахнут кондиционером для ткани. «Хочешь стакан шипучки?» – он уже налит, она протягивает его мне.

Она давно высматривает меня – сначала в окно, потом в дверной глазок. Она всегда ждет, когда я позвоню, и только потом открывает, хотя сама стоит за дверью. И только я вхожу – тут же запирает ее на ключ: «Все, мы больше никого не ждем!»

– Проходи же, садись. Ну как ты, моя девочка? Хочешь вымыть руки? Или, может, тебе надо в туалет? Как ты доехала?

Она никогда не использовала слово «поездка» или «путешествие».

– Есть хочешь? Приготовить тебе что-нибудь?

Есть я почти никогда не хотела, но всегда говорила «да». И она была счастлива.

Габриэль

Моя дочь. Наконец-то я ее вижу! Как бы я хотела, чтобы она задержалась подольше, но на следующей неделе ей уже нужно возвращаться на эту ее работу.

Но мы все-таки иногда видимся.

Глава 15

Габриэль

Из-за своей стажировки и новой среды, в которой оказалась, Лили начала меняться. Сперва это было едва заметно, но я видела, что теперь она по-другому причесывается, по-другому одевается, по-другому красится. Потом она стала носить одежду умопомрачительных брендов, говорить тоном, которого я раньше у нее не слышала.

Лили

Я хотела, чтобы люди принимали меня за свою. Не желала выделяться. Означало ли это, что мне нравился этот мир? Не знаю. Я пыталась понять его, уловить связи между людьми и то, чего не говорили вслух. Меня ужасно мучил синдром самозванца. Я привыкла быть хорошей ученицей, но здесь я больше ничего не знала. Во всем сомневалась. Честно говоря, синдром самозванца возник у меня давно. На подготовительных курсах он уже точно был. Я ошибалась, думая, что он пройдет через несколько лет. Он будет длиться всю жизнь.

Габриэль

Я всегда учила дочь, что нужно уважать других людей, независимо от того, кем они работают или как учатся.

Но тут я испугалась. Ее будто все дальше уносило от меня. Я больше ее не узнавала. Месяц за месяцем, целых два года в индустрии роскоши – и я чувствовала, что теряю ее.

Ведь, начав оттуда, откуда она начала, добившись таких успехов в учебе и работе, она могла слишком много возомнить о себе! Не могло быть и речи о том, чтобы она стала чужой.

Только не моя дочь.

Лили

Я сама зарабатывала на жизнь и каждый месяц отдавала маме часть долга, но представления о деньгах, об их ценности и о том, как их тратить, у нас были разные. На свой день рождения я купила себе картину. Ту, на которую смотрела несколько месяцев, ту, которую давно убрали с витрины, ту, ради которой я впервые в жизни решилась войти в галерею. Это было чертовски дорого – чуть больше трехсот евро.

– Это что, просто картина? Или, может, она еще светится?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, рама – она светится? Может, там есть неоновая подсветка или светодиоды?

– Нет, мам, это произведение искусства. Это всего лишь картина…

– Ты сама могла бы нарисовать лучше. И это не было бы так дорого. Сколько, говоришь, ты за нее заплатила?

Я молчу.

– Ты понимаешь, что на триста евро я могу набить тележку продуктами на целый месяц? Ты совсем оторвалась от реальности, дочка. Швыряешь деньги на ветер. Это меня разочаровывает.

Мы перестали понимать друг друга.

– Но я имею на это право. Это мои деньги, я могу делать с ними все, что захочу. И ты прекрасно знаешь, что искусство всегда было для меня важно!

– Тратить больше определенной суммы неприлично. Ты лишь показываешь, будто можешь себе позволить то, что не могут другие! Кого ты хочешь этим впечатлить? Свою мать? Пытаешься доказать, что ты лучше меня? Лучше того места, где родилась? Но это лишь видимость, дорогая. «Ах, у меня есть картина известного художника»… Не пытайся быть тем, кем не являешься! Ты не из таких, как они, и никогда такой не станешь. Нравится тебе это или нет, но мы все равны и никто не стоит больше, чем другой. Даже ты!

– Я свой успех не украла. Он мой по праву.

И вдруг я получаю пощечину.

– Вот это тоже – твое по праву! Знаешь, если что меня впечатлит, так это не твои дипломы и деньги. Когда ты действительно произведешь на меня впечатление, тогда и поговорим.

– В любом случае, мама, теперь мы живем в разных мирах. И больше никогда не будем жить в одном.

Глава 16

Лили

В следующие выходные у меня выпускной. Не знаю, приедет ли мама: мы не разговаривали уже несколько недель. Никогда раньше мы так не ссорились.

Габриэль

Это война. Мы больше не звоним друг другу. Я жду, когда Лили спустится с небес на землю. Когда она вспомнит о смирении. И извинится, как положено. Но, зная ее, понимаю, что ждать придется долго.

Лили

Замечаю ее не сразу. А потом вдруг вижу – забившуюся в угол. Она здесь! Она приехала…

Я оглядываю ее, обнимаю.

– Обожаю это твое платье.

– Знаю.

– Мама, ты красивая.

Не свожу с нее глаз, пока она идет через зал. Почему она идет сгорбившись, опустив голову, настороженно озирается, пробирается вдоль стен, как будто она опоздала и не хочет привлекать внимания? Как будто не хочет никого обеспокоить?

Вижу, как она быстро здоровается с другими родителями, мимо которых ей пришлось пройти, а потом садится и смущенно улыбается, не глядя на них.

Габриэль

Я прекрасно все понимаю. Я и все остальные родители – мы из разных миров. Мне страшно входить в их мир. Страшно сказать что-нибудь не то.

Достаточно посмотреть на них, увидеть, как они друг с другом общаются… Все здесь такое шикарное – официанты разносят шампанское и маленькие сладкие закуски. И я могла бы быть одной из них.

На мне, разумеется, мой самый элегантный наряд и ужасно неудобные туфли на высоких каблуках, но я знаю, что выделяюсь среди остальных на этой церемонии.

Прежде всего все здесь парами – одна я без спутника. Все прекрасно одеты, с идеальными прическами – наверняка только что из парикмахерской. И вряд ли кто-то из них потел в электричке. Я слушаю их разговоры, придвигаюсь ближе, пытаясь присоединиться, – и абсолютно ничего не понимаю. Ну то есть я понимаю, что они обсуждают следующий отпуск за границей, но не представляю, как бы я могла принять участие в этой беседе.

Некоторые пришли со своими профессиональными фотографами. Просто не верю своим глазам! Я-то буду снимать на свой старенький мобильник. И тоже получится неплохо.

Все эти женщины прекрасны! Длинноногие, загорелые, стройные, высокие.

Моя дочь в своем платье выглядит великолепно. Она похожа на них, ничем не отличается. В жизни не скажешь, что она не из их числа.

Лили

Никому невдомек, что это платье с распродажи и стоит меньше двадцати пяти евро. Оно правильной длины, не в катышках и производит нужный эффект.

Мне удалось укротить свои волосы. С первого же дня здесь я усвоила, что неухоженные волосы выдают тебя больше, чем что-либо другое.

Моя мама всегда с уважением относилась к учебным заведениям. Даже если о своем школьном времени у нее остались только плохие воспоминания. Она всегда будет на стороне преподавателя, директора. «Школа – это святое, это важно. Учителей нужно уважать». Но уважала ли школа ее саму? Дала ли она ей хоть один шанс? Ее шанс? Не знаю.

Я смотрю на других родителей. Да, моя мама от них отличается, но она лучше, хотя они этого не знают. Она лучше меня и тоже этого не знает. Если кто-нибудь посмеет смеяться над ней, сделает малейшее неуместное замечание, усмехнется, глядя на нее, я выцарапаю ему глаза.

Габриэль

Церемония началась неудачно. Директор произнес речь, в которой я совершенно ничего не поняла. Какие-то странные слова, аббревиатуры, тарабарщина, цифры… В общем, он говорил сам с собой, а не с нами, родителями. И уж тем более не со мной.

Лили

Студенты начали выходить на сцену, и мама сгорала от нетерпения, ожидая моей очереди. Казалось, она вот-вот встанет, прижав руку к груди, как мать спортсмена, только что ставшего олимпийским чемпионом, которая плачет и поет громче, чем ее ребенок на пьедестале почета.

Габриэль

А потом на сцену поднялась Лили.

Глава 17

Лили

Я подошла к микрофону, даже не задумываясь о какой-то речи. Я просто чувствовала: все, что столько лет комом стояло у меня в горле, должно вырваться наружу.

«Меня зовут Лили. Моя мама – сиделка, она ухаживает за пожилыми людьми в домах престарелых или у них дома, стирает, убирает. Ей пришлось оставить школу в шестом классе, и больше она не училась. Я выросла в районе многоэтажек в южном пригороде Парижа, в рабочем квартале, и я получаю стипендию.

Я не стояла бы здесь сегодня, если бы мама однажды не сунула мне в руки книгу вверх ногами; если бы один взрослый не назвал меня нахалкой; если бы сын одного из маминых подопечных не велел мне заткнуться; если бы преподаватели не твердили мне постоянно, что мне здесь не место. Вот почему я искала свое место. Очень долго. Честно говоря, я не уверена, что оно здесь, среди вас, но точно знаю, что я его не украла. Как и этот диплом.

Однако если ты из простой среды, то все здесь напоминает тебе, что ты не такой, как все. Видите вы это или нет, понимаете или нет, но все здесь нас отторгает. Все напоминает, что мы не на своем месте. Некоторые даже осмеливаются говорить нам это в лицо. Я не жалуюсь и никогда не просила каких-либо льгот или квоту. Даже если сегодня я склоняюсь к мысли, что минимальная доля стипендиатов в пятнадцать процентов не стала бы роскошью.

Наше имя, история нашей семьи влияют на нас, пока мы растем. Но у моей семьи нет истории. Нет легенды о почтенном предке, пересказанной тысячи раз и прославляющей его, прославляющей нас. У нас нет ни героев, ни подвигов. Ни медалей за заслуги, ни ордена Почетного легиона. Только самые обычные люди, жившие, умершие и не ставшие кем-то особенным. Они так и остались никем. Мы остались никем. Так что история нашей семьи начнется с меня.

За каждым великим мужчиной всегда стоит женщина. За великой женщиной тоже стоит женщина. Ее мать. Женщина, которая отдала всю свою любовь, чтобы ее ребенок обрел непоколебимую уверенность в себе и добился успеха.

Так что этот день – что-то вроде медали, которую никогда не присуждают матери за весь тот огромный труд, который остается незамеченным. Моя мама сейчас в этом зале, и я не знаю, гордится ли она мной, но я горжусь ею. Этот диплом, мама, – наша первая медаль. И раз тебе выпала не любовь, а одни лишь испытания…

Мама, эта речь – для тебя».

Глава 18

Лили

Эта прекрасная речь так и осталась у меня в горле. И в моем кармане.

Вместе с моим стыдом, моей трусостью и моими сожалениями.

Уходя, мама сказала: «Надеюсь, тебе не было за меня слишком стыдно».

Эта фраза разбила мне сердце.

Глава 19

Габриэль

Мы с Лили вышли оттуда с гордо поднятой головой. Когда вручение дипломов закончилось, мы не стали задерживаться. Мне там было не по себе.

По дороге домой мы молчали. Эйфория прошла. Я думала обо всех этих родителях, которые повели своих детей в лучшие рестораны, возможно, даже со звездами Мишлен, в то время как моя дочь возвращалась в свой небогатый район вместе со своей матерью.

– Чего бы тебе хотелось, дорогая?

– Вернуться домой.

– Тогда ужин у телевизора. Я включу «Вопросы для чемпиона».

– Нет, я хочу посмотреть твой любимый фильм. Тот, где ты каждый раз плачешь в конце.

Лили

В этот вечер я не хотела ничего другого. Только мы вдвоем и наши горячие бутерброды. Наше фирменное времяпрепровождение, которое так нам подходит. Мы могли бы отправиться в кино, но не подумали об этом. Ни она, ни я. И о шампанском мы тоже забыли.

Ложась спать, я думаю: «Ну что, оно действительно того стоило?»

Глава 20

Габриэль

Лили несколько дней провела в родном доме. Мы вернулись к нашим мелким обычным делам. И это снова была моя дочь.

Лили

Так странно быть дома. Все тут прежнее и в то же время кажется каким-то другим. Как будто все замерло. Как будто часы остановились.

Я вновь чувствую привычные запахи. Например, запах чистой одежды, которая сушится в ванной. А вот и сиреневые с золотом тапочки, допотопные, как сказала бы моя мама, но они тоже так хорошо пахнут. И ее косметика в ванной – не могу удержаться и нюхаю ее крем для рук, ее духи. И вечные цветные ватные шарики. Роскошь, которую она себе позволяет.

В гостиной, на серванте, «алтарь» с моими фотографиями в разном возрасте, мои рисунки в рамках, как произведения искусства. На диване – два пледа, легкий и теплый, чтобы накрывать ноги. Рядом – телепрограмма с отмеченными в ней передачами. Но я знаю, что сегодня выбирать передачу буду я.

Вхожу в свою комнату – в ней ничего не изменилось. Все те же розовые обои с облачками и декоративная бумажная лента, которую зачем-то наклеили поверх, и дверь с замком, от которого никогда не было ключа и поэтому он не запирался. Вид из окна кажется другим: деревья выросли, появились новые дома, парковку залили бетоном, мусорные баки теперь стоят в ряд; машины кажутся теперь больше, чем раньше, их очертания стали более округлыми; уличные фонари светят ярче, их свет уже не такой желтый и тусклый, как тот, что я любила в детстве. На полках – несколько книг с пожелтевшими страницами, старомодным шрифтом и выцветшими картинками, наполовину разгаданные судоку и дневники, которые я прятала под матрасом или на дне ящиков.

Когда я ложусь спать, кровать кажется короче, ее каркас мешает вытянуть ноги. Пружины матраса впиваются в бедра, подушка слишком плоская, подростковое одеяло слишком пестрое, но все же оно лучше, чем то детское, с мультяшными героями. Внезапно приходит сон. И ты засыпаешь, как ребенок, оставляя заботы за дверью. Это пещера, они меня здесь не найдут, не обнаружат меня в этом убежище. Когда я здесь, все мои проблемы – это ссоры со школьными подружками, плохие отметки за контрольную, дневник, случайно выпавший из тайника, поцарапанные компакт-диски, которые больше нельзя слушать, протекающие ручки, сломанные карандаши и куда-то подевавшаяся точилка, бумага, закончившаяся именно тогда, когда захотелось порисовать. Скотч, что не держится на обоях, из-за чего посреди ночи постеры внезапно отклеиваются от стены. Ничего особенно важного или серьезного.

Утром запах тостов заставляет меня вылезти из постели. Я представляю, как масло тает на горячем хлебе, и сразу слюнки текут. В изножье моей кровати мама положила свой очень теплый светло-розовый халат, иногда в детстве я надевала его по утрам, и он был велик мне на тысячу размеров. В нем я напоминала привидение, широкие рукава едва не утопали в кружке с какао. А теперь он мне как раз. Мама ждет на кухне. Она знает, что я не люблю утро и не стоит набрасываться на меня, когда я только что проснулась. Поэтому разговор начинаю я. Она вздыхает:

– Я тебе не сказала. Мою машину отправили в металлолом.

Машинка моей матери. Наш автомобиль. На нем я впервые села за руль. Наш нежно любимый темно-синий «Пежо 106» – со всегда жесткими сиденьями. Он был как новый и двенадцать лет служил нам верой и правдой.

На зеркало заднего вида мама намотала жемчужное ожерелье, которое я подарила ей на День матери.

Габриэль

У меня сердце разорвалось, когда мне сказали, что не смогут ее починить. Что машине уже двенадцать лет. Я никогда не лгу, но тут я сказала: «Забыла кое-что в бардачке, вернусь через пять минут». Но я ничего не забыла. Я просто хотела с ней попрощаться.

Я знаю, нелепо расстраиваться из-за машины. Но это была наша машина. Мои воспоминания о чудесном времени, проведенном с дочерью. Я прощалась и с ней тоже.

Этого времени уже не вернуть.

Глава 21

Габриэль

Она приглашает меня в ресторан. Мне кажется, она хочет что-то мне сказать. Может быть, она с кем-то познакомилась? Самое время. Но с каких это пор нам нужно куда-то идти, чтобы поговорить о важном?

На протяжении всего обеда я пытаюсь помочь ей начать разговор, но она не принимает подачу, заставляет меня томиться. Наконец, когда приносят десерт, она решается:

– Мама, я тебе не сказала… Я нашла работу.

Я скрываю разочарование.

– Замечательно, девочка моя. Поздравляю!

– Компания, где я проходила стажировку, предложила мне хорошую должность.

Повисает пауза.

– Но почему у тебя такое лицо? Это не та работа, которую ты хотела?

– Нет-нет, я очень довольна.

– Довольна или счастлива? Это ведь не одно и то же!

Снова пауза.

– Это в Лондоне.

Пауза.

– В Лондоне?

– В Англии, мама.

Пауза.

– Этому что, так и не будет конца?!

Глава 22

Лили

Она запротестовала. Я знала, что она расстроится.

– У них что, нет для тебя работы здесь? Разве во Франции нет работы? В Париже?

– Это сложно.

– Ничего нет сложного, просто откажись!

Пауза.

– Я не могу.

– Почему это? Ты уже получила диплом. И больше им ничего не должна.

– Все несколько сложнее.

– Не уезжай. Только не так далеко. Только не сейчас!

Пауза.

– Они тебя туда отправляют или это твой выбор?

– Мой. Там их европейская штаб-квартира.

Пауза.

– И это делает тебя счастливой? Все больше увеличивающееся расстояние между нами? Теперь нас будет разделять море?

– Мама, я не хочу, чтобы все, что я делала, оказалось напрасным.

– Лондон – это твоя мечта? И вообще, чего ты хочешь? Я уже и не знаю. Зарабатывать деньги? Принадлежать к их миру? Хочешь забыть, откуда ты родом? А заодно и меня?

Я продолжаю, но она уже не слушает меня.

– Мам, это на два года. Всего два года. Они быстро пройдут!

– Говори за себя… Ты же знаешь, что для других…

– Мама… Я приняла решение. И мне нужна твоя поддержка, а не упреки. И потом, ты сможешь приехать повидаться со мной.

– Я – туда? Я даже не говорю по-английски!

Пауза.

– И ты не ответила мне: это сделает тебя счастливой?

Не знаю. Но я точно делаю это не ради денег. Мне просто нужно упрочить мой диплом, воспользоваться возможностями, которые открываются передо мной, оправдать доверие людей, сделавших на меня ставку, – вряд ли они дадут мне второй шанс. Пришло время заложить первый серьезный камень моей карьеры.

Чтобы протягивать продавцам кредитку со словами «да, оплата картой» и быть уверенной, что эта оплата пройдет, чтобы не замирать от ужаса, открывая почтовый ящик.

Чтобы быть свободной. Не такой, как ты.

Габриэль

Я ложусь спать, но мысли в моей голове не унимаются. И одна особенно настойчива: все, я ее потеряла. Если ее будущее – стать такой, как они, слиться с ними, говорить на их языке, я никогда больше не буду частью ее жизни. Потому что мы не такие.

Во всяком случае, я. Насчет нее уже ничего не могу сказать.

Лили

Перебежчик? Да, вполне возможно, что это я. Тот, кто предал своих – свое сообщество, свое дело.

Жизнь – это череда предательств. Ты предаешь того ребенка, которым когда-то был; предаешь мечту, предаешь свою мать, семью, своих предков, предаешь проделанный ими путь, свои истоки, стремления, фантазии. Предаешь, чтобы соответствовать чужим представлениям о тебе, ожиданиям общества. Отведенной тебе роли. В общем, теряешь. Теряешь возможность остаться таким, каким ты был когда-то. И смиряешься с этим.

Должны ли мы предавать? Я не знаю. Но знаю, что должна уйти. Даже если это снова причинит ей боль.

Габриэль

Я молилась до глубокой ночи.

Останься!

Лили

Я все-таки уехала.

Часть четвертая

Глава 1

Габриэль

Два года. Семьсот тридцать дней…

Как долго.

Лили

Мама хорошо меня знает. Когда она звонит, то не спрашивает: «Как у тебя с личной жизнью? Как твои друзья?» Ее первый вопрос всегда: «Как дела на работе?»

Не думаю, что она действительно понимает, чем я занимаюсь. Хорошо еще, что она замечает, как я работаю, как напрягаюсь, рву жилы, потому что однажды я услышала от нее: «Так много усилий, столько времени потрачено, и что в результате? Не так уж много!»

Действительно, я не так уж много делаю для других.

Габриэль

Месяцами никаких новостей. Только редкие сообщения. Но это не настоящие отношения. Не отношения родителя и ребенка.

Она говорит, что два года – «это пустяки». Но, дорогая, на самом деле это вовсе не так быстро. И не будь слишком хороша в своей работе, иначе они захотят тебя оставить.

Самое трудное – когда перестаешь быть частью ее взрослой жизни. Она слишком занята, у нее нет времени – и уж тем более для меня. И я жду. Терплю всю эту боль. Потому что я знаю: однажды моя дочь вернется.

Лили

Ни один телефонный разговор, ни одни проведенные вместе выходные не обходятся без ее слов: «Подумай о ребенке! Не тяни, ты же знаешь, что после определенного возраста…» Определенного возраста?! Мне двадцать пять! Странно, столько разговоров о ребенке и ни звука об отце, от которого он должен родиться. У меня для нее только один ответ. Чтобы досадить ей.

– Мама, ты была умной, у тебя только один ребенок. Я буду очень умной, и у меня вообще не будет детей.

– Посмотрим, девочка моя. У тебя еще есть время.

А теперь, оказывается, у меня все-таки есть время…

Габриэль

Два года я вычеркивала день за днем из календаря. Ей скоро возвращаться, но она не говорит со мной об этом. Я должна у нее выпытывать. Если я правильно посчитала, ее контракт истекает в конце месяца.

– Ну, что нового?

Она отвечает не сразу.

– Я кое-кого встретила…

– Но это же чудесно, дорогая!

– Да, мы уже давно вместе и… Я так счастлива, мама!

– Ты должна меня с ним познакомить!

– Да, тем более что… Мы собираемся пожениться.

Я слышу свой ответ:

– Рада за тебя, Лили.

Я пытаюсь убедить себя, что это нормально, такова жизнь, нужно привыкать, что планы наших детей никогда не совпадают с нашими. Но это как удар по голове!

Она остается там насовсем…

Когда, где, с кем – я ничего не слышу. Единственное, что я понимаю, – она не вернется.

Глава 2

Лили

Я и мой возлюбленный. Два разных мира – два разных социальных класса, две разные культуры.

Когда мы стали жить вместе, я, конечно, говорила ему, что мама воспитывала меня одна, что образования она не получила и что я выросла в парижском пригороде. Просто рассказывала ему об этом, когда к слову приходилось.

Как будто это его не касается и ничего не меняет. Как будто это не объясняет столько всего, столько различий, столько недоразумений. Как будто это ничего не изменит и для него самого, когда ему придется два дня безвылазно просидеть в многоэтажке, вокруг которой нет ни клочка зелени: и на улицу не выйдешь, и заняться особо нечем. Как будто это никогда не станет причиной наших ссор.

Габриэль

Они приехали повидаться со мной. Она в строгом платье, похожа на Кейт Миддлтон. Он в костюме. Они выглядели тут чужаками – здесь если видишь человека в костюме и галстуке, значит, он идет на свадьбу, а не возвращается домой с работы. Наверное, наш район показался ему странным. Наверное, он очень любит мою дочь.

Лили

Я не обязана выбирать то же, что мать. Не обязана жить, как она. Я поклялась, что не повторю ее историю. Если я решусь на ребенка, его будут растить оба родителя. Мы никогда не оставим его. Я сделаю все, что в моих силах, а дальше – уж как сложится жизнь. На что-то мы сможем повлиять, на что-то – нет.

Габриэль

Возлюбленный моей дочери. Вместе они как орел и решка. Как огонь и лед. Он невозмутим, спокоен, никогда не злится, словом, идеальный. А она – паровой каток. Будем надеяться, что он не даст себя переехать…

Когда Лили приезжает ко мне на электричке, мы всегда идем от станции до дома пешком – последние десять минут дороги. Уверена, ей нравятся эти встречи со своей прежней жизнью. По этим улицам она ходила в начальную школу. Это ее «мадленка Пруста»[36]. Она, наверное, осознает, какой длинный путь прошла.

Лили

Мама иногда перегибает палку. Я приезжаю специально, чтобы повидаться с ней, нагруженная, как верблюд, с чемоданом, полным подарков, она же встречает меня без машины. А от станции до ее дома пятнадцать минут пешком. В такие моменты мне кажется, что меня тут не ждут. Я вышла из своего дома в Англии шесть часов назад, и все это время я в пути – то и дело предъявляя паспорт, пересаживаясь с метро на поезд, с поезда на электричку…

Однажды я перестану тащить этот чемодан в руках и возьму такси. Вот только такси здесь нет.

Глава 3

Лили

В его семье все любезны и внимательны. Мы разговариваем о литературе, живописи и театре. На мой день рождения или на Рождество они дарят мне билеты в оперу – на «Севильского цирюльника», «Мадам Баттерфляй», или книги, уже ставшие классикой, «Пену дней», «Маленького принца», или подписку на газету Le Monde.

Я в восторге от разговоров за столом: «Видели последнюю пьесу Важди Муавада? А что ты думаешь о последней книге Лолы Лафон? В газете была восторженная статья о выставке Сулажа![37] Ты читал?»

Я впервые оказалась среди похожих на меня. Среди людей, чьи сердца наполнены теми же чувствами.

Каждое воскресенье в полдень они ждут нас к обеду. Мы часто видимся: девяносто процентов свободного времени я провожу с его семьей, десять процентов – с моей. А вообще, мое время уже на девяносто процентов состоит из работы и на десять процентов из отдыха.

Габриэль

Моя дочь научилась непринужденно общаться с этими людьми. На работе, за границей, за столом богачей. В общем, при любых обстоятельствах.

Лили

На зимние праздники меня приглашают в семейное шале. Кататься на лыжах для них – серьезное занятие. Все спланировано до мелочей: когда вставать, куда ехать, снаряжение, абонемент на подъемники. Это не совсем похоже на отдых.

Я одна не умею кататься на лыжах. Но я очень стараюсь. И быстро делаю успехи, а мой парень – терпеливый учитель. Когда мы катаемся все вместе, я еду так быстро, как только могу, но им все равно приходится меня ждать, и, как только я их догоняю, они снова уезжают вперед. Я пыхчу, я очень сосредоточенна и совсем не получаю удовольствия.

Отец одного из его троюродных братьев – с удивлением обнаруживаю, что такое бывает и в реальной жизни, – говорит мне: «Что за мысль встать на лыжи в двадцать пять лет? Почему только сейчас?»

Он прав. Двадцать лет так просто не наверстаешь.

Глава 4

Лили

Сколько раз он уже говорил: «Нам все равно, откуда ты родом! Для нас это не имеет никакого значения. Я люблю тебя такой, какая ты есть!» Разумеется.

Мне, вышедшей из другого круга, оказаться среди них – значило поменять все. И это многое объясняло. Различия, дискомфорт, чувство смущения.

Почему, каков бы ни был наш воскресный досуг, я чувствую себя невеждой? Не знаю, как отличить лисички от похожих на них поганок, а белые грибы – от подберезовиков. Не умею нырять или ловить рыбу. С трудом выношу походы. Не умею ездить на велосипеде по ровным асфальтированным дорожкам. Не играю в теннис. Сижу на скамейке, не участвую в игре и лишь наблюдаю за другими. Остаюсь зрительницей. Единственной.

Все требует усилий, чему бы я ни училась. И никакого удовольствия на блюдечке. Только страх сказать что-то не то, совершить ошибку, повести себя не так, как нужно, сделать что-то прямо противоположное тому, что я должна сделать.

Одним из возможных решений было бы улыбаться и молчать, позволив говорить всем этим людям – более умным, более воспитанным, более интересным, чем я. Держаться рядом. Быть его подругой. Вторым номером. Чахлым деревцем в тени могучих дубов. Но это мне не подходит. Без света я задыхаюсь. Задыхаюсь, оттого что не могу открыть рот и задать вопросы, пусть и об общеизвестных вещах. Наиглупейшие из когда-либо кем-либо заданных.

Осмелившись же нарушить молчание, я порой вызывала улыбки. Когда в ресторане я рассмеялась, увидев взрослых, надевающих слюнявчики, мне шепотом объяснили: «Это специальные нагрудники для тех, кто собирается есть лобстеров». И мягко добавили: «Лили такая милая». Конечно, я привносила в их круг некоторую новизну, это уж точно.

И после каждого ужина я получала разбор полетов.

Меня поправляют, как я поправляла мою мать. И мне, как и ей, это не нравится.

Габриэль

Заставить Лили делать то, чего она не хочет, невозможно. Как и заставить ее играть, если она не уверена, что выиграет.

Лили

Поэтому я перестала играть.

Я из другой среды, и это все еще заметно. И, я думаю, всегда будет заметно. Как бы я ни старалась сглаживать неровности. Меня выдает язык, выдают просторечия, идиомы, и говорю я слишком быстро, потому что боюсь, что меня перебьют, боюсь оказаться неинтересной, неуместной. Искусством говорить овладевают постепенно. Так же как непринужденностью и находчивостью. И далеко не всем доступны регулярные тренировки за обеденным столом.

Прошло несколько месяцев, и я решила: хватит себя заставлять. Я больше не буду кататься на лыжах. Я просто «поеду в горы», а они пусть там катаются на лыжах. И да, я знаю, что мне повезло.

Пока они катаются, я остаюсь в шале. Смотрю в окно на великолепные пейзажи. Если бы я знала, как развести огонь в камине, я бы его развела. Но я не знаю и просто делаю себе чай. Я одна, и здесь очень тихо. Вот она, настоящая роскошь – смотреть, как падает снег.

Я не принадлежу ни к одному из миров, но я принадлежу себе.

Глава 5

Лили

Меня повысили.

Тут же некоторые коллеги стали дружелюбными, а партнеры – более любезными. Меня стремились пригласить на обед, чтобы попросить об одолжении или уговорить подписать контракт. Но со мной такое не проходит. Ты можешь чего-то добиться, если ты лучший, если ради этого потрудился. Получить что-то по блату, по знакомству – с этим не ко мне.

Во время учебы мне пришлось узнать, что такое классовое презрение, а когда получаешь высоко котирующийся диплом и начинаешь работать, вопросов к тебе больше ни у кого нет. Но вот чего я не ожидала, так это того, что столкнусь с мачизмом и женоненавистничеством, а то и с полнейшей глупостью косного старого мира.

Добиться успеха, подняться на вершину – обычное дело для мужчины. Но если ты женщина, это вызывает подозрение.

Если я присутствую на деловом обеде, это не случайно. Я босс и нахожусь среди боссов. И все же сколько недоразумений! Стоит мне выйти из круга жен и подруг – ведь я женщина и должна оставаться с ними, – я то и дело попадаю в истории, которые выводят меня из себя. Как-то раз один очень влиятельный мужчина, привлеченный моей женственностью, молодостью и одиночеством, подошел ко мне и галантно начал разговор: «Я директор такой-то компании», – что мне, конечно, было известно, – и продолжил: «А вы, чья вы жена?»

Габриэль

Думаю, теперь она застрянет на карьерной лестнице. Не сможет подняться выше. И может быть, наконец остановится? Но я знаю свою Лили: она начинает скучать, если приходится долго оставаться на одном месте.

В конце концов, ее работа стала довольно приятной: она посещает множество деловых обедов. Встречается там со знаменитостями, что ее никогда не пугало. Если бы она увидела Барака Обаму, аббата Пьера[38] или далай-ламу, у нее обязательно нашлась бы шутка для них. На этих обедах присутствует бомонд. И моя дочь!

Лили

Присутствовать на светских обедах, выпивать и искренне смеяться – вот чего требовала моя роль. Но я редко делала это. Всякие лоббисты говорили, что у меня скверный характер. Характер у меня есть, да. И моральные принципы. Меня нельзя купить. Так меня воспитали. Я не хочу, чтобы мне было стыдно смотреть на себя в зеркало. Или читать о своих решениях и поступках на первых страницах газет. Не хочу быть обязанной – никому и ничем.

Никаких долгов, никогда.

Глава 6

Габриэль

Я подсчитала: она пропустила два моих дня рождения и три Дня матери. Не приезжала повидаться. Да, конечно, День матери в Англии празднуют в другое время, и да, она звонит мне, да, она присылает славные подарки, но это не то же самое.

Казалось бы, что такого, если она звонит поздравить меня с Днем матери в марте? Но я не хочу, чтобы она поздравляла меня в марте! Во Франции День матери в мае. Так всегда было. Я не хочу получать от нее поздравления по телефону. Не хочу получать подарки по почте. Я хочу, чтобы она была здесь. Со мной. Чтобы мы были вдвоем, как раньше.

День матери – все, что у меня осталось, чтобы чувствовать себя матерью. И Рождество, раз в два года, остальное время она проводит с семьей мужа. Когда у тебя никого, кроме дочери, за год ты получаешь не так много знаков любви. Да, она много работает, много выходит в свет, она успешна. Но если бы она осталась необразованной, я бы все равно ее любила.

Лили

Маме кажется, что работа приносит мне страдания, и это доставляет ей боль. Для нее в жизни важнее всего быть счастливой. Но я счастлива: у меня есть работа, которой я увлечена. Мне нравится адреналин, нравится, когда мозг кипит, нравится, когда меня одобрительно хлопают по спине, узнав, что я угнала какой-нибудь проект из-под носа у конкурентов! Да, конечно, на это уходит много времени, но мне нужно работать. Моя возможность реализоваться – в работе. А не в том, чтобы, как она, заботиться о других. И не в том, чтобы быть феей домашнего очага или хорошей женой.

Габриэль

Я смотрю на телефон, который все не звонит. На заставке – моя дочь. Такая красивая, такая взрослая. А время летит. И все более жестоко разделяет нас.

Глава 7

Лили

Мама звонит мне. Очень часто. Слишком часто. И я слышу упрек в ее голосе, во вздохах и в молчании.

Мама выросла с утверждением, навязанным ей родителями, которое якобы должно успокаивать: «Достаточно работать, чтобы были деньги на жизнь, а в остальное время надо заниматься любимым делом. Работа – отдельно, жизнь – отдельно!» Но я даже не знаю, чем мама любила заниматься, кроме заботы обо мне и работы. Ходить в кино не чаще раза в месяц?

Я отвергла этот принцип раз и навсегда. Нет, работа – это часть жизни. Я глубоко верю и хочу верить, что если любишь свое дело, то даже не осознаешь, что это работа.

В телефонных разговорах она твердит одно и то же, по кругу. Упреки, советы, упреки, советы. Я закатываю глаза и стараюсь не отвечать, но на этот раз она выводит меня из себя.

– Мама, ты ничего не знаешь о моей жизни!

– Знаю! Я знаю, что тебе нужна помощь.

– Правда? И кто же мне поможет?

– Ну я.

– Но мам! Ты даже не говоришь по-английски, ты не сможешь мне здесь ничем помочь. Не предлагай того, чего не можешь!

– Нет, я могу.

– Хорошо, что значит What time is it?

– Не знаю… «Как тебя зовут»? Чего ты добиваешься? Ты хочешь меня…

Пауза. Подбирает слова.

– Слово, которое ты ищешь, – «унизить». Даже по-французски ты этого не можешь сказать. Так что позволь мне справляться самой. Я уже давно привыкла все делать сама.

Глава 8

Габриэль

Я занимаюсь уборкой, когда Лили звонит мне на мобильный. Она говорит: «Я здесь, внизу». Я открываю дверь и вижу ее, всю в слезах. Она приехала из Лондона. Молча помогает мне закончить уборку. Мы часто так делали, обсуждали ее дела, вместе вытирая пыль. Я была счастлива, что не одна, что она помогает мне, а ей это помогало не терять связи с реальностью.

– Приношу тебе свои извинения, – внезапно говорит она. – Я не имела права так с тобой говорить. Ты пыталась мне помочь.

– Ты что, не можешь сказать «прости», как все?! Даже когда ты хочешь извиниться, ты…

Я опускаю глаза, а потом…

– …ты беременна?

Она кивает. Это почти незаметно, но я заметила. Мать не может не увидеть. Только не такая мать, как я.

Мы садимся на диван, она сбрасывает туфли, кладет голову мне на колени, я распускаю ее собранные в пучок волосы и глажу по ним. Как в детстве, когда ей было грустно. Она ждет ребенка, но для меня она сама все еще ребенок.

Лили

Когда я вышла из душа, запах уже распространился по всей квартире. Если бы у детского счастья был запах, это, несомненно, был бы запах крок-месье, который мама жарит на сливочном масле.

– Ну, теперь тебе придется работать поменьше, – говорит она.

– Да, мама, ты всегда права, мама. И ты удивляешься, почему я до сих пор не сказала тебе?

– Хорошо, больше я ничего не скажу. Хочешь второй крок-месье?

– Знаешь, я ведь не обязана есть в два раза больше.

Мама смеется, потом снова становится серьезной.

– Я тебе не говорила, Лили, но я пока не могу выйти на пенсию. Я начала работать в шестнадцать лет, у меня сорок два года пенсионных отчислений, но мой начальник шесть лет платил за меня в пенсионный фонд меньше, чем нужно. Поэтому мне придется отработать еще два года. Вот так, на ровном месте. Как раз тогда, когда я думала, что уже могу уйти. Уйти сейчас. И это было бы идеально…

– Мам, я в бешенстве. Все это время ты рвала жилы: ни одного дня на больничном за сорок два года, а они от тебя требуют работать дальше! Чего они добиваются? Они хотят, чтобы ты умерла, чтобы перетрудилась, чтобы выдохлась, и тогда пенсию тебе придется платить не так уж долго! И вот увидишь, когда наконец у тебя появится возможность отдохнуть, тогда ты свалишься и заболеешь…

– Хватит, не говори так… Если мне придется еще поработать, мои старички будут счастливы.

И все.

– Не позволяй им! Тебя эксплуатируют, мама. Это такая политика! Видишь, неплохо было бы иногда ходить на выборы! Я найду тебе адвоката. Они пытаются провернуть это со всеми, но если жаловаться, если спорить, увидишь, в конце концов они признают, что «произошла небольшая ошибка», они признают, что были неправы.

– Почему ты всегда так сердишься, Лили? Не обязательно всегда идти напролом, понимаешь?

– Нет! И вот тебе доказательство – ты позволяешь людям вить из тебя веревки, поэтому они тебя не уважают.

– А ты? Ты уверена, что тебя всегда уважают на работе?

Пауза.

– Такое впечатление, что ты хочешь за что-то отплатить, отомстить.

– Может быть, за тебя? Разве ты не видишь, сколько вокруг несправедливости?

– Но я ведь ни о чем тебя не прошу, Лили. Я счастлива. Будь счастлива и ты.

Глава 9

Габриэль

Моя дочь беременна. Я скрываю свою радость, чтобы не слишком давить на нее. Но я так счастлива, так рада за нее. И за себя тоже. Наконец-то она сможет сбавить обороты и, возможно, я снова буду нужна ей. Пусть и ненадолго.

Лили

1:27, и мне больше не заснуть. Я страдаю бессонницей с тех пор, как внутри меня стало расти живое существо. Именно так я и узнала, что беременна. Мой организм готовится к тому, что придется меньше спать, когда появится ребенок. Пытаюсь задремать, но сон не приходит, он бежит от меня. Поэтому я размышляю. Больше, чем обычно. Слишком о многом. Гожусь ли я для того, чтобы иметь детей? Буду ли хорошей матерью? Одно могу сказать точно: я никогда не стану столь же идеальной матерью, как моя.

Даже не буду пытаться стать такой, как она. Я никогда не смогу соответствовать ее стандартам. Я не буду печь домашний торт на каждый день рождения. Не приглашу на вечеринку десять друзей. Не буду ждать у школы после уроков. Не буду каждый день водить ребенка в парк.

Может, я и не буду хорошей матерью, но я буду хорошим родителем.

Я буду заботиться о своем ребенке, он будет накормлен, согрет и любим. И мы будем играть. Будем играть вместе во все то, что я люблю, во все, что любила, когда была маленькой, во все, что делало меня счастливой. Я буду делить с ним эти моменты. Только мы вдвоем. Мы будем как два ребенка, два друга. Сидя на полу, я буду рисовать, он – раскрашивать. Я буду сортировать кусочки пазла, а он – собирать его. Иногда я буду устраивать ему сюрприз и забирать из школы на обед. Мы будем кататься на самокате, на велосипеде, я буду водить его в кино и театр. Буду слушать, когда он станет рассказывать мне свои истории, делиться радостями и горестями. И еще я буду верить ему. Всегда.

Я жду три месяца, чтобы убедиться: повод для радости действительно есть. Три долгих месяца с улыбкой Моны Лизы на губах. Я знаю, а больше – пока никто. Ни мой муж, ни коллеги. Чертов характер…

Проходят три месяца, я объявляю о том, что у нас будет ребенок, и наступает время первых подарков. Мы открываем их, и я вдруг чувствую бесконечную растерянность, увидев две книги, которые нам подарили. «Я жду ребенка» и «Я воспитываю ребенка» писательницы Лоранс Пэрну. Я смотрю на мужа, он улыбается и, кажется, не понимает, что тут может не нравиться. Но почему книга называется не «Мы воспитываем ребенка»?

На обложке – фотография матери и ребенка, и, когда я открываю ее, сомнений не остается: эту книгу подарили мне. Это идеальное руководство для матери. Именно мать должна все это прочитать, выучить наизусть еще до появления малыша. Чтобы быть готовой к любым ситуациям, чтобы справляться с ними самостоятельно. Как эксперт. Как будто родительство – это только женское дело. Как будто всему этому можно научиться из книг.

Нет, спасибо. Мы ждем ребенка вместе.

Глава 10

Лили

Я спешу, я опаздываю. Выхожу из больницы. Визиты к врачу всегда в рабочее время, всегда на другом конце города. Нужно успеть разобрать электронную почту, скоро начнутся встречи. Я бегу, чтобы успеть на метро, вернуться на работу, ребенок с каждым днем становится все больше и тяжелее, я бегу, вот и вход в метро, если я успею на поезд, успею и на встречу, я бегу, быстрее, оступаюсь на тротуаре, спотыкаюсь, кажется, смогу удержаться на ногах, но нет, я чувствую, что падаю, тяжело… прямо на живот.

Я поднимаюсь. Ребенок не двигается. Обычно я чувствую, как он шевелится. Примерно в одиннадцать часов, это его время. Но сейчас – ничего. Больше ничего. Я разворачиваюсь. Иду в отделение неотложной помощи. Меня трясет. Сейчас я потеряю ребенка. И ради чего? Чтобы не опоздать на какую-то дурацкую встречу.

Возвращаюсь в больницу, откуда я только что вышла.

Ультразвук. Его сердце так громко стучит – на весь кабинет. Из моих глаз текут слезы, горло сжимается. Это жизнь издает свой радостный крик, жизнь торжествует.

Я лежу в постели. Поверженная. Совсем не храбрая. Спустившаяся с небес на землю. Слабая. Как любой человек.

Но ребенок выдержал. Уцелел. Первое падение и чудовищный испуг. Все могло быть очень серьезно. Все могло кончиться. Никогда больше ничему не позволю встать между ним и мной.

Жить без моего ребенка? Ни за что.

И где-то глубоко внутри меня раздается голос моей матери. «Сбавь обороты, позаботься о себе, ты больше не одна, думай о нем…» И я понимаю, что она снова права.

Глава 11

Лили

Я стану мамой в том же возрасте, что и она. В двадцать девять лет.

Я думаю о тебе, о маленьком существе внутри меня. Я часто чувствую себя одинокой, но теперь я больше не одна. Я смотрю на город и дождь за окном моей квартиры, обставленной с буржуазным комфортом. У меня нет никаких оснований находиться здесь. Я не принадлежу ни к этому привилегированному миру, ни к тому, в котором жила раньше. Сижу на двух стульях. И для меня так будет всегда.

А ты, дитя, будешь принадлежать к этому миру. Ты войдешь в него и будешь жить; в нем родишься, в нем и умрешь. Не задаваясь никакими вопросами.

Но я хочу, чтобы мои дети задавались вопросами. Хочу, чтобы они знали: ничто не дается просто так, ничто нельзя воспринимать как должное, ничто не появляется само по себе.

Я люблю и ненавижу представителей этих двух миров. Ненавижу себя за то, во что превратилась. За все, что мои дети будут считать обычным делом: рестораны по выходным, номера в отелях, каникулы на лыжных курортах, загородный дом бабушки и дедушки.

Я изгнанница. И всегда буду разрываться надвое. Потому что живу в двух мирах одновременно. Ничто и никогда не будет мне казаться нормальным. Ни на одной из сторон. Ненормально не говорить на чистом французском; ненормально исключать из жизни тех, кто не владеет языком в совершенстве. Ненормально, когда тебе отказывают в пенсии, а ты работал сорок два года подряд; ненормально, когда не знаешь, что выбрать – отпуск на лыжном курорте или в тропиках. Ненормально каждый день есть дешевую ветчину; ненормально задумываться, в какой ресторан пойти на обед.

Ненормально и несправедливо.

Глава 12

Лили

Закрыть глаза. Довериться. Тело само знает, природа знает. Помочь этому малышу появиться на свет без лишних страданий, открыть, отпустить, представить, как это будет, и провести его к выходу.

Крик. И больше я никогда не буду одна.

Первые несколько часов я словно в тумане; то вполне осознаю, что моя жизнь изменилась навсегда, то это перестает укладываться у меня в голове. От усталости я будто в трансе, мысли двоятся.

Первая встреча никогда не бывает такой, как мы себе представляли. Да и возможно ли это? К ней можно готовиться, но реальность будет очень далека от наших фантазий.

«Валентина,

наконец я увидела тебя. Ты смотрела на меня большими удивленными глазами. Я впервые взяла тебя на руки. Сначала я не решалась. Ты так спокойно лежала в своей кроватке, улыбалась ангелам, выглядела такой счастливой рядом с нами, твоими родителями. А потом мне предложили взять тебя, и мне вдруг очень этого захотелось. Первый ребенок, которого я держала на руках. Крошечный. Легкий, хрупкий и теплый. Такой милый малыш.

Чудо жизни, чудо природы. Я смотрю на твоего отца и на тебя: как нам удалось создать это?

Ты лягушонком распласталась на моей груди, лицом ко мне, и мы долгое время лежали так. Ты приняла меня, будто тут было так же удобно, как в моем животе, где ты провела все это время. Долгие минуты я не двигалась, почти не смея дышать, и только гладила большим пальцем твои розовые щечки. Ты такая красивая, ноготки уже довольно длинные, черты лица совершенны.

Во сне ты вздрагиваешь. Мне не надоедает смотреть на тебя.

Ты не спешила появляться на свет, двигалась в своем темпе. Ты вырастешь и все будешь делать по-своему. Валентина, ты ешь, спишь, и с тобой все становится простым. Все становится очевидным, и ты наполняешь мою жизнь новым смыслом. Не знаю, материнский ли это инстинкт, но это уже похоже на любовь».

Глава 13

Лили

Мама держит на руках мою дочь – свою внучку. Я смотрю на нее и восхищаюсь. Она знает, что делает.

Моя мама сильная. Намного сильнее меня. Во всем. Лучше приспособлена к жизни. Тверже. Она более цельная. Она отдает все. Никогда не жалеет себя.

Такой силе не научиться из книг. Эта сила – в любви, которую даришь другим. Она в том, что вы готовы сделать для других. Превозмогая себя, не слушая себя, делать то, что должно быть сделано. То, что мы должны сделать. Без стонов, без жалоб. Еще и потому, что никто другой не сделает это за нас. В книгах я нашла силу, чтобы уйти, а силу, чтобы остаться, находят вне книг.

Габриэль

Некоторым вещам не нужно учиться, чтобы понимать их верность, правильность. Тут не нужна школа. Не нужен мозг Эйнштейна. Ты просто чувствуешь это. Чувствуешь, что находишься там, где должен. Делаешь что должен. В нужном месте в нужное время.

Нет такой школы, где научат быть родителем. Ты просто делаешь что можешь. Все, что в твоих силах.

Лили

Я смотрю на руки – они похожи на руки моей мамы. Натруженные. Руки «молодой матери», как сказал мне врач. Слишком часто приходится менять подгузники, слишком часто приходится мыть руки.

Они хрупкие. Потрескавшиеся. Болят и с трудом удерживают предметы. Взять губку. Вымыть волосы. Искупать дочь.

Новая жизнь со своими проблемами. Линии на моих ладонях оборваны. Стерты. Срезаны по живому. Уничтожены. Разрушены.

Надеюсь, я смогу стать такой же хорошей матерью, какой ты была для меня.

Глава 14

Габриэль

Я не понимаю свою дочь. Едва став матерью, она соглашается на повышение? Ведь ей придется постоянно быть в разъездах. Ее расписание станет еще более сумасшедшим, чем раньше. Я думала, с появлением ребенка она изменится, успокоится, сбавит обороты. Как можно решиться на детей и оставить их воспитание кому-то другому? Ни ее самой, ни ее мужа никогда нет дома. Они все время работают. Приходят после восьми вечера. Если Валентину будут растить няни, проще было ее не заводить. Кому это принесет счастье? Ребенку? Родителям, которые все упускают?

Лили

Я стараюсь не звонить маме. Каждый раз мы спорим. Всегда об одном и том же. Я плохая мать. Недостаточно забочусь о дочери. Это не жизнь. Это ненормально. Она бы на моем месте…

Мы снова не понимаем друг друга.

Ради этого повышения я вкалывала годами. Может быть, действительно еще слишком рано, но я не могу отказаться. Генеральный директор, который с самого начала был моим наставником, повысил меня, как только я вышла из декретного отпуска. Потому что он доверяет мне, и я знаю, что справлюсь. Я выложусь на полную.

Мы с мамой разные. Для нее важнее всего всегда был ее ребенок. Но она лучше, чем кто бы то ни было, знает: я не она. Для меня самореализация стоит на первом месте, и ребенок никогда не займет его. Я безгранично люблю свою дочь, но это ничего не меняет.

Габриэль

Она больше не звонит мне, поэтому звоню ей я.

– Ты работаешь как сумасшедшая, изматываешь себя. Сбавь скорость, иначе с тобой что-нибудь случится.

Пауза.

– Это ненормально – иметь ребенка и не видеть его…

– Мама, матерью можно быть по-разному. Я хорошая мать, но никогда не буду пытаться стать идеальной. С тобой мне никогда не сравниться.

– Но ведь с ней все время няня…

– Мама… Я делаю все, что могу. Мне нужна твоя поддержка, а не упреки. Перестань звонить, если это только для того, чтобы я себя чувствовала виноватой. Увидев твое имя на экране телефона, я сразу понимаю, что сейчас меня будут отчитывать, и мне не хочется брать трубку. У меня нет сил спорить с тобой.

– Я уже говорила и скажу снова: я могу приехать и помочь.

– Ты даже не на пенсии, как ты себе это представляешь?

– В конце концов, мне полагается отпуск!

– Нет, спасибо, очень мило с твоей стороны, но я не хочу возиться еще и с тобой.

– Лили…

– Мама, не продолжай. Всем от меня что-то нужно, если и ты тоже начнешь, я просто не выдержу…

– Но ты уже не выдерживаешь! Ты на грани…

Лили бросила трубку.

Лили

Я не могла больше ее слушать. Следующие несколько дней я не беру трубку, когда она звонит. Телефон вибрирует, вибрирует. Я не отвечаю.

Теперь я понимаю. Вот почему родители так хотят, чтобы мы заводили детей, – так они снова могут войти в нашу взрослую жизнь. В качестве бабушек и дедушек. И снова чувствовать себя полезными.

Глава 15

Лили

Я на самом верху. На последнем этаже общественной и профессиональной пирамиды. «Директора». Выше уже не подняться. Только если полностью сменить работу. Оказывается, чем выше поднимаешься, тем сильнее ветер. Тем более ты одинок. Нужно научиться лавировать. И стискивать зубы. Но, думаю, именно этого я и хотела.

Габриэль

Вот уже четыре года как Лили стала матерью, но в ее жизни ничего не изменилось. Она слишком много работает, мало ест, не спит, не видит ни мужа, ни дочь. А ведь что может быть милее, чем ребенок в этом возрасте. Но они ничего этого не видят! Потому что он тоже слишком много работает.

Лили

Теперь мне приходится соглашаться с тем, против чего я, стоя на ступеньку ниже, боролась бы и восставала. Повысив, они меня обезвредили. Я никогда не была покорной, а теперь стала смирной. Такой же тихой овцой, как и все остальные. Словно под анестезией. Как я до этого докатилась?

Я самозванка. Только и делаю, что всех разочаровываю. Свою мать, мужа, начальника, дочь. И в первую очередь саму себя.

Я зритель на спектакле собственной жизни, что может только сидеть и молчать. Впереди стена, и я мчусь к ней, набирая скорость.

Все закончится поражением и одиночеством.

Но в жизни мы и так одиноки. Никто не подставит плечо, не подстелет соломки перед падением.

Габриэль

Да, я сержусь на свою дочь. За то, что она постоянно гонится неизвестно за чем. К чему всегда хотеть больше и больше, если у тебя все есть? Мать еще жива, муж еще не ушел, есть дочь, которой ты нужна, чтобы расти и взрослеть. Почему нужно все бежать и бежать вверх по социальной лестнице? Разве в этом заключается успех?

Моя дочь не выглядит счастливой. Она приходит домой Бог знает когда, всю жизнь, все выходные проводит на работе, у нее нет друзей, она почти не видит свою семью: ничего прочного так не построишь.

Как она может спорить со мной и утверждать, что работа приносит ей счастье? Она вот-вот сломается, и мне от этого плохо.

Я дала ей то, что сама хотела бы получить в свое время, и, уверена, даже с избытком. В каком-то смысле все мы повторяем ошибки наших родителей.

Печали детей приносят тебе боль, ведь ты бессилен им помочь.

Глава 16

Лили

Утром получаю звонок с неизвестного номера. У меня плохое предчувствие. Обычно я никогда не отвечаю, но… звонок из Франции. Я беру трубку, и моя жизнь взрывается как граната. У моей матери только что случился инсульт.

Часть пятая

Глава 1

Лили

Инсульт. Он начался в сердце и захватил мозг. Мне говорят, она в реанимации и ей повезло, что ее так быстро привезли, ведь дорога каждая минута – на все есть только четыре часа, а потом последствия становятся необратимыми. Мне говорят, что сделают все возможное… Но я ничего не слышу. Я ничего не могу сделать. Разве только как можно скорее поехать во Францию. Да, это все, что я могу.

Я недостойная дочь. Я нужна ей, а меня нет рядом! У нее никого нет, у нее есть только я, и ей приходится справляться самой.

Когда я думаю о своей матери, мне хочется плакать. Не потому, что это грустно, а потому, что ее жизнь – настоящий провал. Провал в любви. У нее могла быть нормальная семья, как у всех, но нет – у нее появилась я.

На самом деле для всех было бы лучше, если бы она никогда не стала моей матерью. Ей было бы лучше с другой дочерью, с дочерью, которая была бы ее контактом на экстренный случай. Которая оказалась бы рядом, когда она в этом нуждалась.

Оставаться одной в такие моменты – несправедливо. Тяжело. Рядом нет никого, с кем можно было бы это разделить. Ни брата, ни сестры, ни отца.

Моя мать все поставила на любовь. Всегда отдавала, прежде чем получить. Оставила ребенка, не зная, что из него получится. Но я разочаровала ее, сильно разочаровала. И бросила ее.

Мама, я люблю тебя. Мы нечасто говорили это друг другу, но это не значит, что мы этого не чувствовали. Держись, я еду к тебе. Это не может закончиться вот так.

Глава 2

Лили

Не найдя маму в реанимации, я начинаю паниковать. Мне же сказали, что она там. Я возвращаюсь назад, хожу кругами по больнице, где пахнет страхом и смертью. И все эти звуки, эти пищащие аппараты. Все эти люди, которым машины помогают цепляться за жизнь.

Я едва не сшибаю с ног медсестру, задаю ей вопросы, но не понимаю, что она мне говорит.

УЗИ сердца? А я-то думала, что УЗИ – это только для детей, которые еще находятся у матери в животе. Думала, что это только для хороших вестей.

В конце концов я узнаю, что маму перевели в нейрососудистое отделение.

Я вхожу в палату и не сразу вижу ее, такую крошечную, утонувшую в больничной рубашке, затерявшуюся в постели.

В первую очередь в глаза бросаются цветы – повсюду букеты, открытки, знаки внимания. Сколько же людей пришли сюда до меня, подумали о моей маме, навестили ее?

Внезапно я понимаю и сержусь на себя, что не знала этого раньше: мою маму любят. Люблю ее не только я. Ее доброта, сочувствие, отзывчивость – все это важно, и она важна для других людей. Она часть их семьи. Пусть и небольшая.

Подхожу ближе и читаю трогательные записки в букетах:

«Для нашего солнечного лучика, нашей жемчужинки, всегда такой доброй, человечной, заботливой. Мы встречаемся на бегу, и не всегда есть время поговорить, но у вас всегда находится для нас доброе слово и улыбка. Вы деликатны. Умеете слушать. Всегда готовы помочь. Крепко обнимаем вас! Выздоравливайте скорее».

«Той, кто всегда говорит “да” и делает все возможное, чтобы помочь. От чистого сердца. Вы очень важный человек в моей жизни, будто вторая мама. Вы всегда рядом, когда нужно поговорить».

Моя мама – сама доброта. И она не была одинока, ее любили и окружали заботой, когда меня не было рядом.

Глава 3

Лили

Она просыпается, и я вижу в ее глазах страх. Передо мной не моя мать. Возможно, ее двойник, какая-то незнакомка. В маске и с выпученными глазами. Я понимаю, что она думает об осложнениях. Разумеется, и я о них думаю.

– Лили, ты только посмотри на мое лицо! Я и так не была красоткой, а уж теперь…

– Не говори так, мама! – я останавливаю ее, чтобы не слышать, как она говорит, у нее словно каша во рту.

После паузы она продолжает:

– А еще больше я ничего не вижу, особенно левым глазом. Не знаю, восстановится ли… Я будто в тумане, все вокруг размыто. И мне кажется, что становится хуже. Я хотела увидеть тебя, прежде чем… Валентины здесь нет, зато ты здесь, и это уже хорошо.

В ее голосе напряжение, паника, и я цепенею. Не знаю, как ее успокоить, что сказать. Это не наши обычные роли. Обычно все знает она, мать – она. Обычно все не всерьез. Обычно все не так плохо.

Я слышу собственный дрожащий голос:

– Все восстановится… Тебе сделают операцию в ближайшее время, о тебе позаботятся. Должно быть решение, всегда есть решение.

Но даже я в это не верю. Мама отворачивается, она тоже мне не верит. А потом детским голосом, от которого сжимается сердце, спрашивает:

– А как твои дела на работе, дорогая?

Хочется плакать.

И я плачу.

– Как хорошо, что ты приехала меня навестить, нашла время, – продолжает она. – Когда ты уезжаешь?

Глава 4

Лили

Я выхожу из палаты якобы за кофе. В поисковой строке набираю: «нарушение зрения при инсульте». Затем «средняя продолжительность жизни после инсульта». От увиденных цифр меня чуть не выворачивает наизнанку. Я выключаю телефон.

Став матерью, я уже поняла, что в жизни не удастся контролировать все, но сейчас чувствую абсолютное бессилие. Мой мозг тут не поможет. Как и моя сила воли. Я полностью беспомощна. Можно только жить с этим, надеяться и молиться.

Я не стану привозить сюда свою семью – во всяком случае, не сейчас. Она бы не хотела, чтобы ее видели такой. Но и к работе я не вернусь. Не на этой неделе. Возможно, и не в этом месяце. Я останусь здесь на столько, на сколько потребуется.

Я всегда искала свое место, а теперь решение очевидно. Все так просто.

Мое место, мое единственное место – рядом с мамой.

Глава 5

Габриэль

Своему врачу я сказала: «Это первый и последний раз, когда вы что-то говорите моей дочери о моем здоровье!» Я не хотела, чтобы ей звонили, беспокоили по пустякам, отрывали от работы. Я бы выписалась через несколько недель, и она бы ничего не узнала. Мне решать, как распоряжаться собственным телом, мне решать, стоит ли в следующий раз…

Я теряю зрение. Не различаю очертания и формы. Все, что мне осталось, – это кляксы. Игра теней, размытые изображения. Скоро наступит темнота. Полное затмение в моей жизни. И я навсегда останусь в темноте. Но есть вещи, которые я хочу увидеть до того, как это произойдет. Синее море, зеленые глаза моей дочери, пшенично-желтые волосы Валентины и ее красные от малины губы.

Конец жизни я встречу не стоя на ногах, а поверженной. Настроение на нуле. Я хочу умереть, я устала от жизни.

Во всяком случае, я довольно утомилась от этого мира, который отдаляется от меня и всегда делает не то, что должен. Я устала от того, что мой голос, мои мысли и слова не имеют значения. Я разочарована: достижения, которых я с таким трудом добилась в начале жизни, сметены, как крошки со стола, и все возвращается к отправной точке и даже регрессирует – сейчас, когда моя жизнь подходит к концу. Столько сил потрачено, столько бессмысленных жертв принесено. Все напрасно. Все впустую.

Жизнь, которая в итоге не имеет никакого значения.

«Однажды я отправлюсь в путешествие», – говорю я ей. «И давно ты это запланировала?» – спрашивает она. «Это всегда было в моих планах». – «Куда?» – «Далеко». «Надолго?» – продолжает она, обеспокоенная моими странными планами, которые вдруг становятся гигантскими, безответственными.

Каких-то вещей моя дочь иногда не понимает, хоть и очень умна. Если она не хочет чего-либо слышать или видеть, она это просто игнорирует. Просто не рассматривает. Ее простосердечие не позволяет ей читать между строк.

Навсегда, и это действительно очень долго, – могла бы я добавить, но не делаю этого.

Глава 6

Лили

Мама много спит. Я спрашиваю, нормально ли это, и мне отвечают, что да, что «это хороший знак, мозгу нужна энергия, которая позволит восстановиться телу». Мне сказали, она останется в нейрососудистом отделении дней на десять.

Я смотрю на ее тень. Узнаю ее. Она такая же, как и в мамины тридцать пять лет. Вот только ей уже не тридцать пять. Тень не стареет, не меняется. Она все так же молода, как и прежде.

Я закрываю глаза. Хочу снова увидеть ее такой, как тогда, когда мне было шесть лет. «Мою маму зовут Габриэль. Она высокая, у нее красивые зеленые глаза, нежная кожа, и она так хорошо пахнет! И еще моя мама самая красивая!»

Пусть она никогда в это и не верила. И уж тем более не верит теперь.

Время идет, ей становится лучше, но она все так же много спит. А когда просыпается, то все еще остается в оцепенении. Я смотрю на нее, но она меня не видит. Она больше не видит меня.

И чем больше я смотрю на нее, тем больше ее люблю.

Столько времени прошло, но это не меняется.

Она просыпается и садится в постели. Просит зеркало. Я не знаю зачем – увидеть себя или понять, что видит на самом деле. Наверное, и то и другое. Я протягиваю ей зеркало, и она, взглянув на себя, говорит мне его выбросить. Навсегда.

Габриэль

Я ожидала, что с возрастом перестану узнавать себя, что мне не будет нравиться мое отражение в зеркале, я буду больше походить на собственную мать. Прикасаясь к своему лицу, я все еще узнаю его, но когда Лили протягивает мне зеркало – нет, это не я. Это кто-то другой, какая-то незнакомка, я не хочу ею быть. К счастью или несчастью, мне даже не приходится снимать очки, чтобы спрятать голову в песок: я и так ничего не вижу. Все размыто.

Лучше я снова засну. Может быть, это всего лишь дурной сон, а когда я проснусь, то снова стану прежней.

Лили

– Мама, тебе что-нибудь нужно?

– Я хочу газированной воды.

– Я принесу.

Возвращаясь от вендингового автомата, я спрашиваю на сестринском посту, нет ли у них бумаги. Когда я возвращаюсь, мама снова дремлет. Я смотрю на нее, такую спокойную. Беру карандаш, рука сама знает, что делать, движется уверенно. Ничего не забыла. Я не могу оторвать взгляда от мамы. Зарисовываю каждую ее черту, один рисунок, второй. Потому что я считаю ее красивой. Потому что я хотела бы, чтобы она видела себя такой, какой вижу ее я. Потому что мне все еще нужна мама, сильная мама, мама, которая не сдается.

Моя мама всегда меня поражала. Она делала столько всего, чего никогда не делала я, чего я не умею. У меня нет ее энергии, ее смелости.

Она просыпается.

– Ты снова начала рисовать? – спрашивает она меня. – Это хорошо, дочка, ты всегда была талантлива. Но, не стану врать, я не вижу ничего, кроме каких-то пятен, серых и черных. Я чувствую себя как лошадь в шорах и задыхаюсь. Что ты нарисовала?

– Тебя, мама.

– Да?

Помолчав, она спросила:

– Ты больше не используешь цвет в своих рисунках?

– Подожди-ка, а ты права, мама. Я добавлю красок.

Добавлю красок в твою жизнь. Как раньше.

Глава 7

Лили

На следующий день я приношу с собой большие листы бумаги, акварель и масляную пастель. Когда мама спит, я ее рисую. Теперь я просто маленькая девочка, которая рисует маму. И хочет ее спасти.

– Что ты делаешь?

– Не двигайся. Я рисую крупным планом твое красивое лицо.

– Это чудесно, особенно все эти контрасты, но это не я.

– Конечно, ты! Сама увидишь. Мы спросим эксперта! Валентина! Иди поздоровайся с бабушкой.

Глава 8

Лили

Однажды утром доктор сообщает нам, что мама наконец-то может покинуть больницу. Он настроен оптимистично. Перед отъездом я снимаю со стен палаты свои рисунки. Входит медсестра и с разочарованным видом говорит: «Может быть, оставите нам один или два?» Впервые кому-то, кроме мамы, понравились написанные мной портреты. Я оставляю ей несколько рисунков, и мы уходим.

Внизу ждет такси. Я никогда не ездила с мамой на такси. Да и на самолете с ней не летала. Впервые мы вместе сели в такси, чтобы уехать из больницы. Вот мы и не подметили этот факт, даже не подумали о нем. Я просто держу ее за руку. Этого я раньше тоже не делала.

Я останусь на несколько недель, пока она не оправится, пока ее здоровье не улучшится. А потом вернусь в Лондон, к семье.

И я обосновываюсь в ее квартире. Никогда бы не подумала, что сделаю это. Не поверила бы, что способна на такое. Прошло столько времени, мы стали очень разными. Но это нужно было сделать. Единственный правильный вариант. Возможно, жест любви.

Очень странно снова жить здесь. Я больше не дома, я у нее. Странно снова окунуться в совместный быт: я больше не юная девушка, какой была когда-то, и она уже не молодая мать. Мы – две женщины, которым приходится заново приноравливаться друг к другу. Некоторые ее привычки теперь занимают все больше места в ее жизни; раньше они меня раздражали бы, а теперь кажутся ерундой. Время, которое мы проведем вместе, ограниченно. Так что надо любить друг друга. И забыть прежние обиды.

Глава 9

Лили

Утром она ничего не хотела есть. Отказалась и от кофе, и от тоста с маслом. Сидит в кресле, глядя в окно, и это продолжается часами.

Сколько еще времени пройдет, прежде чем начнутся изменения к лучшему? Перед тем как все станет совсем плохо?

То, что время делает с нашими любимыми людьми, причиняет боль.

Габриэль

Тело иногда подводит нас. И нужно жить вопреки этому. Жить с этим.

За столом мы молча сидим, каждая напротив своей большой тарелки. Дни проходят, и я волнуюсь. Она остается со мной, в поставленном на паузу мире, без будущего, а ее будущее, ее жизнь – там. С ее семьей.

Я – ее обуза. Кандалы, что приковывают ее к никчемной жизни. К куцему прошлому. Где все сложно. Где все пришло в негодность.

Лили

Я роюсь на полках, достаю старый альбом. Я вижу в нем фотографии прежних дней, и меня охватывает странное чувство. На всех них чего-то не хватает.

Моей дочери.

Как я могла быть такой? Так наслаждаться полнотой жизни, когда ее еще не было на свете?

Пока у меня не появился ребенок, я ничего не боялась. Жизнь начиналась и заканчивалась мной. Я ощущала некую непобедимость. И ничего не знала – ни любви, ни уязвимости и страха.

Габриэль

Я разглядываю свою дочь. Я не вижу ее так четко, как раньше, но она всегда прекрасна.

– На всех фотографиях у тебя надутый вид, – говорю я, пытаясь рассмешить ее.

– Вовсе нет, посмотри внимательно! Я везде рисую или читаю. Я просто сосредоточенна. Так что я не согласна с твоими домыслами, что я была бунтаркой и трудным подростком.

– Это не домыслы, Лили. Ты была очень строгой. Очень строгой со мной.

– А ты, мама? Есть вещи, которых я никогда не понимала, и они казались мне несправедливыми.

– Например?

Лили вздыхает.

– Не разрешала мне делать эпиляцию, пока я училась в колледже. Может, объяснишь, в чем тут была проблема? В чем заключалась угроза твоему авторитету?

– Неужели я не разрешала?

– Да, и мне было стыдно за это! Еще и за это. Я была подростком и опережала всех в развитии. Поэтому я всегда была не такая, как другие, и надо мной всегда смеялись, показывали на меня пальцем. За мое тело, за отца… И за другие вещи тоже.

Она молчит, и я продолжаю:

– Чего ты хотела для меня, мама? Какие у тебя были планы, мечты?

– Ничего особенного. Чтобы ты была счастлива, чтобы у тебя были дети, а проблем с деньгами не было, чтобы хватало на отпуск. В общем, чтобы у тебя была нормальная жизнь. Нормальная семья.

– Моя жизнь какая угодно, только не нормальная, мама.

Молчит.

– Ты разочарована?

– Нет. Все, что я только могла представить для тебя, было основано на моей жизни. Но мы разные. Ты – этакая козочка господина Сегена[39], которая всегда выберет свободу, хоть и с риском быть съеденной.

– И ты за меня боялась?

– Мать всегда беспокоится о своих детях. Где бы она ни была, что бы ни делала, она всегда начеку. И днем, и ночью. Старается поддерживать связь, быть частью их жизни. Иногда детям хочется, чтобы ее было не так много. И нужно как-то цепляться, чтобы не потерять свое место, чтобы оставаться рядом с ними. Роль матери не кончается никогда. Она психолог, учитель, повар, адвокат и груша для битья – все сразу. Это профессия на всю жизнь.

– Ты впервые сказала «профессия», а не «работа».

На это она промолчала.

– Родители никогда не перестают волноваться. Ты всегда с ним, со своим ребенком, но следовать за ним повсюду не можешь. Не можешь его защитить. Ты просто всегда мысленно с ним.

– Значит, ты все еще беспокоишься обо мне…

– Да, но я знаю, что ты найдешь собственный путь.

Вздыхает.

– Знаешь, мама, я тоже за тебя волнуюсь. И я вижу, как тебе плохо.

– Мне никогда не нравилось сидеть взаперти. Ничего не делать. Но я не знаю, когда у меня появятся силы, чтобы вернуться на работу. Я скучаю по своим старичкам, но не уверена, что старая калека будет им полезна.

Чуть помолчав, она продолжает:

– А еще больше меня расстраивает, что я не могу заботиться о тебе, Лили. Что это тебе прихо…

– Знаю, мама. А не съездить ли нам на море на несколько дней?

Глава 10

Лили

Впервые она сидела на переднем пассажирском кресле, когда я за рулем. Я никогда не разрешала ей садиться рядом со мной: не хотела, чтобы она критиковала мою манеру водить. Это смешно, теперь я понимаю.

Мы долго едем молча, погрузившись в свои размышления. Бок о бок – мы будто подключены друг к другу. Как будто все это время мы думаем об одном и том же. Как будто испытываем одни и те же эмоции, пока километры дороги остаются позади. Исподволь эта тишина заставляет нас заговорить о том, что у нас на сердце, начать задавать вопросы. Те, что обычно не задают. И уж точно не дочь – своей матери.

– Ты никогда не скучала по мужской любви?

– Никогда.

Я пристально смотрю на свою мать.

– Но это правда. Думаю, одни созданы для этого, а другие – нет. И потом, за мной было кому присмотреть…

Выдерживает паузу.

– У меня была моя дочь.

По радио звучит песня, которую я знаю наизусть, и все же горло сжимается. «Puisque tu pars»[40] Жан-Жака Гольдмана. В машине тихо, я вслушиваюсь в слова, и на моих глазах выступают слезы. Нелепо, я знаю, но мне кажется, будто эта песня об уходе моего отца. Которого я никогда не видела. О котором ничего не знаю.

Конечно, у меня к матери есть тысячи вопросов. Ну, не тысячи, конечно. Но один – точно. Тот, который я не решалась задавать, потому что не хотела ранить ее чувства. «Почему папа ушел?»

На самом деле я уверена, что в детстве спрашивала ее и она честно отвечала, но ее ответ меня не удовлетворял, этому ответу мне было трудно поверить, и уж если он мучил меня, как же, должно быть, он не давал покоя моей матери.

И однажды я перестала спрашивать, потому что ответ никогда меня не устраивал.

«Я не знаю».

Как она могла довольствоваться этим? Не подумав о себе, обо мне? Почему не догнала его? Почему не звонила, не требовала объяснить причину, за которую потом можно было бы держаться? Причину, заключавшуюся не в ней, не во мне, что позволила бы жить без чувства вины. Ведь ни она, ни я ни в чем не были виноваты.

Я никогда не нуждалась в отце, никогда не мучилась вопросом о том, кто я такая, но недосказанность сохраняется, и я кружу вокруг нее, а ведь одного ответа было бы достаточно, чтобы положить этому конец.

– Почему папа ушел? – вдруг спрашиваю я. – Почему он бросил нас?

Мама продолжает смотреть прямо перед собой и негромко говорит:

– Не нас, а меня, тебя он не бросал.

– Я не понимаю.

– Твой отец ушел от меня, и я не хотела, чтобы он возвращался вынужденно.

– Вынужденно?

– Дай мне закончить, Лили. Ты прекрасно знаешь, я говорю не о тебе. Я не хотела, чтобы он чувствовал себя обязанным. Тогда он уже решил, что без меня будет счастливее, поэтому я не сказала ему о своей беременности.

У меня нет слов.

– Но мама… Я всю жизнь думала, что меня бросили. Что просто быть собой недостаточно, чтобы меня любили. Я выросла в страхе все потерять, ослабив хватку. Я выросла в страхе оказаться несостоятельной, даже отдав все. С мыслью о том, что тебя могут бросить в любой момент. Без всякой причины. И я все потеряю. Почему ты не сказала мне правду? Я бы поняла. Это был твой выбор.

– Выбор любви, Лили. Знаешь, я долго колебалась. И когда я увидела его, замкнувшегося, жесткого, несгибаемого и бескомпромиссного, я ушла. Не стала его удерживать. Я очень хотела ребенка. И у меня была ты. Уже тогда – славная и живая. Я никогда об этом не жалела. Это было лучшее решение в моей жизни. И, пожалуй, самое смелое.

Повисло молчание.

– Я всегда думала, будто он ушел, потому что меня было недостаточно…

– Напротив, Лили, если я и отпустила его, то как раз потому, что мне достаточно было тебя.

Пауза.

– Но почему ты говоришь об этом только сейчас?

– Теперь я знаю, что не вечна.

Глава 11

Габриэль

Мы приезжаем в Бретань под дождем. Каменный дом с крошечным садиком, застекленной террасой и видом на бушующее море. Лили достает из багажника вещи и уступает мне комнату с видом на море.

Утром она уже мне выговаривает.

– Зачем ты убрала зеркало из ванной? – спрашивает она, чистя зубы.

– Предпочитаю не видеть свое лицо по утрам. Оно все перекошено, разобрано – ни дать ни взять картина Пикассо!

– Сделай одолжение, повесь обратно, мама! Не буду же я краситься на ощупь?

– Да уж, «мама»…

– И пойдем со мной, хочу тебе кое-что показать.

Она ведет меня на террасу, выдвигает табурет и просит меня позировать ей. Я никогда не делала этого раньше. Никогда – специально. Я замираю.

– Ну, дышать и немного двигаться ты можешь.

Лили

Я всегда рисовала маму. Все время. Ловила ее в какой-нибудь позе, в каком-нибудь образе, мысленно фотографировала и бежала к себе в комнату рисовать. Двух-трех минут было достаточно. На деталях я не задерживалась – тренировалась замечать только главное. У меня была куча ее портретов, я прятала их под нижним ящиком стола.

Моя манера не изменилась, сегодня я рисую ее так же, как и в шесть лет. Я без всяких сомнений распознала бы свои детские рисунки среди других.

Со временем, конечно, я узнала, что такое свет и композиция. Техника совершенствовалась, но набор из нескольких линий, штрихов и изгибов, которых было достаточно, чтобы изобразить ее, остался прежним. Особенно ее глаза, рот, нос, руки и шею.

Я рисовала очень быстро, чтобы не забыть то, что увидела. С той же скоростью я рисую по сей день. Не знаю, каково это – часами сидеть перед чистым листом бумаги, не зная, что нарисовать, с чего начать. Оказавшись перед холстом, я не думаю. Все происходит, будто я в каком-то трансе. Все решает рука.

Когда я была маленькой, помню, пыталась максимально точно воспроизвести то, что находилось передо мной. Однажды мне приснилась художница Джорджия О’Кифф, она подошла к моему мольберту и сказала: «Когда рисуете, нужно писать не то, что видите, а суть, которая трогает вас. Отбросьте внешние детали, сосредоточьтесь на том, что должны увидеть другие. У вас есть эта сила. Власть сделать так, чтобы изображенное вами воспринимали именно так, как вы задумали».

Сегодня я хочу показать миру свою маму такой, какой я ее вижу.

Габриэль

Моя дочь смотрит на меня. У нее всегда был пристальный взгляд. От него даже взрослым становилось не по себе. Мой табурет – тоже отличный наблюдательный пункт, даже если я вижу не так хорошо, как раньше.

– Помнишь первую красивую коробку цветных карандашей, которую я тебе подарила? Купила ее то ли в аптеке, то ли в хозяйственном.

– Прекрасно помню, мы были на каникулах на юге Франции. Мне было лет пять или шесть, я уже умела читать и отказалась заходить с тобой, потому что над дверью было написано Droguerie[41]. Мне не нравились люди, которые употребляли наркотики, ведь это запрещено законом и вообще – плохо. И я не понимала, ты-то что там делаешь? Покупаешь наркотики?

– У тебя всегда было буйное воображение.

– Ты вышла и протянула мне карандаши, и это был самый счастливый день в моей жизни. До сих пор помню, как красиво они лежали в той жестяной коробке, и я представляла, что именно смогу нарисовать.

– Ты стала рисовать все время. Однажды мы обедали в ресторане, кажется, в пиццерии, и ты нарисовала что-то на бумажной скатерти. Официанты похвалили тебя, рисунок им понравился, и ты подписала его, сказав: «Однажды это будет стоить кучу денег!» И они оставили его себе.

– У меня всегда была мания величия. Как можно быть такой самоуверенной?

– Может, это потому, что ты никогда не чувствовала нехватки любви…

Глава 12

Лили

Отлично помню свой первый жизненный урок. Я тогда была в детском саду. Мы рисовали, и я решила смешать два своих любимых цвета – желтый и фиолетовый. Я очень старалась и втайне надеялась, что получится самый красивый в мире цвет. Но получился коричневый. Самый уродливый коричневый на свете.

В тот день я поняла, что две вещи, которые можно любить по отдельности, не обязательно сочетаются друг с другом. Как и мои родители.

Габриэль

Каждый день после обеда она проводит время на террасе, и я часто сижу рядом на табуретке. Ей всегда есть что мне рассказать.

– Мама, ты знаешь историю о Клоде Моне и его катаракте?

– Лили, но у меня-то не катаракта!

– Дай мне закончить! После того как Моне заболел, он перестал видеть синий цвет. Он стал использовать больше красного и желтого, делать на них особый акцент. Затем ему сделали операцию, она прошла неудачно, и он стал единственным человеком, чей глаз мог воспринимать ультрафиолет[42]. После операции Клод Моне сказал: «Я вижу все синим. Но не вижу красного, не вижу желтого. Это ужасно. Я не вижу их, как раньше, но при этом я прекрасно помню цвета». И он продолжал рисовать мир таким, каким его видел. Но его это смущало, он чувствовал, что больше не может передать цвета, как прежде. Один журналист спросил его: «Откуда вы знаете, что пишете синим?» «По надписям на тюбиках с краской», – ответил художник.

– Я не знала.

– Так же и с Ван Гогом, с тем, который отрезал себе ухо. От эпилепсии его лечили наперстянкой, а побочным эффектом стало то, что он стал видеть все в желтых тонах.

Она показывает мне картины. «Голубые кувшинки» и «Подсолнухи».

– Да, да.

– Какая тебе больше нравится?

– О, ты знаешь, я и искусство…

Лили

Да, мама, я знаю. Помнишь, однажды у нас был разговор? Я тогда училась в лицее, колебалась, не зная, какое будущее выбрать. Этот разговор наверняка показался тебе пустяковым. И ты наверняка давно о нем забыла.

– Мама, что ты думаешь об искусстве?

– Ничего, а что?

– Кисти, краски – какие у тебя ассоциации?

– Стройка, маляры?..

– Хм-м, нет, я имела в виду картины, музеи. А что ты думаешь о художниках?

– Это не профессия. Если только ты не хочешь голодать… Почему ты спрашиваешь?

– Просто так.

Я получила ответ на вопрос, который так и не решилась задать. Рисовать – это был не вариант.

Когда тебе повезло, и твой мозг работает как надо, и в школе все хорошо, и ты видишь, как мать всю жизнь трудится, получая крошечную зарплату, ты не можешь выбрать будущее, в котором станешь «голодать».

Если, конечно, хочешь быть достойным своих родителей.

Глава 13

Габриэль

Мне бы хотелось, чтобы время остановилось. Здесь и сейчас. Навсегда – пока я в этом доме, с моей дочерью. Но нам пора уезжать. Так нужно. Я знала, что так будет, понимала. И смирилась. Хотя необходимость скоро проститься, расстаться по-прежнему причиняет боль. Но ей пора возвращаться к своей жизни. Она и так уже дала мне достаточно, отняла время у своей дочери, у мужа и работы.

Мы здесь уже столько дней… С тех пор как она стала жить одна, мы никогда не проводили вместе столько времени.

Когда вашей дочери за тридцать, у нее есть муж, собственная семья, ее редко можно заполучить себе на какое-то время. Разве есть оправдание тому, чтобы отрывать детей от их повседневной жизни? Вот вы их больше и не видите. Моя болезнь очень сблизила нас. И мне иногда грустно оттого, что я выздоравливаю, ведь теперь я опять буду видеть ее редко.

Я уверена, все мы способны, пребывая в горе, запустить что-то в себе. Мы издаем что-то вроде крика о помощи. Тело знает. Оно способно на все, чтобы спасти нас. На худшее, но и на лучшее тоже.

Лили

Мы возвращаемся, чувствуя нечто вроде легкого похмелья. Как на следующий день после вечеринки. Грустное 1 января. Но ей лучше. Зрение возвращается, и ее лицо уже кажется менее перекошенным.

Сидя рядом, глядя в одном направлении, мы слушаем радио. Мысли где-то блуждают, и вдруг она говорит:

– Лили, прости меня.

Я с удивлением смотрю на нее.

– За что?

– За то, что я не была той матерью, которая тебе нужна. Конечно, ты бы предпочла кого-то другого. Более образованного.

– О чем ты говоришь?!

– Я очень рано стала для тебя бесполезна. Тебе всему пришлось учиться самой.

– Мам, ты шутишь? Мы часами играли в «Лошадок» и «Тысячу миль»… Так я научилась считать! С тобой, а не в школе. А книги из библиотеки! Ты водила меня туда каждую неделю, там я научилась читать. Не в школе. Это ты, мама, научила меня всему.

– Мило с твоей стороны, хоть это и неправда.

Габриэль

Что же все это помогло мне узнать? Я поняла, что какое-то значение в жизни своей дочери все-таки имею. Пусть небольшое. Раньше я в этом сомневалась.

Лили

Мама прочищает горло, по-прежнему глядя вдаль.

– Помнишь, Лили, когда ты была маленькой, ты спросила меня, добилась ли я в жизни успеха? И я не знала, что ответить… А теперь знаю.

Выдержав паузу, она добавляет:

– Мой успех – это ты, дочка.

Я смотрю на дорогу. И не произношу ни слова.

Мама, тебя легко любить. Ты всегда права, всегда все знаешь лучше меня, всегда самая щедрая. Ты указываешь путь. Так легко избавиться от стыда, прервать молчание, так легко вернуться – если это ради тебя. Все, что ты сделала для меня, просто ошеломляет. Не волнуйся, мам, ты все сделала правильно. Это я прошу у тебя прощения – за все, что могла сказать или заставить тебя почувствовать. Мама, мне с тобой повезло.

Никто не добивается успеха в одиночку. Никогда.

Успеха добиваются вместе с кем-то, вопреки чему-то. Иногда вопреки всему. Мы добиваемся успеха, потому что близкие протягивают нам руку, указывают путь, по которому сами хотели бы пойти, но не пошли. Мы добиваемся успеха, потому что когда-то до нас они потерпели неудачу, чтобы позволить нам преуспеть.

Но прежде всего мы добиваемся успеха, когда понимаем, что успех – это вовсе не то, что нам казалось. Что искать его нужно не где-то далеко, а рядом с теми, кто нам дорог.

Мама, прости, но я твоя должница.

– Выходи на пенсию.

– А если мне опять скажут, что рано?

– Все равно выходи… Должен же быть хоть какой-то толк от успешной дочери, которая больше не боится открывать почтовый ящик.

Глава 14

Лили

Вот мы стоим внизу у ее дома, и меня накрывает волной воспоминаний.

Я жила в этом доме и не думала, что однажды проведенные здесь годы окажутся лучшим временем моей жизни. Я была свободна, но все равно мечтала о чем-то другом, о чем-то еще. В своих самых смелых мечтах я даже грезила о наследстве. У нас не было ничего своего, даже квартиры. Съемное жилье тоже неплохо, но совсем не то. Я не знала, что наследство у меня уже есть. Я получила его, не подозревая об этом. Моим богатством была любовь моей матери. Всю жизнь я была миллиардером.

Сегодня я далеко от этой жизни, от этого района и этих людей… И тем не менее я все еще здесь. Я все та же маленькая десятилетняя Лили. Со всей своей дерзостью и стремлением к свободе.

Я выросла, вместе со мной и моей историей выросли другие призраки. А маленькая Лили так и таскает за собой комплекс неполноценности, синдром самозванца, постоянный страх, что с нее сорвут маску. Один и тот же кошмар повторяется снова и снова. Кто-то звонит в дверь, чтобы все у меня отобрать. Меня преследует липкий страх, что все вдруг исчезнет, что все неправда. «Это была ошибка, ты ею воспользовалась, но все это не твое. Теперь все кончено. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой». И я просыпаюсь с колотящимся сердцем, вся в поту, уверенная, что кто-то звонит в дверь. Дверной звонок меня и разбудил. Подхожу к двери – ничего и никого. Наверное, они ушли. Но они вернутся, как почти каждую ночь. Чтобы забрать то, что им причитается, а заодно и мое спокойствие.

Габриэль

Вот мы и приехали, и я вижу, как затуманиваются ее глаза. У меня тоже сжимается горло. Я первая отстегиваю ремень безопасности и нарушаю тишину.

– Было так приятно побыть вдвоем. Хотелось бы подольше. В том доме мы с тобой были как в раю.

– Я приеду в следующие выходные. Тебе будет удобно?

– Не стоит. Теперь я сама могу о себе позаботиться.

– Знаю, но я так хочу.

Лили улыбается. Затем поворачивается ко мне и добавляет:

– Кстати, вот ключи.

– Ключи от чего?

– От дома в Бретани.

Она растеряна.

– Я не понимаю…

– Я хотела сделать тебе сюрприз, но потом… произошла вся эта история. Я хотела подарить тебе его к твоему выходу на пенсию. Чтобы ты ездила туда отдыхать или просто жила там. Выбор за тобой. Теперь я знаю, что тебе там понравилось… Я помогу тебе в следующие выходные, если захочешь собрать вещи.

Глава 15

Лили

По возвращении в Англию меня охватывает буря противоречивых эмоций.

Я нарушила статистику социального воспроизводства, не зная, что это игра со своими правилами, которые нужно соблюдать. А теперь я, что называется, «перебежчик», но мне не нравится это слово. Я не чувствую, что кого-то предала. И уж точно не других. Я предала себя. Свои мечты и желания. Я забыла прежнюю Лили.

Добилась успеха. Но в чем? Что мне удалось? Вырваться из своей среды? Как будто это обязательное условие. Как будто в другом месте лучше.

Габриэль

Дело не всегда в успехе или неудаче. Не всегда в другом месте лучше. Не всегда удается найти ответы, которые ищешь, не всегда удается найти себя. Можно заблудиться по дороге.

Иногда нужно уйти, чтобы вернуться.

Лили

Считается, что я преуспела, и все же…

В моей жизни была послеродовая депрессия, два выгорания, тяжелые, полные душевных терзаний годы на подготовительных курсах и в высшей школе, и каждый раз причина была в том, что принцип «где хотение, там и умение» больше не работал. Примерная ученица терпела крах.

Благодаря своей работе я объездила весь мир, налетала сотни миль, посетила десятки стран, но так и не нашла своего места. Больше всего я люблю привычное, рутину. А путешествовать я никогда не любила. Ненавижу путешествия.

Жизнь похожа на воронку, ты постоянно делаешь тот или иной выбор, который тебя ограничивает, и в тебе крепнет уверенность, что назад дороги нет. Но она есть. Все можно переписать с чистого листа, переосмыслить себя, начать сначала. Написать историю, которую желаешь для себя.

Я больше не хочу задавать себе вопросы. Я хочу вернуться в детство, к маме, к своим краскам и карандашам. Там мое место.

Глава 16

Габриэль

Я приняла решение: буду жить у моря. Здесь меня больше ничто не держит. Я хочу видеть, как встает солнце, как набегают волны, и ждать школьных каникул, когда ко мне приедет дочь со своей семьей.

Лили приехала помочь мне с переездом. В углу гостиной громоздятся коробки. В этих коробках – целая жизнь. А в центре – еще одна, на ней написано: «Для Лили».

Я годами хранила это, иногда разглядывала. Собрала все ее рисунки в большую папку. Она подсовывала мне их под дверь – иногда в таком большом количестве, что приходилось через них перешагивать. Она оценивала их, как учительница в школе – маленькими звездочками. В детстве она была очень уверенной в себе, и почти все ее рисунки заслуживали пять звезд из пяти возможных. Потом, чуть повзрослев, она ставила всего одну звезду. Ей казалось, что ее работы не соответствуют высоким требованиям настоящей живописи. И она все забросила.

Лили

Мама отдает мне рисунки. Я потрясена… Она хранила их все это время! Я знала, что некоторые она вставила в рамки, но остальные, мне казалось, отправились в мусорное ведро. Никогда бы не подумала, что она способна на такое, – она, для которой искусство не было чем-то важным, она, от которой единственную пощечину в своей жизни я получила из-за картины.

На каждом рисунке я ставила себе оценки. Как вижу, судила я себя строго. Но больше всего меня тронуло, что к моей выведенной простым карандашом тощей звездочке мама добавляла четыре симпатичные звездочки и сердечко.

Глава 17

Лили

Искусство всегда восхищало меня, но я не хотела, чтобы оно занимало в моей жизни центральное место. Это было не для нас. Это не профессия. И все же искусство всегда было мне необходимо. Оно заставляло меня путешествовать, мечтать. Спасало, когда мне становилось горько и грустно.

Теперь я понимаю, что есть люди, такие, как моя мама, которым для счастья оно действительно не нужно. До сих пор я сомневалась в этом и даже могла бы поклясться в обратном. Я утверждала, что все мы в нем нуждаемся. Даже доисторический человек рисовал на стенах пещеры. В художественных кругах все только и говорят, как важна культура. Говорят, что «каждый хочет иметь доступ к искусству», и тем не менее есть люди, которых оно не трогает. Люди, которые не нуждаются в нем, чтобы жить. Чтобы чувствовать огромную радость. Кто-то скажет: «Может быть, потому что они с ним еще не встретились?» Возможно… Но я в это больше не верю. Теперь я понимаю: то, что жизненно важно для одних, другим не подходит.

Моей маме для счастья нужно не искусство.

Габриэль

Я смотрю на свою дочь. Она прекрасна со своими длинными, вьющимися от природы волосами.

Лили

– Мама, я решила. Я вернусь во Францию, брошу работу и поселюсь рядом с тобой. Я достаточно заработала, чтобы делать то, что хочу.

– Твой муж согласен?

– Мы всегда, еще до свадьбы, хотели переехать во Францию. Для него, как и для меня, нет ничего важнее семьи. Мы просто немного забыли об этом.

Глава 18

Лили

В коробке «Для Лили» я нахожу еще одну яркую папку. В ней мои табели с оценками, начиная с первых классов, портфолио, с которым я поступила на подготовительные курсы, школьный аттестат, диплом о высшем образовании. К диплому скрепкой приколот лист бумаги. Я бы узнала этот листок где угодно.

Моя речь.

Та, которую я не произнесла на выпускном. Значит, мама знала. Она знала, что я струсила.

Габриэль

Иногда мы пытаемся исправить несправедливость, но не можем исправить уже совершившееся. Нельзя изменить прошлое, но можно изменить настоящее. Все дело в отношении к тому, что уже произошло, в решении принять это. И простить. Принимать жизнь такой, какая она есть, а не такой, какой ты ее себе представлял.

Лили разочарована в себе. И думает, что разочаровала меня. Она пыталась все исправить – по-своему, но это не всегда получается. Но она попыталась.

Лили не осознает этого, но она в стократном размере возвращает мне то, что я едва ли смогла дать ей.

Глава 19

Габриэль

Наконец-то мы закончили распаковывать коробки в нашем бретонском доме. Это заняло несколько месяцев! Атмосфера оживленная: мы с дочерью и внучкой под одной крышей. Под моей собственной крышей. Домовладельцы! Кто бы мог подумать?

– Кстати, Лили, когда ты будешь освобождать дом после моей смерти…

– Мама!

– Я оставила две последние коробки. На них ваши имена. Не выбрасывай их! А вот в этой, третьей, мои дневники. У меня не хватает духу их сжечь, но ты потом выброси все. Договорились?

– Ты вела дневник?

– Уверяю тебя, это вовсе не лучший образец литературы.

– И когда ты начала?

– Как ты думаешь, с кем я разговаривала, когда тебя не было дома? Кому рассказывала обо всех своих горестях? О своих любовных невзгодах?

– О любовных невзгодах? Что еще ты от меня скрывала? – говорит дочь, многозначительно глядя на меня. – Ну, мне пора. Надеюсь, мой вернисаж пройдет хорошо. Я немного нервничаю. Приятного вечера! И главное, не делайте глупостей!

– Иди. А то опоздаешь, художница! И не волнуйся. Твоя дочь в надежных руках.

– Спасибо, мама. Спасибо за все.

Глава 20

Габриэль

– Бабушка, она ушла! И мы не будем терять время. Свобода, дорогая свобода! Иди сюда, давай выпьем!

– Тогда – два гренадина!

– Расскажи мне еще что-нибудь, бабушка, расскажи еще! Какой была мама в детстве? Она не шалила?

– Хорошо, дорогая. Твоя мама…

Мы болтали, и Валентина не умолкала ни на минуту. Десятки вопросов в минуту. А ее смех!

– Валентина, как тебе суп?

– Лучше, чем мамин. Это потому, что ты кладешь много сухариков!

И она жадно облизывает ложку.

– Как называется любовь к своему ребенку?

– Отличный вопрос. Но не думаю, что у нее есть особое название. Может быть, мы его сами придумаем? Какие у тебя идеи?

– Я бы назвала ее гренадиновой любовью!

– Очень мило, дорогая.

– Бабушка, а можно мне почитать твои дневники?

– Когда вырастешь. Тогда – да, если захочешь.

– Бабушка, у тебя больное сердце, потому что у тебя было много сердечных страданий?

– Может быть, и так.

– А эти страдания были из-за гренадиновой любви?

Я ответила не сразу.

– Да, дорогая. Тебе кажется, что ты отпускаешь своего ребенка от себя, но на самом деле никогда этого не делаешь. Ничего себе, ты такая умная. Прямо как твоя мать.

– От осинки не родятся апельсинки. Если мама умная, значит, и ты тоже. Иначе откуда этому было бы взяться. И вообще, девочки умнее. Знаешь, учитель спросил у меня на днях: «Мама – кто это такая?» Сначала я подумала, что он шутит. Он же видит мам каждый день! И потом, учителя же знают все. Но знаешь, что я ему ответила?..

Эпилог

Пятнадцать лет спустя

Лили

Я уезжала, чтобы вернуться. А когда вернулась, стало ясно, что здесь я и должна быть. Вот где было мое место.

Габриэль

Я хотела, чтобы моя дочь достигла определенного уровня, могла достойно зарабатывать. И быть счастливой. На этом моя роль заканчивалась. Дело сделано, цель достигнута. Вот только Лили продолжает идти. Все дальше и дальше.

И это немного слишком для меня. Ее картины повсюду. Люди спрашивают: «Это ваша дочь?» Но больше всего меня впечатляет то, что ее имя можно увидеть на телевидении, в газетах. Везде. Потому что это не только ее имя, но и мое.

Как жаль, что я больше не работаю! Я бы ходила с гордо поднятой головой, ведь моя дочь – звезда!

Лили

Однажды мне сказали: «Что ты хочешь рисовать? Что хочешь рассказать? Это должно быть не просто красиво, это должно иметь смысл».

Ответ очевиден. Свидетельствовать, кричать в тишине, дать голос тем, кого не слышно, показать тех, кого не видно. Рисовать людей – усталых, измученных временем, но достойных, ведь за ними – прожитая жизнь. В них – душа. Нечто настоящее, уникальное. Их фигуры говорят о жизни, полной труда. Я никогда не стремлюсь приукрасить их, показать в лучшем свете, в их несовершенстве я ищу истину.

С любовью, признательностью и сочувствием я смотрю и на фигуру, которую знаю наизусть. На то, что делают с ней месяц за месяцем время и боль, оставляющие свой след на лице и коже. Я чувствую потребность рисовать сокровенное. То, что я знаю, то, что рядом, то, что я могу сделать своим.

Художник – тот, кто выходит на свет, чтобы сказать, кто он такой.

Габриэль

В основном это автопортреты. Она такая красивая, и это хорошо. Но каждый раз она уродует себя: то нос нарисует более крупным, то тело более полным, она старит себя, но получается еще более красивой. Более женственной.

Глядя на ее картины, я иногда узнаю в них свои черты. Она и меня делает красивее, позволяет мне любить себя – естественной, не приукрашенной. Вот почему все любят ее работы. Людям нравится по-новому видеть себя – красивыми, достойными любви.

Лили

Все думают, что это автопортреты, но я рисую не себя, а маму. Мою маму, какой я ее вижу, какой я всегда ее видела и какой она навсегда для меня останется. Она прекрасна.

Габриэль

Мне нравятся работы моей дочери. Пусть я ничего в этом и не понимаю. Не нужно ничего знать, чтобы видеть правильные черты лица, текстуру кожи, свет, плотность, глубину цветов. В ее картины буквально погружаешься. Они захватывают, обволакивают. Успокаивают. Как нежные руки. Знакомые руки. Каждому хочется найти утешение в объятиях своего ребенка.

Лили

Я рисую, чтобы быть там, где должна, – на своем месте, которое было так трудно найти. И больше не задаюсь вопросами: я рисую, следовательно, существую. Рисую, чтобы научиться любить себя. И затем, чтобы научиться произносить «я люблю тебя».

Габриэль

Я смотрю на свою дочь. Сегодня она берет масляные краски. Мне нравится запах скипидара. Этот сосновый запах – легкий наркотик. Так недолго и обоняние потерять. Она нежно прикасается кистью к холсту, вся лучится уверенностью. Лили больше ничего не делает через силу. Все теперь – так, как подсказывают ей чувства. Не удивлюсь, если она целует свои холсты, прежде чем расстаться с ними.

– Валентина мне больше ничего не рассказывает.

– А мне пишет.

– Зато я знаю, что когда она сбежит, то явится к тебе.

– Ничего не могу тебе сказать. Особенно о том, что ее велосипед и рюкзак уже собраны…

– Она мне об этом говорила.

Лили откладывает кисти. Кажется, она закончила.

– Как понять, что работа завершена?

– Когда любая новая деталь только испортит ее. Это решает картина. Редко художник.

Помолчав, я все же спросила:

– А как узнать, когда ребенок готов покинуть гнездо?

– Нам – никак. Это знает только он сам.

Посвящается, конечно же, моей матери

Еще несколько слов

Этой книги не было бы, не позвони мне в июле 2020 года журналист Адриан Назелли.

Он прочитал мою книгу «Né sous une bonne étoile» (фр. «Рожденный под счастливой звездой») и стал первым, кто захотел расспросить меня о том, каково мне жилось в качестве «классового перебежчика». Первым, благодаря кому я увидела, что моя собственная история имеет ценность и что ее стоит рассказать. Первым, кто заставил меня почувствовать себя не такой одинокой. Потому что я узнала, что таких, как я, много.

Адриан Назелли готовил книгу, в которой он собирал свидетельства людей, перешедших из одного класса в другой, и их родителей. («Et tes parents, ils font quoi?», фр. «А твои родители чем занимаются?»; Lattès, 2021). На ее страницах больше тридцати родителей и детей рассказывали одну и ту же историю: о борьбе, непонимании, стыде, одиночестве, о поиске своего места. И все боялись одного – оказаться предателями.

Это интервью многое всколыхнуло во мне, и, когда книга Адриана вышла, я поняла, читая слова моей матери, что многие события мы переживали по-разному.

Писательница Анни Эрно тоже участвовала в создании той книги, даже сделала несколько комментариев. Отношения Коринны и Орели показались ей очень милыми. И она добавила: «Интересно, что бы сказала моя мама…» Я хотела написать ей, поблагодарить, но все получалось каким-то банальным. У меня никак не выходило, потому что в глубине души я знала, что должна сделать: написать свою историю.

Я пыталась несколько месяцев, но все никак не могла найти подходящую, правильную форму. Ту, которая позволила бы изложить обе наши версии одних и тех же обстоятельств нашей жизни. Безоценочно.

Мама разрешила мне послушать интервью, которое взял у нее Адриан Назелли. И я услышала ее слова, ее смех, ее ошибки, сомнения и гордость.

Все то, что мы никогда не говорили друг другу.

Часовое интервью показалось слишком коротким. Мне захотелось ухватиться за эту нить, нить нашей истории. Нашего отдаления, разлуки и сближения. Рассказать о том, что сделали с нашими отношениями школа, мои трудности продвижения по социальной лестнице, а потом и мой внезапный отъезд в другую страну.

Так что целый год этот роман служил поводом привлечь к моей работе маму, задавать вопросы, вытягивать из нее воспоминания за чашкой чая, собирать ее словечки и фразы, которыми она пересыпает свою речь: «Как печально! Вот незадача!» Собирать мелкие детали, которые она хорошо помнит, хотя утверждает, что не помнит ничего: фиолетовый фартук, библиотекаршу, которая откладывала для меня книги, мой первый день в школе и то самое «до свидания, мама!»

Понадобилось некоторое время, чтобы наши два голоса зазвучали наконец одинаково сильно, – и это был единственный верный способ рассказать изнутри историю двух одиночеств, двух недопониманий, двух женщин.

Этот роман – вымысел, потому что я хотела рассказать не столько свою, сколько нашу общую историю. Историю всех тех, кто, как и я, поднимался по социальной лестнице и чувствовал себя не в своей тарелке, балансирующим на одной ноге, занявшим не свое место.

Как и Лили, я долго искала свое место. И нашла его. В книгах, которые я пишу.

Благодаря вам, дорогие читатели, я чувствую, что нахожусь там, где должна. Спасибо, что продолжаете меня читать. Спасибо, что любите мои истории. Спасибо, что приходите на встречи и говорите слова, которые так меня трогают. И за то, что заставляете меня быть еще более искренней.

Я также хотела бы поблагодарить своих издателей. Команду издательства Fayard и особенно Жан-Франсуа Довена, который все это время был со мной. А также коллектив редакции Livre de Poche, который с преданностью и энтузиазмом относится к каждой моей книге.

Еще я хотела бы поблагодарить писателей, чьи книги помогали мне чувствовать себя не такой одинокой. Это Джек Лондон и его «Мартин Иден»; Альбер Камю и «Первый человек»; Ромен Гари и «Обещание на рассвете». А также Анни Эрно и ее герои, вырвавшиеся из скромного окружения благодаря труду, упорству и искусству. Как и они, я хочу показать своим детям, что ничто не падает с неба. И даже если в самом начале пути тебе повезло, свой шанс нужно ценить и оставаться достойным его. А еще я хочу, чтобы однажды мне перестал сниться сон, будто кто-то звонит в мою дверь, чтобы все у меня отобрать.

Я посвящаю этот роман своей семье. Моим сыновьям, мужу, свекру и свекрови. Отцу, который всегда был рядом, брату, бабушкам и дедушкам. И конечно же, маме.

Завершить я хочу фразой Анни Эрно – фразой, которая воодушевила и одновременно парализовала меня: «Нужно написать о ней хорошую книгу или не писать вообще».

Не знаю, хороша ли эта книга – не мне об этом судить, – но я знаю, что Анни была права. «Прикасаться к правде больно. Не нужно бояться заглядывать в темные уголки. Именно там больнее всего, но именно там скрывается истина».

Я написала свою книгу. И знаю, что должна сделать дальше. Я должна написать письмо. И спросить у главной героини, что об этой книге думает она.

Сноски

1

Крок-месье (фр. croque-monsieur) – французский горячий бутерброд из тостового хлеба с ветчиной и сыром, иногда с добавлением сливочного соуса. – Прим. ред.

2

«Боггл» – настольная игра, в которую обычно играют вдвоем. Нужно составлять слова из доставшихся букв и записывать их на бумаге. – Прим. пер.

3

Пастис (фр. Pastis) – анисовая настойка, употребляется в качестве аперитива. – Прим. ред.

4

Речь идет о так называемой «материнской школе» для детей от 2,5–3 до 6 лет – французском аналоге российского детского сада. Там с детьми занимаются педагоги и психологи, помогают познавать мир, развивают речь, учат буквы, тем самым подготавливая к начальной школе. – Прим. ред.

5

Считается, что это самое длинное слово во французском языке (anticonstitutionnellement). Оно состоит из 25 букв. – Прим. пер.

6

Речь идет о компакт-дисках с аудиокнигами, начитанными актерами. Изначально они были предназначены для слабовидящих или слепых. – Прим. ред.

7

Серия книг японского писателя и художника Кадзуо Ивамуры. – Прим. пер.

8

Во Франции младшие школьники имеют дополнительный выходной в среду. – Прим. пер.

9

L’École des loisirs (фр. «Школа досуга») – французское издательство, специализирующееся на детской и молодежной литературе. – Прим. ред.

10

Larousse (фр. «Ларусс») и Le Robert (фр. «Ле Робер») – авторитетные французские издательства, выпускающие словари и справочную литературу. – Прим. пер.

11

Французская версия британской телевикторины «Going for Gold». – Прим. пер.

12

Легендарная лестница в одном из самых известных замков в долине Луары, возведенном по приказу короля Франциска I. На самом деле это две параллельные винтовые лестницы, закрученные в единую композицию: такое решение должно было исключить встречу входящих и выходящих посетителей. Авторство проекта этой лестницы приписывается Леонардо да Винчи, который был придворным архитектором Франциска I, но умер за несколько месяцев до начала строительства замка. – Прим. ред.

13

Автомагистраль, связывающая Лион с Марселем, то есть ведущая на юг (фр. Soleil – «солнце»). – Прим. ред.

14

Тетрадь с заданиями, предназначенная для закрепления и поддержания знаний, которые школьники получили за прошедший учебный год. Распространенный во Франции продукт издательств, специализирующихся на учебной литературе. – Прим. ред.

15

Французский горнолыжный курорт. – Прим. пер.

16

Морской курорт на средиземноморском побережье Франции. – Прим. пер.

17

Система школьного образования во Франции состоит из трех ступеней: начальная (элементарная) школа, в которой учатся дети с 6 до 10 лет, далее идет четыре года колледжа и три года лицея. Причем это разные учебные заведения, хотя колледж и лицей нередко объединяют в одно. – Прим. ред.

18

Школьный учебный год во Франции поделен на триместры, а не на четверти, как в России. – Прим. ред.

19

Во французской системе образования принята 20-балльная система оценок. От 16 до 20 баллов соответствуют российской отметке «отлично», от 13 до 15 – «хорошо», от 10 до 12 – «удовлетворительно», ниже 10 – «неудовлетворительно». Высший балл преподаватели ставят очень редко. – Прим. ред.

20

«La recette de la tarte aux pommes» (фр. «Рецепт яблочного пирога») – песня из музыкальной сказки «La cuisine de Josquin et Léonie» (фр. «Кухня Жоскена и Леони»). Автор музыки и слов – Жюльен Жубер, французский композитор. – Прим. пер.

21

«Funkytown» (англ. «Причудливый городок») – песня американской группы Lipps Inc. из альбома «Mouth to Mouth» (1979). – Прим. пер.

22

Имеется в виду постоянный контроль успеваемости учащихся, заменяющий экзамены. – Прим. пер.

23

Пьер Бурдьё (1930–2002) – французский социолог, этнолог, философ и политический публицист, принадлежит к числу наиболее влиятельных социологов XX века, один из авторов книги «Наследники: студенты и культура», посвященной французской системе образования. – Прим. пер.

24

Пьер Перре – французский певец и композитор. – Прим. пер.

25

Английское выражение, которое означает «Заимствуй с гордостью». – Прим. пер.

26

Предоставление преимущественных прав или привилегий для определенных групп населения. Политика позитивной дискриминации поддерживает членов группы, которая находится в неблагоприятном положении. – Прим. пер.

27

Лили имеет в виду французский онлайн-магазин Truffaut.com, в то время как другие студенты говорят о Франсуа Трюффо – знаменитом французском кинорежиссере, одном из основоположников «новой волны». – Прим. пер.

28

Hautes Études Commerciales (сокр. HEC) – высшая коммерческая школа. – Прим. пер.

29

École Normale Supérieure (сокр. ENS) – высшая педагогическая школа. – Прим. пер.

30

Sciences Po (фр. «Сьянс По») – институт политических исследований; авторитетное высшее учебное заведение, которое окончили многие известные французские политики и дипломаты, в том числе четыре президента Франции. – Прим. пер.

31

«Hotel California» (англ. «Отель “Калифорния”») – песня американской рок-группы Eagles из одноименного альбома (1977). – Прим. ред.

32

Sois belle et tais-toi – распространенное во Франции выражение, указывающее на сексизм; оно положено в название художественного фильма с А. Делоном и Ж.-П. Бельмондо в ролях, а также документальной киноленты, которую сняла актриса и режиссер Дельфин Сейриг. – Прим. ред.

33

Речь идет о традиции французских студентов заканчивать каждый свой праздник песней «Les lacs du Connemara» (фр. «Озера Коннемары»), написанной в 1981 г. Пьером Деланоэ, Мишелем Сарду и Жаком Рево, исполненной Мишелем Сарду. Почему именно эта песня стала своего рода студенческим гимном, доподлинно не известно. – Прим. ред.

34

Ricard (фр. «Рикар») – французский алкогольный напиток на основе аниса и натурального экстракта солодки. Один из самых популярных анисовых аперитивов в Европе. – Прим. пер.

35

Один из способов положить наличные деньги на счет во французском банке – запечатать их в конверт, указав данные получателя, общую сумму, число банкнот того или иного достоинства, и опустить в специальный ящик в отделении банка. Как правило, деньги поступают на счет в течение одного-двух дней. – Прим. ред.

36

Во французском языке выражение «мадленка Пруста» (фр. «la madeleine de Proust») превратилось в метафору, обозначающую предмет, вкус или запах, вызывающие наплыв воспоминаний. – Прим. ред.

37

Важди Муавад – драматург и театральный режиссер ливанского происхождения, кавалер французского Ордена литературы и искусства; Лола Лафон – французская писательница и музыкант; Пьер Сулаж (1919–2022) – французский художник-абстракционист. – Прим. пер.

38

Аббат Пьер (1912–2007) – французский общественно-политический деятель, католический священник. – Прим. пер.

39

«Козочка господина Сегена» – рассказ Альфонса Доде (1866). – Прим. пер.

40

«Puisque tu pars» (фр. «Потому что ты уходишь») – песня Жан-Жака Гольдмана из альбома «Entre gris clair et gris foncé» (1988). – Прим. ред.

41

По-французски одно из наименований аптеки – Droguerie, от слова drogue – «наркотик, лекарственное вещество». – Прим. пер.

42

Биографы Моне описывают это так: «…прооперированный глаз, из которого удалили хрусталик, стал восприимчив к коротким волнам и видел все в насыщенном сине-фиолетовом цвете». – Прим. ред.

Content

Орели Валонь
Полёт

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть пятая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Еще несколько слов

Сноски